Book: Земля призраков



Земля призраков

Эрин Харт

Земля призраков

Пэдди, моему любимому

Одна ворона — горе,

Две — веселье.

Три вороны — свадьба,

Четыре — рожденье.

Пять ворон — богатство,

Шесть — вражда.

Семь ворон — дорога,

Восемь — жизнь тяжела.

Народная считалка

КНИГА ПЕРВАЯ

СМЕРТЕЛЬНАЯ РАНА

Cr echt do dhail me arthach galair

Рана смертельная в судно унынья меня обратила.

Ирландский поэт Даби О'Бруадар, 1652

ГЛАВА 1

С хлюпающим скрежетом торфяная лопата Мак-Ганна врезалась в земляную насыпь под его ногами. Знал бы он, что откопает вместе с зимним топливом, — наверняка бы в это мгновение остановился, выбрался на насыпь, а потом наполнил свой сарай стандартными брикетами прессованного торфа, который нынче можно заказывать хоть грузовиками.

Но Брендан продолжал извлекать квадратной торфяной лопатой черные сырые куски, перебрасывая их через насыпь, где они падали со смачными шлепками. Он совершал это с легкостью и отточенностью движения, выработанного повтором одного и того же действия бесчисленное множество раз. Хотя и его отец, и дед, и все прочие предки добывали торф из того же клочка болота, Брендан никогда не думал о себе как о продолжателе вековой традиции. Не более размышлял он и о тех древних, примитивных растениях, чей вечный покой сейчас потревожил. Такая ежегодная рутина была единственным способом избавиться от мучительного холода, который подползал под дверь каждый ноябрь.

Но чего Брендан меньше всего опасался в этот необычный, осиянный солнцем апрельский денек — так это холода. Устойчивый западный бриз обдувал болото, погоняя высокие облака через размытую голубизну неба и осушая болотную влагу. «Хорошо подсушит сегодня», — сказал бы отец. Брендан работал, засучив рукава. Шерстяной пиджак со сморщенными от постоянной носки локтями лежал на насыпи. Остановившись, он оперся левой рукой о рукоятку sléan[1] и закатанным рукавом вытер пот со лба, отбросив назад намокшие темные волосы. Кожа лица и предплечий уже ощущала приятное покалывание загара. Внезапно он почувствовал сильный голод, сопровождаемый мучительным беспокойством. Должно быть, последний год он без помех срезает торф на собственной земле. Воспоминание об этом обожгло его до самой глубины желудка. Когда он взобрался на насыпь, чтобы достать платок из кармана плаща, то огляделся — не видно ли на горизонте велосипедиста.

В сорока ярдах от Брендана его младший брат Финтан комично «сражался» с наполненной торфом тачкой. Финтан сгрузил два десятка мокрых торфяных кусков в конец длинного ряда, одного из тех, что делали поверхность болота похожей на вельвет. На добрую квадратную милю окрест ландшафт покрывали маленькие «хибарки» из перевернутого торфа. Тут и там выступали выпуклости белых пластиковых пакетов с хорошо просушенными дернинами.

— Не видно ее? — крикнул Брендан брату, который в ответ лишь пожал плечами и продолжил работу. Оба парня вкалывали здесь с девяти, лишь с коротким перерывом на чай в середине утра. Их сестра Уна собиралась принести сэндвичи и чай и заняться переворачиванием торфа. Это была непосильно тягостная работа — переворачивать торфяные брикеты руками, чтобы они высыхали на солнце. В другое время они могли бы сохнуть и дома.

Сложив платок и убрав его в карман, Брендан вновь спустился в подобное могиле углубление, с гримаской удовлетворения отметив: его slean накренился под углом к стене насыпи. Он уже подбирался к хорошему черному торфу, которые ценили в этих местах не за то, что он пролежал в земле не потревоженным и не сгнившим чуть ли не восемь тысяч лет, а за отличную горючесть.

Он снова принялся за работу и, пытаясь заглушить урчание в желудке, сосредоточил на ней все внимание. Он привык к тяжелому физическому труду, однако нечто в болотном воздухе вызывало яростный голод. Что сегодня будет на обед? Сандвичи с цыпленком, яйцо или полоска соленого красного бекона на куске черного хлеба? Вгрызаясь лопатой в землю, Брендан мысленно откусывал аппетитный ломоть, запивая его глотком горячего сладкого чая. Еще один ряд, думал он, с неистовством выбрасывая очередной кусок дерна, еще один ряд… — И вдруг его лопата замерла.

— Черт!

Над краем среза поднялась голова Финтана.

— В чем дело? Наткнулся на остатки Ноева ковчега?

— А, нет, — сказал Брендан. — Это всего лишь конский волос.

Четыре вещи, повторял их отец, могут помешать человеку, который заготавливает торф. Брендан как будто бы снова услышал голос старика: «Парик, вода, комья и конский волос!» Завершив перечисление, он важно поднимал четыре пальца и добавлял: «Наткнетесь на что-нибудь такое, мальчики, и это станет вашим Ватерлоо».

— Подай-ка лопату, а?

Финтан выполнил просьбу, а затем, опершись на рукоять вил, начал наблюдать. Хотя «эти четыре вещи» обычно оказывались стволами и корнями деревьев, порой на болотах обнаруживали диковинки: грубые дышла из дуба, древние телеги, некогда запрягавшиеся быками, сырные головы или деревянные бочки с маслом. Зарытые во влажную почву для сохранности и давно забытые в ее недрах, они словно бы выключались из времени, огражденные вязкой, оберегающей властью болота.

Не торопясь, Брендан окопал по периметру волокнистый ком, подрезал его по краям и отделил лишние кусочки почвы. Затем встал на колени и потянул за пряди, торчавшие из мокрого торфа. Спутанный и свалявшийся, ком оказался слишком длинным и тонким для корней, именуемых конским волосом. Брендан запустил сильные пальцы в плотный черный торф… Неожиданно ком поддался, и он отшвырнул его в сторону.

— Святой Иисусе! — прошептал Финтан, и Брендан посмотрел вниз. Его колена почти касалось человеческое ухо табачного цвета. И хотя лицо было скрыто, очертания челюсти и колтун тонких мокрых волос свидетельствовали: ухо принадлежит женщине. Брендан с трудом встал на ноги, едва сознавая, что холодная вода просачивается сквозь его брюки и сапоги.

— Простите, ребята. Вы, должно быть, чуть не померли с голоду, — донеслось до них извинение запыхавшейся Уны. — Но вы бы видели: я буквально по горло в работе…

Ее голос умолк, едва она разглядела лица повернувшихся к ней братьев. Она ступила на край насыпи рядом с Финтаном, взглянула вниз на ужасную находку, и Брендан заметил, как ее пальцы стиснули фляжку и наспех обернутые в бумагу сандвичи.

— Ах, Иисусе, бедняжка! — вот и все, что она смогла сказать.

ГЛАВА 2

Кормак Магуайр мылся под душем, когда зазвонил телефон. По привычке он продолжал слушать, как он звонит, ожидая, что включится автоответчик. Но, услышав взволнованный голос Пядара Уинна, поспешно завернулся в полотенце и бросился вниз по лестнице, надеясь перехватить Пядара до того, как тот бросит трубку. Ростом чуть выше шести футов, Кормак хоть и начал ощущать груз тридцати девяти прожитых лет, но все еще обладал худощавым, мускулистым сложением гребца. Его темно-каштановые волосы были коротко подстрижены; на заостренном лице выделялись черные глаза, длинный прямой нос и квадратная челюсть. Бледно-оливковая кожа словно впитала в себя солнце, ибо все летние месяцы он провел в поле. Последнюю пару дней Кормак пренебрегал бритвой, и теперь вода стекала с его щетинистого подбородка на голую грудь.

Пядар, лаборант на кафедре археологии Дублинского университета, где Кормак преподавал, был вялым молодым человеком. Его изогнутая фигура и большущие руки неизменно напоминали Кормаку схематичные фигурки древних наскальных рисунков. Волнение Пядара скоро объяснилось: вчера какие-то фермеры, срезая торф, обнаружили человеческое тело в болоте южной части графства Голвей (более двух часов езды на запад от Дублина).

Хотя в Центральной Европе, преимущественно в Германии и Дании, такие тела откапывали сотнями, в Ирландии они были чем-то вроде раритета. В ирландских болотах насчитывалось менее пятидесяти подобных находок, и все они предоставляли беспримерную возможность заглянуть в прошлое. Торфяная почва сохраняла не только кожу, волосы, жизненные органы, но и черты лица; позволяла узнать, что ел в последний раз человек, испустивший предсмертный вздох двадцать столетий назад. Современные торфодобывающие способы часто повреждали болотные находки. Если новый образчик цел, он станет первым за двадцать пять лет, прошедших с тех пор, как были обнаружены древние останки женщины в Майннибраддане, в Донегале. Нынешнее тело нашел мужчина, срезавший торф вручную, — хороший шанс, есть надежда, что тело не повреждено.

Внимая безостановочной болтовне Пядара, Кормак перешел к письменному столу, чтобы надеть очки, и выхватил из потока слов наиболее существенное.

— Драммонд был там? — спросил он. Малаки Драммонд, главный государственный патологоанатом, посещал место любой подозрительной смерти, дабы решить, необходимо ли вмешательство полиции. Драммонд уже приезжал на место, заверил Пядар. Осмотрев останки, он заявил, что этот случай интересен скорее для археологов, нежели для полиции. Юридическим правом на подобные находки обладает Национальный музей, но, объяснил Пядар, как раз накануне отдел консервации в полном составе отправился на конференцию в Бельгию и будет отсутствовать четыре ближайших дня. Поэтому смотритель музея позвонил из Брюсселя с вопросом: не сможет ли Кормак произвести раскопки.

— Он сказал, что понимает — вы в отпуске, но счел бы это большим одолжением.

— Не позвоните ли вы туда, Пядар, а? И сообщите им, что я уже в пути.

Кормак замолчал, чтобы прочистить горло, приступая к обсуждению следующего.

— Я полагаю, кто-то уже информировал доктора Гейвин.

Нора Гейвин была преподавателем анатомии в медицинском колледже Тринити, американской исследовательницей с исключительным интересом к болотным телам. И, вдобавок, тем человеком, с которым Кормак никак не хотел бы работать, хотя и не представлял, как этого избежать. Было бы легче, если бы не пришлось звонить ей самому.

— Ее уже уведомили. Говорит, встретит вас на месте, — сказал Пядар.

Двадцать минут спустя Кормак уже был в дороге. Что же они там нашли? Из-за содержавшихся в торфе природных консервантов сложно сразу же определить возраст захоронения. Кормак вспомнил случай пятидесятых годов: английские рабочие нашли в топи женские останки, что спровоцировало слезные признания одного из местных жителей. Он поведал полиции, будто убил свою жену и свалил ее тело в болото. Вскоре после того как раскаявшийся муж повесился в тюремной камере, было установлено — труп принадлежит женщине, умершей в конце Железного века Останки убитой жены так и не обнаружились.

Размышляя о возможном значении нынешней находки, Кормак почувствовал растущее возбуждение. Уже почти десять лет он всецело сосредоточен на поиске болотных останков. В болоте у дороги в Оффали обнаружена полностью сохранившаяся рука. Кормаку особенно памятны неровные побуревшие ногти. Просто удивительно, сколь неодинакова сохранность подобных останков: иногда кости полностью декальцинированы, но кожа, волосы и внутренние органы остаются нетронутыми. Хорошо сохранившееся древнее тело нередко соседствует со скелетными останками совсем иной степени сохранности.

Отправляясь в путь, Кормак надел джинсы, темный шерстяной пуловер и ярко-синюю куртку с капюшоном; в багажник джипа он положил непромокаемые плащи и резиновые сапоги. Миновав новостройки, беспорядочно расположившиеся вдоль окраинных городских дорог, и оказавшись за той чертой, где застроенное пространство сменяется обширными пастбищами и усадьбами преуспевающих хозяев, Кормак предвкушал, как избавится от грохота Дублина. Минуя обширные и мелкие водоемы, болота, пастбища центрального графства, он направится к устью реки Шэннон, в места, которые всегда считал самыми интересными на этом маленьком острове. Большой мир неизменно представляет Ирландию поделенной на Северную и Южную. Но для Кормака наибольшее различие всегда существовало между Ирландией Восточной и Западной, особенно между владениями жизнелюбивых обитателей окрестностей Дублина, который английские первопоселенцы окрестили Пэйлом, и каменистым, открытым всем ветрам западом, куда некогда были изгнаны обитатели Гаэльской Ирландии. Здесь все еще слышатся отзвуки древней культуры: в народной музыке, в говоре людей, в их манерах, в особом ритме их жизни, замедляющемся по мере продвижения на запад. Дорога на запад всегда казалась Кормаку дорогой в прошлое.

Поездка займет по крайней мере два с половиной часа. Запустив руку в бардачок, Кормак вытащил оттуда запись Джэка Долана, флейтиста, играющего в старом puff-and-blow[2] лейтримовском стиле. Кроме того, на сиденье для пассажира лежал футляр с деревянной флейтой. В Ист-Голвейе много флейтистов. И никогда не знаешь, что за музыку там выищешь. Бок о бок с флейтой помещались инструменты для раскопок, которые Кормак хранил в старой санитарной сумке отца. Маленькая позолоченная надпись «Дж. М.» на потертой кожаной поверхности напоминала, что он направляется и в собственное прошлое. Кормак родился на западном побережье Клэр, в часе езды от места назначения. Следовало бы посетить церковь в Килгарване, где похоронена мать. Сейчас Кормак упрекал себя за недостаточное внимание к матери. Ничего не поделаешь, остается лишь размышлять о ней после смерти больше, чем он удосуживался при ее жизни. Он навестит могилу — если представится случай.

Кормаку не нравилось ездить по шоссе. В другое время он предпочел бы второстепенные дороги. Сегодня же причина для спешки была: изъятое из стерильной среды болотное тело восприимчиво к обезвоживанию и быстрому разложению. Обычная процедура извлечения состоит в окапывании находки. Затем обволакивающий тело кусок торфа вырезают целиком, используя его «консервирующие» свойства вплоть до доставки в лабораторию Коллинс Барракс в Дублине. Лабораторные методы консервации болотных тел — дубление и сухая заморозка — недостаточно успешны. Такому хранению нередко сопутствует появление бактерий и плесени, поэтому проблему долговечности решает последовательная упаковка останков во влажный торф и несколько слоев черных пластиковых листов, замораживание и хранение приблизительно при четырнадцати градусах по Цельсию. У Национального музея уже появился специальный блок именно для этой цели, размером с комнату. Не идеально, конечно, но это — лучший в настоящее время вариант.

Мозг Кормака начал раскладывать по полочкам детали предстоящих раскопок. Если один кубический метр влажного торфа весит тонну, какого вида ящик следует построить, чтобы его емкость составляла два кубических метра? И сколько времени займет раскопка всего участка вручную? Но за размеренным течением всех этих мыслей звучала скрытая мелодия, пробужденная случайной встречей с человеческим существом, чья жизнь и смерть вот-вот пересечется с его бытием. В первый раз Кормаку стало любопытно, кем окажется новое болотное тело — мужчиной или женщиной. Проблемы пола и возраста мало касались его непосредственной работы, но каждый индивидуум, найденный в болоте, вернее, каждые человеческие останки — обладали собственной историей. И вопрос в том, можно ли ее разгадать.

«Легко „увязнуть“ в методологии, во всех высокотехнических аспектах того, что мы делаем, — как-то раз сказал его коллега и наставник Габриал Мак-Кроссан. — Но это лишь научный аппарат, а не суть того, чем мы занимаемся. Помните, что наша основная забота — люди. Изучая тех, кто жил до нас, мы изучаем себя».

Это будет первая поездка в поле без Габриала. Три недели назад Кормак, заскочив на кафедру, нашел старика за письменным столом. Габриал был мертв. Авторучка выпала из его правой руки, и на том месте, где она последний раз касалась бумаги, образовалось огромное чернильное пятно. Кормак не сомневался: старик разделил бы его волнение по поводу новой находки.

Габриал неизменно утверждал: вести любое научное исследование — через линзы микроскопа или линзы телескопа — все равно что всматриваться в необъятную Вселенную через один-единственный маленький глазок. Он часто говорил о своей археологической работе как о наблюдении сквозь замутненное стекло в попытке воссоздать прошлое по разбросанным и неполным свидетельствам. Габриал наслаждался открытиями. «Еще одна частица мозаики, мой мальчик, — сказал бы он, в предвкушении потирая руки. — Еще одна частица мозаики».

В Атлоне Кормак пересек границу Роскоммона. Постепенно уменьшались поля и сужались дороги — он был уже на настоящем Западе, когда вспомнил о той неловкой ситуации, что ожидала его на раскопках. Габриал сам представил его Норе Гейвин. Хотя Нора и американка, ее родители родом из Ирландии, и у нее со стариком обнаружились общие знакомства: он учился в университете с ее отцом или что-то вроде того. О возрасте Норы судить сложно: вероятно, ей под сорок. Габриал настойчиво упоминал о Норе и о том, что Кормак прямо-таки обязан с ней встретиться, поэтому археолог заключил, что она одинока. Во время их немногочисленных встреч она показалась ему умной и достаточно приятной, но из ухаживаний Габриала ничего не вышло. Примерно полгода назад они оказались в небольшой группе гостей, приглашенных провести вечер у Габриала, и старик просто заставил его подбросить Нору домой. Кормак хорошо помнил свою досаду по поводу вынужденной любезности. Нора жила в одной из тех современных многоэтажек, которые расположены вдоль Гранд-Канал, недалеко от его собственного дома. Вряд ли по пути он обмолвился с ней хоть словом и даже не подождал, дабы убедиться, благополучно ли она попала в квартиру. Стремительно отъехав, он обернулся и обнаружил: она все еще стоит у бордюра и смотрит ему вслед. С тех пор он ее не видел. Конечно, она была на похоронах Габриала, но воспоминания о том дне были слишком омрачены скорбью, чтобы на них полагаться.



В Беллинаслоу он свернул с главной дороги и направился на юг к Портумне, городку в начале Луг Дерг. На западе земля, постепенно возвышаясь, уходила к пушистым сосновым лесам, покрывавшим горы Слив Оти Маунтинс. К востоку лежало то, что осталось от древнего моря, некогда покрывавшего весь центр Ирландии. Далее — вниз по берегу озера — лежали курортные городки Маунтшаннон и Скарифф, но в этом отдаленном углу Голвея располагались лишь фермы да горы, отражающиеся в небольших укромных озерах, да протяженные болота без единого деревца. Добравшись до берега, Кормак всмотрелся в расставленные вдоль дороги самодельные знаки. Поначалу он решил — это что-то вроде указателей или рекламы, однако, приблизившись к первому, прочитал: «Нет лицензированию болот», а чуть дальше: «Нет вытеснению болот» и, наконец:

1798 ГОД

ВОССТАНИЕ


1999 ГОД

ДОБЫЧА ТОРФА ЗАПРЕЩЕНА


200?

???

Его не удивили стоящие вдоль дороги лозунги. Споры о хищнической добыче торфа шли уже давно, ибо он являлся невосполнимым ресурсом. Ирландские болота обеспечивали существование целого ареала дикой природы, единственного во всей Европе, и ЕС усиленно требовал проанализировать последствия торфяной добычи для окружающей среды.

Кормак подъехал к месту раскопок без четверти два. Солнце, едва скрытое вуалью из нескольких рваных облачков, стояло еще достаточно высоко. Здесь и там пустынную поверхность болота прорезали глубокие черные рытвины. На взбученном торфяном покрове не было ни котлованов, ни ограждений, ни видимых границ участков. Но Кормак побился бы об заклад: каждый добытчик точно знает, где заканчивается его собственный торфяной надел и где начинается соседский. У самой дороги виднелись беспорядочно разбросанные кусты колючего утесника, еще не покрытые ярко-шафрановыми цветами. За ними на ветру дрожали клочки болотного хлопка. А еще дальше, на расстоянии около пятидесяти ярдов, Кормак заметил небольшую группу людей, среди них — Нору Гейвин и офицера полиции в форме. Влезая в водонепроницаемые штаны, а затем аккуратно снимая обувь и засовывая каждую ногу, одетую в чулок, в прочный сапог, Кормак ощутил нечто вроде волнения. Мгновение он стоял на обочине, бегло исследуя горизонт в поисках какой-нибудь определенной точки, церковного шпиля или радиовышки, короче — чего угодно, что помогло бы точно определить на карте место обнаружения тела. Однако ничего не нашел. Недалеко от него хлопнула дверь допотопной «Тойоты», и появился мужчина с квадратными плечами, обтянутыми коричневой кожаной курткой. Слегка выдававшийся живот намекал на любовь к портеру, солнечные лучи отражались в серебристо-белых волосах. Кормак взял куртку и раскопочные инструменты с пассажирского сиденья и, когда мужчина приблизился, протянул руку:

— Кормак Магуайр. Национальный музей попросил меня проследить за раскопками.

— А, археолог, — сказал мужчина и крепко пожал его руку. Теперь Кормак смог рассмотреть свежее румяное лицо, контрастировавшее с сединой. Вероятно, незнакомцу было не больше пятидесяти.

— Детектив Гарретт Девейни, — представился он. — Доктор Гейвин будет рада вас видеть. Она дожидается вас, чтобы начать.

Девейни проговорил все это уголками губ, немного в сторону. Бледно-голубые глаза остро посматривали из-под век, на лице мелькало что-то вроде недоверчивой ухмылки. Затем полицейский кивнул в сторону болота, и они направились к собравшимся, осторожно ступая по топкой земле. Девейни шел впереди, продолжая беседовать со следующим за ним Кормаком.

— Вы, скорее всего, знаете основное: местный фермер срезал торф. По его словам, за последние сто лет и даже больше никто так сильно не обнажал дренаж на этом участке. Малаки Драммонд — вы знаете Драммонда, патанатома? — вероятно, пришел к такому же выводу. Он заскакивал сюда утром минут на десять.

— Если вы не против, я бы хотел узнать: а что здесь делает детектив из самого…

— Лугрея.

— Из Лугрея, если это происшествие не считается одним из нераскрытых убийств?

— А, ну мы ничего не знаем наверняка, верно ведь? Предполагалось, что эта женщина могла жить где-то неподалеку. Я здесь лишь для того, чтобы прояснить некоторые вопросы. И мой дом — чуть дальше по дороге.

— Много шума вокруг тела?

— Ясное дело, — сказал Девейни. — Поняв, на что он наткнулся, парень поспешил с объяснениями.

Когда они приблизились к срезу, подошла Нора Гейвин. Она оказалась выше, чем считал Кормак, а одета так же, как и он: в джинсы и сапоги, но без водонепроницаемых брюк. Большие голубые глаза, темные волосы и контрастирующая с ними молочно-белая кожа — одно из лиц, столь характерных для Ирландии. Случайное слово или интонация могли бы выдать ее ирландские корни, однако акцент Норы свидетельствовал о годах, проведенных в Америке. Ее волосы, кажется, были короче, чем последний раз, когда они встречались. Это привлекло внимание Кормака к изящной линии ее шеи, которой он раньше не замечал. Во время недавнего припадка самобичевания по поводу собственной невежливости Кормак забыл, сколь привлекательной она была, и с облегчением осознал, что волнение по поводу происшедшего заслонило память о его неловкости.

— Кормак, приятно вас видеть! — сказала Нора, протягивая руку для пожатия. — Я мчалась сюда целый день, будто маньячка, и вынуждена извиниться, что до сих пор докучаю этим людям своими вопросами.

— Простите, что заставил вас ждать, — откликнулся Кормак. — Мне тоже приятно вас видеть. — Он повернулся к Девейни: — Человек, который нашел тело, — он здесь?

— Брендан Мак-Ганн, — ответил Девейни, указав на коренастого мужчину лет тридцати, стоявшего в нескольких футах от них, опершись на раздвоенные вилы. Лохматые кудри, обрамлявшие лицо Мак-Ганна, скрывали его черты. В отличие от этого замкнутого фермера, настроение остальной группы, представленной Кормаку детективом Девейни, было явно выжидающим. Здесь находились Деклан Маллинс, молодой офицер полиции, очевидно, только что выпущенный из академии Таллимора, с тонкой шеей, лопоухий, как служка-переросток. Светловолосая женщина в джинсовой куртке и индийской юбке, которой, как предположил Кормак, было лет двадцать пять, оказалась Уной — сестрой Мак-Ганна. Кормака изумили ее огромные черные глаза и мимика крупного рта. Особенно поражали ее руки и ногти, запачканные чем-то вроде клюквенного сока.

— Ничего, если я посмотрю? — спросил Кормак Брендана Мак-Ганна, который ничего не ответил, лишь сжал губы и кивнул головой в знак согласия. Кормак осторожно спустился в яму со своим раскопочным инструментом, чувствуя, что топкий торф прыгает под ним, словно резина. Срез был двухметровый, но и пространства в длину руки достаточно, чтобы комфортно работать одному человеку, хотя двоим станет тесно. Одна стенка возвышалась над другой, а их поверхность, цвета сепии и черной глины, хранила следы от лопаты. Подножье было неровное, и Кормак обратил внимание на участок неплотного торфа, где Брендан Мак-Ганн, по-видимому, и прекратил работу. Он встал на колени и рукой соскоблил сырой торф, набросанный на тело. Было слишком рискованно использовать в болотных раскопках скребок: острый металлический край мог запросто повредить скрытые предметы. Как только он бросил первый взгляд на прекрасно сохранившиеся волосы и кожу, его дыхание участилось. Однако он оказался совсем не готов к волне жалости, затопившей его при виде уха, столь маленького и хрупкого, словно оно принадлежало ребенку. Он посмотрел наверх и увидел, что Нора Гейвин склонилась на самом краю среза, очарованная зловещей картиной, явившейся из недр торфа.

— Вы готовы? — спросил Кормак. Ничего не сказав, она лишь кивнула, а затем спрыгнула в раскоп рядом с ним.

— Придется определить расположение тела, прежде чем мы начнем окончательные раскопки, — сказал Кормак. — Голова повернута приблизительно под углом в сорок пять градусов к подножью среза, значит, тело может быть расположено как угодно.

Он знал, что Нора, скорее всего, впервые имеет дело с нетронутым болотным телом. После того как голова была тщательно обложена мокрым торфом, Кормак извлек из сумки бумагу и карандаш, быстро обозначив для Норы, чем они будут заниматься.

— Так, здесь голова — верно? Тело могло полностью вытянуться, изогнуться или вообще сложиться углом, если его никто не трогал. Мы наметим максимально большую окружность, затем выкопаем маленькие тестовые ямки вроде этих, — он нарисовал маленькие кружки, — начав за кругом и двигаясь внутрь. Подобным способом мы установим, сколь большой кусок торфа придется удалить. Лунки следует делать сантиметров на пятьдесят одну от другой, двадцати-тридцати сантиметров глубиной. Нам придется копать голыми руками; так мы сможем ничего не повредить и будем ощущать структуру окружающего материала.

Кормак отстегнул наручные часы, мельком взглянув на них, перед тем как положить в карман.

— Жаль, что сегодня уже поздно. Нам придется работать быстро.

Он протянул Норе свою водонепроницаемую куртку:

— Можете встать на нее коленями, если пожелаете. Какие-нибудь вопросы, пока мы еще не увязли?

— Да нет, — ответила она. Ее глаза на мгновение остановились на его щетинистом подбородке, и, когда она отвернулась, Кормак почувствовал, что слегка покраснел от смущения: в спешке он так и не успел побриться. Он снял через голову свитер и закатал рукава. Пока он работал, погружая голые руки в плотный влажный торф, он размышлял: нет в мире ничего столь же долговечного. Не жидкое и не плотное, болото было любопытнейшей смесью того и другого. В промокших на руках и груди рубашках стало очень холодно. И ему, и Норе приходилось каждые несколько минут останавливаться, согревая руки. После приблизительно двадцати минут основательного зондирования дуги круга они ничего не нашли.

— Мне кажется, — сказала она, откинувшись на спину и оттирая крупицы мокрого торфа, прилипшего к ее руками, — или здесь все-таки чего-то не хватает — хоть какого-то признака тела?

— Давайте еще раз взглянем на нее, — сказал Кормак. Убрав большую часть защитного торфа (Нора заглядывала из-за его плеча), он обнаружил лицо женщины, скрытое длинными рыжими волосами, повисшими, словно водоросли на утопленнице. Болотные танины придавали волосам любого оттенка — даже черным — красноватую окраску, но все же было ясно, каков первоначальный цвет. Кормак осторожно поднял мокрые пряди и откинул их в сторону, а затем застыл, узрев, что они скрывали. Рот девушки был плотно сжат, верхние зубы впились в нижнюю губу. Один глаз был дико вытаращен, другой — полузакрыт. Лицо искажал ужас. Девушка разительно отличалась от виденных им мертвецов Железного века. Их расслабленные тела и спокойные выражения лиц наводили на мысль, что они стали одурманенными или добровольными жертвами. Оказавшись на воздухе, волосы сразу же начали обсыхать. Несколькими прядями уже поигрывал ветерок. На одно пугающее мгновение показалось: девушка жива.

Кормак почувствовал, что Нора содрогнулась.

— Продолжим? — спросил он. Нора медленно повернулась, их глаза встретились, и она кивнула.

Кормак пальцами отскребал мягкий черный торф, пока его подозрения не подтвердились. Шея девушки резко обрывалась, как он и предполагал, между третьим и четвертым позвонками. Он застыл на коленях.

— Боже мой, — сказала Нора. — Ее обезглавили.

Девушка была молода, не больше двадцати лет, и, если отвлечься от жуткого выражения лица, весьма красива — с изящно изогнутыми бровями, высокими скулами и маленьким подбородком. Рядом с собственным коленом Кормак разглядел неровный край грубой ткани, напоминающей рваную мешковину. Кто была девушка, чья жизнь завершилась столь жестоко и внезапно? Медленно поднявшись на ноги, он обнаружил, что Мак-Ганны и молодой полицейский со всей серьезностью уставились на нее, пребывая, как и он с Норой, в молчании.

Вдруг на дороге раздались голоса. Детектив Девейни разговаривал с каким-то незнакомцем — высоким светловолосым мужчиной, одетым в джинсы и тяжелые рабочие ботинки. Мужчина вдруг оставил Девейни и большими шагами направился в сторону раскопок. Девейни последовал за ним, прыгая сбоку по вереску, будто терьер. Послышались слова полицейского:

— …совершенно не относится. Разве мы не обещали известить вас, как только появятся какие-нибудь новости?

Незнакомец игнорировал Девейни и с каменным лицом маршировал сквозь кустарник. Достигнув среза, он уже задыхался от волнения, хотя не произнес ни слова. На мгновение его глаза встретились с глазами Кормака, но взгляд был каким-то отстраненным, пока не наткнулся на ужасное, обращенное вверх лицо рыжеволосой девушки. В этот момент вся решимость незнакомца улетучилась. Он упал на колени и закрыл рукой глаза, словно в непомерном изнеможении или облегчении. Спустя одно-два мгновения Уна Мак-Ганн подступила к незнакомцу и помогла ему встать на ноги.

— Хью, — сказала она, всматриваясь в его лицо, — ты же знаешь, это не Майна.

Он безмолвно кивнул и позволил увести себя от канавы. Все это время Девейни неотрывно следил за незнакомцем. Теперь полицейский отер шею тыльной стороной руки и вздохнул. Кормак боковым зрением поймал еще одно незначительное движение и заметил, что Брендан Мак-Ганн, покручивая в руках вилы, уперся взглядом в спину сестры.

По ходу работы Кормак часто ощущал себя кем-то вроде детектива. Он разбирал свидетельства и соединял в одно целое частности, дабы раскрыть житейские секреты тех, кто умер давным-давно. Перед ним — две тайны. Как они соотносятся? Жаль, что он не мог копать и копать, пока не откроет, какие слова, мысли или поступки привели рыжеволосую девушку к этому месту. Но археология — иной род науки. Какие бы знания он ни приобрел, они будут неполными, обрывочными, разочаровывающими. Удастся ли выяснить, кто она и почему умерла? Кормак посмотрел на мертвое, некогда прекрасное лицо девушки и пообещал себе: он постарается.

ГЛАВА 3

Норе Гейвин показалось странным, что никто и слова не произнес, когда Уна Мак-Ганн и незнакомец покинули раскопки, но она последовала примеру Кормака и вновь погрузилась в работу. Первоначальный шок при виде волос мертвой девушки, столь похожей на волосы Трионы, выбил ее из колеи. Нора знала, что не должна вспоминать о сестре, по крайней мере, во время работы. Вместо этого Нора заставила себя сфокусироваться на указаниях Кормака, сообщившего о том, что необходимо сделать, как только она вернется в Дублин. Она позвонит и договорится с лаборантом, чтобы тот ее встретил сегодня вечером в Коллинс Барракс — необходимо как можно скорее поместить необычные останки в холодильный блок. Завтра она возьмет образцы волос и ткани, нужные им для углеродной обработки и дальнейшего химического тестирования. В одной из местных больниц, если, конечно, для нее найдут время, она договорится о компьютерной томографии. Обычно исследование болотных тел сопровождалось досадными промахами. Ошибочным было слишком долгое ожидание перед началом обследования и консервации — в результате тела начинали разлагаться. Нынешняя девушка, может, и не столь важная находка, как в 1978 году — Миннибрадданская женщина, но Нора хотела убедиться: все возможное о ней выяснено.

К тому времени, когда они закончили раскопки, толпа на срезе значительно поредела: фермер Брендан Мак-Ганн удалился вслед за сестрой, молодой полицейский в конце концов тоже отдрейфовал на свой пост в Данбеге. Остался лишь детектив Девейни. Он стоял неподалеку, скрестив руки и уставившись себе под ноги, изредка пошаркивая подошвой, словно застенчивый влюбленный. Кусок торфа, извлеченный ею и Кормаком, хоть и небольшой, оказался очень тяжелым. Кормак соорудил нечто вроде временных носилок.

Они подняли торфяную массу и перенесли через болото к дороге, где осторожно поместили в багажник Нориной машины. Девейни следовал за ними. Распределив вещи в багажнике так, чтобы обернутый пластиком сверток не скользил при движении, Нора спросила себя, почему детектив так долго здесь околачивается. В его поведении проглядывала некая неопределенность: как будто бы давно пора уехать восвояси, но он не может отделаться от некой идеи, засевшей в голове. Ждет, пока они останутся втроем, чтобы открыть им, что же здесь происходит. Если он сам не заведет такой разговор, тогда это сделает она.

— Я останусь и приберусь на раскопках, — сказал ей Кормак. — А вам лучше отправиться обратно.

— Это значит — здесь все закончено?

— Ну, мы довольно-таки основательно исследовали близлежащий участок, — ответил Кормак, вытирая руки. — Но мы не можем сейчас дырявить торф наугад. Предметы передвигаются в болотах почти как в подземных озерах. Даже если недавно тело девушки находилось неподалеку, никто не скажет, где оно оказалось к настоящему времени.



Тон Девейни был намерено безразличен:

— А от зондирующего землю радара, я полагаю, может быть толк?

— На болоте — никакого, — пояснил Кормак, — весь органический материал пропитан водой. Неважно, что — торф, пень, тело — все будет «читаться» совершенно одинаково. Вот почему болото — идеальное место для сокрытия трупа. Я уверен, вы это знаете, детектив.

Девейни нахмурился и потер подбородок.

Неужели Кормаку известно то, чего не знает она?

— Вы не могли бы рассказать нам, — попросила Нора детектива, — кто был тот парень? И кто такая Майна? Кажется, я здесь единственная, кто не осведомлен об этой истории.

Мгновение Девейни изучал их обоих, а потом заговорил:

— Его зовут Осборн. Местный джентри (я полагаю, вы бы так его назвали), живет в большом доме, дальше на озере. Его жена исчезла чуть более двух лет назад. Скорее всего, он предположил, будто мы нашли ее.

Нору словно ударило.

— Тогда все окрестности обыскали — гражданская оборона, водолазы, всей толпой, и ни одна из поисковых команд ни на что не наткнулась. В прошлом году еще раз прочесали все болотные дыры в Ист Голвейе. Посылали множество запросов, постоянно обещали щедрое вознаграждение, но никто ничего не подсказал. И никто ничего не знает. Словно земля раскрылась и поглотила ее.

— И у вас нет никаких подозрений?

— Нет доказательств, что и преступление-то совершено, — сказал Девейни с явным смятением в голосе.

— А что этот парень, Осборн?

— Его допрашивали несколько раз. На время происшествия твердого алиби нет. Однако никому не удалось найти хоть одну вещественную улику, как-то проясняющую всю историю. Тело не обнаружено… Теперь начальство хочет связать этот эпизод с другими случаями пропажи женщин за последние пять лет — несмотря на то что он совершенно особый.

— Почему? — поинтересовался Кормак.

— Ну, хотя бы потому, что больше нигде не фигурирует ребенок. Сын Осборна тоже пропал.

— А не могло быть у Майны какой-либо причины просто уйти, детектив? — услышала Нора свой голос. — Люди иногда исчезают намеренно.

— Если вы уходите намеренно, обычно кто-то в курсе. Никто ничего не знает о Майне Осборн. Подчеркиваю — ни один человек. Ни семья, ни ближайшие друзья. Мы не сумели выяснить, почему она могла бы покинуть дом. Судя по всему, у Осборнов был прекрасный брак. Никто в этом не сомневается.

— Откуда людям известно об истинном положении вещей! — пробормотала Нора. То же самое говорили о Питере и Трионе, но ошибались как никогда. Она почувствовала изнеможение. Сначала рыжие волосы, а теперь еще и это: совпадения начинали раздражать.

— По-вашему, что же все-таки произошло, детектив? — спросил Кормак.

— По этому делу я ничего определенного не предполагаю.

— Мне кажется, что раз вы торчите тут, задавая вопросы о зондирующем землю радаре, у вас должны быть какие-нибудь теории, — сказал Кормак.

— О, есть несколько! Но проблема с теориями в том, что они ни хрена не проясняют. — Девейни бросился извиняющийся взгляд на Нору, — простите за выражение. А с уликами — худо. — Он помолчал. — Но я знаю две вещи: насколько известно, у Майны Осборн ни с кем не было контактов с тех пор, как она исчезла. И ее муж стал настойчиво ратовать за полный запрет добычи торфа в районе. Я должен спросить себя: почему?

— Человек опустошен, — сказал Кормак. — Все заметили это.

— Мы тоже, — коротко заметил Девейни.

Нора почувствовала ком в горле, когда вдумалась в смысл произнесенных слов — о том, что демонстрация Осборном своего горя как раз и была демонстрацией. Ее лицо побелело; она надеялась скрыть чувства. Она ощутила прикосновение к локтю.

— Нора, вы в порядке? — осведомился Кормак. Его черные глаза всматривались в ее лицо. — Вы выглядите немного бледной.

— Со мной все хорошо, — сказала она, отстраняясь. — Мне нужно попить; в горле слегка пересохло.

Подойдя к сиденью водителя, она достала бутылку с водой и, подняв ее, сделала долгий глоток, надеясь, что дрожь ее руки не заметна.

— По-настоящему мне не стоит говорить об этом, — наконец сказал Девейни. — Расследование все еще продолжается.

— Спасибо за объяснения, Девейни, — сказал Кормак. Нора чувствовала, что он все еще на нее смотрит. — Нам бы хотелось помочь, конечно, но я не уверен в наших возможностях. Доктор Гейвин должна прямо сейчас уехать в Дублин. Я же останусь и закончу работу утром, но…

— Вы делаете все, что вы должны делать, — произнес Девейни, глядя в сторону. — И мы тоже.

Осторожно выехав на главную дорогу в Портумну, Нора позволила себе задуматься над странным грузом, который она везла. Сложно было не думать об этом. При каждой неровности на дороге она ощущала присутствие влажного торфяного куска в багажнике машины. Вспомнив выражение, запечатленное в чертах молодой женщины, Нора задрожала. Это от сырости, сказала она себе. Она не позаботилась переодеться перед отъездом, и теперь холодные джинсы липли к коже, и крупинки торфа, прилипшие к рукам, зудели под толстым свитером. Дотянувшись, она включила салонный обогреватель.

Если бы отыскался какой-нибудь ключик, ниточка, которая помогла бы им разгадать тайну рыжеволосой девушки. К несчастью, они не нашли никакой одежды, часто указывающей на время захоронения болотных тел. Ничего, кроме куска мешковины. Наверное, отсутствие тела само по себе было ключом. Не стала ли голова трофеем или даром некоему ужасному божеству? Ей было известно, что древние кельты почитали голову как местопребывание души, украшали свои гробницы и святилища черепами и высушенными головами врагов. Несколько наиболее хорошо сохранившихся болотных тел в Европе считались человеческими жертвами, ибо их подвергли, как это называют специалисты по кельтам, «тройному умерщвлению»: ритуальному удушению, перерезыванию горла и утоплению. В конце концов тела заваливали камнями и ветвями. Вероятно, так умиротворяли жаждущих крови языческих божеств. Была ли рыжеволосая девушка обезглавленной жертвой? Или она совершила некий непростительный грех — прелюбодеяние либо убийство, — и община ее покарала, а после бросила в болото? Или она стала добычей убийцы, причем, зарезав, от нее избавились столь жутким способом?

Нора знала о приобретаемой ею репутации, ибо кое-кто — даже и в медицинских кругах — считал ее занятия зловещими и скандальными. Помимо чтения лекций по анатомии в Тринити, она проводила собственную научную работу: обширное исследование физических и химических особенностей болотных захоронений. По странности, до сих пор она не сталкивалась с настоящими болотными телами: все ее исследования проводились на мумифицированных музейных экземплярах или на «бумажных телах» — описаниях останков, уже разрушившихся и перехороненных вскоре после их обнаружения.

Чем же отличалось несчастная девушка от десятков других безымянных страдальцев, сгинувших или намеренно заброшенных в столь опасных пустынных местах? Она вспоминала, как часами сидела над справочником по географии находок ирландских болотных тел, который модернизировала при помощи Габриала Мак-Кроссана. Ее волновали даже сухие описания — лишенные своеобразия, но окрашенные незабываемыми подробностями: ребенок неопределенного пола, одетый в сарафан, с самшитовым гребнем, кожаным кошельком и сохранившимся в кармане клубком ниток; уцелевшая мужская нога в чулке и кожаной туфле; частично сохранившееся тело молодой женщины и тут же — скелетные останки младенца с маленьким застегивающимся кожаным ремешком на шее. У каждого из них была своя судьба, но все они теперь забыты, и ничего не откроется. Рыжеволосая девушка, несомненно, тоже станет еще одной «записью в отчете», мелочью жизни, стираемой временем. Однако Нора не могла отделаться от мысли, что одна-единственная ниточка могла бы прояснить загадку рыжеволосой. Она попыталась вспомнить, была ли у нее какая-нибудь характерная прическа, указывающая на определенную эпоху, — что-нибудь вроде косы или узла. Внезапно она явственно ощутила кончиками пальцев жесткие, как проволока, пряди — быстро, уверенно орудуя расческой в роскошной гриве младшей сестры, она закручивала пряди в одну толстую косу. «Ай, Нора, ты слишком сильно тянешь, — эхом отозвались в ее памяти плаксивый крик и ее собственный брюзгливый ответ: — Я не тяну. Если бы ты перестала ерзать…»

На глазах выступили слезы, и очертания дороги расплылись. Нора почувствовала, что задыхается, но справилась с управлением и поборола слабость. События этого дня обрушили стену, возведенную ею вокруг сердца, и теперь Нора ощутила, как стена крошится и падает, а ее захватывает неистовый, всесокрушающий поток скорби.

Она никому здесь не рассказывала о зверском убийстве сестры. Габриал как-то выяснил кое-что, но он не знал, что главным подозреваемым был муж Трионы, Питер Хэллетт. И Нора была уверена, что никто не поведал Габриалу о ее всепоглощающем желании увидеть убийцу сестры преданным правосудию. Единственное, отчаянное желание, ради которого она отбросила все: работу, друзей, повседневную жизнь. Ей следовало бороться ради Элизабет — ребенку было лишь шесть лет, когда умерла Триона. Несколько месяцев спустя после убийства, узнав о помощи Норы направленному против него следствию, Питер резко оборвал все ее контакты с племянницей. Она сказала себе, что не сдалась — этого никогда не произойдет, но полтора года назад уехала в Ирландию подумать и восстановить силы.

Пройти такое и столкнуться с очередной рыжеволосой жертвой, да еще со сгинувшей женщиной, чей муж мог бы ее убить… Если бы Нора пребывала в легкой паранойе, она бы решила: кто-то или что-то намеренно насмехается над се горем.

ГЛАВА 4

Нуала Девейни задержалась в кухонных дверях, пытаясь на ходу застегнуть ожерелье, когда муж подошел, чтобы помочь ей.

— Я, наверное, буду поздно, — сообщила она через плечо. — Это пара из Бельгии, так я им сказала, что мы можем где-нибудь посидеть после осмотра дома, ну, ты знаешь, в нашем местечке.

Девейни застегнул маленькую застежку, а затем отошел назад, чтобы полюбоваться на жену, весьма эффектную в бледно-зеленом костюме. Он частенько ощущал тягостный груз своих лет, Нуала же только хорошела.

— Спасибо, любовь моя. Чайник недавно вскипел, ужин на плите. Ты не поверишь, они осматривают местность в Таллиморе! Развалины! Но никто из них ни капли не интересуется новым домом; они все хотят старые, буквально разваливающиеся коттеджи. Предпочтительно крытые соломой, если нет возражений.

Она замолчала, а затем взглянула на него в упор, словно пытаясь понять, слышал ли он хоть слово из того, что она сказала.

— С тобой все в порядке, Гар?

— Все великолепно, — ответил он. — Я взял на дом писанину. — Он махнул в сторону портфеля, лежащего на другом конце кухонного стола. — А затем отправлюсь на вечеринку.

— Хорошо, — сказала она с натянутой полуулыбкой, но с явным облегчением, поскольку его планы, по крайней мере, ясны. — Я ухожу.

Из кухонного окна он проследил, как из узкой подъездной аллеи вырулил задом ее новый сверкающе-серебристый «седан».

Взяв горячую тарелку из духовки, Девейни повторил про себя: здорово, что Нуале так нравится ее работа. Конечно, у них стало лучше с финансами, и он гордится тем, что она лучший аукционист в этой части графства. Но ему неприятно, что у нее не хватает времени на музыку; ему не по душе ее настойчивое требование, чтобы дети добивались того, что, по ее мнению, «наиболее полезно». При всей ее проницательности в отношении людей, желающих приобрести собственность, он порой чувствовал, что его она более не понимала — или не хотела понять. Музыка была единственным, за что он был готов умереть. Он не имел ничего ценнее мелодий и историй, собранных во время многочасовых чаепитий в обществе стариков с загрубевшими руками и в отвисших на коленях брюках, которые мылись не чаще, чем раз в неделю. Он подумал о пустующих руинах крытого соломой дома, демонстрируемого Нуалой нынешним вечером, и о той чистейшей культуре, что умаляется всякий раз, когда хоронят кого-нибудь из старых музыкантов. Будучи моложе, он частенько пускался в дорогу за несколькими новыми мелодиями Кристи Махона, храни Бог его душу, — старого капризного скрипача, у которого хватало времени — и главное терпения — садиться и повторять с ним какой-нибудь мудреный кусок, пока тональность и рисунок не будут схвачены верно. В их музыкальном товариществе было нечто, не объяснимое словами, и, слава богу, им не приходилось подыскивать слова; за них это делала музыка. Когда музыка и поэзия своим сокровенным звучанием противились смерти и отчаянью, одинокая дикая мелодия уносила его куда-то за пределы жизни. Музыка связывала его и детей с радостями и болью прошлого, слишком легко забытого, отвергнутого.

Девейни вспомнил о детях. Их первенец, Орла, чье имя означало «золотая», была белокурой, как и мать, уравновешенной и смышленой. В свои семнадцать Орла уже лидировала в диспутах, она бы стала прекрасным президентом, подумал он, а затем поправился — зачем ей такая декоративная должность? Еще несколько лет, и из нее получится хороший премьер, куда лучше гребаных сорок, что сегодня правят страной.

Патрику, чьи темные волосы напоминали его собственные, когда он был мальчишкой, — пятнадцать. Он только-только превратился из веселого говорливого мальчугана в узкоплечего молчаливого тинейджера, чья жизнь вращается вокруг новейших компьютерных игр и спортивной одежды. Девейни чувствовал, что за последние два года значительно потерял в глазах сына. Это неизбежно, полагал он, вспоминая, как и его собственный отец когда-то подвергся сходному «понижению в статусе». Раньше Патрик проявлял некоторый интерес к скрипке, но у него не было grá [3], «жажды и голода к музыке», что сделало бы его по-настоящему увлеченным.

Младшая дочь, Рошин, которой только-только сравнялось одиннадцать, пока остается загадкой. Рошин до сих пор называет его папочкой, как и тогда, когда была маленькой. Из всех троих, пожалуй, она больше всех ценит его общество. Поскольку Рошин — самая младшая, он ощущает свое старение в основном по ее взрослению.

У Патрика сегодня был футбол, а Орла и Рошин в своих комнатах делали уроки. Расположившись на кухне в одиночестве, Девейни под угасание вечерних огней попивал тепловатый чай из кружки. Он всегда был беспокойным, но с тех пор как года полтора назад бросил курить, его чувства обострились. «Это прекрасный новый дом, — сказала Нуала, — давай не будем обкуривать его сигаретами». Он уступил, отчасти — потому, что ему так или иначе следовало бросить курение, отчасти — чтобы сохранить мир. Но отделаться от привычки оказалось дьявольски сложно, и сейчас он хотел бы видеть рядом с собой сигарету в пепельнице и ощущать дым, заполняющий легкие. Вместо этого он выпил еще чаю, посмотрел в окно, представляя себе Данбег — в несколько милях вниз по озеру. Даже странно, как много он знал обо всех людях в городе! И хотя он работал в детективном отделе Лугрея, что в пятнадцати милях отсюда, полицейский в маленьком городке — вроде священника: выслушивать и хранить личные тайны — часть его работы, нравится это или нет. Конечно, обоюдно. Горожане тоже о нем все знали или думали, что знают. Они знали, что он следит за порядком на своем участке еще более добросовестно, чем в течение предшествующих семи лет службы в отделе убийств Корка. Многим было известно, что недавний перевод в Лугрей — не его идея.

Но никто из них никогда бы не догадался, какой поворот судьбы привел его туда. Вновь и вновь переживая каждую секунду того рокового расследования, сам Девейни никогда не мог осознать происшествие в полной мере. Сознательно или инстинктивно взял он на себя ответственность за смерть двоих людей? Один был мерзкий тип Джонни Камфорд, подозреваемый в убийстве, замучивший и забивший до смерти пожилую пару в их собственном доме. Другая — семилетняя девочка, Джулия Мэнген, дочь тогдашней подружки Камфорда. Однажды вечером, по пути домой, Девейни заметил, как Камфорд, выйдя из паба и сев в свою машину, двинулся куда-то вдоль причала. Девейни последовал за ним, не ожидая, что ублюдок станет отрываться. Девочка же была столь мала, что он даже не разглядел ее в машине. Уже за городом Камфорд, пропустив поворот, врезался в каменную стену.

Хотя Девейни не пострадал, на время расследования аварии его отправили в принудительный отпуск по здоровью. Его ни в чем не обвинили, но по окончании отпуска предложили выбрать между Лугреем и увольнением из полиции. Он выбрал перевод, который, по сути, был понижением, ибо не видел иного выхода. Во время вынужденного отпуска музыка стала его утешением, единственным, что заслоняло мысленно постоянно прокручивавшуюся картинку: он приближается к безмолвной разбитой машине и содрогается при виде покалеченного тела ребенка на сиденье пассажира. Вот почему Нуале так не нравится его игра, подумал он, его музыка возвращает ее в то ужасное время. Однако она не догадывается, что, воспроизводя вновь и вновь одну и ту же последовательность нот, он обретает нечто вроде облегчения. И это облегчение — а не семья и не работа — единственное, что спасает его от почти смертельных в своей тяжести терзаний совести.

Допив из кружки остатки чаю и встав, чтобы положить кружку в раковину, Девейни осознал: последнюю пару дней его изводила еще одна забота, прокручивавшаяся в голове. Он извлек из соснового буфета скрипку. Она помещалась не в новомодном пластиковом футляре, по в старинной деревянной коробке, широкой на одном конце и узкой на другом, по размеру и форме похожей на миниатюрный гроб. Он всегда думал об инструменте как о скрипке Кристи. Старик играл на ней, пока артрит не искалечил его пальцы. Натерев канифолью смычок, Девейни взял скрипку и бегло проиграл первую часть одной трудной мелодии, запоминая ноты, зная, что, когда он затвердит все пассажи, его пальцы запомнят нужные позиции. Он исполнял неподдающуюся фразу снова и снова, пока не остановился на очередном повторе. Музыка, потоком разливавшаяся из-под его смычка, оборвалась, будто скрылась в скалистой расщелине.

Точно так же он прорабатывал сложные случаи, упорно анализируя их с разных точек зрения. Нет сомнения, что в деле Осборна должен быть хоть какой-то намек на разгадку. Это убеждение еще более укрепил сегодняшний — перед уходом из офиса — странный разговор со старшим полицейским офицером.


— Вы хотели меня видеть, сэр?

Девейни просунул голову в кабинет старшего офицера Бойлана лишь после того, как надел пиджак. У Бойлана было исключительное неприязненное отношение к детективам с закатанными рукавами. Не сформулировав за всю жизнь ни одной оригинальной мысли, Брей Бойлан обладал редким умением «политического маневрирования», что и привело его туда, где он сейчас находился. Его офис куда как отличался от стандартного кабинета старшего офицера отдела расследований. Хорошо сшитыми костюмами и ухоженными ногтями Бойлан всегда выделялся среди коллег; он обладал внешностью актера, исполняющего именно ту роль, которую от него ожидают. Девейни повидал немало проницательных, способных детективов, лишаемых продвижения по службе, ибо в глазах начальственных «шишек» они не соответствовали имиджу современного полицейского. Но такие козлы, как Бойлан, всегда были «на коне» — будто герои какого-нибудь гребаного фильма. До сих пор Бойлан обращался с Девейни бережно, опасаясь, что тот может «сломаться». И поручал ему лишь простейшие расследования — в основном чтобы держать загруженным. В участке Лугрея это знали все.

— А, да, входите, пожалуйста, — сказал Бойлан, даже не пытаясь подняться и предложить стул, подчеркивая таким образом различие в рангах. Дабы подчеркнуть свою значимость, старший офицер изображал увлеченное чтение массивного межведомственного доклада. В конце концов он взглянул на Девейни и обратился к нему с озабоченным видом:

— Я хотел сообщить, что, возможно, вам придется некоторое время работать без напарника. Это еще в процессе, и я дам вам знать, как только все формальности будут завершены.

Напарник Девейни отметил свой уход на пенсию две недели назад.

— Напомните еще раз, над чем вы работаете на данный момент.

— Разбой в Тинаге и стрельба в Киллиморе.

— Хорошо, хорошо, — сказал, кивнув, Бойлан.

Девейни ощущал себя последним болваном, вызванным на ковер. Он думал: «Тебе-то следует знать, что я тут занимаюсь всей рутиной».

— Я слышал, Хью Осборн появлялся сегодня в Драмклеггане, — сказал Бойлан. — Я думаю, вы знаете, что его дело передано оперативной группе в Дублин.

Девейни остался невозмутимым:

— Да, сэр, я об этом слышал.

— У них есть ресурсы, пусть они этим и занимаются. Мы теперь в стороне. — Девейни продолжал молчать. — Как бы выглядело, если бы один из моих офицеров оспорил такое решение?

Вот это уже было больно.

— Такое расследование — не по их профилю, — сказал Девейни. И тотчас осознал свою ошибку, но было слишком поздно. — Там ребенок…

Бойлан оборвал:

— Вы оставите это расследование. — Голос старшего офицера был спокоен, но лицо слегка побледнело. — Вы понимаете?

Его глаза буравили глаза Девейни, осмеливающегося возражать прямому приказу.

— Я понимаю, — согласился Девейни. Забавно, что Бойлан первым отвел глаза. — Если это все, сэр…

— Да, все.

Бойлан развернулся на стуле и возвратился к фундаментальному докладу.

«Хрен с ним, с этим Бойланом», — думал Девейни, пока тащился обратно по коридору. Вернувшись в отдел расследований, он заметил на краешке своего стола дело Осборна. Кто-то донес об этом старшему офицеру. Оглядевшись и обнаружив, что в офисе он один, Девейни как бы ненароком отправил объемистое дело себе в сумку.


Девейни резко прекратил играть и положил скрипку обратно в футляр. Достав дело, он вспомнил об особом интересе к нему, который возник во время его первого приезда в Данбег. Пасмурным днем он просматривал ящик, полный отчетов о нераскрытых случаях, и один из них его заинтриговал. Дело было почти в три дюйма толщиной, переполненное рапортами, заявлениями свидетелей, фотографиями, газетными вырезками. Как раз тот тип происшествия, который, он знал по опыту, «влезает в печенки» и ежедневно вызывает укоры совести, если остается нераскрытым.

Дело переправили в отдел поиска пропавших, поскольку полагали, что оно может быть связано с серией случившихся за последние пять лет исчезновений. Были разговоры о серийном убийце. Но и слепой мог увидеть, что Майна Осборн отличалась от прочих жертв. Женщины исчезали на тихих сельских дорогах. Все они были молоды, между семнадцатью и двадцатью двумя; Майне Осборн минуло двадцать девять лет. Все прочие исчезли в радиусе сорока километров от Порталойса. Майна Осборн стала единственной, кто вышел за пределы этого круга. И, наконец, мальчик. Больше ни у кого не было спутника-ребенка. Верно, у одной из девушек был малыш, но в ту ночь, когда она исчезла, он гостил у ее родителей.

Девейни вспомнил ту неожиданную поспешность, с которой он тогда рванул на бульдозере в драмклегганское болото — раскапывать все это гребаное дело. Если Осборн был виновен, то роль убитого горем мужа могла быть намеренно разыграна на болоте, дабы сбить их со следа. Девейни знал: ему придется разобраться во всем этом, шаг за шагом. Если Майна Осборн и ее ребенок мертвы, нет смысла в спешке, в особенности — при отсутствии конкретных обвиняемых. Проведено доскональное расследование, но что-то все же упущено, какой-то элемент они просмотрели. Однако, пока не сложилась единая картина, он не мог понять, что именно.

Он вернулся к первоначальному докладу о пропавшей. Здесь было кое-что, чего он раньше не замечал. Подпись внизу бланка — «Детектив сержант Б. Ф. Бойлан». Так Бойлан уже вел это дело! Понятно, почему он хотел сплавить его в руки национальной оперативной группы. Под первым докладом помещалась фотография Хью, Майны и Кристофера Осборнов, снятая в выходной или что-то вроде того. Майна сидела на стуле с ребенком на коленях, Осборн, присев рядом с ней, держал одну из ручек сына в своей руке, а свободной подавал знаки фотографу. Малыш смотрел пытливо и взволнованно, его лицо было обращено к материнскому. Майна Осборн — красивая женщина, подумал Девейни. Ее ровные зубы казались очень белыми на фоне смуглой кожи, на ней было яркое сари — темно-малиновая ткань с позолотой на краях. Ее взгляд выражал добродушное изумление. Интересно, кто их фотографировал? Оборотная сторона снимка была пуста.

Он вернулся к докладу об исчезновении Майны Осборн и прочитал полное описание пропавшей: рост, вес, телосложение и мелкие особенности — зубы, голос, акцент, походка, характерные черты; места, которые она посещала; ее привычки. Имелся набросок необычной заколки, которую несколько опрошенных видели как раз перед исчезновением Майны — пара металлических филигранных слоников.

Что же случилось? Исчезновение. Убийство, суицид, несчастный случай, похищение, побег — и ничего определенного, чтобы подтвердить или опровергнуть любую из версий. Но были мелочи, едва заметные, которые подталкивали к одним версиям и уводили от других; наверное, с этого и стоило начать.

Возможность похищения не отвергалась, но требования выкупа не поступало. Могла ли Майна Осборн сбежать, как предположила доктор Гейвин, удрать из страны, не оставив следа? Если так, то вопрос не только в том, каким образом она бежала, но и почему. Девейни обратился к медицинскому обследованию Майны и Кристофера Осборнов: нет ли намека на плохое физическое обращение. Если родные и друзья, с которыми он контактировал, не врали, Майна Осборн, с тех пор как исчезла, ни с кем не связывалась.

При несчастном случае или самоубийстве нередко обнаруживается тело. Конечно, бывали случаи, когда люди бесследно исчезали в болотных ямах. Майна Осборн поселилась в этом районе не так давно, чтобы, подобно коренным жителям, знать безопасные тропинки через болота. Но вряд кто-то сейчас путешествует через болота пешком, а в данных обстоятельствах ничто не намекало на такую возможность. Кроме того, Драмклегганское болото находилось в стороне от дома Майны; и зачем было его пересекать? Если Майна оказалась в болоте, то не по своей воле. Убийство оставалось наиболее вероятным, а Хью Осборн был первым из подозреваемых.

Осборн позвонил на данбегский полицейский пост в 10 часов вечера, в начале октября, приблизительно два с половиной года назад. По его утверждению, он отсутствовал три дня, находился на научной конференции в Оксфорде. Сразу же после полудня он вылетел из Хитроу в Шэннон. Добравшись до дома около шести того же вечера, он увидел машину жены в старой конюшне, служившей им гаражом, но ни ее, ни сына не нигде не нашел. По свидетельству другой обитательницы дома, Люси Осборн, Майна с сыном ушла в Данбег сразу после полудня. По-видимому, ее короткая пешая прогулка с Кристофером в складном стульчике на колесах была вполне обычной; в машине неисправностей не обнаружили. Но в половине седьмого, когда они все еще не вернулись, Осборн, как он рассказал, начал обыскивать дом и прилегающую землю, а после десяти позвонил в полицию. Но поскольку Майна Осборн была совершеннолетней, а свидетельств преступления не имелось, полиция не могла начать расследование до истечения семидесяти двух часов со времени ее исчезновения.

Когда еще два дня прошли безрезультатно, на поиск бросили дополнительные силы. Прочесали поля и дороги между домом и деревней, а также земли в Браклин Хаус. В портах, железнодорожных станциях и воздушных терминалах были развешаны фотографии пропавших матери и ребенка. Полиция начала опрашивать жителей городка. Выяснилось, что Майна Осборн посетила местный филиал AIB-банка, где сняла со счета две сотни фунтов. Затем она повела сына в пилкингтонский магазин и купила ему пару новых сапожек, в которых он и покинул магазин. Последний раз ее видели на Драмклегганской дороге, скорее всего, возвращающейся домой. Те, кто видел ее в деревне, говорили, что Майна была более задумчива, чем обычно, пожалуй, выглядела подавленной. Но никто не нашел складной стульчик. Обильные дожди, лившие целыми днями, смыли все следы. Когда и на четвертый день поиск ни к чему не привел, стали обшаривать дно озера в районе дома и деревни. Дайверы вернулись ни с чем.

Только тогда полиция стала подробно допрашивать Хью Осборна относительно его местонахождения в день исчезновения жены. Он действительно улетал на конференцию, но обратный самолет из Лондона приземлился в Шэнноне в полдень, за целых шесть часов до того как Хью прибыл домой. Поездка из аэропорта не могла занять более двух часов. Осборн мог сообщить только о том, что не выспался прошлой ночью, поэтому почувствовал усталость, остановился на дороге в Маунтшаннон и заснул в машине. Не нашли никого, кто бы подтвердил или опроверг его показания. С этого момента он стал главным подозреваемым. Если он все сочинил, мог бы придумать и лучше. И лишь два обитателя Браклин Хаус, Люси и Джереми Осборн, подтвердили: Хью действительно добрался до дома в шесть. Странно, подумал Девейни: Люси Осборн, вдова какого-то дальнего родственника, живет с сыном в Браклине последние восемь лет. Возможно, эти двое солгали; почему они должны подвергать себя опасности, донося полиции на того, кто кормит их и дает приют?

У Осборна, кроме дома и небольшого участка, по-видимому, не было иного имущества, и со времени исчезновения жены он нуждался в деньгах. Девейни пролистал дело, пока не нашел документ, который искал. В соответствии с утверждением Кевина Рейди, представителя страховой компании Хановер, с момента заключения брака у Хью Осборна появился значительный страховой полис на жену — семьсот пятьдесят тысяч евро — и такой же полис на себя. В случае смерти одного из супругов ему наследовал остающийся в живых. Возможно, для Осборнов эта сумма не была значительной, хотя по иным стандартам обеспечивала мотив убийства. Но какой смысл в убийстве жены ради страховки, если нельзя предоставить тело? Доказательств грязной игры — ни хрена, резюмировал Девейни, но и предъявить претензии на деньги без официального свидетельства о смерти невозможно. Должно пройти семь лет со дня исчезновения.

Ладно, допустим: необходимо избавиться от тела — или тел в данном случае — так, чтобы их никогда не нашли… Девейни мысленно перебирал различные методы устранения. В любом случае это сложная задача, и все зависит от того, было ли убийство преднамеренным или спонтанным. Сожжение и захоронение заняло бы время. Поиск сосредоточивался на открытых пространствах, в радиусе десяти-пятнадцати километров вокруг Данбега, и главным образом — в районах с потревоженной землей, что могло указать на неглубокую могилу. Полиция обыскала колодцы и болотные ямы. Ну, а внутри Браклин Хаус? Когда следствие сосредоточилось на Осборне, крепость перевернули вверх дном, но старые цитадели, подобные местной, обычно изобилуют тайными комнатами и переходами. Когда они с Нуалой были в Портумна Касл, гиды демонстрировали полости в одной из стен, где прятали священников в период гонений, когда католицизм был вне закона. Девейни решил проверить чертежи Браклин Хаус, прошлые и настоящие.

Может, попытка отыскать тело и не лучший подход. Проводя расследование убийства, обычно пытаешься побольше узнать о жертве. Чем больше знаешь, тем легче понять, почему кто-то захотел ее смерти. Майна Осборн была человеком искусства, художником, вспомнил он. Полезно взглянуть на ее работы.

Годы, проведенные в Корке, научили его, что есть множество побуждений к убийству — жадность, ревность, месть, даже любовь, обратившаяся в жгучую ненависть. Может, следствие недостаточно погрузилось в сумрачное царство порывов и инстинктов? Он помнил, как еще молодым детективом обратил внимание на посмертное медицинское освидетельствование одной молодой женщины, по-видимому, отравившейся. Патанатом объявил: «Исследуем яд, исследуем матку и, держу пари, находим объяснение». Они так и поступили — в конце концов выяснилось, что у девушки была семимесячная беременность от ее женатого любовника.

На болоте Хью Осборн действительно выглядел опустошенным. Виновен ли он в убийстве жены? Ничего нельзя принимать на веру, даже любовь отца к собственному ребенку. Девейни со вздохом закрыл дело. Он припомнил выражение лица Хью Осборна, когда тот понял, что находка в сыром торфе — не его жена. Сложная смесь ужаса, разочарования и облегчения! Облегчение от осознания, что женщина, которую он любит, еще жива или оттого, что тело не найдено? Так или иначе, но рыжеволосому созданию удалось кое-что высвободить, будто джинна из бутылки. И Девейни гарантирует: обратно «это самое» ни хрена не заберется.

ГЛАВА 5

В начале восьмого Кормак плескался у маленького умывальника в своем номере над пабом Линч в Данбеге. Устроиться помог Девейни. Обстановка была простейшей: одноместная кровать, душа нет, но за десятку в ночь сойдет.

Подбородок Кормака покрывала белая пена; смахнув ее проворными короткими движениями, он изобразил перекошенное лицо рыжеволосой покойницы и попытался вжать зубы в податливую мякоть нижней губы. Он все еще вспоминал приятно прогорклый запах болотного воздуха, на который наслаивался аромат, исходивший от работавшей рядом с ним Норы Гейвин.

Они договорились встретиться в Дублине завтра после полудня, и Кормак предвкушал перспективы. Лишь однажды пошатнувшись, на протяжении всех раскопок Нора оставалась невозмутимой. Он напомнил себе, что эта женщина привыкла работать при вскрытиях. Но если он не ошибся, она неожиданно напряглась, когда Девейни стал рассказывать об исчезновении Майны Осборн. Почему именно это расстроило Нору — из всего, что они видели и слышали? Муки Осборна казались убедительными, но он не завидовал Девейни, которому предстояло отделить тех, кто говорит правду, от тех, кто ее скрывает. Постоянно имея дело с сознательными лжецами, трудно остаться человеком.

Кормак вытер с уха остатки пены и рассеянно проверял в зеркале, чисто ли выбрито лицо, когда услышал в коридоре скрип шагов, а затем наступила тишина. Сначала его охватило смутное беспокойство, но потом оно прошло. Он широко распахнул дверь и обнаружил Уну Мак-Ганн с поднятой рукой, уже готовую стучать.

— О, Христос Иисусе, как же вы меня напугали, — сказала она.

— Извините, я думал — это опять Девейни, — ответил Кормак, переходя к стулу, где висела свежая рубашка, ощущая себя неодетым и чувствуя неловкость из-за тесноты.

Уна осталась в дверях, по-видимому, не желая вторгаться в столь маленькое пространство, но в то же время, подумал Кормак, остерегаясь его. Она скрестила руки и смотрела в пол.

— Могу себе представить, что он вам нарассказывал. Но вообще-то я пришла спросить, не желаете ли вы присоединиться к нам и поужинать. В это время уже все закрыто, а вам после такой работы не помешает приличная пища.

— Вы так добры, придумано великолепно, — ответил Кормак, присаживаясь на край кровати и надевая туфли. — Я не задержусь и минуты. Девейни сказал, что по пятницам здесь бывают хорошие вечеринки традиционной музыки.

— Это правда. Мой брат Финтан всегда ходит на них. А вы сами играете?

— На флейте, — он указал на футляр инструмента, лежащего рядом с ним на кровати. — А Финтан на чем?

— На свирели. Уверяю, Финтан просто с ума сходит от музыки — всегда сходил.

— Я надеялся еще раз поговорить с Бренданом, — сказал Кормак, натягивая туфлю. Этим днем Мак-Ганн исчез с болота так быстро, что он даже не успел заговорить о финансовой компенсации. Фонд артефактов Борд на Мона платил довольно-таки приличное вознаграждение — в основном торфяным рабочим, дабы предотвратить хищения. Но упорядоченной системы оплаты за предметы, найденные на частной земле, не существовало. Большинство людей не ожидало вознаграждения за обнаруженные человеческие останки. Но прояснить реальную ситуацию, по возможности не задавая конкретных вопросов, — часть его работы.

— Он немного грубоват, я знаю, но Брендан один из достойнейших людей, которых вы можете здесь встретить, — сказала Уна. — Он просто немного не в себе, это нервы. Уже конец апреля, а он считает, что нам следовало закончить укладку торфа две недели назад.

Пока они ехали, Кормак понял, что начинает осваиваться в этих местах. Данбег располагался в центре маленького полуострова, омываемого Луг Дерг. Он знал, что к северу от городка располагается Браклин Хаус, а далее по берегу раскинулись бурые просторы Драмклегганского болота. Прекрасный день сменился вечером, и теперь молочные блики вечернего света играли на волнах Луг Дерг, видимого, пока они поднимались по дороге, сквозь буйную поросль живой изгороди.

Некоторое время Уна молчала, а затем спросила:

— Вы благополучно переправили cailin rua [4] в Дублин?

«Cailin rua», — подумал Кормак. — Подходящее для нее имя: Рыжая девушка.

— Никто не объяснил, что с ней произошло.

— Ну, доктор Гейвин и персонал музея посмотрят, смогут ли они определить ее возраст и попытаются выяснить, как она умерла, я полагаю. Можно было бы получить большие результаты, если бы сохранилось и тело, но они все же узнают многое.

Уна помолчала, и он ощутил неловкость от собственного оптимизма.

— Это не то, что вы хотели выяснить?

— Вообще-то я имела в виду: что в конце концов с ней произойдет…

— Сейчас Национальный музей хранит все экземпляры тел в специальном холодильнике, — ответил Кормак, сознавая, как бессердечно звучат его слова.

— Но в чем же здесь смысл? Может, бедная девушка заслужила покой?

— Если мы сохраним болотные останки, впоследствии появится шанс ответить на такие вопросы, о которых мы сейчас еще и не задумываемся. Обследования проводятся с максимальной бережностью.

Кажется, Уну его ответы не удовлетворили, но больше она ничего не сказала.


Когда они миновали изгиб дороги, среди деревьев поднялась грозная башня. Массивная каменная кладка выглядела крепкой, но сквозь крышу зияло небо, а из трещин в камнях росли пучки травы и дикого флокса. В серый каменный массив, наполовину увитый плющом, врезались узкие окна. Хотя башня всегда стояла на этой дороге, Кормак раньше ее не замечал.

— Это ОʼФлаэртис Тауер, — пояснила Уна. — Когда-то здесь жила большая семья. Сейчас он принадлежит Браклин Хаус — Хью Осборну.

Когда Кормак замедлил скорость, чтобы рассмотреть башню получше, в одном из верхних окон появилась большая ворона, расправила крылья и начала кружить над руинами. Затем к ней присоединилась еще одна птица, затем — быстро, друг за другом — еще и еще одна. Вскоре верхушку башни окутала кружащаяся масса черных крыльев и какофония карканья. Зрелище это затронуло потаенные глубины, где Кормак сохранял некие потусторонние образы и впечатления, нечто далекое от современности, связанное с мифом и памятью, временем и пространством.

Затем, так же неожиданно, как и появилась, шумная стая птиц исчезла. Осталась лишь одинокая черная птица с отраженными в ее глянцевых черных крыльях вечерними огнями, вьющаяся у стен замка. Рядом послышался голос.

— С вами все в порядке? — спросила Уна. Кормак очнулся, словно пробудившись от сна, и увидел свои сжимающие руль руки. Джип не двигался. Он притормозил его посреди дороги.

— Люди говорят, здесь есть привидения, — продолжала Уна. — Сейчас они смотрят прямо на вас. Я почти готова этому поверить.

— Извините, — сказал Кормак, надавив на акселератор. За поворотом густой лес, который окружал башню, сменился редким подлесьем, подступающим к каменной ограде усадьбы Осборна.

— Здесь живет Хью Осборн?

Уна кивнула. За глыбами ограды и выкованными из железа воротами Кормак увидел лужайку, регулярный сад и сам Браклин Хаус, крепкий особняк из темно-серого камня с крутой шиферной крышей, фронтонами и зубчиками. Скромный, как полагается ирландскому сельскому дому, но сохраняющий все приметы того века, в котором был построен.

— Прекрасное старинное место, — сказал он. Безобидное замечание, однако одного взгляда на Уну было достаточно, чтобы понять: он попал на больное место.

Ее слова полились потоком.

— Я полагаю, Девейни поведал вам, как полиция многократно пыталась повесить вину на Хью? Конечно, доказательств нет, поскольку он ни в чем не замешан. Просто злобные разговорчики язвительных людишек, которым больше нечем занять свои мозги. Что бы ни случилось с Майной и ребенком, я уверена, Хью к этому не имеет никакого отношения. Любой видел, что он обожает семью. Последние два года были ужасны. Помимо всех бед — полиция вынюхивает все вокруг, а городишко наблюдает и ждет… — она остановился, перевела дыхание, но сдержала слезы. — Порой я вправду ненавижу это чертово местечко.

Почему он так уверен, что Уна Мак-Ганн не раз защищала Хью Осборна?

— Я полагаю, вы давно его знаете?

Он наблюдал, как ее лицо и поза смягчились.

— Не очень, на самом деле. Он немного старше и уезжал учиться, пока мы росли. Но я познакомилась с ним, когда ездила на занятия в университет, в Голвее — он там преподает географию. Одно время я добиралась туда автостопом, и он меня подбрасывал.

— Что вы изучали?

— Прикладное искусство, — сказала Уна. — Но я не закончила.

По ее тону можно было предположить: здесь скрывается нечто большее, но Кормак понял, что ей неловко об этом рассказывать.

— Вы так добры: слушаете меня, а я говорю, говорю, — заключила она.

— Вы знали его жену?

— Вообще-то — нет. Так, здоровались. Мы ездили по этой дороге. Я не знаю, как Хью до сих пор держится.

Кормак еще не дошел до того, чтобы считать себя убежденным холостяком, но он никогда не был женат, никогда не был отцом. Стараясь поставить себя на место Хью Осборна, он всматривался в окна Браклин Хаус и пытался разглядеть в них признаки жизни. Уна проследила за его взглядом, а затем, отведя глаза, посмотрела на свои сжатые кулаки.

Он хотел спросить Уну, что, по ее мнению, могло случиться с Майной Осборн, но передумал. Отъехав от ворот Браклин Хаус, Кормак задался вопросом: была ли ее помощь, оказанная Осборну на болоте, просто соседской заботой? Он помнил, как взволнованно покручивал вилами брат Уны.

Они проехали меньше четверти мили, когда Уна сказала:

— Сверните к следующим воротам на левой стороне.

Кормак выполнил ее указание, и джип с грохотом пронесся через коровий загон и двинулся вверх по склону. Дома Мак-Ганна, заслоненного холмом и окруженного с трех сторон бледно-зелеными пихтами, возвышавшимися почти до карниза, не было видно с дороги. Подобно большинству старинных фермерских домов, он был «широкоплечим» и компактным, приземистым, с маленькими окнами. На фасаде виднелась свежая побелка, а парадную дверь и оконные рамы недавно выкрасили блестящей черной эмалью. Сбоку от двери рос старомодный дикий шиповник, а каждая клумба была заботливо обихожена. У одной из стен крытого жестью сарая под навесом была припаркована старая черная машина. Все здесь свидетельствовало о семейном хозяйстве, насчитывавшем лет тридцать-сорок.

— Брендан — человек с лопатой и малярной кистью, — сообщила Уна. — Он любит это место, словно сына. Он был так расстроен, когда наш отец сменил старую соломенную крышу — три дня спал в сарае! А когда собирались строить новый дом, просто ощетинился. И слышать об этом не хотел.

Кормак понял. Человек, по сию пору добывающий торф собственными руками, уж точно не склонен к переменам. Девушка толкнула черную парадную дверь. Дом состоял из двух равных половин, с главным коридором по центру. Уна провела его в кухню, сердцевину дома. Посередине кухни стоял тяжелый сосновый стол, покрытый промасленной тканью, заваленный чесночной шелухой и морковными очистками. Рядом с раковиной поместился буфет, полный голубого фарфора. Но доминировал здесь старинный каменный камин, сейчас, правда, холодный. Тепло исходило от огромной плиты, расположенной подле камина. А распространявшийся из литого железного горшка запах напомнил Кормаку, как он изголодался.

— Будете чай? — спросила его Уна. — Конечно, будете. Финтан перед уходом, должно быть, перекусил тушеным мясом. Парни только притворяются беспомощными, на самом-то деле они способны о себе позаботиться.

Она осмотрела чайник и стала наполнять его над раковиной, предоставив Кормаку возможность осмотреться.

Узкая лесенка вела к закрытому чердаку, простиравшемуся над дальней частью комнаты. Кормаку стало любопытно, такие ли здесь спальни, какие были в доме его бабки: ему живо представились цветастые обои в душноватых комнатах его детства, обставленных железными кроватями, увешанных картинами из Святого писания. Под входом на чердак находилась вторая плита, заставленная белыми эмалированными ведрами. Повсюду на полках — стеклянные банки, помеченные одним и тем же четким почерком. В них содержались таинственные органические субстанции, напоминавшие кору, корни и другие высушенные растительные материалы. Он узнал бледно-зеленые лишайники, медные чесночные шкурки, жилистые корневища полевых цветов. Но прочие имели и странный вид, и странные названия: мариновый корень, кошенель и Hypernic. На других полках, в корзинках, были разложены мотки пряжи, окрашенной и натуральной, шерсть цвета фасоли. Низкий потолок вкупе со столь необычной обстановкой делал комнату похожей на пещеру средневекового алхимика. В дальнем углу кухни, под лестницей, стоял большой ткацкий станок со сложной системой тросов и переплетений, временно неподвижной. Рядом, во всю длину стены, висела ткань с вытканным на ней ландшафтом: темноватый колорит, напоминающий лишайники белый мох, крапинки пурпурных наперстянок и жирянок. Взгляд Кормака привлекли тончайшие переливы цветов; он различил незавершенные арки двух окружностей, напоминающие развалины старинных укреплений.

— Это ваша работа?

— Да, она самая, — откликнулась Уна как-то озабоченно. Она подмела пол, сгребла с сильно потертого дивана бумаги, джемпер и газету.

— Присаживайтесь, пожалуйста, и простите за этот бардак. Боюсь, я привыкла смотреть на все сквозь пальцы.

То, что она поименовала бардаком, было на самом деле милым будничным беспорядком, придававшим комнате ощущение теплоты и уюта, которого был лишен его новый опрятный дом в Рейнлаге.

— А что все это? — спросил он, указав на пространство под чердаком.

— Я полагаю, это можно назвать моим творчеством. Я была очень опрятной, пока только лишь плела. Но едва начала красить, захламила всю эту чертову кухню. Надеюсь вскоре перебраться в место попросторнее.

Кормак услышал возню у дальней двери, а затем в комнату ворвалась маленькая девочка лет пяти, с круглым личиком в обрамлении белокурых локонов. На ней был джинсовый комбинезон, желтые сапожки и твидовая зеленая куртка с большими красными пуговицами. Блестящие глаза ребенка метнулись от Уны к Кормаку, и девочка стремительно умчалась обратно.

— Финтан, ну давай же! — услышали они ее умоляющий сердитый возглас, словно ее задерживали весь день. — Тут на чай собрались.

Чисто выбритый молодой человек в мешковатом свитере заглянул в дверной проем, улыбнулся и кивком поздоровался. Он опустил на пол корзину, нагруженную мхом и грибами, и вновь вышел за дверь, чтобы снять ботинки.

— Мясо должно быть почти готово, — сообщил он Уне сквозь открытую дверь.

— Кормак Магуайр, это мой брат Финтан, а это, — сказала Уна, когда девочка быстро подбежала к ней, — моя дочь Айоф.

Беседа за ужином у Мак-Ганнов напомнила Кормаку о тех редких случаях, когда он приезжал на выходные с одноклассниками. Он жил вдвоем с матерью, оба не любили длинных разговоров, но когда семейный круг расширялся, появлялась некая неконтролируемая, всепобеждающая энергия. В кухонной болтовне не было ничего значительного, но Кормак с увлечением слушал, как слова и смех звучали и реяли над столом. Лишь в одной части комнаты царило молчание: Брендан, едва отреагировав на присутствие Кормака и ответив на несколько вопросов, сел отдельно от остальных в конце длинного стола. Он шумно жевал, обмакивая в мясной соус большие куски черного хлеба, и не проронил ни слова. Вскоре он вылез из-за стола и, устроившись в кресле рядом с камином, принялся растирать табак своими огромными ладонями и набивать им трубку — способ, подразумевавший многолетнюю привычку. Домашние не обращали на поведение Брендана никакого внимания. Наверное, все это было совершенно нормально.

Никто не упоминал об отце Айоф. Наверное, о нем ничего не было известно, как и об отце Кормака. После еды малышка вытащила собранную ею добычу — большущую белую поганку, желуди и каштаны, легкие пучки бледно-зеленого мха и маленькую веточку с цветами белого боярышника. Лицо Брендана потемнело.

— Айоф, убери отсюда боярышник. Прямо сейчас же — ты слышишь? Приносить его в дом — к несчастью. А тебе, — сказал он, ткнув пальцем в Финтана, — следует знать это лучше.

— Ах, Брендан, они такие чудные, — запротестовала Айоф и играючи уколола бледными цветами его щеку. Он отпрянул и, неуклюже поднявшись, возвысился над маленькой девочкой, словно башня.

— Почему ты всегда споришь? Иисусе, просто как Уна, — произнес он раздраженным тоном. — Ты не можешь просто-напросто сделать то, что тебе велели?

Он вырвал цветы из рук ребенка и, прошагав к задней двери, вышвырнул их в темноту. Кормак вспомнил ужас бабки, когда он мальчишкой притащил домой такой же букет. Мать пыталась доказать, что это всего лишь предрассудки. И лишь годами позже он прочитал: боярышник считался приносящим несчастье из-за сладковатого затхлого аромата, напоминавшего запах тления. Но известно ли об этом малышке?

— Может, мне лучше отправиться обратно? — спросил Кормак, вспомнив про музыкальную вечеринку в Данбеге. Он повернулся к Финтану: — Хотите, подброшу вас.

Когда они приехали, паб был уже набит слушателями, а у каменного камина собралась горстка музыкантов. Полдюжины пинт портера с кремовой пеной поверху ждали на коротких столах в центре группы, в то время как воздух над головами сотрясал головокружительный ритм рила. Кормак мгновенно узнал великолепную обработку «Ухаря Пэдди». Когда Финтан подошел к стойке, чтобы заказать выпивку, один из скрипачей обернулся и посмотрел на них — это был Гарретт Девейни. Детектив приветственно приподнял брови и продолжил игру, нежно прижимая к подбородку скрипку.

Когда Финтан доставил Кормаку его пиво, он занялся своей волынкой, тщательно скрепляя посеребренные на ободках перемычки вощеными шпагатиками, примеряя пальцы к отверстиям и проверяя звук. Проделав это, он стал наблюдать, как Финтан собирает свою замысловатую волынку разновидности uilleann, застегивая один узкий кожаный ремешок на запястье, а другой — вокруг правой руки для игры на малом органе. Кормаку подобные действия напоминали ритуал обретения некоего древнего талисмана.

Когда пульсирующий ритм мелодии затих, какой-то лысый старик, расхохотавшись, опустил флейту и приблизился к полной кружке.

— Будь свят, это хорошо, — сказал он соседу-приятелю. — Во как пробирает.

Финтан быстро представил Кормака. Коренастый мужчина рядом со смешливым флейтистом сидел, подавшись вперед, и внимательно слушал. Поначалу Кормак не понял, что отличает этого человека от прочих. Вроде бы — без инструмента. Но когда он подошел за выпивкой и коснулся стола. Кормак осознал: он слеп, хотя двигается так же свободно, как и зрячий.

— Это Нед Рэффери, мой старый школьный учитель, — пояснил Финтан. — Офигенный певец.

Девейни искоса взглянул на них:

— Рад, что присоединились к нам.

Кормак не совсем понимал, как отнестись к детективу. Даже поверхностному наблюдателю было очевидно, что Девейни не прекращает работы даже здесь, среди друзей и соседей, он все подмечает, анализирует и фиксирует.

Дверь паба распахнулась, и вошел Хью Осборн. На короткое мгновение, пока известие о его появлении обошло бар, разговор затих, а затем возобновился, как ни в чем не бывало. Осборн, казалось, не заметил вызванного им мгновенного волнения. Оглядев комнату, он задержался взглядом на Кормаке, словно что-то припоминая. Он направился к стойке, заказал выпивку и встал рядом с молодым человеком, чья темноволосая стриженая голова тонула в горбившихся плечах. Осборн сказал парню пару слов, и тот резко и неуклюже отодвинул руку, хотя Кормак мог поклясться — Осборн к нему не прикасался.

В противоположность своему утреннему рабочему наряду Осборн был одет дорого, даже элегантно: в черную шелковую рубашку и брюки цвета верблюжьей шерсти. Но дело было даже не в одежде. Осборн обладал естественной грацией, особенно заметной при его росте. Финтан заметил взгляд Кормака.

— Слышали уже о нем? — доверительно спросил он. Кормак кивнул, и Финтан продолжил:

— Не знаю я, в чем он виноват, как все тут вокруг пытаются выяснить. Многие из них просто офигенно рады, если большой человек в грязь вляпается. Я думаю, это просто туфта. Но я бы хотел, чтобы Уна все-таки соображала, что к чему.

— Может быть, они просто друзья, — сказал Кормак.

Финтан внимательно на него посмотрел.

— Правильно, — сказал он. — Может быть.

Чуть позже, возвращаясь из туалета, Кормак прошел к дальнему концу стойки, встав рядом с молодым собеседником Осборна. Толпа замолчала, когда один из скрипачей заиграл «Дорогого ирландского мальчика». Ненавязчивый мотив всегда пробирал Кормака до самых костей. На мгновение он заслушался, чувствуя, как сжимает грудь и горло безутешность жалобных нот. Парень рядом с ним отодвинулся и долго смотрел на Кормака пустым взглядом, затем нетвердо поднес к губам стакан и жадно выпил, словно собираясь окунуться в забвение с головой. И мог бы, подумал Кормак. Молодой человек грохнул стаканом об стойку, и Кормак услышал, как бармен зло прошептал:

— На сегодня тебе хватит. Убирайся.

Вместо ответа по стойке вновь грохнул стакан.

— Иди домой, а? Пока мы с тобой оба не нарвались на неприятности.

Парень мрачно посмотрел на бармена, затем отшатнулся и, спотыкаясь, пробираясь сквозь толпу, вышел в ночь. Хью Осборн последовал за парнем и исчез в дверном проеме. Кормак заметил, что не он один за ним наблюдал: все это видел и Девейни.

ГЛАВА 6

Утро. Кормак слушал, как внизу оживает паб: разгружались алюминиевые бочонки с пивом, звенели и дребезжали бутылки в деревянных ящиках, пыхтел дизель грузовика, отправлявшегося к следующему месту назначения. Он плохо спал, его покой тревожили страшные видения: сквозь темный лес за ним гнались зловещие тени.

Он перевернулся, чтобы вновь заснуть, но в дверь постучали.

— Мистер Магуайр? — поинтересовался скрипучий голос подростка. — Девять часов. Вы просили вас разбудить.

— Б…! — пробормотал Кормак, но вслух сказал:

— Да, все в порядке. Большое спасибо. Могу я надеяться на чай?

Вместо ответа послышался звук шагов, удаляющихся по устланной ковром узкой лестнице. Ему стоит пошевелиться, если он намеревается в два часа встретиться с Норой в лаборатории.

Чай, а фактически — полноценный завтрак, ждал его внизу в баре. Он набросился было на обширную сковороду с яичницей, сосисками, ветчиной и помидорами, как дверь паба отворилась. Вошла Уна Мак-Ганн, а следом за ней — Хью Осборн, определенно не желающий мешать его завтраку.

— Пожалуйста, простите наше вторжение, — сказала Уна. — Мне просто пришла в голову одна мысль.

— Не присоединитесь ко мне? — спросил Кормак. Дермот Линч, бармен, гремел за стойкой ложками и фаянсовой посудой.

Еле разместившись на одном из маленьких стульев, которые смотрелись рядом с его коленями как гномы, Хью Осборн бросил взгляд на Уну, а затем на Кормака:

— Я подготавливаю участок земли для мастерской, рекламирующей и продающей произведения традиционных ремесел. — В этот момент Кормак понял, что до сих пор не слышал голоса Осборна. У него был глубокий бас. Выговор не ирландский, но и не вполне английский, что-то среднее. Осборн наклонился вперед, темные круги под глазами говорили о том, что предыдущую ночь он плохо спал.

— Мы наняли пару ткачей, кузнеца и несколько гончаров, — продолжал он. — Конечно, работы Уны — основная часть нашего плана.

Слушая его, Кормак понял, что Хью Осборн застенчив. Всю жизнь провести в маленьком городке! Он почувствовал сострадание к этому долговязому типу, вглядывавшемуся в него через стол.

— Обстановка идеальная, место историческое… — Голос Осборна замолк.

— Звучит многообещающе, — сказал Кормак, — хотя не совсем ясно, как это затрагивает меня.

— Извините, извините, следовало объясниться с самого начала, — сказал Осборн, слегка покраснев. — Через несколько недель нам предстоит подключиться к электрической и газовой линиям. Чтобы получить допуск, необходимо иметь археологический обзор участка. Мы все для этого подготовили, но консалтинговая фирма, которую мы наняли, от проведения работ отказалась: занята другим проектом, продлившимся дольше, чем ожидалось. А прочие археологи, с которыми я связывался, оказались полностью занятыми. Я понимаю, обычно вы не занимаетесь такими вещами, но мы выбиваемся из графика. Конечно, я бы заплатил требуемое вознаграждение. Это могло бы занять неделю или две. Похоже на работу во время отпуска, но вы могли бы остановиться в моем доме. Конечно, я не в курсе ваших планов.

— Я действительно в отпуске этот семестр, — сказал Кормак. — Предполагается, что заканчиваю книгу; издатели стоят над душой.

— Я все понимаю, — сказал Осборн.

— И я обещал доктору Гейвин, что сегодня вернусь в Дублин для обследования той девушки из болота. — Кормак осознал, что смутно встревожен подозрениями Девейни. Он заметил выжидательно-изучающий взгляд Уны. — Я не знаю, что и сказать. Могу я решить позже?

— Несомненно. Обдумайте предложение.

— Извините, я не могу сейчас дать определенный ответ.

Осборн поднялся:

— Все в порядке. Я понимаю.

На этот раз он не протянул руку для пожатия. Одного проблеска в его глубоко сидящих глазах было достаточно, чтобы Кормак понял: он не первый, кто уклонился от предложения.

— Тогда прощайте, — сказал Осборн, уже продвигаясь к дверям паба. — Извините, что мы помешали вам завтракать.

Уна Мак-Ганн бросила на Кормака смущенный взгляд и протянула клочок бумаги:

— Вот номер телефона.

— Скажите ему, я позвоню сегодня днем, — сказал Кормак. Даже для него самого это прозвучало неубедительно.


В час дня голова безымянной рыжеволосой девушки, все еще покоящаяся в торфе, лежала на смотровом столе в консервационной лаборатории Коллинс Барракс. Ожидая Нору, Кормак присел у края стола и рассматривал необычный сверток. Комнату наполнял запах мокрого торфа. Рассеянный дневной свет струился из единственного незатемненного створчатого окна, выходящего на обширный, мощенный камнем двор. Чуть больше столетия назад, когда это здание было самыми большими армейски ми казармами Британской империи, сюда, для инспекции войск, нанесла визит королева Виктория. В комнатах сохранилось что-то спартанское, военная атмосфера прошлых лет, несмотря на то, что два крыла теперь занимал Национальный музей.

Кормак слышал, как Нора в смежном офисе разговаривала по телефону:

— Это было бы великолепно. Оʼкей, скоро увидимся. Большое спасибо. — Она распахнула дверь лаборатории. — Это радиологи из Бьюмонтской больницы, — сказала она. — Они могут провести сканирование в шесть, так что придется отправиться туда.

Нора вытащила из ящика под столом пару хирургических перчаток и натянула их до манжет своего лабораторного халата. Совершив обычные действия, она словно бы облеклась в броню профессионального поведения. Осторожно сняв черный пластик, она сдвинула большой кусок сырого торфа и расправила спутанные рыжие пряди. Черты лица молодой женщины обрисовал беспощадно-яркий свет флуоресцентных ламп. Выражение ее лица казалось еще более ужасным, чем на фоне землистой черноты болота, но руки Норы были твердыми и в то же время ласковыми, словно пациентка могла ощущать. Вчерашние впечатления и мысли, казалось, ослабили хватку. Кормаку было любопытно, что за жизнь вела Нора Гейвин в Штатах, а особенно — почему, поставив крест на карьере, смотала удочки и переехала в Дублин. Он подозревал, что Габриал Мак-Кроссан знал о ней немало, но не рассказывал.

— Нам придется подождать Драммонда для официального медицинского освидетельствования. Он сказал, что может быть в нашем распоряжении завтра, если ничего не случится.

Говоря это, Нора тщательно убрала кусочки торфа с лица рыжеволосой девушки и обработала его деионизирующей водой из пульверизатора. Кормак вдруг осознал: если бы он начал извиняться за свое поведение после обеда у Габриала, она едва бы его поняла. И в том, что он это понял, и в том, что он сейчас наблюдал за работающей Норой Гейвин, он находил нечто приятное. Приблизившись, Кормак рассмотрел кожу рыжеволосой девушки, теперь чисто вымытую, мягкую и темную, словно дубленая кожа. Он увидел капризно-живой изгиб верхней губы, легкий пушок на щеке и испытал почти непреодолимое желание разгладить наморщенный лоб.

— Она первая, кого вы так близко видите? — спросила Нора. Он кивнул. — Я тоже. Вы не поможете мне? — попросила она. — Но вам тогда придется надеть это.

Она протянула пару перчаток.

— Мы должны сохранять ее максимально чистой. — Она подошла к двери в соседний офис. — Я готова, Рэй, где вы?

К ним присоединился Рэймонд Флинн, лаборант. Кормак больше наблюдал, помогая Норе и Флинну измерять окружность черепа девушки, длину ее мокрых рыжих волос, фотографировать и тщательно записывать размеры, часто останавливаясь для пульверизации. Когда они завершили одну из фаз осмотра, Нора на вытянутых руках перенесла голову девушки в смежную рентгеновскую комнату, установила ее для съемки. Затем закрыла дверь, а Флинн включил машину.

— С некоторым риском можно предположить, сколько ей лет, — сказала Нора, когда они вернулись к смотровому столу. — Трудно определить возраст точно, пока мы не доберемся до коренных зубов. Челюсть выглядит довольно-таки гибкой, но нам придется быть предельно осторожными.

При помощи хирургических пинцетов и ножниц она извлекла небольшой кусок кожи и прядку волос для химического анализа, а также кусочек шейной мускульной ткани. Она заметила, что Кормак внимательно наблюдает за ее тщательной работой.

— Оказывается, холестерин самый подходящий материал для углеродного анализа болотных тел: в воде не растворяется, если только не загрязнен другими веществами. Поскольку самого тела нет, разгадка причины смерти — скорее научная проблема. Вокруг горла не видно следов лигатуры. Судя по ряду признаков, причина ее гибели — отсечение головы.

— Какие же это признаки?

— Ну, подойдите сюда на секунду. Взгляните на рану. — Нора направила увеличительное стекло на поднос рядом с ней. — Очень чистый срез. Посмотрите, как были отделены кровеносные сосуды. Они не оборваны. Вероятно, отсечены одним ударом острого лезвия. — Она жестом предложила Кормаку взять стекло, что он и сделал с некоторым трепетом. — Вы бы не думали о быстроте, если бы жертва была без сознания или уже мертва. И что еще может заставить жертву так закусить нижнюю губу? По крайней мере, все быстро закончилось. И взгляните на это. — Она указала на маленькую ссадину на подбородке девушки. — Видите, как обнажены здесь жировые ткани, вот эти, восковой желтизны, под кожей? Напоминает срез. Его можно было сделать тем же ударом топора — или меча, или чего-либо острого, что отсекло голову.

Должно быть, Кормак выглядел озадаченным. Чтобы проиллюстрировать свои слова, Нора импульсивно подалась вперед, держа руки за спиной, словно они были связаны. Она наклонила голову до уровня стола.

— Смотрите, если я лежу на колоде, моей естественной реакцией будет замереть, стать как можно незаметней.

Он рассматривал тонкую шею Норы, край темных волос, контрастирующих с бледной кожей, маленькую впадинку на шее. Казалось бы — такое уязвимое соединение, однако из-за крепости костей и сухожилий перерезать его вовсе не просто.

— Вы видите, как это могло произойти? Если мой подбородок плотно прижат, он оказывается на одной линии с лезвием. — Нора выпрямилась. — Мы можем угадать способ, которым ее убили. Но настоящий вопрос — почему? Девушка — почти ребенок. И другое, чего я не могу постичь, это столь замечательная сохранность. Лаборатория, конечно, проверит, но я не вижу признаков каких-либо яичек или личинок насекомых. Должно быть, она попала в болото немедленно после смерти, что означает — ее убили неподалеку.

— Вы же понимаете — мы узнали об этой девушке все возможное, — сказал Кормак. Жаль, что не много, но такова реальность.

— Да, я знаю. Но я пока не могу все это осознать.

Следует ли упомянуть о предложении Осборна? Он мог его проигнорировать, жить по-прежнему, закончить книгу, подготовиться к осенним лекциям. Будущее было как на ладони. Однако Кормак чувствовал: расставшись со столь комфортным существованием, он уже не сможет к нему вернуться. Но опять же, каков смысл нежданных совпадений и происшествий, как не открытие новых путей?

— Хью Осборн спрашивал, не заинтересует ли меня проведение небольшой работы — общий археологический обзор строительного участка.

Нора повернулась к нему. Огоньки запрыгали в ее темно-голубых глазах.

— О, Кормак, — начала она, а затем резко остановилась. — Пожалуйста, скажите, что вы ему не отказали.

— Я должен это обдумать. Слишком много работы для одного человека…

— Я могла бы помочь. Следующие две недели у меня пасхальные каникулы.

— Неловко просить…

— Но вы не просите, я соглашаюсь добровольно. Я хочу этого. И возвращение — шанс узнать об этой девушке больше.

— Ей может быть сотня или тысяча лет.

— Сколько рыжеволосых девушек, вы полагаете, было казнено за этот период времени в окрестностях Драмклегганского болота? — Она коснулась его руки. — Слушайте, я не пытаюсь давить на вас, заставляя делать то, чего вы не хотите. Но, Кормак, посмотрите на ее лицо и скажите: неужели вы ничего не ощущаете, хотя бы необходимость выяснить, что с ней случилось?

Он перевел взгляд на лицо мертвой девушки, и его охватил знакомый, непрошеный прилив сожаления:

— Я не могу.

Сказав это, Кормак почувствовал теплоту и тяжесть руки Норы, которая легла на его руку. И вдруг понял, что сильнее всего заинтересован отнюдь не загадкой рыжеволосой девушки на столе, а живой женщиной напротив себя, с глазами, полными пылкого ума и сострадания. Вот загадку ее жизни, пока неведомую, он обязан открыть. Но больше всего он жаждал услышать, как она вновь произнесет его имя.

ГЛАВА 7

Было почти девять, когда Нора покинула лабораторию по консервации. По узким улочкам она направилась на север от Коллинс Барракс и остановилась у паба «Стул дудочника» в Стоунибэттере. Нора никогда здесь не бывала, но знала о репутации паба. Кормак Магуайр регулярно приходил сюда на вечеринки по средам. Сам паб был угловым зданием девятнадцатого века, не представлявшим особого архитектурного интереса. Полированная стойка, потертые гобелены и высокие окна напоминали о грязных рабочих кварталах старого Дублина, резко контрастировали с современными, «всегда на уровне», бистро, появившимися неподалеку.

Она узнала об увлечении Кормака здешними вечеринкам через их общего друга Робби Мак-Свини — историка, гитариста и певца. Впрочем, сомнительно, что сам Робби сказал бы о себе именно так. Родись он пять столетий назад, считала Нора, — был бы нарасхват в аристократических домах в качестве менестреля. Судя по его рассказам, по средам вечеринки вот уже десять лет посещают одни и те же музыканты. Она выяснила, что в этой группе придерживаются традиций Вест Клэра, и большинство музыкантов именно из этой части страны. «Стул дудочника» был местом, куда редко заглядывали туристы. Завсегдатаям это нравилось, ибо им не приходилось давать каких-то там «представлений». Оставалась куча времени для craic [5] и болтовни.

Нора обнаружила Робби у бара. Он допивал пиво, закусывая креветочной смесью. Робби приветственно приподнял брови и слизал остатки соуса с левого большого пальца.

— Приветик, Нора, — сказал он, придвигая для нее стул и сигналя бармену. — Выпьешь?

— Нет, спасибо, Робби. Я зашла по дороге домой.

— И что же привело тебя в нашу смиренную обитель?

— Хочу кое-что показать Кормаку.

— То есть пришла не за музыкой?

— Ну, и за этим тоже.

А еще — чтобы уговорить Кормака вернуться в Данбег, подумала она. Если еще не поздно. Она ощущала неловкость, ибо ее собственное желание возвратиться диктовалось загадкой исчезновения жены Осборна не меньше, чем тайнами рыжеволосой девушки.

— Прости меня, Нора, но я не могу не спросить. А что с этой головой? — спросил Робби. — Академический мир жужжит, что ты притащила в коробке отрезанную голову.

— Есть такое. Я отнесла ее прямо в лабораторию.

— Боже мой, глядя на тебя, я радуюсь тому, что стал кабинетным историком, — сказал Робби с насмешливым отвращением. — Худшее, что я могу выкопать, — зловещие свидетельства очевидца, но не сам труп.

В этот момент вошел Кормак, и Робби сделал знак, чтобы привлечь его внимание. Нора не могла больше молчать.

— Кормак, вы никогда не угадаете, что мы нашли. Рентген показал кое-что. Вверху, напротив коренных зубов, с левой стороны челюсти. Выглядит как кусок металла. Пока сложно сказать точно, что это. Утром мы проведем эндоскопическое исследование.

Она видела, что Кормак нахмурился. Уже забыл, что она говорила в лаборатории днем?

— Так эта голова принадлежит ей! Кому-нибудь, кого мы знаем? — спросил Робби.

— До сих пор — никаких особых свидетельств, — ответил Кормак. — Хотя Нора убедила меня, что нужно попытаться их найти.

— Да, особенно сейчас, — сказала Нора. — Этот кусочек металла может быть ниточкой. Робби, что ты знаешь об отсечении голов?

— В прошлых столетиях выбор, полагаю, варьировался между повешением, утоплением и четвертованием. Хотя немногие женщины были бы обезглавлены. Вы уверены, что это казнь, а не самодеятельное убийство?

— Это моя гипотеза. Такой чистый срез шеи! Можешь сам посмотреть. — Нора вытащила из сумки скоросшиватель с фотографиями и протянула его Робби. Тот слегка побледнел, но взял папку. Ей доставило удовольствие любопытство, с которым он устремил глаза на лицо рыжеволосой девушки.

— И никаких признаков тела?

— Никаких. Ты не поможешь нам, Робби? Узнай о женщинах, которых казнили этим способом, а еще — почему.

— О каком периоде мы говорим?

— Это проблема, — сказала Нора. — Мы точно не знаем.

— Вероятно, последняя пара тысячелетий, — уточнил Кормак. Робби вгляделся в них поочередно, словно решая, кто выступил убедительнее.

— Черт, уверен, — сказал он, возвращая фото Норе, — ничего более интересного за последние месяцы я не видел.

— Спасибо, Робби. Ты прелесть.

— Ну, прибавь что-нибудь. Например: ты чуток привлекательнее, чем другие.

— О, я не знаю, — ответила она. — Все, что тебе понравится.

— Нам лучше начать, если мы вообще собираемся играть, Робби, — заметил Кормак и повернулся к ней. — Вы не послушаете несколько мелодий?

Нора заколебалась:

— Я только на минутку…

— Оставайся, Нора, — попросил Робби.

— По крайней мере, позвольте мне угостить вас выпивкой, — сказал Кормак. В его серьезных глазах отразились охватившие его чувства, и краем глаза она видела, что Робби молчаливо одобрил: «Давай».

— Хорошо, — сказала она. — Спасибо.

ГЛАВА 8

В ожидании начала вечеринки Кормак устроил Нору на скамье у окна, как раз рядом с Робби, где она находилась в кругу музыкантов. Вечерний репертуар состоял из рилов, рилов и снова — рилов, лишь иногда прерываемых джигой или хорнпайпом. Он обрадовался, что Нора решила задержаться ради музыки. Играя и чувствуя, как десятки ног справа и слева от него отбивают ритм, Кормак заметил, что Нора непреднамеренно, хотя и медленно, покачивается в том же темпе. К концу вечера, когда мелодии смолкли и музыканты дружно приникли к пиву, он увидел, что Робби искоса на нее смотрит.

— Вы не споете нам, доктор Гейвин?

Нора отпрянула с отстраняющим жестом.

— Нет, у меня не получится. Забудь об этом, — ответила она.

Кормак и не догадывался, что Нора была певицей. Но отказ был вполне ожидаем. Уговоры застенчивого певца — часть традиции. После нескольких ободряющих слов, произнесенных Робби, и призывов остальных музыкантов она уступила. Для храбрости сделала небольшой глоток виски и подалась вперед, пробуя голос и стараясь взять верную высоту. Когда Нора подняла голову, глаза ее были закрыты.

Как встретил любовь свою, счастлив был я,

Не знавший любви и разлуки, любя.

Но слишком свободу ценил я свою,

Хотя повторял, что всегда рад тебе.

Кормака ошеломил низкий голос, мягко изливавшийся из уст Норы. Ее голос слегка дрожал от волнения, глаза мерцали под веками, все это было непереносимо захватывающе. Он закрыл глаза и услышал: тревога Норы улеглась, и она расслабилась. Повествуя простенькую историю о любви и неверности, песня набирала силу и страсть могущественного заклинания.

Прощай, дорогая, я должен уйти,

Коль в этой стране мне нет больше пути;

Но мысли и сердце храпи для меня,

Не отдавай никому…

Ах, эта бедняжка, стоит она тут,

С щеками как мел, по ним слезы текут;

Ах, Джэми, я сердце тебе отдала,

Сказав, что всегда тебе рада…

Да, девушке лучше любви не встречать,

 Невинности лучше ей не потерять;

Избавлена от прискорбной судьбы

Та, что в любви не призналась [6].

Когда она закончила, наступила короткая тишина. А затем — шквал одобрения музыкантов и даже тех завсегдатаев паба, кто обычно шумит во время исполнения. Кормак сидел позади всех и увидел: открыв глаза, Нора словно бы пробудилась ото сна и оказалась в комнате, полной уставившихся на нее людей. Она казалась изумленной и немного смущенной — восхищенные лица, протянутые к ней благодарные руки. Она взглянула на него, но Кормак был не в состоянии двигаться или говорить.

— Извините, время, — сообщил бармен, перекрикивая гам. — Допивайте, дамы и господа. Извините, время.

Как обычно, вечер завершился до обидного быстро. Ибо все, казалось, были в настроении еще поговорить и посмаковать последнюю пинту. Наконец толпа стала рассеиваться, и Кормак сумел пробраться к Норе сквозь шумную давку у стойки.

— Подождите, — попросил он. — Позвольте мне пройтись с вами до вашей машины.

Днем Стоунибэттер — людная улица с десятками различных предприятий и заведений. Ночью фасады магазинов плотно закрыты цельнометаллическими щитами. Контрастируя с разбросанным мусором, они делают эту часть города похожей на зону боевых действий. Пока они медленно шли по пустынным улицам, Кормак теребил деревянный футляр с флейтой, зажатый под локтем, и время от времени искоса поглядывал на спутницу.

— Песня была потрясающей, Нора.

Она улыбнулась:

— Спасибо. Я немного нервничала.

— Где вы научились петь?

— Я не знаю. Вероятно, прослушивая записи.

— Вы шутите.

— Куда уж! Испытывали ли вы когда-нибудь чувство, что именно эту мелодию вы страстно ожидали услышать? Я не знаю, в чем секрет старинных песен. Может быть, их простота, или то, что они такие грустные и правдивые. И я люблю песни, которые звучали из поколения в поколение. Они как будто бы наделены самостоятельной жизнью. Не могу объяснить. В любом случае, вот моя машина.

Она открыла дверь маленькой дистанционкой, а затем повернулась к нему. Оба заговорили одновременно:

— Я бы хотела попросить вас…

— Если вы все еще заинтересованы…

— Я собиралась спросить вас, не решились ли вы вернуться в Данбег, — сказала она.

— Это как раз то, о чем я вам говорю. Я еду туда. Я позвонил Хью Осборну сегодня вечером. У меня осталась пара дел на завтрашнее утро, а после полудня я отправляюсь.

— И вы нашли помощника?

— Я полагал, что у меня есть доброволец. Если вы не изменили решение…

— О нет, вовсе нет. Завтра мне придется доделать работу в лаборатории, но, вероятно, смогу приехать к шести. — Она замолкла и взглянула на него в упор: — Спасибо, Кормак.

— Не за что. Спасибо вам за песню.

Легкий порыв ветра бросил волосы Норы на глаза. Кормак автоматически поправил непослушную прядь, позволив своим пальцам задержаться на мягком изгибе ее щеки. Он испугался, когда она резко увернулась.

— Нет, — попросила она. — Пожалуйста, не надо.

— Извините, Нора…

— Это не из-за вас, Кормак… пожалуйста, не думайте так. Просто… просто из-за того, что я трусиха. — Она с трудом подняла на него глаза. — Надеюсь, вы все не против, чтобы я вам помогала.

— Да, конечно.

Еще мгновение она задумчиво вглядывалась в его лицо, затем забралась в машину и уехала по пустынной улице. Кормак быстро вернулся к собственной машине, сознавая, что причин питать надежды нет. Он получил отпор. Но ему посчастливилось услышать, как Нора вновь произнесла его имя — дважды.

КНИГА ВТОРАЯ

РАНА ЗА РАНОЙ

Рана за раной следует, и чаша страданий уже полна. Те немногие католические семьи, что остались, были недавно лишены Кромвелем всего недвижимого имущества и вынуждены покинуть свои родные поместья и удалиться в области Коннота.

Отец Куинн, священник-иезуит; в Ватикан — из своего убежища в горах Ирландии, 1653

ГЛАВА 1

Когда Кормак пересек границу Голвея в Портумне, длившаяся весь день морось превратилась в проливной дождь. Дороги и канавы расплывались бледными серо-зелеными пятнами. Плохая видимость в сочетании с равномерным стуком дворников и неровной дробью дождевых капель о крышу машины начинала действовать на нервы. Путешествие почти закончилось, сказал он себе, осталось проехать десять миль. Всю эту поездку его изводили запоздалые размышления, ибо мотивы, по которым он связался с Осборном, были исключительно личными — он получал шанс провести побольше времени с Норой Гейвин. Но сожалеть о чем-то было уже поздно.

Минула не одна неделя со смерти Габриала, а он все еще ощущал беспокойство, неспособность сосредоточиться. Он не мог забыть руку старика, неподвижно лежавшую на блокноте. Когда санитары забрали тело Габриала, Кормак еще долго вглядывался в чернильное пятно, залившее последнюю запись. Из всех врезавшихся в память деталей его преследовала именно эта. Страдал ли Габриал? Успел ли понять, что происходит, или инсульт мгновенно «выключил» его сознание?

Обследовав вместе множество захоронений, они ни разу не дерзнули затронуть тему собственной смертности. Габриал, должно быть, размышлял о ней. Напряженно изучая бренные останки, он не мог не задумываться о собственной скоротечности. И все же они никогда об этом не говорили. Должно быть, Габриал поделился какими-то мыслями со своей женой: его кремировали без всяких религиозных обрядов, состоялся лишь небольшой вечер памяти в их доме, в Дублине. У Мак-Кроссанов не было детей, но, сидя в гостиной среди соседей старика, старых школьных товарищей, коллег из университета, друзей Эвелины Мак-Кроссан из писательского и издательского мира, Кормак понял, сколь узок его собственный круг общения.

Никто лучше Габриала Мак-Кроссана не был осведомлен о его самых затаенных мыслях. В известном смысле Кормак простился с отцом еще до того, как кто-либо узнал, что Джозеф Магуайр намерен навсегда покинуть Ирландию в поисках лучшей доли. И место отца в его сердце оставалось пустым, пока он не встретил Габриала. Прослушав обзорный курс по археологии, Кормак в числе десяти студентов вызвался помогать в летних раскопках дороги более чем двухтысячелетней давности.

У Мак-Кроссана была традиция напутствовать студентов, направляющихся на работу. Остановившись перед ним, они в нетерпении вертели в руках инструменты. А он расхаживал туда и сюда, словно в лекционной аудитории.

— Сейчас вам кажется, — говорил он, — что мы всего лишь раскапываем несколько кусков заболоченного леса. Но в действительности необходимо задуматься о людях, которые оставили здесь свой след. В этих сырых старых колодах запечатлелись их верования, идеалы, намерения, так же, как информация о типе орудий, которыми валили деревья и закрепляли их в колее, о системе трудовых действий в целом. Таковы, дамы и господа, лишь разрозненные «ключики» к тому, каким было их общество, их образ жизни. Я призываю вас стать первооткрывателями того, что скрыто в этой благословенной земле.

Кормак вспомнил, как многократно возмущался низким темпом работ: и денег, и рабочей силы всегда оказывалось меньше, чем следовало. Земля изобиловала сокровищами, но существенные сведения о прошлом уничтожались каждый день.

— Ага, конечно. Вы очень быстро разочаруетесь, если будете так думать, — сказал Габриал. — Терпение — первое требование в подобной работе. Лучше всего — помнить, что надо работать и работать.

В Клонко Бридж Кормак свернул с главного пути на узкую дорогу, идущую мимо Драмклегганского болота и Браклин Хаус. Дождь не стихал. Центральные ворота Браклина, с арочными дверными проемами по бокам от главного входа и похожими на ворон птицами, примостившимися на каждой из четырех капителей, напоминали изящную комбинацию готических шахматных фигурок. Дополнения девятнадцатого века, догадался он, и повернул джип на длинную гравийную дорогу. Истинное назначение ворот было явно декоративным, а не оборонительным.

Густой лес, подступавший к усадьбе, почти сразу же за воротами сменился круговым подъездом к парадному входу. Внутри круга был разбит регулярный геометрически-правильный сад, треугольники розовых кустов окружали миниатюрные оградки. Хотя сад и не выглядел заброшенными, газон был подстрижен небрежно и покрыт клевером с маргаритками, а первоначально строгие границы насаждений заметно нарушились. Это место знавало лучшие дни, и Кормак живо ощутил, какими усилиями сдерживалось наступление дикой природы.

Он припарковался недалеко от дома, у изгиба дороги, и, сидя в джипе, некоторое время пытался понять, идет ли дождь. Браклин Хаус был выдержанным в благородных пропорциях особняком якобитской эпохи, значительно большего размера, чем казалось на первый взгляд с дороги. Первоначальное назначение дома-крепости было очевидным благодаря толщине каменных стен и бойницам четырехугольных башен. Однако роскошная отделка окон свидетельствовала о том, что здание, вероятно, строили в начале семнадцатого века, в тот краткий период мира, когда ирландская аристократия начала покидать свои толстостенные укрепления ради особняков, открывавших обширные виды на окружающие владения. Однако их надежды на лучшее будущее не продлились и столетия: лишь те, кто предпочел старые, легко обороняемые крепости, смог противостоять английскому вторжению. Страна была буквально устлана сожженными руинами новопостроенных особняков.

Дождь, оказалось, припустил еще сильнее. Подхватив сумку, Кормак помчался через гравий к полукругу ступеней. Он промок до нитки и с радостью обнаружил, что парадный вход, как и обещал Осборн, не закрыт. Толкнув четырехдюймовую дубовую дверь, он оказался в обычном для подобных зданий холле с черно-белым мраморным полом, темными обшитыми деревянными панелями стенами и огромной медной люстрой, под которой помещался основательных размеров стол, украшенный огромным букетом красных тюльпанов на длинных стеблях и ярко-желтой цветущей ивы. Тишину нарушало лишь тиканье больших старинных часов, стоявших у стены, у подножья массивной дубовой лестницы. Кормак поставил свою ношу у входа — он и так уже все здесь вымочил и не хотел вторгаться далее, не поставив хозяев в известность. Однако его громкие приветствия остались без ответа, и тогда он начал снимать промокшую куртку.

— Могу я вам чем-то помочь? — послышался сверху женский голос с английским акцентом, определенно принадлежавший даме высшего общества. Женщина уже начала спускаться по лестнице, и Кормак почувствовал, что при виде его она испугалась. Она была чрезвычайно худа и бледна, но идеально подтянута, с темными гладкими волосами и безукоризненным маникюром. На ней был светло-коричневый свитер и шерстяная юбка в черно-коричневых тонах с ровными складками, подчеркивающими стройность фигуры. Определить ее возраст было сложно: гладкое удлиненное лицо, но кожа цвета слоновой кости уже увядает, а на руках начинают проступать вены. Кормак подумал, что, оказавшись поближе, увидит разбегающиеся от уголков глаз морщинки. Она двигалась неторопливо, выражая готовность, но не теряя при этом ни капли высокоразвитого чувства собственного достоинства.

— Извините, но это частный дом; мы не принимаем общественных туров. Уверена, местное туристическое бюро располагает полным списком близлежащих общедоступных домов.

Она живо проскользнула мимо него к арочному дверному проему и, обхватив круглую железную рукоятку обеими руками, распахнула дверь, правда, приложив к этому все свои силы. Кормака изумил жесткий взгляд ее светло-серых глаз. Однако едва он собрался объясниться, как сзади него прозвучал голос Хью Осборна.

— Я вижу, вы встретили нашего гостя, — воскликнул Осборн, вприпрыжку спускаясь по лестнице. Казалось, он знал, что Кормак только что вошел. — Моя кузина, Люси Осборн; Люси, это Кормак Магуайр, археолог, о котором я вам рассказывал. Возможно, я не упомянул, что он поживет у нас, пока будет наблюдать за земляными работами в монастыре.

Глаза Люси Осборн мгновенно изменились. Она улыбнулась и протянула руку. Пожимая ее, Кормак изумился крепости мускулов, скрытых под холодной суховатой кожей.

— Добро пожаловать в Браклин Хаус, — произнесла она. — Я надеюсь, вы простите мою ошибку. Иногда здесь появляются эксцентричные туристы, забредшие с дороги. Мы не можем этого поощрять; я уверена, вы нас понимаете.

— Простите, что не предупредил вас, Люси, — сказал Хью. — Мы договорились лишь вчера. Я предполагаю устроить Кормака в зеленой спальне, если там все в порядке.

Она кивнула:

— Да, вполне.

— Вы скоро убедитесь, как споро Люси управляется с домом, — сказал Осборн. — Без нее все бы развалилось.

Люси ответила на эту маленькую лесть почти незаметной полуулыбкой.

— Я надеюсь, вы приятно проведете у нас время, — откликнулась она. — Если вам что-то потребуется, дайте мне знать. — С этими словами она повернулась и исчезла в дверном проеме под лестницей.

— Простите, я на минуту, — извинился Осборн, поспешив за ней. Все, что Кормак расслышал, — лишь быстрый обмен репликами, слишком тихими, чтобы разобрать смысл. Скоро Осборн вернулся, слегка озабоченный.

— Простите за все. Она панически боится оставлять дверь незапертой, но, выражаясь иронически, я не желаю жить в крепости. — Наконец он увидел, что вокруг Кормака образовалась лужа дождевой воды. — Боже, простите, я не заметил, как вы промокли. Пойдемте, я покажу вашу комнату.

— Кое-что необходимо уточнить прямо сейчас, — сказал Кормак. — Я подумал, что неплохо подключить к проекту помощника — надеюсь, вы не будете против. Дополнительной оплаты не потребуется. Я нашел добровольца, Нору Гейвин — точнее, доктора Гейвин, коллегу, которая была со мной на болоте. — Он увидел, как лицо Осборна слегка изменилось при упоминании о том необычном дне. — Простите, что все так внезапно, следовало упомянуть об этом, когда я звонил.

— Она приедет сегодня вечером? — Кормак не понял, огорчен ли Осборн или просто обдумывает ситуацию.

— Она обещала подъехать около шести. Если возникают проблемы…

— Никаких проблем. Я сейчас же попрошу Люси подготовить еще одну гостевую комнату.

Хью Осборн повел Кормака по массивной лестнице, увешанной портретами пышно одетых людей различных эпох.

— Фамильные портреты? — спросил Кормак.

— Скорее, собрание мошенников и негодяев. Первый мерзавец — там, ниже — пояснил Осборн и, остановившись, указал на портрет темноволосого мужчины в стоячем белом воротничке. — Это Хьюго Осборн, первый из семьи, осевший в Ирландии. В действительности он работал на Уильяма Петти, полагаю, вы о нем слышали, — который первым осуществил полную военно-топографическую съемку территории Ирландии. Все они явились сюда как искатели приключений, в середине XVII века, во время затеянного Кромвелем великого переселения. Хьюго в сущности изъял поместье у семейства по имени ОʼФлаэрти, сначала заставив их убраться на запад, а потом устроив так, чтобы сын и единственный наследник оказался в пожизненном рабстве в колониях. Парень рядом с Хьюго — его сын-неудачник Эдмунд.

Кормак остановился перед портретом красивого рыжеволосого субъекта в богатом парчовом наряде и был ошеломлен схожестью — вплоть до глаз с поволокой и подбородка с ямочкой — Хью Осборна и его далекого предка, который, несомненно, так же водил гостей по этой лестнице четыре столетия назад.

ГЛАВА 2

В двадцать минут шестого Нора Гейвин нажала на звонок у парадного входа в Браклин Хаус и стала ждать. Ей было немного неловко встречаться с Кормаком после вчерашнего вечера. При воспоминании об этом ее лицо начинало гореть, и она дотрагивалась до щеки, которой касались его пальцы. Она была шокирована. И что она ему сказала? Что-то про собственную трусость? Должно быть, он посчитал ее чудачкой. Взглянув вверх, она заметила нависающий выступ второго этажа и насчитала над головой три отверстия, заделанные, по-видимому, известковым раствором и камнем. Она услышала, как тяжелая дверь за ее спиной открывается, и, повернувшись, обнаружила обрамленного готической входной аркой Хью Осборна.

— Доктор Гейвин? Мы ждем вас.

Лишь мельком видев его на болоте, Нора была смущена впечатлением, которое производил Хью Осборн лицом к лицу. Сейчас он был одет более строго и казался более высоким и сильным, чем ей помнилось. Крепкое сложение и обветренное лицо делали его безусловно привлекательным. Глубоко посаженные с поволокой глаза смотрели уверенно. Но можно глядеть в глаза убийцы и не заметить ничего скверного, Нора знала это по собственному опыту. Очевидно, что, в отличие от нее, Осборн ее почти не запомнил.

— Я удивлялась вот этому… — она указала вверх. — Даже не знаю, как это называется.

— Навесные бойницы для бросания камней или выливания кипятка на непрошеных визитеров. Как видите, мы их больше не используем.

Нора вглядывалась в добродушное лицо Осборна. Избавиться от трупа — непростая задача, а от двух тел, должно быть, — еще сложнее. Как он все это проделал? И как вышел сухим из воды?

— Вы успели к ужину, — сказал он, — но, наверное, вначале захотите взглянуть на свою комнату.

Нора последовала за ним по массивной главной лестнице, отмечая, как тихо и размеренно ступает он по восточному ковру. Поднявшись наверх, они прошли центральный коридор до середины. Осборн толкнул дверь и, отступив в сторону, жестом предложил Норе войти. Главным в убранстве комнаты с темной обшивкой стен и еще более темной мебелью была кровать с балдахином, покоившаяся на четырех тумбах. Окна скрывала тяжелая парча рубинового цвета. Эффект оказался впечатляющим, если не мрачным.

— Простите, что комната немного затхлая. Уже долгое время у нас не было гостей.

— Уверена, мне будет здесь хорошо.

— Прекрасно. Ужин на кухне — ниже входного холла; просто пройдите в дверь под главной лестницей.

Водрузив свой чемоданчик на кровать, Нора услышала стук. В открытую дверь просунулась голова Кормака.

— Услышал голоса, но не был уверен, что это вы. Моя комната в другом конце коридора. В любом случае, добро пожаловать.

— Спасибо еще раз за разрешение присоединиться. Кормак, простите за вчерашний вечер…

Даже на расстоянии она ощутила обволакивающую теплоту его взгляда.

— Не волнуйтесь. Я был вне себя. Увидимся внизу.

— Подождите. Я должна кое-что показать — не войдете на секунду? И закройте, пожалуйста, дверь. — Когда Кормак приблизился, она извлекла из портфеля папку. — Взгляните на это.

Присев на кровать, Кормак начал просматривать фотографии, сделанные в лаборатории консервации.

— Смотрите дальше.

Он пролистал несколько снимков, пока не добрался до нескольких зернистых нечетких отпечатков, сделанных в результате эндоскопического обследования.

— Вот оно, — пояснила Нора. — Кусочек металла во рту девушки, обнаруженный рентгеном. Неясно, что это такое. Придется подождать официального разрешения музея, чтобы извлечь его.

— Что-то новое о причине смерти?

— Ну, Драммонд пришел к выводу, что серьезная травма головы отсутствует. Нет и следов удушения. Я поделилась с ним гипотезой о казни, и он согласился, что это — одна из возможных версий, которую подтверждает отсутствие частички кожи на подбородке. Но он считает останки слишком старыми и хрупкими для тестов, удостоверяющих время обезглавливания — до или после смерти.

— Я полагаю, это все, что можно ожидать, — сказал Кормак, внимательно рассматривая изображения. — Можно оставить снимки у себя?

— Конечно. — Она надеялась, что следующий вопрос не прозвучит слишком неожиданно. — Вы встречались с Хью Осборном пару раз, Кормак. Каковы ваши впечатления?

— Я его толком и не видел с тех пор как приехал. Я бы не сказал, что он чрезмерно дружелюбен, но это понятно. Мы здесь для того, чтобы на него работать.

— Он не упоминал о происшествии на болоте?

— Нет. Самый долгий разговор был о его семье, обо всех тех портретах на лестнице. Без сомнения, его предки попали в Ирландию вместе с Кромвелем.

Человек, связанный с Ирландией, едва ли избежит упоминания о Кромвеле, лишившем имущества и родины землевладельцев-католиков: полмиллиона ирландцев погибли, а тысячи оказались в колониальном рабстве.

— Он сообщил, что человек на портрете у подножия лестницы, Хьюго Осборн, отнял дом и земли у ирландца по имени ОʼФлаэрти.

— Поразительно, что это так его занимает.

— Минуло более трех с половиной столетий, Нора. Не думаю, что Осборн не осведомлен о репутации своей семьи, как и о том, что болтают за его спиной.

ГЛАВА 3

В течение ужина Нора наблюдала за Хью Осборном. Подали отличный карри, и, увидев, с каким аппетитом едят мужчины, она почувствовала, что тоже голодна. Она уже заканчивала есть, когда дверь открылась и в кухню неуверенно вошел юноша лет семнадцати. Темные волосы были подстрижены кое-как, грязный свитер, на несколько размеров больше, свисал с худых плеч. После короткого молчания Осборн произнес:

— Рад, что ты вернулся.

Уставившись в пол, юноша попытался прошмыгнуть мимо них, но споткнулся и, шарахнувшись прямо на Нору, правой рукой смахнул бокал вина, который разбился о плиты пола. Она попыталась подхватить юношу, но он тяжело на нее навалился, ткнувшись лицом прямо в грудь. Похоже, он нашел это очень забавным и приглушенно хихикнул, обдав Нору запахом виски.

— Вы в порядке? — спросила она, взяв юношу за плечи и поставив вертикально. Он покачнулся, но устоял.

— Джереми, — сказал Хью, — пожалуйста, не порежься разбитым стеклом.

Юноша на мгновение замер перед Норой, его темные поблескивающие глаза смотрели, словно сквозь туман. Худой и грязный, с покрасневшими от выпивки глазами и кожей, он был замечательно хорош собой — почти по-женски красив, с длинными ресницами и безупречной фарфоровой кожей.

— Не обращайте на меня внимания, — еле выговорил он. — Продолжайте.

Повернувшись, он шаткой походкой удалился в дверь, что вела к лестнице.

— Мне очень жаль! — сказал Осборн. — С вами все в порядке?

— Со мной все нормально. Ничего страшного, просто случайность. Однако необходимо избавиться от осколков, пока кто-нибудь на них не наступил. — Нора быстро нагнулась, чтобы собрать крупные куски, и, когда Хью Осборн направился в холл за метлой, шепнула Кормаку:

— Девейни не упоминал…

Очевидно, Хью Осборн услышал ее.

— Джереми — не мой. Он сын Люси.

Чуть приподнятые брови Кормака выдали его удивление, а Нора озадаченно подумала, какой должна быть мать юноши. Пока Осборн подметал осколки, она прибрала стол.

— Джереми и его мать живут с вами? — спросила она.

— Да, — сказал Осборн. — Они приехали из Англии восемь лет назад, после смерти отца Джереми. Дэниел был моим дальним родственником; мы встретились только в университете. Но у меня никогда не было большой семьи, и я был даже рад обрести кузена.

— Что же с ним случилось? — спросила Нора. Хью Осборн озабоченно взглянул на нее, словно сожалея об откровенности в разговоре с малознакомыми людьми, но продолжил:

— Самоубийство. Очевидно, он сделал слишком много рискованных инвестиций и все потерял. Ему грозило судебное расследование. Я полагаю, он не мог этого перенести. Он, э-э… — Хью Осборн замолчал, будто на мгновение потерял мысль. — Он застрелился. Нашел его Джереми.

— Помоги ему Бог, — пробормотал Кормак.

— Все, что у них было, включая наследственный дом Люси, пришлось продать, чтобы заплатить долги. Им с Джереми некуда было податься, и я предложил им жить у меня. Люси сама решила вести домашнее хозяйство; я никогда бы об этом не попросил. И я должен сказать, что она тверда как кремень…

Тут Осборн остановился, словно смутившись чрезмерным вниманием гостей.

— Извините, — сказал он. — Мне не следовало утруждать вас семейными проблемами. — С подчеркнутой тщательностью он выбросил остатки стекла. — Я покажу вам планы монастыря, хорошо?

— Я никогда не одобрял экскурсий по псевдо-примитивным постройкам, — продолжил он уже на лестнице. — Все это такое явное надувательство, к тому же ненужное. Я убежден, что большинство людей заинтересуется более серьезным подходом к истории и культуре поселений, если хотя бы отчасти предоставить им такую возможность.

В библиотеке Хью Осборн развернул на письменном столе не совсем профессиональный чертеж.

— Это — монастырь и земли в нынешнем состоянии. Вот район, который мы планируем развивать. Сам монастырь был обследован лет шесть назад и сейчас находится в ведении Службы охраны культурного наследия. Но недавние градиометрические и магнитометрические обследования показали проблемные почвенные зоны. Достаточно далеко от расширенных границ монастыря, но слишком близко от района предполагаемого строительства. Вот почему необходимы дополнительные изыскания, перед тем как подводить газ и электричество.

Кормак изучал неровные линии чертежа, пытаясь расшифровать, что они означают.

— Этот рисунок, — сказал Осборн, извлекая второй чертеж из-под первого, — изображает существующий монастырь и новые здания мастерской на близлежащем поле. У нас есть место для размещения трех гончаров вдоль западной стены и печи для обжига — в северо-западном углу. Мастера по металлу, стеклу и дереву разместятся у южной стены; ткацкая студия и красильня — вдоль восточной. Комплекс будет генерировать собственную электроэнергию посредством солнечных батарей и ветряков. Половина большего здания предназначена для лавки художников, вторая — для общественных мероприятий с застольями, собраниями, лекциями, концертами и так далее. Мы надеемся разместить здесь и сведения о местной археологии и, безусловно, создать центр по изучению ареала близлежащего болота.

— Как я понимаю, ведется дискуссия о будущем Драмклеггана, — заметил Кормак. — Я видел плакаты вдоль дороги. Следует ли принять это во внимание?

Хью Осборн вздохнул:

— Надеюсь, нет. Драмклегган недавно получил статус особого заповедного района, что распространяет на нас правила, принятые в других странах Европейского сообщества. В частности, это означает: добыча торфа прекращается. Машинные разработки уже полностью запрещены. Люди в округе всегда использовали торф для отопления, поэтому едва ли мы заставим их задуматься о вредном влиянии торфодобычи на окружающую среду. Недавно правительство разрешило срезать торф вручную для домашних потребностей еще в течение десяти лет, но это не успокаивает страхи. Плакаты есть по всей округе.

— Что-то вроде гражданского протеста? — спросил Кормак.

— Полагаю, да. Ходило много слухов, предположений и претензий, будто некоторые границы изменены в угоду строителям, включая и меня.

— А они изменены? — Вопрос Норы прозвучал резче, чем она хотела, но Осборн, казалось, не обиделся.

— Нет, — ответил он, — но нравы здесь горячи. Люди в округе плохо воспринимают, когда чужаки решают за них, что они могут делать и что не могут, — полагаю, это вполне объяснимо, если вспомнить историю края.

— Что означает название Драмклегган? — спросила Нора.

— Край черепа, — пояснил Кормак.

— Верно, — сказал Осборн, взглянув на Кормака с нетерпением одержимого, обрадованного интересным для него поворотом беседы. — Вы интересуетесь топонимикой?

— Интересуюсь, но, боюсь, я не специалист в данном вопросе.

— Это основная область моих исследований, поэтому я могу не в меру увлечься. Попытаюсь не докучать вам.

— С удовольствием узнаю побольше, — сказал Кормак. — Но не думаю, что исторически достоверные сведения о монастыре многочисленны.

— Да, их не так много, как хотелось бы. Сохранившиеся строения датированы двенадцатым веком. Самым ранним памятником была семейная часовня, но она пострадала при пожаре 1660 года и не восстанавливалась. У меня есть копия старого доклада по этому поводу. Взгляните, если желаете.

Он вытащил толстый манускрипт из ящика стола и протянул его Норе.

Ничего не осталось от первого монастыря, основанного здесь Святым Далаком, умершим около 809 года. Чуть позже 1140 года семья ОʼФлаэрти основала монастырь августинцев. Ныне существующая монастырская церковь, одно из немногих строений этого рода в нашем крае, была возведена в конце XII или начале XIII века. После гибельного пожара 1404 года монастырь восстановили в еще большем размере. К середине XV века наступил упадок монастыря, и в 1443 году Папа принял его под свою протекцию. Монастырь аннулировали около 1540 года, но монахи-августинцы вернулись сюда в 1632 году, когда их орден превратился в одно из подразделений церкви, и оставались здесь до 1650 года. Пожар 1660 года разрушил новейший комплекс. Остался в целости прекрасный дверной портал, датированный 1471 годом, с изображениями Святого Михаила, Святого Иоанна, Святой Екатерины и Святого Августина. Прочие существенные памятники пятнадцатого века: сводчатое крестообразное покрытие, восточное окно и часть аркады обители.

— Знаете, если вы не возражаете, — вмешался Кормак, — думаю, следует сходить за моими собственными картами. Я на минутку.

— Он энтузиаст своего дела, — сказал Хью Осборн Норе, когда они остались одни.

— Несомненно.

— Послушайте, если вы устали, то вовсе не обязаны сидеть с нами.

— Нет, со мной все в порядке.

— Нам действительно следует просмотреть все эти чертежи, если мы планируем начать с завтрашнего утра.

— Нет, это действительно интересно… — начала Нора, но ее голос дрогнул, ибо взгляд упал на фотографию в серебряной рамке, стоящую на столе подле конторки Осборна, где была изображена темноволосая женщина с мальчиком. Кожа смуглого оттенка, темные волосы и миндалевидные глаза женщины повторялись в чертах ребенка, которого она держала на руках. Малыш смотрел на мать, протянув пухлую ручку и касаясь ее лица. Хью Осборн, несомненно, заметил произведенный фотографией эффект, ибо, когда Нора подняла глаза, его откровенно настороженный взгляд сообщил ей, что он в курсе всего, что о нем говорят.

— Да, — сказал он. — Это моя жена и сын.

Нора попыталась отыскать хотя бы тень смятения в его взгляде, но не нашла. Оба отвели глаза. Она знала: лицо часто выдает ее истинные чувства. Успел ли Осборн заметить что-либо? Скорее всего, в будущем они с Хью Осборном, взаимоотолкнувшись, словно два одноименных магнитных полюса, будут соблюдать вежливую, но непреодолимую дистанцию. Так что же, в конце концов, завлекло сюда ее и Кормака? Почему она считает приемлемым находиться в доме такого человека?

— Ну, нам очень везет, — воскликнул Кормак, вернувшись с большим атласом. — В этом районе есть много весьма интересных подробностей. — Увидев их лица, он мгновенно замолк. — Что-то не так?

— Лишь то, что я желаю всем спокойной ночи. Хочу завтра встать пораньше.

Кормак взглянул на нее изумленно, но промолчал.

— Лестница налево, сразу же за следующей комнатой, — сказал Хью Осборн. — Надеюсь, вы найдете дорогу.

— Не сомневаюсь, — ответила Нора. Она ушла из библиотеки, не сожалея о разыгравшейся сцене и о своей реакции на слова Осборна. Что она должна была произнести? «Я сожалею»? Как нужно обращаться к лишившемуся жены мужу, одновременно — главному подозреваемому в связи с ее исчезновением?

Обшитая деревянными панелями дверь слева была темной и тяжелой, с витиеватой железной щеколдой, которая не сдвигалась, пока Нора не навалилась на нее всем телом. Петли не мешало бы смазать. Она попала не в парадный холл, но в узкий коридор, обшитый темным деревом и еле освещенный. Она явно ошиблась — это вовсе не походило на искомый выход из кухни. Нора приоткрыла правую дверь, которая привела ее в столовую, меблированную столом в стиле барокко и буфетом, затейливо украшенным резными лицами коварных фавнов и нимф. Вечерний свет померк, и ухмыляющиеся физиономии, казалось, злобно наслаждались ее растерянностью. Нора осторожно прошла через комнату к следующей двери, но когда она обеими руками повернула массивную дверную ручку, ничего не произошло. Она могла просто вернуться, но пришлось бы снова пересечь комнату, полную кривляющихся лиц, и, кроме того, черт возьми, она не желала вновь идти в библиотеку за советами. Это было нелепо. Она еще раз толкнула дверь со всей силы, и в конце концов дверь поддалась и пропустила ее вперед.

В комнате было темно, но в лунном свете, струящемся из окон, Нора разглядела, что оштукатуренные стены выкрашены в насыщенно-алый цвет, а деревянные детали, включая высокие ставни на окнах, многократно перекрашивались в глянцево-белый. Как и в библиотеке, потолок выгибался изящным деревянным сводом, но кусочки шелушащейся белой краски едва не отваливались. Пол из широких дубовых половиц почти полностью покрывал огромный потертый персидский ковер. Комнату отличала смесь стилей и эпох. Две небольшие тахты с тоненькими изогнутыми ножками, украшенными дамасской позолотой, помещались друг напротив друга перед огромным каменным очагом. Над камином висел портрет аристократки в одежде для верховой езды, но без лошади. Деревянная, тонкой резьбы ширма и большой кальян намекали на пребывание некоторых членов семьи в Индии. Помимо заграничных имперских приобретений, в комнате имелись охотничьи трофеи сельского помещика: чучела фазанов и лисиц, даже огромные рога древнего ирландского лося. Хотя поместье, несомненно, стоило больших денег, и комната, и все в ней говорило об упадке Браклин Хаус.

Нора открыла одну из тяжелых двойных дверей в дальнем конце гостиной. Лестница, должно быть, неподалеку. Нора чувствовала, что ходит по кругу. Следующая затемненная комната была чем-то вроде кабинета, но с задрапированной от пыли обстановкой. Пройдя несколько шагов, Нора обернулась и увидела пару устремленных на нее больших желтых глаз. С ее губ непроизвольно сорвался крик. Неожиданно левая дверь отворилась, и Хью Осборн, быстро войдя, включил свет. За ним по пятам следовал Кормак.

— Что такое, Нора? С вами все нормально?

— Все нормально. Я просто заблудилась, — сказала она, вглядываясь в то, что ее напугало. На свету это оказалось не чем иным, как огромной желто-коричневой бабочкой в куполообразной банке. Глаза Норы заскользили по комнате. Бабочки — сотни бабочек, некоторые не больше пчел, другие с почти десятидюймовым размахом крыльев — заполняли все пространство стен. Они были и переливчато-синими, и желтыми, и ярко-оранжевыми, с пятнышками в виде глаз и раздвоенными крыльями, каждая пришпилена булавкой, аккуратно подписана и помещена под стекло. Однако ни красота, ни переливчатые цвета, ни видимая живость не восполняли мертвенности чудных насекомых.

Наконец Хью Осборн произнес:

— Совсем упустил из виду, какое впечатление может произвести эта комната. Мой дед был чрезмерно увлеченным коллекционером-любителем. Я помню, как он пичкал меня научными названиями.

— Я никогда не видел столько бабочек, — признался Кормак. — Разве только в музее.

— Он, конечно же, намеревался передать их музею, но в последние годы жизни потерял интерес к коллекционированию.

— Что же заставило его бросить такой огромный труд? — спросил Кормак.

Осборн заколебался, и Нора видела, как он вглядывается в Кормака, подыскивая ответ.

— Он возвращался из экспедиции, и когда мои родители ехали, чтобы встретить его с парохода в Росслэре, их машина сошла с дороги. Они оба погибли. После этого мой дед вообще потерял интерес к чему-либо.

ГЛАВА 4

— Его нужно остановить, Люси, пока он не причинил вред себе — или, помоги нам, Боже, — кому-нибудь еще.

Голос Хью Осборна был взволнованным, и Кормак догадался, что речь идет о Джереми. Просмотрев еще раз в библиотеке планы приората, он возвращался в свою комнату, чтобы закончить подготовку инструментов для утренних раскопок. Он достиг лестничной площадки, когда из полуоткрытой двери послышались громкие голоса. Он сознавал, что не следует прислушиваться к частному разговору, и заколебался, решая, вернуться или идти вперед.

— Я очень благодарна за вашу заботу. — Это был голос Люси. — Небеса видят, вы пытались заменить ему отца. Но большинство мальчиков возраста Джереми проходят период бунтарства. Ваше беспокойство чрезмерно.

— Прошлой ночью он пришел домой таким пьяным, с трудом стоял на ногах. Пожалуйста, Люси, мы должны что-то предпринять.

— А что мы можем? Он больше не ребенок. Я уже говорила с ним по этому поводу не один раз.

Наступила пауза.

— Есть хорошие оздоровительные программы…

— Я не позволю забрать его и запереть. Я не вынесла бы этого, Хью, правда, не вынесла бы.

Их голоса неожиданно стихли, словно они осознали, сколь громко говорят.

Кормак опять начал подниматься по лестнице. Его глаза отметили движение в большом зеркале как раз рядом с открытой дверью, и он увидел, что в нем отразились смутные черты Джереми Осборна. Юноша стоял в дверях напротив зеркала; по-видимому, он тоже слушал. Его лицо было мертвенно бледным, и Кормак мог видеть темные круги или синяки вокруг его глаз. Заметив Кормака, Джереми закрыл дверь.

Боже, какое дерьмо пьянство! Сколько лет исполнилось юноше, когда он нашел своего отца мертвым? Сейчас ему не больше семнадцати или восемнадцати. Кормак не забыл сложные чувства, обуревавшие его в десятилетнем возрасте, и почти полную неспособность их выразить. Он помнил боль и гнев, охватившие его, когда отец ушел от них, страшную беспомощность, которую он ощущал, вглядываясь в лицо матери.

Он сидел на ступеньках бабкиного дома, слушая, как мать и бабка спорят на кухне. Они не знали, где он. Он забрался на лестницу, чтобы достать заброшенный мяч, и не смог бы спуститься незамеченным, а посему решил подождать и послушать. Он вытащил карманный ножик, намереваясь отковырнуть кусочек кожи на мяче и выяснить, что у него внутри.

— И все это он тебе написал? — Он слышал возмущение в голосе бабки. Кипя гневом, она с такой силой швырнула сахар в свой чай, что чуть не разбила чашку. — У него даже не хватило мужества сказать это тебе в лицо. А как насчет Кормака? Как насчет заботы о своем собственном сыне?

— Я рассказала тебе все, что знаю, — ответила мать совершенно измученно. — Повторить снова?

— Какое ему дело до каких-то предприятий в Боливии…

— Это Чили, мама. Люди исчезают.

— Меня не волнует, что им нужно от него в этой богом забытой стране на земле, в первую очередь он принадлежит своей семье. И не нужно к этому ничего примешивать.

Они продолжали говорить, но Кормак больше прислушивался к звуку слов, нежели вникал в их смысл.

Несколькими днями раньше они получили письмо отца, и он видел, как надежда в глазах матери сменилась мукой, которую она пыталась скрыть, но не могла. Потом, спустя час, она попросила его сесть рядом. У папы очень важная работа, сказала она; он пытается помочь многим людям, оказавшимся в отчаянном положении, и ему придется там остаться, он не знает, насколько долго. Папа написал, что он любит их обоих, но быть вместе с ним слишком опасно, по крайней мере, сейчас, а он должен находиться там, где нужен. Кормак знал: еще о чем-то она умолчала.

Голоса женщин доносились до него, и он начал осознавать — отец никогда не вернется домой. Он взглянул на то, что было хороший мячом для хоккея на траве, а теперь стало кожаной тряпкой на пробковом сферическом каркасе, с порезами и вмятинами там, куда он тыкал ножом.

Воспоминания выбили его из колеи. Он помнил, как часто желал отцу всяких болезней, но это было лишь что-то вроде маленькой мести, которую мог вообразить десятилетний ребенок: чтобы отец споткнулся и упал или испытал еще какое-то унижение. Он никогда в действительности не желал отцу смерти. Но если допустить, что желал? И если предположить, что отец после этого умер? Самоубийство — это еще хуже, думал Кормак, воспоминая свои длительные размышления о причинах исчезновения отца. Неудивительно, что Джереми Осборн пребывает в таком разладе.

Сунув атлас под левую руку и взявшись за потертые кожаные ручки раскопочной сумки, Кормак осознал: лицо Джереми отражало его самого, десятилетнего, четверть века назад. Никакие мечты не изменят реальность, но жизнь пока не заканчивается. Он выжил, и раны в конце концов зарубцевались. Если бы он смог как-то передать эту надежду Джереми Осборну. Но Кормак здесь для того, чтобы копать. Вот и все.

ГЛАВА 5

Когда Кормак собрался уходить, Нора ждала звонка из Национального музея, поэтому он отправился к монастырю один. Осторожно ведя джип по затененной деревьями дороге, он размышлял о том, каким образом деревья стали в Ирландии знаком привилегированности, ассоциируясь с ограждением усадеб английских и англо-ирландских аристократов. В ряде случаев особняки исчезли давным-давно, и лишь деревья да развалины наследовали прежним хозяевам. Вскоре лес за воротами Браклин Хаус уступил место пастбищам. Почти тотчас же справа от себя Кормак заметил серые каменные руины церковных зданий и грязную гравийную дорожку, которая вела к монастырю. Без тяжелого снаряжения он пройдет это расстояние за десять минут. Ближайшие поля были огорожены для выпаса скота, и огромные ворота блокировали конец дорожки. Осборн договорился, что днем приедет экскаватор и снимает верхний слой почвы, прежде чем они займутся тестовыми раскопками. Повесив фотоаппарат на плечо и захватив из сумки блокнот, Кормак перелез через проволочную ограду, чтобы взглянуть на монастырь, прежде чем обойти и сфотографировать место будущих работ.

Хотя Осборн и сообщил, что о монастыре заботятся государственные службы, видимо, статус этого места в списке приоритетов был достаточно низок. В прохладном утреннем ветерке реял сладкий запах свежего сена. Кормак закрыл глаза и сделал глубокий вдох, наслаждаясь благоуханием. Увлеченно работая и ведя напряженную городскую жизнь, он тосковал по чувственному очарованию деревни. Земля насквозь промокла от вчерашних дождей, но ветер гнал по небу облака, лишь время от времени позволяя выглянуть утреннему солнцу. Войдя в квадрат обители, Кормак потревожил стаю серых ворон, взлетевших шумной, хлопающей крыльями массой.

Сводчатые проходы на опорах — вот и все, что осталось от крытых построек, возведенных для защиты монахов от стихий. Развалины высотой по колено — амбаров, кухни и монашеских келий — расположились по краю обители. Эти камни, с их стертой поверхностью, испещренной узорами, а иногда — резными изображениями собачьих голов, заложил каменотес 850 лет назад. Особенная красота и пропорциональность старинных строений расшевелили эстетическое чувство, заставили задуматься о некогда живших тут людях. Кормак осмотрел каждое помещение, мимо которого проходил, воображая монахов, преклоняющих колена у своих грубых тростниковых постелей, работающих на полях, разделяющих общинную трапезу. У фундамента одного из проходов он опустился на колени, чтобы рассмотреть резное изображение похожего на папоротник растения, которое он не мог бы назвать: наверное, шести дюймов высотой, с завивавшимися перистыми листьями, испещренными мелким узором.

Он миновал арочный проход, деревянные двери которого давным-давно были сняты или поглощены огнем, и шагнул в неф маленькой церкви. Хотя она была без крыши и полна утреннего света, он мог легко представить смутные фигуры средневековых молельщиков, ежедневно возносивших здесь молитвы в холодные предрассветные часы; вообразить коленопреклоненных августинцев, окутанных колеблющимся в сиянии свечей воздухом. В нише, оставленной упавшей поперечной балкой, он заметил маленькую женскую фигурку site na gig, древний символ плодородия. Она была типична: изображение женщины с широко раскрытыми глазами и вывернутыми ногами, с обхватывающими низ гротескно вздутого живота руками. Почему подобные фигурки часто находили среди церковных развалин, оставалось археологической головоломкой, нередко трактуемой как свидетельство того, что ирландское язычество никогда не исчезало, а лишь отошло в тень, и что католицизм — только современный фасад куда более примитивной и атавистической религии. Сделав снимок, Кормак пометил в блокноте месторасположение фигурки и продолжил свой обход.

Пролом в дальней стене часовни обрамлял небольшой прямоугольник зелени и большой кусок голубого неба. Виднелось и несколько покрытых лишайником могильных камней. В глубине огороженного пространства располагалась каменная скульптура Христа в натуральную величину, испещренная коррозией и лишайником, как и окружающие камни. Его лодыжки были погружены в траву, пестрящую мелкими ромашками. Левая рука скульптуры отсутствовала, а правая была разбита в нескольких местах, с обнажившимися железными прутьями, которые поддерживали сжатые в кулак каменные пальцы. Несмотря на все разрушения, Кормак ощутил энергию, заключенную в обнаженном торсе скульптуры, в наклоне ее головы, и это странно его тронуло.

Он направился в кладбищенский двор. Среди древних надгробий виднелись и новые камни: их отполированная поверхность и четко вырезанные буквы выделялись среди обветшалых плит многовековой давности. Несомненно, родители Хью Осборна похоронены где-то здесь. Кормак нагнулся к одному из старинных надгробий и попытался разобрать надпись. Мхи и сырость стерли большую часть написанного, но он сумел разобрать имя — Майлз Горман — и даты: 1604–1660. Кормак протянул руку и коснулся взъерошенных, шуршащих, словно бумага, краев желто-зеленого лишайника, расположившегося на камне.

— Если вы ищите Осборнов, они все внизу, под полом, — раздался неподалеку резкий голос. Кормак поднял голову и, прикрыв глаза от яркого солнечного света, разглядел на фоне неба силуэт Брендана Мак-Ганна. Стоя с закатанными рукавами, он держал в руках вилы для сена. Из-за слепящего света Кормак не мог сказать, было ли в глазах Брендана озорство или злоба. Сколько времени он здесь находился?

— Думал, вы отправились домой, — продолжил Брендан.

— Да. Но вернулся сюда поработать. Хью Осборн попросил меня…

— Этот гребаный сквайришка, — сказал Брендан, и лицо его потемнело. — Никогда не пользовался землей последние двадцать лет. А затем послал мне письмо, сообщая, что будет «благодарен», если я уберу свой скот с пастбища в течение двух недель.

— Но вы наверняка осведомлены о его планах, — возразил Кормак. — Он сказал, что ваша сестра принимает участие…

— Лучше бы он оставил это место в покое. Сами видите, как у нас мирно. А что нам не нужно, так это толпы туристов, которые будут здесь шляться и глазеть на нас, да на дорогах мешаться.

Кормак усомнился, что увеличение транспортного потока всерьез заботит Брендана Мак-Ганна.

— Кажется, этому району не помешало бы немного помощи, — начал он, но Брендан опять его оборвал.

— Мне не нужна никакая помощь, — с неожиданной горячностью воскликнул он, уставившись в землю.

— Идея мастерской кажется неплохой, — заметил Кормак. — Я собираю…

— Срать я хотел на то, что вы собираете. Если бы вы были поумнее, вы бы прямо сейчас собрались и умотали назад в Дублин и дали бы нам здесь самим разобраться.

Его слова звучали почти угрожающе.

— Уеду, когда все здесь закончу, — ответил Кормак, скрывая волнение за спокойной фразой. Интересно, Осборн представляет степень вызываемой им враждебности, которая буквально соседствует с его домом?

— Ничего хорошего из этого не выйдет, — заявил Брендан, и его мускулы заметно напряглись. — Ничего хорошего. Вот увидите.

Затем он повернулся и невозмутимо удалился, оставив Кормака гадать, что за осиное гнездо он потревожил. Пропавшие жена и ребенок Осборна, видимо, жертвы преступления; пагубные наклонности юного Джереми Осборна, разрушающие его самого, а теперь еще Брендан Мак-Ганн, прямо-таки пропитанный ненавистью к своему соседу… Он припомнил, каким взглядом Брендан смотрел на Осборна на болоте и как выглядело лицо Уны, защищавшей Хью от обвинений. Может, Брендан полагал или, по крайней мере, сильно подозревал: его сестра спуталась с Хью Осборном? А может, и не только он — разве не сказал Финтан, что он желал бы, чтобы Уна остерегалась?

— Привет! Кормак! Где вы?

Это была Нора.

— Я здесь.

Он услышал приближающиеся шаги.

— Извините, что телефонный разговор занял столько времени. Мне следовало быть здесь уже давным-давно, я знаю. — Услышав его голос, Нора появилась из-за угла церкви. — Вы будете рады узнать, что все устроилось. Досон разрешил нам извлечь кусочек металла, замеченный на рентгене. Поэтому мне придется уехать в понедельник, чтобы провести обследование, но до того я в полном вашем распоряжении. — Она замолчала, ожидая ответа. — Ну, разве это не хорошие новости? Вы не хотите выяснить, кто она?

Он стоял молча и нахмурившись.

— Привет! Кормак! — повторила Нора, помахав рукой перед его лицом. — Вы не слышали и слова из того, что я сказала.

— Нет, слышал, слышал. Но у меня только что состоялся очень странный разговор.

— С кем? Здесь пусто.

— С Бренданом Мак-Ганном. Он только что ушел.

Кормак передал содержание своего диалога с Бренданом и попытался описать, что заметил в его глазах, когда упомянул об Осборне.

— Значит, Брендан считает: между Хью и его сестрой что-то есть? Как вы думаете?

— Я не знаю. Хью Осборн — женатый человек.

— Чья жена исчезла, — уточнила Нора.

— В любом случае это не наше дело. Наверное, стоит бросить догадки и углубиться в гранит науки, пока мы здесь.

Он выгрузил из джипа съемочное оборудование и, руководствуясь картами, предоставленными Хью Осборном, начал измерять участок и размечать место будущей работы экскаватора. Тишину нарушил скрип гравия под колесами, и скоро к ним подошел Гарретт Девейни.

— Как поживаете?

— У вас возник интерес к археологии, с тех пор как мы последний раз встречались, детектив? — спросил Кормак.

— Не совсем. Я случайно встретился с Финтаном Мак-Ганном, и он сообщил мне, что вы здесь. Я просматриваю старое дело Осборна. И подумал, что, работая здесь и поселившись в его доме, вы могли узнать что-нибудь полезное.

— Вы действительно полагаете, что кто-нибудь станет разговаривать с нами? Мы здесь чужаки.

— Кто знает, — сказал Девейни, — я лишь хотел попросить, чтобы вы держали глаза и уши открытыми и дали мне знать, если заметите что-то необычное. — Он протянул им визитку. — Первый номер — станция в Лугрее, а второй — мой домашний номер; можете звонить мне в любое время.

— А что нам следует считать необычным? — спросила Нора.

— Сами увидите. А что? Хотите о чем-то рассказать?

— Нет, детектив, — вмешался Кормак, — не хотим, нам просто любопытно, что вы считаете необычным. Совершенно невинное поведение может показаться необычным, когда не знаешь его подоплеки.

— Согласен. Я не прошу выдавать чьи-либо тайны, только держите глаза и уши открытыми. Пропали женщина и ребенок. Они могут быть мертвы, а ни один подозреваемый не найден. В такой ситуации я буду рад любой подсказке.

Когда Девейни направился к своей машине, Нора повернулась к Кормаку:

— Вы очень осторожны.

— Есть объяснение всего, что мы видели. Многих фермеров выводят из себя заторы на дорогах, по которым они перегоняют скот. И многие молодые люди порой напиваются и куролесят. Подобные новости не для первых полос газет.

— Вы бы думали иначе, если бы кто-то, кого вы знали, пропал. Или погиб.

ГЛАВА 6

После полудня Уна Мак-Ганн работала за ткацким станком, когда услышала грохот, донесшийся с противоположной стороны дома. Брендан с Финтаном занимались скотом; они не должны были вернуться до чая, Айоф подремывала у себя наверху после утренних проказ. Остановив работу, Уна прислушалась, пытаясь понять, откуда исходит шум. Соскользнув с длинной скамьи, она тихо двинулась в холл и выяснила, что источник звуков находится за закрытой дверью комнаты Брендана, расположенной рядом с гостиной.

Распахнув дверь, Уна обнаружила слегка изумленную серую ворону с черными крыльями, поблескивающими на фоне светло-серой спины, уставившуюся на нее с середины комнаты.

— Ну, Иисусе, Мария и Иосиф! — воскликнула Уна с удивлением и облегчением одновременно, поскольку незваный гость оказался неопасным. — Вот только до швабры доберусь, пугало, ты и не заметишь, как вылетишь отсюда.

Она закрыла дверь и вернулась на кухню, где взяла швабру, а затем распахнула входную дверь. Когда она возвратилась в комнату, они с птицей уставились друг на друга, ожидая, кто сделает первое движение. Птица медленно повернулась на лапах, склонив голову и сверкнув черным глазом в направлении женщины.

— А ну давай отсюда, — сказала та, сделав стремительный выпад метлой. — Отправляйся туда, откуда пришла.

Но птица расправила крылья и попыталась взлететь внутри маленькой комнаты, неуклюже трепыхнувшись над кроватью, а затем свалившись за нее. Уна схватилась за столбик кровати, рывком ее сдвинула и вымела обалдевшую ворону из спальни. У входа в холл та попыталась вновь расправить крылья, но пространство оказалось слишком узким, и тогда она заскользила на лапах к распахнутой входной двери, подгоняемая сзади метлой. Очутившись снаружи, птица лишь мгновение оставаясь на земле, а затем взмыла в воздух и исчезла.

Сердце Уны колотилось. Она и представить себе не могла, как эта чертовка пробралась в дом. Брендан педантично следил, чтобы на трубах не было гнезд. Она вернулась в его комнату, намереваясь привести все в порядок. Книги на столе валялись как попало. Уна знала, что брату вовсе не понравится, из-за вороны или нет, вторжение в его владения, поэтому она постаралась разложить все по-старому. Она выровняла покрывало на узкой кровати и только хотела пододвинуть ее к стене, как заметила краешек бумаги, выглядывавший из дыры в штукатурке. Сразу за изголовьем открылась небольшая полость со свисающим из нее сложенным вчетверо листом бумаги. Она улыбнулась при мысли, что у Брендана, словно у школьника, есть тайник, и собралась запихнуть бумагу обратно, когда заметила на ней свое имя, написанное от руки.

Она заколебалась, не желая вторгаться в частную жизнь брата, но почувствовала, что имеет право прочитать документ, содержащий ее имя.

«Eire — Ирландия», гласило заглавие, «СВИДЕТЕЛЬСТВО О РОЖДЕНИИ, выданное во исполнение регистрации Актов гражданского состояния 1863–1972 гг.». Все было написано дважды, по-ирландски и по-английски: «Ainm (ma tugadh) / Имя (если есть)» и ниже — «Айоф». Ее собственное имя значилось в графе, озаглавленной: «Имя, фамилия и девичья фамилия матери». Графа «Имя, фамилия и место проживания отца» осталась пустой.

Ее первым движением было порвать в клочья напоминание о том пятилетней давности дне, когда родилась ее дочь. О дне, которому следовало стать радостным праздником, однако осуждающие взгляды медсестер дублинской больницы обратили его в нечто постыдное. Она никому не открыла, кто отец Айоф, утверждая, что им может быть любой из полдюжины ее знакомых по университету. Она стремилась шокировать любопытных хлопотуний, и, судя по их взглядам, это удалось, но то была мнимая победа.

Почему у Брендана оказалась копия сертификата? И почему он ее прятал? Потянувшись, чтобы извлечь еще что-нибудь из тайника, она услышала звон металла и, пошарив на полу, нашла позолоченную заколку для волос. Повернув ее, она обнаружила двух филигранных слоников с переплетенными хоботками. Сжимая вещицу в руках и ощущая вес и шероховатость филиграни, Уна вспомнила, где она ее видела.

Это случилось почти три года назад. Они с Айоф зашли в магазин Пилкингтонов за бутылкой нашатырного спирта, который Уна использовала как закрепитель для красок. У прилавка она заметила Майну Осборн с сыном, чуть младше Айоф, на руках. На ребенке была пара новеньких красных сапожек. Майна Осборн перехватила ребенка поудобней. Утомленный малыш сунул большой палец в рот, а пальцы свободной руки запустил в волосы матери и этим простеньким самоуспокаивающим движением случайно расстегнул заколку, поддерживающую ее длинные черные волосы. Заколка щелкнула и раскрылась, напугав ребенка, отчего тот немедленно захныкал. Пока мать его успокаивала, заколка соскользнула на землю к ногам Уны. Обе женщины нагнулись, чтобы поднять ее, и Уна увидела замысловатую филигрань и отчетливые фигурки двух слоников. «Какая красивая заколка», — сказала она, возвращая ее владелице. Майна Осборн взглянула на нее так странно, что Уне осталось надеяться: не они с Айоф вызвали боль и грусть в этих красивых темных глазах. Майна взяла заколку с еле слышным «Спасибо» и ушла из магазина. В тот самый день она исчезла.

Уна посмотрела на заколку в своей руке. В ней застряли два-три черных длинных волоса. Она вернулась к тайнику Брендана и на сей раз извлекла пачку аккуратно сложенных газетных вырезок: «Жена и сын местного жителя пропали», — говорилось в одной. «Семья обращается за помощью в „Розыск матери и ребенка“» — гласила другая, и, наконец: «Полиция сбита с толку исчезновением».

Почему Брендан спрятал все это? О чем он мог знать? Она спешно запихнула находки обратно в дыру, не беспокоясь о том, нарушен ли их порядок. Она подтолкнула кровать к стене. Брендан всегда был вспыльчив: он обдумывал неприятные происшествия в одиночестве и бродил по болоту, горам либо сидел у озера, пока не приходил к определенному решению и не успокаивался. Он часто обрушивался на нее и Финтана. Но она была убеждена, что нутро у него вовсе не такое жесткое. Он бывал очень ласков с Айоф. Они прожили бок о бок более двадцати лет, но знала ли она брата хорошо? Желая всем сердцем, чтобы ее страхи не оправдались, Уна повесила картины на прежние места и вторично закрыла дверь в комнату Брендана. Она решила ничего не говорить о вороне.

ГЛАВА 7

Данбег напоминал Кормаку его родной городок: изогнутый мостик, занавешенные кружевами окошки белых, розовых и зеленых оштукатуренных домиков, выстроившихся вдоль главной улицы. Первоначальное ирландское название этого места было dun beag, «маленькая крепость». Возможно, крепость не существовала уже тысячу лет, но название осталось. Две убыточные лавочки, окруженные прижившимися в дождевых канавках сорняками, стояли заброшенными, и тонкий слой копоти, казалось, покрывал все окрест. Даже низкое серое небо вносило свою ноту пессимизма. Очевидно, недавно здесь попытались навести порядок и придать всему более или менее приличный вид, о чем свидетельствовали свежевыкрашенные пабы с горшками цветов на фасадах. Однако здесь все еще слышался отзвук грозного рычания Кельтского Тигра. Данбег находился в стороне от шумных дорог, забитых машинами туристов. Кормак был готов поспорить, что лишь рыбаки-одиночки наведывались сюда в выходные в поисках спокойного рыбного местечка.

Когда Кормак остановился у обочины, мимо прогарцевала парочка гуляк-приятелей: короткошерстный терьер и лохматая черно-белая овчарка, заворачивавшие к каждой двери, чтобы обнюхать ее и помочиться. Кормак вылез из джипа и приблизился к ближайшей витрине, которая демонстрировала типичный ассортимент скобяного магазинчика в маленьком городке: вилы и лопата, обойные кисти и скребки для красок, горшки и кастрюли, часы, замки, садовые совки, собачьи поводки, ручные фонарики и удочки. Выцветшая старая вывеска над витриной гласила: «Дж. Пилкингтон». Когда Кормак подошел ближе, его внимание привлекло помещенное за стеклом объявление: под эмблемой Garda Siochana, национальной полиции, располагалась черно-белая фотография женщины и ребенка. Дата на объявлении была почти годовой давности. Кормак наклонился, чтобы прочитать мелкий шрифт: «В связи с тем, что истек год со времени исчезновения Майны и Кристофера Осборнов, полиция вновь обращается за информацией, которая могла бы помочь в проводимом расследовании». Следовало описание внешности пропавших и одежды, которая была на матери и ребенке, когда их видели последний раз. Читая, Кормак обнаружил, что с противоположной стороны стекла на него уставилась пара женских глаз. Но когда он поймал этот взгляд, женщина притворилась, что протирает полки под окном.

Он вошел в магазин, ибо собирался приобрести кое-что для раскопок. И хотя уверенность, что за ним наблюдают, все еще не покидала его, оглядываясь, Кормак никого не замечал. Отобрав необходимое, он остановился у прилавка.

— Помочь вам найти что-либо еще, или это все? — пропела женщина-фея. Это она глазела на него сквозь витрину. Она была худа и темноволоса, в слишком ярком, в горошек, рабочем халате. Изящная прическа подчеркивала ее воздушность.

— Мне нужен рулон упаковочного пластика и полдюжины деревянных планок, если они у вас есть, около восьми футов в длину.

— О да, конечно, — сказала женщина. — Я пошлю паренька за ними. — И, обернувшись к задней комнате, переадресовала просьбу Кормака рыжеволосому мальчику лет четырнадцати, подметавшему пол.

— Должно быть, вы археолог, который приезжал сюда раньше, — проговорила женщина-эльф, облокотившись о кассу. Кормак чуть улыбнулся:

— Да.

— А я Долли Пилкингтон. Добро пожаловать в Данбег.

— Кормак Магуайр. У меня есть письмо Хью Осборна, дающее право приобрести эти вещи в кредит, за его счет, — пояснил он, роясь в карманах.

— Да нет, не утруждайтесь, в этом нет нужды, — она принялась подсчитывать стоимость покупок. — Сомневаюсь, что есть новости о вашей болотной находке, — добавила она. — О Боже, вы, должно быть, слышали сплетни, ходившие тут несколько дней назад. Ужасные прямо-таки. Страшные истории об убийцах и духах. Взрослые мужчины и женщины не спали той ночью, говорю вам.

— Я слышал, это была чья-то отрубленная голова, — заявил веснушчатый мальчишка, вернувшийся с пластиковыми листами и досками.

— Тебя этот разговор не касается, — ответила миссис Пилкингтон. — Сложи все за дверью и возвращайся к метле, пока я ищу коробку.

Мальчик капризно выпятил нижнюю губу, однако не ослушался.

Кормак размышлял над ответом, не сомневаясь, что следующий покупатель, несомненно, уйдет от Пилкингтонов с большими, чем он хотел бы обнародовать, знаниями о рыжеволосой девушке. Но лучше сообщить основные факты, дабы приуменьшить слухи.

— Пока что мы действительно не обладаем большой информацией, — сказал он, — помимо того, что обнаружена молодая женщина с рыжими волосами. — Он подыскал менее сенсационную комбинацию слов. — И мы не нашли ее тела.

Миссис Пилкингтон поспешно перекрестилась.

— Святая Матерь Божья! Ну, конечно, первое, о чем мы все подумали, — это та пара, — произнесла она, указав на плакат в витрине. — И не странно ли, что мистер Осборн был как раз здесь и стоял там, где вы сейчас стоите, когда мой Оливер вбежал с новостью о каком-то теле, обнаруженном в болоте. Хоть вы и сказали, что тела не было вовсе, но мы-то тогда об этом не знали, верно? Так или иначе, но бедный мистер Осборн побледнел, ну, прямо словно мел стал, и, схватив Оливера за плечи, стал выпытывать, откуда он это слышал, и где, сказали, было тело, и уверен ли он, что правильно понял. Я думала, всю душу вытрясет из бедного парня. И как только Оливер все рассказал, тот сразу стрелой за дверь, даже сдачи не взял и покупки оставил. Пришлось послать Оливера со свертками и деньгами, потому что он так и не вернулся за ними, ни в тот день, ни в следующий, так, Оливер?

— Да, — хмуро ответил мальчик, не поднимая глаз. Кормак догадался, что он уже не раз вот так подтверждал повествование матери.

— А что странного в том, что Осборн здесь был? — спросил Кормак.

— Потому что здесь в последний раз видели его миссис и малютку, перед тем как они исчезли, — пояснила миссис Пилкингтон. — Ужасно, верно ведь? Они всегда сюда заходили. Знаете ли, очень приятная, тихая леди — добрая католичка, хотя и не подумала бы, на нее глядя, она была темной, будто африканка. И маленький Кристофер. Он всегда останавливался и говорил мне «Привет», когда приходил в деревню с папой. Такие хорошие манеры, для его-то возраста. У вас у самого есть дети, мистер Магуайр?

— Я не женат.

— Ну, это не причина, чтобы детей не иметь, — заявила она. — Здесь в округе полно тому доказательств. Но лучше и вправду без детей, без той головной боли, что получаешь с ними. — Кормак взглянул на опущенную голову Оливера Пилкингтона и задался вопросом, за какую же это головную боль он до сих пор расплачивается.

— А что люди говорят об этом — об исчезновении? — спросил Кормак.

— Зависит от того, с кем вы говорите. Я не соглашаюсь со сплетнями. Я скажу вам прямо. Это грех. Есть тут такие — не знают ничего лучше, чем болтать о чужих несчастьях. Например, — сообщила она, вдруг понизив голос, — есть тут некоторые, кто был бы рад сказать вам, что мистера Осборна всегда называли этаким самцом. Говорят, что жене осточертели его флирты, она взяла ребенка, да и сбежала. А кто-то думает о страховке, которую он получит, и утверждает: муж ее и убил на болоте. О Боже, прямо-таки ужас, что люди говорят.

Она сделала драматичный жест, словно не желая более говорить об этом.

— А что вы сами думаете?

Глаза Долли Пилкингтон сузились, и она вгляделась в Кормака, решая, заслуживает ли он доверия. Очевидно, осмотр прошел успешно, и она подозвала его поближе, чтобы можно было говорить тихо.

— А я скажу вам то же самое, что и полиции. Миссис Осборн была чем-то расстроена в тот день, когда исчезла. Вы бы видели, как она отводила свои глаза, бедняжка. Ох, не верится мне, что она и ребеночек все еще по земле ходят, — прошептала она. — Прости меня, Боже, за то, что говорю такое. Просто предчувствие. Но я не могу доверить все это ее мужу. Никоим образом.

— Почему?

— Потому что он стоял прямо передо мной, где вы сейчас, когда услышал новости про болото. На том же самом месте, и был совершенно потерянный. Никто не может так притворяться. — Кормак посочувствовал тому, кто попытался бы переубедить Долли Пилкингтон. — А теперь спросите меня о других, и я скажу вам кое-что, — продолжала она. — Эта его кузина, самая придира из покупателей, а парень… — она сбилась, задохнулась от волнения и перекрестилась. — Дикий просто! Каждый день на коленях Бога благодарю, что мой Оливер не такой.

Почувствовав, что сейчас прозвучит еще одна тирада, Кормак в отчаянии попытался ее остановить:

— Э-э… я вижу, миссис Пилкингтон, вы очень информированы. Я пытаюсь выяснить все, что возможно, о той девушке на болоте, и был бы рад, если бы вы мне подсказали, где найти какие-нибудь исторические сведения.

— Ну, в Вудфорде есть Центр по изучению культурного наследия.

— И что за документы могут там храниться?

— Ну, точно не могу вам сказать. Знаю лишь, что к ним американцы ездят толпами, в поисках своих «корней».

— А есть здесь кто-нибудь, особенно интересующийся местной историей и фольклором?

Миссис Пилкингтон обдумала вопрос и не без гордости ответила: — Нет ничего такого, случившегося за последние пятьдесят лет, о чем бы я не знала, видите ли.

— Боюсь, речь идет о более давнем времени. Торфяная насыпь, в которой нашли девушку, не срезалась за последнюю сотню лет, а то и больше.

— Даже так? В таком случае на вашем месте я бы поговорила с Недом Рафтери.

— Он школьный учитель?

— Ну да — то есть был учителем, пока зрение не потерял. Благослови его Боже. Только не думайте, слепота ему не помеха. Он заходил сюда на днях, купил садовые ножницы, и только представьте, зачем они ему?

ГЛАВА 8

Пока Кормак ездил в город, Нора отмывалась от грязи и пота дневной работы. Они лишь слегка раскопали территорию будущих земляных работ, но у нее весь день ныли мускулы. И как только по ней заструилась вода, Нора вспомнила слова полицейского: «В такой ситуации я буду рад любой подсказке».

Она оделась и решила отправиться на поиски Кормака; может быть, он уже вернулся. Коридор казался извилистым лабиринтом, его темную деревянную обшивку украшали резные узоры, похожие на те, которые она видела в комнатах внизу, но местами дерево треснуло и нуждалось в реставрации. Едва выйдя из комнаты, она заметила открытую дверь, ведущую к боковому лестничному пролету. — Здесь было темнее и куда менее величественно, чем подле резной роскошной лестницы, ведущей на первый этаж. Никакого освещения, помимо тусклого дневного света, едва пробивающегося сквозь узкие и пыльные окна на лестничной площадке, и нигде ни звука. Оглядевшись, Нора направилась наверх.

Несколько маленьких комнат наверху лестницы, вероятно, использовались как кладовые. Самая большая дверь вела в длинное, напоминающее галерею помещение. В отличие от остального дома, эта комната была полупуста и вся наполнена светом. У стены стоял десяток чистых холстов, а в центре, на простом деревянном полу — большой мольберт, задрапированный куском полотняной материи. Несколько оконченных, но не вставленных в рамы работ были прислонены к немногочисленной мебели. Нора шагнула к ближайшей картине. Центральным изображением здесь была пара разъединенных, чуть абстрактных белых крыльев. Поверхность картины напоминала текстуру старинной фрески, а фон заполнялся неясными изображениями экзотических растений и животных, покрытых вуалью золотого света. Она различила несколько алых лепестков, извилистость змеи и асимметричные пятна на смутно очерченных боках леопарда — туманное отображение некоего недосягаемого Эдема. Каждый новый холст оказывался более непонятным, нежели предыдущий, пока изображения не стали полностью абстрактными, подобными снам, скрывающимся в подсознании. На мольберте Нора обнаружила незаконченную работу, демонстрирующую технику наслоения и соскабливания, которая придавала картинам столь уникальную текстуру и глубину. Стол, стоявший подле нее, заполняли тюбики красок и банки, полные кистей. Ничего необычного для художественной студии, любопытным казалось лишь то, что большинство вещей оставалось новыми и неиспользованными. Нора пробежала пальцами по толстой щетине кисти. На окнах не было занавесок, и в конце концов она заметила, что из комнаты открывается захватывающий вид на озеро и маленький остров в сотне ярдов от берега.

На мгновение она замерла. Что-то послышалось? Звук повторился — еле слышимый, но, несомненно, детский голосок. Казалось, он исходил из лестничного пролета. Нора покинула молчаливые картины и спустилась на этаж ниже.

Она приблизилась к двери напротив ее собственной и попыталась повернуть ручку. Закрыто. Она шла по коридору, пока вновь не расслышала детский смех, на этот раз ближе.

— Нет, ты, — упрашивал голосок, сопровождаемый низкими звуками взрослого голоса. — Нет, мама, нет.

Голосок звучал в комнате, находившейся у главной лестницы. Дверь была слегка приоткрыта. Нора знала, что ей не следует поддаваться искушению, но оно было слишком велико. Она постучала в дверь. Тишина. Она толкнула дверь и медленно ее открыла. Комната с витиеватой резной мебелью, как и ее собственная, тонула во мраке. Здесь никого не было, лишь включенный телевизор в большом угловом шкафу, а на экране — та же самая женщина с ребенком, которую Нора видела на фотографии. Здесь малыш был старше, в том возрасте, когда уже начинают ходить, он сидел у матери на коленях. Она сидела спиной к камере и, подавшись вперед, пугала малыша щекоткой, а тот с восторгом отбивался. Кто же оставил телевизор включенным? Конечно, не Хью Осборн; он уехал на весь день, вести занятия в университете, а Джереми или Люси Осборн, которых Нора еще не видела. Она выключила телевизор и видеомагнитофон и вдруг поняла, что находится в спальне Хью Осборна. На мгновение ее парализовало чувство вины и любопытства, и ей пришлось преодолеть острое желание распахнуть гардероб и переворошить ящики письменного стола. Ведь она могла обнаружить нечто, что пропустила полиция. Но все же она не могла уйти просто так. Она обошла огромное, с балдахином, ложе, которое Хью Осборн, должно быть, разделял со своей женой.

Можно ли представить, будто кто-то способен избавиться от другого человеческого существа, словно от чего-то уже использованного и ненужного? Чего Нора не могла вообразить — так это пугающего отсутствия какого-либо чувства, которое предполагал подобный поступок: нет, не то что любви или нежности, но даже приятельского отношения. Нора закрыла глаза, а когда опять их открыла, увидела прямо перед собой еще одну дверь. Перейдя порог, она обнаружила, что это была комната ребенка, детская. В углу стояла старая лошадка-качалка, щеголяющая разукрашенным седлом на изрядно потертых боках и настоящим конским хвостом. Маленькие стол и стулья, коробка для игрушек, ярко разрисованный шкафчик. Обстановку дополнял ряд ящиков. Воздух в комнате был прохладным и затхлым, как и наверху в студии, словно она долгое время была заперта. Нора прошла к ближайшему окну и распахнула его, глубоко вдыхая свежесть душистого весеннего воздуха. Только тогда она заметила на постели фигуру. Джереми Осборн был гораздо длиннее детской кроватки, но лежал на боку, свернувшись калачиком. Он был полуприкрыт покрывалом, словно замерз, но не сумел хорошо укутаться. Внезапно разбуженный, Джереми приподнялся и сел. Он выглядел обескураженным, но одновременно — так, словно прямо сейчас рванет за дверь. Он был одет, как и накануне.

— Привет еще раз, — сказала Нора и по тому, как сильно покраснели щеки юноши, поняла, что он слишком хорошо запомнил их первую встречу, несмотря на то что был сильно пьян.

— Извините, я услышала телевизор и не поняла, что здесь кто-то есть.

Джереми промолчал. Он выглядел так, словно желал исчезнуть, и попытался разгладить покрывало.

— Боюсь, все пошло не так прошлой ночью. Может, забудем и начнем заново? — Опять молчание. — Это вы смотрели видео?

Джереми Осборн первый раз на нее взглянул, и Норе показалось, что она увидела чуть заметный проблеск надежды в его глазах, который мгновенно потух.

— Вы, должно быть, мисс Гейвин, — произнес женский голос. Нора обернулась и увидела элегантную, безукоризненно причесанную женщину, подошедшую к ней сбоку. — Извините, у меня не было возможности встретиться с вами раньше; я — Люси Осборн.

— Пожалуйста, зовите меня Нора.

— Из какой части Америки вы родом? — спросила Люси. Ее холодные пальцы слегка коснулись теплой руки Норы.

— Из Миннесоты, — ответила Нора, не сомневаясь, что это ничего не говорит Люси Осборн. — Средний Запад. На самом деле я родилась в Клэр, но мои родители эмигрировали, когда я была очень молода.

— И что же заставило вас вернуться в Ирландию? — любезно осведомилась Люси, закрывая на щеколду окно, распахнутое Норой.

— Преподавание в колледже Тринити. Но я всегда проводила здесь лето, с детства. Чувствовала себя здесь как дома.

— Конечно, — сказала Люси и бегло оглядела комнату, словно давая понять: Норе не следует чувствовать себя как дома и здесь. Затем она переменила тему. — Хью недавно позвонил и сообщил, что он не сумеет добраться до дома к ужину, поэтому я намереваюсь накормить вас.

— Это очень мило. Кормак скоро вернется, если вы не против его подождать.

Вежливая улыбка Люси Осборн продемонстрировала, что Норе предстоит узнать еще многое об обитателях Браклин Хаус.

— Мы с Джереми обычно ужинаем в моей гостиной.

Люси перешла к кровати, где, молча уставившись на ковер, сидел ее сын.

— Ты в порядке, дорогой? Ты выглядишь немного бледным.

Она прижала тыльную сторону руки ко лбу юноши. Но он продолжал молчать, и она расправила его завернувшийся воротник. Джереми отреагировал на жест матери чуть заметным пожатием плеч, не ускользнувшим от внимания Норы. Внизу послышался шум машины.

— Должно быть, это Кормак, — сказала Нора.

— Вы бы не хотели спуститься в кухню? — сказала Люси. Нора поняла, что это даже не предложение.

— Очень мило с вашей стороны заниматься готовкой…

— Ерунда, вы гости, — ответила Люси, перестав всматриваться в лицо сына. — Ну, иди, мой дорогой.

Когда Нора затворяла дверь, она успела заметить, что мать и сын вместе сидят на краю маленькой кроватки. Руки Джереми вяло лежали на коленях. Люси расправила волосы на его затылке, потом еще раз, и, казалось, он слегка напрягся из-за ее касаний. Люси склонила голову вплотную к голове Джереми и что-то прошептала. Он не ответил, лишь дважды кивнул. Люси произнесла что-то еще, и, хотя его голова осталась опущенной, Нора могла поклясться, что губы юноши сложились в еле заметную улыбку.

ГЛАВА 9

— Не знаю, как вы, — сказала Нора Кормаку, когда они закончили свой ужин на кухне, — но я нахожу это место чертовски депрессивным. Вы бы не хотели прогуляться или что-нибудь в таком роде? У нас еще есть добрый час дневного времени.

— Я собирался записать кое-какие заметки о раскопках, — начал было Кормак, но остановился под скептическим взглядом Норы.

— Мы трудились сегодня почти девять часов и даже не осмотрели хорошенько окрестности.

Она поднялась: — Давайте. Неужели вам ни капельки не любопытно? Вы спускались к озеру? — спросила она.

— Нет еще. Ведите.

Они пошли не торопясь, наслаждаясь замечательным видом. Облака поредели, и солнце только начинало садиться, играя меркнущими отблесками на редких небольших волнах, пробегающих по поверхности озера. Перед ними раскинулись просторы зеленых лугов. Лесистые заросли, окружавшие озеро, были расчищены и не нарушали почти невероятной красоты пейзажа, напоминающего ожившую картину художника-мастера. В ста ярдах от берега на маленьком островке виднелись развалины из серого камня. Луга плавно спускались к усеянному мелкими камешками побережью, которое не было видно от дома Осборнов.

— Смотрите, там лодка! — воскликнула Нора, показав на берег, и Кормак неожиданно понял, что в ней до сих пор живет ребенок, переполненный любопытством и жаждой приключений. Прежде чем он успел что-то сообразить, она уже пыталась перевернуть ярко-синюю лодку, и ему пришлось взобраться на маленькое возвышение, чтобы помочь ей. Посудина была маленькой, но казалась вполне плавучей.

— Запрыгивайте, — сказал он Норе, — я оттолкну.

Уже на борту он вставил весла в их гнезда, а затем повернул лодку к острову и начал продвигаться вперед длинными ровными ударами.

— А вы весьма умелый гребец.

— У нас была такая же лодка, когда я был маленьким, — объяснил он. — И я все еще занимаюсь греблей, когда есть время. На воде можно побыть одному со своими мыслями.

Вскоре маленькая лодка уже скользила вдоль острова. Кто мог жить на этом скалистом, без единого деревца, кусочке земли, овеваемом ветрами и омываемом волнами? Некоторые из ранних ирландских построек возводились на островах, посередине больших заболоченных озер: земляные крепости с деревянной изгородью, окруженные водой, служили препятствием для захватчиков. Позже появились каменные форты, подобные тому, чьи развалины находились на острове, затем — замки-крепости в норманнском стиле и, наконец, укрепленные особняки, вроде Браклин Хаус. Все предназначалось для обороны. Так в каком же времени обитала рыжеволосая девушка? Видела ли она то, что Кормак видит сейчас? Как она могла называть этот выступающий из воды остров?

Тишину нарушали лишь шлепанье волн о прочные борта деревянной лодки да равномерный скрип весел. Они обогнули дальнюю сторону острова, и Кормак перестал грести. С такого расстояния Браклин Хаус казался более впечатляющим: крепость выглядела величественнее, а поместье — менее запущенным, чем на самом деле. Браклин Хаус отбрасывал резкую, увеличенную тень на яркие изумрудные луга, и грубая поверхность его каменных стен казалась почти золотой на фоне светло-пурпурных в сгущающемся сумраке облаков. Когда-нибудь все это тоже обратится в руины, подобные груде камней на острове. Нельзя было не подумать о человеческих жизнях, на протяжении столетий отдаваемых захвату, обладанию и защите вожделенного куска земли. И о тех, кто обитает в Браклин Хаус сейчас, включая Нору и Кормака, тоже вовлеченных в извечные конфликты.

Он взглянул на Нору, расположившуюся на корме на расстоянии протянутой руки. Она, казалось, не осознавала, что за ней наблюдают, и любовалась водным простором. Темные волосы Норы таинственно затеняли ее лицо. Что у нее за судьба? Вспоминая, с какой страстностью она пела: my generous lover, youʼre welcome to me, — Кормак смотрел на впадинку у ключиц, руку, сжимающую край борта, мягкий изгиб бедра. То, что он чувствовал сейчас, было не просто физическое влечение — хотя, надо признаться, он ощущал и влечение. Однако все поглощала жажда пробиться к ее уму и сердцу, разобраться в лабиринтах ее внутреннего мира. Конечно, это значило открыться самому. И первый раз в жизни такая перспектива казалась возможной.

— Нора… — начал он.

— Вы думаете, они где-то здесь? — неожиданно спросила она.

Кормак почувствовал, что мгновенный шанс исчез.

— Кого вы имеете в виду?

— Майна и ее сын.

— Девейни сказал: водолазы ничего не нашли.

— Это ужасно большое озеро, — повернулась она к нему. — Кстати, я встретилась с матерью Джереми, пока вы были в городе. Мне послышался шум в холле. Оказалось, это видео: Майна Осборн и ее малыш.

Кормак вспомнил объявление в окне магазина:

— Кристофер.

— Это его имя? Кристофер. Видео никто не смотрел, но я нашла Джереми, спящего в соседней комнате, которая выглядела как детская. Все выглядело очень странно. Даже когда появилась его мать. Сомневаюсь, что у нас сложатся хорошие отношения.

Кормак вспомнил свое первое столкновение с Люси Осборн.

— Если это как-то вас утешит, мое первое впечатление тоже не было хорошим.

Они проплыли еще немного, пока не приблизилась к берегу, где на фоне темнеющего неба вырисовывалась ОʼФлаэртис Тауер. Стая ворон, которых Кормак видел над башней в первый раз, куда-то исчезла.

— Любопытно, что это за место, — сказала Нора, прикрыв глаза от золотого блеска заходящего солнца. — Ничего не знаете о нем?

— Лишь то, что оно называется ОʼФлаэртис Тауер. Когда-то О’Флаэрти были местными землевладельцами. Уна Мак-Ганн сказала мне, что башня — часть их владений. И добавила: здесь есть привидения. Больше я ничего не знаю.

— Привидения? И вы ни о чем не расспросили?

— О, совсем забыл, — сказал Кормак, неожиданно вспомнив разговор с Долли Пилкингтон. — Я нашел кое-кого, кто мог бы рассказать нам о местной истории. Нед Рафтери, школьный учитель на пенсии. Нужно позвонить ему и узнать, захочет ли он с нами встретиться.

Они достигли берега. Кормак убрал весла, а затем выпрыгнул и вытащил лодку на гальку берега.

— Я полагаю, что завтрашний день можно целиком посвятить раскопкам, если вы не возражаете. А в воскресенье, пока вы будете проводить обследование cailin rua, я займусь чем-нибудь другим.

— Чье обследование? — переспросила Нора, и Кормак понял, что до сих пор ни разу не употреблял это название, по крайней мере вслух.

— Рыжеволосой девушки, — пояснил он. В сущности, в Норе не так уж много ирландского. — Я думаю, нам нужно именовать ее более официально, например, Драмклегганская девушка.

— Нет, мне нравится cailin rua. Словно из песни, — сказала Нора, опираясь на предложенную им руку. — Буду рада трудиться завтра весь день. Вообще-то я не поеду в Дублин раньше середины понедельника, поэтому охотно включусь во все воскресные дела.

Когда они взбирались на невысокую набережную, Кормаку показалось, что он заметил смутную фигуру в одном из высоких окон в Браклин Хаус, но, присмотревшись внимательнее, он ничего не увидел.

ГЛАВА 10

Воскресным вечером, в половине десятого, Девейни, сидя за кухонным столом, печально размышлял об отсутствии прогресса в деле Осборна. По правде говоря, в само дело он едва заглянул. Но этот случай всегда крутился в его голове. Никто не видел Майну и Кристофера на дороге из города, поэтому, возможно, они вообще не вернулись домой. Или пошли другим путем, более коротким. Однако вряд ли удобно идти так с коляской, а в деревне все подтвердили, что коляска у Майны была.

Он отпил чай. Боже, он бы все отдал за сигарету, чтобы сосредоточиться, сфокусировать мысли на пропавших. Он принялся ходить кругами.

Кто выигрывал от смерти Майны Осборн? У ее родственников в Индии были деньги, но отец, кажется, отрекся от нее, когда она вышла замуж. Значительность страховой выплаты может, конечно, иметь значение, но, поскольку тело исчезло, Осборн вынужден ждать семь лет, чтобы получить деньги. Кроме того, все утверждают, что Осборн был преданным мужем — правда, люди всегда так говорят. То же самое твердили про Барни Херрингтона из Корка, который избил жену сковородкой, когда она выразила недовольство по поводу его стряпни. Нынче сплетники дни напролет судачат о Хью Осборне и Уне Мак-Ганн. Наверное, следует выяснить, есть ли в этих сплетнях хоть доля правды, а если есть — сколь долго длятся их отношения? И если причина в ревности, то почему не подумать о Люси Осборн? Она живет в Браклин Хаус много лет, ладит с Осборном, и он вдруг… женится на ком-то другом. Появление Майны должно было стать ударом, если Люси строила какие-то планы относительно Осборна. В таком городке, как Данбег, в конце концов все выходит наружу. Если случилось неладное, Майна Осборн не могла не узнать об этом. Может быть, она просто ушла из дома.

Он открыл дело, листая показания свидетелей, пока не нашел заявление, сделанное по телефону Иеронимо Гонсалвесом, отцом Майны Осборн, проживающим в Индии. Тот клялся, что никто из родственников в течение семи лет не поддерживал контакты с Майной.

Нужно бы перекинуться парой слов с ее отцом, подумал Девейни, ну, просто удостовериться, что у него нет другой информации. Лучше позвонить из гостиной: он закроет дверь, и никто ему не помешает. Он еще раз проверил запись. Гонсалвес. Что это за имя? Вовсе не похоже на индийское — звучит как испанское или вроде того. Переходя в гостиную, он повторял вслух: «Гонсалвес, Гонсалвес». Иностранное имя звучало немного странно, но он повторял его, пока оно не стало привычным, а затем поднял телефонную трубку. Но что он скажет? Ваша дочь все еще не найдена, и мы в полной заднице? Родители, должно быть, немного успокоились. Как отразится на них напоминание о прошлом? Он пододвинул к себе дело и набрал номер. Быстрое рат-а-тат-тат-тат-та на другом конце провода свидетельствовало: номер набран верно. Послышался высокий женский голос. — Кто это, ответьте, пожалуйста.

Он даже не подумал о разнице во времени — в Бомбее, скорее всего, середина ночи.

— Кто это? — повторил звенящий голосок, и Девейни прочистил горло.

— Это детектив Гарретт Девейни из Ирландии. Я бы хотел поговорить с мистером Иеронимо Гонсалвесом. — Немедленного ответа не последовало. Он произнес имя неправильно? — Надеюсь, я позвонил не слишком поздно.

Возникла еще одна пауза, в течение которой Девейни, услышав отдаленное эхо только что произнесенных им слов, представлял, как его голос «путешествует» в Индию. Ответ женщины прозвучал слегка утомленно, но не враждебно:

— Боюсь, слишком поздно, детектив. Мой муж скоропостижно скончался шесть месяцев назад. Могу я вам чем-то помочь? У вас есть новости о моей дочери?

Музыкальный голос женщины подрагивал, выдавая скрытое напряжение, и Девейни в который раз проклял свою ужасную профессию.

— Боюсь, у меня нет новостей, миссис Гонсалвес. Просто я вновь уточняю кое-какие детали и хотел удостовериться, что Майна не контактировала с вами или с кем-либо из семьи.

Наступил еще одна пауза.

— Я ничего не слышала о моей дочери за последние два с половиной года.

— Простите? — переспросил Девейни, думая, что ослышался. — Ваш муж говорил…

— Когда Майна пропала, — продолжила миссис Гонсалвес, — полиция связалась с моим мужем. Он сообщил, что порвал с дочерью, когда она вышла замуж за Хью Осборна, тремя годами раньше. И это была правда — для него. Знаете, детектив, мой муж был очень строгим человеком, гордым человеком.

Он мог быть очень жестким. Но я вас спрашиваю, могла ли мать, родившая дитя и воспитавшая его, в один прекрасный день просто отвернуться от него — считать, будто дочери нет, только потому, что она по уши влюбилась?

— Вы поддерживали контакт с дочерью? — Мысли Девейни мчались во весь опор; он был уверен: эта информация никогда не фигурировала в деле.

— Мы с Майной поддерживали постоянную переписку, без ведома мужа, конечно. Она посылала письма через мою сестру. А потом письма вдруг перестали приходить. Неделей позже мужу позвонили из ирландской полиции. Он считал, что говорит за нас обоих; откуда он мог знать, что это не так? Я не могла пойти против него. Его сердце было уже разбито. Сожалею, что не связалась с вами раньше.

— Вы сохранили ее письма?

— Да, все.

— Не согласитесь ли переслать их мне? Есть шанс, что они содержат подробности, которые помогут следствию. Я верну их вам.

— Конечно, конечно, сделаю все, что можно.

— А были ли… — Девейни колебался. — Не было ли в письмах каких-то намеков на то, что ваша дочь чем-то взволнована или даже напугана?

Он поморщился, надеясь, что последняя часть вопроса не выдаст его опасений. На другом конце линии воцарилось непродолжительное молчание, пока миссис Гонсалвес обдумывала вопрос. Боже, куда делось его безошибочное чутье?

— Если вы хотите знать, боялась ли дочь своего мужа, отвечу: нет. Но, конечно, некоторые вещи ее тревожили. А у кого нет тревог? Не сомневаюсь, что вы осведомлены о подробностях, но, прочитав ее письма, вы поймете, что моя дочь уже была беременна, когда они с Хью поженились. Я думаю, впоследствии она не раз спрашивала себя: а поженились бы они, если… ну, при иных обстоятельствах.

— Я ценю вашу откровенность, миссис Гонсалвес.

— Я знаю, вы подозреваете моего зятя. Это вполне естественно в деле подобного сорта. Однако я узнала Хью Осборна очень хорошо. Я убеждена: он любил Майну и никоим образом не мог причинить ей вред.

— Вы имеете в виду, что он контактировал с вами? — Этого также не было в деле.

— О, да. Он позвонил нам, когда Майна исчезла, но муж отказался говорить с ним. Но когда он узнал о смерти моего мужа, то написал мне. С тех пор мы много раз беседовали по телефону и, я бы сказала, стали хорошими друзьями.

К сожалению, подумал Девейни, это мог быть не искренний жест, а обдуманный план приобретения сильного союзника.

— Несчастье произошло, когда мне казалось, что Майна с отцом могли бы примириться. Она подумывала о приезде, хотела привезти Кристофера, но…

— Могла бы ваша дочь воспротивиться желаниям мужа? Попыталась бы приехать, даже если бы он был против?

— Я не знаю. Если это так — она не добралась до дома. Я бы все отдала, чтобы увидеть лицо дочери.

Вновь наступила тишина.

— Я сделаю все, что смогу, — сказал Девейни.

— Вы дадите мне знать, если появятся какие-то новости? — Она кажется молодой и старой одновременно, подумал Девейни: молодой — из-за того, что относится к Майне как к ребенку; старой — ибо понимает: ее дочь и внук, скорее всего, мертвы.

— Да, конечно. И еще одно. Не пошлете ли вы письма на мой домашний адрес? Это долгая история, но дело передано следователям в Дублин. Официально я больше над ним не работаю. — Пока Девейни обстоятельно все разъяснял, в его сердце зрели две надежды: в письмах может оказаться нечто полезное, а его не вышибут за самоуправство из полиции.

— Я скоро стану старухой, детектив. Бывают дни, когда я чувствую себя очень усталой. Но, как и вы, я не перестала надеяться. Я знаю, вы сделаете все, что сможете. Доброй ночи.

Девейни повесил трубку, обдумывая полученное благословение. Он уточнил, который час. Девять сорок пять. В Бомбее должно быть около четырех утра. Когда он вернулся на кухню, то обнаружил Рошин, сидящую за кухонным столом и что-то пишущую в тетрадке для сочинений. Девейни налил себе виски и присел рядом с погруженной в работу дочкой.

— Ты сегодня припозднилась, Рошин. Что ты пишешь?

Она пожала плечами, но не подняла головы.

— Ничего. Просто записываю свои мысли.

— И о чем же твои мысли, a chroi[7]?

— О том, как все запутано.

Девейни почувствовал, как у него перехватило дыхание.

— Это то, над чем мы все ломаем голову, — сказал он, думая о миссис Гонсалвес и любуясь печалью и неискушенностью, которые смешались в темно-голубых глазах дочери. Мгновение они сидели, молча глядя друг на друг. Рошин вернулась к своей тетради и принялась сосредоточенно выводить на одной из тонких голубых линеек затейливую завитушку:

— Папочка, — сказала она, прочертив последнюю линию, — как ты думаешь, я уже слишком взрослая, чтобы учиться играть на скрипке?

ГЛАВА 11

Церковное кладбище показалось Кормаку точно таким же, каким оно было девятнадцать лет назад, когда хоронили его мать. На фоне буйной зелени травы, росшей между надгробными плитами, серые камни церкви казались блеклыми. И церковь, и трава — символы стойкости, подумал он. Вопреки погоде, времени, безрассудным деяниям человека, обе выстояли: одна — овеянная традициями, упорно сопротивляющаяся переменам, другая — вовлеченная в безостановочный круговорот смерти и обновления. Он медленно шел по гравийной дорожке, читая надписи — и скрытые мхом, стертые временем, и недавние, четкие, как боль потери.

Он свернул влево, к новому огороженному участку под огромным буком и вспомнил ругань могильщиков, которые пытались раскопать это место, врезаясь в корни толщиной с человеческую руку, прорубаясь сквозь них кирками и топорами. Как хорошо сохранилась могила матери. Maguire, прочитал он надпись на камне, а внизу — имя, Eilis, и даты. Кто-то посадил куст фиалок подле надгробия. Листики в форме сердечек были свежими и пышными. Он опустился на колени на траву, ощутив знакомую боль утраты.

Она постепенно слабеет, говорила сиделка, присматривавшая за ней, пока он был на занятиях. Он перешел на второй курс университета, как она и хотела, но использовал любую возможность, чтобы приехать и побыть с ней. Однажды в октябре, в пятницу, он сел на более ранний, чем обычно, поезд — он намеревался сообщить, что больше не вернется в Дублин. Когда он благодарил коммивояжера, который подвез его от Энниса, то заметил в воротах церковного двора свою мать. Она сидела в кресле на колесиках, и хотя Кормак был в сотне ярдов от нее, он знал: седой человек, толкающий кресло, — Джозеф Магуайр. Его отец. Он отошел, чтобы понаблюдать за ними: мать наклонила голову, чтобы лучше слышать отца. Заметив ее взгляд, устремленный на мужа, Кормак почувствовал себя преданным. Он все еще был ее мужем. Они так и не прошли через формальности официального развода. Кормак видел исхудавшее тело матери, хрупкие плечи под свитером и испанской шалью. Когда родители прошли на церковное кладбище, Кормак пересек улицу и передвинулся ближе к воротам. Он наблюдал, как они медленно двигались по дорожке. Точно так же он гулял с матерью несколько недель назад, когда обследования показали, что дальнейшая борьба с раком бесполезна, поэтому она захотела показать ему место, где ее следует похоронить.

Он отвернулся и прислонился к воротному столбу, пытаясь решить, что же делать. Он чувствовал ярость боли, злости и ревности. Он отошел от ограды и отправился, куда глаза глядят, пока не добрался до прибрежной дороги. Он свернул по ней на север, спустился на скалы и потащился по песку. Ситуация казалась нелепой — он был почти взрослым человеком, однако ощущал себя сбитым с толку и покинутым ребенком. Увидев родителей вместе, он понял: его мать все еще любит Джозефа Магуайра, человека, который не заслуживает, чтобы его любили. Почему же умирала она, а не отец?

Он бросил вещи в песок, рухнул на колени и скорчился, чувствуя, как боль разрывает его грудную клетку. Обжигающие слезы скопились под закрытыми веками; он пытался глубоко дышать, глотая соленый, пахнущий водорослями воздух берега. Сколько он пролежал тат, Кормак не знал. Мать, несомненно, была рада его видеть. Что же оставалось делать, как не благодарить старика за его возвращение? Успокаиваясь, он подумал: так, скорее всего, и должно быть. Сырой песок охлаждал его лицо, и в конце концов он почувствовал, что обретает душевное равновесие. Он поднялся на ноги, стряхнул песок с одежды, закинул рюкзак на одно плечо и отправился домой…

Воспоминания медленно погасли. Протянув руку, Кормак коснулся имени матери, затем поднялся с колен и быстро зашагал обратно по гравийной дорожке, через кладбищенские ворота. Когда он рос, Килгарван состоял из узенькой цепочки домов и маленьких магазинчиков, обращенных тыльной стороной к морю. Ныне расцвету рыболовного промысла сопутствовало появление современных, стерильно выглядящих построек на бетонных фундаментах. Маленькие флажки над песчаными лунками указывали, что прибрежные дюны стали полями для гольфа. Он свернул на дорогу, проложенную вдоль берега, и прошел четверть мили, казавшейся ему бесконечной, когда он был мальчишкой. Остановившись перед двухэтажным домом, опрятно окрашенным в желто-зеленый цвет, он с удовольствием отметил, что розовые кусты его матери, за которыми она с такой любовью ухаживала, все еще цветут, окаймляя сад.

Казалось, в доме не было посторонних, когда он до него добрался, но на подъездной аллее был припаркован маленький серый «Форд» с наклейкой бюро проката. Он открыл входную дверь и увидел мать, уютно устроившуюся в своей любимой старой качалке. Ее лицо, как он и ожидал, светилось радостным предчувствием.

— Кормак, — начала она, и в это мгновение поняла, что он уже знает, о чем она ему сообщит. Она взглянула на него с надеждой и мольбой. Он не отвел глаз, надеясь уверить ее в своем понимании или, по крайней мере, терпимости. Затем дверь кухни распахнулась, и появился Джозеф Магуайр, неся на подносе чай.

— Я приготовил три чашки, — сказал он. — Я думаю, он скоро появится…

Кормак видел, как отец распрямил слегка согнутую спину. Этот человек, седой и по-профессорски рассеянный, был вовсе не похож на того лихого темноволосого боевика, каким он представлял его все эти годы. Они одновременно обернулись к Эйлис. Ее глаза сияли. «Поговорите же друг с другом, — требовала она без слов. — Скажите хоть что-нибудь».

— Привет, Кормак, — произнес его отец, продолжая стоять с подносом в чуть забавной позе.

— Привет, — ответил он. Сколько раз он воображал эту сцену, пытаясь угадать, какими будут их первые слова и какое героическое деяние он должен совершить, чтобы перенести отца обратно через океан? И вот знаменательный миг настал, и Кормак удивился, что почти ничего не ощущает. Наверное, он истощил все свои чувства, пока был на побережье.

— Я собиралась сообщить тебе, Кормак, — пояснила мать. — Но даты перепутались, и твой отец прибыл на день раньше, чем я ожидала.

— Твоя мать написала мне, — сказал Джозеф, все еще держа поднос. Только тогда до Кормака дошло, что отцу может быть очень неловко. — И мы подумали: мне стоит приехать и разгрузить тебя, пока ты учишься. Нелегко проделывать такой длинный путь каждый выходной.

«Вовсе нет», — хотел возразить Кормак, по-настоящему-то тяжело было как раз уезжать обратно в Дублин, зная, что в следующий раз матери может не быть в живых.

— Да нет, ничего, — сказал он.

Мысли Кормака все еще были в прошлом, когда дверь дома открылась, и оттуда вышла девушка с мелированными волосами, одетая по последней моде, с чуть неуверенной из-за туфель на высокой платформе походкой. Когда она приблизилась, Кормак решил, что ей не больше пятнадцати. Губы девушки были накрашены иссиня-темной помадой, а левая бровь проколота тремя маленькими золотыми колечками.

— У вас что-то случилась? — спросила она. — Вы кого-то ищете?

— Нет, я когда-то жил здесь. Моя мать посадила все эти розы и яблочное дерево позади дома, если оно еще там.

— Да, там.

Он почувствовал: девушка рассматривает его с раздражением, опасаясь, что он захочет взглянуть и на то, и на это. Она куда-то спешит, догадался он, но было обидно, что придется уйти, всего лишь побродив, подобно лунатику, у парадного входа.

— Я не буду вас задерживать, — сказал он. — Просто хотел посмотреть, как выглядят родные места.

Возвращаясь к церкви, он размышлял, существует ли в человеческом сознании некая точка, где прошлое оказывается куда реальнее будущего.

ГЛАВА 12

В воскресенье вечером Гарретт Девейни восседал на кухонном стуле с прямой спинкой напротив своей дочери Рошин. Ее голова была слегка склонена к левому плечу, на котором покоилась скрипка, хрупкий гриф которой помещался на сгибе руки.

— Так, — произнес Девейни, откидываясь назад. — Как ощущения?

— Немного странно.

— Так и должно быть вначале, но ты привыкнешь. Потом тебе будет даже удобно. Главное — оставаться расслабленной, особенно здесь… — он мягко коснулся плеча дочери, совсем маленького и худенького под его рукой. Давно же он не касался вот так хотя бы одного из своих детей. — Готова взять смычок?

— Да, — твердо ответила Рошин.

— Тогда порядок.

Он укрепил восьмиугольную гайку на конце смычка и провел по нему канифолью.

— Помни, ты не должна касаться смычкового волоса. — Он разместил каждый из ее пальцев на смычке, помог ощутить его тяжесть кистью, а потом и всей рукой. — Все делается локтем и запястьем, но не плечом — вот так, — пояснил он, продемонстрировав воображаемым смычком движения. — Помни: ты создаешь музыку, а не пилишь дрова.

Рошин кивнула.

— Теперь другая рука, — сказал Девейни. Наклонившись, он осторожно поставил пальцы дочери на позиции, необходимые, чтобы сыграть простую гамму, называя соответствующие ноты. Он подождал мгновение, тронутый серьезностью се взгляда, пока она сосредоточивалась на новых для себя ощущениях. Видя ее непреклонную решимость, Девейни чувствовал себя обезоруженным и совершенно беззащитным.

— Ну, вперед, — сказал он. Ее взгляд выражал страх недоверия. — Давай, — прибавил он. — Попробуй издать какой-нибудь звук.

Она неуверенно опустила смычок на струны, где он пару раз подпрыгнул, а затем потянула, отчего он издал глубокий вибрирующий стоп. Улыбка, удивление и удовольствие мелькнули на ее лице, а затем она сморщила нос.

— Оторвись, — посоветовал он. — Попробуй все.

Рошин двигала смычком так и этак, извлекая то глубокие, низкие, то высокие звуки. Ведя смычок со струны на струну, связывала ноты. Отец жестами, мимикой подсказывал, как использовать длину смычка, и она следовала его советам, по крайней мере, насколько позволяли ее детские руки. Но даже наблюдая ее искреннее удовольствие, Девейни представлял себе сложности, с которыми они столкнутся, и вдруг понял, что совершенно не годится для роли музыканта, учителя и отца. Внимая ужасающим попыткам Рошин сыграть гамму, он вспомнил об Орле и Патрике, о том, что упустил немногие шансы быть к ним ближе. Так лучше не разрушать все это — его последний шанс, — оказавшись слишком суровым учителем.

— Какую мелодию ты хотела бы научиться играть? Как насчет «Пайдин О’Рэфферти»? Знаешь ее, не так ли?

Он задорно сыграл несколько первых тактов, и лицо дочери осветилось искорками признательности.

— Такую мелодию играют в конце «Сейли Хаус» по радио. — Девейни не помнил об этом, но Рошин была права. Она уже рассуждала как музыкант, и делать было нечего. Следующие полчаса они разбирали мелодию, спотыкаясь снова и снова, пока ноты и пальцы не обрели правильные места.

— Ну, и как тебе нравится первый урок?

— Папа, — укорила она, полагая, что ее дразнят.

— Отлично. И что ты можешь сейчас сделать — так это уйти со скрипкой в какое-нибудь милое и тихое место, — «Конечно, так, чтобы тебя никто не слышал», прибавил он про себя, — и учить эту мелодию и несколько гамм, стараясь играть их как можно непринужденней, правильно держа смычок. Мы поучим еще одну мелодию завтра.

Она посмотрела на него немного недоверчиво, однако кивнула.

— Стоит подумать о том, чтобы достать тебе скрипку поменьше. Я поспрашиваю. Тогда ты можешь упражняться, когда тебе захочется.

Рошин, держа скрипку и смычок в левой руке, нагнулась, чтобы взять со стола футляр.

— Не волнуйся, папочка, я буду аккуратной, — пообещала она, дойдя до двери. — Я собираюсь много упражняться и быть очень хорошей, обещаю.

Она стремительно сбежала в холл, держа скрипку, словно приз.

— Увидим, — тихо сказал себе Девейни. Он сопротивлялся порыву охватившего его энтузиазма. Он уже представил себе, как играет дуэтом с Рошин: видение, вызвавшее неожиданное стеснение в груди.

Он сосредоточился на толстой папке, которая лежала на столе. Несколько дней он не мог думать ни о чем, кроме дела Осборна, вновь и вновь перебирая все подробности, пытаясь найти зацепку, подсказку в чьих-либо свидетельствах. Должно же быть хоть что-то. Где-то здесь кроется разгадка — вероятно, просто-таки пялится ему в лицо, если б он только понимал, куда смотреть! Он попытался сфокусировать мысли на перемещении Майны Осборн между точкой А, магазином Пилкингтонов в Данбеге и точкой Б, Браклин Хаус. Где же она остановилась? С радостью приняла предложение какого-то знакомого подбросить ее до дома или была запихнута против воли в микроавтобус без окон? И какое дикое существо на этом пустынном отрезке дороги стало свидетелем того, что произошло в действительности? Затем — Осборн, где-то на периферии, по дороге в Шэннон, как он утверждал. Единственный человек в этом «уравнении с неизвестными», у которого не было алиби, но имелись сильнейшие мотивы к совершению преступления. Самыми вероятными вариантами все еще оставались убийство или бегство. Но если это убийство, почему из дома пропала одежда? И почему они решили, что мать и сын так и не вернулись домой? Только со слов Джереми и Люси Осборнов, которые могли преследовать свои собственные интересы. И даже быть соучастниками. Голова Девейни раскалывалась. Если бы кто-то мог его выслушать. Как ни верти, подробности в единую картину не складываются. Кажется, все рассыпается — но не может не сложиться в конце концов в какую-то комбинацию, и это будет истинная картина произошедшего. Расследование за кухонным столом безнадежно. Следует находиться в гуще людей, говорить с ними, делать что-то, вместо того чтобы сидеть тут и узелки вязать.

В первую очередь необходимо понять, что за парень этот Осборн. Некоторые в деревне вспоминали о его прежней репутации плейбоя с целой вереницей подружек — каждый раз с новой, когда он приезжал домой из университета, говорили люди, многие из них были иностранками. Так, у парня было стремление к экзотике. Кроме того, он был красив, деликатен, по-видимому, не беден — на первый взгляд, как раз тот тип мужчины, который нравится женщинам.

Девейни стал набрасывать сценарий: Осборн встречает Майну Гонсалвес, когда преподает на летних курсах в Оксфорде. Природа берет свое, она беременеет, он поступает благородно и женится на ней, они устраиваются в Ирландии. Теперь Девейни нащупал в превосходном браке трещинку. Первое время они довольно счастливы, но потом он возвращается на старую дорожку. Может быть, он женился ради денег, не ожидая, что отец с ней порвет.

Теперь, когда жена сошла со сцены, Осборн заручился поддержкой Уны Мак-Ганн и миссис Гонсалвес. Интересно, что именно женщины убеждены в его невиновности. Несомненно, если Осборн когда-либо попадет в тюрьму за это преступление, найдется какая-нибудь женщина, которая будет стараться сплотить сторонников на его защиту. Нет никого опасней такого вот «несчастненького», подумал Девейни. Такой человек играет на лучших чувствах людей в собственных целях, заставляя жалеть себя и стремясь оправдать свои темные страсти.

Он нашел страницу с описанием имущества Осборна. Для представителя так называемых джентри бедняга имел не так уж много — скромная зарплата в университете, немного вложений, ничего, кроме пары маленьких участков земли и дома. Дом, подобный особняку Осборнов, всегда нуждается в серьезном ремонте, не упоминая уже о претензиях налоговиков. А как поведет себя человек вроде Осборна, оказавшись в тисках брака и денежных затруднений одновременно?

Ладно, положим, Осборн хотел раздобыть денег, думал Девейни, откинувшись на стул. План развития помог бы ему достичь цели: банк узрел бы здесь эталон частных общественных инвестиций, и, несомненно, правительственные чиновники в Дублине не преминули бы спонсировать такой замечательный высококультурный проект. Но оказалось бы этого достаточно? У Осборна нет ни земель для продажи, ни иной крупной собственности, которую он мог бы перевести в наличные, кроме дома и страховки. Когда он позвонил пару дней назад, страховой агент Рейди сказал ему, что Осборн выплачивает страховые взносы и после исчезновения своей жены. Ничего странного; вероятно, ему посоветовали продолжать платить. Но если жена мертва, почему бы просто не предъявить тело? Зачем тянуть, если нет улик, если… — Девейни резко выпрямился, ножки стула резко стукнули об пол. — Если тела нет. Если жена Осборна и его сын все еще живы. Может быть, он действительно предан семье, как кто-то уверял. И когда ему понадобились деньги, он мог отослать жену и ребенка куда-нибудь в безопасное место, инсценировать исчезновение, сыграть горюющего мужа и «собрать урожай» через семь лет. С деньгами на строительство у него бы получилась весьма приличная сумма. И никто бы не пострадал, кроме страховой компании и банков, а все знают, что это просто компашка гребаных грабителей.

Девейни прикинул, где Осборн мог спрятать жену и ребенка, которые считаются мертвыми. Ирландия и даже Дублин слишком малы для этого. Естественно спрятать людей восточно-индийской внешности среди других обитателей Восточной Индии. Майну и Кристофера тайно вывезли из Ирландии. Вероятно, Осборн не выдержал бы семь лет без того, чтобы не повидать их, особенно если он так им предан. Так куда же Осборн выезжал за последние два года? Предположим, он путешествовал под своим именем. Наверняка он оставил какие-нибудь следы. Кредитные карточки, дорожные чеки, что-то еще. Но и с подобным сценарием была большая проблема. Что бы случилось по истечении семи лет? Положим, Осборн получил бы деньги, и что потом? Он не смог бы привезти обратно жену и малыша, так что бы он сделал в этом случае? Продал фамильный дом, инсценировал собственное исчезновение, начал где-то новую жизнь? Столь же проблематичной была и гипотеза убийства. Не имелось ни одной улики, чтобы припереть Осборна к стенке. Но был пробел в его показаниях, поездка из Шэннона в Данбег, почти четыре часа. Кажется, никто не следил за Осборном после завершения активного периода следствия. Но если в его прошлых показаниях нет ключа к тайне исчезновения, может, он найдется в его нынешних действиях.

Девейни услышал слабый царапающий звук, исходящий сверху: Рошин пыталась извлечь из его скрипки хоть несколько приятных звуков. Он желал ей успеха. Сам он не многого достиг.

ГЛАВА 13

Обследование рыжеволосой девушки должно было начаться не раньше двух часов, но Нора Гейвин в нетерпении явилась в лабораторию консервации уже в час. Она ходила вокруг стола, поглядывая то на разложенные инструменты, то на лампы над столом и знакомый сверток, неаккуратно обернутый в черный пластик. Едва голова cailin rua была обнаружена, она подверглась серии обследований и тестов. Последние несколько дней останки хранились при температуре чуть выше точки замораживания. Перед сегодняшним обследованием голову, несомненно, вынули из холодильника несколькими часами ранее, чтобы ткани — в основном челюстные мускулы — стали достаточно податливы и не препятствовали бы удалению объекта, находящегося во рту девушки.

Нора позвонила в Дублин воскресным вечером, после долгой и непродуктивной работы на раскопках монастыря. Вновь не обнаружилось ничего, кроме гравия. И каждый раз, когда она заговаривала об исчезновении Майны Осборн, Кормак менял тему беседы. Возможно, он никогда не сталкивался с такой наглой ложью и действительно обманывался относительно Хью Осборна. Приходилось признать, что Осборна окружает некий ореол искренности.

Но, по крайней мере, Кормак не отказывался от ее помощи. И пока не советовал ей утихомириться. Норе послышался голос из ее прошлого — голос Марка Стонтона, советующий сделать глубокий вдох и успокоиться. Когда она впервые увидела Марка, она обратила внимание на его голос, этакий рокочущий баритон, который слышала поначалу в операционной медицинской школы, сквозь хирургическую маску. Она была очарована еще до того, как увидела его лицо. Долгое время казалось: не могло быть пары лучше. Он любил музыку и театр, они читали одни и те же книги и всегда интересовались работой друг друга. И хотя ее родители никогда не нажимали на нее, требуя выйти замуж, она знала, что они обожали Марка. И пришли в восторг, когда он представил ее сестру одному из своих соседей-приятелей. Питер и Триона поженились, вместе ходили обедать и развлекаться, проводили выходные на яхте Питера в Лей Пепин. Временами она сокрушалась, сознавая, что все былое счастье исчезло, стерлось, будто сон, который никогда не был реальностью.

Когда Триону убили, Марк стал воплощением благоразумия, в то время как ее обуревали эмоции. Он даже не слышал, каким покровительственным тоном рассуждал всякий раз, когда она возмущалась медлительностью следователей. Да, она была полностью поглощена ужасной смертью сестры, но то был сознательный выбор, и она до сих пор о нем не сожалела. Но она напрасно рассчитывала на Марка, ожидая, что он ей поможет, особенно когда полиция расследует дело его друга. Вскоре она почувствовала, что преданность Марка раз за разом ослабевает. Вначале он счел ее слишком эмоциональной, а в конце концов попытался убедить: она сходит с ума, воображает вещи, которые никогда не происходили. Из-за ее «одержимости», как он это назвал, они расстались. Наблюдая, как он с дотошной тщательностью хирурга пакует свой чемодан, Нора поняла, что никогда по-настоящему не знала Марка, хотя они были любовниками еще со времени учебы и прожили вместе более восьми лет. По крайней мере, она не успела выйти за него замуж, горько думала она. Полузабытый звук его голоса окончательно погрузил ее в глубины тайны Майны Осборн. Но почему сейчас она должна вести себя иначе?

Нора сделала над собой усилие и очнулась. Еще нет и половины первого. Готовясь к обследованию, она накинула белый лабораторный халат. Проделав это, Нора заметила на краю смотрового стола папку готовых отчетов. Она дотянулась до нее и открыла.


Осуществляя посмертное обследование 6 мая, докт. Малаки Драммонд, главный государственный патологоанатом, при содействии докт. Норы Гейвин, Медицинская школа Тринити-колледжа, сделали следующие наблюдения:

Общее. Обследуемый экземпляр является головой молодой женщины, примерно 18–25 лет, найденной двумя днями ранее в Драмклегганском болоте около Данбега, граф. Голвей.

Сохранность. Большинство мягких тканей сохранилось весьма хорошо. Скальп и волосы особенно хорошо сохранились с правой стороны головы, обращенной к поверхности болота. Свидетельств повреждения черепа нет. Лицо не повреждено, волосы волнистые и примерно 40 см в длину; рыжеватый оттенок сохранен. Присутствуют веки, ресницы и брови, в обеих глазницах остались фрагменты тканей, правый глаз видим через частично открытое веко. Хорошо сохранились хрящ и кожа носа. Сохранились оба уха, правое — в хорошем состоянии, в левое проникли болотные растения. С подбородка срезан небольшой кусок кожи, обнажены жировые ткани и кость. Руководствуясь одним лишь внешним осмотром, невозможно заключить, была ли рана нанесена до или после смерти.


Отчет докт. Р. Кинселла, профессора радиологии, Королевский хирургический колледж Ирландии, при содействии миссис Мэр Донегэн и мистера Энтони Мак-Хью, старших радиографов, Бьюмонтский госпиталь, Дублин, по радиографии и сканированию.

Простая радиография. Разрыв тканей и костей не распознается. Хорошо видно небольшое сжатие мозга. Ясно распознаются следы сворачивания крови, а также полости. Сердечные желудочки маленькие, но не сильно деформированы, в них присутствует воздух. Поперечная проекция черепа отчетливо показывает непрозрачность в ротовой полости. Неясно, часть ли это зубной структуры или инородное тело, попавшее в полость до или после смерти.

Компьютерная томография. Череп индивидуума был подвергнут интенсивной компьютерной томографии. На своде черепа разрывов не видно. Мозг не сжат, воздухом не окружен. Серое и белое вещество может быть идентифицировано и дифференцировано внутри сжатого мозгового стержня, расширяющегося в спиной мозг. Как и на радиографиях, прослеживается хорошо определяемая непрозрачность неопределенного происхождения, предположительно инородное тело, находящееся во рту индивидуума.


Отчет по эндоскопии, подготовленный докт. Дж. С. Митчеллом, Отделение клинической медицины, Тринити-колледж, Дублин.

Внутренняя часть ротовой полости очень хорошо сохранена. Ткани влажные и менее испорчены, чем внешние. Они сплошного коричневатого цвета, мембраны достаточно плотные. Предмет, отмеченный в предыдущих радиографиях и сканированиях, присутствует, но его положение в мягких тканях не дает возможность определить природу и состав.


Содержание отчетов Нора давно уже знала в деталях. Она закрыла папку и медленно обогнула стол, всматриваясь в неловко обернутый тюк и воображая заключенный в нем леденящий ужас. «Кто ты? — молча спросила она. — Что произошло с тобой? — Она протянула руку и коснулась скрученного черного полиэтилена. — Скажи мне». Едва этот вопрос промелькнул в ее сознании, Нора ощутила неодолимую потребность убрать руку, но не смогла. В сердце возникла доселе не испытанная острая боль. Сосредоточившись на своих ощущениях, Нора замерла с закрытыми глазами, пока наваждение — очень медленно — не рассеялось. Она открыла глаза и убрала руку.

Хотя она бывала здесь десятки раз, яркий свет и голые полированные поверхности показались сейчас странными и чужими. «Вот-вот придут остальные, — приказала она себе. — Возьми себя в руки». Из коричневого конверта, лежащего под отчетами, она взяла рентгеновские снимки и, положив их на экран проектора и включив свет, стала изучать местоположение «непрозрачности», которую они намерены извлечь.

Ее размышления прервал Рэй Флинн. Распахнув дверь, он появился с фотоаппаратом в руках, подсоединил вспышку и проверил, работает ли она.

— Не терпится узнать, что это, да, доктор Гейвин?

— Не буду отрицать.

— Вы как мои ребятишки на Рождество.

Флинн направился обратно, чуть не столкнувшись с Ниэллом Досоном. Помощник хранителя древностей Национального музея, Досон нес ответственность за сегодняшнюю операцию.

— Привет, Нора, — сказал, улыбаясь, Досон. — Мы начнем сразу же, как только появится Фицпатрик.

— Что вы думаете о гипотезе экзекуции? — спросила Нора.

— Это возможно. Электронная микроскопия показывает, что позвонки повреждены каким-то лезвием. Проблема в том, что мы не можем определенно сказать, когда произошло обезглавливание — до или после смерти. Удовлетворимся тем, что у нас есть.

— Я уверена — мы выясним, кто она, — сказала Нора и тут же почувствовала себя глупо, словно выболтала некий секрет. — Я знаю, звучит по-идиотски, но это так.

— Возможно, вы желаете несбыточного. Обещайте, что не падете духом, если все это закончится ничем.

— Обещать не могу.

Спустя полчаса Барри Фицпатрик, полный седовласый ученый-дантолог из Тринити, уже приступил к предварительной визуальной оценке, комментируя обследование неторопливо-размеренным тоном учителя, привыкшего к диктовке:

— Смещение нижней челюсти незначительное, вызвано посмертными судорогами. — Он взял голову рыжеволосой девушки за темя, осторожно открыл рот и попытался подвигать челюсть, сначала из стороны в сторону, а затем вверх и вниз. — Челюсть вполне подвижна. Из-за хорошей сохранности кожи и мускульных тканей необходимо отодвинуть нижнюю челюсть, чтобы получить доступ к зубам. Мистер Флинн, будьте, пожалуйста, наготове с камерой, когда мы откроем рот. Спасибо.

Фицпатрик осторожно надавил на нижнюю челюсть, ослабив прикус там, где зубы впились в нижнюю губу. Он открыл рот рыжеволосой девушки настолько широко, насколько смог, заглянул вовнутрь, а затем пальцем в перчатке проверил, отсутствуют ли какие-нибудь зубы.

— Все передние зубы целы, третьи коренные полностью отсутствуют. Зубы по цвету коричневые, зубная эмаль полностью отсутствует. Оценка возраста индивидуума в момент смерти в таком случае сложна, так как именно анализ эмали наиболее показателен. Дентин первых коренных слегка изношен, в то время как третьи коренные — вы бы не пододвинули свет чуть ближе, мистер Флинн — показывают малую изношенность или ее отсутствие. Вероятный возраст умершей — от двадцати до двадцати пяти лет. Теперь, доктор Гейвин, — попросил Фицпатрик, оторвавшись от работы и морща нос в усилии удержать соскальзывающие очки, — вы не могли бы подсказать, откуда начинать поиски этого знаменитого инородного тела?

— По-видимому, достаточно далеко в горле, — сказала Нора, демонстрируя пятно на рентгеновском снимке, — и ближе к левой стороне, чем к правой.

Фицпатрик взглянул на негатив, а затем вернулся к прерванным действиям, прижав язык девушки зубоврачебным зеркальцем.

— Я попытаюсь избежать повреждений окружающей ткани, насколько смогу, — сказал он, — однако сложно ничего не задеть, поскольку предмет расположен достаточно глубоко, впрочем… мистер Флинн, у вас есть какой-нибудь большой пинцет? Этот подойдет, благодарю вас.

Нора едва удерживалась, чтобы не прижаться к Фицпатрику, пытаясь разглядеть, что он видит на увеличивающем экране.

— Давай-давай, — сказал он, осторожно продвигая предмет, — вот так. Вот оно. — Фицпатрик поднял извлеченную вещь вверх, и четыре пары глаз увидели золотой обод великолепной работы, с темно-красным камнем по центру.

— Я бы сказал, это мужское кольцо, так, Досон? — воскликнул Фицпатрик, явно в восторге от своей находки. Все сгрудились, чтобы осмотреть ее поближе.

— Должно быть так, — ответил Досон. — И гляньте внутрь. Здесь что-то вроде надписи. — Он с напряжением стал разбирать буквы через увеличительную линзу. — С О F, затем число шестнадцать, буквы I Н S, еще одно число, пятьдесят два. Затем еще буквы, А О F.

Вот оно, подумала Нора, послание, которого, она знала, не могло не быть. Пыталась ли девушка проглотить кольцо или спрятать его? Какое еще объяснение возможно? Какие мысли мелькали в ее сознании в последние секунды жизни? Нора вновь взглянула на стол. Рот девушки, залитый слепящим светом, все еще был неуклюже открыт. Внезапно Нору охватило чувство стыда.

— Джентльмены, — сказала он, — если мы закончили, не лучше ли снова ее накрыть?

ГЛАВА 14

Ритмичный стук ткацкого станка обычно действовал на Уну успокаивающе, но нынешним вечером она не переставала чувствовать себя раздраженной. Брендан наотрез отказался заводить в доме телевизор, поэтому у каждого из домочадцев были привычные вечерние занятия: Финтан работал за столом, вырезая новые трубки для волынок. Время от времени раздавался пронзительный звук, ибо Финтан дул в каждую из тонких бамбуковых трубок, выверяя звук. Рядом с ним расположилась на полу Айоф. Она разыгрывала историю приключений причудливой четверки, которую составляли пятнистая саламандра, фея с крылышками, слон и жираф. Брендан сидел в стороне от прочих, на табуретке подле камина, тщательно натачивая один из полудюжины своих серпов. В сарае Брендана хранилась обширная коллекция старинных орудий труда. Некоторые принадлежали еще отцу и деду, другие принесли соседи. Они знали о коллекции Брендана и, перестав срезать торф или заготавливать сено вручную, как это делалось ранее по всей округе, предложили Брендану свой старый инвентарь. Коллекция включала лопаты, вилы, приспособления для рытья канав, острые вилы и грабли для кровельных работ, ножные sleans и нагрудные sleans. Брендан регулярно чистил инструменты, не допуская, чтобы лезвия покрылись ржавчиной.

Дождавшись, когда Уна встретилась с ним глазами, Финтан вопросительно поднял брови. Днем он советовался с Уной; ему не терпелось сообщить Брендану о своем намерении покинуть Данбег. Она пыталась отговорить его, убеждая, что это не ко времени. Поскольку Финтан не планирует отъезд ранее осени, нет смысла говорить о нем Брендану сейчас. Он будет попусту дергаться все лето, предупредила она. Финтан не согласился. Он все равно собирался вечером переговорить с Бренданом. Она видела, что нетерпение сквозит во всех его жестах. На протяжении долгих лет Финтан мечтал поехать в Америку, но только сейчас, сообщил он сестре, скопил достаточно денег, чтобы осуществить мечту. В любом случае, даже если он не найдет работу сразу, денег хватит на несколько месяцев. Приятель в Нью-Йорке обещал подкинуть какую-то работенку. Финтан был лишь двумя годами моложе, но этим вечером, наблюдая, как брата буквально распирают новости, Уна чувствовала, что она на десятки лет старше.

Каким станет их дом без Финтана? Уна не была уверена, что они с Айоф смогут остаться здесь, когда он уедет, но оставить Брендана в одиночестве — этой мысли она старалась избегать.

Она наблюдала, как ее старший брат, положив серп на левое колено, вновь и вновь проводил розоватым точильным камнем по серебристому полумесяцу лезвия. Сделав несколько движений, он останавливался, проверяя кожей большого пальца остроту края. Должно быть, это его как-то успокаивало: покуривая трубку, вот так трудиться. Печально, что она не может откровенно поговорить с Бренданом, открыв ему свое сердце так же свободно, как Финтану. Но Брендан всегда был таким серьезным. Уже с четырнадцати лет он вел себя по-взрослому. Когда она была девочкой, у Брендана никогда не оставалось времени на игры. Шестью годами старше сестры, он был озабочен работой на ферме, в то время как она и Финтан еще считались малышами.

Посещала ли Брендана мысль о женитьбе? Он никогда не выказывал интереса к кому-либо, кого она знала. Да и много ли было развлечений в Данбеге? Брендан не интересовался танцами либо иными объединяющими людей занятиями. Конечно, он ходил на мессу и мог зайти в паб, но всегда располагался со своим пивом у стойки, безмолвно кивая полудюжине завсегдатаев, стоявших со стаканами рядом с ним.

Брендан отвел глаза от серпа, посмотрев не на нее, а на Финтана, который как раз поднял свирель к свету, выверяя ее толщину. Похоже, Брендан собирался возмутиться тем, как глупо тратит время брат. Но промолчал, очевидно, решив, что так будет лучше, и вернулся к работе.

Чего только она не лишилась, вернувшись сюда! Уна скучала по смеющимся лицам своих дублинских соседок, Сейлы и Джейн. В их обществе Уну охватывало ощущение теплоты и гостеприимства — забывались серые бетонные стены Дублина, покрытые граффити мусорные ящики, шум и сажа. Сейла работала в книжном магазине, Джейн писала книги. Они были бедны, как и она, но бедны в жизнерадостном богемном стиле, которого ей никогда не удавалось достичь. Их жилища наполняли книги, разговоры и сигаретный дым. Скорее всего, ее друзей поддерживали взаимная любовь и нежность, презираемые там, откуда они приехали, но вполне приемлемые в городе, вдалеке от подглядывающих глаз и болтливых языков односельчан. У Уны не было таких близких друзей в Данбеге. Как легко, без постоянной необходимости скрывать свои истинные желания и мысли, жилось в обществе Сейлы и Джейн! Но часть ее души никогда не ощущала себя в Дублине как дома. Уна скучала по запахам, звукам, даже по мертвой тишине Данбега, по его врачующему воздуху, ощутимому даже в переполненной комнате. Такая тишина, такое «уединение на людях» могли существовать только здесь.

Уна посмотрела на светлую головку дочери. Склонившись над игрушечным чайным сервизом, она исполняла на разные голоса диалоги своего чудного зверинца. Уна понимала стремление Брендана сохранить вековой порядок. Временами — например, сейчас — она мечтала избавить Айоф от боли и разочарования взросления. Но она знала, что, спрятав дочь от боли, отнимет у нее и глубочайшие радости, подобные той, которую она испытала, родив Айоф, впервые увидев мокрое темечко дочурки, покрытое белым пушком. Медсестрам это не нравилось, но иногда Уна потихоньку ее распеленывала, жадно разглядывая каждую частичку ладного голенького тельца. «Вы должны держать ребенка запеленатым, — кудахтали медсестры, — она схватит простуду и умрет». Как будто смерть сама по себе была заразной. Уна исполнила свое решение воспитать Айоф без ложных предрассудков и получала огромнейшее удовлетворение, наблюдая, как ее дочурка растет в блаженной живости, наслаждаясь полной телесной свободой, в то время как сама Уна чувствовала себя болезненно подавленной. Ее родителей не стоило винить за это. Атмосфера, которой все они дышали, была пропитана предрассудками и удушающей католической моралью.

Она радовалась, что Финтан знал, чего хотел. Он начал с оловянных свистков и к тому времени, когда ему исполнилось тринадцать, скопил достаточно денег для покупки комплекта учебных волынок. Брендан считал брата ленивым, Уна это знала, но Финтана всегда поглощала музыка, временами — до безумия. «Ты не можешь жить музыкой», — говаривал Брендан, но Уна замечала в глазах Финтана яростное желание доказать обратное. Он неустанно трудился зимы напролет, мастеря на продажу немудреные крестики святой Бригитты — для туристических магазинчиков в Скариффе и Маунтшанноне. И откладывал каждый пенни, который зарабатывал, играя по найму. Какая уж лень! Уна понимала желание Финтана познать мир за пределами Данбега, где твое будущее предопределено с рожденья, в зависимости от того, кто твой отец, сколько пахотной земли тебе принадлежит и чем твои предки занимались из поколения в поколение. Традиция могла стать не только предметом гордости, но и «приговором к тюремному заключению».

С каждым днем вещи, припрятанные в комнате Брендана, все больше и больше давили ей на сердце. Должно же быть какое-то правдоподобное объяснение. Но почему она боялась? Он всегда был человеком настроения, но в последнее время его мрачность усиливалась, и Уна стала припоминать беспокоившие ее слова и поступки брата. Этим утром, обходя угол дома, она вспомнила эпизод, увиденный здесь почти двадцать лет назад: Брендан, ему было около двадцати, с курицей в руках, приготовившийся свернуть ей голову. Зажав бьющуюся птицу между коленей, он вытянул левой рукой ее шею и отсек голову одним ударом широкого ножа. Подняв голову, он заметил Уну, но не шевельнулся и не вымолвил ни слова, пока трепыхавшаяся курица не затихла. Мгновение он смотрел на нее изучающе, а потом поднялся с корточек и, держа за костлявые лапы, протянул кровоточащее туловище. «Вот, — сказал он, — отдай это маме». Уна решила, что он пытается напугать ее, но, всмотревшись в Брендана, увидела пустоту в его глазах; он был безмятежно спокоен.

Расстроенная воспоминаниями, Уна решительно остановила ткацкий станок и соскользнула со скамьи.

— Пойдем, Айоф, дорогая, пора спать.

— Но, мама, еще даже не темно.

— Нет, и стемнеет, когда ты уже будешь в постели. Разве не интересно узнать, куда перенесет нас сегодня книжка?

Они читали всю зиму, каждый вечер по главе. Личико Айоф просияло, но сразу помрачнело, ибо она стала размышлять, какая перспектива заманчивей. Уна любила вглядываться в мордашку изменчивой, как ирландская погода, дочки, будто в знакомый пейзаж.

— Немедленно идем наверх, — сказала она притворно-угрожающим тоном. — Поцелуй ребят.

Она подождала, пока Айоф крепко прижимала губы к бакенбардам Брендана, а затем — к щеке Финтана. Брат вновь взглянул на Уну, и в глазах его сияло озорство.

«Не сейчас», — прошептала она, но Уна знала, что он не будет руководствоваться ее советами.

В их комнате она принялась читать столь стремительно, что Айоф пожаловалась:

— Мама, слишком быстро.

— Прости, любовь моя, — ответила Уна, замедляя темп и стараясь расслышать, что происходит внизу. Никакие звуки сюда не доносились, и это ужасно действовало на нервы.

— Вот и все на сегодня, — сказала она, закрывая книгу в конце главы и коротко целуя Айоф. — Спи сладко, a chroi.

Открывая дверь, Уна поняла: тишина внизу ничего хорошего не сулила. Голос Брендана был спокойным, но в нем ощущалась ярость.

— Итак, Америка? Я должен был догадаться. Мечтаешь побыстрее смыться от нас, да? И не просто на другую сторону дороги, ты должен полмира проехать, и этого еще мало! А где ты собираешься взять деньги для жизни в Америке?

— Я скопил немного. Я мог бы продать свою долю фермы. — Брендан промолчал, и Финтан продолжил: — Я пошел к адвокату. Он сказал, что у меня и Уны равные доли, такие же, как и у тебя. Сколько ты собирался скрывать это от нас, Брендан? Но не волнуйся, я назначу справедливую цену.

Брендан встал, дрожа, с крепко зажатым в руке серпом.

— Щенок гребаный! — сказал он, вонзая серп в стол, где он и застрял. Финтан отшатнулся, перевернув стул, в шоке от произведенного его словами эффекта. Гнев Брендана сменился замешательством, потом раскаянием. Он рухнул на колени, упершись лбом в край стола.

— Финтан, тебе лучше уйти, — сказала Уна. — Хотя бы на время.

— Я не могу тебя здесь оставить…

— Финтан, — повторила она, уже резко. — Почему бы тебе не убраться? С нами все будет в порядке.

Финтан поднялся и поспешно вышел. Мгновение Уна постояла на месте, а затем неторопливо подошла к столу и вытащила сери. Ощущая в руке его мертвый груз, она открыла заднюю дверь, прошла в сарай и повесила серп рядом с другими инструментами, аккуратно развешанными на крюках.

Вернувшись в кухню, Уна увидела, что дверь в холл закрыта, а Брендан без устали меряет шагами расстояние от холла до его комнаты. С облегчением осознав, что пока можно обойтись без объяснений, она закрыла лицо руками и зарыдала.

— Мама? — послышался сверху детский голос. Айоф стояла на лестнице в ночной рубашке. — Мама, что случилось? Мне страшно.

Уна стрелой взлетела по ступенькам, опустилась на колени и крепко обхватила Айоф.

— Все в порядке, любовь моя, — сказала она, приглаживая волосы дочки. — У мальчиков была небольшая ссора, но все прошло. Все прошло.

ГЛАВА 15

Капельки пота выступили на лбу Норы, пока она двигалась по «бегущей дорожке». Свою квартиру она получила от Тринити-колледжа еще в Америке, в результате обмена профессорскими кадрами. Хотя ей нравилось ее месторасположение на Гранд-канал и большие окна, выходящие на юго-западную часть города, ее никогда не радовало это строгое современное пространство. Она охотно пользовалась «бегущей дорожкой», ходьба приводила ее в медитативное состояние. Нора упражнялась уже почти сорок минут, расслабившись в повторяющемся ритме, ощущая, как кровь приливает к мускулам, устремляя взгляд в открывающуюся за огромным зеркальным окном даль. Дублин оставался изумительно уютным городом, и взор Норы блуждал вдали, где виднелись над каналом крыши Херолс Кросса и Крамлина, и мерцающие огни зажигались в спускающихся на город сумерках. Это удивительное время дня особенно напоминало закаты над отвесными берегами Миссисипи в окрестностях Сан-Паоло. Нора затосковала по дому. Ее родители сейчас, скорее всего, работают. Она представила себе отца, проводящего эксперимент в лаборатории университетской медицинской школы; мать, выслушивающую сердце какой-нибудь жительницы Восточной Африки — восточноафриканцы составляли большинство посетителей общественной клиники. Она не разговаривала с родителями уже больше недели; не забыть бы позвонить им, пока еще не стало поздно.

Почему-то вспомнились слова Эвелин Мак-Кроссан, жены Габриала, произнесенные во время обсуждения работы по составлению каталога болотных останков. «Когда я вижу всех этих людей в музее, — сказала Эвелин, — я думаю: какая печальная участь — стать экспонатом. Ведь это все же люди. Или были ими. Я всегда молюсь за них». Нора вспомнила о спутанных волосах cailin rua, обсыхающих на поверхности смотрового стола. Эти спутанные пряди навечно останутся такими, какими их обнаружили — всклокоченными, непричесанными. Обстоятельства смерти рыжеволосой девушки, останки которой чудом сохранились, обратили обычный труп в артефакт.

Сегодня днем Нора «прижала к стенке» Досона, чтобы расспросить его об обнаруженной на кольце надписи.

— Ну, во-первых, есть основания предполагать, что обладатель кольца был католиком, — сказал Досон.

— Как вы это вычислили?

— «IHS» среди чисел — литургический символ, отчетливо связанный с католической церковью.

— И что он означает? — Досон поднял брови. — Я не очень разбираюсь в церковных символах, — объяснила Нора.

Он улыбнулся:

— Члены Братства христиан утверждают, что это значит: «Я страдал». Но если серьезно, в действительности это искажение «IH OY», греческого эквивалента имени «Христос» Оно было переведено на латынь и в конце концов усвоено церковной традицией в качестве аббревиатуры или монограммы. Это сочетание букв многократно интерпретировалось, если я только смогу вспомнить… — Досон наморщил лоб. — Единственное, что пришло на память: Iesus Hominum Salvator — Иисус, Спаситель Людей.

— Впечатляет.

— Ну да, все, что базируется на христианской доктрине, несомненно, впечатляет больше, чем мне бы хотелось.

— А другие инициалы?

— Думаю, обручальное кольцо, — сказал Досон. — В то время, согласно обычаю, кольцо мужчины служило брачным залогом. Инициалы двух людей и даты, кажется, подтверждают это.

Но если кольцо, принадлежавшее рыжеволосой девушке, было обручальным, куда делся ее муж и защитник? Ушел воевать? Или погребен неподалеку, и рано или поздно какой-нибудь добытчик торфа откопает и его останки? Надпись была ключом к загадке. Зная инициалы и числа, Робби Мак-Свини может отыскать что-то более существенное.

Нора взглянула на дисплей «бегущей дорожки»: она «прошла» уже почти три мили, но останавливаться не хотелось. Мысли ее вернулись к брачной церемонии и обычаю обмениваться кольцами. Какие слова при этом произносят? Клянутся любить, уважать, заботиться. Если бы все получалось так гладко…

О Хью и Майне Осборнах Девейни сказал: прекрасный брак. Лживые и куцые слова, которые говорили и о Питере и Трионе. Могут ли двое людей найти в обществе друг друга неиссякаемую радость и удовлетворение? Это одна из величайших загадок Вселенной. Даже искренне желая соединиться с другим человеческим существом, так трудно сохранять хрупкое равновесие несхожих характеров и стремлений — трудная, превышающая по своей сложности непостижимость человеческой личности задача! Кто мог бы рассказать ей правду о Хью и Майне Осборнах?

Капля пота попала в глаз, прервав поток мыслей. Почему, черт побери, размышляя о рыжеволосой девушке, она вновь и вновь возвращается мыслями к Трионе — или к пропавшей женщине на фотографии? И почему она так жаждет уличить Хью Осборна в убийстве? Об убийстве ей не известно ничего, кроме того, что рассказал Девейни, и вряд ли она узнает больше. Немыслимо, чтобы еще одно незавершенное дело преследовало ее всю оставшуюся жизнь. Нора нажала на кнопку, чтобы постепенно замедлить движение. Сумерки сменились ночью, и она видела в окне свое отражение. «Брось все это», — посоветовал ей внутренний голос. Нора наблюдала, как при каждом вдохе поднимаются и опускаются ее плечи. «Пусть все идет по-прежнему». Она сошла с дорожки, ощущая, как и всегда после долгой тренировки, легкость, словно она шла по воздуху. И ответила себе: «Я постараюсь. Я не могу обещать, но я постараюсь».

ГЛАВА 16

Девейни сидел в машине, припаркованной за воротами Браклин Хаус. Это не могло считаться настоящим наблюдением, но было единственным, что он мог сделать. Он убедил Нуалу одолжить ему автомобиль, обещая вернуть ко времени ее встречи с клиентами. Самостоятельный выбор и покупка машины были предметом ее особой гордости.

Он никогда не пользовался мобильным телефоном и лениво поигрывал кнопками, когда из ворот выехал пыльный черный фургон «Вольво». Это был Осборн. Девейни подождал несколько секунд, а потом пристроился в хвост. Держать необходимое расстояние было нетрудно — в окрестностях Данбега не так много дорог. Кажется, Осборн ехал на север, в Лугрей. Девейни сверил часы. Семь часов. Чтобы попасть домой к половине девятого, наблюдение скоро придется прервать.

В Лугрее Осборн повернул на трассу шесть. На этой дороге было оживленно — меньше шансов, что наблюдателя заметят. Девейни рванул по шоссе за черным «Вольво», оставив позади пару машин. Следуя указателям, Осборн направлялся в центр Голвея. Девейни почти потерял его на первой круговой дороге, но в последний момент заметил «Вольво» и успел сделать поворот. Он снова взглянул на часы. Почти четверть девятого, ему следует позвонить Нуале и предупредить, что в сложившихся обстоятельствах он на несколько минут опоздает. Она всегда может взять его машину, сказал Девейни, когда они договаривались. «Подвозить клиентов?» — спросила она. Он подумал, что вопрос излишен.

Девейни взялся было за телефон, но положил его обратно. Пришлось срочно поворачивать, чтобы не потерять «Вольво» из виду. Надо подождать, пока он где-нибудь не остановится, если только это когда-нибудь произойдет. Он не хочет разбить машину вдобавок к тому, что опоздает. Девейни проследил, как Осборн огибает площадь Эйр Скуэр, свернув затем на маленькую улочку подле доков.

Хью Осборн припарковал свою машину, а затем вошел в неприметную дверь, выходящую прямо на улицу. Девейни стоило бы подъехать или подойти поближе, но его могли заметить. Он припарковался в тридцати ярдах и стал ждать, оглядывая улицу. Вот когда нужна телефонная будка — ни хрена! Он посмотрел на мобильник. Лоснящийся черный футляр с крошечными огоньками словно бы дразнил его. И как Нуала сумела разобраться во всей этой технологии, сделать ее частью своей жизни и смело двинуться в мир, оставив его далеко позади? Он взял трубку и поднес к уху. Тишина. Может, нужно куда-то нажать, чтобы включить эту штуковину? Он осторожно надавил маленькую кнопку, помеченную «Говорите», и громкий звук мобильника наполнил машину. Он набросился на телефон, яростно нажимая кнопки, чтобы прекратить шум, который, должно быть, разносился по всей тихой улочке.

В этот момент из дверей вышел Осборн. Он выглядел потрясенным. Осборн подошел к машине, собираясь уехать, но внезапно пошатнулся и схватился за дверцу, словно ему стало нехорошо. Он не знает, что за ним следят, подумал Девейни, если только я ничего не испортил. Пока он соображал, не мог ли Осборн где-то его заметить, мотор «Вольво» взревел, и автомобиль резко рванул с места. Девейни последовал за ним, надеясь, что Осборн не сильно выиграл, стартовав первым. На повороте путь намертво преградила машина, которая маневрировала, сгружая пустые бочонки из-под пива. Девейни затормозил, едва не врезавшись в водителя и остановился дюймах в восемнадцати от грузовика.

— Смотри, куда едешь, ты, козел сонный! — заорал шофер, колотя по капоту кулаком. — Ты на хрен меня бы убил!

Девейни свернул на соседнюю улицу и направился туда, откуда только что приехал. Осборн потерян. Едва ли удастся его отыскать. Было почти полдевятого. Если уехать немедленно, Девейни доберется домой, опоздав не более чем на пятнадцать минут. Но что произошло после того как Осборн вошел в здание? Девейни приблизился к зданию, чтобы рассмотреть его получше. Парень лет тридцати, рыжеватый, в кожаной куртке, задержался в дверях, пытаясь запереть замок. Когда Девейни приблизился, он пробовал уже третий ключ.

— Уже закрылись, да? — спросил Девейни. Парень испуганно поднял на него глаза. Его лицо было узким, слегка красноватым, и под правым ухом виднелся бритвенный порез. Табличка на двери гласила: «Эдди Долфин, частные расследования». Вряд ли он давно тут работает, подумал Девейни, если столько времени мается с ключами.

— Почему бы опять не открыть вашу контору, Эдди, мы б с вами поболтали. — Испуг, промелькнувший во взгляде парня, сменился настороженностью, и он, словно плохой актер, принял притворно-беззаботный вид. Однако судорожное движение рта выдавало его беспокойство. Боится потерять работу, заключил Девейни.

— Я уже собрался домой. Почему бы вам не взять визитку, вы бы позвонили мне или зашли утром… — Девейни показал свое удостоверение, и поведение парня заметно изменилось, стало нервозным.

— Давайте поговорим сейчас, если не возражаете. Пока я здесь.

Эдди Долфин открыл дверь и двинулся вверх по деревянным ступеням. Казалось, он поднимается на эшафот. Когда они вошли в офис, он рухнул в кресло, мрачно уставившись на заваленный бумагами стол.

Внимательно рассмотрев Долфина, Девейни огляделся, оценивая обстановку. Он тянул время, чтобы получше разобраться в своих впечатлениях, а главное — чтобы мистер Долфин понервничал перед допросом. Здание смахивало на старую казарму: два этажа, одинаково расположенные одностворчатые окна. В крошечном офисе Долфина было два окна, одно выходило на улицу, другое, чья замутненная поверхность еле пропускала свет уличных фонарей, — на зады складских помещений. Воняло пылью и плесенью. Стены и оконные рамы были недавно, но очень небрежно выкрашены. Угловой чулан приспособили под фотолабораторию: у двери стояла большая бутылка проявителя, а также несколько новеньких компьютеров, еще в упаковке. Мусорное ведро переполняли пустые бутылки из-под «Гиннесса» и упаковочные контейнеры. Работает допоздна, подумал Девейни, и вернулся к Долфину, нервно передвигающему кипы бумаг, в беспорядке сваленные на столе.

— И давно Осборн ваш клиент, Эдди? — спросил Девейни, скрестив руки и опершись о дверной косяк.

— Слушайте, я не обязан отвечать на подобные вопросы. Это конфиденциальная информация, как вам известно, — он изъяснялся так, словно только что научился говорить.

— Если вы священник или адвокат, — согласился Девейни. — Вы адвокат, Эдди? Я знаю, вы не священник.

Девейни, не шелохнувшись, безмятежно смотрел на Долфина. Молчание становилось гнетущим.

— Около полугода. — Взгляд Долфина был таким испуганным, словно он ожидал бешеного шквала вопросов. Челюсть его нервно подрагивала. Девейни оставался спокойным и ждал.

— Он пришел сюда прошлой зимой. Хотел, чтобы я помог найти его жену и ребенка. Они пропали. Я сказал, это не очень хорошо выглядит… — Долфин бросил на детектива быстрый взгляд. — Он был надежный клиент, платил регулярно, и я взялся. Навел некоторые справки, посетил кое-какие места с фотоаппаратом. У меня уже четыре ребенка, и еще один ожидается, — сказал он с ноткой мольбы в голосе. — Мне нужна работа. И здесь никто не отыскивает людей лучше меня. Я получал результаты.

— Так что привело его к вам сегодня?

— Кто-то прислал сюда пакет на его имя.

— Что в нем было?

— Откуда мне знать, — сказал Долфин, всем своим видом демонстрируя, как оскорбил его вопрос. — Я не привык обшаривать пакеты, предназначенные моим клиентам.

— Ну, и что вы, в конце концов, за детектив, Эдди? Конечно, если бы я хотел это узнать, мне было бы достаточно связаться с моим приятелем Майклом Нунаном из сортировально-подборочного офиса, что на Милл-стрит-стейшн. Уверен, у него найдется файл с подробнейшими сведениями о вас.

— Я не сделал ничего плохого. На хрена вы сюда вломились… — забормотал Долфин, нервно поглядывая на распахнутую дверь чулана.

— Я все собирался звякнуть Майклу. Вечность его не видел. У этого парня феноменальнейшая память — никогда ничего не забывает. Он может исчерпывающе поведать об ограблении любого рода, большом и маленьком, совершенном в этих местах за последние пять лет. Разве не удивительно? Вы никогда такого не увидите.

— Ну, ладно, ладно, — сказал Долфин. — Это было просто гребаное письмо, ладно? Пара страниц, написанных от руки. Что-то вроде: «Знаю, что ты замыслил, ублюдок, и ничего у тебя не выйдет». И все такое прочее. Там было еще что-то, вроде металлической пластинки, я не понял, что это было. Но свалил сразу, как только прочитал это. Забыл о гонораре, который был мне должен.

— Не беспокойтесь о гонораре, Эдди. Опишите мне эту металлическую пластинку.

— Похожа на… я не знаю, на брошь или что-то еще. Два слоника, вот так, — и он составил кулаки, — головами соединены, вроде.

Девейни похолодел. Заколка для волос Майны Осборн. Чем же еще это могло быть?

— Каким образом некто узнал, что с Осборном можно через вас установить контакт? — спросил Девейни.

— Должно быть, видел одно из моих объявлений. Они, кстати, недешевые и до сих пор оплачиваются из моего кармана.

Сразу перед глазами Девейни сразу же вспомнил, как Осборн отреагировал на найденное тело.

Если невозможно обыскать все болото, необходимо надавить на Осборна. В Браклине он заправляет всем. Люси Осборн знала больше, чем пожелала рассказать. И парень ее, — Девейни довольно-таки часто видел его у Линча, — тоже мог бы заговорить, если поднажать.

— Слушайте, мне нужно домой, — сказал Долфин. — Жена уже давным-давно ждет.

Жена. Боже! Девейни проверил свои часы. Почти девять часов, а он, самое меньшее, в часе езды от дома.

— Я буду поддерживать с вами связь, — сказал он Долфину. Он должен найти телефон и попытаться все уладить.

Он повернул ключ зажигания. И как пролетело время? Он рванул по городу, ища глазами телефонную будку, но ничего подходящего не обнаружил. Наконец на окраине заметил одну, приютившуюся у обочины. Остановившись и выпрыгнув из машины, он стал обшаривать карманы в поисках мелочи. Сняв трубку и услышав вместо привычного гудка тишину, сообразил, что провод оборван. Выйдя из будки, он устало направился к машине. Когда он взялся за ручку дверцы, доля секунды потребовалась, чтобы осознать произошедшее. Гребаные идиоты — система безопасности автоматически заперла двери! Приключение обратилось в колоссальную катастрофу. Девейни мстительно пнул ближайшую шину. В этот момент весомая капля стукнула его по левому глазу, потом другая, и за несколько секунд его промочил до нитки бешеный дождь.

До дома он добрался ближе к полуночи. Уже через пять-десять минут он сумел остановить пару с мобильником, но ждать слесаря, чтобы открыть машину, пришлось добрых полтора часа. Он пытался позвонить домой с одолженного мобильника, но тщетно. Он все еще не обсох, и, должно быть, у него был совсем неважный вид, когда он отворил дверь кухни. За столом с чашкой чая сидела Нуала. Она одарила его привычно укоризненным взглядом.

— Мне пришлось отменить встречу. Знаешь, Гар, я рассержена не из-за своих проблем, — произнесла она устало. — Бог со мной. Но ты совершенно забыл, что должен был пойти с Рошин взглянуть на ту скрипку, не так ли?

Боже! Недаром весь день ему казалось: он забыл что-то очень важное. Он тяжело опустился на стул напротив Нуалы, но она встала из-за стола, и ее взгляд можно было сравнить с пощечиной.

— Она в постели, но не думаю, что спит. Ты мог бы извиниться.

Он продолжал молчать, зная, что попытка объясниться в данный момент только все усугубит. Нуала ушла, и звуки ее шагов, донесшиеся до Девейни, ранили его в самое сердце. Ничего не могло быть хуже. Когда-то он чувствовал, что они едины во всем, что делают. Он помнил, как упивался ее очарованием, которое до краев наполняло его жизнь. Чувство осталось, но было погребено лавиной обыденности, сопутствующей ежедневному труду, многочисленным обязанностям, воспитанию троих детей. Он преодолел желание нагнать жену, приласкать, окунуться в ее нежность. Вместо этого он вытащил из буфета полотенце и, пока поднимался к Рошин, просушил им волосы. Она пошевелилась, когда свет из коридора проник в комнату. Он сел на край кровати, всматриваясь в серьезные глаза дочери, в ее расширенные в полумраке зрачки.

— Прости меня, Рошин, — сказал он. — Я был поглощен своими делами, и скрипка совсем вылетела у меня из головы.

— Все в порядке, папочка. Я давно тебя простила. — Она подалась вперед и ласково погладила его по руке. — Хотя не думаю, что мама простила. Но ты не волнуйся, она простит.

Девейни сидел на краю кровати, глядя на свои туфли и пытаясь поверить, что все как-нибудь устроится.

ГЛАВА 17

Когда в середине ночи зазвонил телефон, Нора решила, что это ей снится. У нее часто бывали кошмары, которые заканчивались телефонным звонком — безответным, далеким. Но постепенно она осознала: это не сон, и подняла трубку, чувствуя себя испуганной, растерянной и почти оглушенной стуком собственного сердца, прыгающего в груди.

— Алло, — когда ответа не последовало, она снова произнесла: — Алло. Она взглянула на часы — 12:47. Значит, дома восьмой час вечера. Она вспомнила, как отец позвонил той ночью, когда нашли тело Трионы, и ощутила тревогу. Ответа вновь не последовало, и она неуверенно спросила: — Папа?

Раздавшийся в трубке голос не принадлежал отцу. Прерывистый с придыханием шепот казался каким-то бесплотным, не мужским и не женским:

— Оставь это.

— Оставить что? — переспросила Нора. — Кто это?

На долю секунды мысли обратились к Трионе. Она была уверена, что никому здесь не рассказывала о смерти сестры.

— Им там лучше.

— Что вы имеете в виду? Кому лучше? — мысли пребывающей в полусознательном состоянии Норы метались, пока она не вспомнила еще одно возможное объяснение.

— Вы имеете в виду Майну и Кристофера Осборнов? Что вы знаете о них?

В ответ в трубке прозвучал ровный гудок.

Что это за дикий звонок? Случайное происшествие? А если он связан с Майной Осборн, почему позвонили именно ей? Кому известно о ее интересе к этой истории? Нора рылась в памяти, пытаясь вспомнить, кто знал о ее посещении Браклин Хаус. Несколько минут она сидела в темноте на смятых простынях, пытаясь найти хоть какие-то ответы на нескончаемый шквал вопросов. Помимо прочего, ей пришлось убеждать себя, что этот звонок действительно был.

Бесполезно пытаться заснуть. Ее глаза блуждали по комнате и на мгновение задержались на ноутбуке, лежащем на письменном столе. Есть один простой способ узнать побольше об исчезновении Майны Осборн. Нора открыла вебстраницу Irish Times и приступила к архивным розыскам. Она напечатала «Майна Осборн», но поколебалась, прежде чем нажать на «Поиск». Что она намерена выяснить? И каковы будут последствия? И она, и Кормак могут попасть в беду, если сумеют узнать нечто существенное. Это ее личные проблемы, так зачем же втягивать в них Кормака? И все же он согласился вернуться в Браклин. Возможно, его обуревает такое же любопытство. Нора поколебалась еще секунду, а затем нажала на кнопку. Почти сразу появился список статей. Она просмотрела заголовки:

Растет беспокойство о пропавших женщине и мальчике.

Расширяются поиски исчезнувших матери и ребенка.

Женщина и мальчик отсутствуют более девяти недель.

Полиция возобновляет поиски на болотах.

Поиск пропавших матери и ребенка прерван.

Полиция недоумевает по поводу исчезновения.

Осборн критикует действия полицейских.

Женщины, которые мертвы или пропали.

Вновь просматриваются сведения о пропавших женщинах.

Полиция проверяет версию о появлении серийного убийцы.


Она открыла первое сообщение, появившееся почти три года назад:


Растет беспокойство о матери и ребенке, которые исчезли в пятницу в графстве Голвей. В последний раз миссис Осборн и ее сына Кристофера видели в четверг после полудня, идущими по Драмклегганской дороге на окраине Данбега.

Полицейские водолазы обыскали Луг Дерг около дома Осборнов, в то время как 60 человек, включая соседей, гражданскую оборону и Мальтийский орден, прочесали все окрестности дома в радиусе пяти миль, включая болота и мергелевые провалы. Полиция допросила ряд свидетелей, пытаясь установить местонахождение пропавших матери и ребенка.

В миссис Осборн течет индийская кровь. Ее приметы: рост 5′5″, стройного телосложения, с длинными черными волосами и карими глазами. Была одета в шерстяной джемпер, пуловер вишневого цвета, фиолетовый шарф, голубые джинсы и коричневые кожаные ботинки. Кристофер Осборн, индийско-ирландского происхождения. Приметы: рост 2′6″, каштановые вьющиеся волосы и карие глаза. Последний раз его видели в коляске-стульчике, одетым в зеленый вельветовый комбинезон, вязаную кофту в желто-белую полоску, темно-синюю куртку и красные сапожки.

Незадолго до исчезновения миссис Осборн зашла в местное отделение AIB банка. Скрытые камеры наблюдения зафиксировали, что она сняла со счета деньги. Кроме того, она зашла в местный магазин, чтобы купить сыну сапожки.

Полиция не предполагает, что миссис Осборн могла принять предложение подвезти ее домой. Свидетельств того, что ее кто-то подвозил, нет. «Она не относится к тем, кто мог бы просто сбежать», — утверждает детектив участка Лугрей, сержант Брей Бойлан. Муж миссис Осборн сказал, что она всегда согласовывала с ним свои планы. По свидетельству полиции, следов борьбы вдоль дороги нет, ни один опрошенный не видел и не слышал ничего необычного.

Всех, кто обладает какой-нибудь информацией, просят связаться с полицией: участок Лугрей, телефон (091) 841 333 или конфиденциальный номер: Гарда 1–800–666222.


Нора с жадностью поглощала информацию, обращая внимание на малейшие подробности, которые могли бы помочь в ее расследовании. Когда она просматривала список еще раз, в глаза ей бросился еще один заголовок:


Полиция проверяет версию появления серийного убийцы.

Комиссар полиции мистер Патрик Нири приказал создать особую следственную группу, чтобы расследовать случаи гибели и исчезновения женщин и выяснить, не относятся ли они к серийным убийствам. Следственная группа создана в связи с исчезновением 12 августа Фиделмы ОʼКоннор (20 лет), медсестры-студентки, которую в последний раз видели возле ее дома в Эббилейкс, графство Лаоис. Между случаями исчезновений прослеживается известное сходство: в последний раз пропавших видели на оживленных деревенских дорогах или вблизи них.


Не лучший ли способ избежать подозрений — связать исчезновение своей жены с преступлениями серийного убийцы? Это не могло не сработать, особенно при отсутствии вещественных улик. В следующей статье перечислялись все семь случаев исчезновения, по которым возобновлялось следствие. Ни одну из пропавших не нашли. Перед исчезновением все женщины не имели спутников, ни одну из них, кроме Майны Осборн, не сопровождал ребенок. Нора вспомнила, что Девейни тревожила именно эта деталь. И еще кое-что извлекла она из газетного отчета. Семь женщин были молоды, девятнадцать-двадцать лет, а Майне Осборн исполнилось двадцать девять. Нора отсутствующим взглядом уставилась на мерцающий экран компьютера. Было почти два часа ночи. Она вспомнила, какое выражение было у Джереми Осборна в тот момент, когда она спросила, видел ли он то самое видео. Ему запретили отвечать. Избрав верную тактику, она, возможно, заставит мальчика заговорить.

ГЛАВА 18

Кормак отбросил простыни и сел на краю высокой кровати. Без толку пытаться заснуть; лучше чем-нибудь заняться. Он включил лампу и посмотрел на наручные часы, лежавшие на столике у постели. Двадцать минут третьего.

Наверное, ему не следовало ездить в Килгарван. Поездка только пробудила переживания, которые, как он полагал, остались в далеком прошлом. Вернувшись накануне ночью, он с головой ушел в раскопки. Он вымотался, но так и не избавился от ненужных мыслей. Он пребывал в том состоянии полусна-полубодрствования, которое иногда сопровождает бессонницу, и, лежа с открытыми глазами, вглядывался в проступающие из темноты очертания. Казалось, в комнате не хватает воздуха, хотя он приоткрыл окно.

Он надеялся, что у Норы в Дублине все в порядке. На долю секунды он представил, как контрастировала бы ее молочно-белая кожа с темно-зелеными простынями его кровати. Он вытянул руку и ощупал место рядом с собой. «Достаточно», — сказал он себе. Он не был монахом. У него были связи с умными, добрыми женщинами, которых он очень ценил, и каждая чему-то его научила. Однако он неизменно ощущал себя скорее наблюдателем, нежели полноправным участником. Безусловно, следовало ощущать себя иначе. И он знал, что его подруги чувствовали это, ибо покидали его еще до того, как он отчетливо осознавал уязвимость ситуации. Однако Норе Гейвин удалось выбить его из колеи так, как еще никто не выбивал. Он вспоминал выражение ее лица, когда она пела. Ее струящийся голос взмывал вверх и затихал, и эти неожиданные перепады пробирали его насквозь. Но не только красота ее голоса поразила его, изумляла ее храбрость. Петь без сопровождения — все равно что раздеваться в комнате, полной людей.

Со вздохом Кормак надел очки и пересек комнату, чтобы сесть за стол, установленный в башенном алькове, где он разложил карты, записи и фотографии раскопок монастыря. Он включил настольную лампу и открыл атлас на странице, где была деревня Данбег. Шесть дюймов равны миле. Карты уточняли местоположение археологических изысканий; они фиксировали мельчайшие искривления дороги или ручья; узенькие тропинки и заброшенные пути, неразличимые на карте иного масштаба; все имеющиеся развалины и земляные работы, нередко известные лишь фермерам и их стадам. Он вгляделся в тонкие черные линии, отмечающие особенности ландшафта, заселенные и незаселенные пространства. Осборн предполагал вести земляные работы на незаселенном участке. Как часто дни, даже недели и месяцы раскопок завершались составлением отчета, констатирующего: данное место археологической значимостью не обладает. И если они с Норой помогут Девейни извлечь на свет тайны местных жителей, то потом выяснится: не следовало этим заниматься. Что, если Майна Осборн просто ушла? Так вполне могло случиться. А иное предположение означало: кто-то в Браклин Хаус впутан в убийство. Миссис Пилкингтон сказала: в деревне кое-кто подозревает Хью Осборна.

Наверное, Брендан Мак-Ганн был прав, и ему следует убраться. Но почему Брендану не терпится от него избавиться? Кормак вспомнил, каким увидел Брендана в монастыре. Конечно, могли быть разные причины для такой недоброжелательности, но мог ли Брендан ненавидеть Хью Осборна столь сильно, чтобы причинить вред его семье?.. «Послушай-ка себя! Болтаешь, словно хренов полицейский», — подумал Кормак. Неудивительно, что он не мог уснуть. И они до сих пор не приблизились к загадке cailin rua, которая была главной причиной их приезда. Кормак снял очки и протер глаза, затем потянулся вперед, распахнул окно так широко, как смог, и выключил лампу. Луны не было, и темнота казалась почти материальной. Вглядываясь в черноту под окном, он попытался вытеснить настырное тиканье мыслей ощущением дзен-буддистского «ничто». Он прекратит копать, как только сможет, и уедет, и больше ни о чем не будет беспокоиться. Он отвлекся от назойливых мыслей, сосредоточившись на обволакивающей его тьме, пытаясь представить, что плывет в ней, когда заметил в сгущении мрака мгновенную вспышку света. Кормак быстро надел очки и напряг зрение, но свет больше не мерцал. Ночь была тихой. Он ждал, слыша свое дыхание. И едва он решил, что, должно быть, это ему показалось, как огонек появился вновь, на сей раз быстро приближаясь. Яркое пятнышко прыгало вверх и вниз, словно фонарик, с которым шли по неровной дороге. Затем подпрыгивающее движение прекратилось, и свет стал передвигаться плавно и быстро, время от времени исчезая. Казалось, он двигался через лес, что лежал к юго-востоку от Браклин Хаус, мерцая сквозь деревья и ровно засветившись у дома. Когда он достиг того, что Кормак посчитал стеной на краю лужайки, огонек резко погас.

Это то, о чем говорил Девейни? Явно выходит за рамки обычного. Однако он не понимал, что это было и имеет ли отношение к кому-либо из обитателей дома. «Оставь это, — требовал внутренний голос. — Возвращайся в постель и поспи хотя бы несколько часов». Вместо этого Кормак опять включил лампу, накинул свитер и джинсы и влез в туфли. Он взял маленький фонарик, лежавший среди инструментов для раскопок, проверив силу его луча на ладони своей руки. «Не могу уснуть, — сказал он, словно убеждая. — Приму стаканчик на ночь, и все будет в порядке». Он выглянул в коридор. Тишина. Он тихонько сошел по покрытой ковром лестнице в фойе и, никого не встретив, проследовал дальше, в кухню. Несколько часов назад Хью приготовил маленький ужин, и запах жареного лука еще слегка ощущался. В кухне тоже было темно и тихо, и Кормак почувствовал себя словно во сне. Он стоял, не шевелясь, прислушиваясь, затем направил фонарик на наружную дверь. Она была закрыта на засов. Он открыл дверь, чтобы осмотреть заднюю стену дома. Кто-то вошел в дом, предположил он, но воспользовался одной из боковых лестниц. Такая лестница находилась за его спальней, и, скорее всего, похожая лестница соединяла этажи на противоположном конце дома. Внезапно он разозлился на свое любопытство и глупую доверчивость. Он закрыл дверь и задвинул засов, и только повернулся, чтобы подняться по лестнице, как услышал шум отодвигаемого стула. Он донесся из-за левой двери, находившейся напротив кухни, у подножия лестницы. Дверь была слегка приоткрыта, он слегка толкнул ее и оказался в побеленном каменном коридоре с несколькими дверями по сторонам. За одной из дверей горел свет.

За столом сидел Хью Осборн, зажмурив от старания один глаз, пытался вдеть в большую иглу толстую белую нитку. Единственная лампа на столе отбрасывала теплый желтый свет. На рабочем столе у локтя Осборна лежали части книги: аккуратно сложенные листы и кожаная обложка. Различного вида инструменты, включая разнообразные шила, прессы и зажимы, рядами висели на деревянной подставке на расстоянии вытянутой руки. Потолок в комнате был очень низким, и глянцевая черная обшивка достигала середины стен. Все остальные поверхности были выбелены, как и коридор, и увешаны старинными картами в простых черных рамках. Слева от двери располагались встроенные глянцевито-черные полки, отягощенные множеством книг в кожаных переплетах, от которых исходил привычный, чуть затхлый запах библиотеки.

Кормак кашлянул и поздоровался:

— Добрый вечер.

Осборн повернулся на стуле, глядя сквозь съехавшие на нос сильные очки. Он казался уставшим, свет рабочей лампы искажал черты его лица.

— A-а, Кормак. — Похоже, он не был ни удивлен, ни раздосадован при виде столь позднего гостя. — Только не говорите, что тоже не могли уснуть.

— Однако это так. Я лишь спустился поискать какой-нибудь выпивки и услышал шум. Над чем вы трудитесь?

— Просто покрепче переплетаю мой старый экземпляр «Тома Джонса». Спиртное может найтись в буфете, слева от вас; если вы собираетесь выпить, я к вам присоединюсь.

Кормак плеснул по порции виски в стаканы, стоявшие возле бутылки. Если Осборн и выходил, он уже переоделся. На нем был темно-синий свитер и серые шерстяные брюки — не совсем подходящая экипировка для прогулок по лесу.

— Кстати, — сказал Осборн, — хотел сообщить вам сегодня вечером, что мне придется завтра отправиться по делам в Лондон. Всего лишь на несколько дней. Я надеюсь, вы и доктор Гейвин сможете о себе позаботиться.

— Не волнуйтесь, я уверен, что мы не пропадем.

Разливая виски, Кормак поймал себя на том, что пытается разглядеть, есть ли на обуви Осборна следы грязи или росы, но увидел на его ногах кожаные домашние тапочки. Кормак закрыл бутылку и протянул стакан Хью Осборну:

— За книги в твердых переплетах.

— Действительно, — согласился Осборн, — что бы стало с бесхребетной литературой?

Кормак сел на койку подле стены и заскользил взглядом по комнате. В углу стояли три сачка для ловли бабочек, один больше другого. Койка, а также мягкое кресло и потертый восточный ковер, покрывавший каменный пол, располагались так, чтобы на них было удобно сидеть перед камином. Скудный огонь горящего торфа разгонял вечерний холод. Несмотря на некоторые попытки создать уют, в сравнении с тяжелой роскошью комнат наверху эта напоминало монашескую келью. Осборн заметил его оценивающий взгляд.

— Я часто сюда прихожу, — сказал он. — Обстановка побуждает к труду.

Он говорил просто, без сочувствия к себе, глядя в сторону, и Кормак не стал отвечать. Что можно сказать человеку, готовящемуся прожить остаток жизни в полной неопределенности? Вместо этого он поудобнее устроился на койке со стаканом в руке, и на минуту между ними воцарилось молчание. Странно, но все питаемые им относительно Осборна подозрения улетучились, как только он оказался с ним наедине. Кормак подумал, что из него никогда не получился бы хороший полицейский. Заговорив наконец, он решил сменить тему, за что Осборн был явно благодарен.

— Восхищаюсь вашими картами, — сказал он. — Выглядят весьма солидно.

Осборн кивнул.

— Эта, — он указал пальцем на раму над камином, — первая полная карта нашего района, сделанная Хьюго Осборном, тем парнем на портрете, который я показывал вам наверху. Кажется, я упоминал, что он был одним из сотрудников Уильяма Петти. Говорят — производил топографическую съемку лично.

Кормак встал, чтобы внимательно рассмотреть карту. Согласно ей, усадьбу составляли окружающее дом пространство из мелких участков земли, разбросанных по округе. Имелся и небрежный трехмерный чертеж самого Браклин Хаус, а также соседнего монастыря, башни, чащи, маленьких скоплений домов, озера и окружающих болот, а в нижнем правом углу — перечень всех пахотных земель.

— Здесь нет и следа Драмклеггана, — сказал Кормак.

— Я тоже это сразу заметил. Похоже на отношение завоевателя, не правда ли? К счастью, все прочее на высоте. Если вдуматься, то наши с вами занятия не столь уж различны. Производя раскопки, вы исследуете материальные следы деятельности человека; изучая топонимику, я также раскапываю исторические пласты, только это кипы карт и документов, заполненных ирландскими, английскими, датскими, нормандскими названиями, порою искаженными до неузнаваемости. Моя величайшая проблема — плохие переводы.

— Все это — записи? — спросил Кормак, указывая на ряды белых коробок с бобинами, которые он только что заметил на полках у двери.

Осборн прямо-таки расцвел при упоминании о своем увлечении.

— Да, это мой проект. Беседы со стариками из округи — о названиях. Просто удивительно, сколько всего они могут вспомнить, если только кто-то додумывается спросить. И удивительно, что названия оказываются особо устойчивыми именно там, где их пытались искоренить. Боюсь, в последнее время я запустил эту работу, но здесь масса ценных документов; не сомневаюсь, что необходимо к ним вернуться. Вы бы удивились количеству грубых ошибок на картах и дорожных указателях. Если вы хотите вернуть старые названия, разве не существенно, чтобы они были точными, а не представляли собой квази-гаэльские версии плохих переводов? Может показаться академическим буквоедством, понимаю, но здесь важен принцип. — Он усмехнулся. — Сожалеете, что позволили мне заговорить об этом?

— А… действительно, я-то хотел спросить, почему вы заинтересовались переплетением книг, — ответил Кормак, сознательно подыгрывая самокритике Хью Осборна. Осборн допил стакан и приподнялся, чтобы налить им виски. Кормак с облегчением осознал, что его замечание принято так, как он хотел.

— Вообще-то это началось в университете. Я занимался в аспирантуре историей и всегда поражался тому, что нам выдают на руки редкостные документы и манускрипты. Время от времени библиотекарь разрешал мне подержать их у себя. Я устроил эту мастерскую несколько лет назад. Переплетение книг — лишь побочная деятельность, на самом деле карты и документы — вот моя специальность. Я работаю для библиотек и хранилищ, отчасти потому, что это приносит несколько шиллингов, но в основном из-за любви к этому делу. У нас тут полно старых семейных документов: о наших местах, о всяких там деяниях. Сведения о родившихся, письма от нескольких исторических деятелей — думаю, их стоит хранить ради тех историй, что они могут поведать.

Его голос заметно смягчился, и Кормак ощутил доверие, которое никогда бы не возникло, если бы не их обоюдная бессонница.

— Все это я надеялся передать своему сыну, так же, как некогда это передали мне. — Осборн приподнял голову, и мужчины некоторое время молча смотрели друг друга.

Кормак почувствовал: даже если бы он сто раз менял темы разговора, он получился бы таким же. Он сожалел, что вынашивал подозрения против собеседника. Хью Осборн представился ему капитаном, твердо ведущим корабль сквозь бури, неизведанные моря и чары некромантов. Через мгновение, когда Осборн вернулся к работе, на глаза Кормака попалась пара черных больших сапог, стоявших в тени рабочего стола. Было ли это воображением или просто игрой света, но их темная поверхность блестела влагой.

КНИГА ТРЕТЬЯ

ХИЩНЫЕ ЗВЕРИ И ПТИЦЫ

…великое множество несчастных заполнило страну… некоторые питались падалью и травой, а некоторые голодали в горах, и много раз несчастные дети, потерявшие родителей или оставленные ими, оказывались беззащитными и становились жертвой рыскающих волков и прочих хищных животных и птиц.

Отчет уполномоченных по государству Ирландия, 12 мая 1653 г.

ГЛАВА 1

Ночью расстояния обманчивы, но, выглянув из окна кухни утром, Кормак вновь увидел край луга, по которому, видимо, двигался огонек прошлой ночью — а скорее, в предутренний час, и увидел, что судил о траектории его движения довольно-таки точно. Около берега озера паслось маленькое овечье стадо: одни овцы бродили, другие лежали, подогнув веретенообразные ноги. Он перевел взгляд дальше, за край луга, на брэклинские леса. В нескольких сотнях ярдов от дома среди ветвей возвышалась О’Флаэртис Тауер с увитыми плющом стенами, значительно отличавшимися оттенком от окружавших ее листьев. С этого угла он видел несколько все еще целых стропильных балок. Покрывавший их шифер давным-давно был растаскан, чтобы залатать дыры повсюду, вероятно, в самом Браклин Хаус.

Позавтракав, Кормак отправился к припаркованному на подъездной аллее джипу, захватив необходимые для сегодняшней работы книги и инструменты. Но тайное движение факельного света — не говоря уж о покрытых росой резиновых сапогах Хью Осборна — разбудили его любопытство. Вместо того чтобы забраться в машину и поехать, он обогнул угол дома, зашел за конюшню, служившую теперь сараем и гаражом, и последовал к полуразрушенной дворовой стене, что образовывала первый оборонительный барьер вокруг Браклин Хаус. Он пытался представить жизнь в таком состоянии постоянной бдительности, какое должно было быть у поколений землевладельцев в этих местах, всегда ожидающих прихода врага и обстрела их дверей. Не слишком отличается, полагал он, от дублинских пенсионеров, закрытых в своих крошечных квартирках с зашторенными окнами и дверьми, запертыми на шестнадцать замков.

Он последовал вдоль стены, по лодыжки в сочной траве. Этот клочок земли был одним из нескольких, до которого овцы еще не добрались. Около тридцати ярдов от озера стена подходила к своему осыпающемуся концу, несомненно, обрушенному временем и толстыми, словно кабели, ветвями, выползавшими из дикого леса. Он не позаботился о том, чтобы его никто не увидел, но лишь мог заявить, что это обследование как-то относится к его работе в приорате.

Деревья были толстыми, и свет, пройдя сквозь листву, оказывался холодным и неясным. Его поразило, как быстро буйная растительность могла захватить любое место, покинутое или заброшенное человеком. Звуки внешнего мира здесь были приглушены, поглощаемые мхом и суглинистой почвой, ковром из плюща и зеленым навесом сверху. Что за буйство формы и текстуры существовало в этом монохроматическом мире! Кормак думал об Уне и Финтане, игравших здесь детьми, о тех сокровищах, что Аойф Мак-Ганн принесла домой, и понял притягательность места, подобного этому, которое бы захватило ребенка с живым воображением. Это было то место, которое заставило бы вас поверить в духов предков. Как часто на раскопках какого-нибудь примитивного поселения он пытался вызвать в воображении картину Ирландии до того, как она была культивирована, — дикие зеленые просторы леса, озера и болота, когда люди одевались в шкуры животных, заплетали волосы в косы и поклонялись солнцу и духам деревьев и воды.

Здесь не было явной тропинки, и тонкие колючие ветки, торчавшие из путаницы подлеска, цеплялись за одежду. Он поспешил и нашел узкую тропку, вернее, место, где папоротники не росли так густо. Он вступил на поваленное дерево, чья кора и древесная плоть медленно поглощались блестящим бледно-зеленым мхом, и тут же услышал отчетливый хруст ветки. Кормак обернулся посмотреть, кто это за ним следует, но лес, казалось, закрылся за ним. Наверное, это была уже паранойя. Он повернул назад к башне, внимательно прислушиваясь к любому движению кроме его собственных шагов. Тропинка начала изгибаться, и Кормак почти начал понимать причину: он чуть не потерял равновесие, когда его нога наткнулась на заостренный камень, вкопанный в землю. Он встал на колени и, раздвинув подлесок в разных местах, нашел пяток одинаковых каменных указателей на расстоянии вытянутой человеческой руки. Это могло быть частью рогатки, древней оборонительной тактики, используемой вокруг круглых крепостей, чтобы легко предотвратить нападение конного противника. Прямо на дороге была башня, темный серый камень, избитый в своем основании, цветущий лишаем и мхом. Он внимательно держал свой путь по ранящим лодыжки камням. Башня была где-то в четыре этажа высотой, единственными окнами были петли для стрел в несколько футов в длину, но лишь в несколько дюймов в поперечнике. Как уныло было жить в таком месте, словно в тюрьме. Над ним выступал квадратный арсенал, примыкающий к углу, а выше он мог видеть каменные консоли, сделанные для поддержки каких-нибудь деревянных построек, давным-давно разрушившихся. Сегодня ворон не было видно. Кормак обошел основание башни, поискав входную дверь, которую он обнаружил в самой дальней стене. Дверной проем оказался простой стрельчатой готической аркой, выше которой была каменная резьба, возможно, изображавшая семейный герб, но она была слишком разрушена, чтобы разобрать ее. То, что дверь была деревянной, казалось очень любопытным, ибо башня выглядела давно покинутой. Но еще более любопытным был толстый сверкающий новый замок, что висел на щеколде, крепко вбитой в стену. Он поднял замок и проверил замочную скважину в его основании. Там, где пытались вставить ключ и промахивались, оставляя метки, светились недавно сделанные царапины. Однажды дверь была закрыта, и не было иного способа войти в башню или выйти из нее, кроме как по стене.

Почему Осборн держит это здание запертым? Это место — в развалинах. Вероятно, из-за страха, что местные хулиганы, забавляясь здесь, могу сорваться и разбиться. Но что здесь потребовалось кому-то в середине ночи? Может, он ошибался насчет Хью Осборна и Уны Мак-Ганн? Если у них связь, у них, конечно, есть причина, чтобы их не видели вместе на людях. Он не мог представить Люси Осборн в подобном месте. Ну, а Джереми? Также это может быть некто, совершенно не связанный с этим домом, какой-нибудь местный Лотарио, который объявил эту покинутую крепость местом встреч. Но если бы это была интрижка, вся деревня бы знала об этом. Долли Пилкингтон, конечно, бы знала, кто навесил сюда такой огромный амбарный звонок, и, может быть, даже предположила, с какой целью. Ну вот, опять он ведет себя как полицейский.

Стоя у двери, Кормак услышал карканье вороны. Он повернулся и ничего вокруг себя не увидел, кроме зелени листьев, и ничего не услышал, кроме отдаленного крика коростеля. Кто-то наблюдал за ним? Глубокая тишина леса не давала ответа.

ГЛАВА 2

Наутро после мистического телефонного звонка Нора проспала. Поспешно собираясь в Браклин, она вспомнила, что нужно взглянуть на мобильный телефон — нет ли сообщений. Было лишь одно, от Кормака, просившего захватить кое-что из его вещей. У Робби Мак-Свини есть ключ от его дома, он все соберет и передаст ей сумку. Она стерла послание и позвонила Робби. Они договорились встретиться в доме Кормака.

Выезжая из центра города, Нора пересекла Гранд-канал по Чарлмонт-стрит и сразу же оказалась в центре Рейнлага. Если дневной свет казался немного резким этим утром, то, вероятно, из-за того, что листья на деревьях были еще малы — легкая зеленоватая тень на фоне неба. Улица, где жил Кормак, Хайфилд-Крессент, оказалась одним из тех изящно изгибающихся и обсаженных каштанами дублинских проспектов, что так отличаются от забитых пробками центральных дорог. Робби еще не приехал, но он должен был добираться сюда от самого кампуса в Белфилде. Нора изучала фасад дома № 43, аккуратного красно-кирпичного дома с аркой застекленного входа, похожего на тысячи других викторианских входов в Дублине. Почему-то ей показалось забавным, что дверь Кормака покрашена в солнечный ярко-желтый цвет. Огороженный сад у фасада дома представлял собой клочок покрытого зеленью торфа, столь крохотный, что его можно было бы возделать парой портновских ножниц. Хотя она еще не была внутри, она знала: помещение будет сильно отличаться от ее просторной современной квартиры за каналом. Она ощутила приступ неловкости. Не стоило приезжать сюда без ведома Кормака. Не лучше ли было встретиться с Робби в его офисе? Впрочем, она не успела обдумать эти вопросы, ибо в окно автомобиля постучал Робби.

— Можешь подождать здесь, если хочешь, — сказал он, когда она опустила стекло. — Но я надеялся, что ты заглянешь на пару минут. Я безумно хочу чаю. И наградой тебе станет пара новостей, которые я сообщу.

Нора с неохотой последовал за отворившим входную дверь Робби и чуть не споткнулась о старомодный черный велосипед, стоявший в узкой прихожей.

— Я соберу вещи, а ты займись чаем, ладно? — Указав ей на кухню, расположенную в задней части дома, Робби исчез наверху, то напевая, то просто бубня популярный мотивчик. Нора вошла в опрятную кухню, выложенную черно-белой плиткой; стол и два стула стояли в маленькой оранжерее, которая граничила с окаймленным стеной садом, отчего комната казалась светлой даже в этот облачный день. Она наполнила электрический чайник, нашла чай в жестяной коробке рядом с микроволновкой, достала две кружки, а затем заглянула в холодильник в поисках молока. Вполне достаточно для чая; она поднесла бутылку к носу, удостоверяясь, что молоко не скисло. Чайник быстро вскипел, и, пока чай заваривался, она отважилась пройти в столовую, или в комнату, которая могла быть чем-то вроде столовой, ибо более напоминала кабинет: занимавшие все стены полки и огромный стол перед окном были доверху завалены книгами и брошюрами, почти закрывавшими вид на сад. За распахнутыми двойными дверями находилась гостиная с глубоким кожаным диваном перед камином и парой стульев, обитых турецкой тканью с каким-то геометрическим узором. Стены обеих комнат были выкрашены красной охрой, а под окном располагалась широкая скамья, к которой с двух сторон примыкали книжные шкафы, достигавшие потолка. Атмосфера была упорядоченная, без вычурности, соответствующая характеру хозяина, но кое-что казалось не совсем уместным: например, покрытый подушками шезлонг в углу подле камина. Она попыталась представить Кормака дома. Шкаф в ближайшем углу был доверху набит сделанными в домашних условиях записями. Нора просмотрела их, заметив имена некоторых уважаемых музыкантов, играющих в традиционной манере. Она приблизилась к книжным шкафам в гостиной. Обилие книг по археологии ее не удивило, но у Кормака была и вполне приличная подборка трудов по истории искусства, мировым религиям, архитектуре и языку. Была целая серия книг по ирландской топонимике. Что он сказал тогда Хью Осборну? «Интересуюсь, но не очень хорошо осведомлен»? Верно. Она подошла к другим книжным шкафам, пробежала пальцами по корешкам старых книг на ирландском, букинистических издания Диккенса, Шекспира и Джейн Остин, новых переводов Достоевского и Толстого, новелл Грэма Грина, книг поэзии Шеймуса Хини и Пэтрика Каванага. И Кормак все прочитал? Ее вдруг охватила тоска по дому, воспоминания о собственных бесценных книгах, которые, за исключением немногих, остались запакованными в кладовке ее дома в Сан-Паоло. Она присела у окна и закрыла глаза, охваченная ужасной и привычной скорбью. А что если нынешняя потребность докапываться до новых и новых улик никогда не заполнит чувства пустоты? Нора открыла глаза. Робби все еще рассеянно напевал наверху.

Ее взгляд упал на фотографию в рамке, стоящую на камине. Это были Кормак и Габриал Мак-Кроссан в раскопочной яме, демонстрирующие только что обнаруженные артефакты, уставшие, грязные и безмерно довольные собой. Как Кормак обходился без этого человека, которого он считал вторым отцом? Может, Робби знает о нем побольше. Услышав шаги, она вернула снимок на место.

— Все нашла? — спросил Робби. — Для чая, я имею в виду, — добавил он поспешно, и по его взгляду она поняла, что он слегка поддразнивает ее за чрезмерное внимание к окружающей обстановке.

— Все на своих местах, — сказала она. — Кормак очень педантичный парень.

— О, да, — согласился Робби, следуя за ней на кухню. — Обещай не упрекать его в этом.

— Робби, я горю нетерпением услышать твои новости.

— А я весь в нетерпении их сообщить. Но подожди, нет ли тут печенья или чего-нибудь к чаю? — спросил Робби, открыв буфет и обшаривая его, пока не нашел неоткрытую пачку шоколадного сухого печенья. — Он сам его не ест, но держит про запас, потому что это мое любимое. Похвально, правда?

— Очень трогательно, — согласилась Нора. — Но, Робби, что ты выяснил?

— Ты понимаешь, я провел только весьма приблизительное исследование.

— Да. Продолжай.

— Ну, это интересно, — сказал он, хрустя печеньем. — Как правило, обезглавливали персон определенной важности. Для большинства преступлений и преступников вплоть до девятнадцатого века достаточным считалось старомодное повешение, — перейдя к главному предмету разговора, он оживился. — И повешение в общем значило медленную смерть через удушение. Я нашел несколько сообщений о людях, очнувшихся после получаса на веревке. — Об этом факте он сказал с некоторым изумлением. — Конечно, за столь длительную процедуру мы должны поблагодарить пару ирландских докторов. Они учли и вес заключенного, и силу, необходимую, чтобы сжать шею. Все это было очень научно, у них были таблицы для расчетов длины веревки. Хотя основной причиной таких исследований было не стремление милосердно прикончить осужденного как можно быстрее, а устрашить дискомфортом болтания на веревке.

— Совершенно потрясающе, — заметила Нора, скрывая раздражение.

— Но вернемся к обезглавливанию — необходимо родиться достаточно благородной персоной, чтобы тебе отсекли голову. Мало того, нужно совершить нечто особо ужасное, государственную измену или цареубийство, или что-нибудь столь же отвратительное. Вот почему не многие женщины были обезглавлены, и тут я затрудняюсь в подборе конкретных исторических свидетельств. Но — и это самое интересное, — сказал он, подавшись вперед, — начиная со Средних веков обезглавливание было чем-то вроде стандартного наказания за детоубийство. Я думаю, детоубийство всегда считалось омерзительным.

Нора слышала звуки голоса Робби, но шум в ее голове вытеснил смысл слов. Грохочущий звук, словно в ушах стучали крышки мусорных ящиков. Шею и плечи начало покалывать.

— Робби, — неожиданно произнесла она, — теперь мы знаем даты, по крайней мере, приблизительные временные рамки. Помнишь тот кусок металла на рентгеновских снимках?

— Да.

— Это оказалось кольцо, возможно, обручальное кольцо. С выгравированной датой: 1652. Сколько женщин могло быть тогда казнено в Ист-Голвей? Если мы ищем иголку в стоге сена, то я бы сказала, что она сильно укрупнилась.

— Но ты забываешь, что огромная часть стога превратилась в дым, — заметил он. — Многие документы того периода погибли, когда Бюро регистрации актов гражданского состояния попало под артиллерийский обстрел во время Гражданской войны, около 1922 года.

— Но не все же сгорело. Есть же другие источники, верно? Я просто не могу поверить, что больше негде искать. А Национальный архив? Или Бюро регистрации в Лондоне? А инициалы на кольце не могут как-нибудь помочь? Может, сохранилась запись о регистрации брака или, по крайней мере, сведения о переписи в этой местности, которые дали бы нам ключ к разгадке. — Нора удивилась собственной настойчивости. — Не отмахивайся от меня теперь, Робби.

ГЛАВА 3

Церковь Святой Коломбы была суровым серым каменным зданием, построенным в девятнадцатом веке и теперь обслуживающим Данбег и несколько других соседних маленьких общин. Отец Кинселла заканчивал беседу с уборщицами, маленькой бригадой неприметных рыхловатых женщин среднего возраста, вооруженных швабрами, тряпками и бутылочками политуры. Их светящиеся лица и бодрое настроение подсказали Девейни, что красивый, кудрявый викарий несомненно знает, какой эффект он производит на немолодых прихожанок, и без зазрения совести пользуется этим — ради церкви, конечно. Девейни стоял, вдыхая смешанный запах мебельной полировки, ладана, цветов и свечного воска, характерный для церкви, — пока священник не расстался со своим фан-клубом, направив женщин в сторону ризницы.

Несмотря на знакомый аромат, это современное пространство казалось Девейни странным, вовсе не похожим на древнюю и таинственную церковь его детства. Наверное, служба изменилась, с тех пор как он вырос, и поэтому ритуалы и прочие атрибуты веры более не впечатляли его.

— А, детектив — произнес Кинселла, заметив Девейни, и потер руки, словно энергичный молодой бизнесмен. Он быстро преклонил колени перед алтарем, а затем энергично двинулся по центральному проходу, чтобы пожать руку. — Гарретт, да? Конечно, я знаю вашу семью, Нуалу и детей, но мы давно не имели удовольствия видеть вас.

Девейни никак на это не отреагировал, и священнику хватило такта не продолжать.

— Можем мы где-нибудь поговорить о вещах не вполне обычных? — спросил Девейни, вытаскивая из нагрудного кармана маленькую записную книжку.

Кинселла прошел в капеллу для крещения и предложил Девейни присесть на одну из скамей, что стояли вдоль стен. — Итак, детектив, что я могу для вас сделать?

— Я пытаюсь вновь расследовать дело Осборна, встречаюсь с некоторыми из свидетелей: может быть, вспомнится что-то новое.

Выражение готовности сменилось на лице священника задумчивым смирением.

— У меня было ощущение, что может случиться неладное, — произнес он. — Я всегда стараюсь надеяться на лучше. Однако это становится все сложнее и сложнее. Но я молюсь за них каждый день.

— Вы сообщили, что Майна Осборн не была постоянной прихожанкой, когда вы здесь появились.

— Это верно. Она стала посещать службу лишь после того, как родился Кристофер.

— Я удивился, узнав, что она была католичкой, — сказал Девейни. — Приехала из Индии…

— На самом деле в Индии много католиков, детектив. Еще со времени принудительного обращения португальцами в пятнадцатом веке. Не самый похвальный период в истории церкви. Согласен. Тогда семья Майны приняла фамилию Гонсалвес.

— Странно, что они сохранили веру, несмотря на насилие.

— Да, это кажется любопытным, не правда ли? Но я полагаю, к тому времени, когда они смогли выбирать, это уже стало давней семейной традицией.

— Кажется, вы сообщили, что Майна беседовала с вами, незадолго до того как исчезла, и встречалась с вами чаще, нежели обычно, в течение двух предшествующих недель.

— Да, это верно, были вещи, которые она хотела обсудить относительно своей духовной жизни, но она беспокоилась и о сыне. Следует ли его воспитывать в лоне Церкви?

— Вы говорите, она колебалась. Разве были какие-то разногласия между Майной Осборн и ее мужем по этому поводу?

— Я не знаю, назвать ли это разногласиями. Они обсуждали альтернативы. Кристофер был еще очень мал. Я не знаю, честно говоря, была ли позиция Хью Осборна слишком жесткой. Скорее, Майна пыталась разрешить свои собственные сомнения относительно веры.

— Она не говорила ничего, что показалось бы выходящим за рамки обычного, указало бы на направление ее мыслей? Ничто не тревожило ее в тот день?

— Я надеюсь, вы не намекаете на нечто недостойное… — начал Кинселла. — Ибо я уверен: Майна не могла причинить вред себе или Кристоферу.

— Я ни на что не намекаю; все, что я пытаюсь сделать, — это найти Майну Осборн. Пожалуйста, просто сообщите мне, о чем она говорила.

Раздражение, прозвучавшее в голосе Девейни, заставила священника выдержать паузу.

— Вопрос о религиозном образовании возник, когда Майна решила взять Кристофера в Индию, чтобы познакомить с дедушкой и бабушкой. Она хотела сообщить им, что их внук воспитывается в лоне Церкви. А у ее мужа были какие-то оговорки. Всегда существуют разногласия между мужей и женой, если они воспитывались в соответствии с разными традициями. Некоторые проблемы они так и не разрешили до брака, один из них — как будут воспитываться дети, но все, в конце концов, можно утрясти. Майна отдалилась от родителей — от отца, по крайней мере, — с тех пор как вышла замуж за Хью Осборна. Они решили не венчаться, вы знаете, а для ее отца это многое значило. Его семья всегда была строго католической, куча дядюшек и тетушек состояла в религиозных орденах, один был даже архиепископом, кажется. Так или иначе, но Майна считала, что такой жест с ее стороны облегчит примирение с отцом. Лично я думаю — тут скрывалось нечто большее. Со временем мы это увидим. Люди стремятся к самостоятельности, когда взрослеют, но если у них появляются дети, возникает желание найти опору, нечто значительное и глубокое, и они возвращаются в Церковь. Тяга к традициям куда сильнее, чем мы думаем.

— Вы помните точно, что она говорила?

Кинселла выглядел так, словно был не совсем готов поделиться информацией.

— Я часто вспоминал наш последний разговор. Это было за пару дней до того как она исчезла, но я никогда ее больше не видел. Уже уходя, она сказала: «Хью сейчас против этой идеи, но он согласится. Вряд ли он будет держать нас под замком».

— Простите, но я не вижу соответствия между «под замком» и вашими прежними заявлениями, — заметил Девейни.

— Она сказала это шутя, Девейни. В ее словах не было страха. Она приняла решение и радовалась этому. — Он вздохнул, словно прося прощения за грех недосмотра. — Я знал, что дело примет плохой оборот.

Девейни вопросительно взглянул на священника:

— Что-то еще неожиданно вспомнили?

— Клянусь, это — единственное, о чем, возможно, я не упомянул в первоначальном заявлении.

— Она могла бы уехать без согласия мужа?

— Я полагаю, она бы подождала. Она никогда не делала ничего намеренно, оберегала его. Вот почему ее исчезновение стало столь тревожащим. Вы не знали ее, детектив. Душа Майны была наполнена светом, как ни у кого другого.

Девейни изучал лицо священника.

— А вы уверены, что не выдумали ее? Вы не были бы первым.

— В отличие от того, что утверждают газеты, детектив, есть люди, которые воспринимают клятвы всерьез. Я не отрицаю, Майна доверялась мне. Даже не знаю почему, на самом деле. Я полагаю, немногих людей здесь она бы могла назвать друзьями. Но мы были друзьями.

— О чем же вы беседовали?

— О многом — книги, музыка, суть Бога, духовная жизнь. Я думаю, она просто изголодалась по собеседнику.

— И не могла поговорить со своим мужем? — спросил Девейни.

— Конечно, могла. Я не утверждаю обратного. Но интеллектуалу, подобному Майне, необходимы контакты очень высокого уровня. Она призналась мне однажды, что, с тех пор как приехала сюда, не может рисовать дни и ночи напролет, как раньше. Я думаю, она нуждалась в отдушине.

— Какое у вас было впечатление от брака Осборнов?

— Он казался довольно-таки прочным, несмотря на короткое ухаживание. Она была определенно предана семье. Конечно, она знала, что ее муж встречался с другими… женщинами, до брака. Он был постарше, но она не была совершенно наивной. Однако я чувствовал, что…

— Что?

— Она никогда не признавалась в этом, но я предполагаю, у нее могли быть… некоторые беспокойства. Скорее всего, необоснованные.

— Не припомните, почему вам так казалось?

— Я помню, как она допытывалась, весьма настойчиво, в нашем последнем разговоре о Божественном милосердии к грешникам. Ненавидеть грех, но любить грешника.

— Может, она думала о себе. Вы знаете, что она была уже беременна, когда они поженились?

— Да. О, не волнуйтесь. Я не разглашаю секреты исповеди. Она не пыталась скрыть это. Иногда я думаю, что это, возможно, и был настоящий источник ее сомнений.

— Вы не полагаете, что у Осборна был кто-то на стороне?

— Я не знаю, детектив. Не могу сказать, что по-настоящему знаю этого человека. — Кинселла прямо взглянул на Девейни. — Он приходит сюда, вы знаете. Появляется на утренней службе и просто сидит сзади. Я пытался найти его после службы пару раз, но он всегда ускользал.

На долю секунды Девейни задумался о том, какое, должно быть, несчастье — постоянно придерживаться необходимого для священника образа мыслей.

— Спасибо, что уделили мне время, святой отец. Я думаю, пока это все.

— Скажите Нуале и детям, что я спрашивал о них.

— Да, конечно, — Девейни повернулся, чтобы уйти, и уже отворил дверь, когда услышал неуверенный вздох священника.

— Знаете, я бы хотел, пока вы здесь… — сказал Кинселла. — Хотя вряд ли стоит упоминать об этом…

— Что случилось? — спросил Девейни.

— Ну, у нас тут недавно произошла череда незначительных краж, ничего серьезного, просто кто-то стащил свечи, купленные на церковные пожертвования, в одной из боковых капелл. Несколько свечей, может, и не очень заметны на фоне более серьезных вещей, но в маленьком приходе, подобном нашему, каждый пенни на счету, и все так непонятно…

— Можете показать, где это?

Кинселла проводил его к маленькой затененной капелле сразу за алтарем. Витражное стекло пропускало скудный свет в альков, где на алтаре возвышалась раскрашенная алебастровая статуя Девы. Металлическая корона из звезд образовывала нимб вокруг ее головы, и полдюжины мерцающих свечей освещали ее лик снизу. Девейни вдруг вспомнил, как ребенком был заворожен подобной статуей. С простертыми руками, в небесно-голубом платье, с лицом, сияющим добротой, — она казалась самым прекрасным существом, которое он когда-либо видел. Он усердно копил тысячу пенни, чтобы затеплить еще одну свечу у ее ног. Девейни вновь обратился к священнику:

— Итак, недавняя кража была не первой.

— Первая произошла около полугода назад, затем, спустя несколько месяцев — еще раз, и, наконец, в прошлые выходные. Свечи обычно хранятся здесь. — Кинселла указал на пустую полку под цепочкой мерцающих обетных свечек. — Я бы даже и не заметил, но мы как раз установили целый ряд новых свечей в пятницу, а в воскресенье утром они все исчезли. Я не хотел говорить об этом, но теперь кражи стали регулярными. Я не уверен, будем ли мы возбуждать судебное расследование, но, конечно, я бы хотел знать, у кого возникла потребность воровать в церкви. Может быть, это крик о помощи.

— Сколько входов у здания? — спросил Девейни.

— Главный вход, естественно, и два боковых, один через ризницу, а другой — здесь. — Священник указал на дверь за углом. — Но эта дверь почти все время закрыта, используется только для похорон или чего-нибудь вроде того.

— Вы всегда полностью запираете здание?

— Боюсь, у нас нет иного выбора, — сказал Кинселла. — Службу я провожу только два раза в неделю, у меня есть еще два прихода, за которыми нужно присматривать. Если только здесь нет уборщиц, как сегодня, или мы в какой-нибудь вечер не готовимся к венчанию, здание накрепко заперто. И в субботу вечером открыто, конечно, когда я исповедую прихожан. Я почти уверен, что тогда кражи и происходят.

— Почему вы так говорите?

— Ну, мне пришло на ум, что в тот вечер, когда случалось воровство, нас посещал «призрачный прихожанин». — Лицо Кинселлы выдавало смущение. — Боюсь, звучит не очень-то красиво.

— Почему вы называете его так?

— Я даже не уверен, что это мужчина, — сказал Кинселла. — Эта личность — кем бы она ни была — ждет, пока предшествующий посетитель покинет исповедальню, а затем входит с противоположной стороны. Никогда не произносит ни слова. Сначала я просто выжидал, ведь иногда требуется время, чтобы привести мысли в порядок. Я пытался заговорить, но не получал ответа. Пять минут спустя этот некто встает и уходит. Я до сих пор не решился открыть дверь и выяснить, кто это.

— Сколько раз это происходило?

— Я не знаю. Четыре или пять раз, думаю.

— Можно взглянуть на исповедальню? — спросил Девейни.

— Конечно, идите за мной, — откликнулся Кинселла.

— Вы исповедуете каждую неделю?

— Да. Всегда много народу на Рождество и Пасху, но в основном это не очень востребовано.

Кинселла жестом предложил Девейни открыть дверь в исповедальню и заглянуть в центральное помещение, где, как тот убедился, не было ничего, кроме бархатной подушки для священника и раздвижных деревянных дверок. Левые дверцы были открыты, и он мог видеть, где исповедник через решетку, покрытую черной материей, выслушивает признания.

— Вы не против, если я на минуту войду? — попросил Девейни. — Как заходит исповедующийся?

— Всегда справа. Для меня, разумеется, когда я внутри. А это что-то меняет?

Девейни показалось, что он расслышал волнение в голосе Кинселлы, напоминающее энтузиазм рядового гражданина, который принимает участие в полицейском расследовании — энтузиазм, который не всегда к лицу и полицейскому.

— Возможно, — ответил Девейни. Он стоял как раз напротив двери исповедальни, осматривая внутренность церкви. — Кто бывает у вас постоянно?

— Трудно сразу перечислить.

— Возможно, кто-то мог видеть ваш фантом.

Кинселла, оказывается, уже думал об этом.

— Миссис Фелан, что живет как раз рядом с нами, в переулке. Том Данн, с тех пор как вышел на пенсию, приходит каждую неделю, и Маргрет Конвей. Ну, и некоторые другие.

Самая безобидная компания, какую только можно вообразить, подумал про себя Девейни. И много же у них, наверное, грехов!

— Где они ждут своей очереди?

— На скамьях, сразу напротив. Но, как я сказал, этот некто всегда ждет, пока последний из них уйдет, прежде чем зайти с другой стороны. Сомневаюсь, видел ли его кто-нибудь из них.

Девейни открыл дверь и вошел в исповедальню с той стороны, с которой входил призрачный кающийся грешник. Когда последний раз он был в таком же месте, он был в возрасте Патрика, маленького алтарного служки с промытыми мозгами и нечистыми мыслишками. Он закрыл дверь, чтобы достичь полного эффекта. Он чуть улыбнулся, отчетливо вспомнив тот момент, когда отверг идею Бога. Это было не сложнее, чем щелкнуть выключателем. С тех пор он чувствовал себя лучше. Он преклонил колени пред аналоем, но не принял предписанную позу, а рассматривал интерьер крошечного пространства. В его голове зазвучали покаянные признания: осуждение ближнего, недостаток смирения, склонность к спиртному, словно Бог — некий счетовод, записывающий каждое мелкое прегрешение. Впрочем, могли быть и серьезные грехи. Что всегда твердит Хулихан? Он будто услышал характерный гнусавый говорок своего старого приятеля, отрывисто перечислявшего: «Пьянство, мошенничество, блуд и колдовство. И нет тому конца, куда ни взгляни». Ладони Девейни увлажнились, дыхание участилось, но он оставался в исповедальне, слабо освещенной через маленькое зарешеченное окошечко. Он попытался вздохнуть поглубже, но почувствовал, что дыхание затрудняется. Девейни ощутил головокружение и понял: следует выбираться. Он коснулся аналоя, чтобы подняться на ноги и, хотя не до конца поборол панику, почувствовал под пальцами необычную шершавость. С большим усилием он встал и выбрался из исповедальни, глотая воздух. Кинселла был прямо перед ним.

— Вам плохо? — Лицо священника выказывало искреннюю озабоченность. Девейни присел на край ближайшей скамьи и попытался восстановить дыхание.

— Кажется, грипп подхватил, — пояснил он, когда смог, вытирая лицо скомканным платком из заднего кармана.

— Вы уверены? Может, позвонить доктору?

Девейни покачал головой. Он не должен здесь находиться. И отнюдь не хочет, чтобы его товарищи из полиции узнали об этом. Он вновь вошел в открытую дверь исповедальни. И наклонился, чтобы осмотреть аналой. То, что он ощутил пальцами, оказалось буквами или инициалами, грубо вырезанными на дереве, скорее всего — перочинным ножом. Чтобы рассмотреть их, ему пришлось едва ли не лечь на пол. Из нагрудного кармана он вытащил маленький фонарик и осветил затемненное место. Это не были инициалы, но цепочка букв — О Н З Н А Е Т Г Д Е О Н И. Ему потребовалось еще несколько секунд, чтобы выделить слова: «Он… знает… где… они». Девейни почувствовал, что дыхание опять замерло.

— На сей раз все, святой отец, — сказал он, поднимаясь и убирая фонарик в карман куртки. — Но сделайте мне одолжение. Не позволяйте никому сюда заходить. Выведите всех из церкви и заприте ее, пока я не вернусь.

ГЛАВА 4

Было уже почти два тридцать, когда Нора подъехала к Драмклегганскому монастырю. Она услышала звуки флейты и шум мотыги, вгрызающейся в сырую почву. Весь путь сюда она размышляла: рассказать кому-нибудь о телефонном звонке или нет. В конце концов она решила держать язык за зубами, пока не произойдет что-нибудь еще. Впрочем, Нора не представляла, что это будет. Держа в руках папку со снимками кольца, она направилась туда, где работал Кормак. Он был к ней спиной, и она подошла ближе, восхищаясь тем, как ловко он машет тяжелой мотыгой. Она выбрала момент, когда острое лезвие вонзилось в землю, и тогда заговорила:

— Я вернулась. Я привезла то, что вы просили.

Услышав ее голос, Кормак выпустил деревянную рукоятку и повернулся, вытирая ладони о пыльные джинсы.

— О, привет, — сказал он. — Спасибо.

Мгновение они неловко стояли, глядя друг на друга. День был облачный, но теплый, и его лицо покрывал пот.

— А у меня некоторый прогресс, — наконец сказав он, указав на второй ряд тестовых траншей, который он выкопал на глубину около трех футов. Должно быть, он упорно работал, пока она отсутствовала.

— Я вижу. Что-нибудь нашли?

— Лишь несколько черепков. Я не очень-то продвинулся на этом участке.

Наступила пауза, после которой они заговорили разом.

— Простите, — сказала Нора. — Вы первый.

— Нет, только вы, — настоял Кормак.

— Ну, хорошо. Этот кусок металла в ротовой полости девушки — вы никогда не догадаетесь, чем это оказалось. — Она протянула папку, которая открылась на глянцевитом изображении золотого кольца, увеличенного раз в пять, причем красный камень из-за съемки со вспышкой выглядел слегка размытым.

— Есть надпись, — уточнила Нора. — Думаю, вы увидите ее на следующих фотографиях.

Кормак сел на край канавы, чтобы просмотреть снимки более тщательно.

— Ошеломительная находка, но что это нам дает? Вряд ли она оказалась в болоте до 1652 года — но начиная с этого времени могла попасть туда когда угодно. Возможно, кольцо было гравировано в 1652 году, но захоронено с ней много позже.

Он казался разочарованным.

— Хотя бы что-то, — сказала Нора. Она чувствовала себя слегка задетой тем, что он был не очень впечатлен.

— И какие выводы сделал Робби? Я думаю, вы уже сказали ему.

— Ничего обнадеживающего, но согласился помочь, поискать судебные или брачные записи. Мне тут пришло в голову по дороге, что ОФ может означать О’Флаэрти.

— Конечно. Но это может быть и О’Флинн или О’Фэллон. Мы ничего не выясним, а закончим тем, что будем ходить по кругу и терять голову от предположений.

— Я не сомневаюсь, что мы можем выяснить, кто она, — сказала Нора. — Не знаю, почему я так в этом уверена, просто уверена, и все. Посмейтесь надо мной, но я думаю, кольцо — что-то вроде послания. Единственный способ, какой она могла придумать, чтобы сообщить нам, кто она.

— Кто угодно мог засунуть ей в рот это кольцо, даже после того как она уже умерла. Тут не о чем говорить. Видите, мы уже выходим из себя, споря об этом. Но что если мы пойдем и поговорим с Недом Рафтери, школьным учителем? — Кормак явно искал примирения.

— Хорошо, — согласилась она. — А что вы мне собирались рассказать?

Она внимательно слушала, пока Кормак повествовал о том, что произошло в ее отсутствие: свет в лесу, полуночная болтовня с Хью Осборном и его утренний визит в башню.

Она заявила:

— Надеюсь, вы заметили: я нисколько не обеспокоена тем, что вы отправились туда без меня. Вы превращаетесь в квалифицированного детектива.

Его взгляд был чуть глуповат.

— Боже, помоги нам.

— Я думаю, пришло время и мне марать руки, — сказала она. — Я мигом вернусь.

Быстро доехав до Браклин Хаус, Нора сперва забросила вещи Кормака в его комнату, а потом прошла по широкому, устланному ковром коридору к себе. В доме стояла тишина, но что-то в этой тишине ее тревожило. В этом месте не было жизни, все делалось бесшумно, невидимыми руками, и, конечно, кого угодно могло лишить присутствия духа. В своей комнате она сбросила обувь и направилась в ванную. Она уже почти переступила порог, как вдруг что-то бросилось ей в глаза, и она резко остановилась. По полу были разбросаны осколки битого стекла. Она взглянула на полку над раковиной. Стакан для питья исчез. Но помимо осколков стакана здесь были и другие. Она посмотрела себе под ноги: на ней только чулки. Входить в комнату опасно. Случайность или что-то вроде предупреждения? Внезапно Нора ощутила приступ страха, вспомнился шепчущий голос по телефону: «Оставь это». Пребывание здесь грозило паранойей. Необходимо держаться, делая вид, что и это случайность, пока еще что-нибудь не случится. Она видела, где Хью Осборн брал метлу после столкновения Джереми с бокалом вина, посему надела обувь и спустилась в кухню.

Она услышала скребущий звук, исходящий из-под главной лестницы, и увидела фигуру в старой одежде, на карачках трущую каменный пол жесткой щеткой. Темные волосы женщины были убраны в платок, но несколько выбившихся прядей двигалось в такт энергичным движениям руки.

— Извините, — произнесла Нора.

Женщина раздраженно бросила щетку в ведро, поднялась на ноги и одним взмахом сняла повязку. Это была Люси Осборн. Мгновение они стояли в молчании. Смущение Люси выдали проступившие на шее малиновые пятна. Норе, заикаясь, удалось произнести:

— Простите, я думала, вы…

— Да, хорошо, — Люси Осборн уже обрела обычное хладнокровие и поправила выбившиеся пряди. — Моя уборщица, миссис Херман, слегла с гриппом, а этим лестницам необходимо усиленное внимание, особенно когда в доме много людей.

— Извините, что смутила вас. Мне просто нужна метла — в моей ванной разбитое стекло.

— О, дорогая. Я сейчас посмотрю.

— Не нужно. Я знаю, где найти метлу.

Нора оставила Люси Осборн в начале кухонной лестницы, когда та все еще прятала за спиной снятую повязку. Но когда она возвращалась наверх мгновением позже, не было видно ни Люси, ни ее щетки и ведра, только еле заметные сырые пятна на каменном полу.

ГЛАВА 5

Вернувшись в церковь и уговорив отца Кинселлу молчать о последней находке, Девейни сфотографировал вырезанные на дереве исповедальни буквы и попытался снять отпечатки пальцев. Ясных отпечатков не оказалось — лишь масса испещривших поверхность смазанных следов, но ничего стоящего.

Закончив в церкви, Девейни устроился напротив ворот Браклин Хаус и стал ждать. Он увидел, что из аллеи выехала машина доктора Гейвин, которая направилась, вероятно, в монастырь. Минут двадцать спустя он заметил черный «Вольво» Осборна. Отсчитав десять секунд, он тронулся с места и последовал за ним.

Наступило время чая, когда он прибыл вслед за Хью Осборном в аэропорт Шэннон, но Девейни не ощущал голода. Сквозь стекло посадочного зала он следил, как Осборн прошел на рейс «Бритиш Эйруэйз» в Лондон. Когда исчез последний пассажир, Девейни приблизился к стойке и обратился к регистратору.

— Когда этот рейс прибывает в Лондон? — спросил он.

— В Дублине нет посадки, — ответила молодая женщина, — значит, будет в Гэтвике в девять пятьдесят.

Девять пятьдесят. Может быть, он еще успеет позвонить Баджеру. Джимми Дизи, его приятеля с первых лет службы в полиции, Баджером звали лет двадцать, с тех пор как Девейни познакомился с ним, хотя сомнительно, чтобы кто-то помнил — почему. Дизи эмигрировал в Англию пять лет назад, заняв хорошо оплачиваемый пост начальника отдела безопасности какой-то компании по высоким технологиям, но они поддерживали связь. Девейни нашел ближайший телефон, отыскал номер Джимми в крошечной записной книжке, которую хранил в нагрудном кармане, и набрал его номер.

— Алло, — ответил низкий голос, который, несмотря на громкую бухающую музыку, звучавшую в трубке, показался ему голосом Баджера.

— Джимми, это Гарретт Девейни…

— Подождите, я думаю, вам нужен мой па.

В трубке было слышно, как мальчик звал отца, и Девейни расслышал, что Баджер говорит:

— Кьяран, ты бы убавил, а? Думаешь, так можно хоть что-то расслышать?

Музыка стихла, и он услышал Баджера, произнесшего незнакомым деловым тоном:

— Шеймус Дизи слушает.

— Господи, Джимми, парень, наверное, такой же длинный, как и ты. Это Гарретт Девейни.

Англизированная интонация мгновенно исчезла из речи Дизи, сменившись привычным ирландским акцентом.

— А, Девейни, бог мой, как ты там? Хрен сколько времени прошло!

— Действительно, не напоминай.

Наступила пауза.

— Я слышал о твоих проблемах, Гар. Я сожалею. Это могло случиться с любым из нас.

— Спасибо, Джимми, — сказал Девейни, а после еще одной паузы добавил: — На самом деле хочу попросить об одолжении. Кроме тебя, нет никого, кто мог бы помочь в одном деле.

— Новые проблемы со старшим офицером?

— Пока нет. Хотя если эта гребаная сорока еще хоть раз сунет мне под нос свой безукоризненный ведомственный отчет… Я только что проследил одного подозреваемого до Шэннонского аэропорта. Он сел на рейс в Гэтвик, должен прибыть туда в девять пятьдесят сегодня вечером. Я бы хотел, если ты не против, конечно, чтобы ты установил…

— Наблюдение? — Девейни услышал удивление в голосе друга и тревожно ожидал, пока Джимми поразмыслит над его просьбой. Просил он немало.

— Проследить, куда он отправится из Гэтвика? — спросил Дизи. Девейни его озадачил.

— Да, просто сообщишь мне, куда он ездил, с кем говорил. Ничего особенного.

— Что у тебя есть на него?

— Ни хрена, вот в чем проблема. Но его жена и ребенок пропали, и не могу убедить себя, что он никоим образом не замешан.

— Может быть занятным, — сказал Дизи. — Лучше дай-ка мне данные.

Девейни сообщил необходимые сведения: приметы Осборна и номер рейса. Он слышал, как Дизи все это записывает.

— Позвони мне домой, хорошо, Джимми? — попросил он. — Я сейчас еду прямо туда. Лягу поздно.

Пока Девейни возвращался домой, он засек время поездки из Шэннона в Данбег. Для вороны — не более тридцати миль полета по прямой, но прямой дороги нет, только кружные второстепенные пути через Сиксмайлбридж, а затем — на восток по Эннис-роуд в Скарифф и Маунтшаннон. Осборну потребовалось бы менее часа и сорока пяти минут, чтобы доехать, не привлекая внимания. Включая путь от самолета и дальше — к автостоянке, он мог попасть на окраину Данбега, самое раннее, в 2.15. Итак, если он встретил жену и ребенка за городом, отвез их куда-то, а потом преспокойно вернулся в Браклин к шести вечера, как сообщила Люси Осборн, они должны находиться в радиусе двух часов езды. Боже. Это половина Клэра и Ист-Голвея. Он припомнил дорожную карту, мысленно разместив Данбег внутри круга. Этот круг включал озеро, но также и отдаленные, поросшие густым лесом горы вдоль границы. Ни хрена удивительного, что их не нашли. Ладно, он дождется сообщения Баджера о поездке Осборна в Лондон, а затем разузнает о конференции в Оксфорде. Если он и вправду останавливался на отдых по пути из аэропорта, то кто или что заставило его лечь так поздно накануне?

Дизи позвонил в начале двенадцатого.

— Ну, задача — легче легкого, — сообщил он. — Твой клиент поехал из аэропорта на такси, прямо к дому в Крайст Чёрч. Я его вел прямо до самых дверей. Шикарный дом для такого района. Он остановился перед дверью. Я уточню адрес для тебя утром. Эти гребаные мобильники — крутая вещь, а? Что мы без них раньше делали?

— Он сам входит, Джимми, или кто ему открывает?

— Подожди, Джимми, дай мне стекла на него навести. Женщина открывает дверь. Выглядит как пакистанка, короткие волосы, около тридцати. Кажется, ждала его. Крепкое объятие, целует его в щеку.

Девейни почувствовал прилив адреналина, как в старые дни, когда преследовал бегом какого-нибудь хулигана. Но когда он вновь заговорил, его голос был спокоен.

— Они одни?

— Да, — сказал Дизи. — Нет… теперь это выглядит так, словно он разговаривает с кем-то еще.

Наступила пауза.

— Что он делает сейчас, Джимми?

— Он только что наклонился и поднял на руки ребенка.

ГЛАВА 6

Уне Мак-Ганн приходилось приналечь, раскатывая на кухонном столе огромный шар теста для серого хлеба. Сейчас дом выглядел мирно: со случайными лучами утреннего солнца и звуками приемника, настроенного на «Радио Гэлика» — ритмичными волнами традиционной музыки, иногда прерываемой еле слышным изложением новостей на ирландском. Но то было ложное спокойствие. С вечера понедельника атмосфера в доме стала отвратительной. Брендан и Финтан работали на ферме, и звуком не обмениваясь друг с другом, и никто из них не сказал Уне и двух слов. Когда они оказывались дома, каждый уходил в свою комнату, появляясь на кухне лишь тогда, когда отсутствовали другие. Брендан все еще сердился на обоих, а Финтан был в ярости из-за того, что она не уехала немедленно, тем самым вынуждая и его задерживаться, ибо он, после того что произошло, не мог оставить ее и Айоф с Бренданом одних.

Уна посмотрела на дочь, проснувшуюся слишком рано и теперь задремавшую на диване. Солнце играло на светлых волосах Айоф, ее лицо было таким невинным и безмятежным в забвении сна. Она вырастет высокой, подумала Уна, — в отличие от матери. В этом не было сомнений. Она почувствовала, как в ней вновь поднимается волна гнева на Брендана. Как он смел получить копию свидетельства о рождении Айоф за ее спиной? Хрен бы она сама ему что-то отдала, даже если бы он потрудился попросить. И с какой стати он выискивает, кто отец Айоф? Именно этим он и занят. Единственный человек помимо нее, кого это касается, — Айоф. Она расскажет ей, когда придет время. До сих пор проблем не было, но Айоф уже достигала такого возраста, когда это имеет значение. В месте, подобном Данбегу, ярлык ублюдка все еще имел вес, куда больший, чем в Дублине, где половина детей вовсе не знает отцов. Надо бы придумать, что сообщить дочери и всему миру. Уна однажды почти придумала какого-то иностранного студента — немца или шведа, кажется, который учился одновременно с ней в университете. Этакий скоротечный романчик с тем, кто безвозвратно сошел со сцены. И нет опасности, что такой человек когда-либо объявится, ибо его придумали.

Этого достаточно, чтобы удовлетворить людское любопытство, но как быть с Айоф? Она сомневалась, что сможет солгать дочери, но рассказать ей правду значило сообщить правду всем. Нельзя было ожидать, что ребенок сумеет сохранить такую тайну, когда на него надавят. А давление будет, можно не сомневаться, ведь никто не отыщет твое уязвимое место успешнее, нежели зловредные восьмилетки со школьного двора.

Поведение Брендана убедило ее, что они с Айоф должны быть независимы. Это ускорило ее суматошную подготовку к ярмарке. Два вручную связанных джемпера, серый хлеб и булочки с тмином, которые она смогла приготовить за три дня, не принесут много, но Уна знала: нужно что-нибудь откладывать, чтобы они с дочерью смогли стать самостоятельными. Пройдет не меньше года, прежде чем построят мастерскую в монастыре, и это будет лишь рабочее место, а не жилая квартира. Наверное, она может убирать и готовить в обмен на непритязательное жилье. Она отказалась от предложения Финтана взять их с собой в Америку, зная, что на самом деле он этого не хочет, да и они с Айоф не хотят. Недолгие годы, проведенные в Дублине, едва не поставили ее на грань отчаяния, которое она не хотела испытать снова. По крайней мере, здесь можно выращивать собственные овощи, и магазины в деревне так или иначе отпускают покупки в кредит, так что можно расплатиться, когда сумеешь. Здесь больше милосердия, чем в городе, подумала она, — в некоторых вещах, но не во всем. Она не сомневалась, что жители деревни не забыли, как она сбежала, опозорив семью, и опозорила ее вновь, когда вернулась с ребенком в подоле. Некоторые до сих пор кудахчут, что она заглянула домой лишь на похороны матери, хотя это было более трех лет назад. Избежать пересудов не было никакой возможности. Людей в Данбеге более ничего не занимало. Она могла читать это в их лицах, когда шла в магазин, слышать в их вежливых вопросах, когда они спрашивали об Айоф или отмечали, как она выросла. Жители Данбега, казалось, старательно отслеживали всю ее жизнь, но иногда хотелось попросить, чтобы они, черт возьми, получше это делали, ведь ей самой далеко не все ясно.

У нее было уже два больших каравая серого хлеба и четыре половинных, готовых к отправке в печь. Уна взяла хлебный нож и ловко надрезала верхушку каждого крест-накрест, как учила ее мать, а затем быстро отправила противень в горячую печь. Она повернулась и посмотрела на беспорядок в кухне, на огромную чашу и стол, покрытый липкими остатками серого теста и разбрызганной пахтой, на развязанные мешки с мукой и зерном и устало села за стол, положив голову на руки. Несколько горячих слезинок стекло по носу и капнуло на муку, оставшуюся там, где она месила хлеб. Мир развалился на кусочки, и она совершенно не представляла себе, как все это поправить.

ГЛАВА 7

Звонок, раздавшийся у изголовья постели, вызволил Девейни из глубокого сна. Он перевернулся и взял трубку.

— Девейни слушает.

— Все еще в постели. Боже, как я тоскую по дорогой старой Ирландии, — сказал Дизи. — Я звоню с новостями. И если ты не способен порадоваться в такое ранее время, то хотя бы сделай вид, что удивлен.

— Я в охрененном восторге, — ответил Девейни, садясь на кровати и прищуриваясь. — Который час все-таки, Джимми?

— Почти полдесятого, ты, педик ленивый.

Черт, девять тридцать, подумал Девейни, и никто не потрудился разбудить его. Это значило, что он пропустил совещание на работе.

— Спасибо за звонок, Джимми. Что у тебя?

— Твой человек посетил банк. Служащая оказалась девочкой из Кевана, и, вспомнив свой старый шарм, я заставил ее сболтнуть чуть-чуть лишнего. Кажется, он учился в школе с одним из тамошних шишек, и ты знаешь, какие говорливые ублюдки — эти школьные товарищи. Ни слова по делу, но никто не пойдет в банк, если у него нет кучи денег, верно?

— Или нуждается в деньгах. — Теперь Девейни, совершенно проснувшийся, продирался сквозь рукава рубашки, прижав телефон к уху. — А по вчерашнему адресу что-нибудь есть?

— О, да. Плохие новости, боюсь. Или, скажу я, никакой большой тайны. В общем, твой человек не двоеженец. Дом принадлежит доктору по фамилии ДеСуза. Очень респектабельный, хорошая клиентура. Женщина и ребенок, очевидно, — его дочь и внучка, друзья жены Осборна. Он всегда останавливается у них, когда приезжает в Лондон. Извини.

Повесив трубку, Девейни подумал, как кстати было бы попросить Баджера отследить Осборна в те дни, что предшествовали исчезновению. И почему это не пришло в голову? В гудящей голове проплыли вырезанные слова: «Он знает, где они». Если кто-то что-то знает, почему просто не сообщит? Скорее всего, причина в том, что придется поставить себя — или кого-то еще — в сомнительное положение. Кто из семьи Осборна, соседей, или деловых партнеров мог что-то скрывать? Он уже знал ответ: все.

ГЛАВА 8

Дом Неда Рафтери примостился на правом повороте дороги, так что не видимый с дороги фронтон выходил на огороженный стеной сад. Нора пошла по усыпанному гравием подъезду, а Кормак — следом за ней, когда она вошла в черную железную калитку. Сад на уровне груди окаймляли самшитовые кусты, а на фоне их темно-зеленых мелких листиков росли сотни розовых кустов. Большинство лишь начинало распускаться, но несколько оранжево-розовых и белых веток уже цвели, источая чудесный аромат. Нора склонилась к распустившемуся цветку, чтобы вдохнуть его сладкий, пьянящий запах, и, не удержавшись, ахнула.

— Я рад, что они вам нравятся, — произнес мужской голос. Она обернулась и увидела человека, вероятно, Неда Рафтери. Поднявшись с колен, он сложил садовые ножницы и двинулся вперед на звук ее голоса. Его затуманенные глаза смотрели прямо.

— Они удивительны, — призналась Нора. — Я пьяна от их благоухания, клянусь.

— И после этого люди недоумевают, почему слепой человек утруждает себя выращиванием цветом, — произнес, улыбаясь Рафтери.

— Мы незнакомы. Я Нора Гейвин.

Она не была уверена, уместно ли рукопожатие, пока Рафтери не протянул раскрытую ладонь, в которую она поместила свою. Он вытащил из-за спины свежесрезанный бутон розы и подарил ей.

— Добро пожаловать, доктор Гейвин. И профессор Магуайр также, полагаю я, добро пожаловать.

— Спасибо, что нашли время поговорить с нами, — сказал Кормак.

— Не за что. Я не надеюсь сообщить вам нечто полезное, но охотно поделюсь всем, что у меня здесь хранится, — Рафтери постучал по голове. — Входите, пожалуйста, я приготовлю чай.

Они подождали, пока он ступит на тропинку, а затем последовали за ним в дом.

Сразу за входной дверью оказалась длинная комната. В одном конце, около большого камина, разместились четыре стула. Книжные шкафы, набитые книгами, старыми и новыми, загромождали стены. Массивный дубовый стол, окруженный восемью стульями, отделял гостиную от открытой кухни и огромной печи, находившейся там, где раньше размещался камин.

Рафтери последовал знакомой ему дорогой в кухню, где поставил кипятиться чайник и отрезал несколько ломтей белой сдобы, обсыпанной изюмом, левой рукой отмеряя толщину каждого ломтя. Нора и Кормак уселись за большой стол.

— Финтан Мак-Ганн упоминал, что вы были его учителем, — сказал Кормак.

— А, Финтан. Умный парень. Я пытался научить его чему-нибудь из истории, но и тогда он ничем, кроме музыки, не интересовался. Он становится весьма искусным волынщиком, что скажете?

— Очень приличным, — согласился Кормак. — Он великолепно играл на вечеринке неделю назад.

— Запоминающийся был вечерок, правда? Ну, а вы здесь, чтобы узнать кое-что о местной истории, — сказал Рафтери, перекладывая хлеб на одну тарелку, глыбу масла — на другую и доставая пару ножей. Он выдвинул из-под стола стул и устроился на нем. Вероятно, ему было около шестидесяти: чисто выбрит, с увенчанным седыми волосами лбом. Дородный, с короткими ногами и бочковидным торсом. На нем была застегнутая доверху рубашка, свитер с дырой на одном локте и грубые башмаки. Больше похож на чернорабочего, чем на школьного учителя, решила Нора.

— Мы ищем сведения, которые помогли бы идентифицировать девушку, найденную в болоте, — сообщила она. — Я полагаю, вы слышали о ней — кажется, все о ней уже слышали. Мы понимаем, что это — лишь дальний план, однако наткнулись на что-то вроде ключа к ее загадке.

Лицо Рафтери оставалось бесстрастным; глаза невидяще уставились на противоположный конец стола.

— Продолжайте.

— Нигде не было признака тела. Только голова. С тех пор мы сумели провести довольно основательное обследование. Она была двадцати — двадцати пяти лет от роду, с длинными рыжими волосами. Судя по повреждениям позвоночника, она была обезглавлена, скорее всего, одним ударом меча или топора. Теперь о последних находках: в полости рта мы обнаружили мужское золотое кольцо с красным камнем. На нем надпись: инициалы COF и AOF, дата — 1652 — и буквы HIS, в квадратных скобках в центре даты.

— Мы ожидаем результатов радиоуглеродного анализа, — прибавил Кормак, — а пока что стали разыскивать исторические документы по обезглавливанию. Поскольку Нора обнаружила кольцо, это дало нам возможную дату — рубеж, с которого можно начать, по крайней мере.

— Мы пришли к выводу, что она могла оказаться в болоте не ранее 1652 года, из-за той даты на кольце, хотя она могла очутиться там и значительно позже.

Нора посмотрела на Кормака и пожала плечами. Она знала, что он прав, хоть это и раздражало ее.

— И вы ищете документы о судебном разбирательстве или казни. Или, наверное, запись о регистрации брака, — произнес Рафтери. Мгновение он размышлял. — Вы понимаете, в 1652 году был разгар Кромвельского переселения. Во всей Ирландии происходил весьма значительный переворот. Католические священники того времени составляли документы поспешно. Гражданские записи, особенно о таком событии, как казнь, могут быть достовернее, хотя утверждать это трудно. Вы работали в Национальной библиотеке или архивах?

— У нас есть друг в Дублине, который этим сейчас занимается, — сказал Кормак. — Вас отрекомендовали как человека, который может рассказать нам о местной истории.

— Я неоднократно повторял моим ученикам, что история бывает только местной. Что-то записано, а кое-что потеряно, а значительная часть сохраняется тем, что принято называть коллективной памятью обычных людей, осознают они это или нет.

— Что происходило здесь в 1652 году? — спросила Нора. — Я знаю о переселении лишь в самых общих чертах. Каким было это время для местных жителей?

— Вы слышали выражение «В ад или в Коннахт»? — осведомился Рафтери. Чайник начал кипеть, он поднялся и, медленно подойдя к печи, наполнил дымящимся кипятком крошечный разбитый заварочный чайник, а затем вернулся с ним к столу, чтобы дать чаю настояться, и продолжил: — Такой выбор стоял перед многими людьми, и они оказались на ногах. Для сравнения вспомните этнические чистки в Боснии в начале 1990-х, лагеря «перевоспитания» в Юго-Восточной Азии. Землевладельцев-католиков выселяли и перемещали на запад, а когда они, понятно, оказались слишком медлительны, Кромвель дал им предельный срок. До первого мая 1654-го они должны были переместиться на какие угодно земли, выделенные им в Коннахте. А англичане размещали гарнизоны и крепости вдоль Шэннона, чтобы держать их там. — Голос Рафтери был слаб, но тема совершенно его поглотила. — Там, где проходили английские войска, сжигая и вытаптывая пшеницу, начинался ужасный голод, и большинству обычных людей приходилось кормиться картошкой. Банды беглецов — состоящие из многочисленных семей — шатались по дорогам. Поэтому был издан указ ссылать детей, которые потеряли родных, и женщин, способных работать, в колонии. В сражениях, голоде, ссылках и чуме за почти два с половиной года Ирландия потеряла более полумиллиона человек. Волки так размножились, что правительство официальным указом запретило в 1652 году экспорт волкодавов. Оно платило щедрую награду — пять фунтов — за голову волка и десять фунтов — за волчицу. Головы священников и тори — ирландское название тех, кто стоял вне закона, — также приносили хороший доход. Эта часть Голвея считалась пограничным районом, и, несмотря на то что Коннахт официально зарезервировали для ирландцев, местных землевладельцев из «прибрежных» районов (как называли их англичане) — вдоль побережья и судоходных рек — выселили из соображений безопасности.

— Включая ОʼФлаэрти? — спросила Нора, искоса посмотрев на Кормака.

Рафтери задумался:

— Да, их тоже. Большинство земель здесь принадлежало различным ветвям Кланрикардесов, нормандской семьи, также известной как де Бурги или Бьёрки. Им удалось удержаться, несмотря на то что они были католики. Но было несколько более мелких землевладельцев, и среди них О’Флаэрти из Драмклеггана. Вы найдете множество О’Флаэрти на западе, но лишь одна ветвь семьи упорно держалась родной земли. Это был Эамонн ОʼФлаэрти, который выстроил большой дом в Драмклеггане в 1630-х годах — лишь для того, чтобы быть выселенным двадцать лет спустя. Ему дали клочок земли дальше к западу, но он вскоре умер.

— А Осборны захватили его земли, — сказала Нора.

— Верно, — ответил Рафтери, наполнив вторую чашку. — Хьюго Осборн получил целое поместье в Драмклеггане, который считался уязвимым участком границы. Он перекрестил его в Браклин Хаус. Но сын ОʼФлаэрти скоро стал весьма прославленным разбойником, у него была вооруженная банда чуть выше, в Слив Оти Маунтинс, и он нападал на английские гарнизоны в округе. Даже совершил неблагоразумный рейд в Браклин Хаус — когда Осборны отсутствовали, как выяснилось. Молодого Флаэрти в конце концов схватили и приговорили к повешению, но поскольку ни он, ни его люди не совершили серьезного насилия, его просто сослали — или «отбарбадосили», как это называли.

— Вы случайно не помните, когда его сослали? — спросила Нора. Рафтери встал и осторожно перешел к одному из книжных шкафов, заполненному папками.

— У меня была копия указа о высылке где-то здесь, если я смогу его найти. — Он пощупал каждую папку по очереди. — Я думаю, он может быть в этой, если вы хотите взглянуть. — Он положил папку на стол, и Нора, с нетерпением открыв ее, стала просматривать фотокопии документов, пока не нашла толстую пачку исписанных от руки листов. Она протянула Кормаку половину и начала просматривать список имен, возрастов и занятий. Внезапно она, словно галлюцинируя, явственно увидела руку, составлявшую эти списки, и остро осознала: каракули, нацарапанные гусиным пером — след поруганных, растоптанных судеб.

— Есть здесь дата? — спросил Рафтери.

— Ноябрь 1653 года, — ответила Нора. Она просмотрела еще несколько листов, перед тем как обратиться к собеседникам.

— Подождите, похоже, вот он. ОʼФлаэрти. Двадцати семи лет от роду. Разбойник и вор. Сослан пожизненно. Вы знаете что-нибудь еще о нем? У него была жена? И как выяснить это?

Лавина вопросов слегка озадачила Рафтери, но он улыбнулся:

— Я не уверен, что сохранились какие-то документы. История, которую часто рассказывают, гласит: он стал наемником и погиб где-то на континенте. Печальная история, но ничего необычного. Я не уверен, был ли он женат.

— И ничего больше? — уточнила Нора. — Как его имя?

— Простите, разве я не сказал? Катал. — Рафтери замолчал. — Он был известен как Катал Мор, из-за высокого роста.

— Катал О’Флаэрти. СОЕ Вы не смеете утверждать, что это совпадение, — сказала Нора Кормаку, упиваясь победой. — И дата верная. И месторасположение, и инициалы верные. Значит, наша рыжеволосая девушка — его жена, скорее всего так, и нет сведений о том, что она тоже сослана. Но если его лишь сослали за преступления, почему же ее казнили?

И она тяжело вздохнула.

— Кто-то записывал местные народные песни? — спросил Кормак. — О прославленном разбойнике могли бы сложить одну или две.

— Я не уверен, делалось ли это официально, но, знаете, явления такого рода… — на мгновение Рафтери, нахмурившись, заколебался.

— Да? — Нора навострила уши, ожидая услышать совет.

— Вы не найдете никого лучше моей тети, Мегги Клири ее имя. Живет в маленьком местечке под названием Таллимор с той стороны горы. Но должен предупредить вас, она немного вспыльчива. У нее были и хорошие времена, и плохие, и вот сейчас плохое начало перевешивать хорошее. Но когда она в настроении, никто вам не расскажет больше обо всех семьях в округе. И она знает кучу песен — сотни. Вы таких и не слышали. Если вы поболтаете с ней, уделите внимание, ей это понравится. И виски пришлось бы кстати.

ГЛАВА 9

В половине одиннадцатого следующего утра Кормак и Нора уже упорно трудились на раскопках. По небу с запада на восток неслись клубящиеся вереницы серых туч, влажный ветер гнал их с океана за горы. Опершись на мгновение о рукоятку лопаты, Кормак задумался о собственной жизни, о том, что останется от него через триста, восемьсот или тысячу лет: с вещами, закатившимися под половицы или запрятанными так, чтобы никто их не нашел, пока и он сам не забыл об их существовании. Он отождествлял себя со скопидомами минувших веков, которые закапывали и охраняли свои сокровища, а затем — из-за провалов памяти, миграции или смерти — не могли вернуть их себе.

Он взглянул на Нору. Она просеивала землю через крупноячеистое сито в поисках артефактов: черепков посуды, остатков стекла, шлака и позеленевшей от времени бронзы. Что касается археологических находок, то раскопки ранних христианских поселений обычно приносили небогатый «урожай»: кости убитых животных и осколки разбитой посуды. Большинство того, что использовалось в подобных общинах, было сделано из органического материала и давным-давно сгнило. Но все же никогда не знаешь, что найдешь. Хотя остатки строений на поверхности не сохранились, они, без сомнения, находились под землей и могли поведать об особенностях строительной и производственной деятельности. И, конечно же, сохранились наслоения мусора, где каждый пласт содержал ценную информацию. Он живо ощущал значимость и притягательность археологии. К каждому участку раскопок он относился как к потенциальной сокровищнице, каждый шаг в раскопках предпринимал со скрупулезной тщательностью, чтобы ни в коем случае не пропустить ценный артефакт, особо важную деталь. Он трудился не только для настоящего, но и для будущих ученых, которые, возможно, смогут увидеть нечто новое в сделанных им и его коллегами открытиях. Однако они не смогут этого сделать, если современные исследования не будут предельно добросовестными и профессиональными. Образцы почвы, которые он взял сегодня, будут отправлены в лабораторию для изучения микроостатков, остатков насекомых, семян и растительного материала. Они продолжали использовать и традиционные приемы работы, проводя раскопки вручную, просматривая все невооруженным взглядом, хотя за последние несколько лет было разработано множество новейших технологий микроскопического и химического анализа, о которых вооруженный лопаткой Габриал мог только мечтать.

Кормак смотрел, как работает Нора: стоя на коленях в грязи, с закатанными рукавами. На ее темные брови налипла серая пыль. Она была от него уже футах в четырех, сосредоточенно просеивая почву, а затем сваливая ее в растущую кучу. Кормак почувствовал, что ему здесь нравится: тишину нарушали только скрип лопаты, тяжелые шлепки перебрасываемой почвы да отдаленный крик вспугнутой вороны.

— Вы не устаете, когда ничего не находите? — спросила Нора. — Столько вкалывать — и ничего, кроме четырех футов сплошного песка и гравия? Что заставляет вас продвигаться, дюйм за дюймом, вперед?

Странно, она как будто подслушала его мысли.

— Надежда, полагаю, мечта, которая вдруг да сбудется. Ваша работа, вероятно, тоже обыденна — тысячи банальных случаев, пока вы не наткнетесь на действительно интересную аномалию. Но разве этот поденный труд не делает моменты озарений еще более запоминающимися?

— Вы правы, безусловно, — сказала Нора, — но напомните мне еще раз, что мы ищем.

— Артефакты какого угодно периода, конечно, но также остатки каких-либо структур, вкрапления золы или древесного угля, которые помогут датировать пласты раскопа. Мусорные ямы, шлаковые кучи, прочие специфические следы человеческой деятельности. У общин, подобных этой, были не только духовные, но и вполне мирские потребности. Давайте попробуем разобраться, что могло происходить здесь когда-то и в каком порядке. — Продолжая говорить, он извлек кусочек бумаги и написал на нем цифру, а затем наколол бумажку на трехдюймовый гвоздь, торчащий из насыпи. — Я допускаю, это кажется безнадежным — пытаться раскрыть тайны целой культуры, наблюдая какие-то мелкие фрагменты, словно бы сквозь замочную скважину. Но если сложить небольшие открытия, сделанные по всей стране, то возникнет цельная картина. И кто утверждает, будто мы ничего не нашли? — Он жестом указал на глинистую насыпь перед собой. — Смотрите, как меняется цвет почвы. И видите тонкий черный слой в промежутке? Это древесный уголь, свидетельство человеческого жилья. Еще немного, и мы установим, что за дерево они жгли. Вам придется учиться смотреть.

Он отложил лопату и сел рядом с Норой.

— Посмотрите вон туда, — сказал он, показывая на виднеющийся за дорогой пейзаж. — И скажите, что вы видите.

Нора подняла голову и взглянула на сенокосные поля и пастбища.

— Скот, траву. Много желтых цветов. Ничего особенного.

— Посмотрите еще раз, — сказал Кормак. — Прямо туда.

— Я вижу холм. Это что, какой-то обман зрения?

Кормак ничего не ответил, молча глядя на нее.

Очертания круглого холма, который казался естественной частью ландшафта, были не совсем обычными. Он понял, что она уже заметила чрезмерную округлость и чрезмерную правильность холма, причем один край был срезан, словно вход в шахту. Он внимательно наблюдал, как ее рот приоткрылся, и она вновь к нему повернулась:

— Что это?

— Ну, может, остатки военных укреплений или могильного кургана.

Ему было приятно, что она так заинтересована.

— Прямо мурашки по коже, — сказала она.

— Клянусь, я не хотел, чтобы вы волновались.

Некоторое время они работали в молчании.

— Вы знаете, Рафтери обещал через пару дней устроить нам встречу с его тетей, — сказала Нора. — А пока мы можем еще кое-что сделать.

— Что вы предлагаете?

— Ну, мы могли бы съездить в центр по наследствам, который вы упоминали, посмотреть, какого рода записи там хранятся. Мы могли подкупить Робби печеньем, чтобы он разузнал все, что сможет, о Катале Море ОʼФлаэрти.

Она замолчала, но он чувствовал — было что-то еще.

— И…

— Ну, что я действительно хотела бы — так это заглянуть внутрь башни. Вы умеете взламывать замки?

— Подождите. Я не собираюсь никуда врываться.

— Ну, а как мы еще можем туда пробраться? — спросила Нора, вываливая просеянную почву из сита и стуча им, чтобы вытряхнуть остатки щебня и глины. — Таблички «Добро пожаловать» там точно не висит. Я полагаю, вы ожидаете приглашения.

— Если вы настаиваете, у меня нет иного выбора, кроме как уступить, и то лишь для того, чтобы уберечь вас от неприятностей.

— Я вполне справлюсь и одна, — сказала Нора. — Возможно, так и придется сделать, раз вы столь щепетильны.

Кормак прижал палец к губам, чтобы она замолчала, и Нора прислушалась. Она ничего не услышала, кроме резкого крика коростеля.

— Здесь кто-то есть, — сообщил Кормак очень тихо. — Там, в монастырской аркаде. Продолжайте работать. Может, кто-нибудь сейчас к нам и выйдет.

Они опять принялись за работу, время от времени украдкой поглядывая на монастырскую стену.

— Пойдемте к джипу, — тихо сказал Кормак. — Медленно. Вы идите первой. Отвлеките внимание. Идите короткой дорогой через монастырь, а я его обогну. Если только этот некто не успеет вылезти через окно, он будет замечен. — Говоря это, Кормак гадал, сможет ли он справиться с Бренданом Мак-Ганном, если дело дойдет до стычки.

Нора кивнула, встала, отряхнула джинсы и проговорила достаточно громко, так, чтобы соглядатай мог слышать:

— Ну, я больше не могу ждать обеда, я жутко голодна. — Она пошла по диагонали к ближайшему углу, где был припаркован джип. — Я полагаю, сегодня мы обойдемся сыром или сыром с помидорами.

Она достигла края монастыря и, обернувшись, увидела Джереми Осборна, затаившегося в дальнем конце коридора. Он посмотрел на нее и только развернулся, чтобы ретироваться, но Кормак уже оказался за его спиной и надежно его заблокировал, схватив юношу за плечи.

— Постойте, — сказал мягко Кормак. — Не надо бежать.

Джереми начал вырываться, по тут к ним приблизилась Нора.

— Привет, Джереми, — сказала она, и он опять на нее посмотрел. Каким хрупким он выглядит в дневном свете, подумала она, с этими большими глазами, резко очерченными скулами и бледной прозрачной кожей, унаследованной от матери. Пожалуй, он был красивее, чем она, а щеки, в отличие от материнских, были по-юношески свежими. Его манера двигаться напомнила Норе о норовистой лошадке: судя по общению с матерью, которое Нора наблюдала, он не был приучен к удилам и уздечке.

— Что вы тут делаете? — спросила она, избегая резких слов и движений, надеясь выманить тот проблеск дружеского отношения, который один раз заметила в его глазах.

— Я не шпионил, — сказал он, — я пришел помочь.

Нора посмотрела на Кормака и подняла брови в немом восклицании.

— Это здорово, — ответила она. — Я уверена, вам можно тут найти полно работы. Очень мило со стороны вашей мамы, что она прислала вас.

Мгновение Джереми смотрел ей прямо в глаза:

— Я пришел сам.

— Ну, мы, конечно, можем использовать вас, — сказал Кормак. — Всегда хорошо иметь лишнюю пару рук. Побудете работягой широкого профиля? Боюсь, на этих раскопках вакантна только такая должность.

— Не возражаю.

— Давай, покажу, что нужно делать.

Кормак повел юношу по траншее, а Нора направилась к джипу за сумкой с бутербродами, ибо действительно проголодалась. Возвращаясь, она некоторое время наблюдала за ними обоими. Кормак тихим и уверенным голосом объяснял, зачем они здесь, и что Джереми следует искать, и как записать, если что-то будет обнаружено. Таким она его еще не видела. Кормак-учитель, стоя на одном колене, показал, как лучше просеивать землю, попросил юношу сделать то же самое и похвалил за понятливость. Усевшись на корточки, словно ребенок, Джереми просеивал очередную порцию земли и методично отбрасывал ее в кучу, которую начала насыпать Нора.

— Ну, вы вполне приноровились, — сказал Кормак. — Как насчет обеда? У нас полно еды.

Юноша поколебался, прежде чем согласиться. Они устроились на заросшем травой клочке недалеко от траншей, и Нора наделила всех сандвичами, а затем разлила из фляжки чай. Кормак достал перочинный нож, чтобы разделить между всеми пару зеленых яблок. Небо заволокло тучами, но порою из-за них пробивалось солнце, и с каждой минутой становилось все душнее. От жары их спасал легкий, но не стихающий ветер, который дул с гор на запад.

— Работали когда-либо на раскопах раньше? — спросил Кормак. Джереми покачал головой, и Нору удивила его воспитанность: он не стал отвечать с набитым ртом.

— Я приходил и наблюдал за работами в монастыре, — через мгновение объяснил он, — но обычно меня прогоняли. Не хотели, чтобы я тут путался, полагаю. Для них я всего лишь ребенок.

— Вы, должно быть, закончили среднюю школу, — осведомился Кормак, и Джереми кивнул. — А думаете поступать в университет?

Хотя в вопросе не было никакого подтекста, он показался юноше не очень приятным. Джереми принялся методично вырывать пучки травы, что росли рядом с ним.

— Я еще сдаю экзамены. Я пока не решил, чем хочу заняться. Мама говорит, мне нужно учиться чему-нибудь, чтобы управлять имением, — сказал Джереми, и его голос выдал, как мало радовала его подобная перспектива.

— Что же вас интересует, Джереми? — спросила Нора. Их взгляды опять встретились, и на секунду ей показалась, что в глазах Джереми промелькнул упрек. Затем он уставился глазами на землю, точнее — на быстро редеющий пучок травы рядом с собой.

— Я… я не знаю, — запинаясь, произнес он. Как будто в этом есть что-то постыдное, подумала Нора, в его-то возрасте. Она видела, что его уши начали гореть малиновым цветом.

После еды они продолжили раскопки и работали добрых три с половиной часа, вплоть до чая. Кормак устроил небольшой перерыв, чтобы сделать несколько фотографий, фиксирующих ход раскопок, а также проверить уровни. Джереми действовал как его ассистент, измеряя метровой рейкой глубину траншей и ширину разноокрашенных слоев. Когда день уже был на исходе, ветерок стих, его дуновение стало едва заметным. Нора остановилась, чтобы сделать большой глоток воды из кувшина, а затем наклонила голову и вылила тепловатую влагу себе на шею. Выпрямившись и вытершись банданой, она увидела, что Джереми Осборн смотрит на нее. Когда их глаза встретились, он отвел взгляд, и Нора внезапно смутилась. Она отвернулась, наклонившись, чтобы подобрать инструменты. Нора вспомнила, как помогала опьяневшему молодому человеку подняться на ноги, и задалась вопросом: какие же чувства он к ней испытывает? Если это любовь с первого взгляда, она, вероятно, лишь поощряла ее, болтая, как и тогда, когда нашла его спящим в детской. Можно ли теперь вызвать его на откровенность? Она не собиралась разжигать подростковые фантазии. Нора вдруг вспомнила чуть хрипловатый голос, услышанный по телефону. Может быть, слова предостережения исходили от Джереми Осборна?

ГЛАВА 10

Нора была удивлена, когда Уна Мак-Ганн и ее дочь остановились в пятницу у раскопок и попросили подбросить их в субботу утром на рынок, но согласилась, отчасти из любопытства. В это время года рынок небогат, сказала Уна, но продаются маленькие корзинки нового картофеля, ранняя оранжерейная земляника, цветы, горох, салат, куриные, утиные яйца. Никто сейчас не делает сыр, но можно купить домашние сосиски и пудинги, а также хозяйственную утварь вроде веников и корзин.

Субботнее утро было мокрым, но тихим. Девять часов — поздновато для открытия рынка, подумала Нора, подъехав к дому Мак-Ганнов. Она надеялась, что не опоздала. Через открытое окно она увидели маленькую девочку, Айоф, прыгавшую вокруг стола, и услышала, как Уна считает вслух, несомненно, подсчитывая, сколько они заработают. Послышался голос девочки:

— Мама, мама, купишь мне булочку в конфетном магазине? Можно, мама, пожалуйста?

Ответ Уны был короток:

— Я считаю, Айоф, ты не можешь помолчать?

— Мама, мама, — теперь Айоф тянула мать за руку. — Кажется, она здесь. Кажется, она здесь.

Уна раздраженно вырвала руку, и Айоф, тянувшая ее со всей силой, рухнула на спину. Наступила ужасающая тишина, а потом ребенок захныкал, и Уна опустилась на пол рядом с ней:

— Ну, извини, извини. Я просто устала, Айоф. Я не сержусь на тебя.

Когда Нора вошла, Уна целовала головку дочки и укачивала ее, чтобы успокоить.

— Привет, — окликнула Нора. — Кто-нибудь есть дома?

Уна помогла Айоф встать на ноги и вытерла ее глаза тыльной стороной руки.

— Как поживаете? — спросила Нора.

Уна казалась немного раздраженной, но потрепала дочку по руке и сказала:

— У нас все великолепно, правда, a chroi? Нора, вы не могли бы поднести несколько коробок? Айоф, ты тоже возьми пару.

Уна подняла тяжелую коробку со сладкими булочками и последовала за ними.

Когда они прибыли в Данбег, рыночные торговцы еще собирались. Коммивояжеры раскладывали дешевые мобильные телефоны и цветастые ковры, а рядом расположились фермеры, продающие яйца и вересковый мед. Уна устроилась за прилавком с несколькими знакомыми художниками: некоторые из них продавали свои законченные работы, а некоторые, как и Уна, продавали все, что могли. Айоф упорно встревала в беседу матери со знакомыми, и ее столько раз просили не трогать товары и быть поосторожней, что было очевидно — она становится неуправляемой.

Нора отвела Уну в сторону:

— Мы с Айоф могли бы предпринять маленькую экскурсию, если вы не возражаете, в чайную или куда-нибудь еще. По крайней мере, пока вы не устроитесь.

Лицо Уны выразило благодарность, смешанную с облегчением.

— Это было бы замечательно. Подождите, я дам вам деньги, — сказала она и полезла в маленький кошелек, висевший у нее на талии.

— О, нет, я угощаю, пожалуйста. Но, может быть, лучше спросить Айоф, что она думает об этой идее?

Уна направилась туда, где девочка бренчала вешалкой с индийскими шарфами. Нора наблюдала их издалека, пока Айоф не подбежала к ней, прямо-таки пылая от предвкушения разных удовольствий.

— Мама говорит, мы с вами можем заняться, чем хотим.

Она всунула свою ручку в руку Норы. А она так боялась, что девочка не захочет, чтобы та стала ее гувернанткой! Они помахали рукой Уне и отправились. Айоф тащила ее по улице, словно океанский лайнер на буксире, она быстро топала по тротуару, время от времени останавливаясь, чтобы поделиться удивительной новостью или тайной.

— Вот Деклан Коннелли, — конфиденциально сообщила ей Айоф на углу. — Он однажды гнался за мной со своей старой собакой.

Они прошествовали мимо какого-то безымянного паба, гаража Хики с двумя бензоколонками на обочине, мимо магазина с витринами, полными велосипедных шин, мимо газетного магазинчика, в окнах которого виднелись открытки и реклама мороженого. Когда на горизонте возник конечный пункт назначения, Айоф замедлила шаги, чтобы насладиться зрелищем ярких полураскрытых занавесок и изготовленного вручную плаката, изображающего кремовые пирожные и яблочные пироги. Надпись на двери гласила: «Чай, кофе, сладости».

— Зайдем сюда? — спросила Нора. Айоф молча кивнула, словно зачарованная, и, пока Нора разговаривала с девушкой за прилавком, направилась прямо к витрине, где виднелось множество кремовых булочек.

— Нам один кофе со сливками, лепешку со смородиной, стакан молока и… — она посмотрела на Айоф, — что пожелает моя подруга.

Малышка внимательно изучала витрину и наконец выбрала огромную маслянистую булочку со взбитыми сливками, увенчанную радиоактивно-крупной вишней. Нора внутренне содрогнулась. Она позволила Айоф выбрать стол у окна, и они стали ждать официанта. Сидя за пустым столом, она ощутила себя объектом исследования. Айоф откинулась на стуле:

— Вы любите Кормака?

Нора онемела. Айоф продолжила:

— Я спросила маму, любите или нет, а она сказала, что не знает. Так я спрашиваю вас.

— Ну, он очень милый, — сказала Нора, но поняла, что такой ответ не устраивает маленького следователя.

— Вы бы хотели выйти за него замуж?

К счастью для Норы, появился официант с подносом. На столе чудовищная булочка выглядела даже внушительнее, чем в витрине. У Айоф была вилка, но она не могла удержаться и не запустить указательный палец в маслянистый крем, старательно обводя вишню. Наблюдая за ней, Нора вспомнила, как они с племянницей проводили пикники, и вновь ощутила остроту утраты. Она не видела Элизабет почти четыре года; то была цена за убежденность в том, что Питер Хэллетт виновен в убийстве.

— А я собираюсь выйти замуж, — объявила Айоф, словно такое признание помогло убедить Нору доверить ей свои истинные чувства.

— Правда?

— Да. Его зовут Томас О’Флик, и он иногда со мной играет. Мы встречаемся за чаем, — ее голос стал тихим, как у конспиратора, — только это не настоящий чай, а понарошку.

— И что же он из себя представляет? — спросила Нора. Элизабет придумывала множество воображаемых друзей, когда была совсем маленькой, и Нора любила расспрашивать о них. Она часто размышляла о том, что маленькие дети инстинктивно стремятся избавить себя от одиночества.

— Ну, у него ветки в волосах и иногда от него немного пахнет. Это потому, что он никогда не моется, а живет он под деревом в лесу.

— И о чем вы разговариваете?

— Ой, он вообще никогда ничего не говорит, — сказала Айоф. — Но иногда кое-что мне приносит. Он дал мне это.

Облизав с видом знатока крем, оставшийся на пальцах, она полезла в карман и вытащила плоский бледный камень размером с десятипенсовую монету.

— Красиво. Можно я посмотрю поближе?

Перед тем как передать ей камень, Айоф заколебалась:

— Вы обещаете, что вернете?

— Я обещаю, — заверила Нора. Она перевернула камень на ладони. Это был хорошо отполированный кусок розового кварца, едва ли такой отыщешь в природе. Она вернула камень и почувствовала приступ тошнотворных сомнений: следует выспрашивать дальше или нет?

Поместив драгоценный камень обратно в карман, Айоф на короткое время сосредоточилась на горообразной порции булочки со сливками, оставшейся на тарелке, а затем передвинулась на стуле и потерла нос:

— Нора, я хочу вам что-то сказать. Я не могу больше есть это. И что-то еще.

— Что?

— Вы забыли ответить про Кормака.

ГЛАВА 11

Пока Нора была на рынке, позвонил Рафтери и сказал, что его тетя может встретиться с ними сегодня, посему Кормаку пришлось разбираться в мудреном переплетении дорог, ведущих к дому пожилой женщины, хотя она жила менее чем в пяти милях от Данбега. Сейчас дорога в местечко Таллимор распростерлась перед ними: зеленый тоннель со стенами из увитых плющом стволов и сводчатой крышей изгибающихся древесных ветвей.

— Как вы думаете, Джереми огорчился, когда мы не предложили ему поехать с нами? — спросила Нора, свернув на узкую дорожку в конце огороженной дороги.

— Он не выглядел счастливым по этому поводу. Но мы не можем распоряжаться его временем. — Нора не возражала. Последние два дня они, пожалуй, не расставались с Джереми ни на минуту. — Здесь еще один поворот, — сказал он, — налево, к Т-образному перекрестку.

Сейчас они начали подниматься по холму с цветущими кустами черной смородины, тесно растущими на крутом склоне слева.

— Я буду изумлена, если мы найдем дорогу назад, — сказала Нора. — И я пытаюсь убедить себя, что эта миссис Клири вспомнит хоть одну историю более чем трехсотлетней давности.

— Не будем загадывать, но такая возможность существует. Некоторые мотивы, которые я играю, не менее стары. Не забывайте, что наша cailin rua — реальная девушка, которая могла жить не далее чем в двух-трех милях от того места, где мы сейчас находимся. Вы удивитесь, сколь долго предметы остаются там, куда они упали, то же самое происходит с песнями и повествованиями. Они лишь передаются от одного человека к другому. И смелый набег на английских поселенцев, и красивая женщина, сложившая свою голову, — неважно, по какой причине — все это могло запечатлеться в песне.

— Сомневаюсь, стоило ли нам ехать на джипе, — сказала Нора, когда дорога сузилась. Ей пришлось дважды переключать скорость. Когда они достигли вершины холма, дорога превратилась в две узенькие колеи с травой посередине. С обеих сторон ее окаймляли то камни размером с футбольный мяч, то рыхлые пастбища.

Когда они сползли вниз по противоположной стороне холма и еще раз свернули, Кормак произнес:

— Ну, в соответствии с указателями мы уже должны быть на месте.

Нора остановила машину, и они осмотрелись. В конце дороги, на расстоянии трех сотен ярдов, располагался опрятный дом с крошечными окошками, побеленными стенами и желтой крышей, сверкающей на послеполуденном солнце. Подъехав ближе, Нора увидела, что створка двери открыта.

— Похоже, нас ожидают, так или иначе, — сказал Кормак, когда они вылезли из машины и приблизились к дому. — Привет, — постучал он в открытую дверь. — Мы ищем миссис Клири.

Из темных прохладных недр дома послышался хриплый голос пожилой женщины.

— Tar isteach. Входите.

Кормак вошел первым, а за ним последовала Нора. После яркого дневного света глазам потребовалось несколько мгновений, чтобы привыкнуть к сумраку. Она смутно различила пожилую леди, расположившуюся у открытого камина в дальнем углу комнаты в неудобном кресле с высокой спинкой. Она была маленькой и худой, в простой шерстяной юбке, чистой белой блузке и шерстяной кофте на пуговицах без воротника. Изгиб заострившегося от старости носа и костлявые артритные руки, сжимающие подлокотники, делали ее похожей на птицу. Несмотря на теплую погоду, за решеткой оранжевым огоньком светился горящий торф.

— Вы простите меня, если я останусь сидеть? — спросила она. — Моя дочь должна быть в буфетной, готовит чай. Рита… Рита, где ты?

— Все в совершенном порядке, миссис Клири, — сказал Кормак, вытаскивая из кармана куртки маленькую бутылку. — Я надеюсь, вы ожидали нас. Меня зовут Кормак Магуайр, а это Нора Гейвин. Мы принесли с собой немного виски. — Он приблизился, с некоторой осторожностью склонился и вложил подарок в старческую руку. Морщинистое лицо женщины посветлело. Нора увидела, что у нее такие же молочно-белые глаза, как и у ее племянника.

— Приятно познакомиться с вами, — сказала Нора. Пожилая леди по-петушиному повернула голову, услышав американский акцент.

— Вам не по душе ирландские девушки, Магуайр? — резко спросила она. Щеки Норы запылали.

— Доктор Гейвин — моя коллега, миссис Клири. Мы работаем вместе.

Старуха проигнорировала ответ.

— Ну, сядьте там, вы оба. Рита… где эта ленивая девчонка? Ее послали поставить чайник. — Она неопределенно махнула в сторону стола у стены, где был накрыт чай. — А я глотну капельку виски.

Кормак взял у нее бутылку и протянул Норе, которая отыскала на столе стакан и налила щедрую порцию.

— Мы благодарны, что вы нашли для нас время, — начал он, отважившись присесть на край стула напротив миссис Клири.

— А, ну да, а что еще у такой бесполезной старухи есть, кроме свободного времени?

Из дверей буфетной послышался голос «девчонки», к которой обращалась миссис Клири; вероятно, ей было не меньше семидесяти.

— Мама, немедленно перестань, ты не бесполезная. Ты наслаждаешься заслуженным отдыхом. — Рита Клири быстро уловила суть произошедших в ее отсутствие событий. — Ты еще не досадила своими замечаниями этим милым людям? — Она обратилась к Кормаку и Норе: — Надеюсь, вы с ней поладите. Она любит гостей, но, боюсь, сегодня ее настроение непредсказуемо. Садитесь и продолжайте. Она будет замечательной, пока я присматриваю за ней.

Кормак и Нора опять сели.

— Вот виски, миссис Клири, — сказал Кормак, взяв стакан из рук Норы и поднося его пожилой леди. — Вы не возражаете, если я буду записывать наш разговор?

— Делайте что хотите.

Он запустил руку в карман и вытащил крошечный магнитофон.

— Я не уверен, упомянул ли Нед о том, что мы ищем, миссис Клири. Любые песни или старые истории, которые вы могли слышать раньше: о прославленных разбойниках из этих мест и, может быть, о молодой обезглавленной девушке. Или об известном убийце, о ком-то, кого казнили за преступление.

Миссис Клири, улыбнувшись, сделала маленький глоток золотистой жидкости:

— И не припомню, когда мне еще оказывали столько внимания. Сначала толпа из «Радио Эйреанн» приехала на прошлой неделе записывать меня, теперь вот вы. Скоро введу почасовую оплату.

Она выглядела весьма довольной собой, но Рита наклонилась к ее креслу, взяла руку пожилой леди и слегка сжала ее, говоря успокаивающим тоном:

— А теперь, мама, вспомни, люди с радио были здесь давным-давно. Более тридцати лет назад. Ты же знаешь это, мама. — Пожилая леди казалась в высшей степени смущенной, а голос ее дочери понизился, когда она несколько сконфуженно обратилась к ним, все еще держа руку матери: — Она обычно не начинает вести себя так раньше позднего вечера. Возможно, она немного устала.

Нора уже спрашивала себя, не зря ли они сюда приехали. Но не мог же Рафтери послать их к тете, зная, что поездка станет потерей времени.

— Эта девушка — что вам до нее? — резким требовательным голосом спросила миссис Клири.

— Ну, ничего личного, — ответил Кормак. — Просто так случилось. Мы откопали ее голову несколько дней назад в Драмклегганском болоте.

— Рыжеволосая она была, да?

— Как вы догадались? — спросила Нора.

Миссис Клири поджала губы:

— Люди болтают. Здесь в округе нет тайн.

— А много рыжеволосых людей в этих краях? — спросил Кормак.

— Ну, довольно-таки, в некоторых семьях. Клири — семья моего мужа, Келли и Мак-Ганны, среди них всегда были рыжие. Не все, но некоторые.

— А что особенного в рыжих волосах? — спросила Нора. Она знала, что рыжие волосы вроде бы свидетельствуют о горячем темпераменте, но, может быть, есть и нечто большее.

— Мой отец всегда повторял: встретить рыжеволосую женщину в воротах — ужасное несчастье. А вы никогда не знаете, они могут обладать силой: лечить или проклясть, сглазить и все такое.

Нора пожалела, что не расспросила Робби о предполагаемой участи девушки, подозреваемой в колдовстве.

— Также мы нашли кольцо, — прибавил Кормак. — У него внутри есть инициалы, COF и AOF, и дата — 1652 год. Мы надеемся, это поможет нам выяснить, кем была эта рыжеволосая девушка. Если инициалы что-то означают…

— И положим, вы выяснили, кто эта девушка? Что изменится?

— Ну, по большому счету — ничего, — произнес Кормак, принимая от Риты дымящуюся чашку чая и печенье.

— Я думаю, мы ощущаем… ответственность, — сказала Нора. — По крайней мере, я. Необходимость выяснить, кем она была и как туда попала. Вы бы ощутили то же самое, если бы увидели ее. — Нора осознала свой промах, но не извинилась.

Вызов, прозвучавший в ее словах, произвел странное действие на миссис Клири. Глаза пожилой леди сузились, губы сердито скривились. Казалось, она размышляла. Они ждали.

— Я ничего не знаю ни о какой рыжеволосой девушке, — пробормотала миссис Клири.

— Нора подозревает, что инициалы OF могут означать О’Флаэрти, — пояснил Кормак. — Нед рассказал нам о последних ОʼФлаэрти из этих мест, о молодом парне, звавшемся Катал Мор, которого сослали на Барбадос. Вам не случалось слышать о нем?

Ухватившись правой рукой за ручку кресла, миссис Клири продолжала размышлять. Ее затуманенные глаза были потуплены, словно она вглядывалась в прошлое. Левая рука со стаканом виски устало опустилась на колени. Впервые она показалась неуверенной, обеспокоенной чем-то.

— Помнила я все это. Слышала, как старики рассказывали, и помнила. Люди приходили ко мне. Все это прошло…

— Может, мы зайдем в другой раз? — сказал Кормак.

Старая женщина не ответила, но ее дочь, стоявшая в другом конце комнаты, кивнула, и Кормак выключил магнитофон. Что еще они могут сделать? Он бережно взял стакан из рук миссис Клири и поставил его на стол рядом с ней. Ее раздражительность сменилась робким смущением.

— Рита, — окликнула она. — Рита, где ты? Я хочу пить.

Нора уже вставляла ключ в зажигание, когда они услышали громко зовущий из дверей голос:

— Мистер Магуайр, подождите! Вернитесь.

Рита проводила их обратно в слабо освещенную комнату, где они заняли прежние места на стульях с прямыми спинками рядом со старухой. На сей раз дочь села около миссис Клири, поглаживая ее руку.

— Мама, ты сейчас спела кое-что, помнишь? Маленький отрывок песни, которую знала когда-то.

Она промычала мелодию, хлопая в такт по руке пожилой леди, Кормак молча нажал кнопку магнитофона, и миссис Клири сузила свои глаза в усилии сосредоточиться. Затем пожилая леди открыла рот, и раздался голос, скрипучий, будто старая кожа. Он не был красив, но тревожил слух и сердце так, как не смогло бы это сделать гладкое исполнение молодой певицы.

Как вышел раз под вечер я,

Что было по весне;

Тоскуя горько о любви,

Солдат рыдал при мне.

Прошло четырнадцать уж лет,

Как в Индиях я был,

Но чтоб увидеть лик любви,

Недавно я приплыл.

Сказал я, не печалься ты…

Тут голос старой женщины прервался, но дочь быстро взяла ее руку, легкими круговыми движениями опуская и поднимая в такт песне, словно поршень локомотива. Нора зачарованно слушала, как Рита напевает-подсказывает:

— Но лучше имя мне скажи. — Что-то повернулось в голове старой женщины. Она снова начала петь:


Сказал я, не печалься ты,

В себе-то не держи;

Но лучше имя мне скажи,

Чтоб дом ее найти.

Сказал любимой имя он,

Красою то горит;

Но то, что я ему скажу,

Свет в темень обратит.

Любовь твоя давно уж спит,

И дом ее — земля;

Вновь она споткнулась, и опять низкий голос ее дочери продолжил мелодию, пока пожилая леди не выудила из потайных уголков памяти еще несколько строк.

Пришлось ей жизнью оплатить

Убийство своего дитя.

Склонил он голову свою

И волосы стал рвать,

Любовь моя, убита ты…

На этот раз ее пение резко оборвалось.

— Sin-e [8],— произнесла старая женщина. — Это все. А, было что-то еще, но это, но это запамятовала. Я не могу…

— Все в порядке, мама, — промолвила Рита. — Помолчи теперь, ты была великолепна, просто великолепна.

— Вы не могли спеть лучше, — поблагодарил Кормак. — Не беспокойтесь.

— Это было удивительно, миссис Клири, правда, — сказала Нора. Звук собственного голоса отдавался в ушах, и ей казалось, что она отделена от происходящего в этой комнате, находится в ином пространстве. Не в первый раз ее посещало подобное чувство. Здесь происходило какое-то особое общение, от которого ее отделяла непреодолимая пропасть культуры и опыта. Надтреснутый звук старческого голоса миссис Клири и облик горюющего солдата из ее песни сливался с образом рыжеволосой девушки и воспоминанием об улыбающемся лице Трионы. И Нора опять ощущала себя наполненной той ужасной ноющей печалью, что овладела ею, когда она оставалась в лаборатории наедине с рыжеволосой девушкой.

— Ну, миссис Клири, мы не хотим утомлять вас, — наконец произнес Кормак. — Наверное, мы еще приедем, посетим вас в другой день. Спасибо вам большое за то, что поговорили с нами.

Пожилая леди уже потеплела к Кормаку и явно не хотела, чтобы он уходил. Она вернулась к своему обычному сварливому поведению.

— Делайте, что хотите, — сказала она, махнув безразлично рукой. — Мне все равно.

Когда они уезжали от миссис Клири, Кормак заметил, что Нора расстроена, поэтому не заговаривал с ней, пока они не проехали значительное расстояние.

— Кажется, я был грубоват. Вы в порядке?

— Не совсем. Я думаю о старой женщине, сидящей там день за днем, со всем этим только ей известным прошлым, — вас не изводят порой подобные мысли, Кормак? Что все растрачивается и исчезает?

— Исчезает не все. Я думал об этом, пока мы копались в монастыре. Многое остается. Люди хранят память, даже не сознавая этого. Этого не убить, сколько бы ни старались. Это хранится в вашем подсознании подобно вирусу, который проявляет себя лишь в определенных условиях. Звучит глупо, я знаю, но не обретаете ли вы веру, думая о том, что уцелело, вопреки всему? Я слышу это все время, Нора. Я слышу это в вашем голосе.

Он видел, как по ее щеке стекла одна-единственная слезинка.

— О, черт! — воскликнула она. Она поднималась на холм, воюя с переключением скоростей. — Черт побери! — Никто из них не заметил овцу, пока она не оказалась слишком близко.

— Берегитесь! — крикнул Кормак, и она мгновенно повернула руль, чтобы избежать столкновения с животным. Машина сделала вираж, пока она пыталась справиться с управлением, а затем с глухим ударом остановилась, наткнувшись передним колесом на маленькую насыпь. — Вы в порядке?

Нора кивнула и перевела дух. Кормак высунулся из окна, проверяя, не перевернется ли машина. Убедившись, что опасности нет, он осторожно открыл дверь, выбрался и обошел джип, чтобы оценить ситуацию.

— Не так уж все и плохо, — сказал он. — Я бы мог вытолкнуть нас на дорогу. Переключите скорость на нейтральную, можете?

Он уперся спиной о дверь, схватился за ее нижний край, напрягся и стал тянуть вверх. Он почувствовал, как машина слегка качнулась, и возобновил усилия, но толку не было никакого.

— Ничего не выходит, — сказала Нора. — Вы не сделаете один. Я помогу вам.

— Земля слишком мягкая, — сделал он вывод, посмотрев на траву, достигавшую его бедер. — Я сомневаюсь, что получится даже у нас двоих, но давайте. — Они уперлись в машину, каждый со стороны переднего колеса, и начали толкать.

— Если бы я следила за дорогой… — начала Нора. От неожиданно сильного толчка ее ноги поскользнулись, и она исчезла в мокрой траве.

Кормак опустился на колени и раздвигал руками толстые стебли, пока не нашел Нору лежащей на спине ниже дорожной насыпи. Слезы текли по ее лицу, а тело сотрясалось, словно от рыданий, но внезапно она звонко расхохоталась. Кормак не мог сердиться на нее, ситуация была слишком курьезна. Нора подняла руки и, увидев, что они покрыты грязью, снова разразилась хохотом.

Кормак присел рядом:

— Это не поможет. Поднимайтесь. Я полагаю, мы пойдем обратно пешком.

Она взялась за протянутую ей руку, а Кормак прижал ее к себе и не отпускал, целуя, бережно гладя ее темноволосую голову, ощущая лишь ее тепло и мягкость губ. Он отпустил ее и резко отодвинулся.

— О, простите меня, — проговорил он. — Я не должен был этого делать.

— Нет, — сказала она.

Они оба тяжело дышали. Он попытался встать, но почувствовал, что ее рука взялась за отворот его рубашки. Она удерживала его, и расстояние между ними начало уменьшаться, медленно-медленно. Ее глаза блуждали по его лицу, нежные как прикосновение, и на этот раз он ощутил ее соленые слезы, крупинки песка на подбородке, душистую белизну ее кожи. Но зрелище парочки, застывшей на коленях в канаве — это было уже слишком; она опять разразилась неудержимым смехом.

— О, Боже, простите меня, — сказала она.

— Я нисколько не обижен. Но, боюсь, вы распугали овец.

ГЛАВА 12

Девейни постучался в кухонную дверь Браклин Хаус. Через маленькие квадратики рифленого стекла он разглядел приближающуюся фигуру.

— Миссис Осборн? Надеюсь, я не потревожил вас, — произнес Девейни, когда стройная темноволосая женщина открыла дверь. — Наверху никто не открыл. Детектив Гарретт Девейни.

Он протянул свое удостоверение, которое она с интересом изучила.

— Боюсь, мой кузен Хью в данное время отсутствует, детектив. Я полагаю, он — именно тот, к кому вы пришли.

— На самом деле именно вас я надеялся сегодня застать дома, — ответил детектив.

Люси в ответ спокойно на него взглянула:

— Я каждый день дома, детектив.

— Я осмелился бы задать вам несколько вопросов. Пожалуйста, не прерывайте свои занятия, я не займу много времени.

Она провела его в комнату, где составляла букеты цветов. Девейни сел напротив нее, на табуретке, так, чтобы можно было наблюдать сквозь ветви роз за ее работой.

Первой заговорила Люси Осборн:

— Чем могу быть полезной вам, детектив?

— Я хочу немного расспросить вас об исчезновении Майны Осборн.

— Но Хью упоминал, что дело передано какой-то там национальной следственной службе.

Итак, она знала об этом. Девейни понял, что необходимо соблюдать осторожность.

— Это не означает, что местная полиция устранилась. Кроме того, следователи находятся в Дублине. Наш долг — быть здесь их глазами и ушами.

— Я понимаю, вы не можете запретить людям болтать по поводу того… — она подыскивала точное слово, — что эта личность найдена в болоте. Но должна сказать вам: не стоит ворошить все заново.

— Это незаконченное расследование.

— Несуществующего преступления. Жена Хью оставила его, детектив. Конечно, это печально, но как это может заботить полицию?

— Вот почему я пришел к вам. В прошлом все внимание было сфокусировано на мистере Осборне как на главном подозреваемом, но я не понимаю, почему мы не проработали менее зловещие варианты.

— А как я могу вам помочь? Мне нечего прибавить к моим прежним показаниям. Уверена, они сохранились в ваших папках.

— Я пытаюсь выяснить побольше о Майне. О ее привычках, повседневных занятиях, круге друзей и знакомых. Я пытаюсь понять, какой она была, возможно, это прольет какой-либо свет на дело.

— Не уверена, что смогу помочь вам. Мы не были близки.

— Все же вы прожили в одном доме несколько лет.

— Это очень большой дом, детектив. — Поведение женщины стало более мягкими. — Я не хочу показаться равнодушной, но мы вели совершенно обособленную друг от друга жизнь.

— Уверен, вы можете рассказать о некоторых подробностях ее жизни.

— Ну, с самого начала я поняла, что ее ничуть не интересовало ведение хозяйства, и это было к лучшему. Могу себе представить… — Очевидно, Люси Осборн мысленно представила ту катастрофу, которая разразилась бы, заинтересуйся Майна домоводством, и она слегка передернула плечами. — Ни она, ни Хью не были склонны к этому. У нее были некоторые способности к живописи, я полагаю, хотя ее работы никогда по-настоящему не приходились мне по вкусу. Хью устроил для нее студию наверху, но запах краски, вероятно, раздражал ее. После того как родился ребенок, она редко заходила туда. Студия заставлена наполовину законченными полотнами.

— Если она не рисовала, что же она делала?

— Я полагаю, она была увлеченным читателем. Всегда разбрасывала стопки книг по всему дому.

— А кто были ее друзья? Она общалась с кем-либо в городе?

— Не уверена, что у нее были здесь друзья. У нее остались связи в Англии, конечно, школьные подруги и все такое, но… — Люси Осборн заколебалась. — Единственный человек, с кем, как я помню, она виделась постоянно, был священник, не могу вспомнить его имя.

— Отец Кинселла?

— Да, так. Она упоминала о нем время от времени.

Мысли Девейни вернулись к словам в исповедальне: «Он знает, где они». Может, он был слишком поспешен в предположении, что «он» — это Хью Осборн? Что если «он» — это сам исповедник?

— Майна была счастлива здесь?

— Она не доверялась мне, детектив.

— Но, наверное, у вас сложились определенные впечатления о ее взаимоотношениях с мужем перед исчезновением.

— Боюсь, я не привыкла подглядывать за личной жизнью других людей. Я полагаю, они были счастливы. — Она сделала короткую паузу. — По крайней мере, всегда так казалось, несмотря на очевидные… сложности, когда люди столь несхожего происхождения решают пожениться.

— Какие сложности, как вам кажется?

— Ничего, что имело бы серьезные последствия. Но ребенок всегда все усложняет, детектив. Особенно когда родители — выходцы из столь различных миров.

— Однако ребенок может постичь оба мира, — заметил Девейни.

— Но трагедия в том, что он не будет принадлежать по-настоящему ни к одному. Где бы он ни оказался, такой ребенок всегда останется изгоем. Мое мнение может звучать жестко, детектив, но оно основано на реальных наблюдениях. Мир может быть безжалостным.

Девейни вспомнил, сколь мало он знает об этой женщине, и мгновение размышлял о ее заявлении. — У них были какие-то разногласия по поводу того, как воспитывать сына?

— Я никогда не слышала, чтобы они спорили.

По существу, это не было ответом, и Девейни не мог не переспросить, даже проявляя греховную неучтивость:

— Однако могли быть какие-либо трения по этому вопросу?

— Трудно сказать.

— А перед исчезновением? Было ли что-то особенное — даже на первый взгляд незначительное, оставшееся до сих пор неизвестным?

Люси Осборн прекратила работу.

— Детектив, я не собираюсь поддерживать ложное убеждение, которое, возможно, у вас есть, будто мой кузен был неверен своей жене. Это абсолютная неправда. — Она закончила связывать первый букет и начала второй, обрезая стебель каждого цветка, перед тем как удалить шипы и закрепить его проволокой. — Конечно, я не уверена, что могу сказать то же самое и о ней.

— Продолжайте, — сказал Девейни.

— Вечером, накануне того дня, когда она ушла, — начала Люси, и он понял, что она обдумывает каждое слово, накручивая зеленую проволоку вокруг очередного стебля розы, — мне случилось услышать ее разговор по телефону; я полагаю, она говорила с Хью. Я бы сказала, она была расстроена, но тогда она часто теряла душевное равновесие. Я не могла слышать, что она говорила, но я бы не характеризовала разговор как спор.

— А как бы вы охарактеризовали его?

В ее голосе присутствовала нотка разочарования.

— Более ничего не могу сказать.

— Вы могли бы назвать своего кузена человеком с собственническими наклонностями, миссис Осборн?

Она глянула на него с иронией, показывая, что ее не так-то легко сбить с толку.

— Вы так и не решились оставить его в покое, детектив? Но ответить на ваш вопрос утвердительно не могу. Правду говоря, Хью всегда был готов уступить, чтобы ублажить жену.

— А что Майна? Как вы думаете, она бы отреагировала, узнав, что у мужа есть другая женщина?

— Я не глупа, детектив. Я знаю, что люди болтают о Хью и этой Мак-Ганн. Но это неправда.

— Как вы можете быть столь уверены?

— Хью был верен жене. По-глупому предан, как выяснилось.

В это мгновение Девейни словно ударило: за время всего разговора Люси Осборн ни разу не произнесла имени Майны. Только «она» или «жена моего кузена», а Кристофер — «ребенок». Он не знал, почему это так его взволновало, но отложил это странное обстоятельство в памяти.

— Вы осведомлены о финансовом положении мистера Осборна? — спросил Девейни. — Например, кто унаследует это поместье, если бы что-то с ним случилось? Мы знаем, он оформил завещание на жену и сына, но если она сбежала, как вы говорите, может, он передумал?

— Он не делился со мной какой-либо информацией по этому предмету. Детектив, это действительно не мое дело. Мы с сыном лишь гости в его доме.

Она поправила розу, чтобы цветок повернулся наружу, а затем, достав зелень, которая служила завершающим штрихом, подрезала длинные ветви, добавила их к букету и расправила его быстрым решительным движением.

— Вы напомнили мне, что я хотел поговорить и с вашим сыном, если он здесь, — сказал Девейни. Вдруг Люси Осборн напряглась, и Девейни тотчас увидел причину. В спешке она уколола палец о скрытый розовый шип. На деревянную крышку стола упала капля яркой крови.

— Что с вами? Вам помочь?

— Я в совершенном порядке, детектив, — ответила она, зажав пораненный палец, чтобы остановить кровотечение. Девейни заметил большой бриллиант на ее левой руке, пока она искала в ящике стола бинт. Люси Осборн, очевидно, была готова к таким обстоятельствам и за несколько секунд перевязала рану.

— Вы спрашивали о моем сыне. Я полагаю, Джереми сегодня в монастыре, помогает на раскопках. А теперь, извините меня, детектив, я должна отослать эти цветы в церковь.


Со своего места в ризнице церкви Святой Коломбы Гарретт Девейни мог видеть семь или восемь человек, сидящих на некотором расстоянии друг от друга на церковных скамьях, рядом с исповедальней. Отец Кинселла пришел несколькими минутами раньше и как раз выслушивал первую исповедь. Люди на скамьях были знакомы Девейни. В основном — пожилые женщины. Он разглядел миссис Фелан, одну из постоянных прихожанок, о который упоминал Кинселла, Мэри Хики и Элен Рурк. Все — основательницы фан-клуба отца Кинселлы, которые могли с радостью грешить ради возможности исповедаться красивому молодому духовнику.

Он подумал о Кинселле, сидящем в темноте исповедальни. Должно быть, странно вновь и вновь выслушивать признания в мелочной зависти и взаимном недоброжелательстве, что и составляет большинство грехов; отпускать прегрешения и повторять «Славься, Мария», словно доктор, который лечит многочисленные случаи гриппа. Никогда не испытав ничего подобного, Девейни полагал, что толчок, побуждающий исповедаться, должен быть очень сильным. Когда он только начинал работать в полиции, ему бросилось в глаза, что в расследованиях особо жестоких преступлений, заставляющих людей содрогаться от ужаса и отвращения, нередко всплывали ложные исповеди. Большинство исповедовавшихся подобным образом людей испытывали недостаток внимания или откровенно бредили, или вынашивали преступление в мыслях, и считали, что их нужно наказать даже за мысли.

Слова из исповедальни — «Он знает, где они» — вновь зазвучали в голове Девейни. Что если Кинселла поддался искушениям плоти? Если у них с Майной Осборн было такое взаимопонимание, он мог бы содействовать ее исчезновению. А если он и вправду это сделал, становится понятно, почему она не контактирует со своей матерью. Но Кинселла отнюдь не занервничал, когда Девейни обнаружил вырезанную надпись, наоборот, он казался заинтригованным. Он должен во всем разобраться.

Миссис Рурк прошаркала в исповедальню, когда он заметил еще одну фигуру с опущенной на сложенные руки головой в дальнем конце капеллы. Когда мужчина поднял голову, Девейни увидел, что это Брендан Мак-Ганн. Брендан никогда не был веселым человеком, но сейчас он выглядел особенно удрученным. Ожидал ли он своей очереди, чтобы исповедаться? Мак-Ганны были ближайшими соседями Осборна. Девейни смутно помнил речь Брендана, протестовавшего против строительства в монастыре. Так сложилось, что споры о земле, неважно какие, неизменно превращались в жесточайшие распри. Он снова вгляделся в мрачное лицо Мак-Ганна и решил, что с этим стоит разобраться.

ГЛАВА 13

Когда Нора и Кормак вернулись в Браклин после своей загородной прогулки, холл был пуст, а Нора все еще чувствовала легкое головокружение от того, что произошло на Таллиморской дороге.

— Эй, вы не думаете, что стоит сиять нашу обувь? — спросила она, когда Кормак собрался подняться по лестнице. — Мне уже жаловались, что мы слишком много топчемся и пачкаем пол, — прошептала она.

— А, хорошо.

— Мои чертовы шнурки слишком туго затянулись. Не могу их развязать.

— Давайте, я попробую, — предложил он. Едва Кормак наклонился, рассматривая ее запачканные шнурки, причем ее рука слегка касалась его плеча, наверху лестницы появился Джереми.

— Привет, Джереми, — воскликнула Нора и обратила внимание, что радость от их возвращения сменилась на лице юноши изумлением. — Уверена, видя наше состояние, вы порадуетесь, что не поехали с нами.

Он не ответил.

— Чуть не задавили овцу, — продолжила она. — Машина съехала с дороги.

Что-то в лице Джереми подсказало ей, что грязь на ее спине и локтях и темные пятна на коленях Кормака можно неправильно истолковать. Лицо Норы мгновенно запылало, она знала, что быстро краснеет, но ничего не могла с этим поделать. Взгляд же и молчание Джереми лишь ухудшали положение. Она продолжала болтать, рассказывая, как в конце концов их спасла троица фермеров.

— Три брата по фамилии Фарелл. Вытащили нас из навоза цепью. Майкл был очень добр и дал мне старый картофельный мешок, чтобы не запачкать обивку.

— Боюсь, обивке это не помогло, но машину они спасли. — Кормак совершенно не понимал, что происходит. Наверное, он не заметил осуждающего взгляда Джереми, пока возился со шнурками. Но почему ему именно сейчас захотелось продемонстрировать чувство юмора? Кормак продолжил: — Мы переоденемся и спустимся к ужину. Вы не хотели бы к нам присоединиться, Джереми?

Нора увидела, что глаза юноши молнией сверкнули в сторону Кормака, и с замирающим сердцем стала наблюдать, как в них появилась боль, а мышцы лица напряглись. Кормак невозмутимо посмотрел на Джереми. Неужели он ничего не замечает? Сейчас лучшей стратегией будет ретироваться, поговорить они смогут и позже.

— Ладно, ребята, я бы с удовольствием поболтала с вами и дальше, но мне нужно избавиться от этой грязи, — сказала Нора. — Скоро увидимся.

Она прошла между ними, держа на весу залепленную грязью обувь.

— Вы не придете поужинать с нами? — повторил Кормак. На сей раз юноша выжал из себя еле слышимый ответ, кажется, положительный, ибо Кормак последовал за ней, поднимаясь несколькими ступеньками ниже. Оказавшись на площадке, Нора увидела Джереми, который стоял в холле с руками в карманах и следил за ними с неизвестной доселе холодностью в глазах.


Джереми не пришел ужинать. Пока они сидели над своими тарелками, Нора поочередно испытывала приступы вины из-за того, что, наверное, оттолкнула Джереми, и радость от возможности побыть наедине с Кормаком. Он ни разу не коснулся ее, пока они готовили еду, и никто из них не упомянул о том мгновенном сумасшествии, которое овладело ими по дороге из Таллимора. Оба они, казалось, искусно старались уклониться от вопроса (хотя он неясно вырисовывался — по крайней мере, у нее в голове): скорее не о том, сможет ли подобное произойти опять, но — когда это произойдет. И еще она сомневалась в своих чувствах. Она не была готова к дальнейшему развитию событий. Ведь Кормак многого не знал.

— Вы никогда не рассказывали мне, почему заинтересовались болотными телами, — сказал он, забирая у нее мокрую тарелку, когда они мыли и вытирали посуду после ужина.

— Я полагаю, это началось в те летние месяцы, что я проводила с бабушкой и дедушкой в Клэре. Мой дедушка делал небольшие запасы торфа, и меня всегда приводили в восторг те вещи, которые он находил в болоте. Ничего особенного, в основном деревянные колоды. Они выглядели так, словно их вырубили накануне. Однажды он показал мне очертания упавшего дерева. Дерево полностью исчезло, но оставило что-то вроде призрачного отпечатка на торфе. Потом, когда мне было около четырнадцати, я решила сделать школьную газету о болотах. Я наткнулась в библиотеке на книгу, в которой были напечатаны потрясающие черно-белые изображения Толлундского человека, — она помолчала. — Вы же знаете о Толлундском человеке, это знаменитое болотное тело из Дании?

Кормак кивнул.

— Конечно, знаю его, хотя в действительности мы никогда не встречались.

— Разве это не поразительно? Видеть его лицо, морщины и ресницы, и щетину на подбородке, так прекрасно сохранившиеся спустя две тысячи лет. Я увлеклась. И чем больше узнавала о нем, тем интереснее становилось. Почему он обнажен? Почему его горло перерезано? И зачем эта петля на шее? Я начала собирать все, что могла найти о болотах — археологию, биологию, химию. Даже когда ты понимаешь, как происходит консервация, ощущение необычности этого процесса сохраняется: ненасыщенные жировые кислоты постепенно заменяются жировыми, в которых на два атома углерода меньше. Поэтому органические составляющие тела не разрушаются обычным путем, а химически трансформируются.

Она вытащила пробку и стала наблюдать, как остатки мыльной воды исчезают в водостоке.

— Вы в порядке?

Она кивнула.

— Просто думаю.

Нора вышла из кухни, Кормак последовал за ней. Когда они достигли холла, царящую в доме тишину нарушал единственный звук — тиканье старинных часов.

— Мертвая тишина, не правда ли? — сказал Кормак.

— Слишком тихо. Я пойду спать.

Он не ответил, но последовал за ней по главной лестнице. Только когда они достигли площадки, Кормак заговорил:

— Хью дал мне бутылку очень милого виски, и я думал опрокинуть стаканчик на ночь. У вас нет желания присоединиться ко мне?

Она остановилась вполоборота к нему:

— Я не знаю, Кормак…

Ее голос был совсем тихим.

— Только половина одиннадцатого. Пойдемте и посидим немного. Может, блуждающий огонек опять покажется этой ночью.

Нора все еще колебалась, привлеченная задумчивым выражением в его глазах. Она обнаружила, что гадает: чуть заметная и почти трогательная складка его губ — orbicularis oris называется этот мускул — от игры на флейте?

— Виски? — спросила она. Он улыбнулся. — Может, еще раз прослушаем запись миссис Клири?

Несколько минут спустя Кормак зажег камин в своей комнате, а Нора устроилась в тяжелом кожаном кресле рядом с ним.

— Знаете, я думаю, может, нам стоит попытаться найти Джереми, — сказала она, когда Кормак протянул ей толстый стакан с золотистой жидкостью. Она подняла виски к своему носу и насладилась терпким запахом торфяного дыма, исходившим из стакана.

— Полагаю, он сейчас возненавидит любого, кто попытается нарушить его уединение, — заметил Кормак, устраиваясь в кресле напротив нее. — Что бы ни было, это минует. Подождем и посмотрим.

— А как вы приобрели такое понимание подростковой психологии, могу я узнать?

— Если я и знаю что-то о таком путаном парне, как Джереми, — произнес Кормак, — то потому, что когда-то я был таким же.

— А что же вас запутало?

Он побарабанил пальцами по подлокотнику кресла, а затем, пододвинувшись к камину, уставился на мерцающий огонь.

— О, вы знаете, типичное смятение молодого человека, покинувшего дом и обнаружившего, что он отнюдь не так умен, как полагал раньше. Ну, и моя мать была очень больна. Вскоре она умерла. Тогда она была единственным родным мне человеком, и меня словно пустили по течению.

— Боже, Кормак, это ужасно. Сколько вам было лет?

— Девятнадцать. Я не знаю, что бы случилось, если бы Габриал не бросил мне спасательный трос.

— Я и не представляла, что вы с Габриалом были столь близки. Я видела фотографию на каминной полке… — Тут Нора вдруг осознала, что не рассказала Кормаку о том, что была у него в доме. — Вы, должно быть, по-настоящему тоскуете о нем.

— Да, — Кормак говорил, отвернувшись от нее, но она могла различить нотку опустошенности в его голосе. — Странно, что у Габриала не было детей — не уверен, сознательно или случайно, но он откуда-то хорошо знал, как быть отцом.

— Что же случилось с вашим отцом?

Она почувствовала охватившее его волнение и пожалела о своем вопросе.

— Может, нам лучше поговорить о чем-нибудь другом? — сказал он. Но когда он взглянул на нее, Нора поняла, что он борется с собой, опасаясь, стоит ли продолжать эту опасную тему. — Я всегда всем говорил, что он мертв.

Она не была готова к такому ответу.

— А это не так?

— Нет, — Кормак медленно подбирал слова. — Когда мне было девять, он отправился на несколько недель волонтером в Южно-Американскую миссию, руководимую его старым другом. И был вовлечен в работу по защите прав человека, которой они занимались. Затем он вернулся, и так получилось, что он вошел в состав делегации, направившейся в Чили в тот момент, когда генералы захватили власть. Шесть недель его предполагаемого отсутствия превратились в шесть месяцев, и после этого, я думаю, моя мать поняла, что он не намерен возвращаться. Нам обоим было трудно, но особенно ей, полагаю. Она никогда не могла всерьез сердиться на него, он был героем-гуманистом.

Кормак опустился на колени и, дотянувшись до кочерги, расшевелил огонь.

— Он приехал домой, когда умирала мать, но затем вернулся в Чили. Я пытался поставить себя на место всех тех людей, которые потеряли там близких. Это сложно.

— Где он сейчас?

— Он вернулся в Ирландию два года назад, в свой родной край, в Донегал. Он написал мне, когда приехал домой, но я не мог… я не видел его с похорон.

Она поняла, что он впервые рассказывает кому-то об этом.

— Кормак, я сожалею.

— Да. Хорошо. Это мой собственный выбор. — Он сменил тему. — Вы бы хотели теперь послушать эту запись?

— Ну да. — Она не хотела больше настаивать. Не сожалел ли он теперь, что все ей рассказал? — Может, мы последим, не появится ли ваш блуждающий огонек, пока слушаем, — сказала она. — Где вы были, когда увидели это — как раз там, в нише?

— Да. Но, знаете, если вы отойдете от камина, вам лучше надеть это.

Он снял небольшое покрывало с постели и накрыл им ее плечи.

— Спасибо. А вы не замерзнете?

— Я очень теплый, — сказал Кормак и прижался тыльными сторонами пальцев к ее щеке, чтобы доказать это.

— Да, правда.

Нора с прижатыми к груди коленями устроилась в одной из глубоких, покрытых подушками оконных ниш. Кормак нажал на кнопку магнитофона. Они сидели, всматриваясь в темноту, вслушиваясь в шум разговора и переставляемых стульев. Хриплый голос миссис Клири впечатлил ее так же, как и в первый раз. Когда песня пожилой леди затихла, она спросила:

— Почему бы в песне просто не назвать имя девушки?

Кормак выключил магнитофон:

— Слишком опасно. Кроме того, в то время все в округе знали, о ком говорится. Содержание многих песен «зашифровано». Довольно-таки распространенный обычай в опасные времена.

— Полагаю, вы правы. Таковы аллегорические тексты с завуалированными обращениями к Наполеону, идущему спасать Ирландию. Робби знает песню, в которой упоминается не имя леди, а лишь тайная анаграмма ее инициалов — я все пытаюсь ее разгадать. Но вы знаете, кое-что не сходится. Песня миссис Клири — о солдате, сосланном на четырнадцать лет, а Катал Мор не был солдатом, он был разбойником и был сослан пожизненно. И песня говорит: «убита ты…», но есть серьезные основания утверждать, что нашу рыжеволосую девушку казнили. Она не может быть и той и другой одновременно.

Нора, пристроившаяся в оконной нише, вдруг, резко выпрямившись, вгляделась в стекло.

— Что там? Что вы видите? — Кормак присоединился к ней у окна.

— Просто молодая луна. Там, вы видите? — пробормотала она почти шепотом. — Луну я вижу, а луна — меня.

К ее удивлению, Кормак продолжил:

— Пусть Бог благословит луну, а заодно — меня.

Он был совсем рядом, и от его теплого дыхания колыхались ее волосы. Что-то странное было в звуке их голосов, слившихся в ночи, словно безобидное тихое моление стало заклинанием. Наверное, так оно и было: извечная попытка обуздать великую силу луны, обращая ее во благо, а не во вред. Нора вздрогнула и вдруг поняла, как сильно взволнована тем, что он стоит так близко. Если она не возьмет себя в руки, удары учащенного пульса скоро заглушат голос рассудка. А еще почему-то она не могла двинуться с места.

— Нора, могу я у вас кое-что спросить? — Она не ответила, но ощутила его смущение, когда он присел рядом с ней на подоконник. — В тот первый день, когда мы были на болоте, что-то, сообщенное Девейни, расстроило вас.

Молчание нарастало, но он ждал, не шевелясь. Он поделился с ней самыми сокровенными мыслями, которые никому еще не открывал. Что ей оставалось, как не ответить?

— Это не из-за того, что сказал Девейни, — начала она. — По крайней мере, поначалу. Это из-за рыжеволосой девушки. У моей сестры Трионы были роскошнейшие рыжие волосы, словно море, густые и волнистые. Я всегда ей завидовала. Когда мне было двенадцать, а Трионе семь, мне приходилось причесывать ее каждое утро перед школой. Я всегда ворчала по этому поводу, но на самом деле мне это очень нравилось. У вас нет брата или сестры?

— Нет.

— Пять лет между нами были тогда как пропасть. Сейчас разница в возрасте кажется вовсе незначительной. Когда я увидела рыжие волосы, выступающие из торфа… Все это напомнило мне о Трионе, а также о том, что я отчасти ответственна за ее смерть.

— Почему вы думаете так?

— Потому что именно я убедила ее уйти от мужа в тот самый день, когда она исчезла. Это не простое совпадение, Кормак. Когда мне пришлось опознавать тело, я узнала Триону лишь по ее прекрасным рыжим волосам. Я не могла смотреть на ее лицо, знаете ли, потому у нее не было больше лица.

— О, Господи, Нора.

— И я единственная знала, что убил ее муж. Я знала это. Полиция также это предполагала, но они ничего не могли доказать. Его допрашивали, но не было улик, чтобы арестовать его. Получилось так, что Триона, кроме меня, никому не рассказывала о том, как Питер извращенно, с удовольствием, мучил ее. Она говорила: ей слишком стыдно рассказать об этом еще кому-то. Он был достаточно осторожен, чтобы не поднимать на нее руку при людях. Кто же станет подозревать его? Он богат, он красив, он участвует в десятках почтенных благотворительных организаций. И все сочувствуют ему из-за той версии, которую он выдвинул: какой-то одурманенный крэком угонщик автомашин убил мою сестру. Он клялся, что она никогда не упоминала о намерении уйти от него. Из-за показаний против него меня сочли чуть ли не сумасшедшей. Он сообщил полиции: они с Трионой провели вечер дома, утром она отправилась в оздоровительный клуб на массаж и не вернулась. Ее машина нашлась на обочине автомагистрали четырьмя днями позже. Ее тело было в багажнике.

— И ничего, что указывало бы на мужа, никакой существенной улики?

— Ничего, кроме того, что у него нет надежного алиби. Все это время я твердила себе, что не собираюсь мстить и хочу только справедливости. Когда дело Трионы положили в долгий ящик с прочими нераскрытыми преступлениями, Питер предъявил претензии на ее страховку. Конечно, страховая компания отклонила иск, ибо он оставался главным подозреваемым, но он подал в суд, и в конце концов им пришлось урегулировать спор без судебного разбирательства. Он забрал деньги и мою племянницу и уехал так далеко, как только мог. Я не видела Элизабет почти четыре года; ей в октябре исполнится одиннадцать. — Нора замолчала и посмотрела на Кормака. — Она потеряла мать, и я была бы счастлива, если бы ее отец тоже исчез. Черт возьми, я могла бы посодействовать этому. Но, похоже, не могу.

— Вот почему вы здесь?

— Отчаянно пытаясь залатать то, что осталось от моей жизни и моего благоразумия.

— Я сожалею, Нора.

— Я не заинтересовалась бы так сильно рыжеволосой девушкой, если бы не появился разыскивающий жену Хью Осборн. Без алиби и без улик.

По выражению лица Кормака она поняла: что-то в нем изменилось. Он заколебался.

— Кажется, несправедливо обвинять Хью Осборна, когда у нас нет фактов.

— Тогда вы не поможете мне отыскать хоть что-то? Мы бы восстановили его репутацию.

— Нора, мы не можем врываться в судьбы людей… Я хочу сказать: свет, который я видел, может быть связан с исчезновением Майны Осборн, а может быть, и нет. Должно быть, ужасно — вот так потерять близкого человека, даже представить невозможно. Однако необходимо отличать одно от другого. Вы не должны позволять, чтобы охватившие вас гнев и разочарование влияли на ваше отношение к людям. Поймите это.

— Я заметила нечто в его глазах, Кормак, в тот первый вечер, когда приехала сюда. Я не могу сформулировать, что именно, но напоминающее вызов. Словно он сказал: «Докажи!» прямо мне в лицо. Вас не было в комнате тогда. Вы не видели.

— Интересно, насколько ваше желание, чтобы он оказался виновным, может влиять на ход ваших мыслей.

— А теперь скажите, что я не в себе, — проговорив это, Нора услышала собственный чрезмерно громкий, почти неузнаваемый голос.

— Я так не думаю, — смягчился Кормак. — Господи, Нора. Я не… Просто, — он приблизился к ней, но она отстранила его и пошла к двери, сбросив одеяло, которым он ее укутал. Когда она уже была в дверях, то почувствовала, что рука Кормака легла на ее руку. — Пожалуйста, Нора, вы не должны так уйти.

— Должна. — Ее голос был спокойным. — Пожалуйста, пропустите меня.

Кормак убрал руку и сделал шаг назад.

Когда Нора оказалась одна в коридоре, она прислонилась к стене и глубоко вздохнула. Что, черт побери, с ней происходит? Сказанное ею было совершенно разумно. Разве она не твердила себе все это снова и снова последние несколько дней? Она стала чертовски агрессивной, и никто не заслуживает подобного отношения, а уж меньше всего — Кормак. Вспомнив его нежность, Нора внезапно почувствовала прилив желания. И в этот момент услышала лязгающий шум в лестничном пролете, всего в нескольких футах от того места, где она стояла.

Она распахнула лестничную дверь:

— Кто это? Кто там?

Никого. Но кто-то там был и следил за ней — возможно, за ними обоими. Когда Нора собралась вернуться в холл, то споткнулась обо что-то, что покатилось и звякнуло о стену. Она пошарила на полу: пустая бутылка из-под виски. Идя по коридору к своей комнате, Нора понюхала бутылку и сразу же вспомнила свою первую встречу с Джереми Осборном и тот же самый сладковатый запах спиртного, ударивший ей в лицо.

Вместо того чтобы заручиться поддержкой обоих, всего за один день ей удалось оттолкнуть от себя и Кормака, и Джереми. Особенно она сожалела о Кормаке. Почему так сложно? Включив свет в своей комнате и бросив бутылку виски в мусор, Нора почувствовала приступ легкой тошноты. На несколько секунд она задержалась у двери. Что-то не так. Она оглядела комнату в поисках неладного, и ее глаза остановились на постели. Покрывало сбито. Или Джереми спал в ее комнате? Она прошла к кровати, откинула покрывало и еле подавила крик.

Наверху, среди грязи и листьев, лежал гниющий остов огромной вороны. Мертвые глаза птицы остекленели и запали, большой клюв был разинут. Если стакан мог разбиться случайно, то в этом послании явно присутствовало предупреждение.

Первой ее реакцией было позвонить Девейни. Но пока Нора искала его визитку, она поняла: вызвав полицейского, они с Кормаком будут вынуждены покинуть этот дом до того, как сумеют что-нибудь выяснить. Вероятно, именно этого и хотел злоумышленник, а она не хотела уступать его проискам. Значит, о звонке Девейни нечего и думать.

Кто мог это сделать? И, кстати, почему кто-то в этом доме пытается запугать именно ее? Хью Осборн отсутствовал — уехал в Лондон, как сказал, и теперь она сомневалась, правда ли это. Она вспомнила ледяной взгляд Джереми и спросила себя: а не расстроился ли он так сильно, чтобы попытаться отомстить ей?

Нора вернулась к постели и рассмотрела ворону. Эта зараза уже гниет. Невозможно оставить ворону здесь, если она хочет переночевать в собственной комнате. Она собрала углы простыни и осторожно свернула ее в тугой узел. Затем широко распахнула окно и, выкинув все из окна в сад, вновь оглядела комнату. Пытаться заснуть бесполезно, в комнате холодно. Нора старательно завернулась в плащ и устроилась на одном из диванов около камина, размышляя, что же ей делать дальше.

ГЛАВА 14

Уну Мак-Ганн разбудил звук тяжелых ударов о входную дверь. Она поспешила вниз, в ночной рубашке и босая, и стала возле запертой двери, гадая, кто устроил шум. Послышался голос Брендана:

— Уна, открой дверь. Я потерял ключ. Уна! — Она словно приросла к полу, соображая, как ответить. Он вновь загрохотал кулаками.

— Уна! Впусти меня. Я знаю, ты меня слышишь. Давай, открывай эту гребаную дверь.

— Тихо, Брендан, ты разбудишь Айоф. — Внезапно ее осенило, что с ним. — Брендан, ты пьян?

— Не твое гребаное дело. Открывай, говорю. — Он ужасно грохнул по двери, затем еще раз. — Я делал эту гребаную дверь своими руками, а ты по шее гребаной получишь, издеваясь надо мной.

— Я не могу впустить тебя в таком состоянии. Ты пугаешь меня. И не ломись в заднюю дверь. Она тоже заперта.

Она содрогнулась, когда Брендан вновь налег на дверь, но прочное дерево выдержало град ударов. Наступила тишина, а затем она услышала, как он удаляется от двери. Но чувство облегчения было минутным: послышался звон стекла, разбивающегося о дверь и стены дома. Должно быть, он прихватил с собой пару бутылок из паба. Уна опустилась на пол, обхватив колени руками, и сжалась, словно бы защищаясь от нападения, хотя она знала, что дверь выдержит эти бешеные атаки. Звон разбиваемых о стены бутылок заставлял ее вздрагивать. Рядом с ней появился Финтан, в одних трусах.

— Что происходит? Это Брендан? Какого хрена он делает?

Они прислушались, но не расслышали ничего, кроме глухого бормотания за дверью. Финтан приподнял край занавески и выглянул наружу.

— Все в порядке. Он удаляется.

— Брендан пьян. Он пьян, Финтан. Он никогда не напивался.

— Оставим его в покое, пока он не протрезвеет. Он проспится в сарае.

— Финтан, что нам делать?

— Он просто зол из-за того, что мы претендуем на доли фермы. Он переживет. Мы не станем менять свои планы.

— Ты не знаешь всего, Финтан.

Она смотрела на него, но не находила в себе сил заговорить.

— Расскажи мне, Уна… Ты должна все рассказать мне.

— Идем, — проговорила она и повела его по коридору в комнату Брендана, где, отодвинув кровать от стены, продемонстрировала тайник, обнаруженный в день вторжения птицы. Она вытащила из него бумаги, отыскивая заколку Майны Осборн. Заколка исчезла.

— Она была здесь. Я знаю, была. Я держала ее в руке.

— Что? — спросил Финтан.

— Заколка для волос. Она принадлежала Майне Осборн. Я уверена в этом, потому что видела у нее эту заколку в тот день, когда Майна исчезла. В ней застряло несколько ее волосков. Финтан, что нам делать?

Финтан минуту обдумывал услышанное. Уна видела, что он не может поверить в виновность Брендана, хотя и не забыл, какой бешеный взгляд сопровождал серп, вонзившийся в нескольких дюймах от головы Финтана.

— Нет, не может быть, — сказал он, покачав головой. — Он наш брат. Ты, должно быть, сошла с ума.

Несмотря на его протесты, она поняла, что он не может полностью отвергнуть пугающее предположение. И то, что Финтан теперь тоже знал ужасную тайну, отнюдь не облегчило лежащую на ее сердце тяжесть.

ГЛАВА 15

Нора внезапно проснулась — в дверь комнаты постучали. Мгновение она ничего не соображала, но тут же вспомнила о вороне.

— Как вы, Нора? — Это был Кормак. — Уже одиннадцатый час.

Дверная ручка шевельнулась, и она не успела отреагировать, как он уже открыл дверь. Он тотчас понял: что-то не так, и быстро приблизился к ней.

— Нора, что произошло? Вы в порядке?

Она колебалась. Происшествие теперь казалось слишком странным.

— Со мной все нормально, Кормак.

— Тогда что же… — он жестом указал на разворошенную постель.

— Когда я вернулась вчера вечером, то кое-что нашла.

— Что? Пожалуйста, скажите мне.

— Мертвую ворону.

— Господи, Нора!

— Я не хотела поднимать тревогу. Что бы это изменило? И я… — это показалось в свете дня совсем диким, — выбросила ее в окно. Вместе с простынями. — Она встала и подошла к окну. — Я знаю, она была мертва и не причинила бы мне вреда, но… — Она замерла. Внизу не было ни вороны, ни скомканных простыней, ни сухих листьев. Она знала, что Кормак тоже это увидел.

Она повернулась к нему:

— Однако все это случилось.

— Я верю вам, Нора. Но почему вы не позвали меня? — Она обнаружила, что не в состоянии вымолвить ни слова, и лишь молча на него смотрела. Кормак обнял ее, и несколько мгновений никто из них ничего не говорил. Затем он спросил. — У вас сохранилась визитка Девейни?

— А что он сможет сделать? Мне нечего ему показать.

— Но он просил извещать его обо всем, что покажется необычным, а это из ряда вон выходящий случай. Пожалуйста, Нора.

— Я оставила мобильник в машине.

Кормак направился вниз по лестнице. В доме было пусто, но у входа в дом они встретили Хью Осборна. Он странно на них посмотрел и произнес:

— Я очень сожалею.

Нора гадала, как он узнал о вороне, пока не увидела припаркованные на аллее машины. Джип Кормака был в худшем состоянии, с разбитыми ветровым и задним стеклом и всеми четырьмя проколотыми шинами. Все покрывала засохшая грязь, в которой отпечатались следы рук вандала. И как последнее оскорбление — свежая куча навоза на крыше джипа, подсыхающая на утреннем солнце, с роем мух над ней. С ее собственной машиной обошлись лучше, хотя и она была исполосована жирной коричневой мерзостью. По-видимому, обошлось парой проколов и разбитыми фарами, но стекла остались нетронутыми.

Нора не могла не заметить царившую вокруг гробовую тишину — такая тишина, ей всегда казалось, охватывает поле битвы после гибельного грохота войны. Словно само утро стремилось забыть о совершенном насилии. И только две разбитые машины напоминали о происшествии.

ГЛАВА 16

Не прошло и пяти минут, после того как они позвонили Девейни, а он уже прибыл в Браклин Хаус. Здесь он обнаружил Осборна, Магуайра и Гейвин на гравийной аллее рядом с поврежденными машинами. На припаркованном по соседству «Вольво» Осборна не было ни единой царапины.

— Спасибо, что приехали так быстро, детектив, — сказал Осборн. — Я только из Лондона и, едва приехав домой, увидел это. Мы ничего не трогали.

Девейни внимательно осмотрел внутренность джипа. Осколки армированного стекла были разбросаны по всему салону. На задних сиденьях громоздилось раскопочное оборудование, и ему пришлось попросить удостовериться, что ничего не пропало. Рядом с джипом притормозила бело-желтая машина Деклана Маллинса из местного полицейского участка. Криминалисты ехали из Голвея, посему приходилось их ждать.

— Я опрошу обитателей дома, — сказал Девейни.

— Хорошо, сэр. А что делать мне?

Девейни позавидовал рвению, сиявшему на свежем лице молодого коллеги.

— Оцепите весь участок и никому не позволяйте ничего трогать. Встретьте ребят-криминалистов, если я буду занят, когда они приедут. И постарайтесь, составив вместе с владельцами машин список их имущества, удостовериться, что ничего не пропало.

Он подозревал, что Гейвин и Магуайр знают об обитателях Браклин Хаус больше, чем рассказывают. Наверное, такой поворот событий вынудит их стать откровеннее. Он начал с разговора с Осборном в библиотеке, пока другие ждали снаружи.

Хью Осборн прилетел ранним рейсом и приехал из Шэннона этим утром, по его словам, около двадцати минут одиннадцатого. Девейни спросил, как охраняется дом. Подъездные ворота никогда не закрывались и не запирались. У дома было два входа, центральная парадная дверь и меньшая, на кухню, позади дома. Люси неизменно удостоверялась, что обе двери заперты на задвижки, перед тем как ложилась спать. Ни у кого из гостей не было ключей, поскольку Люси весь день находилась дома.

— Не хочу чрезмерно вас тревожить, — сказал Девейни, — но я не отношусь к этому лишь как к имущественному преступлению — хотя и как имущественное оно серьезно. Оно похоже на попытку устрашения. Не вспомните ли о чем-нибудь, произошедшем в последнее время — в том числе о вполне безобидном, что могло бы разозлить знакомых с вами или вашими гостями людей.

— Не могу себе представить, детектив. Я лично ни с кем не ссорился. Магуайр выполняет небольшую работу для меня, проводит раскопки в монастыре, а доктор Гейвин ему помогает. Они здесь уже более недели, и через несколько дней все завершат. Работа, которой они занимаются, обычное обследование перед началом строительства.

— Вы не сталкивались с противодействием вашему проекту?

— Ничего определенного.

— Что вы называете «определенным»?

— Ну, никто не выходил и не высказывал свои возражения. Я имею в виду, мы все видели плакаты, повсюду установленные, всю эту чепуху о выселении с болот, которая дезориентирует людей. Зная некоторых моих соседей, нельзя не увидеть здесь выпады в мой адрес. Я знаю, они, возможно, не поверят в это, детектив, но я не имею никакого отношения к помещению Драмклеггана в список особо нуждающихся в охране районов. Я поддерживал это движение, но не принимал участия в окончательном решении.

— То есть вы утверждаете, что между вашим проектом и объявлением Драмклеггана охраняемой зоной связи нет?

— На самом деле я так не считаю, детектив. Болото не прилегает к владениям, которые я пытаюсь застроить. Есть и планы, правда, достаточно отдаленные, и ни с кем я еще их не обсуждал, но именно в Драмклеггане я собираюсь осуществить некоторые образовательные программы по экологии. Было бы глупо не делать этого. Здесь самое место для них.

А также для того, чтобы, воспользовавшись недоступностью болот, спрятать пару тел, подумал Девейни. Он сменил тему:

— Вы уезжали. Куда?

— В Лондон. Я встречался со своим адвокатом и с группой, которая займется дополнительным финансированием проекта реконструкции.

Девейни припомнил, как выглядит имя друга-банкира Осборна, сообщенное ему Баджером и записанное крупными буквами на предыдущих страницах его записной книжки. И сказал себе: необходимо позвонить в Лондон и убедиться, не лжет ли Осборн. Он попросит Маллинса проверить «Бритиш Эйруэйз», чтобы удостовериться, что Осборн был на раннем рейсе.

— Как вам кажется, нет ли явной связи между этим случаем и исчезновением вашей жены и сына?

— Я уже задавался этим вопросом, детектив. Но не додумался до чего-то определенного. — Он откинулся на стуле и вздохнул.

— Вы дадите мне знать, если все же до чего-то додумаетесь?

— Конечно. Уверен, это просто какие-нибудь местные хулиганы, — сказал Осборн. — Некоторые из них не могут не начудить, когда напьются. Такое случалось и раньше. Правда, не в последнее время.

Девейни посмотрел в покрасневшие от усталости глаза Осборна.

— Может, вы и правы, — произнес он. — Надеюсь, что за этим больше ничего нет. Следующим я бы хотел увидеть профессора.

Кормак Магуайр ничего не слышал этой ночью.

— Мы с доктором Гейвин отсутствовали весь день, вернулись где-то между пятью и шестью. Вымылись и приготовили ужин, а потом проговорили в моей комнате до полуночи.

— А потом?

— А потом доктор Гейвин вернулась в свою комнату. — Явно было еще что-то, о чем он умалчивал.

Почему? Девейни попытался добраться до истины по-другому.

— А другие обитатели Браклин Хаус? Где они были прошлым вечером?

— Хью, вероятно, сказал вам, что улетал в Лондон, он вернулся лишь этим утром. Люси Осборн, с тех пор как мы здесь, проводит почти все время в своей комнате. Я видел ее только в день своего приезда. Дважды вчера я видел Джереми, оба раза только мельком.

— Мне случилось быть здесь вчера днем. Мать юноши сообщила, что он помогает вам и доктору Гейвин, — сказал Девейни.

— Он помогает нам на раскопках, но не работал с нами вчера. Мы потратили день на поездку к миссис Клири.

— К тете Неда Рафтери?

— Да, верно. Нед сказал нам, что, возможно, она прольет некоторый свет на историю той рыжеволосой девушки из болота. Мы не взяли Джереми с собой. Посчитали, что ему будет неинтересно. Он как-то увязался за нами, за мной и Норой, несколько дней назад, и стал помогать на раскопках. По-видимому, у него тут немного друзей его возраста. Он мог обидеться на нас, но вряд ли настолько, чтобы совершить столь дикий поступок.

— Когда, вы сказали, в последний раз его видели?

— Ранним вечером, когда вернулись от миссис Клири. Я предложил ему поужинать с нами, он согласился, но так и не показался.

— Никто не выяснил, почему он не пришел?

— Возможно, он был с матерью. Не могу сказать, я не знаю, каково его обычное поведение.

— Вы не размышляли о том, почему кто-либо решил совершить подобное? Не было ли это предупреждением? — Девейни увидел, что задел Кормака за живое.

— Предупреждением о чем, детектив?

— Может, кому-то не по душе ваше пребывание. Возможно, тому, кто не хочет, чтобы реконструкция началась. Вы не знаете никого, кто противится планам Осборна?

— Но тогда зачем вредить доктору Гейвин и мне? Мы не имеем никакого отношения к тому, будет осуществлен проект или нет. И наше оборудование не пропало. Уверен, если кто-либо хотел воспрепятствовать работам в монастыре, он бы украл или повредил оборудование. Или перегородил участок.

— Может, задержки недостаточно, и кто-то хочет вообще прекратить работы? — Девейни пояснил: — Вы знаете, что монастырская земля граничит с Драмклегганским болотом? И что болото — предмет весьма жарких споров?

— Хью упоминал об этом, но лишь однажды, когда мы только приехали. Я видел плакаты, установленные вдоль дороги, — вы знаете, что я имею в виду, и когда я спросил, в чем дело, он объяснил мне, но не казался особенно обеспокоенным. Когда, день спустя после нашего приезда, я был на раскопках, то перебросился парой слов с Бренданом Мак-Ганном. Он явно не одобряет связанных с монастырем проектов. Он заявил: будь я посмышленее, то немедленно собрался бы и укатил в Дублин и не лез бы в то, что меня не касается.

— Почему вы не упомянули об этом раньше? — спросил Девейни.

— Это показалось трепотней. Пустыми угрозами.

— Каково ваше впечатление о Брендане Мак-Ганне?

— Я видел его лишь дважды. Мне кажется — он из несчастливых людей. Не любит Хью Осборна, сильно, это очевидно. Но вы живете здесь, детектив, и должны лучше знать причины.

— Я ценю вашу честность, — сказал Девейни. — Как я сообщил Осборну, при всей вероятности, это не связано с исчезновением его жены, но пока мы не узнаем больше, ничего нельзя исключать. Могу я дать вам и доктору Гейвин совет? Ведите себя осмотрительно — такое может повториться.

— Да, конечно.

— Не хотите ли сообщить мне что-то еще?

— Когда я зашел к доктору Гейвин этим утром, она сказала, что кто-то оставил мертвую ворону у нее в комнате прошлой ночью. На самом деле мы уже отправились звонить вам, когда обнаружили разбитые машины. Я лишь колебался, говорить ли вам это, ибо сам я ничего не видел — вероятно, лучше спросить прямо у нее.

— Я спрошу, — согласился Девейни.

Доктор Гейвин выразила готовность поговорить. Девейни указал на одно из мягких кресел.

— Начнем с прошлой ночи? Просто опишите, что произошло, скажем, начиная с вечера, и так далее. Все, что вспомните.

— Мы с Кормаком вернулись от миссис Клири около половины шестого, полагаю. Мы попали в небольшую аварию на дороге, поэтому оба были заляпаны грязью. Я приняла душ, Кормак также привел себя в порядок. После этого мы поужинали на кухне, затем посидели в комнате Кормака и поговорили. — Оба они умалчивают о содержании разговора, подумал Девейни. — Должно быть, я вернулась в комнату около полуночи.

— А где были Люси и Джереми Осборны?

— Я не знаю. Никого из них не видела. — Вдруг она остановилась. — Мне показалось, что кто-то был на лестнице, когда я выходила из комнаты Кормака. Однако там никого не было, лишь пустая бутылка на полу.

— Что за бутылка?

— Бутылка из-под виски. Я выбросила ее, когда добралась до своей комнаты. — Девейни ждал. — Я заметила какой-то непорядок, постель была смята. Когда я откинула покрывала, я обнаружила: кто-то оставил мне послание. В постели находилась мертвая ворона. Моя первая мысль была — позвонить вам…

— Вы должны были позвонить.

— Да, я знаю. Но тот, кто оставил ее там, стремился меня напугать, а я не хотела доставить ему такое удовольствие. И я выбросила ее в окно.

— Простите?

— Я завернула ее в простыни и выбросила в окно. А утром все исчезло.

Девейни ощутил резкую боль над бровями.

— Кто бы мог стремиться напугать вас?

— Не уверена, но, кажется, пугали не в первый раз. Когда я была дома, в Дублине, ночью раздался очень странный звонок. Поздно ночью некто, даже не могу сказать, мужчина или женщина, произнес: «Оставьте это. Им лучше уйти».

— Вы совершенно уверены, что слова были именно такими?

— Да, уверена. Я попыталась заставить этого человека сказать что-то еще, но он, кто бы ни был, повесил трубку.

— Не вспомните ли что-то еще, какую-то мелочь, которая показалась неуместной или странной?

— Когда я вернулась из Дублина несколько дней назад, по полу ванной комнаты было разбросано битое стекло. Тогда я решила, что это случайность. Теперь я не уверена. Когда я шла за метлой, чтобы собрать осколки, то наткнулась на Люси Осборн, которая на коленях скребла в холле пол. Наряжена как уборщица, платок на голове и все такое, выглядела странновато. Она объяснила, что уборщица, миссис Херман, больна гриппом, но по какой-то причине, на самом деле не знаю почему, я не поверила ей. Она орудовала щеткой так, словно привыкла к этому.

— Давайте вернемся ненадолго к вороне. Кто бы ни подложил ее вам, он имеет доступ в дом. Хью Осборн утверждает, что был в Лондоне прошлой ночью и не возвращался до этого утра. Если его слова подтвердятся, то останутся только Люси и Джереми, но почему кто-то из них хочет вас выжить? Что вы здесь такого наделали?

— Ничего. Я никого не провоцировала, если только… — доктор Гейвин начала задумчиво барабанить по подлокотникам. Она продолжила: — Я бродила наверху однажды… кстати, вы знаете, там есть художественная мастерская.

Девейни кивнул:

— Майны Осборн.

— Я спускалась по лестнице, когда услышала детский голос, — это оказалась видеозапись Майны и Кристофера Осборнов. И я нашла Джереми спящим в соседней комнате, в детской, в детской кроватке. Вот тогда и вошла Люси. Она явно не была рада увидеть нас в этой комнате. — Нора опять замолчала, и Девейни понял, что она колеблется — стоит ли продолжать. — Кормак, вероятно, рассказал вам, что Джереми помогает нам на раскопках в монастыре. Я замечала пару раз, что он пристально на меня смотрит. — Она вздохнула. — Может, он расстроился, потому что решил, что нам с Кормаком мешает его общество.

— А это так? — осведомился Девейни. Она смутилась и густо покраснела. — Я не буду никуда встревать, просто я должен знать все факты.

— Нет, мы не пытались отделаться от него. Но я не могу себе представить, как Люси Осборн подкладывает гниющий остов животного в чью-нибудь постель, это совершенно не в ее характере. Жаль, что не могу сказать того же о Джереми. Но он не производит впечатление парнишки, который громит все вокруг. Кроме того, если кто-то хотел прогнать нас, разбив машины, это ужасно глупо, ведь без них мы не можем уехать.

Девейни согласился. Было бы странно предположить, что все события предыдущей ночи как-то связаны.

Когда он провожал доктора Гейвин, то увидел в холле Люси Осборн, ожидающую своей очереди дать показания. Хотя ее окна выходили на аллею, она смогла мало что добавить.

— Я очень чутко сплю, — сказала она, — и меня разбудил бы малейший шум во дворе, но предыдущие две ночи у меня была бессонница, и я решила принять снотворное, чтобы выспаться. Простите, что больше ничем не могу вам помочь. Как вы полагаете, кто мог это сделать?

— А вы?

— Жители деревни — головорезы, почти все. Я бы никому из них такого не спустила.

Она встала, чтобы покинуть комнату.

— Вы много занимаетесь садом, миссис Осборн?

— Цветы — моя страсть, как вы могли заметить.

— Полагаю, вам приходится бороться с разной мелочью, вредящей цветам, — мотыльками, птицами и другими.

— Их немного. Нам удается управляться с ними. Вороны — это сущий бич. Мне пришлось прибегнуть к яду, и это дало эффект.

— К яду? А что вы делаете, когда в саду оказывается мертвая ворона?

Он следил, не смутится ли она, но ничего не заметил.

— Джереми следит за этим по моей просьбе. — Затем она остановилась, озадаченная. — А почему вы вообще об этом спросили?

— Просто обычные вопросы. Я хочу переговорить со всеми потенциальными свидетелями. Если ваш сын где-то здесь, вы не могли бы послать его ко мне?

— Боюсь, его нет, детектив. Я послала его утром с поручением, и он еще не вернулся. Но он вот-вот придет. Я скажу, что вы его ждете.

В следующий момент Девейни понял, почему Люси Осборн так жаждала поговорить с ним: она и понятия не имела, где ее сын. Дверь библиотеки медленно отворилась, и в нее осторожно просунулась темноволосая голова Джереми Осборна.

— Хью сказал, вы хотели меня видеть…

Когда Джереми увидел свою мать, он отвернулся, но движение не было достаточно быстрым, чтобы скрыть разбитую вздувшуюся губу и кровоподтек на левой щеке. Реакция Люси Осборн была немедленной: она встала между Девейни и юношей.

— Джереми, что могло случиться? Кто-то избил тебя?

Девейни видел, что она оглядывает сына, отыскивая еще какие-то повреждения. Лицо и одежда Джереми были чистыми, как и его руки, хотя костяшки пальцев были содраны.

— Я в порядке. Поскользнулся, поднимаясь на берег.

Когда Люси вглядывалась в лицо сына, Девейни заметил обычную материнскую заботу, но также кое-что еще: немую просьбу, мольбу. Внезапно он осознал, что Люси Осборн впервые на его глазах лишилась своей обычной уверенности и невозмутимости.

— Благодарю вас за ваше сообщение, миссис Осборн, — произнес Девейни. — Я поговорю с Джереми и займусь другими делами.

— Я бы хотела остаться, если вы собираетесь допрашивать моего сына, — сказала она.

Юноша страдальчески поморщился.

— Нет необходимости. Это не официальный допрос, а лишь пара стандартных вопросов.

— Тем не менее…

— Да я буду в порядке, мама, не волнуйся.

Девейни подумал, что едва ли сможет от нее отделаться, но Люси Осборн удалилась, не сказав более ни слова. Он жестом предложил юноше сесть на софу, а сам поместился в кресле напротив. Пока Девейни делал краткие заметки в своей записной книжке, Джереми нервно поглядывал на дверь.

— Голова болит?

Глаза юноши обратились к нему.

— Простите?

— Я спросил, не болит ли у вас голова?

Джереми с любопытством уставился на него.

— Вам нужно быть поосторожнее с виски, — продолжил Девейни. — Пейте чуть-чуть, чтобы крыша не ехала. А вообще лучше на пиво перейти, в вашем возрасте.

Джереми воспринял его отеческий совет с подозрительностью, но Девейни отметил, что под эпатирующим поведением юноши крылась жажда внимания.

— Почему бы вам не рассказать мне, что вы делали прошлой ночью, Джереми? Не волнуйтесь, это останется между нами.

— Но вы должны все записывать, — сказал Джереми, посмотрев на записную книжку Девейни.

— Это так. Однако в дело не попадут никакие сведения, кроме существенных официальных показаний. Можете не сомневаться, я ничего не показываю матерям свидетелей. Вы опять были у Линча прошлым вечером?

Джереми молча покачал головой, и Девейни увидел, как смутные воспоминания о прошлом вечере возвращаются к нему — они пробежали по его лицу волнами стыда, гнева и досады. Девейни наклонился вперед и проговорил как можно мягче: — Где вы были, Джереми?

Взгляд юноши уперся в узорчатый ковер, голос был ее слышен. Его длинные пальцы теребили нитку, торчащую из шва его черных джинсов, и Девейни видел, что его ногти обкусаны до мяса.

— Я стибрил бутылку из мастерской Хью, сделал несколько глотков, а дальше ничего не помню. Я проснулся утром в лесу.

— Но вы сказал матери, что поскользнулись на берегу…

— Я не мог ей сказать, что отсутствовал всю ночь. — Его голос звучал искренне. — Считается, что я не должен пить. Она сильно беспокоится из-за этого.

— То есть вы не знаете, как получили эти… сувениры?

— Нет, — Джереми осторожно коснулся разбитой губы и вздрогнул. Будь я проклят, если он врет, подумал Девейни. А если он все-таки врет, ребята-криминалисты, возможно, скоро добудут улики; пьяные обычно не беспокоятся о том, чтобы не оставить следов.

— И вы ничего не знаете о мертвой вороне, появившейся прошлой ночью в одной из спален наверху?

— Нет, — юноша определенно опешил, даже ужаснулся такой новости, и Девейни решил продолжить.

— Магуайр говорит, вы помогали им на раскопках в монастыре.

— Ну, я покончил с этим. — В глазах юноши мелькнули боль и злость.

— И почему?

Джереми Осборн опустил глаза и попытался взять себя в руки. Когда ему это удалось, он взглянул на Девейни:

— Чертовски скучная работа, не так ли?

ГЛАВА 17

Девейни плохо себе представлял, чего можно ожидать от разговора с Бренданом Мак-Ганном. Он помнил рассказ Магуайра о каких-то пустых угрозах Мак-Ганна в монастыре. Подобные сведения его не удивили, все знали: Брендан заводится с пол-оборота и вечно бранится с соседями из-за ворот для скота, оставленных открытыми, границ владений и заборов — обычные мелкие раздоры между фермерами. Девейни мог поклясться, что все, даже незначительные, проявления неуважения, все обиды, испытанные Бренданом, копятся в нем, словно тлеющий торф. В конце концов все это пожирает человека изнутри — как это произошло с его отцом, или взрывается. Расследуя убийства, он часто наблюдал подобные случаи.

Заявление Брендана по делу Осборна формально соответствовало требуемой форме: немного сведений, правда, неохотно изложенных. Алиби у него не было. Он заявил, что, когда Майна исчезла, он гнал скот домой с пастбища. Девейни направил свою «Тойоту» в подъездную аллею, чувствуя, как судорожно она вибрирует, громыхая по решетке для скота. Боже, от машины сейчас что-то отвалится. Никто не ответил, когда он несильно постучал в дверь, которая была закрыта и заперта. Что-то скрипнуло под его ногами, он посмотрел вниз и увидел осколки темного стекла. Похоже на разбитую бутылку «Гиннесса». Он отбросил осколки в сторону и уже собрался уйти, когда увидел за углом дома Брендана Мак-Ганна, вытиравшего руки каким-то куском тряпки.

— Девейни, — сказал он отрывисто. Это было приветствие.

— Здравствуйте, Брендан! Я хотел поговорить с вами о том, что случилось прошлой ночью в Браклин Хаус.

— А что там случилось? Я не был сегодня в городе.

А вот это уже странно, подумал Девейни. При всей своей грубости Брендан Мак-Ганн был известен как образцовый прихожанин, и прошлым вечером ему надлежало быть на исповеди.

— Покалечили пару машин.

— И что, я должен знать об этом, что ли? Скажу вам раз и навсегда: все, что происходит в том доме, меня не касается. — Брендан ткнул большим пальцем в направлении сарая. — Не возражаете? Я туда.

— Может, вам помочь? — спросил Девейни. Лицо Брендана ничего не выразило, он молча повернулся на каблуках и направился в сарай. Когда Девейни вошел в сарай, он увидел, что Брендан возится с новой тракторной шиной, надевая ее на обод, и помощь ему явно не помешает.

— У вас прекрасная коллекция старинных инструментов, — сказал Девейни, опускаясь на колени, чтобы поддержать обод колеса, и рассматривая впечатляющее разнообразие вил для сена, инструментов для кровельных работ и sleans, которые размещались у стен. — Но, Господи, такой топор я не видел уже годы. Такой же был и у моего отца. Вы все еще им пользуетесь?

— Да. Поднимайте.

Пока они с трудом поднимали и вновь опускали шину, Девейни ощутил запах торфяной плесени и сырости, однако инструментов Брендана удивительным образом не коснулась ржавчина. Увлекаемый воображением, Девейни представил: одно из сверкающих лезвий перерезает человеческую шею столь же легко, как и тонкие стебли овса и травы. Брендан напрягся, чтобы надеть шину на обод, и Девейни оказался так близко, что почувствовал сильный кисловатый запах пота, исходящий от него вперемешку с запахом пива. Странно. Все в городе знали, что Мак-Ганн много не пьет. Иногда его видели в пабе, он брал одну-две кружки, тихо выпивал их, ни с кем не заводя разговора, а потом уходил домой. А чтобы вонять, словно пивоваренный завод, нужно выдуть куда больше пары кружек. Поддерживая шину, Девейни еще раз осмотрел сарай. Его глаза уже привыкли к тусклому освещению, исходящему из одного-единственного крошечного окошка, и он разглядел в углу самодельную раскладушку со старым соломенным матрасом. Он вгляделся в Брендана, отмечая складки на одежде и несколько грязно-желтых соломин, прилипших к спине.

— Я зашел узнать: может, вы видели или слышали что-нибудь необычное прошлой ночью? — спросил Девейни.

— Нет, — ответил Брендан. Должно быть, он заметил, что Девейни раздосадовал столь отрывистый ответ. — Я зашел выпить пива к Линчу прошлой ночью. Ушел около девяти. Никого по дороге не видел и сразу отправился спать, когда добрался до дома.

— Кто-то может поручиться за вас? Вашей сестры случайно не было дома?

— Была.

— Ну, тогда все в порядке, поговорю с ней позже. Она очень занята этой новой мастерской Осборна, да? Но вам затея Осборна не по нраву, как я понимаю.

Брендан не ответил, и взгляд Девейни привлекла стопка пластиковых крышек для ведер, сложенных рядом с ним. Эти простые белые круги были идентичны тем, которые использовались для плакатов, появившихся на дорогах вокруг Данбега.

— Некоторые люди говорят, что у вас есть веские причины не любить Хью Осборна, — сказал Девейни. — Они говорят…

— Ни для кого не секрет, что я не люблю этого ублюдка, — прервал его Брендан, слегка повысив голос. — Это не преступление, а почему не люблю — мое личное дело. Но прошлой ночью я был дома в постели, детектив. — Брендан еще раз со всей силой надавил на рычаг, и массивная шина наконец-то защелкнулась на ободе. — И вы никогда не докажете обратное. Признателен вам за помощь. Но мне больше нечего вам сказать.

ГЛАВА 18

Когда разбитые машины отбуксировали, Хью Осборн предложил съездить на место раскопок.

— Я был очень занят, надеюсь, вы не подумали, будто я игнорирую вашу работу, — сказал он, когда они были уже недалеко от монастыря. — Мне действительно интересно, как у вас идут дела. Вы не согласитесь мне все показать?

— Конечно, — ответил Кормак. Они взяли с собой кое-что из инструментов. На раскопе Нора начала готовиться к работе, а Кормак устроил Хью экскурсию по нескольким траншеям.

— В данный момент мы работаем на участке, который, по-видимому, был чем-то вроде помойки или мусорной кучи. Говоря археологически, помойки — сущие клады. Они предоставляют нам массу сведений, и не только о времени своего появления, но и о том, что люди ели, что за инструменты и механизмы использовали, — все детали повседневной жизни.

Кормак спрыгнул в одно из углублений, а Осборн склонился над ним, разглядывая.

День был облачный, сильный ветер гнал на восток дождевые тучи. Между порывами ветра Нора слышала голос Кормака и наблюдала, как он показывает Хью Осборну темный пласт древесного угля и коричневое пятно, след деревянной подпорки. Он продемонстрировал Осборну и листы с описаниями находок.

— На самом деле мы занимаемся здесь «подглядыванием в замочную скважину», — говорил Кормак. — Пытаемся сложить картинку-загадку из разрозненных фрагментов, не представляя себе, каково целостное изображение.

Хью стоял со скрещенными руками, время от времени задавая вопросы и оценивающе кивая. Нора видела, что они становятся друзьями. А если Хью Осборн окажется замешанным в исчезновении своей жены?

Худшую часть своей истории она Кормаку не рассказала. Ее родители отказались содействовать осуждению Питера Хэллетта, несмотря на подозрения и интенсивное полицейское расследование, несмотря на все, что она рассказала им про его отношение к Трионе. Отец ее просто не слушал и твердо отстаивал невиновность своего зятя. Нора видела, что у матери были сомнения, но она не решалась их высказывать, ведь Питер был опекуном их единственной внучки. «Пожалуйста, попытайся понять, Нора, — объясняла она. — Мы уже потеряли Триону. А если что-нибудь предпримем, он заберет у нас Элизабет. Навсегда. И что у нас останется?» И вот он забрал Элизабет. И что у них теперь осталось?

Нора наблюдала, как двое мужчин увлеклись разговором. Кормак был прав: они мало знали о Хью, и еще меньше — об обстоятельствах его женитьбы и семейной жизни. Он производил впечатление хорошего парня. Но подобное впечатление часто обманчиво. Как это говорила ее бабушка? Она живо вспомнила пронизывающий взгляд пожилой леди и то, как она поджимала губы, когда произносила: «Ангел на улице, дьявол в доме». Когда Нора впервые услышала это фразу, она осознала: есть много такого, о чем взрослые никогда не рассказывают детям. Кто может утверждать, будто Хью не мог сам подбросить ворону, а наутро разбить их машины? Он сказал, что вернулся лишь утром, но парень выглядит скверно, словно не спал вовсе. Было бы замечательно, если бы они продолжали работать, считая, что ни во что тут не вовлечены. Однако они вовлечены, все глубже и глубже: сперва — анонимный телефонный звонок, а теперь — события прошлой ночи.

Хью удалился, и несколько минут спустя Кормак был уже в траншее, работая киркомотыгой с такой яростью, которой Нора раньше не наблюдала.

— Кормак, вы рассказали Девейни об огоньке, который видели у башни? Я не могла ничего сказать, ведь это вы его видели.

— Нет. Нет еще. Я не уверен, что это существенно.

— Ему решать, что существенно. Это его работа.

Кормак мгновение помолчал.

— Я спросил Хью о башне.

— Когда?

— Только что. Я спросил его о башне. Почему она закрыта. Он объяснил: не хочет, чтобы дети лазили туда, подвергая себя опасности.

— Вы сказали ему, что ходили к башне?

— Нет. — Он прекратил копать и посмотрел на нее. — Я бы хотел еще раз туда сходить. Просто еще раз посмотреть.

— На сей раз я пойду с вами.

Он сжал губы и коротко кивнул. Нора заметила, что его обуревают противоречивые чувства: сомнения и любопытство боролись с уважением к закону и с приверженностью к игре по правилам. Очевидно, он уже обдумал все сказанное ночью. Она чувствовала себя немного виноватой, ведь она слегка подпортила его мнение о Хью Осборне. Но, пока она вглядывалась в озабоченное лицо Кормака, чувство удовлетворения вытеснило какие-либо сомнения.

ГЛАВА 19

Дом Делии Хернанс стоял на небольшой дорожке, в стороне от основной дороги, примерно в миле от Драмклегганского болота. Пока Девейни шел к дому, он отметил следы запустения. Побеленные камни, окаймляющие дорожку, были разбросаны, живая изгородь слишком разрослась, а черепичная крыша покрылась мхом. Он знал, что миссис Хернанс овдовела зимой, но казалось, что домом не занимаются уже несколько лет. У миссис Хернанс было два сына в Англии, которые редко появлялись на родине.

Миссис Хернанс, казалось, нисколько не удивилась, увидев его в дверях. Пока Девейни устраивался за кухонным столом, она засуетилась, готовя чай. Девейни использовал эту возможность, чтобы осмотреться. Все здесь выглядело потертым, купленным давным-давно: кричащие обои, шаткие стулья, рваная клеенка на столе, за которым он сидел, дешевые поблекшие сувениры с курортов Ирландии. Даже новая полоска мухоловки, которая свисала с закопченного потолка рядом с лампочкой, выглядела скверно. Узорчатый линолеум на полу был местами протерт, и кружевные занавески, висевшие на окнах, уже многие годы не были белыми. Желтая эмалированная плита была вычищена, но по краям виднелась сальная копоть. Цветы на подоконнике тянулись к свету, роняя лепестки на мол. Комната была затхлой, в теплом сыроватом воздухе перемешивались сигаретный дым и кислый запах капусты. Он заговорил, пытаясь перекричать шум текущей воды, — хозяйка мыла заварочный чайник в крошечной самодельной буфетной.

— Хочу расспросить о вашей работе в Браклин Хаус. Когда вы начали там работать?

Миссис Хернанс появилась из буфетной с чайником, в который всыпала огромное количество заварки из жестяной коробки и налила кипяток из огромного дымящегося чайника, стоящего на углу плиты. Она была пухленькой полногрудой женщиной лет шестидесяти, с кудряшками мышиного цвета. Пальцы правой руки пожелтели от никотина, и, по-видимому, она не замечала сигаретного пепла, прилипшего к бесформенной шерстяной юбке. Не переставая разговаривать, миссис Хернанс нарезала несколько кусков черного хлеба и намазала их толстым слоем масла.

— Мой Джонни, храни его Боже, всегда заготовлял им дрова. Вскоре после того как миссис Осборн — старшая миссис Осборн — и ее молодой парень прибыли из Англии, мистер Хью спросил у моего Джонни, кто бы мог помочь с уборкой раз или два в неделю. Я пошла туда сразу, на следующий день. Конечно, эта бледнющая считала — она тут главная, вела себя как важная леди, но я сказала ей: мистер Хью мне платит, он и будет отдавать мне приказы. О, как ей это не понравилось. Нисколько.

— А когда Майна Осборн приехала в Браклин?

— Ах, она была душка. Всегда такая сердечная. И настоящая леди тоже, но ничего не делала, вообще. Малыш Кристофер — чистый ангел, любил ходить со мной, когда я убирала. Я давала ему кусочек тряпки… — голос миссис Хернанс задрожал, и слезы полились из глаз. — Я знаю, ужасно думать о худшем, но я не могу справиться с собой, — она покачала головой и вздохнула. — И мистер Хью стал ужасно плох, бедняга.

— Как они ладили, Хью Осборн и его жена?

— Ах, пара голубков, оба. Наглядеться друг на друга не могли, понимаете? Вы женаты, детектив? — Девейни кивнул. — Сами знаете тогда. Конечно, они не были слишком долго женаты, когда ребеночек появился. Думаю, они все еще притирались друг к другу. Уверена, у всех бывают темные и светлые моменты. У них порой бывали маленькие разногласия, но никогда не доходило до того, чтобы чашки швыряли и все такое — не как мы с Джонни. Ох, мы такое вытворяли иногда! И я б точно знала, будь что неладно. Вы можете узнать о людях по тому, что у них в мусорных ведрах. Всегда так говорю. Не помню, слышала ли хоть раз, чтоб они спорили. Однажды она попеняла ему, что он много работает и оставляет ее одну в доме. А он сказал, что понимает ее чувства, но им нужны деньги.

Миссис Хернанс поболтала чайник и разлила чай. Девейни всыпал две ложки сахара и добавил молока.

— Так вы работали в Браклине в то время, когда исчезли Майна Осборн и ее сын?

— Не в тот самый день. В тот день нам пришлось поехать на автобусе, знаете ли, мне и Джонни, к доктору в Портумну.

— Как ваш грипп?

— Какой грипп?

— Люси Осборн упомянула, что вы не смогли прийти в Браклин Хаус на прошлой неделе, потому что лежали с гриппом.

Миссис Хернанс остолбенела:

— Да что это? У меня в жизни не было гриппа. А настоящую причину, по которой я не была, она сама чертовски хорошо знает — вот уже почти три месяца как я уволена.

— Кем?

— Ею самой, миссис высокомогущественной, Люси Осборн, кем бы вы думали? Настоящая сука, обвинила меня в воровстве. Никогда в жизни меня так не оскорбляли.

— И в краже чего же вас обвинили?

— Шарфа, принадлежащего жене мистера Хью. Никогда ничего не брала. Нет, я, конечно, могла открыть пару ящиков, пока прибиралась, но я никогда ничего не брала, клянусь могилой собственной матери.

— Почему же она подумала, что это вы украли?

— Вот что мне хотелось бы знать. Когда я показала ей этот шарф, она разоралась, обвинила меня и выгнала из дома, как обычную воровку. Я даже не успела сказать ей, где я нашла эту гребаную вещицу.

— В этом было что-то странное?

— Ну, нашла-то я шарф в комнате молодого мистера Джереми, пока пылесосила под кроватью. Запихан под матрас, будто он пытался его спрятать, вот так.

— И вы не сказали об этом его матери? — спросил Девейни. Что-то тут было не так, но он пока не понимал, что.

— А как я могла? Меня вытолкали за дверь, когда я еще и слова не произнесла.

— А другой одежды вы не находили?

— Нет, больше ничего. И вы можете не сомневаться, я встала на колени и все обыскала под кроватью. И что парень делал с шарфом леди? Хотела бы я знать!

— Вы никому не говорили о вашем увольнении?

— Распространять о себе ложь? Нет, благодарю вас. Лучше ничего не говорить вовсе, подставить другую щеку, как велел наш Господь. Ну, и ни за какие деньги меня там не будет.

Девейни сменил тему разговора:

— Миссис Хернанс, как вы полагаете, Осборны ладили со своими соседями?

— А, конечно, не очень. Но Брендан Мак-Ганн всегда был слегка того, я считаю. А его сестра разыгрывает невинность, пытается подцепить на крючок мистера Хью с той самой минуты, как его бедная жена исчезла. Наглая она ужасно, эта Уна Мак-Ганн. Никакого стыда вовсе. Тошно смотреть.

— Почему вам кажется, что она хочет подцепить Хью Осборна?

— Ну, а разве я не видела их постоянно, когда ездила на велосипеде: то он подвозил ее, то она болтала с ним через окно машины? Это никогда не прекращалось, имейте в виду, даже после того как он женился. Но она никогда не заполучит его, ни за какие слезы и сладкие улыбки.

Когда Девейни покинул миссис Хернанс и глубоко вдохнул свежий воздух, он, словно в припадке клаустрофобии, представил, как она изо дня в день сидит в своей комнате: пьет чай, курит, варит бекон и капусту на обед, считает время до любимой телевизионной передачи и заводит часы перед сном, чтобы они, не умолкая, отсчитывали уходящие мгновения ее жизни.

ГЛАВА 20

— У вас есть фонарик? — спросил Кормак. Нора похлопала по карману своей куртки. Был вечер понедельника, почти весь день они провели на раскопках, а теперь направлялись к башне, пока Хью Осборн не вернулся из Голвея. День был таким же, как вчера, облачным, но теплым, в воздухе ощущался запах озерной воды. Лишь редкие птичьи трели нарушали тишину, пока они шли вдоль стены поместья к лесу. Нора впереди, а Кормак следовал за ней.

— Внимательно смотрите под ноги, когда мы приблизимся, — сказал он. — Можете подвернуть ногу, если не будете осторожны.

Со вчерашнего утра он был очень заботлив и жалел, что прошлой ночью она осталась в своей комнате одна. В конце концов она убедила его, что прекрасно справится и в одиночестве, однако решила не пренебрегать его заботами. Они прошли около ста пятидесяти ярдов, когда она остановилась. Сквозь густоту листьев виднелись очертания башни. Кормак начал рассказывать ей о конструкции башни, но вдруг замолк.

— Что случилось? — спросила она.

Кормак прижал палец к губам, а затем молча указал на дверь башни. Засов был отодвинут, а висячий замок болтался на скобе.

— И что мы будем делать? — прошептала Нора. Он жестами попросил ее прижаться к стене, пока он приблизится к двери. Кормак огляделся, поднял толстую ветку, валявшуюся рядом, перехватил ее поудобнее и подцепил массивную деревянную дверь. К удивлению Норы, она легко распахнулась, словно петли были смазаны. Никакой реакции не последовало, ни звука или движения. Они обменялись взглядами и медленно двинулись в башню. Внутри было темно и сыро. Узкие бойницы в толстых стенах едва пропускали воздух и свет. Луч фонарика осветил каменную лестницу, которая огибала помещение, исчезая в отверстии деревянного потолка. Нора порылась в карманах и включила свой фонарик. Его свет упал на груду толстых книг и кучу шерстяных одеял, сваленных на грязном полу в одной из частей комнаты. Она пошевелила одеяла ногой и увидела: одно из них было вовсе не одеяло, а большая шаль или что-то вроде того, прошитое золотыми нитями. Пол, казалось, подметали. Возле одеял стоял деревянный ящик, покрытый лужами расплавленного воска и свечными огарками. В сущности, полусожженные свечи валялись повсюду: конусообразные и форме столбиков, но в основном маленькие церковные свечки. На ящике около самодельной постели лежала в беспорядке куча новых свечей. Когда Кормак повернулся, его фонарик скользнул по груде ящиков у стены, и он тщательнее направил фонарь, чтобы рассмотреть, что там было.

— Нора, взгляните на это.

Она направила свой фонарик туда же, осветив то, что оказалось аккуратно разложенным собранием костей каких-то мелких животных. Нора разглядела длиннозубые черепа кроликов и тупые — барсуков, хрупкие скелетики горностаев и птиц. В одном из ящиков лежали: остов лисы, раздавленной автомобилем, с полностью сохранившимся ярким хвостом и отдельные крылья вороны с угольно-черными перьями.

— И что об этом скажете? — осведомился Кормак.

— Я не знаю. Эй, а это что? — Нора осветила несколько больших листов бумаги, которые были разбросаны на полу около ног Кормака. Он наклонился, чтобы рассмотреть их.

— Наброски, — сказал он.

Нора опустилась на колени рядом с ним, и они взяли по пачке скрученных мокрых листов, перебирая их. Она смогла разобрать очертания виденных ранее черепов и костей, исполненные толстым графитовым карандашом. Линии были странно-напряженными, словно художник, стараясь запомнить контур каждого предмета, рисовал по памяти, даже с закрытыми глазами. Здесь были десятки набросков, маниакально повторявших одно и то же. Нора всмотрелась в одно из многочисленных искривленных изображений вороньего крыла. — И кто же все это сделал?

— И я о том же думаю… подождите минуту, смотрите.

Кормак медленно повел фонариком по стенам. Нора последовала его примеру. Они медленно продвигались по кругу, пока лучи их фонариков не осветили часть стены, покрытую огромными полуабстрактными изображениями костей и безглазых черепов на фоне разлагающихся органических форм — темно-пурпурные и бледно-синие зубчатые линии, искривленные контуры и спирали чередовались с широкими блестящими полосами золота. От действия влаги поверхность кое-где начала крошиться, и, судя по толщине красочного слоя, картину неоднократно подновляли. У лестницы лежала беспорядочная куча пустых банок, тряпок и засохших кистей. На одном из ящиков лежали пульверизаторы и банки с краской. Менее всего они были готовы увидеть за запертой дверью башни что-то вроде самодеятельной художественной мастерской. И тем не менее — она была перед ними.

— Боже, Кормак, это так странно. Но в то же время и загадочно. — Нора внимательно рассматривала тома, которые лежали на импровизированной постели. — Книги о птицах, много книг по истории искусства, — сказала она и хотела закрыть массивную деревянную дверь. Однако сзади дверь оказалась разрисованной в той же манере, что и стены, но в центре ее располагалось продолговатое иконописное изображение темнокожей мадонны и младенца.

— Кормак, взгляните на это. — Вместо ответа послышался испуганный вскрик и шум драки. Едва Нора повела фонариком, как напали и на нее. Она вскинула руки, чтобы защитить голову, и ощутила царапанье коготков и взмахи крыльев возле лица и рук, когда она размахивала фонариком в попытке освободиться. Кормак схватил ее за свитер и пригнул к земле.

— Пригнитесь, — яростно прошептал он. Над их головами слышалось беспорядочное хлопанье.

— Что, черт побери, это такое?

— Просто птица. Боюсь, я потерял фонарик. Где дверь?

— Сзади меня, — сказала Нора. Они выбрались на свежий воздух и мгновение сидели, прислонившись к наклонному основанию башни, хватая ртом воздух.

— Мне следовало бы предупредить вас, — сказал Кормак. — Это место, кажется, что-то вроде гнездовья, если можно так выразиться. Тут целая стая ворон, гнездящихся на вершине башни и на окрестных деревьях.

Нора потерла исклеванные пальцы, а потом коснулась лба и нащупала царапину.

— Дайте-ка мне посмотреть, — предложил Кормак. Он опустился на колени и наклонил ее голову назад, чтобы осмотреть. — Она не глубокая. Скоро заживет. — Он снова присел на корточки и скрестил руки. — Ну… мы осмотрели башню изнутри и не узнали ничего нового. Но я собираюсь позвонить Девейни, если вы тоже считаете, что стоит это сделать.

— Давайте немного поразмыслим. Кто-то использует это место, чтобы писать картины. Может показаться странным, я бы даже сказала — диким, но это не запрещено. А если это Хью…

— Но у него уже есть что-то вроде мастерской в доме, — заметил Кормак. — Так зачем ходить сюда? И среди ночи? Не имеет смысла.

— Ну, а кто еще может сюда приходить? Он повесил замок и, скорее всего, имеет ключ — хотя, я полагаю, такой замок достаточно легко снять.

— Легче не бывает. Джереми?

— Я не знаю, — сказала Нора. — Это может быть любой, кто знает о башне.

— Итак, должны ли мы позвонить Девейни?

В сознании Норы промелькнуло изображение мадонны и младенца. Она не успела внимательно его рассмотреть. Помимо мрачного колорита в картине было еще что-то странное и волнующее, но что? С усилием она постаралась представить картину, которая, в отличие от всего остального в этом дьявольском месте, особенно отчетливо запечатлелась в ее памяти. Она постаралась сосредоточиться. Если она не ошибается, глаза матери и ребенка грубо вырезаны, скорее всего — ножом.

— Я думаю, — произнесла она, — мы должны позвонить.


Когда они вернулись из экспедиции в башню, Кормак нашел записку, прикрепленную к его двери. Только взглянув на нее, он поспешил в комнату Норы.

— Послание от Неда Рафтери, — сказал он, когда она открыла дверь. Она обрабатывала царапину на лбу антисептиком. — Просит позвонить ему, возможно, он что-то нашел о нашей рыжеволосой девушке.

— Я мог бы посодействовать вам и быстрее, — сказал Рафтери, когда Кормак дозвонился до него, — но пришлось перебрать с посторонней помощью несколько папок старых бумаг. Не знаю, упоминал ли я, что несколько лет назад написал историю Кланрикардесов. Поразмыслив, я решил просмотреть кое-какие относящиеся к этому материалы. Я знал, что Улик, маркиз Кланрикардес был сыном Ричарда Бурга, который построил Портумна-Касл, — оставил воспоминания, опубликованные через столетия после его смерти. Он жил с 1604 по 1657 годы, то есть, предположительно, тогда же, когда и ваша рыжеволосая девушка, если она действительно вышла замуж в 1652 году.

Кормак прикрыл рукой мобильник и подозвал Нору:

— Идите сюда, быстро. Я думаю, вам интересно это услышать.

Она подошла и встала рядом с ним, а Кормак пытался держать телефон так, чтобы слова Рафтери доносились и до нее.

— В самих мемуарах и письмах Улика ничего не было, — продолжал Рафтери, — однако я обнаружил письмо, полученное Кланрикардесом от одного из его соседей, Чарльза Симнера, весной 1654 года. Симнер упоминает, что присутствовал на казни молодой женщины по имени Анни Мак-Канн, обвиненной в убийстве своего новорожденного младенца. На письме есть дата — двадцать третье мая. Не так много, но Симнер особо упоминает о густых рыжих волосах женщины.

ГЛАВА 21

Разговаривая по телефону с молодым полицейским сержантом, Девейни расслышал плач младенца и вспомнил, какой была его собственная жизнь лет двадцать назад. Они договорились встретиться в пабе на окраине Беллинаслоу. Именно Донал Барри занимался делом Осборнов два года назад. Девейни сознавал, что хватается за соломинку, однако ему стало казаться: расследование может сдвинуться с мертвой точки. Рано или поздно, но что-то да прояснится. Так всегда происходит с подобными делами. Скоблишь, скоблишь, словно металлическим напильником, и в конце концов какое-то звено ослабнет и поддастся. Самое сложное — нащупать уязвимое место.

Девейни взял пива и расположился в дальнем конце стойки. Скоро вошел крепкий молодой человек лет двадцати пяти. Ростом выше шести футов, чисто выбритый, с густой шевелюрой и мускулами регбиста, в джинсах и толстом простом синем свитере.

— Девейни? — осведомился он.

— Мистер Барри? — Девейни протянул руку. — Спасибо, что пришли. Что будете?

— То же, что и вы.

Девейни поднял полупустую рюмку и показал два пальца бармену.

— Вы присутствовали в доме Осборна во время обысков и первых допросов, — сказал он. — Я бы хотел узнать, каковы были ваши впечатления.

— Я думал, расследование передано в Дублин.

Девейни нахмурился:

— Это так. Но мой начальник не понимает, что оно особенное.

— Можете не продолжать. Брей Бойлан? — в голосе Барри прозвучало отвращение. — Этот гребаный недоносок!

Девейни обнаружил, что его отношение к молодому человеку сильно улучшилось.

— Не могу не согласиться. И вот даже не знаю, как лучше сформулировать: не упустило ли расследование какие-то существенные аспекты?

— Я с самого начала был уверен, что вся это версия похищения — лишь гребаная потеря времени, — ответил Барри. — Я имею в виду, ребята обычно осведомлены, когда что-то намечается. — Он подразумевал «временных», временную ИРА, и был прав.

Иногда они первыми предоставляли информацию о криминальных происшествиях, доказывая, что не замешены в них. Забота о репутации занимала в пропагандистской войне все больше места. — А об этом ровно ничего не было. Хотя Бойлан угрохал уйму драгоценного времени.

Девейни оценил и наблюдательность молодого человека, и его в целом здравый смысл. По-видимому, Барри сам не провел ни одного допроса, а жаль. Девейни не сомневался, что парень мог добыть куда больше информации, чем его начальники.

— Что-то из того, что вы видели или слышали, не вошло в официальные доклады?

— Беда в том, что в этом деле всегда отсутствовали очевидные мотивы преступления, — ответил Барри. — Правда, основной подозреваемый имел серьезные мотивы — получение страховки, но тогда зачем прятать тело? Имело бы больше смысла, если бы тело нашли прямо тогда. Я никогда всерьез не подозревал мужа.

— Есть еще сосед, у которого тоже мог быть мотив. Брендан Мак-Ганн. Думает, что Осборн крутит с его сестрой.

— Все эти слухи уже с бородой. Я знаю Брендана — злой как змея, но непрост. Я не утверждаю, конечно, что он не мог бы этого сделать. У него мерзкий характер. Но Брендан скорее подтолкнет человека к убийству, чем укокошит кого-то сам. Так и не понял, почему они не занялись как следует кузеном.

Девейни навострил уши:

— Юноша?

— Ну, он ведь был вторым подозреваемым. Хотя нет, кажется, его мать, — сказал Барри. — Что-то не то во всем этом. Слишком… вычурно, понимаете, что я имею в виду. Не могу понять, почему они не потрясли это дерево посильнее.

— Расскажите мне о ней побольше.

Мгновение Барри размышлял.

— После того как я посидел день-два в холле, меня перестали замечать. Стал частью мебели, можно сказать. Она готовила чай и сэндвичи для детективов, когда они проводили допросы, приносила все эти подносы, нагруженные едой, прямо в библиотеку, словно… — он слегка поколебался, — ну, словно тоже вела расследование. Не могу как следует объяснить… ну, будто ей зачем-то нужно находиться поближе и постоянно наблюдать за Осборном, пока он в таком состоянии.

— У вас сложилось впечатление, что между ними что-то произошло? — спросил Девейни.

— Не могу сказать наверняка. Ничего очевидного. Я помню, один раз ей показалось, что они слишком на него давят. Ну, она пришла в негодование. Просто вышвырнула их оттуда.

— А вам она никогда не готовила чай и сэндвичи? — поинтересовался Девейни, искоса глянув на собеседника.

— Готовила, конечно. Но еду я получал внизу, на кухне, а не наверху с крутыми парнями. Я скажу, что еще встревожило меня: это она все время проталкивала идею, будто жена смоталась. Я имею в виду, пропали вещи, одежда и так далее, пара чемоданов, верно? Но кто угодно в доме имел доступ к этим вещам и мог стащить их до нашего обыска. У него было на это три гребаных дня.

Девейни почувствовал себя дураком, ибо он никогда не задумывался об этом факте. Если вспомнить шарф, который миссис Хернанс нашла под кроватью Джереми…

— Слушайте, я должен идти, — сказал Барри, осушая остатки пива. — Простите. Я обещал жене, что не задержусь: малыш.

— Вы оказали мне огромную помощь. Дайте мне знать, если вспомните что-нибудь еще.

Девейни наблюдал, как широкие плечи Барри отодвинули дверь, словно картонную, и представил себе, как он перепеленывает своего крошечного ребенка. Этот отец не пропустил рождение своего ребенка, подумал Девейни. Он сделал очередной глоток. Благодаря Барри он увидел Люси Осборн с новой стороны, которую не замечал ранее. Все это время он был сосредоточен на одном мотиве и не задумывался о другой всепоглощающей человеческой страсти — ревности. Он вспомнил, какое пренебрежительное, даже неприязненное отношение к Майне Осборн продемонстрировала Люси, пока занималась своими букетами. Если она действительно положила глаз на Осборна, не могла ли она попытаться избавиться от его жены? Она жила в Браклин Хаус годами, привыкнув к мысли, что так всегда и будет, а что делает Осборн? Отправляется летом читать лекции и привозит домой беременную жену. По меньшей мере, шокирует. Люси и Джереми отходят на второй план, а он заводит новую семью. Но что могло подтолкнуть к убийству? По опыту Девейни, чувство ревности особо усиливала выпивка либо лицезрение предмета своей страсти в обществе другого человека. Девейни мысленно вернулся к сцене составления букета и сфокусировался на забинтованном пальце Люси Осборн. Случайно ли, что она порезалась в тот самый момент, когда он упомянул о ее сыне?

Дверь паба открылась, и неожиданно появился Донал Барри.

— Забыл упомянуть еще об одном, — сказал он, подходя к Девейни и опираясь о стойку. — Может, и ерунда, но оборачивается по-всякому. Однажды я был на кухне, в один из первых дней после исчезновения Майны. Люси Осборн поставила передо мной тарелку с печеньем, и внезапно из кольца на ее руке вывалился камень. Огромный гребаный алмаз. А за ним — кучка сухой глины. Я почти не обратил внимания, а она смела все это, пробормотав что-то вроде того, что придется бросить копаться в саду.

— А это странно?

— Моя мама великий садовод. Колоссальный. Никогда не вычищает глину из-под ногтей. И вот, болтаясь по тому месту, я видел Люси Осборн в саду много раз. И она всегда была в перчатках. Эта женщина ни за что не запачкает руки.


Когда Барри ушел, Девейни взглянул на часы — десять минут шестого. Он должен отправляться в дорогу, если хочет добраться до Данбега, прежде чем Пилкингтоны закроют магазин. Порасспрашивав, он выяснил, что у Долли Пилкингтон есть маленькая скрипка, которая могла бы подойди Рошин, и обещал зайти в магазин этим вечером, чтобы взглянуть на нее.

Маллинс исправно позвонил ему утром, сообщив о полученной им информации. Оперативный отдел не обнаружил четких отпечатков пальцев на разбитых машинах, и ничего из машин не пропало. Итак, это один из тех случаев, где едва ли удастся найти злоумышленника — и при этом полиция должна поддерживать свой имидж. Маллинс также доложил, что Хью Осборн действительно прилетел на семичасовом рейсе «Бритиш Эйруэйз» из Лондона в воскресенье утром, как он и утверждал. Прекрасно. Он не будет торопиться с выводами. Магуайр сказал: если кто-то хочет прекратить работы в монастыре, почему он не действует непосредственно на раскопках? Кроме того, повреждения нанесли с какой-то дикой яростью, размышлял Девейни. Это не просто рассчитанный жест протеста со стороны защитников болот, а нечто сугубо личное. Так почему же мишенью стала пара чужаков? Может, они просто оказались в неудачном месте — слишком близко к истинной цели мстителя? Кажется, Осборн говорил, что его машину тоже бы разбили, если бы он был дома?

И эта загадочная мертвая ворона доктора Гейвин. Он вполне ей верил, но обшарил все вокруг дома и не нашел ничего, подтверждающего ее сообщение. Он согласился с тем, что она сказала о Джереми Осборне: его склонность к разрушению направлена скорее на него же самого, нежели вовне. Но Люси чрезвычайно напугали синяки и ссадины юноши; это было видно из того, как она на него смотрела. Можно ли понять, каковы их взаимоотношения? Выражение «избыточная опека» по отношению к Люси Осборн было бы слишком слабым.

А еще есть Мак-Ганн с соломой, прилипшей к одежде, разбитыми бутылками «Гиннесса» и утверждением, что из паба он отправился спать. Девейни мысленно пообещал себе перекинуться парой слов с Демотом Линчем на завтрашней вечеринке и разузнать, не было ли чего-то необычного в поведении Брендана в субботу вечером.

Девейни притормозил перед магазином Пилкингтонов как раз в тот момент, когда Долли запирала старомодные двойные двери. Она вновь их открыла, чтобы приветствовать его.

— Как вы, Девейни? Я уж думала, вы никогда сюда не соберетесь.

— Простите, Долли… тяжелый день.

— Я слышала о вчерашнем происшествии в большом доме. — Она хмыкнула и покачала головой. — Прямо ужас… Я бы умерла со страху, живи я в таких огромных развалинах. И у вас нет предположений, кто бы мог это сделать?

— Мы разрабатываем несколько версий, — ответил Девейни. Так он всегда говорил, даже уже поймав кого-то с поличным. Кроме того, если рассказать что-нибудь Долли Пилкингтон, через минуту об этом будет знать весь город. Из боковой комнаты высунулась голова Оливера Пилкингтона, который пытался разглядеть собеседника матери. Он протиснулся между ними и занялся подметанием пола поблизости, чтобы слышать, о чем они говорят.

— А, не сомневаюсь, от вас ничегошеньки не добьешься, детектив. — Она открыла маленький скрипичный футляр. — Ну, вот она. У бедного Оливера и нотки в голове не задерживается — с таким же успехом можно учить музыке глыбу камня. Взгляните на нее, если хотите.

Девейни взял миниатюрную скрипку, приложил к плечу, наклонил голову к ее корпусу, чтобы лучше слышать звук, и провел по струнам смычком.

— Хороший тон. — Он пощипал пальцами струны и поднял инструмент к свету, чтобы проверить лак и состояние грифа. — Можно я возьму, чтобы Рошин тоже попробовала — подойдет ли ей?

— Конечно. Держите у себя, сколько хотите, детектив.

Девейни уложил скрипку в футляр и начал разглядывать смычок.

— Вы давно живете в Данбеге, Долли?

— Родилась здесь и выросла.

— Полагаю, если кто-то здесь ссорится, вам приходится выслушивать обе стороны конфликта — хотите вы этого или нет.

— Ну, вроде того. Залог успехов в бизнесе — слушать, что люди говорят, и держать это про себя, — она кивнула с умудренным видом.

— Так вы, может, слышали хотя бы пару мнений о том, что случилось в Браклин Хаус прошлой ночью?

Лицо Долли Пилкингтон просияло, и он понял, что сейчас она проигнорирует свои же собственные глубокомысленные рекомендации.

— Да не нужно слишком-то и трудиться, чтобы виновника найти.

— Даже так?

— Может, только через дорогу перейти, как говорят.

— Я знаю, что Брендан Мак-Ганн категорически против строительства в монастыре. Не может вынести, что его сестра водит компанию с этим человеком.

— Водит компанию, как же, — фыркнула Долли. Она взглянула на Оливера и подалась вперед. — Кое-кто говорит, что Брендан собирается подать в суд.

Девейни выглядел озадаченным.

— Из-за пособия, — пояснила она и подняла брови. — На ребенка.

— На ребенка своей сестры?

Девейни услышал смешок и увидел, что рыжая голова Оливера Пилкингтона приподнялась.

— Да все знают, что Айоф Мак-Ганн — ублюдок Хью Осборна, — заявил мальчик. Не успели слова вылететь у него изо рта, как Долли залепила звучную затрещину по затылку сына. Оливер выронил метлу и увернулся от матери, дабы избежать повторного удара. И остановился неподалеку, потирая голову и хмурясь.

— А ну убирайся отсюда, гадкий мальчишка! — воскликнула она с негодованием. — Чтоб я больше не слышала таких разговоров! — Было очевидно, что Оливер почерпнул сакраментальную фразу именно от матери и озадачен ее реакцией на то, что он просто повторил. Девейни сожалел, что мальчик пострадал из-за него.

— Уже несколько лет прошло, а люди все судачат, — сказала Долли Пилкингтон. И фыркнула с неодобрением. Девейни обдумывал новую информацию. Конечно, он слышал, как по городу шептались о Хью Осборне и Уне Мак-Ганн, но не мог предположить, что не знает эту историю до конца. Похоже, даже дети в Данбеге о ней осведомлены. Наверное, и его собственные дети. Он вспомнил склоненную голову и сложенные руки Брендана, когда тот сидел на церковной скамье, вспомнил о вырезанных в исповедальне словах. Если у Уны Мак-Ганн есть ребенок от Хью Осборна, исчезновение Майны может предстать совсем в ином свете.

ГЛАВА 22

Когда Девейни вернулся домой со скрипкой, он обнаружил, что в кухне расположилась его дочь Орла в переднике, который чуть ли не дважды был обернут вокруг ее тонкой талии. Последние две недели она была слегка помешана на французской кухне. С тех пор как Орла вернулась со школьной экскурсии в Нормандию, вся семья начала набирать вес от сливочных соусов, которые она сама изобретала. Теперь она пыталась показать Рошин, как сделать розу из помидора. Младшая дочь внимала ей с той же серьезной сосредоточенностью, с какой бралась за каждую новую задачу. Аромат репчатого лука и жареного мяса напомнил Девейни, что он забыл съесть свой ланч.

— Боже, Орла, пахнет великолепно. — Он приоткрыл кастрюлю и вдохнул ароматный пар. — Что это?

— Не трогай, папа, нельзя снимать крышку, пока варится. — Манерой разговаривать она немного напоминала мать. — Это Supremes de Volaille Veronique avec Riz a IʼIndienne, — пояснила она на отличном французском и, предвидя реакцию отца, быстро перевела. — Цыплята и виноград в сливочном соусе, с рисом карри.

— Я так проголодался, что съел бы и агнца Божьего. Мамы еще нет?

— Уже в пути.

— Орла, ничего не получается, — пожаловалась Рошин. Девейни почувствовал, что она огорчена, и порадовался тому, как загорелось ее личико, когда она увидела скрипичный футляр.

— Папа, ты не забыл. Я знала, что не забудешь.

Она оставила помятый помидор и стала кружиться вокруг, горя нетерпением рассмотреть новый инструмент. Он положил скрипку и заметил на столе конверт, пестреющий множеством иностранных марок.

— Это пришло для тебя сегодня по почте, папа, — объяснила Рошин. — Откуда это?

— Из Индии, — сказал он.

— А что это?

— Просто моя работа, Рошин.

Удовлетворившись его ответом, дочь обратила все свое внимание на новую скрипку. Он с удовольствием наблюдал, как она поглаживает пальчиками ее изгибистые бока и пробует инструмент так же, как он делал это сам.

Когда Нуала прибыла домой, пир Орлы был готов. Девочки уже накрыли на стол. Они зажгли свечи, разлили вино, и все дружно поужинали — как и полагается в настоящей семье. В первый раз за несколько месяцев, подумал Девейни. Даже Патрик отвлекся от бурных звуков «Плей Стейшн», чтобы проглотить что-нибудь и обменяться добродушными колкостями с сестрами. Вдруг зазвонил телефон, и Девейни вознамерился взять трубку, но Нуала бросила на него взгляд, который означал: «Пусть себе звонят. Хотя бы сегодня». И он остановился. Наверное, звонили кому-то из детей.

Он заметил, что Нуала несколько раз с любопытством на него поглядывала. Почему он чувствовал себя таким напряженным, хотя быть здесь казалось так просто, так легко? Добрые чувства согревали, подобно вину. Они не угасли и пока они ужинали, и пока он занимался с Рошин, помогая ей разучивать новую мелодию, и когда они с Нуалой пошли спать. Наблюдая, как она раздевается, он представлял себе, что останавливает ее пальцы, прикасающиеся к молнии на юбке, и снимает ее сам. Но даже в мечтах он был неуклюж, нерешителен, неуверен в ее ответной реакции. Сидя на краю кровати и снимая обувь, он видел, как она выскользнула из юбки и повесила ее в шкаф. Пока она надевала через голову ночную рубашку, он воображал, что подходит к ней и прижимает к себе, впитывая ее тончайший аромат, теплоту груди и живота, чудесную мягкость бледной кожи. Ничто не мешало сделать это, кроме заглушающей силы привычки и собственного страха. Когда Нуала забралась в кровать рядом с ним, натянула на себя пуховое одеяло и взбила подушку, как делала каждую ночь, расстояние между ними показалось ему огромным. Он протянул руку и выключил свет.

Когда он прижал ее к себе, то изумился, как легко все произошло. Почему он колебался? Первый раз в их любви не было ужасной спешки. Вместо этого Девейни ощутил особую, новую нежность взаимных касаний; они снова и снова сливались в едином движении, и он слышал настойчивый шепот Нуалы. Внезапно он проснулся и обнаружил, что жена ровно дышит рядом. Девейни, который и тысячу раз до того испытывал обескураживающую нерешительность, сейчас гадал, что бы произошло, коснись он жены наяву. Сбитый с толку такими мыслями, он тихо выскользнул из постели и спустился вниз. Было начало второго, и дом пребывал в полной тишине.

Когда он зажег свет, то увидел на кухонном столе пакет от миссис Гонсалвес. Он был склеен из полосатой коричневой бумаги, с его именем и адресом, написанными забавным старомодным почерком. Мгновение он колебался, а затем взял ножницы и отрезал край пакета. Когда он это сделал, на стол выскользнула пачка тончайших, с золотом и зеленью по краям, конвертов авиапочты. Здесь было не меньше сотни писем. Лучше читать их по порядку, начиная с самых первых, поэтому он вытряхнул их из пакета и начал сортировать по датам на марках.

Из папки с делом Осборна о Майне он много не узнал. В деле были фотографии Майны, ее описания, показания рассказывавших о ней свидетелей, однако у него не сложилось отчетливого представления об исчезнувшей женщине. Свидетели обычно упоминали о внешности и характере Майны мельком, отнюдь не касаясь неповторимой сложности человеческой личности. Даже попытки мужа обрисовать ее подробней оказались неудачными. Лишь открыв первое письмо Майны, он начал понимать, какой она была. «Дорогая мама», — прочел он. Он вспомнил о голосе ее матери, эхом отдававшемся в телефонных проводах, и, кажется, почти расслышал голос самой Майны Осборн в написанных ею строчках. — «Поцелуй папу на ночь дважды. Может, когда-нибудь ты сможешь сказать ему, что это от меня». Это было единственное упоминание о том, что отец порвал с ней. Она обещала писать часто и, судя по внушительной стопке писем, сдержала обещание. Он аккуратно вложил письмо в конверт и продолжил.

Майна ярко и подробно описывала каждую из комнат в Браклин Хаус, явно сомневаясь, что мать сможет когда-нибудь посетить этот дом. Она поражалась его старине, удобству обстановки, обилию книг в библиотеке, чудесному аромату роз в саду. Только что вышедшая замуж Майна описывала пылко обожаемого Хью и застенчиво делилась со своей матерью удивлением и восторгом по поводу того, что она обрела в браке. Лицо Девейни запылало: он осознал, что это был косвенный способ поведать матери, сколь сильно она наслаждается сексом. «Я рада, что ты убедила меня не присоединяться к сестрам Ордена милосердия, хотя я так к этому стремилась. Как ты угадала, что это был бы неверный шаг?»

Но если образ Хью Осборна был облагорожен любовью, прочих людей Майна видела менее затуманенными глазами. «Люси отнюдь не самый благожелательный человек, но она скрепила сердце и храбро пытается привыкнуть ко мне. Порой, когда ей кажется, что я ее не вижу, я ловлю на себе ее пристальный взгляд. Я знаю: мое появление многое для нее изменило, но надеюсь, что когда-нибудь мы станем друзьями». О Джереми она писала: «Он такой грустный красивый мальчик, что, глядя на него, хочется плакать. Временами он вовсе не похож на ребенка, такой серьезный и задумчивый. Но иногда кажется: он жаждет, чтобы с ним обращались именно как с ребенком».

Последующие письма содержали подробности о преподавательской работе Хью, о том, как идут дела в ее мастерской; о посаженных ею в саду травах; о скудном ассортименте фруктов и овощей на маленьком рынке Данбега. В каждом письме было заинтересованное описание книги, которую она сейчас читает. Девейни изумила весьма точная характеристика отца Кинселлы: он действительно нравился Майне, и она ценила общение с ним, особенно по духовным вопросам. Но Майна Осборн была вполне осведомлена о том впечатлении, которое молодой красивый священник производил на большинство его прихожанок. В письмах вырисовывался образ высокоинтеллигентной молодой женщины, остро-наблюдательной и в то же время бесхитростной. Она многое знала, многое видела, но оставалась в неведении об истинных устремлениях тех, кто ее окружал, полагая, что все они так же открыты и благородны, как и она сама.

В первых письмах бегло упоминалось о ребенке, которого она ждет. И только однажды она выразила опасение, что ребенок появится слишком рано, прежде чем они с Хью хорошо узнают друг друга. Но по мере развития беременности Майна стала чаще сообщать матери о результатах медицинских обследований и отметила, что силы и желание писать письма и рисовать значительно уменьшились.

«Иногда я ощущаю себя совсем подавленной, нет ни желания, ни сил, чтобы работать, — писала она. — Но тогда я начинаю размышлять о миллионах клеток, развивающихся внутри меня, и понимаю: внести в мир новую жизнь — одно из высших творческих деяний».

Девейни старался не забывать, что он видит события жизни Майны Осборн словно бы спрессованными и приближенными, сквозь призму писем, которые, возможно, искажают реальность. Он обнаружил заметный перерыв в письмах, начавшийся незадолго до рождения Кристофера и продлившийся примерно шесть недель. Несомненно, заботы о новорожденном не оставляли времени для пространных писем, которые Майна присылала до этого. Он решил, что нужно обязательно выяснить у ее матери, звонила ли ей дочь по телефону или связи в это время вообще не было.

В следующем письме были фотографии: чуть-чуть неясные, крупным планом, снимки крошечного новорожденного Кристофера, с мягкими кудряшками, пухлыми щечками и маленькими прорезями ярких карих глазок. Сожалея, что долго молчала, Майна обещала теперь писать часто. Она рассказала о необычных днях и ночах, последовавших сразу за рождением сына, о всплеске различных чувств, резких сменах бодрости и усталости, о напряженном труде материнства.

Спустя недели, когда она и малыш стали привыкать друг к другу, письма Майны стали более спокойными. Муж отошел на второй план, сообщения о его научной работе сменились рассказами о проказах Кристофера, об их совместных прогулках. Хью время от времени оставался в Голвее работать, и, кажется, это беспокоило ее. Обычные проблемы, подумал Девейни. Постепенно все большее место в письмах занял Джереми, который относился к малышу с любопытством и заботой. — «Он очень ласковый, — писала Майна, — и так мило выглядит, когда он сажает Кристофера в подгузнике на свое плечо». Девейни попытался представить себе эту картину, однако тот Джереми, которого он недавно видел, никак в нее не вписывался. Сколько было Джереми тогда? Около четырнадцати, подсчитал он. Кристофер, научившийся сидеть, его первые зубки, первые шаги; фотографии спящего Кристофера — длинные темные ресницы, словно тени, лежат на его щеках… Письма Майны рассказывали обо всех подробностях их жизни. Ничто, казалось, не нарушало спокойствия. О Хью Осборне Майна упоминала только с любовью. В одном из писем она рассказала о скандале, который возник, когда Джереми посетил вместе с Майной церковную службу. Девейни понял, что мать юноши не одобрила и, очевидно, прекратила это. Последние письма подтвердили сообщение отца Кинселлы: Майна стремилась к примирению с отцом. По мере того как взрослел Кристофер, разрыв с домом и семьей печалил ее все больше.

Было почти пять часов утра, когда Девейни добрался до последних писем. На двух была пометка: «Получила после третьего октября». Это значило, что Майна отправила их незадолго до того, как исчезла. Девейни открыл первое письмо и углубился в написанные знакомым почерком строчки, отыскивая и в них, и между ними сведения, которые могли бы его заинтересовать. Однако в письме упоминалось только о том, как быстро растет Кристофер, а Хью уехал на конференцию в Оксфорд. И вновь выражалась надежда на примирение с отцом.

«Наш приезд все еще под вопросом. Хью по-прежнему считает, что ехать неблагоразумно, но он не знаком с папой. А мы с тобой знаем секрет папы: он вовсе не такой жестокий, каким притворяется. Разве объятия красивого невинного ребенка не смягчат его сердце?»

Девейни положил письмо в конверт. Знала ли Майна сплетни о ее муже и Уне Мак-Ганн? Вполне возможно, что до нее не доходили никакие слухи. Или она не желала обсуждать подобный предмет с матерью. Однако ничто в письмах не указывало на возможную виновность Осборна или на то, что она сама просто сбежала.

Только сейчас Девейни вспомнил о телефоне, который зазвонил во время ужина. Он поднял трубку и услышал прерывистый сигнал автоответчика, возвещавший: ожидайте сообщения. Звонили не детям, а ему: доктор Гейвин, с новостями о том, что она и Магуайр нашли нечто интересное. Она просила перезвонить. Мать их! Он же сам убеждал их связываться с ним в любое время.

Девейни посмотрел на письма и фотографии, разложенные на столе. Собрав их в пакет и поднимаясь в спальню, он размышлял о легкости, обманчивой незначительности этого небольшого пакета, который содержал несколько отрывочных свидетельств земного существования Майны Осборн.

Он начал уже засыпать, когда зазвонил телефон. Было еще темно. Он услышал, что Нуала ответила, не поднимаясь с постели:

— Да, он здесь.

Он думал, что это доктор Гейвин, но на проводе оказался Брей Бойлан.

— У нас удачный прорыв по вашему делу о поджоге, если вас это интересует. — Тон старшего офицера заставил Девейни предположить: кто-то рассказал ему о странном интересе Девейни к делу Осборна.

— Что произошло?

— Ночной патруль в Киллиморе нашел поджигателя… по уши в бензине.

Чудесно, подумал Девейни, как раз этого не хватало. Какой-то детина с фонариком случайно наткнулся на поджигателя за работой, а в результате ответственный за расследование офицер — он сам в данном случае — выглядит полностью некомпетентным. Во всяком случае, Бойлан не преминет представить дело именно так.

— Ну что же, доказательство виновности — это самое важное, сэр?

— Срочно ждем вас в Киллиморе, — сказал Бойлан.

— Я буду через двадцать минут. — Девейни повернулся к жене, погладил ее и поцеловал в висок. Боже, она была такой теплой и душистой. — Нуала, мне нужно идти.

Его голос сонно пробормотал:

— Я соскучилась по тебе, Гар. Я проснулась, а тебя нет.

— Я был внизу. Не мог спать. Читал кое-что.

— М-м-м, — пробормотала она и обняла его за шею. Мягко высвобождаясь из ее объятий, Девейни проклинал Брея Бойлана и поджог в Киллиморе.

ГЛАВА 23

Хью Осборн настоял на том, чтобы отвезти их на вечеринку во вторник. Глядя на его высокую фигуру, расположившуюся на месте водителя, Кормак подумал о том, что отношение к ним Осборна за последние дни явно изменилось. Заметил ли он, как они возвращались из башни вчера вечером, или, может, слышал, как Нора связывалась с Девейни? Или привязанность Кормака к Норе вынуждала его всю ситуацию воспринимать по-особому? Он вспомнил погром машин и рисунки в башне. Они были правы, позвонив Девейни.

— Как продвигается работа? — спросил Хью Осборн.

— Должно быть, закончим к концу недели, — сказал Кормак.

— Хорошо, хорошо, замечательно. Тогда мы сможем двигаться вперед.

— Конечно. Нет ничего такого, что могло бы воспрепятствовать вашим планам.

Нора была сегодня молчалива, однако заметила с заднего сиденья:

— Уверена, вы сможете наслаждаться миром и спокойствием, как только мы уберемся с ваших глаз.

Остаток пути они проехали молча. Когда они вышли из машины, Осборн сказал:

— Дайте мне знать, когда будете готовы, и я приеду за вами.

Посетители паба собрались в его глубине, за стойкой. По темным костюмам одних Кормак догадался, что сюда завернула толпа, возвращавшаяся с похорон, а по новеньким свитерам и шерстяным шапкам других — что подле паба, ради пива и местного колорита, притормозил туристический автобус янки. Воздух уже стал густым от дыма, и гул голосов перемешивался с пьяным смехом. Музыканты расположились в своем углу с полными кружками, но закрытыми футлярами, ожидая, когда суета хоть немного уляжется. Кормак оглядел полузнакомые лица и кивнул Финтану Мак-Ганну, поднявшему свой стакан, и кивнул в ответ. Девейни видно не было.

Он повернулся к Норе и прокричал, чтобы она его расслышала:

— Что вы будете?

— Немного виски и стакан воды.

— Нора! — раздался голос в нескольких футах от них. — Вы здесь!

Она повернулась и вглядывалась в толпу, пока не увидела ликующее лицо светловолосого бородатого гиганта, пробиравшегося к ней.

— Джерри!

— Как дела, очаровательница?

Веселые глаза мужчины, казалось, пожирали Нору. Только сейчас Кормак заметил, что ее губы тронуты темной помадой и в воздухе витает аромат ее свежевымытых волос. Несмотря на давку, мужчина энергично двинулся к Норе, а добравшись, приподнял и смачно поцеловал в шею, которую Нора тут же обтерла с притворным отвращением.

— Боже, Джерри, ты ужасен. Ты знаешь Кормака Магуайра? Джерри Коновер.

— В восторге от встречи с вами, — сказал Коновер, выпрямляясь и пожимая руку Кормака. — Нора мне ничего о вас не рассказывала, но я не сомневаюсь: вы — то, что надо. Полагаю, у Норы есть от меня секреты.

— Не заставляй меня сожалеть, что я пришла сюда, Джерри, — попросила Нора. — Что ты здесь делаешь?

— Ах, это печальная необходимость.

— Вы были на похоронах? — догадался Кормак.

— Да. Мы похоронили моего дядю Пэдди сегодня днем. Девяносто четыре года, упокой его Боже. Устроили ему хорошие проводы.

Появилась выпивка, и Кормак передал Норе стаканы через головы завсегдатаев стойки.

— Вы не против, если я ее украду? — осведомился Коновер. — Умираю от желания показать ее своим родственникам.

— Пожалуйста, — сказал Кормак.

— Я скоро вернусь — может, отыщете Девейни, — крикнула она Кормаку в ухо, когда Коновер, подняв ее стакан с виски, повел ее за руку через толпу.

Кормак сделал большой глоток и задался вопросом: выдержит ли он весь этот гам? Он пробрался к Финтану Мак-Ганну, который подвинулся, предложив ему место на скамье.

— Добро пожаловать на Дикий Запад, — сказал Финтан. — Иисусе, вы видели когда-нибудь такую бузу?

— Полагаете, кто-нибудь станет играть?

— Ну, я, например, несмотря на похороны и этих гребаных янки. А у вас машинка с собой?

Кормак похлопал по футляру флейты, засунутой в карман куртки. Неподалеку он заметил Неда Рафтери. Женщина рядом с Рафтери помахала Кормаку и попросила соседа передать ему сложенный лист бумаги. Должно быть, копию обещанного Рафтери письма. Слепой приподнял стакан. Кормак еще раз быстро осмотрел комнату, но Норы нигде не было видно.

Девейни появился почти в половине одиннадцатого. Кормак быстро осушил свою кружку и показал жестом, что идет к стойке, чтобы взять еще выпивки и поговорить с полицейским. Со своего места у стойки Кормак мог видеть Нору в центре компании Коновера. Пока он описывал Девейни, что они увидели в башне, его глаза следили за тем, как Коновер обнимает Нору за плечи. Девейни о чем-то спросил, но мысли Кормака были далеко.

— Простите, — извинился Кормак, повернувшись к нему. — Что вы только что сказали?

— Не было ли следов чьего-то присутствия в башне? — повторил Девейни.

— Мы никого не заметили. Но нас выгнала оттуда воинственная ворона.

Девейни коснулся своего подбородка:

— Мне нужно подумать об этом. Вы-то оттуда благополучно выбрались, но чтобы мне туда сунуть нос, вероятно, потребуется стать более… официальным, если хотите. Но я рад, что вы рассказали мне это. Я проверю все, как только смогу. Хорошо, увидимся.

Детектив взял свою выпивку и скрипичный футляр и нырнул в толпу. Кормак понимал, что Девейни опасается слежки, и поэтому решил поговорить как можно короче.

— Ciunas, дамы и господа, ciunas![9] — прогремел рокочущий голос над всем шумом. — Немного потише! Мы послушаем песню, господа.

Наступила тишина, нарушаемая лишь несколькими пьяными смешками, пока не послышалась песня, и Кормак немедленно узнал голос Норы. Он протиснулся сквозь толпу, чтобы лучше ее видеть.

Сквозь заросли шиповника

Держала я путь свой,

Лишь пташек слыша да ягнят,

Игравших меж собой.

Нечаянно услышала

Слова моей любви:

«Давно уже я жду тебя,

Скорей ко мне приди».

Кормак наблюдал за приподнятым лицом Норы. Коновер сжимал ее руку в своих лапищах, а дебоширы сидели с опущенными головами и закрытыми глазами, слушая ее прозрачный голос.

Порой мне так неловко,

Порой тревожно мне,

Сейчас скажу любви моей

Всю правду о себе.

А если подойду к нему,

А он ответит — нет,

И после смелости моей

Не даст любви в ответ.

Сквозь заросли шиповника

Держала я путь свой,

Лишь пташек слыша да ягнят,

Игравших меж собой.

Когда песня закончилась, наступило краткое затишье. Джерри Коновер поднял руку Норы к губам и поцеловал ее.

— Боже, это было великолепно! — воскликнул он. Чары распались, и посетители паба вновь принялись выпивать, ссориться и рассказывать, на пределе своих легких, всевозможные истории.


Нора избавилась от плакальщиков в черных костюмах и пробралась к Кормаку. Ее лицо пылало и было влажным от духоты и давки, и она обмахивала себя обеими руками.

— Вы видели Девейни?

— Он сказал, что проверит это, как только сможет, — сообщил Кормак. — Слушайте, я думаю отправиться восвояси. Вы можете остаться, если хотите. Уверен, Джерри проводит вас до дома.

— Несомненно, но я тоже сыта по горло этой обстановкой.

— Я собирался пойти обратно пешком. Вам не обязательно меня сопровождать.

— Да, но я хочу пойти с вами.


После душной атмосферы паба ночь показалась свежей и прохладной. Они отошли от городка достаточно далеко, прежде чем заговорили.

— Вы получили письмо от Неда Рафтери? — спросила она. Кормак похлопал по нагрудному карману. — И прочитали его?

— Я ждал вас.

— Не думала, что будет такая темень. Даже не подумала взять фонарик.

— А свой я выронил в башне.

Нора почувствовала, как что-то задело ее нога, и споткнулась о ветку, лежавшую на дороге. Кормак подхватил ее, чтобы удержать.

— Все в порядке, — сказала она. — Это только сук или что-то еще.

— Возьмите меня за руку.

Она слегка поколебалась, но согласилась. Ощутив пожатие его теплых пальцев, Нора подумала, понимает ли Кормак, как важно для нее ощущать себя в безопасности в чьем-то обществе. Они прошли мимо башни, и она едва различила ее скрытые плющом очертания на фоне черного неба.

— Полагаю, вы давно знакомы с Джерри Коновером?

— Только около трех месяцев. Мы познакомились в Дублине, когда я начала посещать клуб певцов в Тринити. Там я впервые повстречала и Робби, и лишь потом узнала, что и вы, и он, и Габриал знаете друг друга. Иногда меня изумляет, как тесен здесь мир. — Она понимала, что на самом деле он спрашивает не об этом. — Джерри милый парень, — продолжила она, — но он певец, знаете ли, а я более расположена к флейтистам. Я даже не знаю, почему. Может, мне просто нравятся хорошие мундштуки…

Она не смогла говорить дальше, потому что Кормак прижал ее к себе и коснулся ее губ своими, сначала мягко, затем более настойчиво, пока Нора не ощутила головокружение, даже легкое сумасшествие.

— Позвольте мне остаться с вами ночью, — сказал он. — Мне невыносима мысль, что вы опять будете одна в этой комнате. Я бы поспал на софе.

— Вам не придется спать там, Кормак.

— Я не хочу воспользоваться ситуацией.

— Вы ею и не воспользуетесь. Вам будут рады.

Она вновь взяла его за руку, и они повернули к воротам Браклин Хаус. Их ноги ритмично хрустели по гравию, когда они легким шагом шли по аллее.

Кормак попробовал парадную дверь.

— Закрыто. Нам придется звонить.

Теперь, когда их шаги затихли, Нора расслышала еле заметный на расстоянии шум, напоминающий отдаленный звук лодочного мотора.

— Кормак, вы слышите что-нибудь?

Он снял со звонка руку.

— Я слышу. Кажется, это из гаража.

Старая конюшня, где Хью Осборн держал свою машину, располагалась перпендикулярно к Браклин Хаус, в тридцати ярдах от двери дома, но они оба добежали до нее за несколько секунд. Через дверное окно они увидели черный «Вольво», окутанный клубами выхлопов. Кормак надавил на дверь.

— Закрыто. — Локтем он разбил стекло, а затем дотянулся и открыл дверь. От волн дыма они оба закашлялись, пока прорывались к машине. — Посмотрите, сможете ли вы открыть гаражную дверь, — крикнул он, потянув дверь машины. — Тоже закрыта.

Он поискал на полу что-нибудь достаточно тяжелое, чтобы разбить армированное стекло, и, наконец, наткнулся на кувалду. Нора не видела, как он взмахнул ею, но услышала тупой стук и звон разбитого стекла. Кормак рывком открыл дверь и выволок с места водителя осевшую фигуру. Это был Хью Осборн.

— Выключите машину, — сказал он, — а затем помогите мне.

Нора дотянулась до зажигания, услышав, как что-то скатилось с сиденья на пол. Она шарила по полу, пока ее пальцы не схватили маленький пластмассовый цилиндр. Когда она прочитала надпись на наклейке, у нее перехватило дыхание. Она побежала туда, где Кормак склонился над недвижно лежащим телом Осборна.

— Кормак, дайте мне взглянуть на него, он, может, еще и снотворное принял, — показала она пузырек с таблетками. Тот был пуст.

ГЛАВА 24

Двумя часами позже, после того как мерцающие огни исчезли и «скорая помощь» повезла Хью Осборна, пребывавшего без сознания, в больницу, в Браклин Хаус опять стало тихо. Люси вызвала «скорую» и настояла на том, чтобы сопровождать Хью в больницу. Во всем этом хаосе потерялся Джереми. Отчаявшись уснуть, Кормак крутился на софе в комнате Норы, мысленно возвращаясь к беспокойным событиям этой ночи и последних дней. Он взглянул на лежащую на кровати Нору и увидел: она спит. Нора была убеждена, что дело закрыто, а Осборн признается в содеянном, если, конечно, вообще проснется. Кормак не испытывал подобной уверенности. Он уже сожалел обо всей этой истории, обо всем, что случилось, после того как он согласился приехать в Данбег. Ну, почти обо всем. Он не мог жалеть о том, что лучше узнал Нору. Однако он по-прежнему ощущал симпатию к Хью Осборну, несмотря на все подозрения Норы. Он чувствовал и что-то вроде ответственности за Джереми Осборна, в котором увидел самого себя в юности. Но какие из его чувств были истинными, а какие основывались на иллюзиях?

Ответственность. Его отец ощущал ее по отношению к совершенно чужим людям, а не к собственной семье — то есть к тем людям, за которых он действительно отвечал. Кормак всегда повторял себе, что не желает, подобно отцу, понимать ответственность абстрактно. Но не похожее ли чувство привело его сюда? Какое слово произнесла Нора в разговоре о cailin rua? Ответственность. Он прекрасно понимал, что она имела в виду. Он ощутил то же самое, когда его глаза впервые упали на маленькое ушко девушки, выглядывавшее из среза. Память об этом пронзила его насквозь, как и воспоминание о лице Хью Осборна там, на болоте; и воспоминание о смеющейся и плачущей Норе — на дороге из Таллимора. Он почувствовал себя измотанным и лежал очень тихо.

В следующее мгновение он проснулся от голоса Норы.

— Кормак, Кормак, там кто-то есть. Я видела свет.

О чем она говорила? О башне. Она говорила о башне. И уже была за дверью. Кормак отбросил одеяло и поспешно обулся. Он спал одетым. Нельзя позволить Норе уйти одной. Когда они уже вышли через кухонную дверь, Кормак осознал, что забыл очки.

Нора была в пятидесяти ярдах от него. Он видел, как она исчезла за краем стены поместья, и последовал за ней, сомневаясь, окликнуть ее или промолчать. Он нырнул в кусты в том месте, где она до того исчезла, думая лишь об опасности, в которой она находилась, а не о ветвях, хлеставших его по груди и лицу. Он, как плуг почву, разрезал лес, пока не споткнулся и не грохнулся, ударившись ребрами о зубчатый камень. От боли в боку перехватило дыхание, но он поднялся и заставил себя идти сквозь лабиринт камней, пока не приблизился к башне. Нора стояла у двери, и когда она распахнула ее, изнутри, озаряя ее, вырвался золотистый свет. Он исходил от сотни, если не более, мерцающих свечек, которые горели внутри башни. Каждая из них изливала колеблющееся сияние, и волнообразные изображения на стенах, казалось, ожили и двигались. Этот эффект усиливался астигматизмом Кормака. Мгновение он стоял, словно прикованный, а затем шагнул внутрь. У подножья каменной лестницы сидел Джереми Осборн, крепко обхватив руками колени, и быстро качался взад и вперед, словно был в трансе.

— Джереми, — сказал Кормак, — ты в порядке?

Юноша посмотрел на него. Колеблющийся свет подчеркнул его худобу, недавно приобретенные кровоподтеки и охваченное паникой лицо. Он подхватил первое попавшееся под руку оружие — отвертку.

— Убирайтесь… убирайтесь! — закричал он, отступив вверх на две ступеньки. — Вы не можете здесь находиться. Никому нельзя сюда входить!

Нора хотела что-то сказать, но Джереми швырнул отвертку, которая отскочила от двери за головой Кормака. Джереми развернулся и стал со всей возможной скоростью карабкаться по рассыпающейся каменной лестнице. Кормак последовал за ним, переступая через две или три ступеньки разом, пока темнота неожиданно не поглотила его.

— Джереми, — позвал он. — Джереми, подождите.

Звуки шагов не стихали. Не обращая внимания на раздающиеся снизу крики Норы, Кормак продолжал вслепую подниматься на вершину башни, задыхаясь, с пересохшим горлом, пока не оказался на стене с бойницами. Наверху виднелось чистое небо, а в темноте различался край крутой крыши и силуэты тонких сорняков, которые росли между камней. Он скользнул к каменной стене, осторожно, ступая боком, ибо никто не мог сказать, когда обрушатся прогнившие, столетиями не ремонтируемые пол и стены.

— Зачем вы явились сюда? — послышался от одной из поддерживающих крышу балок страдальческий голос Джереми.

— Джереми, простите, если мы вас напугали. Все в порядке.

Бежать дальше было некуда, разве только в полукруглый проход подле бойниц. И Кормак остался там, где был. Он не хотел потерять лестницу. Вновь послышался голос Норы, более настойчивый:

— Кормак, вы должны спуститься. — В то же мгновение он ощутил дым. — Здесь огонь… Я не могу потушить его. Кормак!

— Джереми, вы слышали? Мы пропали, если не спустимся.

Он медленно продвинулся по стене, ощупывая путь руками и думая, сможет ли схватить Джереми, если дотянется до него. Времени не оставалось.

Дым становился гуще. Он услышал треск пламени, а затем — сдавленный крик внизу.

— Нора, как вы? Нора? — закричал он, обернувшись и пытаясь разглядеть ее сквозь едкий дым, который вздымался из лестничного пролета, заполняя легкие, обжигая глаза.

— Я здесь! — прокричала она. Он понял, что она снаружи, в безопасности. — Я в порядке. Джереми, пожалуйста, спускайтесь. Пока еще можно спуститься!

Кормак обогнул верхушку башни и приблизился к тому месту, откуда последний раз слышал голос Джереми.

— Пойдемте, — попросил он. — Времени не осталось.

Кормак вообразил себе плавящиеся свечи на деревянных ящиках, десятки банок с краской, стопки книг и бумаги, гниющие балки, которые могут загореться в любую минуту. Он знал, что сейчас башня представляет собой гигантскую дымовую трубу. Лишенные окон стены будут удерживать и направлять пламя наверх, пока оно не взовьется над крышей. Оставались секунды до того, как это произойдет. Почему юноша медлит?

— Оставьте меня, — пронзительно крикнул Джереми. — Все, что я делаю, все, чего я касаюсь, на хрен пропадает! На хрен пропадает! Просто оставьте меня. — Обхватив голову руками, он прислонился к стене в страхе и отчаянии.

— Я не могу.

Жар от огня усилился. Теперь по лестнице пути не было. Кормак прижался к стене, и в тот же момент все, что осталось от крыши башни, рухнуло в зияющую пропасть огня под ними. Джереми взвыл сквозь сжатые зубы и оттолкнулся от стены, словно собираясь броситься вниз. Не размышляя, Кормак рванулся вперед, схватил его за рубашку, чуть не потеряв равновесие, и со всей силы потянул назад, пока Джереми всем весом не рухнул на него, так что у того перехватило дыхание. Кормак потерял ощущение времени. Все его чувства обострились. Он услышал звук измельчающегося камня, крошащейся известки. Острая боль и обламывающиеся ветви деревьев, затем падение, падение в темноту, удар о землю, приближающуюся слишком стремительно, содрогнувшуюся от глухого удара. А потом тишина. Всеобъемлющая тишина, охватившая Кормака, пока он пытался перевести дыхание.

Затем рядом оказалась Нора, касаясь его лица, повторяя:

— Кормак, Кормак!

Ее испуганное лицо казалось перевернутым, и он хотел рассмеяться, но вместо этого на его глазах выступили слезы.

— Вы можете дышать? Просто постарайтесь дышать. Пожалуйста, дышите!

Он схватил ртом воздух и закашлялся. Нора передвинулась к неподвижному телу рядом с ним.

— Он жив, — сказала она. — Я побегу за помощью. Постарайтесь не двигаться.

Она еще секунду колебалась, а потом исчезла среди деревьев.

Рядом с собой Кормак различил поблескивающие глаза Джереми. Губы юноши зашевелились, словно он хотел что-то сказать.

— Нет, — попросил Кормак. — Лежите спокойно.

Джереми издал звук, похожий на булькающий кашель. Кормак в отчаянии попытался вспомнить, что нужно делать, но, кажется, утратил способность нормально соображать. С усилием, морщась от боли, он приподнялся на локте и приложил ухо к губам юноши, надеясь не потерять сознание.

— Они здесь, — прошептал Джереми. — Тут есть подземелье. — Он помолчал, чтобы собраться с силами. — Она знает, — настойчиво бормотал юноша. — Она знает. Она никогда не расскажет… — Он потерял сознание. Кормак почувствовал, что его тоже охватывает дурнота, и его голова стала никнуть, пока не легла на грудь Джереми.

КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ

ГРУДЫ КОСТЕЙ

Печальна участь павшей Ирландии,

Жестоко истерзанной негодяями.

Благородство повержено наземь, не в силах подняться,

Герои стали грудой костей.

Ирландский поэт Даиби Купдун, 1651

ГЛАВА 1

Когда Кормак проснулся, был уже день, и на стуле рядом с его больничной койкой дремала Нора. Он хотел сообщить, что проснулся, но голова казалась чужой и тяжелой. Нора встрепенулась, секунду осматривалась, словно не помнила, где находится, затем пододвинула стул к кровати и наклонилась к Кормаку. Царапина, нанесенная вороньим когтем, уже почти заросла, однако появились новые, глубокие порезы от колючек ежевики. Кормак стал с трудом припоминать, что же произошло. Казалось, это было так давно.

— Позвать сестру? — спросила Нора. Он попытался покачать головой, но ничего не получилось. Кормак поморщился, затем облизал губы и попытался ими пошевелить.

— Никогда не пей больше пятнадцати кружек, — пробормотал он. Она взяла его руку и улыбнулась, но подбородок ее слегка задрожал.

— Пожалуйста, не надо. Все это моя вина, — сказала она.

— Нет. — Он опять попытался пошевелиться.

— Лежите спокойно, Кормак. — Ему нравился звук ее голоса и то, как она произносила его имя. — Доктор сказал, у вас легкое сотрясение и ужасные синяки, но нет переломов — просто чудо. Ветви деревьев, должно быть, смягчили падение. И вас почти не коснулся огонь.

Кормак взглянул на марлевую повязку на своей левой руке.

— А Джереми?

Нора опустила глаза:

— Он сильно пострадал. Сломаны кости, внутреннее кровотечение. Возможна травма головы — пока нельзя сказать ничего определенного.

— Он ничего не сказал?

— Он был без сознания.

Кормак закрыл глаза и задумался. Что он должен сделать? Затем он опять их открыл и спросил:

— Нора, не могли бы вы найти для меня Девейни?

Напряжение последних двенадцати часов вновь проявилось в ее взгляде, и Кормак понял, что она наконец осознала, куда его втянула и как он этого не хотел, словно предвидя, чем все закончится. Он вновь погрузился в полусон. Казалось, прошли секунды, а Нора уже вернулась, и с ней пришел Девейни.

— Дьявольская ночка, — произнес он. — Вам и парнишке еще повезло, что вы здесь оказались. Осборну тоже. Вы хотели меня видеть?

— Да, — ответил Кормак. Собственный голос был каким-то странным и отдаленным. — Джереми кое-что сказал прошлой ночью… Тогда я ничего не понял, а сейчас, думаю, понимаю.

Девейни проговорил тише, чем обычно:

— Продолжайте.

— Он сказал: «Они здесь. Там есть подземелье». — Кормак увидел, что смысл этих слов потряс слушателей. Никто не сомневался, кого имел в виду Джереми.

— О Боже, Кормак, — сказала Нора и упала на стул рядом с кроватью. Девейни прикрыл глаза, а на его лице появилось выражение разочарования и безнадежности.

Кормак почувствовал изнеможение и тоже закрыл глаза. Но было что-то еще. Он попытался вспомнить, что, хотя голова гудела, словно большой барабан.

— Кажется, он сказал что-то еще. Что-то вроде: «Она знает. Она никогда не расскажет».

Девейни резко спросил:

— Вы уверены? Она знает? Она никогда не расскажет?

Кормак слышал, как голос детектива пресекся.

ГЛАВА 2

Запрашивая о разрешении произвести в Браклин Хаус тотальный обыск, Девейни прокручивал в голове сценарий последующих событий: вспышки фотокамер под брезентовыми навесами от дождя; надоедливые репортеры, которые налетят немедленно и от которых придется отгораживаться специальными барьерами. Прежде чем покинуть больницу, следовало заглянуть к Хью и Джереми Осборнам и выставить у их комнат охрану из местных парней. Слова юноши отчасти пролили свет на произошедшее, но вопрос о подозреваемых оставался открытым.

Что подтолкнуло Хью Осборна к самоубийству? По мнению Девейни, самоубийство плохо вписывалось в расследуемое дело. Если Осборн невиновен, может быть, ему просто стало невмоготу. А если виновен, то, по-видимому, испугался, что все выйдет наружу. Когда Девейни вошел в палату, Осборн лежал на боку, отвернувшись к стене. Его укрывало тонкое хлопковое одеяло. И более ничего рядом. Ничто не помешает ему просто уйти… Или причинить себе вред, подумал Девейни.

— Он сейчас спит, — прошептала молодая медсестра, вошедшая за ним. — Так лучше. Когда он проснется, ох как у него голова болеть будет.

— Как он?

— Вы его друг?

Фарфоровая кожа девушки была чуть веснушчатой, а зеленые глаза смотрели на Девейни участливо. Он отвел взгляд:

— Знакомый.

— Утром ему стало значительно лучше, но доктор собирается еще день или два понаблюдать за ним. Действие одноокиси углерода вызывает скверные осложнения, и они не хотят выписывать его слишком рано.

— Я понимаю… Спасибо, — поблагодарил Девейни. Он успеет обыскать башню до того, как придется разговаривать с Хью Осборном. Появились два полицейских офицера, и Девейни отвел их в сторону.

— Как вас зовут?

— Моллой, — представился молодой офицер.

— ОʼБирн, сэр, — сказал второй.

— Будьте здесь моими глазами и ушами. Моллой, вы останетесь с Хью Осборном. Постарайтесь стать очень незаметным. — Заметив изумление молодого человека, он добавил: — Слейтесь с окружающей средой. ОʼБирн, идемте со мной.

Положение Джереми Осборна оставалось критическим. Девейни приблизился к палате. Юноша был распростерт на кровати: левая нога и рука в гипсе, голова забинтована. Лицо Джереми покрывали кровоподтеки, а в рот была вставлена дыхательная трубка. Рядом с ним сидела мать, такая прямая и напряженная, словно сила ее воли могла сохранить жизнь сына. Когда Девейни вошел в палату, Люси Осборн резко к нему повернулась. Ее сухие глаза переполняла боль, а лицо выглядело маской, застывшей в стоическом спокойствии.

— Я виню себя, — сказала она. — Если бы он оставался подле меня, я бы его уберегла. — Ее глаза сверкнули на полицейского офицера, вставшего у двери. — Что происходит? Кто этот человек?

— Просто формальность. Пока мы выясняем, что произошло прошлой ночью, — пояснил Девейни. — Я обещаю, он вам не помешает.

По дороге к башне Девейни размышлял о письмах Майны Осборн, о ее матери, терпеливо ожидающей новостей. Даже зная, что любимый человек мертв, близкие обманывали себя, тешась ложными надеждами, не в силах смириться с реальностью.

Вторая часть сообщения Магуайра заставила его задуматься. «Она никогда бы не рассказала». Может означать: она сама это сделала. Или: они сделали это вместе. Однако вполне возможно, что мальчик и мать наткнулись на следы преступления и — по какой-то причине — решили молчать. Следовало догадаться — юноша что-то скрывает, и надо бы посильнее надавить на него во время допроса. Однако прорабатывать различные версии уже поздно. Он должен выяснить, сказал ли Джереми Осборн правду.

Когда Девейни притормозил около башни, папка с делом Осборна соскользнула с пассажирского сиденья, и кое-что из ее содержимого разлетелось по полу. Он потянулся, чтобы собрать кипу разбросанных бумаг. Среди них была фотография, сделанная в исповедальне церкви Святой Коломбы. Девейни выключил мотор и мгновение рассматривал изображение. Наспех вырезанные буквы были достаточно разборчивы: «ОН ЗНАЕТ ГДЕ ОНИ». Девейни уже едва не решил, что автор надписи, молчаливо обвиняющей Хью Осборна — Брендан Мак-Ганн. Но когда он снова вгляделся в фотоснимок, его глаза остановились на первой метке — это была не буква, а пустой квадрат, вырезанный глубже, нежели остальные. Это могла быть и ошибка. Однако возможно иное: человек, который вырезал надпись, изменил свои намерения и попытался уничтожить ее начало. Девейни попытался отыскать следы соответствующей буквы: «ОНА ЗНАЕТ ГДЕ ОНИ»[10] Кто бы ни сделал эту надпись, он отчаянно пытался поделиться с кем-нибудь — с кем угодно — своей тайной, освободиться от бремени содеянного. Однако не решился заговорить вслух. И еще одна догадка осенила Девейни. Конечно. Свечки, несомненно, воровал Джереми Осборн, доктор Гейвин рассказала, что в башне их было полно. Но если Джереми — автор послания, то почему он изменил его, и кто его адресат? Или кто-то обнаружил надпись, исказив ее в собственных целях? Девейни вспомнил молящегося в церкви Брендана Мак-Ганна. Всему свое время, сказал он себе, и сосредоточился на том, что он должен сделать.

Эксперты-криминалисты прибыли лишь в середине дня. Серый денек становился все пасмурнее, сгущались тучи, стал накрапывать мелкий дождик. Девейни всегда казалось, что рутинно-дотошное обследование места преступления позволяет ненадолго забыть об ужасе содеянного. Он стоял около ОʼФлаэрти Тауер. Вокруг кипела бурная деятельность: сновали офицеры-криминалисты в белой форме и полицейские в желтых дождевиках. Пожарная бригада еще ночью залила пламя, но башня превратилась в почерневший голый остов. Огонь пощадил лишь несколько массивных балок перекрытия. Несмотря на дождь, беспорядочные груды пепла, камней и обугленного дерева еще дымились. В свете дня было отчетливо видно, где прорывались сквозь густой подлесок пожарные. Яркая зелень омытых дождем листьев отчетливо выделялась на фоне почерневших стен башни.

Юноша сказал: «Они здесь». Но, так или иначе, если в башне и есть что-то вроде подземелья, вход в него хорошо замаскирован. Девейни не удивляло, что во время предыдущих обысков никто его не обнаружил. Когда изнутри башни убрали весь мусор, показался грязный, плотно утрамбованный пол без следов каких-либо повреждений. Не обнаружили подозрительных участков и по периметру здания. «А почему это должно быть легко?» — подумал Девейни. Каждый шаг в этом расследовании давался с неимоверным трудом, так почему его завершение стало бы иным? Он давно уже толком не спал и сильно страдал от недосыпания, но не мог заставить себя уйти. Наступление ночи не остановило поисков, и Девейни наблюдал, как они продолжаются в ослепительном свете прожекторов. Когда наступил рассвет, прожекторы отключили. Небо прояснилось, но они так ничего и не нашли.

В середине утра на обочине дороги около башни остановилась полицейская машина. Появился Моллой, молодой офицер, приставленный к Хью Осборну.

— Это была не моя идея, сэр. Он настоял на этом.

— Кто, Моллой?

— Осборн, сэр. С ним доктор Магуайр и доктор Гейвин.

Девейни наблюдал, как из машины вышли трое. Магуайр двигался очень осторожно, но пытался принять бравый вид. Рядом с ним, также медленно, шел Осборн, без явных физических увечий, но словно зачарованный. Он видел только занятых работой офицеров. Позади мужчин следовала доктор Гейвин. На ее расстроенном лице отражалось все, что она думала об этой поездке. Он шагнул навстречу.

— Прошу вас пока не ходить дальше, — сказал Девейни. Хью Осборн остановил на нем ничего не выражающий взгляд.

— Мы побудем тут, — откликнулся Магуайр, — если это допустимо.

Девейни кивнул, а затем отвел доктора Гейвин в сторону.

— С ними все в порядке? — пробормотал он, кивнув в сторону Осборна.

— Ни один из них по-настоящему не в порядке, но они отказались остаться в больнице. Кормак настоял на том, чтобы рассказать Хью о сообщении Джереми. Я попыталась убедить его, что это не лучшая идея. Хью Осборн все еще основной подозреваемый?

— Пока мы не найдем доказательств обратного. Но мы здесь не особенно продвинулись.

Подошел Магуайр и тихо проговорил:

— Могу я предложить вам идею?

— Конечно.

— Похоже, что ваша команда полагает, будто подземелье и вход в него тесно связаны с башней. Но обычно на одном и том же месте строят вновь и вновь. Вполне возможно, что подземный ход или подземелье остались от прежнего поселения или укрепления, более древнего, чем эта башня. У вас есть листок бумаги или что-нибудь вроде него?

Получив бумагу, он быстро сделал набросок башни и отметил на нем участки предполагаемых поисков.

— Мы здесь, — он указал на самодельной карте место, где они стояли, приблизительно в двадцати ярдах от башни. — Видите участок бугристой земли возле нас? Вот откуда бы я начал. Вход старались спрятать как можно лучше. Попробуйте использовать локатор, если у вас есть специальное оборудование.

Осборн отказался уйти. Он или бродил вокруг, или сидел неподвижно, или стоял рядом с желтой лентой, огораживающей периметр поисков. Однако его молчаливое присутствие, по-видимому, не беспокоило офицеров, занятых своей рутинной работой. Еще в первой половине дня они получили локационное оборудование, позаимствованное у фирмы в Беллинаслоу, и теперь могли надеяться на успех. В границах, очерченных Магуайром, в четырех футах от поверхности, приборы показали наличие плиты из твердого материала. Вызвали технику, небольшой экскаватор, который, словно доисторический зверь, все вокруг себя вытаптывал. К счастью, оператор оказался настоящим мастером: он так ловко управлялся со стальным ковшом, словно отмерял чай для заварочного чайника, а не ворочал почти тонну земли. Из траншеи послышалось лязганье металла о камень, и кто-то произнес: «Кажется, мы здесь на что-то наткнулись, сэр». Девейни заглянул в яму. Он увидел несколько больших плоских камней. Один из них неожиданно сдвинулся и вместе с осыпающийся землей рухнул в расположенную под ним нишу.

— Все в порядке! — крикнул Девейни. — Остановитесь. Достаточно.

Он послал одного из молодых полицейских за Магуайром.

— У вас больше опыта в раскапывании таких конструкций, — сказал он, когда подошел археолог. — Был бы признателен, если бы вы посоветовали, как продолжать.

ГЛАВА 3

Одевшись в обязательный белый костюм, стараясь не забывать о своих поврежденных ребрах, Кормак осторожно спустился в подземное помещение. Девейни и остальная команда остались на краю котлована. Спустившись, он зажег фонарик и всмотрелся в темноту. Стены из камней, тщательно подогнанных друг к другу, были рассчитаны на то, чтобы поддерживать массивные перекрытия. В углу, ближайшем к башне, потолок поддерживала плита песчаника, вырезанная в форме арочного пролета. Восхищаясь мастерством строителей, которые жили более чем тысячу лет назад, Кормак вдруг осознал, какое ужасное противоречие кроется в том, что именно здесь могут быть спрятаны мертвые Майна и Кристофер Осборны. Подземные помещения были обычной частью старинных укреплений. Однако они служили не только складскими помещениями, но и укрытием для самых уязвимых обитателей поселения — для детей и женщин. Входы в них нередко намеренно делали такими узкими, чтобы взрослый мужчина не мог в них протиснуться.

Все вокруг покрывал толстый слой пыли. Кормак ощутил запах тления. Медленно ведя фонариком по небольшому помещению, он не различил ничего, кроме серых теней. Подожди! Он вернулся назад и внимательно вгляделся в неясные очертания. В хаосе природных форм определенно ощущалось человеческое присутствие. Под пылью, едва проступая из земли и мусора, виднелись какой-то блестящий камешек и рельефный узор аранского свитера. Кормак сфокусировал на этом месте луч фонарика, и расплывчатые очертания постепенно прояснились. Он увидел тело, лежащее на правом боку, спиной к нему. Подле фигуры, у левого бедра, виднелось еще что-то. То был детский крошечный сапожок. Он обернулся к тем, кто стоял наверху, но ему не пришлось ничего объяснять. Они поняли, что он нашел, по его лицу.

Никто не заметил приблизившегося Хью Осборна, который уже стоял на краю котлована среди криминалистов. Прежде чем кто-то успел его остановить, Осборн спрыгнул вниз и вырвал из рук Кормака фонарик. Девейни поднял руку, останавливая собиравшихся последовать за Осборном коллег. У входа в подземелье Осборн упал на колени и судорожно схватил ртом воздух. Затем он заглянул внутрь, и то, что он увидел, заставило его испустить глубокий выдох, похожий на стон, в котором смешались надежда, страх и ожидание. Подобное ночному кошмару видение, однако, не растаяло, и Осборн медленно осел вниз, и фонарик, все еще горевший, выпал из его рук. Никто не говорил и не двигался, пока Осборн сам не нарушил тишину.

— Благодарю вас… благодарю, что отыскали их, — хрипло проговорил он, обращаясь в пустоту. Затем он как-то неуверенно поднялся и отсутствующе огляделся вокруг, словно не понимая, как выбраться из ниши.

— Я пойду теперь, — сказал он. — Вы знаете, где меня найти.

Два офицера помогли ему вылезти, и Девейни велел им проводить Осборна в дом. Кормак поднялся за ним и поискал лицо Норы в толпе. Когда он подошел, она смахивала слезы.

ГЛАВА 4

Кормак поставил перед Хью Осборном кружку с чаем, когда послышался легкий стук в кухонную дверь. Это была Уна Мак-Ганн. Должно быть, она услышала о последних событиях в деревне; слухи распространились моментально. Осборн не встал, чтобы поздороваться с ней, но вместо этого опустил голову и обхватил ее руками в позе крайней безысходности. Когда она мягко положила руку на плечо Осборна, Кормак осознал: Уна была первым человеком, выразившим хоть какое-то сочувствие, и почувствовал стыд. Затем дверь с неистовым грохотом распахнулась.

— Ты гребаный ублюдок, — ревел Брендан Мак-Ганн, направляясь к Уне и Хью. Его лицо пылало от ярости. — Твоя жена еще не в могиле, а ты уже ухлестываешь за моей сестрой! Прочь с дороги, Уна! Прочь с дороги!

Он схватил сестру за плечи и грубо оттолкнул в сторону, а затем обернулся к Хью Осборну, который привстал, глядя на него с изумлением. Брендан врезал ему кулаком в челюсть, отчего Осборн опрокинулся на стол. Сахарница и кружки разбились о каменный пол.

— Ты, гребаный отморозок, вставай и дерись!

Оглушенный Осборн пошатывался, но не успел Брендан ударить его еще раз, как сзади Кормак перехватил его руку и оттащил в сторону.

— Ну, — рявкнул Брендан, — а ты что скажешь, англичанин? — На его губах выступила пена.

Уна бросилась успокаивать Осборна, а затем развернулась к брату:

— По какому праву ты врываешься сюда, швыряясь обвинениями? Ты ничего не знаешь о наших отношениях! Ничего! Я нашла вещи, которые ты спрятал, Брендан, все эти газетные вырезки, свидетельство о рождении Айоф и заколку для волос — заколку Майны — и ничего не сказала. Я никогда не думала, что ты можешь причинить кому-то зло, но я ни во что теперь не верю, Брендан, я больше не понимаю тебя.

Пока Брендан слушал сестру, его напряженные мускулы расслабились, и Кормак освободился от его хватки.

Брендан тихо заговорил:

— Ты думаешь, я… А, Иисусе, Уна, ты и в правду поверила, что я могу причинить вред женщине… и ребенку? Я нашел это, — продолжил он, и его голос дрогнул. — Я нашел эту заколку в гнезде какой-то гребаной галки, клянусь. А что до прочего, то ты не можешь обвинять меня в подозрительности. Люди видят, как он каждый день тебя подвозит, а потом ты оказываешься беременной, что же нам думать? Мы не идиоты. А в результате он смывается, женится на другой и бросает тебя и Айоф на произвол судьбы. Я не могу спокойно видеть, как ты вкалываешь, а он сидит в своем огромном гребаном доме и указывает людям, что им делать, не желая уделить и шиллинга для собственной дочки. И только его ты слушаешь, Уна, его, а не меня, — ткнул он пальцем в Осборна. — Спроси его, почему его жена и сын оказались мертвы. Спроси его.

Осборн все еще выглядел ошеломленным и стирал с уголка рта кровь. Казалось, он полностью сбит с толку, но, увидев, до какой степени озлоблен Брендан, начал понимать, в чем дело.

— Это вы послали заколку для волос? И то письмо, обвиняющее меня, — частному детективу в Голвее? А Майне написали не вы ли? — Брендан виновато отвел глаза. — Вы или нет? Как раз перед тем как она исчезла. Люси показала мне его следующей ночью, она сообщила, что нашла письмо дня два назад, перелистывая книгу Майны. Когда я позвонил ей с той конференции ночью, мне показалось, что она расстроена, но она не призналась мне, что ее беспокоит. Это было злое, трусливое письмо. Вы заставили ее поверить, что я предал ее. И я так и не успел… Ты, тошнотворный ублюдок! — Теперь уже Осборн кипел от гнева. Рванувшись, он схватил Брендана за горло.

— Прекратите, прекратите! — закричала Уна, из последних сил растаскивая мужчин в разные стороны. Она подошла почти вплотную к брату и, дрожа от ярости, заговорила:

— Хью не отец Айоф. Ты хочешь снова это услышать? Иногда мне хочется, видит Бог, чтобы он был ее отцом, но это не так. Но Хью — единственный человек, который поддержал меня, когда я была беременна, единственный, кто понял, как я беспомощна и сбита с толку. И знай: отец Айоф — один из моих университетских преподавателей. Может, мне стоило поговорить с ним — но я уехала, Брендан, только потому, что считала себя гребаной дурой. Хью знал о ваших сплетнях. Но он мирился со всеми этими взглядами и шепотками, потому что я просила его ничего не предпринимать. Теперь ты удовлетворен, Брендан? Ты, черт побери, удовлетворен?

— Почему ты не пришла к нам, Уна? К маме и ко мне? Почему ты пошла к чужаку? Мы бы позаботились о тебе, Уна. Мы бы помогли тебе.

Боль в голосе брата была неподдельной, но на лице Уны застыло недоверие.

— Ты знаешь, что этого бы никогда не случилось, Брендан. Прости за все, что я сделала. Я знаю, как ты мучился с мамой, прости, что меня не было рядом, чтобы помочь тебе. Но я не жалею о рождении Айоф. И вернулась сюда, несмотря на всю вашу узколобость и подозрительность. Я хотела, чтобы у моей дочери были дом и семья, Брендан. Вы с Финтаном — все, что у нас есть, помоги нам Боже.

Брендан беспомощно развел руками:

— Уна…

— Твои извинения здесь не нужны. Иди домой, Брендан. Ты пойдешь домой?

Он повернулся, чтобы уйти, но остановился в открытой двери и, не глядя ни на кого, адресовал свои последние слова Кормаку:

— Я оплачу ремонт ваших машин. Я напился. Голову потерял.

Таково было последнее признание Брендана. Он затворил дверь и ушел.

Уна начала подбирать разлетевшиеся по полу осколки. Теперь уже Хью Осборну пришлось ее утешать. Он взял осколки из ее рук, положил их на стол, затем поднял Уну на ноги и обнял. Она попыталась взять себя в руки, но когда он усадил ее на скамью рядом с собой, разразилась судорожными рыданиями. Кормак и Нора закончили то, что начала Уна: вытерли молоко и чай, подмели сахар, выбросили осколки посуды. К тому времени, когда они закончили, Уна успокоилась. Теперь они с Хью Осборном сидели бок о бок, сжав край скамьи соединенными руками и каждый порознь вглядываясь в бездну своего прошлого.

ГЛАВА 5

Подъезжая к моргу в Беллинаслоу, Девейни вспомнил, что вчерашнее предсказание о немедленном появлении не в меру любопытных репортеров оказалось точным. Первым был амбициозный молодой человек из «Санди Уолд», который пытался проникнуть за установленные ими ограждения, и потому пришлось его выпроводить. Затем приехала компания телевизионщиков. По счастью, Девейни не пришлось иметь с ними дело. Как старший следователь, возглавляющий расследование, Брей Бойлан страстно желал появиться на страницах газет и телевизионном экране. Конечно, Бойлан мог сообщить только общеизвестные факты: найдены человеческие останки, осталось определить, имеют ли они отношение к делу Осборна. Он не сообщил, что полиция нашла складной детский стул на колесиках, пару маленьких синих ботиночек, сумочку Майны Осборн, а также ружье 22-го калибра. Наблюдая, как старший офицер купается в лучах телевизионных прожекторов, Девейни представил себе, с какой скромностью Бойлан будет принимать похвалы за столь удачно проведенное расследование.

В Беллинаслоу он объехал больницу, чтобы попасть в морг, который находился позади нее. Его всегда страшили судебные вскрытия, и он ощутил приступ дурноты, еще до того как припарковал машину. Он направился в зал, где проводилась аутопсия, и у дверей встретил Малаки Драммонда. Драммонд был худощавым мужчиной, лысеющим и в очках. Он славился среди коллег любовью к галстукам-бабочкам, хорошей еде и выпивке. Широкая публика хорошо знала его по репортажам о расследованиях преступлений, но Драммонд не обращал внимания на свою известность, полагая, что подобная шумиха не имеет ни малейшего отношения к серьезной работе. Сослуживцы из полиции считали профессию Драммонда отвратительной, однако уважали его знания и методичность, сочетающиеся с сострадательным уважением к умершим. Он всегда говорил о своих подопечных как о «леди» и «джентльменах», несмотря на часто недостойные обстоятельства их смерти.

— Детектив, — лаконично приветствовал он Девейни. — Какое печальное это дело, молодая мать и ребенок. Очень печальное. — Неплохо зная Драммонда, Девейни не сомневался, что тот говорит искренне. — Хотел бы кое-что вам показать.

Драммонд направился к своему рабочему месту, и Девейни полегчало, когда он увидел, что тела накрыты.

— По зубной карте мы еще раз опознали молодую леди — она Майна Осборн, без сомнения. И причина смерти достаточно ясна. — Малаки Драммонд взял с металлического подноса пинцет и поднес к глазам Девейни слегка деформированную ружейную пульку. — Я нашел это внутри черепа. Но на самом черепе не было ни сквозной, ни несквозной раны, что свидетельствует о двух вещах: первое, она не была застрелена с близкого расстояния, что исключает самоубийство. И второе: пуля, вероятно, вошла через мягкие ткани — через глаз, например, или рот. Сложно сказать при столь значительном разложении.

— А ребенок? — спросил Девейни.

— По тому, что осталось, сложно делать какие-то выводы. Нет ножевых либо пулевых ран, нет отчетливых повреждений. Единственное свидетельство травмы — небольшое повреждение черепа, недостаточно серьезное, чтобы стать причиной смерти. Однако, как я указал еще вчера, положение тел определенно предполагает: их перенесли на то место, где теперь нашли. Я характеризую оба случая как убийство. — Драммонд, должно быть, расслышал тихий вздох Девейни. Он мягко добавил: — Исходя из особенностей повреждений, я осмелился бы предположить, детектив, что малыш был без сознания, когда наступила смерть.

Девейни не понимал, почему сообщение о Кристофере Осборне так на него подействовало. Он расследовал десятки убийств и никогда не терял самообладания. Недостаток сна, должно быть. Он выпрямился:

— Спасибо, Малаки. Я посмотрю ваш отчет.

Идя по коридору в основное больничное здание, Девейни разрабатывал сценарии, объясняющие различные причины смерти. У него не было каких-то изначальных предубеждений, но почему факты, вместе взятые, кажутся такими странными? Даже после того как тела были обнаружены, он размышлял о возможности убийства или самоубийства. Подобное не было редкостью. Но Малаки Драммонд установил, что рана Майны Осборн определенно не нанесена ею самой. Нужно провести экспертизу, чтобы выяснить: является ли ружье, найденное в подземелье, тем самым, из которого вылетела роковая пуля? И откуда Джереми узнал, где находятся тела, если только сам как-то не замешан? Юноша не кажется способным самостоятельно спланировать и совершить двойное убийство. Может, он оказался свидетелем? Голова Девейни разболелась от запаха антисептика и беспорядочного кружения мыслей. Господи, он все бы отдал за сигарету!

Он повернул в коридор, который привел его к палате Джереми Осборна. Там он отвел в сторону проходившую сестру:

— Если ли новости о молодом Осборне?

— Сожалею, но изменений нет.

Через большое окно он увидел, что Люси Осборн все еще на своем дежурстве. С тех пор как Джереми привезли сюда, она никуда не отлучалась из больницы и целыми днями молча сидела подле сына. Навещая юношу, Девейни ни разу не видел ее спящей. Ей как-то удавалось сохранять изящную утонченность, несмотря на то что она умывалась в общественном туалете, дальше по коридору. Конечно, Девейни не сообщил даже коллегам, какие обстоятельства способствовали проведению расследования. Однако благодаря шумихе, поднятой средствами массовой информации, Люси Осборн не могла не узнать о том, что обнаружены тела Майны и малыша. Видимо, она пыталась отстраниться от ужасных известий, полностью сосредоточившись на состоянии сына.

ГЛАВА 6

После того как криминалисты закончили работу и уехали в Дублин, о развернувшихся у башни поисках напоминало только ограждение из желтой ленты, обернутой вокруг молодых деревьев. Кормак пришел сюда в поисках Норы. В доме ее не было, а он хотел сообщить ей, что отправляется на раскоп. Он подошел к краю подземного убежища и подумал, что оно слишком хорошо сыграло свою роль.

Нора сидела, подтянув колени к груди и опершись спиной о каменную стену подземелья. Рядом с ней на чисто выметенном земляном полу лежал фонарь. Она не подняла головы.

— Я должна была все это осмотреть, — сказала она.

Кормак медленно спустился вниз и сел в паре футов от нее. Правая рука Норы сжимала кусок зазубренного камня. Мгновение она размышляла, что с ним делать. Вместо того чтобы отбросить его, как она и собиралась, Нора принялась скрести камнем земляной пол, почти не сознавая, что делает.

— Я сижу здесь целыми днями, размышляя о Майне Осборн, — проговорила она. — Подозревала ли она о том, что находится в опасности?

Кормак ничего не сказал, лишь наблюдал, как Нора выскребала в земле выемку. Наконец она заговорила снова:

— В ночь, когда убили сестру, я думала: со мной она была бы в безопасности. Я полагала, что наконец-то убедила ее в недостойном поведении Питера. И в том, что она не заслуживает подобного обращения. Элизабет уехала на выходные к моим родителям. Триона позвонила и сообщила мне: она упаковала сумку и собирается уйти. Мы все, казалось, продумали. Они с Элизабет поживут у меня, сколько будет нужно. Но знаете, что она сказала мне, перед тем как повесить трубку? Несмотря ни на что, она все еще любит Питера. Я думаю, она попыталась сказать это Питеру, и он в конце концов ее прикончил. Я не могу это доказать, но знаю наверняка. Он не мог удержать ее и понял, что она больше не будет его собственностью. А станет самостоятельной личностью. Или просто перестанет быть его трогательной жертвой.

Под равномерным движением камня поверхность пола начала крошиться, но Нора, казалось, не замечала этого, пока ее пальцы не коснулись кусочка рваной материи, который показался из разрыхленной почвы. Кормак наблюдал, как, расчистив землю, она обнаружила свернутую шерстяную материю. Осторожно приподняв верхний слой потертой, изъеденной молью ткани, Нора извлекла крошечный череп, уставившийся пустыми глазницами в небо.

— Кормак, — прошептала она. — Это новорожденный младенец.

При мысли о том, что Майна и Кристофер Осборны могут быть не единственными погребенными здесь жертвами, а лишь самыми последними, его охватила волна ужаса.

— Помогите мне, — сказала она и стала раскапывать поверхность почвы неровным краем камня.

— Нам следует сообщить в полицию.

Мгновение она не двигалась и внимательно на него смотрела:

— Я не остановлюсь.

— По крайней мере, позвольте мне достать хоть какие-нибудь инструменты. Пожалуйста, будьте осторожны, Нора. Я покажу вам, что делать.

Он поспешно дотянулся до насыпи над их головами и пошарил в поисках раскопочной сумки. Он дал ей скребок, а сам воспользовался еще одним, расчищая почву и обломки костей, пока не открылись полностью останки ребенка и, помимо того, части локтевого сустава взрослого человека.

За несколько минут они почти полностью раскопали правую часть скелета взрослого, скрюченного подле скелета ребенка. Сейчас следовало бы остановиться. В случае обнаружения человеческих останков стандартная процедура обязывала немедленно информировать полицию. Но Кормак знал, что вряд ли сможет убедить в этом Нору. Кроме того, не сомневался Кормак, эти кости были слишком старыми, чтобы иметь отношение к полиции. Едва ли не каждый год находили дюжину подобных скелетов, когда раскапывали фундаменты зданий или прокладывали водопроводные или канализационные трубы. Такие находки стали почти обычными в давно и густо населенных районах.

— Смотрите, сколько здесь костей и разного мусора, — сказал он. — Вероятно, это место служило чем-то вроде помойки. Когда поселение находилось в осаде, люди скрывались здесь длительное время, и им нужно было не только хранить где-то свои запасы, но и выбрасывать отходы. Однако этих двоих, кажется, не просто бросили в подземелье, но действительно захоронили здесь. Хотя я не могу сказать, почему.

В двух дюймах от согнутого колена взрослого скелета скребок Кормака наткнулся на нечто, напоминающее покрытый глиной металл. Он быстро соскреб грязь и землю и обнаружил край продолговатого металлического предмета размером с небольшую хлебницу и самого скромного вида. В конце концов обнаружилось, что предмет — сундучок или сейф, сильно проржавевший из-за пребывания в сырой почве. Он был утыкан шляпками гвоздей и скреплен двумя массивными стальными полосами. Раскопав, наконец, его полностью, Кормак увидел с каждой его стороны полусгнившие кожаные ручки, а также ржавый навесной замок, запиравший сводчатую крышку.

— Может, его содержимое прольет свет на нашу находку, — сказал он.


Нора слышала голос Кормака, но почти не вдумывалась в его слова. Она видела сотни человеческих скелетов за время своей работы, но каждый раз не могла не поражаться их сложно-соразмерным строением, устойчивостью и гибкостью позвоночника. Она рассматривала грудную клетку младенца: ключицы и ребра полускрыты землей. Без обследования тазовых костей трудно было сказать, мужчина это или женщина, однако находившиеся рядом останки ребенка увеличивали вероятность того, что перед ними все-таки женщина. Нора склонилась над безмолвными останками: еще один ребенок с матерью, погребенные в этом подземелье! Судя по расположению побелевших костей, здесь тоже не было сопровождаемых церемониями похорон, но лишь поспешное погребение, покрытое тайной. Нора вновь испытала странное чувство, похожее на то, которое охватило ее в лаборатории, когда она осталась наедине с cailin rua.

— Кормак, — сказала она. — Вы понимаете, чего здесь не хватает?

Нора вновь стала лихорадочно раскапывать почву, пока не выяснилось: к позвоночнику взрослого не присоединялся череп. Осторожно, не дотрагиваясь до костей из страха их повредить, Нора сосчитала позвонки. Трех первых позвонков не хватало.

— Боже, Кормак, это может быть наша рыжеволосая девушка, — начала Нора, но тут же себя оборвала. — Но… это слишком фантастично.

— Безусловно. Не представляю, как она могла здесь оказаться. Казненная девушка, о которой рассказывал Рафтери, — Анни Мак-Канн — она ведь из этой местности. А что делали с телом после казни? Едва ли казненного убийцу хоронили на церковном погосте рядом с добрыми христианами.

Но если это действительно cailin rua, почему кто-то потрудился зарыть ее останки в подземелье вместе с младенцем, которого она предположительно убила? Объяснить это было затруднительно. Голова Норы болела, на нее навалилась сокрушающая тяжесть последних событий. Она посмотрела на крошечный череп младенца и подумала, как легко оборвать жизнь такого беспомощного существа. Несколько секунд — и все кончено. Ребенок умер от смертоносного прикосновения матери? Пустые глазницы черепа смотрели на нее безответно, и, стоя на коленях в темном подземелье, Нора почувствовала, что ее охватывает холодная дрожь.

ГЛАВА 7

Малаки Драммонд подтвердил предположение Кормака, что останки, найденные в подземелье, действительно пролежали там несколько столетий. А сейчас Кормак и Нора сидели в комнате для свидетелей полицейского участка в Лоугрее. Они ждали Ниалла Досона из Национального музея, который должен был, осмотрев сундучок, увезти его и скелетные останки в Дублин.

— Вы очень задумчивы сегодня, — сказал Кормак.

— Размышляю о разнице между намерением и действием. И о том, как меняют окружающий мир наши поступки.

— Нам не о чем сожалеть, Нора. Если бы мы с вами не приехали сюда, Майна и Кристофер Осборны до сих пор считались бы пропавшими. Все, что мы делали, помогло открыть истину.

— Я знаю, знаю. Я твержу это себе. Но то, как я вмешалась в здешние дела, причинило боль и вам, и всем здесь. Ирония в том, что нашей основной целью было выяснить что-то новое о cailin rua, а мы так и не преуспели в этом.

— Подождите, — сказал Кормак. — Мы услышали фрагмент песни. Рафтери нашел описание казни, которая подходит по датам. И через несколько дней мы узнаем, принадлежит ли скелет из подземелья рыжеволосой девушке. Огромное количество информации, Нора. Что еще мы могли бы выяснить?

Ее глаза пронзили его насквозь:

— Что она не делала этого. Что она не убивала собственного ребенка.

Вглядевшись в лицо Норы, Кормак понял, что она думает о Хью Осборне. Мучительная неизвестность сменилась не менее ужасной вероятностью: один или даже несколько людей, с которыми они познакомились в Браклин Хаус, могут быть замешаны в двойном убийстве. Эта мысль угнетала и Кормака.

Девейни упорно молчал о результатах посмертного вскрытия, но он и его коллеги приступили к интенсивным допросам, особенно Хью и Люси Осборнов. Вновь обратились к возможным свидетелям, призывая их дать показания, но пока никого не обвинили. Кормак предполагал, что ничего не разрешится, пока Джереми находится без сознания, ведь слова, произнесенные им у башни, так и не получили объяснения. Все ждали, когда юноша очнется — если он вообще очнется.

Несколькими минутами позже Кормак стоял рядом с Норой и Девейни, а Ниалл Досон осматривал сундучок из подземелья. Сначала Досон несколько раз его сфотографировал. Затем, отслаивая хлопья ржавчины, осторожно попытался вскрыть древний замок. Спустя несколько секунд замок треснул и распался на части.

— Скорее всего, когда-то замок был потрясающе крепким, — сказал Досон, поднимая крышку. — Хм-м. По тому, что здесь находится, можно датировать сундук вполне точно.

Сделав несколько снимков непотревоженного содержимого, он извлек чуть вогнутый дискос и потир. По-видимому, они были изготовлены из сплава олова со свинцом или из чего-то похожего. Потир украшали неотшлифованные камни. Следующим предметом оказалось деревянное распятие длиной около восьми дюймов с грубой металлической фигуркой Христа.

— Видите, как оно укорочено? Чтобы удобнее прятать в рукав, — спасительный трюк, если вы служите мессу там, где служить ее не положено. Лучше, чтобы вас не поймали с подобными предметами… если, конечно, обстоятельства не вынуждают рисковать собой. Вот вам и дилемма: вы не можете все это уничтожить — это будет святотатством, но ежели такие вещички обнаружат, вы смертельно рискуете. Поэтому вы прячете их и молитесь, чтоб изменились времена.

На дне сундука лежала весьма поврежденная временем книга, ее покоробленный переплет из телячьей шкуры был украшен золотым и красным тиснением. Досон рукой в перчатке открыл ее наугад. По-видимому, то была латинская Библия с гравированными иллюстрациями и буквицами. Из описания Досона Кормак заключил, что уже видел несколько подобных экземпляров.

— Напечатано в 1588 году в Италии — сказал он, открывая книгу на форзаце. — Это означает, что Национальная библиотека захочет по меньшей мере взглянуть на нее. — Он повернулся к Девейни. — Я не уверен, что здесь найдется что-то существенное, детектив. Такие предметы представляют некий исторический интерес, но они вовсе не редкость. Ничего особо ценного, если это вас беспокоит. Библия стоит пару тысяч, самое большое. Вы можете увидеть подобные экспонаты во многих краеведческих музеях страны.

— Я благодарен, что вы так быстро приехали, — произнес Девейни. — Хорошо иметь полную ясность по поводу того, что у нас есть.

— Не стоит благодарности, — ответил Досон.

— Ниалл, — сказала Нора. — Я хотела спросить, не выяснили вы еще что-нибудь о том кольце?

— Боюсь, оно теперь мне недоступно. Его забрал Отдел декоративного искусства, возможно, они скажут вам больше.

— Почему кольцо перешло к ним? Я думала «декоративное искусство» означает вазы и мебель.

— Ну, общее правило, — пояснил Досон с усмешкой, — если найдены фрагменты артефакта, то он относится к древностям, а если он целый — то это произведение декоративного искусства. Но я вам этого не говорил.

В дверь просунул голову молодой офицер полиции:

— Простите меня, детектив Девейни. ОʼБирн только что звонил из больницы, сэр. Джереми Осборн пришел в себя и заявил, что не будет говорить ни с кем, кроме вас.

ГЛАВА 8

Когда Девейни прибыл в больницу, у кровати Джереми Осборна суетились врачи. ОʼБирн, молодой офицер, дежуривший возле палаты Джереми, с готовностью объяснил, что произошло:

— Меня не было в палате, сэр, но я мог слышать все, что происходило. Его мать была с ним, как и все это время, и он вроде бы зашевелился. «Джереми, — попросила она, — лежи спокойно. Я позову доктора». Ну, я не могу оставить свой пост, делаю знак сестре и говорю ей: «Позовите доктора, больной очнулся». Я вхожу к нему: он кричит о кровавом убийстве и требует вывести ее, вывести ее, он не хочет ее видеть. А она пытается на него шикать, а он все хуже и хуже, плачет, кричит и ругается, пока доктор не пришел и не отправил всех в коридор, пока парень не успокоится. Мать хотела вернуться, а парень опять на нее, и доктор велел ей уйти, иначе она повредит сыну. Вот тогда я позвонил вам.

— Где сейчас мать?

— Там, сэр, — сказал О’Бирн, указав на нее глазами. Люси Осборн сидела, выпрямившись, в коридоре у палаты Джереми. Девейни подумал, что, кажется, в первый раз видит на ее лице что-то вроде неуверенности.

— Миссис Осборн, как я понимаю, ваш сын хочет поговорить со мной.

— Мне следует быть рядом с ним, — сказала она, поднимаясь и направляясь к двери. Девейни шагнул навстречу.

— Боюсь, это невозможно.

— Вы не понимаете? Даже до этого несчастья он был не вполне здоров.

— Извините, миссис Осборн, но я имею право допрашивать его одного, если ему больше семнадцати. Прошу вас подождать здесь. Может, кто-нибудь из сестер принесет вам чай или что-то еще.

Отвернувшись от нее, Девейни почувствовал, как глаза Люси сверлят его спину.

Сестра мерила Джереми Осборну пульс. Он выглядел ужасно: лицо все в кровоподтеках, замотано бинтами. Однако Девейни заметил в глазах юноши, покорно державшего во рту термометр, облегчение. Они с ОʼБирном подождали, когда сестра покинет палату, а затем Девейни закрыл дверь и пододвинул свой стул к кровати Джереми. Сквозь стеклянную дверь он видел взволнованное лицо Люси Осборн, напрягшейся, чтобы уловить каждый жест и понять, о чем говорят за стеклом. Внезапно Девейни обнаружил, что чуть ли не молится, лихорадочно прикидывая про себя, какая тактика поведения будет правильной. Это мог быть единственный шанс.

— Привет, Джереми. Это офицер полиции, О’Бирн, — пояснил он, указав на офицера в форме. — Я должен предупредить, что вы не обязаны говорить о том, о чем не желаете. Но все, что вы скажете, будет записано и может быть использовано против вас. Вы понимаете это, Джереми? — Ответа не последовало. — Я должен удостовериться, что понимаете.

Джереми прерывисто ответил:

— Я понимаю.

— Мы нашли тела Майны и Кристофера Осборн три дня назад. Они находились в подземелье у башни, как вы и сообщили. — Он наблюдал, как изменилось лицо юноши. — Может, расскажете, что произошло, Джереми?

— Почему он должен был остановить меня? Почему не дал мне просто умереть?

Девейни понял, что слова юноши относятся к Магуайру, который не позволил ему прыгнуть в огонь.

— Может, он увидел кого-то, кто заслуживает спасения.

— Вы не понимаете. Я убил их. Я убил их обоих.

Джереми Осборн посмотрел на него, и Девейни понял, какие усилия понадобились юноше, чтобы произнести это вслух. И сколько еще понадобится сил, чтобы довести рассказ до конца. Он ждал, а глаза Джереми вновь закрылись. Тишина нарастала, пока не заполнила всю палату. Наконец Джереми опять заговорил, и Девейни наклонился вперед, чтобы уловить его еле слышимый шепот.

— У меня был день рождения в конце сентября. Мама подарила мне охотничье ружье, старое, которое принадлежало моему деду. Она объяснила, что не хочет, чтобы я боялся ружей. Просто из-за того… из-за того, что случилось с моим отцом. Я никогда до этого не притрагивался к ружьям. Мама велела подождать, пока кто-нибудь не покажет мне, как им пользоваться, но я все равно взял его. Я только хотел пострелять в птиц. О Господи, я никогда не хотел… — лицо Джереми исказилось, и Девейни ждал, когда он хоть немного успокоится.

— Я пошел к башне. Был туман. И когда я услышал: что-то движется, я выстрелил. — Было ясно, что он опять переживает те страшные секунды, как переживал каждый день, каждую ночь почти три года. — Я думал, это была птица.

Теперь из глаз Джереми полились слезы. Его глаза сфокусировались не на Девейни, а на потолке больничной палаты, где перед ним, казалось, возникают картины прошлого. И Девейни тоже увидел: мать и ребенок возвращаются домой из деревни. Малыш в новеньких красных сапожках. Он вылез из креслица и заставил мать догонять его или играть с ним в прятки на краю леса.

— Я думал, это птица. Но это была Майна. — Он вздрогнул. — Я не знаю, как она там оказалась. Один глаз выбит, вся в крови… — Он потянулся вперед, словно желая коснуться ее лица, но рука повисла в пустоте. — А затем я увидел, что она упала на Криса. Он не двигался.

— Что вы сделали после? — спросил Девейни.

Ответить Джереми смог лишь спустя мгновение.

— Я не помню. Просто понял, что они мертвы, и мне пришлось их спрятать, — сказал он. И уже до того как он закончил говорить, Девейни знал: последние слова были ложью. Он определенно говорил правду до этого, почему же он начал теперь лгать?

— Никто не знал о подземелье, только я. Я прятался там. Я закопал их внутри и закрыл вход, завалив его камнями. Вот почему полиция так и не нашла его.

Хотя Джереми был в изнеможении, он перестал плакать. Его голос обрел твердость, которой не было в нем раньше.

— Вы утверждаете, что спрятали тела сами? И никто вам не помогал?

— Нет. Никого больше не было. Только я.

— Если это был несчастный случай, Джереми, почему вы не сообщили о нем?

— Я не знаю, не знаю… Я боялся.

— А ружье, Джереми? Что вы сделали с ружьем? А креслице?

На лице юноши отразилось замешательство, а дыхание стало прерывистым.

— Я… я… не помню. Вы пытаетесь сбить меня.

Внезапно Девейни понял, как можно заставить его сказать правду. И произнес, не поднимая головы, чтобы не видеть, наблюдает ли за ними Люси.

— Послушайте, Джереми, у меня есть причина полагать, что кто-то вам помог, по крайней мере, в сокрытии содеянного. Почему бы вам просто не рассказать мне, как все произошло на самом деле?

— Я рассказал вам. Никто не помогал мне. Никто.

Так или иначе, но сейчас юноша выглядел совсем малодушным и жалким, хотя вроде бы освободился от своей ужасной ноши. Ты надеешься избавиться от этого, подумал Девейни, но оно не исчезает. И никогда не исчезнет.

— Тогда объясните мне, Джереми, почему вы произнесли: «Она бы никогда не сказала»?

— Я говорил так? — юноша выглядел испуганным.

— Да. Магуайр сообщил: вы сказали ему о подземелье, затем прибавили: «Она знает. Она никогда не расскажет». Вы не помните?

— Нет. Я никогда так не говорил.

— Хорошо. Давайте вернемся к Кристоферу. Посмертное обследование показало: у него была только незначительная травма головы. Медэксперт считает, что такая травма не могла повлечь его смерть. Как умер Кристофер, Джереми? — Девейни пододвинулся к юноше и говорил очень тихо, мягко. Руки и ноги Джереми судорожно задвигались. Девейни ненавидел себя. Однако он знал, что должен обдуманно вести эту игру, должен упорствовать, пока юношу не охватит разъедающий ужас. — Я полагаю, было нетрудно задушить его. Он был маленький и слабый. Может, он был без сознания и даже не сопротивлялся. Что вы сделали? Вы просто прижали свою руку к его лицу, Джереми? Что это за ощущение Джереми? Что это за ощущение — душить маленького беспомощного ребенка до тех пор, пока не остановится его сердце? Пока вы не поймете, что он действительно, несомненно, мертв?

Джереми корчился, сопротивляясь ужасным словам и еще более ужасным образам, которые вызвали в его сознании слова Девейни. — Нет, было не так. Она упала… Боже, помоги мне. Помогите мне, хоть кто-нибудь…

В этот момент наблюдавшая за ними Люси Осборн не смогла больше сдерживаться. Она распахнула дверь и, войдя, встала рядом со стулом Девейни.

— Убирайтесь от моего сына, — заявила она ледяным голосом. — Я знаю, что вы пытаетесь сделать. Оставьте его в покое.

Когда Девейни встал, чтобы обратиться к ней, она с силой ударила его по лицу. Он успел перехватить ее руку, прежде чем она успела ударить его еще раз. Для своего хрупкого сложения Люси Осборн была необычайно сильна, и впервые ее глаза выдали ярость, которую ей удавалось скрывать столь долго. Затем она залилась смехом, почти истерическим, и Девейни ощутил прилив дурноты. Стоя между чрезмерно заботливой матерью и опекаемым сыном, он только сейчас смутно осознал, что все это время воспринимал вещи совершенно наоборот. Отношения между матерью и ребенком были иными. Это Джереми защищал свою мать, а не наоборот. Сцена, которая реально разыгралась в лесу подле Браклин Хаус, далеко превосходила по своей жестокости ту, которую он изобразил для Джереми. Когда он стоял напротив Люси Осборн, крепко сжимая ее запястье, то едва преодолел дикое желание прекратить этот смех, швырнуть женщину наземь и колотить, пока она не замолкнет. Глядя ей в глаза, он произнес предваряющую допрос официальную формулу, медленно и отчетливо, как бы успокаиваясь. Затем он отпустил ее руку.

— В чем дело, детектив? — спросила она странно насмешливым тоном, словно знала, что пронеслось в его мыслях. — Разве вы не сломали моего сына ради вашего удовлетворения? Разве он не сыграл свою роль в изощренном поиске истины? Я открою вам истину.

Она бросала слова с ядовитым презрением.

— Нет, пожалуйста, нет, — умолял Джереми, но теперь Люси Осборн было не остановить.

— Я та, кого вы ищете. Мой сын не сознавал, что делает; выстрел был полной случайностью. Он вбежал в дом с криком: «Я убил их, я убил их». Он повторял это снова и снова.

— Пожалуйста, остановись, — продолжал упрашивать Джереми.

Она дотянулась до руки сына и погладила ее, обращаясь к нему:

— А теперь тише, помолчи. Я должна все рассказать им, дорогой, разве ты не видишь, они заберут тебя, если я этого не сделаю. Я не могу им этого позволить. — Затем она повернулась к Девейни и заговорила медленно, обдуманно, без эмоций: — Первое, о чем я подумала: теперь мы не сможем вернуться домой, в Англию. Я так давно планировала наше возвращение, обдумывала все детали, и вот все рушилось. Но мне пришло в голову, как можно все это повернуть. Если бы нам удалось успокоиться и держать себя в руках. Крови было немного, не так, как у Дэниэла, когда он застрелился. Но времени у нас почти не оставалось. Хью мог вернуться в любой момент, и нужно было придумать, куда их спрятать, хотя бы на время, пока я что-нибудь придумаю. Джереми сказал мне о подземелье. Я послала его за лопатой в сарай, а затем… — Она обратила взгляд в прошлое: — Я посмотрела на ребенка. Он лежал неподвижно, но я видела, как бьется пульс, вот здесь. — Она подняла пальцы к собственному горлу. — Мне пришлось остановить его, разве это непонятно? Так просто, так незаметно. Я думала только о том, что этот мальчик — препятствие, маленькая преграда между Джереми и мечтой, которую я для него лелеяла. Мы должны были вернуться в свой дом в Бэнфилде. Видите ли, однажды, более трехсот лет назад, наша семья уже совершила ошибку, оставив его, но тогда мы вернулись назад, и могли бы вернуться назад еще раз. Мы были так близко к цели. Для вас, конечно, это ничего не значит, но я не могла допустить, чтобы пятивековая история пребывания нашей семьи в Бэнфилде прервалась. Я бы этого не перенесла. Итак, я думала лишь о том, что этот ребенок должен умереть — и все наладится, сразу наладится.

Лицо Джереми Осборна исказилось от отвращения, но силы совершенно покинули его, и он не мог высвободить руку из материнской хватки. Люси продолжила, ее голос был теперь совершенно холоден и нетороплив. — И тогда я подумала, как это было бы кстати, ибо из всех, кто пытался отнять у меня любовь Джереми, именно этот ребенок, этот грязный маленький темнокожий преуспел больше всех. И я сказала ему: «Это к лучшему, разве ты не видишь? Здесь ты не увидишь больше ничего хорошего, ты, бедный, оставшийся без матери полукровка». То, что я сделала, было актом доброты.

Девейни представил себе, как Джереми, вернувшись с лопатой, видит, что рука матери закрывает личико Кристофера.

— Так это произошло, Джереми? — спросил он.

— Я не знаю. Я не знаю.

Лицо юноши исказилось от муки. Так вот почему Джереми до сих пор не сознался, хотя едва не умер, разрываемый своей страшной тайной. Он уже не мог ничего сделать для Майны, но терзался почти два мучительных года, думая, что мог бы спасти Кристофера.

Однако Люси еще не закончила.

— После этого остался лишь Хью, а он был чертовски слаб — как все Осборны. Он позволил себя убедить — в сложившихся обстоятельствах, что поместье нужно завещать Джереми, на тот случай, если с ним что случится. В воскресенье вечером он сообщил мне, что ездил в Лондон, чтобы изменить завещание. Он даже воображал, будто сам пришел к этой мысли.

Глаза Люси Осборн расширились, она говорила все быстрее и быстрее.

— Я знала — никто не усомнится в том, что он совершил самоубийство. Подбросить снотворное в его чай было совсем не сложно. Значительно труднее было запихнуть его в машину, однако мне помогла садовая тележка. Но эта шатающаяся повсюду парочка все испортила. Эта жалкая американка, заглядывавшая во все углы, использовавшая Джереми, чтобы добраться до меня. Я пыталась предупредить ее, избавиться от нее — я сказала ей по телефону: оставьте это, им лучше уйти. Битое стекло тоже не помогло, она его просто подмела. Наконец, я подложила ту ужасную мертвечину в ее постель, но она так и не оставила нас в покое. Вот почему мне при