Book: Версаль. Мечта короля



Версаль. Мечта короля

Элизабет Мэсси

Версаль. Мечта короля

Купить книгу "Версаль. Мечта короля" Мэсси Элизабет

Elizabeth Massie

VERSAILLES

Le rêve d’un roi

Copyright © Éditions Michel Lafon – Paris 2015

Published by arrangement with Lester Literary Agency


© И. Иванов, перевод, 2016

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2016

Издательство АЗБУКА®

* * *

1

Весна 1667 г.

Она была на редкость красива: юная, невысокого роста, но уже с соблазнительными округлостями взрослой женщины, проступавшими под ее ослепительно-белым пеньюаром. Она вприпрыжку неслась по траве и оглядывалась, весело хихикая и подмигивая. Людовик тоже смеялся. Он бежал за нею, изо всех сил стараясь догнать, но все же отставал на несколько шагов.

Вот она на мгновение скрылась в лабиринте зеленых боскетов и снова вынырнула, позволив солнцу целовать свое тело. Людовик желал ее страстно, до боли, каждая жилка его тела была напряжена до предела. Ему отчаянно хотелось догнать эту девушку. Сначала азарт погони, торопливые ласки, а потом они рухнут на землю и он сделает то, о чем так давно мечтал.

А она уже пританцовывала в апельсиновой роще. Сорвав на бегу спелый плод, она с улыбкой обернулась. Людовик почувствовал, что и она желает его.

За апельсиновой рощей раскинулся холм, на котором стоял громадный, залитый солнцем дворец. Роскошный, блистательный, немыслимо прекрасный. Такими были бы покои Бога, пожелай Он сойти на землю. Сердце Людовика исполнилось восхищения. Отсюда дворец он видел впервые, однако это величественное здание было неотделимо от короля, оно стало для него родным домом.

Девушка скрылась в арке. Людовик вбежал следом и вдруг очутился в полной темноте.

Он остановился и замер в ожидании.

– Что бы ни происходило у них на глазах, короли не плачут, – послышался знакомый голос. – Да, что бы ни происходило у них на глазах.

Людовик узнал голос матери. Медленно повернувшись, он увидел ее. Она стояла в луче света – воплощение гордости и силы. Одежда королевы была забрызгана кровью. Рядом с нею Людовик увидел своего младшего брата. Тот всхлипывал, стоя на коленях и цепляясь за материнскую руку.

– Страх есть проявление слабости, – ровным тоном произнесла мать. – Страх способен принизить и уничтожить человека. Даже тебя, сын мой.

Людовик застыл, скованный ужасом.

А мать продолжала монолог, он доносился из прошлого.

– Ты был помазан Богом и благословлен солнцем. Однако тебе и сейчас недостает одного существенно важного качества. Силы. Без нее ты обречен на погибель, а с тобою и вся Франция. Мне вполне понятен твой страх. Еще бы! Твоя мать умирает. Мир в огне. За каждым углом притаились враги. Если истории дано нас чему-то научить, так это одной нехитрой истине: жизнь королей не застрахована от ужасающих событий. Потому-то ты и должен быть во сто крат сильнее обычного человека. Это необходимо, чтобы справляться с любыми испытаниями, какие бы ни преподносила тебе жизнь. Чтобы вызволить нас из тьмы и привести к свету.

Людовик и мать неотрывно глядели друг на друга. От ее взгляда у него перехватило дыхание. Но затем откуда-то снова появилась та прекрасная девушка. Она смеялась и вместе с матерью Людовика протягивала к нему руки и манила пальчиком. После короткого замешательства Людовик шагнул к девушке. Она отшатнулась и убежала. Он бросился за ней.

Выбравшись из темноты, они неслись по анфиладе светлых, роскошно убранных покоев, мимо мраморных статуй и громадных портретов в тяжелых рамах. Затем они оказались в залитом солнцем коридоре с бесчисленными зеркалами, до бесконечности повторяющими дробящееся отражение бегущей девушки: то обнаженную грудь, то фарфоровой белизны плечо, то грациозный изгиб бедра. Проказница вдруг сорвала с себя пеньюар и ногой отбросила его подальше. Теперь она бежала по галерее совершенно обнаженная.

– Я вижу рай, – донесся сзади предостерегающий голос матери. – Но тебе надлежит построить его самому. И возвестить всему миру о явлении Людовика Великого.

Когда Людовик вбежал к себе в спальню, он обнаружил, что девушка раскинулась на его просторной кровати под балдахином. На полных губах играла дразнящая улыбка. Она медленно раздвинула стройные ноги.

Людовик сорвал с себя одежду, бросился на кровать и навис над девушкой. Неукротимое желание требовало немедленного выхода. Его «мужская снасть» вошла в призывно разверзнутое лоно и принялась совершать столь вожделенные движения. Одно. Другое.

Третье…

Достигнув момента наивысшего наслаждения, он проснулся, стиснув губы, вцепившись пальцами в льняные простыни. Он осознал, что находится в своей темной спальне. Излившееся ему на голый живот горячее семя быстро остывало. Грудь вспотела. Влажные волосы спадали на его лицо. Глаза щипало. Людовик принялся их тереть, сознавая, что уже проснулся, и не желая смириться с этим.

За стенами королевского охотничьего замка бушевала предрассветная буря. В ставни ударял ветер и хлестал дождь. В изножье королевской кровати сидел преданный слуга Людовика Бонтан – мужчина средних лет с добрым и терпеливым выражением лица.

Сон рассеивался, однако Людовик уцепился за одну деталь.

– Передайте архитектору Лево, что я желаю с ним поговорить, – сказал он Бонтану. – О зеркалах.

Бонтан кивнул.

Снаружи громыхнуло. Приутихший было ветер обрушил на окна новую волну дождя.

Окончательно проснувшись, Людовик прикрыл живот ночной рубашкой.

– Бонтан, как себя чувствует моя королева? Все уверяют, что родится мальчик.

Снаружи вдруг раздался звук разбитого стекла. Сквозь шум ненастья Людовик услышал крики и лошадиное ржание. Затем из коридора донеслись чьи-то тяжелые, торопливые шаги и раздраженные голоса. Спустя мгновение в дверь настойчиво постучали. Бонтан поспешил открыть. В спальню вбежали швейцарцы, а за ними – встревоженные придворные. Гвардейцы с суровыми лицами окружили королевское ложе. Людовик вжался в перину. У него заколотилось сердце.

– Стража, что все это значит? – спросил Бонтан.

– Была попытка покушения на жизнь его величества, – ответил один из гвардейцев.

– Кто дерзнул? Испанцы? Голландцы?

– Этого мы пока еще не знаем. Фабьен бросился в погоню.

– Бонтан, я требую объяснений! – сказал Людовик.

– Ваше величество, – встревоженно начал первый камердинер, – вас безотлагательно следует препроводить в караульное помещение.

Бонтан подошел к окну и закрыл ставни. Смотрители королевского гардероба подошли к августейшей особе, дабы снять с него ночную рубашку, однако Людовик оттолкнул их.

– Кто осмелился приказывать королю? – раздраженно спросил он.

Людовик поднялся и направился к Бонтану.

– Отойдите от окна! – крикнул один из гвардейцев.

– Бонтан, кто эти люди? Я их не знаю! – сказал Людовик.

Меж тем гвардейцы окружили короля и насильно увели его от окна. Людовик отбивался.

– Я никуда не поеду! Мой второй сын родится здесь, в Версале! Пока я дышу, меня никто и ничто не испугает. Я не намерен покидать Версаль!

Однако швейцарские гвардейцы не слушали его, а королевские камердинеры и смотрители королевского гардероба делали свое дело. Потом гвардейцы вывели Людовика из спальни и повели по тускло освещенному коридору. Ошеломленные придворные, мимо которых проходил король, торопливо кланялись. Людовику удалось высвободиться из рук гвардейцев, однако он был бессилен против человеческого потока, несшего его по коридору.

– Где Филипп? – требовательно вопрошал король. – Где он? Где мой брат?


Филипп, младший брат короля, носивший титул Месье[1], отступил, поднял голову и улыбнулся красивому молодому человеку с вьющимися волосами, сидевшему в бархатном кресле напротив него. На Шевалье[2] – так называли этого молодого красавца – была лишь белая рубашка и больше ничего, так что Филиппу было значительно легче наслаждаться изысканным лакомством, находящимся у Шевалье между ног. Филипп с таким упоением предавался своему делу, что Шевалье вцепился в подлокотники кресла, прежде чем склонить голову в момент наивысшего наслаждения.

– Боже милосердный, да у тебя талант, – пробормотал сквозь зубы Шевалье.

Филипп улыбнулся. Разумеется, талант. Внезапно кто-то забарабанил в дверь. Филипп недовольно оглянулся, но тут же вновь сосредоточился на каменной от возбуждения, соблазнительно блестящей «мужской снасти» Шевалье. Он склонился, чтобы вновь взять ее в рот, однако удары в дверь продолжались.

– Месье, король зовет вас к себе! – крикнул через дверь лакей.

Шевалье бросил мрачный взгляд на дверь.

– Мы слышим!

Филипп заправил за ухо прядь темных волос, виновато улыбнулся Шевалье и нехотя поднялся. Шевалье только небрежно опустил рубашку, частично прикрыв наготу.

Филипп распахнул дверь.

– Младенец уже родился?

– Вам следует немедленно идти к его величеству, Месье, – объявил лакей.

Филипп закатил глаза, зевнул и обернулся к Шевалье. Тот махнул унизанной кольцами рукой и сказал:

– Велю-ка я принести нам перекусить.

– Мне уже ничего не хочется, – ответил Филипп и вышел из комнаты, затворив за собой дверь. Он еще не успел высказать свое недовольство по поводу того, что им помешали, как лакей сообщил ему о попытке покушения на жизнь короля.

– Виновных уже арестовали? – спросил Филипп, разом позабыв про телесные услады.

Лакей отрицательно покачал головой:

– Пока еще ищут, Месье.


В столь ранний час блестящая от дождя главная площадь Версаля была темна и пустынна. Большинство жителей еще спали. Посреди улицы стоял глава королевской полиции Фабьен Маршаль, держа в руках поводья четырех испуганных лошадей. Его сощуренные светло-карие глаза были полны решимости. Ждать осталось недолго. Мгновение, еще одно. Вот и они! Четверо испанцев, больше похожих на едва различимые тени, крадучись появились из переулка и приблизились к Фабьену.

Самый рослый из четверых остановился и посмотрел на Маршаля, затем на пустую уличную коновязь.

– Где мои лошади? – перекрывая шум дождя, крикнул он.

– Уж не эти ли? – спросил Фабьен.

Он выпустил из рук поводья, похлопал лошадей по крупам, и животные умчались в темноту.

Лицо испанца исказилось от ярости. Чавкая по грязи, он двинулся к Фабьену. И в тот же миг из соседних переулков появились два десятка гвардейцев, которые окружили испанцев.

– Господа, вы никак заблудились? – осведомился Фабьен.

Рослый испанец выругался, понимая, что это единственное, что он может сделать. Он зарычал и, выхватив из-под плаща тесак и карабин со спиленным дулом, бросился на Фабьена. Гвардейцы прошили его несколькими пулями. Испанец повалился в грязь. Маршаль прижал его к земле, наступив ногой ему на лицо. Испанец сопротивлялся, пока не испустил дух. Оставшиеся трое хотели дать деру, однако гвардейцы встали у них на пути.

– Бросьте оружие! – велел им Фабьен.

Испанцы бросили карабины и замерли, прижавшись спинами друг к другу, как стадо, защищающееся от хищников. Фабьен Маршаль подошел к ним, встретился глазами с самым молоденьким, совсем мальчишкой, и взгляд главы королевской полиции был холоден, как преисподняя.


Людовик дернул плечом, пытаясь вырваться от гвардейцев, сопровождающих его в спальню. Как же их много. Тянут к нему руки, толпятся вокруг, словно хотят придушить. «Оставьте меня!» – кричал его внутренний голос. Еще какие-то лица: одни смотрят на него с искренним беспокойством, другие притворно тревожатся, и все сливается в невыносимое зрелище. «Оставьте меня в покое!»

Оказавшись в спальне, король подошел к окну и прислонился лбом к стеклу. Он задыхался. Стекло запотело, и его отражение затуманилось. Бонтан, гвардейцы и горстка придворных, беспокойно переминаясь с ноги на ногу, теснились в углу. Людовик спиной чувствовал их взгляды: ждущие, молчаливо вопрошающие.

«Оставьте меня!..»

Потом он услышал знакомый детский голосок. Мальчишеский. Слабый, едва слышимый, пробившийся к нему из прошлого.

– Мама, куда мы едем? – хныкал ребенок.

Людовик повернул голову, дымка его печали рассеялась, и он увидел мать. Она беспокойно хлопотала в роскошно обставленной спальне, укладывая в большой сундук шкатулки с драгоценностями. В другой сундук фрейлина укладывала платья и туфли королевы.

«Мать…»

– Мы покидаем Париж, – ответила Анна и решительно сжала губы. – И больше сюда мы не вернемся… Поторапливайтесь! – прикрикнула она на фрейлину.

– Мне страшно! – всхлипнул мальчик.

Анна сурово поглядела на сына:

– Короли не плачут.

«Короли не плачут…»

Людовик прикрыл глаза, перевел дух и снова их открыл. Видение исчезло. Остались лишь молчаливые подданные, не спускавшие с него глаз. Король отвел от них взгляд и стал смотреть на проливной дождь, явно вознамерившийся затопить весь мир.

Открылась дверь, и кто-то вошел. Людовик узнал характерное покашливание.

– Расскажи мне, Филипп, что происходит? – не оборачиваясь, спросил король.

– Людям Фабьена Маршаля удалось раскрыть очередной заговор, – ответил брат Людовика. – В городе схватили четверых. Они были посланы, чтобы убить тебя. Мы должны немедленно ехать в Париж. Здесь небезопасно.

– Мне решать, куда ехать и что делать. – Король кивнул в сторону гвардейцев и придворных. – Вели им убраться отсюда.

– Оставьте нас, – распорядился Филипп.

Толпа в молчании покинула спальню, оставив короля наедине с его первым камердинером и братом.

Людовик быстрыми шагами подошел к стоящему посреди комнаты столу и оперся о него сжатыми кулаками, так, что почувствовал кожей шероховатости дерева.

– Тебе снова приснился тот сон? – спросил Филипп.

Людовик что-то проворчал. Брат слишком хорошо его знал.

– Ты держал ее за руку, – наконец произнес король.

– Ты бы тоже мог.

– Меня они не удостоили такой чести! Моя мать…

Людовик не договорил и принялся расхаживать между столом и окном.

– Кто может позволять королю, кроме самого короля? – настаивал Филипп.

– Тебе этого никогда не понять! Есть нечто, тебе недоступное.

Филипп покачал головой и повернулся, чтобы уйти, однако Бонтан предостерегающе поднял руку:

– Его величество не позволяли вам уйти.

– Мой дорогой Бонтан, я очень хорошо знаю этот взгляд, – насмешливо произнес Филипп. – Сейчас кому-то достанется. Хорошо бы, чтобы не мне.

– Они намерены меня убить, – сказал Людовик, тыча пальцем в сторону брата. – Пусть сунутся. Пусть попробуют!

– Тебе принадлежит власть, – ответил Филипп. – Будь в этом уверен.

Людовик снова остановился возле окна. Его взгляд блуждал, словно ища что-то в струях дождя, в королевских лесах, смутные очертания которых едва виднелись где-то вдали. Его воображение рисовало деревья, природу – величественную, роскошную, и досада, наполнявшая душу, постепенно утихала.

– Олени в наших лесах ходят по тем же тропам, что и их предки, – сказал король. – Ходят сотнями лет. Их водит инстинкт, которому они следуют не задумываясь. Если вы приведете меня в лес, завяжете глаза, а затем заставите крутиться вокруг своей оси хоть сотню раз, я все равно найду обратную дорогу. В окрестных лесах нет ни одной тропинки, по которой бы я не ходил. Нет ни одного дерева, на которое бы я не взбирался. Здесь мои охотничьи угодья. И здесь я останусь.

Людовик повернулся к Филиппу.

– А теперь ступай, – почти весело проговорил он.

Филипп и Бонтан озабоченно переглянулись, а он вновь перевел взгляд на мокрое от дождя стекло.


Наконец, словно устав от себя самого, дождь прекратился, оставив насквозь промокший, озябший Версаль. Люди Маршаля несли факелы, поднимая их как можно выше. Колеблющееся пламя освещало лица идущих и раскисшую дорогу.

Троих оставшихся в живых заговорщиков нещадно избили, отчего те едва держались на ногах, пока гвардейцы обыскивали их одежду. Улов оказался скудным: несколько монет да охотничий нож с зазубренным лезвием. И вдруг в плаще одного из пленных гвардеец обнаружил свернутую трубочкой бумажку. Свою находку он сразу же передал Фабьену.

Маршаль торопливо развернул записку и поднес поближе к пламени. Вдоль кромки тянулся хитроумный шифр, состоявший из букв и непонятных символов. Главе королевской полиции как раз и требовалось нечто подобное.

Довольно ухмыляясь, он кивнул гвардейцу, державшему изъятый нож с зазубренным лезвием.

– Ложись! Носом в землю!

Гвардеец полоснул ножом по ахилловым сухожилиям двоих пленных постарше, причем с такой силой, что едва не отрезал им ступни. Испанцы с воплями рухнули в грязь. Мальчишка закрыл глаза и зашептал молитву.


Жан-Батист Кольбер – главный контролер королевских финансов – был человеком усердным и необычайно трудолюбивым. Сидя в своем скромном кабинете в Версале, он собирал налоги и записывал их суммы в приходную книгу. Ему было под пятьдесят. Кольбер не питал симпатий к роду человеческому, а в особенности к тем, от кого принимал деньги. Но труд, выполняемый им, был поистине титаническим. Отпустив очередного налогоплательщика, от которого нещадно воняло потом, он приказал звать следующего, когда в его кабинет ворвался военный министр Лувуа, сопровождаемый Фабьеном и несколькими гвардейцами. Лувуа выпроводил плательщиков налогов и закрыл дверь кабинета.



– А знаете, господа, – хмыкнув, сказал Лувуа, – вчера я проснулся на перине, набитой гусиным пухом, и любовался своими землями. Они протянулись на несколько лье, до самой реки. Здесь же я вынужден спать в тесной каморке. Все подсчеты мы благополучно завершим в Париже. – Он повернулся к гвардейцам. – Хорошенько закройте сундуки и погрузите их на повозки. По четыре человека на сундук.

– Как прикажете это понимать? – спросил Кольбер, вставая из-за стола. – У меня работы выше головы!

Фабьен поскреб ногтем кровавое пятно на мундире.

– Мы узнали, что четверо испанских наемников готовили покушение на его величество. Осуществить свой гнусный замысел они собирались, когда король поедет охотиться. Сегодня под утро мы их схватили.

– Рад слышать, – сказал Кольбер. – Похоже, они вознамерились одним ударом обезглавить нашу новую кампанию.

– Мадрид не пляшет от радости, зная о наших видах на Фландрию. Кстати, и голландцы тоже.

Кольбер махнул в сторону сундуков, которые гвардейцы стронули с места.

– А ведь могли бы… повернись все по-иному. При таких доходах война нам просто не по карману. У нас едва хватило бы денег на одно сражение.

– Королева должна затребовать свое приданое, – сказал Фабьен Маршаль. – Испанцы не заплатили. По сути, они прикарманили эти деньги.

– Версаль – ужасная глушь, – скрестив руки на груди, заявил Лувуа. – Оборонительные сооружения здесь хлипкие. Считайте, их вовсе нет. Чем раньше мы вернемся в Париж, тем лучше.

– Днем королю будет угодно выехать на охоту. Я очень сомневаюсь насчет того, что мы сегодня тронемся в путь… – начал Фабьен.

– Охоту я отменил, – перебил его Лувуа. – Поохотиться его величество сможет и в Фонтенбло.

– В таком случае господин Бонтан непременно должен…

– Я очень сомневаюсь, что король и его первый камердинер способны в полной мере оценить степень угрозы. В любом случае такие вопросы не решаются единолично королем. Министры, государственный совет – мы все должны стоять у руля и вести корабль. Неужели вы думаете, что страною правит один человек?

Сказав это, Лувуа велел гвардейцам выносить сундуки. Тут дверь распахнулась, и в кабинет Кольбера вошел Бонтан. Лицо обер-камергера было хмурым.

– Бонтан, король уже оповещен о сложившемся положении? – спросил Кольбер. – И каково мнение его величества?

– Я… не знаю.

Фабьен наклонил голову и, по обыкновению, прищурился:

– А где сейчас находится его величество?

– Говорил, что собирается сюда.

– В таком случае мы должны разыскать короля, – заявил Маршаль, стиснув кулаки и шумно дыша.

Бонтан поспешно повернулся к двери. Фабьен схватил его за руку.

– Но только без лишнего шума, – предостерег он первого камердинера.


Стук лошадиных копыт напоминал удары сердца – быстрые, сильные. Их звук проникал в землю и в тело Людовика, отчего он чувствовал себя одним целым со своей лошадью, с туманным утром и – со свободой. Король пригнулся в седле, крепко сжимая поводья. Его кобыла неслась галопом через лесистую часть королевских охотничьих угодий. Естественно, Филипп станет его разыскивать. Да и Бонтан не на шутку встревожится. Наверное, они уже послали на его поиски гвардейцев. Но сейчас все они далеко от него. Людовик вдруг снова ощутил себя мальчишкой, улизнувшим от взрослых, и испытал детскую радость.

– А-а-а-а! – крикнул он небесам.

Людовик свернул с дороги. Подобно громадному крылу, его плащ вздымался и опадал на ветру. Певчие птички стаями взмывали в воздух, спасаясь от копыт мчащейся лошади.

А впереди стволы старинных дубов клонились друг к другу. Их кроны переплетались, образуя густой зеленый покров над головой. Людовик пришпорил кобылу, направляя ее к этому роскошному зеленому туннелю. Он взглянул вверх, на редкие пятна голубого неба, и сейчас же снова припал к седлу. Сделано это было как нельзя вовремя, иначе низкая ветка выбила бы его из седла. Король нагнулся и рассмеялся над бедой, в которую чуть не попал.

Вперед! Только вперед.

Наконец тропа вывела его к речке и рощице. Людовик направил лошадь через подлесок к полянке, где и спешился. Он стоял в молчаливом благоговении, вбирая в себя простую красоту розовых луговых цветов, волнистых трав и подернутой рябью речной воды. Подойдя к берегу, Людовик опустился на влажную землю и некоторое время смотрел на свое отражение в воде. Потом зачерпнул в ладони холодной воды и плеснул на лицо.

Свобода. Ясность.

Неожиданно его лошадь захрапела, ударила копытами и рванулась прочь.

Людовик вскочил на ноги. Обернулся.

Из подлеска показался волк: тощий, облезлый и явно голодный. Увидев человека, волк зарычал. Людовик напрягся. Рука сама потянулась к короткому мечу.

«Ну что, король леса? – подумал он. – Никак ты осмеливаешься бросить вызов королю Франции?»

Краешком глаза Людовик увидел еще двух волков, таких же тощих и голодных. Они вышли из-за кустов и стояли, опустив головы и щурясь на потенциальную добычу. Пальцы Людовика сжали эфес меча. Он тоже сощурился. Он был готов к сражению. Пусть только сунутся.

– Что ты делаешь? – раздался за спиной знакомый разгневанный голос.

Через мгновение на полянку вылетела лошадь и замерла как вкопанная. Лицо всадника было красным и сердитым.

Волки спешно ретировались.

– Брат, они могли бы тебя растерзать! – крикнул Филипп, соскакивая на землю.

Людовик убрал руку с эфеса и пожал плечами:

– Возможно.

– Возможно? – Филипп покачал головой и вдруг невольно рассмеялся. – Порою ты превосходишь даже самого себя!

Людовик оглянулся, желая убедиться, что волки действительно ушли, а не притаились, затем вновь повернулся к брату. Какой редкий момент им выдался! Они с братом – наедине, когда он может говорить свободно, не опасаясь посторонних ушей.

– Мы с тобой очень давно не оставались наедине, как сейчас, – сказал Людовик. – Вряд ли нам опять представится такая возможность. Поэтому я хочу, чтобы ты меня выслушал. Я намерен вытащить нашу страну из тьмы и привести к свету. Вскоре родится новая Франция, и ее отцом станет этот дворец.

– Этот дворец? – сдвинув брови, переспросил Филипп.

– Да, – подтвердил Людовик, и его палец указал на север.

– Охотничий замок нашего отца?

– Версальский дворец.

Издали послышался лай собак и звуки рожков. Они приближались.

– Никто из нас не выбирал себе такую жизнь, – сказал Людовик. – Судьба просто привела нас сюда. И мы должны строить то, что предначертано нам судьбой.

Лай и рожки зазвучали громче.

– Великие перемены обязательно породят новых врагов, – продолжал король. – Вскоре мы в этом убедимся. И потому мне сейчас важно знать только одно. Все остальное не имеет значения. Скажи, брат, ты со мной?

Филипп выдохнул.

– Могу ли я рассчитывать на твою поддержку? – спросил Людовик.

Филипп выдержал пристальный взгляд брата:

– А чем, по-твоему, я занимаюсь сейчас?

Людовик глядел на него еще несколько секунд, затем удовлетворенно кивнул. Где сейчас его кобыла, он не знал, поэтому вскочил на коня Филиппа и помог забраться брату, усадив позади себя. Он пришпорил лошадь и выехал навстречу поисковому отряду.

– Ваше величество! – успел воскликнуть кто-то из гвардейцев, однако августейшие братья проехали мимо, не проронив ни слова. Фабьен, Бонтан и военный министр Лувуа молча смотрели на них, после чего поворотили своих уставших, тяжело дышащих лошадей и двинулись следом.

Вернувшись в Версаль, Людовик присел на скамью в передней, чтобы разуться. Караул и придворная знать с заметным облегчением глядели на него. Король не пострадал!

– Я проголодался, – объявил Людовик, сбрасывая с ноги сапог.

К нему приблизился Лувуа:

– Ваше величество, слава богу. Леса и этот городишко кишат заговорщиками. Вам следует незамедлительно ехать в Париж.

Людовик стянул второй сапог.

– Мы никуда не поедем.

– Но, – смущенно пробормотал Лувуа, – военный совет… Все генералы ожидают вас в Лувре.

Людовик встал, исполненный властного неповиновения. Среди десятков лиц, окружавших его, он заметил физиономию угрюмого аристократа Монкура, по которой было невозможно понять, хмурится тот или улыбается.

– Пригласите генералов на обед, – сказал Людовик, вновь поворачиваясь к Лувуа. – Пусть война пожалует сюда.


Изящные стороны жизни доставляли Фабьену Маршалю мало удовольствия, однако власть он любил и наслаждался ею, как гурман наслаждается любимым деликатесом. Власть получали те, кто ее заслуживал. Власть налагала на облеченного ею круг обязанностей, но имела и свои привилегии.

Тюремная камера освещалась одним чадящим факелом. Посреди нее стоял самый младший из схваченных заговорщиков. Бравада, свойственная юности, отнюдь не исключала эмоциональных слабостей.

Босые ноги парня были закованы в кандалы. От его грязного, перепачканного кровью тела остро разило мочой. Юный узник корчил гримасы, пытаясь скрыть владевший им ужас, но его выдавали трясущиеся руки.

Рядом, на деревянном столе, лежал один из взрослых заговорщиков, раздетый донага. Дыхание этого узника было частым и неглубоким. Кожаные ремни, удерживающие его на столе, успели взмокнуть от пота и прочих выделений. Вместо ступни левой ноги была сочащаяся кровью культя. На втором столе лежали орудия, которые Маршаль считал весьма полезными в пыточных делах: молоток, несколько ножей, клещи, какими пользуются кузнецы, когда им надо подковать лошадь, а также инструменты помельче. Последние вполне пригодились бы какому-нибудь доброму дантисту, и он употребил бы их для целей, прямо противоположных цели Фабьена, и при иных обстоятельствах.

Фабьен с безразличием взирал на парня.

– Ты ведь наверняка знаешь имя, – сказал он. – Имя друга. Назови мне его.

Парень, не в силах отвести взор от своего изуродованного спутника, покачал головой. Его глаза застыли от ужаса.

Фабьен подошел к столу с инструментами.

– Только… только Кальдерон знал! – вдруг выпалил юный узник. – Он сказал… мы получим известие.

Фабьен достал из-под рубашки бумагу с шифром, изъятую при аресте заговорщиков.

– Это? – спросил Фабьен, указывая на шифрованные строчки.

– Я такой бумаги прежде не видал, – прошептал парень.

Фабьен допускал, что мальчишка не врет. Этот малец заговорит, обязательно заговорит. Нужно лишь еще немного его «подбодрить».

Повернувшись к столу, Фабьен взял молоток и клещи, покачал ими в воздухе, словно проверяя их вес, затем перешел к связанному узнику. Оглядел тело, выбирая, откуда лучше всего начать. Он ударил молотком по культе, расплющив кость. Узник, до этого пребывавший в полубессознательном состоянии, очнулся и испустил душераздирающий крик. Парень взвыл от ужаса.

Далее Фабьен пустил в дело клещи, раздробив несчастному оба предплечья. Он сжимал рукоятки клещей, пока кости не хрустнули, как лучинки для растопки. Покончив с предплечьями, глава королевской полиции взялся за пальцы, которые ломал по одному, неторопливо и методично. Бедняга бился в ремнях, умоляя Бога сжалиться над ним. Фабьен улыбался, ощущая свое могущество, но не желая оказывать милосердие этому искалеченному мерзавцу. Мальчишка ревел в голос. Слезы вперемешку с соплями текли у него по щекам и подбородку.

Минут через десять пленник отдал Богу душу. К тому времени узнать его можно было лишь по копне волос на голове.

Фабьен бросил щипцы на стол, подошел к рыдающему парню и вытер окровавленные руки о его камзол.

– Когда я вернусь, ты назовешь мне имя, – почти отеческим тоном произнес Маршаль.


Генриетта вышла из купальни. Вода ручейками стекала по ее белоснежным чувственным грудям, лилась на плоский живот и по-женски округлые бедра. Генриетта провела рукой по мокрым, выгоревшим на солнце волосам, стряхивая с них капли. К ней тут же устремились две фрейлины, облачили в халат и повели к двери домика, находящегося рядом с большой купальней.

Купальня и домик стояли посреди зеленой лужайки, ниже королевского охотничьего замка. Окруженный фруктовыми деревьями и живой изгородью, этот уголок дарил отдохновение, красоту и уединение, когда кто-то в нем нуждался. Генриетта подняла голову, бросив взгляд в сторону дворца, и вдруг заметила уродливого однорукого садовника Жака. Тот глядел на нее, стоя с лопаткой посреди кустов и не думая уходить. Всем своим видом калека давал понять, что видел ее купание. Генриетта торопливо отвернулась.

Войдя в купальный домик, Генриетта отправилась в комнату для переодевания. Фрейлины послушно семенили за нею. Стоило ей переступить порог, как дверь комнаты мигом закрылась, оставив ошеломленных фрейлин топтаться в коридоре.

Генриетта сразу же увидела белые лепестки, живописно разбросанные по полу. Подняв один, она прижала его к губам. Она задрожала, но не от холода, а от того, что сейчас произойдет. Сердце Генриетты забилось сильнее, межножье увлажнилось.

– У тебя такой вид, будто ты замерзла, – произнес тот, кто закрыл дверь.

– По правде говоря, мне скорее жарко, – ответила Генриетта.

Она повернулась лицом к королю. И снова ее удивило, сколь быстро его пронзительный взгляд, темные волосы и бурлящая мужская сила сделали ее слабой, но в то же время полной жизни и любви.

– Туберозы, – сказала она, понюхав лепесток.

– Цветы весны, – ответил Людовик.

Он крепко прижал Генриетту к себе.

– Да, вестники весны, – прошептала она.

Она шевельнула плечами, сбрасывая тунику; она упала на усыпанный лепестками пол. Людовик смотрел на ее тело взглядом художника, любующегося шедевром.

– Как поживает твой супруг?

– Прошу, не будем сейчас о нем говорить.

– Я хочу услышать твой голос.

– Но ведь это ты велел мне выйти за него.

– А как еще я смог бы удержать тебя подле себя?

Людовик еще крепче сжал ее в объятиях. Ее чувственные соски, отвердев от желания, уперлись в ткань его рубашки.

– Что бы ты хотел от меня услышать?

Людовик уткнулся носом в ее шею.

– Я хочу, чтобы ты мне рассказывала… – король поцеловал ее в губы, затем приподнял ей груди и стал их медленно облизывать: сначала одну, потом вторую, – обо всем, что он говорит и делает.

Людовик опустился на пол, увлекая Генриетту с собой. Она легла на спину. Король торопливо сбросил панталоны и очутился на ней. Генриетта смотрела на него, дышала им, его чувственностью и силой. Сейчас у нее не было иных желаний, кроме как видеть его над собой, на себе и ощущать, как он входит в нее. Людовик коленями раздвинул ей ноги. «Ах, – подумала она, – королевский меч готов пронзить мои лепестки».

Так оно и было.


В покоях Шевалье происходили поспешные приготовления к отъезду. Юный слуга только успевал поворачиваться, исполняя указания Шевалье, отдаваемые ворчливым, недовольным голосом. Слуга укладывал одежду в несколько сундуков. Сам хозяин расположился за освещенным пыльными лучами солнца столом и лакомился устрицами, дикой уткой и копченым угрем.

Стоя возле стола, Филипп наблюдал, как один трудится над сундуками, а другой – над блюдом.

Шевалье положил пустую раковину на край тарелки и вытер рот рукавом.

– Я думал, что потерял тебя навсегда. Знал бы ты, как я переволновался!

Филипп нахмурился:

– Нет, это тебе несвойственно. И куда, позволь спросить, ты собрался?

Кивком Филипп указал на сундуки.

– Ты еще спрашиваешь? Неужели ты всерьез собираешься оставаться в этой дыре? Не далее как сегодня утром на короля покушались. А если эти злодеи доберутся до него, кто следующий? – Не дав Филиппу ответить, Шевалье поднял брови и указал на него пальцем. – У них вполне может быть такой замысел.

Филипп даже попятился.

– И ты бы допустил мою гибель?

– Порою ты так медленно соображаешь. – Шевалье покачал головой, показывая свое недовольство. – Принц, малыш Луи всегда выглядел немножко… слабым и болезненным. Ты не находишь?

– Перестань!

– И я о том же. Сколько детей умерло здесь? Каковы шансы у малыша, родившегося шесть лет назад, дожить до возраста, когда начинают носить парики? Я уже не говорю о шансах дожить до коронации. Потому-то твой брат так отчаянно хочет второго сына. И все вокруг спят и видят, что у короля родится еще один мальчик.

Филипп сердито глядел на Шевалье. Он не желал слушать подобные речи.

– Неужели ты не понимаешь? – продолжал Шевалье. – Когда затеи твоего брата потерпят крах, все перейдет к тебе. И что ты станешь делать? Представляешь, в один прекрасный день в твоих руках вдруг окажется вся полнота власти! – Шевалье лукаво улыбнулся. – Неужели ты бы обрек нас и дальше гнить в этом болоте? Нет. Ты бы сделал Париж столицей мира, где бы мы каждый вечер пировали и веселились.

– Убери все на место! – крикнул слуге Филипп. – Все!

Бедняга-слуга вздрогнул и выронил из рук камзол.

– Нет! Продолжай собираться! – приказал слуге Шевалье. Он провел рукой по спинке своего стула и вперился глазами в Филиппа. – Что это за король, который позволяет себе в одиночку ехать на охоту, а потом не может выбраться из лесу? Твой брат утратил здравый смысл и заодно себя самого. Просто образец первостатейного идиота.



Не выдержав, рассерженный Филипп влепил Шевалье звонкую пощечину. Шевалье вскочил на ноги, отшвырнув стул, и ударил Филиппа кулаком в грудь. Месье скорчился от боли. Тогда Шевалье схватил его за руку и толкнул на кровать. Повернувшись к ним спиной, юный слуга продолжал сборы.

– Как прикажешь это понимать? – стиснув зубы, спросил Шевалье, нависнув над распластанным Филиппом. – Ты что же, пытаешься управлять мною?

Филипп смотрел на своего возлюбленного, испытывая ярость, страх и, помимо прочего, сильное возбуждение. Последнее было вызвано напористостью Шевалье.

– Ты не смеешь так говорить о моем брате, – пробурчал Филипп.

Шевалье презрительно фыркнул и нагнулся к нему, почти касаясь носом носа Филиппа.

– Душечка, ты только что видел, каков я на самом деле. Я говорю то, что думаю.

Сказав это, Шевалье сдернул с Филиппа панталоны. «Мужская снасть» Месье мгновенно вздыбилась и окаменела. Шевалье торопливо расстегнул свой пояс.

– Суди о человеке не по словам, а по поступкам. Можешь не волноваться. Я буду милосердным королем, – заявил Шевалье.


Людовик не стал заранее извещать о своем приходе. Он просто вошел на половину своей супруги, королевы Марии Терезии. Увидев мужа, темноволосая и ясноглазая королева удивленно вскрикнула и улыбнулась. Ее фрейлина, сделав реверанс, поспешила удалиться.

Покои королевы были обставлены со вкусом и изяществом, однако в них остро пахло унынием и одиночеством. Людовик вспомнил, что давно не бывал на половине жены, но такова уж жизнь короля.

Между тем приход Людовика вдохнул жизнь в Марию Терезию. Она пошла навстречу мужу, расправляя складки зеленого шелкового платья на своем выступающем животе. Произнеся несколько слов, королева вдруг заметила, что Людовик явился не один. Помимо Бонтана, возле двери стоял незнакомый ей человек. Улыбка Марии Терезии погасла.

– Позвольте представить вашего нового доктора, Массона, – сказал Людовик, указывая на немолодого лысоватого мужчину с неровными зубами. – Он будет наблюдать за вашим состоянием и в надлежащее время примет роды.

Массон поклонился королеве.

– Ваше величество, – начал он, – я рассматриваю это назначение как апофеоз чести, оказанной мне и моей семье.

– Qué?[3] – спросила Мария Терезия, беспомощно глядя на Людовика.

– Королева родом из Барселоны, – пояснил врачу Людовик, после чего повернулся к жене. – Не пытайтесь спрятаться за родным языком. Это в высшей степени неучтиво.

Мария Терезия нахмурилась и в знак извинения кивнула.

– Он с нетерпением ждет встречи с вами, – сказала она королю, вновь дотрагиваясь до живота. – Когда мы поедем домой, в Париж?

– Здесь уже приготовлено ложе для родов, – ответил Людовик. – Мы никуда не поедем. Доктор, вы согласны, что королеве следует рожать в Версале?

– Целиком и полностью, ваше величество, – закивал Массон.

Людовик отпустил врача, вручив его заботам Бонтана.

Супруги остались одни. Хмурясь, Мария Терезия негромко сказала:

– Мне неприятно, что меня держат взаперти. Вы ходите к мессе без меня. Я ревную.

– Дорогая, все это делается ради благополучия ребенка. И для вашего тоже.

– Тогда давайте вернемся в Париж. Заприте меня там в четырех стенах.

Людовик подвел ее к кровати, где они и сели. Он гладил ее по волосам, как обиженного ребенка, нуждающегося в утешении. Мария Терезия знала: король не согласится на возвращение в Париж.

– Хотя бы прикажите, чтобы у меня поменяли гобелены, – сказала Мария Терезия. – Вы же обещали.

– Прикажу.

– Осмелюсь напомнить и о других ваших обещаниях. Без вас моя постель слишком пуста.

Людовик дотронулся до живота супруги и ощутил сильный толчок изнутри.

– Какой сильный! – восхищенно произнес король.

– Весь в отца.

– Ваше величество, – послышался из-за двери голос Бонтана, – отец Боссюэ призывает нас в часовню.

Мария Терезия глядела в пол. Скука, владевшая ею, внезапно сменилась беспокойством.

– Когда придет срок, мне бы не хотелось, чтобы здесь было многолюдно, – медленно, тщательно подбирая слова, сказала она.

– Это почему же?

– Я чувствую себя совсем не так, как в прошлый раз.

Людовик поцеловал ее в щеку, ощутив высохшие слезы.

– Все будет хорошо. Не бойтесь, моя дорогая.

С этими словами Людовик встал и вновь покинул свою королеву.

«И опять я одна», – подумала Мария Терезия, когда за королем закрылась дверь. Вспыхнувшая было радость померкла.

– Чаю, – сказала она застывшей фрейлине. – И подайте немедленно.

И вновь ее окружали лишь безмолвные стены, одинокая постель, опостылевшие гобелены. Ни одного повода для радости. Ровным счетом ничего…

Невеселые мысли королевы были вдруг прерваны… щекоткой. Ей щекотали бедра. Мария Терезия захихикала. Она знала, кто отважился на такое…

– Набо!

Карлик-арапчонок, одетый в яркий, с обилием оборок костюм, высунул голову из-под юбки королевы.

– Малыш готовится к выходу! – писклявым голосом возвестил шут.

– Какой же ты проказник, Набо! – улыбнулась королева, радуясь этой перемене.

Набо окончательно выбрался из-под складок зеленого платья Марии Терезии, вскочил на ноги и церемонно поклонился. Потом перекувырнулся, позвякивая колокольчиками, пришитыми к его наряду.

– Марш в кровать! – приказала Мария Терезия, щелкнув пальцами.

Набо влез в свою маленькую кроватку и по-щенячьи свернулся калачиком.


Месса окончилась. Прихожане покидали зáмковую церковь, выходя через изысканно украшенные двери на неяркий солнечный свет. Людовик стоял в королевской ложе, возвышавшейся над скамьями, и смотрел на проходившую знать. Придворные кланялись, дамы приседали в реверансах. Все надеялись быть замеченными его величеством, а кое-кто рассчитывал, что их речи не достигнут королевских ушей.

– Как печально не видеть Сены. Весной она так прекрасна, – тихо сетовал Лувуа, шедший вместе с Кольбером и Филиппом.

Филипп кивнул.

– Сдается мне, мы задержимся здесь до самых родов ее величества, – сказал он.

– Король готовится вторично стать отцом, – подхватил Лувуа. – Всего год минул с тех пор, как вы потеряли вашу дорогую матушку. Такие события тяжело отражаются на молодых людях. Ради блага Франции мы должны как можно скорее вернуться в Париж. Полагаю, вы согласны, Месье?

Филипп взмахнул рукой, отгоняя муху, норовившую усесться ему на лицо.

– Хотел бы я взглянуть на того, кто сумеет убедить моего брата в необходимости возвращения. Вы это как-то себе представляете?

– Никоим образом, – признался Лувуа.

Позади, окруженный прихожанами, двигался Шевалье с двумя восхитительными красавицами, похожими, точно сестры-близнецы. Одной из них была госпожа Беатриса – дальняя родственница Шевалье, второй – ее очаровательная шестнадцатилетняя дочь Софи. Беатриса отчитывала дочь за неуклюжую походку.

– Не спеши, – поучала Беатриса. – Глаза устремлены вверх, подбородок опущен вниз. Либо смотришь ты, либо смотрят на тебя. Умение ходить – такое же искусство, как умение танцевать.

Шевалье поджал губы.

– Нашей дорогой Софи требуется помощь и в танцах, – сказал он.

– Ну почему король ее не замечает? – спросила Беатриса. – Моя дочь – украшение двора.

– Король красоте предпочитает характер. Неудивительно, что он не глядит на вашу дочь.

Эти слова оскорбили Софи и возмутили ее мать. Обе молча двинулись дальше. Шевалье смотрел им вслед, качая головой.

Король видел их всех. Болтовня подданных напоминала ему гоготанье разодетых гусей. Вместе с Людовиком в ложе находились Фабьен, Бонтан и обладательница красивых каштановых волос Луиза де Лавальер. На ней было приличествующее моменту бледно-голубое платье, расшитое золотом, однако Луиза испытывала неловкость. Мало того что она явилась в Божий дом, будучи в положении, она еще и открыто стояла рядом с виновником ее положения.

– Боссюэ произнес замечательную проповедь, – сказала Луиза, стараясь привлечь внимание короля.

– Ваша набожность, Луиза, становится вашей второй натурой, – ответил Людовик и, не глядя на нее, добавил: – Я тебя хочу.

Луиза кивнула:

– Я служу вашему величеству так же, как служу Богу. Служу всем своим сердцем. И тем не менее… тем не менее… Ваше величество, я чувствую в вас перемену. Я ведь вас знаю. И вижу.

– Ты мне очень дорога.

Луиза погладила свой заметно выступающий живот:

– Я… я искренне надеюсь, что ребенок родится здоровым.

Наконец Людовик соизволил взглянуть на Луизу. Его улыбка стала наградой, на которую она так рассчитывала.

– В любом случае это будет дитя Франции.

Луиза подошла ближе к королю. Он не обнял ее за талию, но и не отодвинулся.

– Скажите, Фабьен, уж не Монкура ли я только что видел рядом с Лувуа? – прищелкнув пальцами, спросил Людовик.

– Да, ваше величество. Он был в синем… Если позволите, несколько слов о заговоре испанцев…

– Не сейчас, – замотал головой Людовик.

Взяв Луизу под руку, король повел ее к выходу из ложи.

Бонтан проводил их взглядом.

– Господин Маршаль, когда король вас спрашивает, надобно отвечать на его вопросы. Но вы не вправе самовольно разглашать сведения, имеющие непосредственное отношение к королю, – предостерег Бонтан.

– Мне что же, хранить молчание? – нахмурился Маршаль.

– Да. Глубокое молчание.


– Стало быть, нас постоянно обворовывают? – спросил король.

Он швырнул перо рядом с листом, на котором рисовал большое, богато украшенное здание, и с упреком поглядел на Кольбера.

Кольбер, сидевший за массивным столом вместе с другими государственными министрами, облаченными в строгие черные камзолы, заерзал на месте. Возле двери, рядом с высоким молчаливым швейцарским гвардейцем стоял Фабьен Маршаль, который внимательно за всем наблюдал и вслушивался в каждое слово.

– Ваше величество, как вас следует понимать?

Людовик сердито выдохнул:

– А что еще я могу сказать после доклада о налоговых сборах? Или я ослышался? Из Нанта мы недополучаем семь процентов, из Лимузена – четырнадцать, из Анжу – двадцать один, из Бурбонне – двадцать восемь, из Савойи и Оверни – тридцать один, а из Эпернона – целых тридцать пять процентов. Это грабеж!

Министры переглядывались. Людовик придвинул свой рисунок к сидящему по другую сторону Бонтану и продолжил:

– Они воруют, ибо не страшатся последствий. Что еще хуже, они крадут у французского народа. Именем короля! Воры в парчовых камзолах.

– Ваше величество, как быть с расходами, о которых вы изволили спрашивать? – спросил Кольбер. – Речь о королевском пенсионе.

Он передал королю внушительную расходную книгу. Людовик равнодушно пролистал страницы. Цифры его не впечатлили.

Лувуа решил вставить слово. Он подался вперед, сложив руки на полированной столешнице.

– Ваше величество! Взимание налогов – вопрос утомительный и, не побоюсь сказать, нудный. Я бы рискнул предложить вам обратить ваше королевское внимание на более животрепещущие вопросы. А этот вопрос – чисто управленческого характера. Мы намерены его решить, как только вернемся в Париж. Тем более что все архивы находятся там. К тому времени, когда мы…

– Кто у нас отвечает за сбор налогов в Эперноне? – спросил Людовик, захлопывая расходную книгу.

Лувуа заморгал, но ответить не успел. Гвардеец у двери ударил древком алебарды в пол. В комнату, где заседал совет, вошел молодой светловолосый гонец. Поклонившись, он подал Бонтану письмо.

– Кто посмел прервать наш совет? – раздраженно спросил Людовик.

– Моя госпожа, живущая на острове Сен-Луи, – ответил гонец, уставившись на свои сапоги.

Людовик повернулся к Бонтану, чей парижский дом стоял на острове Сен-Луи. Первый камердинер поежился, собираясь убрать письмо в карман.

– Прочтите, – приказал Людовик.

– Я… непременно прочту, ваше величество, – пробормотал Бонтан. – Когда мы закончим с нашими делами.

– Тогда я сам прочту! – пригрозил король.

Людовик схватил письмо, пробежал глазами и вернул Бонтану. Тот тоже прочел послание жены, и его лицо побледнело.

– Поезжайте немедленно, – потеплевшим голосом произнес король. – Возьмите с собой гвардейца для охраны. На дорогах еще не перевелись разбойники.

Бонтан молча поклонился и вышел.

Людовик сел. Некоторое время он смотрел на опустевший стул, где совсем недавно сидел его верный слуга и друг. Министры терпеливо ждали, не соизволит ли король пролить свет на послание, вынудившее Бонтана спешно ехать в Париж. Но об этом Людовик не проронил ни слова. Он встал и махнул рукой Фабьену:

– Найдите эпернонского чиновника, отвечающего за налоги! Хорошенько вразумите его. И запомните то, что я вам сейчас скажу. Сведения об истинном положении наших финансов не должны выходить за пределы этой комнаты. Остальной мир должен пребывать в уверенности, что налоги у нас собираются исправно и в полной мере, а королевская казна всегда полна и защищена от лихоимцев. Впечатление – это все. Вам понятны мои слова?

Министры согласно закивали.

– Лувуа, нам что-либо известно об эпернонском чиновнике? Может, он и раньше уже попадался на воровстве? – спросил король.

– Ваше величество, чтобы ответить на ваш вопрос, надобно поднять архивы. А они в Париже.

– Так привезите архивы сюда!


В своем доме в Версале доктор Массон не только принимал больных, но и обучал желающих приобщиться к искусству врачевания. В его обширном кабинете, заполненном разнообразными врачебными инструментами, пахло кровью и железом. Страждущие приходили сюда за помощью, а жаждущим знаний молодым людям, интересующимся медициной, его кабинет служил школой.

Вторая половина дня выдалась облачной. В кабинете доктора было тихо. Его дочь Клодина осматривала тело недавно умершей женщины. Покойница еще не успела состариться, однако ее внутренности были изъедены какой-то неведомой болезнью.

Хлопнувшая дверь возвестила о возвращении отца. Вскоре он сам переступил порог кабинета. Клодина подняла голову.

– Ну как, видел королеву? – замирая от любопытства, спросила Клодина. – Она такая, какой ты ее представлял?

Массон с улыбкой кивнул.

– А король?

– Тоже. Кстати, в жизни он выше ростом, нежели на портретах.

Подойдя к столу, Массон потрогал желтоватую кожу на руке покойной.

– Надеюсь, мой скальпель заставит мертвое тело назвать причину смерти.

Он заметил, что дочь внимательно разглядывает многочисленные ранки на лодыжках мертвой женщины.

– А кровопускание посредством вивисекции, разумеется, очищает тело от болезни.

Услышав слова отца, Клодина нахмурилась.

– Клодина, я же вижу, ты хочешь что-то сказать. Так говори! Бог свидетель, я не в силах заткнуть тебе рот.

Клодина не вышла ростом и не могла похвастаться красотой, но в ней сразу ощущалась сила воли и недюжинный ум. Опершись о стол, она начала без обиняков:

– В разных местах господа ученые доктора стоят перед телами умерших и важно провозглашают причины смерти. Интересно, не упускают ли они из виду самую очевидную причину – свою собственную некомпетентность?

– Вся в мать, – качая головой, произнес Массон. – Такая же сильная, но вдвое упрямее.

– И привычкой постоянно задавать вопросы я тоже в нее. Вот скажи, почему крестьянка рожает шестерых детей и четверо выживают, хотя их пропитание крайне скудно? Часто они ложатся спать голодными, однако растут и становятся взрослыми. А в замке на холме у детей знати по нескольку кормилиц. Их пичкают фазанами и пирожными, но они мрут и мрут. Почему, отец?

– Крестьяне – люди крепкие и выносливые.

– А ты не думаешь, что виной детских смертей не только телесная слабость знати, но и наша медицина? Если бы сам Господь пользовал этих детей, стал бы он лишать их крови, которую медики именуют избыточной? – Клодина вынула из кармана несколько сухих стебельков. – Видишь эти травы? Они снимают боль ничуть не хуже кровопусканий.

– Зелья. Снадобья. Яды. Огород повитухи.

– Да, я повитуха. И мои снадобья ничуть не хуже ваших лекарств.

Массон покачал головой:

– Девочка моя дорогая. Ты умна, у тебя доброе сердце. Но тех, кто способен увидеть тебя такой, какая ты есть на самом деле, можно пересчитать по пальцам. А большинство, увидев женщину умную, знающую и привыкшую говорить то, что думает… назовут ее…

– Ведьмой. Так и говори.

– Я не хочу, чтобы тебя сожгли!

Клодина вздохнула, нежно коснулась отцовской руки и вышла.

– И меня заодно, – добавил Массон в пустое пространство кабинета.

В коридоре Клодина побрела вдоль полок, заставленных банками и даже ведерками. Там были собраны плоды хирургических операций, произведенных ее отцом: порою зрелые, а порою гнилые… Опухоли. Руки, распухшие от подагры. Ноги с шишками фурункулов. Сердца. Внутренности. Глаза и языки. Убедившись, что отец остался в кабинете, Клодина запустила руку в одно из ведерок и извлекла оттуда кусок окровавленного человеческого мяса. Завернув его в тряпку, она поспешила к себе в комнату. Там, заперев дверь изнутри, девушка уселась за стол и положила перед собой альбом, в котором делала бесчисленные зарисовки человеческих внутренностей и конечностей. Развернув тряпку, Клодина некоторое время внимательно рассматривала очередной предмет своих ученых изысканий. Потом, открыв альбом на чистой странице, вывела заголовок: «Женские детородные органы: лоно и матка», после чего принялась зарисовывать то и другое.


В Версальском охотничьем замке у короля имелась особая комната, именуемая Салоном Войны. Середину Салона занимал стол, накрытый доской внушительных размеров, уставленной уменьшенными копиями замков и крепостей. Здесь же располагались целые армии солдатиков, кавалерийские полки, крошечные пушки и осадные машины. В детстве Людовик счел бы все это предметами для увлекательной игры. «Но для короля война никогда не бывает игрой. Война – это реальность. Война есть разница между королевством и страной рабов».

Людовик стоял у окна, пока его генералы обсуждали замыслы грядущей войны. Это будет его первой самостоятельной войной, которую он проведет во всей полноте королевской власти; войной против Испании за высокомерный и дерзкий отказ заплатить приданое, причитающееся королеве, в прошлом – инфанте Марии Терезии.

– Если мы победим во Фландрии, нам придется крепко держать в руках нашу добычу, – сказал Лувуа. – Север и восток. Два фронта, на которых мы будем действовать одновременно.

– Два фронта? – хмуро переспросил Людовик. – Но мы же обсуждали только один фронт.

– Пока ваше величество были заняты другими государственными делами, мы сочли за благо…

Дверь распахнулась. В Салон Войны неторопливо вошел Филипп. Он был в щегольском красном камзоле с желтыми бантами. Генералы поклонились Месье. Людовик скрестил руки на груди, молча глядя на брата.

– Оставьте нас. Все, – велел он генералам.

Те поклонились и вышли.

Не спуская глаз с Филиппа, Людовик подошел к своей «военной доске».

– Ты изволил потратить пятьдесят тысяч на свои башмаки и туфли, – сказал король, с упреком глядя на брата. – Я видел отчет.

– Но ты не видел туфель, – невозмутимо ответил Филипп.

Он выставил ногу, показывая изящный башмак с белым каблуком.

«Черт бы побрал моего братца! – раздраженно подумал король. – Его мотовство неистребимо!» Однако вслух он не сказал ничего. Наклонившись, король подвинул несколько солдатиков поближе к Брюгге. Возможно, замысел Лувуа имеет свои достоинства. Надо будет обдумать все особенности войны на два фронта.

– Брат, когда я спрашивал тебя, готов ли ты прикрыть мою спину, я имел в виду защиту. Расхищая средства, ты ставишь меня под удар.

– Ты строишь дворец. Я наряжаюсь. Главное – произвести впечатление. Это твои слова. Между прочим, если бы ты позволил мне отправиться на войну, я бы не только прикрывал твою спину. Я бы принес тебе славу.

– Что ты понимаешь в войне?

– Кое-что понимаю. – Филипп указал на доску. – Например, я вижу, что ты не позаботился о защите флангов, а это очень опасно. Учитывая характер местности, я бы несколько раз подумал, прежде чем ослаблять пути снабжения. Противнику достаточно выбрать подходящее время и нанести удар, вклинившись между твоими силами.

Филипп наклонился, чтобы переместить одну из фигурок. Людовик ударил его по руке.

– Я всего лишь хочу показать тебе, чем это грозит, – сказал Филипп.

– Верни фигурку на место.

– Но это же очевидный просчет.

– Отдай мне фигурку!

Людовик схватил брата за руку, силясь отобрать солдатика. Филипп упирался.

– Я прикрываю твою спину – и что я получаю? – обиженно крикнул Месье, скорчив гримасу. – Уважение? Власть? Я не получаю ровным счетом ничего!

– Ты получаешь деньги, которыми соришь направо и налево! – напомнил ему Людовик.

– Ты при каждом удобном случае меня унижаешь!

– Не забывай, с кем говоришь! Отдай фигурку! Мы более не намерены просить.

Филипп уступил. Королевское «мы» недвусмысленно подсказывало ему: пора остановиться.

– Ты никогда не любил делиться, – сказал он, возвращая Людовику солдатика.

– Иди играй, – бросил ему Людовик. – А нам, мужчинам, нужно заниматься делами.

Филипп направился к двери. Людовик поставил солдатика на прежнее место.


Он был зол. Боже, до чего же он был зол! Войдя в покои своей жены Генриетты, Филипп шумно захлопнул дверь. Генриетта, занятая устройством букета в вазе, сразу уловила настроение мужа.

– Как ты думаешь, твоему брату понравятся эти цветы? – осторожно спросила она.

Вместо ответа, Филипп грубо схватил жену и сдернул с нее юбку. Потом его руки скользнули под пеньюар Генриетты и сорвали нижнее белье.

– По-моему, нам пора обзавестись сыном, – процедил сквозь зубы Филипп, запуская пальцы во влажное лоно Генриетты.

– Тогда мы должны прочесть молитву, – дрожащим голосом ответила она.

Филипп толкнул жену на кровать и быстро расстегнул панталоны.

– Читай что хочешь, – буркнул он. – Это все равно тебе не поможет.


Все эскизы величественного дворца в окружении садов Людовик собрал на громадный лист бумаги, который и показал приглашенным в его покои Лево и Ленотру. Последний был известен своим искусством устройства садов и парков. Сейчас оба зодчих стояли, разглядывая королевские рисунки.

Людовик смотрел на приглашенных, едва сдерживая возбуждение. Ему не терпелось поскорее перейти от рисунков и чертежей к их воплощению.

– Как я уже сказал, весь существующий охотничий замок должен претерпеть изменения. Вдоль террасы, по всей ее длине, я желаю видеть большой зеркальный зал, чтобы стены симметрично отражались в них. Зеркала нам придется закупить в Венеции. А сады в этой стороне должны простираться вот отсюда… и досюда.

– Превосходный замысел, ваше величество, – сказал Ленотр. – А что обозначает этот большой прямоугольник?

– Озеро.

Ленотр задумчиво поскреб подбородок. Сомнение на его лице мгновенно подействовало на настроение короля.

– Ваше величество, чтобы наполнить водой озеро таких размеров…

Людовик сжал кулаки. В нем нарастала ярость. Откуда-то, доступный только ему, послышался голос матери: «Вы, конечно же, знаете, в чем проблема. Едва вы поднимете забрало, как враги тотчас воспользуются этим».

– Ваше величество, – заговорил Лево, – в окрестностях Версаля недостаточно рек.

Людовик в упор смотрел на устроителя садов. «Они подчинятся моей воле!»

– Так приведите реки сюда, – властно потребовал он.

Отпустив архитекторов, Людовик сошел в сад, где чумазые от земли садовники рыли ямы и сажали деревья. Он остановился возле садовника по имени Жак. Увидев короля, садовник торопливо бросил лопату и согнулся в поклоне.

– И давно ты у меня работаешь? – спросил Людовик.

– Почитай, полгода будет, ваше величество, – ответил Жак.

– А до этого чем занимался?

– Воевал, ваше величество, – ответил садовник, осмелившись поднять глаза на короля.

– Что случилось с твоей левой рукой?

– Оставил на поле под Мехеленом.

– Экий ты забывчивый, – усмехнулся Людовик.

Король посмотрел на яркое солнце, наслаждаясь теплом светила, после чего задал садовнику новый вопрос:

– Какие качества помогают солдату сделаться садовником?

– Умение копать землю, – ответил Жак. – Ведь солдатам – им и траншеи приходится рыть, и могилы. Террасы для солдата – что укрепления. А деревья – те же солдаты в строю. Сад устроить – что войну затеять. Много общего. И здесь и там поначалу сильно кумекать приходится. Но зато уж если сад удался… люди и через сотни лет будут ходить и любоваться его красотой. Я ж вам сказал, ваше величество: сад – такая же война. Война за красоту и против беспорядка.

– Скажи, а сколько времени понадобится, чтобы вырыть здесь озеро длиною в половину лье? И чтоб оно доходило вон до тех деревьев?

– Много времени, ваше величество. Мне бы понадобилась целая армия.

«А он отнюдь не глуп, этот садовник», – подумал король, глядя на горизонт и размышляя над словами Жака.

– Счастливо тебе, садовник.

– И вам, счастливо, ваше величество. Да произведет наша королева на свет здорового наследника. И пусть ваши сны будут полны воспоминаний.

– Сны? – удивленно переспросил Людовик.

– Помню, матушка мне однажды сказала: когда мужчина готовится стать отцом, он видит во снах свое детство.


Свой особняк Бонтан построил на острове Сен-Луи – одном из двух больших островов на Сене в пределах Парижа. Его большой, просторный дом был полон верных слуг. Даже в хмурую погоду там нередко бывало солнечно от царившей в доме радости. Однако сегодня, в солнечный день, в роскошно убранных комнатах ощущалась подавленность, имевшая вполне определенную причину. Младший сын Бонтана опасно заболел.

Бледный, худенький мальчик непрестанно потел, отчего простыни на его кровати быстро намокали. Бонтан, только что приехавший из Версаля, крепко обнял жену и не торопился разжимать руки. Так он пытался хоть немного восполнить время, проводимое вдали от дома и семьи. Затем он встал на колени у постели сына и принялся влажным полотенцем вытирать пот со лба ребенка. У Бонтана сжималось сердце. Жгучие слезы были готовы вот-вот брызнуть у него из глаз. Оспа. «Боже милостивый. За что такое моему малышу?» – мысленно вопрошал Бонтан.

Вместе с первым камердинером приехали двое придворных докторов. Обменявшись несколькими тихими фразами, придвинули стулья к изножью кровати и сели, поставив на пол чашу. Увидев в руке одного из эскулапов бритву, сын Бонтана вздрогнул.

– Я… мне уже намного лучше, – хрипло произнес ребенок.

Бонтан продолжал утирать ему лоб.

– Сынок, этим людям надо делать свое дело. Король прислал тебе своих докторов. Они – самые лучшие во всей Франции.

– Отец, пожалуйста! – взмолился мальчишка, когда сверкающее лезвие приблизилось к его лодыжке. Он стиснул отцовскую руку. – Прошу вас, расскажите мне что-нибудь.

Лезвие полоснуло по худенькой мальчишечьей ноге. Сын Бонтана всхлипнул. В чашу потекла струйка крови.

– Жил-был на свете великий и славный король, – начал Бонтан, старательно унимая дрожь в голосе. – И жил он в прекрасном дворце, стоявшем посреди леса. Его первый камердинер был честным человеком и преданно служил королю. Должность перешла к нему от отца, так же как однажды она перейдет… к тебе.

– Я буду служить королю? И что я буду делать?

Бонтан коснулся пылающей щеки сына.

– Ты станешь первым человеком, которого видит король, просыпаясь по утрам, и последним, кого он видит вечером, укладываясь почивать. Ты будешь предвосхищать все желания короля, дабы ничто не мешало ему править, оставаясь величественным, целеустремленным и мужественным. Никто из тех, с кем сведет тебя жизнь, не сравнится с королем по мудрости, доброте и щедрости. Сын мой, ты будешь счастливейшим из людей. Ты окажешься среди немногих, кому ведомы самые сокровенные мысли короля. Потом у тебя тоже родится сын, и когда он вырастет, ты расскажешь ему о годах, проведенных на королевской службе, а со временем передашь ему свою почетную и ответственную должность.

Больной ребенок облизал сухие губы. Тихо, чтобы слышал только отец, он спросил:

– Но если я буду жить при короле, значит я больше никогда не смогу вернуться домой?


Дом в Эперноне ничем не отличался от подобных заведений в любом другом городе. Стремясь сохранять внешние приличия, их содержательницы предлагали своим посетителям целебные травы, лекарства и простые медицинские процедуры вроде удаления мозолей и вросших ногтей. Однако главной «процедурой» для приходящих сюда мужчин были влажные, резко пахнущие женские лона, окруженные густой растительностью, а также мокрые накрашенные губы. Те и другие искусно умели высасывать из мужчин горячее, необузданное желание, беря за это не такие уж большие деньги.

Приехав в Эпернон, Фабьен Маршаль достаточно быстро узнал, что вороватый чиновник сейчас находится в публичном доме на «процедуре».

Эпернон отстоял от Версаля почти на одиннадцать лье. Маршаль отправился туда в сопровождении нескольких гвардейцев, захватив кожаную сумку и тесак. В дороге он думал о Людовике и опасностях, грозящих королю. Фабьен не сомневался: при дворе наверняка есть некто, симпатизирующий испанцам и их преступным замыслам. Он размышлял о письме, изъятом у заговорщиков, и о том прискорбном факте, что записку до сих пор не удалось расшифровать. Думал Фабьен и о лысом чиновнике-казнокраде. Миссия, возложенная на главу королевской полиции, была не из приятных. Фабьену хотелось как можно скорее ее завершить и двинуться в обратный путь.

Дом терпимости встретил его духотой и вонью. Взяв канделябр, в котором горело пять свечей, Фабьен двинулся по узким грязным коридорам. Он заглядывал в каморки, пока не обнаружил предмет своих поисков. Сборщик налогов развлекался на скрипучей кровати сразу с двумя шлюхами. Одна лежала, широко раздвинув ноги. Вторая, зарывшись лицом в «кусты», лизала у нее между ног. Чиновник «пользовал» вторую шлюху сзади, совершая отчаянные толчки своим «орудием». Он обильно потел и громко сопел.

Фабьен Маршаль кашлянул. Чиновник обернулся с озадаченным видом. Шлюха, с которой он совокуплялся, пронзительно вопя, перевернулась на спину и выскользнула из постели.

– Держи, – сказал ей Фабьен, протягивая канделябр.

Шлюха послушно взяла тяжелый канделябр. В округлившихся глазах застыл ужас.

Голый чиновник отчаянно пытался сохранить хотя бы крохи достоинства. Встав с кровати, он потряс толстым кулаком, сверкнув изумрудным перстнем на мизинце.

– В чем дело? – спросил он.

– В арифметике, – ответил Маршаль. – Я думал, после того, что случилось с Фуке, остальные сделали для себя хоть какие-то выводы.

Подскочив к чиновнику, он схватил руку плешивого казнокрада и припечатал к стене. Потом достал из кожаной сумки тесак, которым отсек чиновнику все пять пальцев. Чиновник взвыл от боли и стал сползать на пол. Фабьен прижал его грудь коленом, потребовал у шлюхи канделябр и пламенем свечей прижег ему культи. Чиновник громко стонал, держась за изувеченную, обожженную руку. Равнодушный к его стонам, Фабьен сказал:

– Последний вопрос: если тебя сделали сборщиком налогов, значит считать ты умеешь?

Чиновник едва заметно кивнул.

– Запомни на будущее: мы тоже умеем считать.


Долгожданный момент разрешения от бремени становился все ближе. Королева металась в постели. Желая отвлечься, она пыталась сосредоточиться на прихотливом узоре вечерних теней, протянувшихся по полу. Из-за начавшихся схваток ее дыхание сделалось сбивчивым и болезненным. Массон и Клодина оказывали ей необходимую помощь. Их руки действовали уверенно, однако отец и дочь испытывали изрядное волнение. Массон шепотом предупредил Клодину: если родится девочка, им нужно быть готовыми к спешному бегству. Король не обрадуется рождению дочери, а его гнев и досада вполне могут стоить им жизни.

Руки Марии Терезии судорожно сжимали теплое стеганое одеяло. Она жаждала видеть мужа. Людовик в это время находился в своих покоях. Он готовился к приему, где собирался показать придворным часть рисунков и чертежей, над которыми трудился в последние месяцы. Людовик предвкушал ликование двора, восхищенного его дерзновенными замыслами. Смотритель королевского гардероба расправлял складки на накидке короля, а затем и оборки на рукавах. Второй смотритель королевского гардероба держал зеркало. Людовик поворачивался то влево, то вправо, оглядывая себя со всех сторон.

Маршаль был полон решимости представить королю свой отчет и предостеречь его величество. Подойдя как можно ближе – насколько позволяли правила этикета, – глава полиции заговорил, понизив голос:

– Ваше величество, среди придворных есть люди, готовые торговать подробностями дворцовой жизни. Кто больше заплатит, тот и узнает. О возможных последствиях для вашей безопасности эти алчные люди совершенно не думают. Испанцы, что ныне находятся в вашей темнице, были уверены в продажности придворных и в возможности за деньги получить доступ к вашему двору.

– Упомянутые вами люди – они уже кому-то сообщали о том, что делается за стенами Версаля? – спросил Людовик, отворачиваясь от зеркала.

– Вне всякого сомнения. Угодно ли вам, чтобы я начал действовать?

– Нет.

– У схваченных испанцев мы обнаружили шифрованное послание. Прочесть его не удается до сих пор. Они отважились на свое гнусное дело, зная, что найдут здесь поддержку. Они были уверены, что…

Людовик поднял руку, прерывая Фабьена:

– Нынче вечером, когда господин Монкур пожелает покинуть торжество, не препятствуйте ему. Пусть его лошади стоят наготове.

Маршаль отошел, кланяясь королю.

– Люди думают, будто мы слабы, – продолжал король. – Позволим им услышать о нашей силе. Достаточно сказать это однажды, чтобы они поняли.

Взмахом руки Людовик отпустил Фабьена.

Торжество, начавшееся в Большом зале, обещало поразить собравшихся своим великолепием. В настольных и настенных канделябрах горели сотни свечей. Столы были украшены цветами и перьями. Прыгали и кувыркались акробаты. Зрители замирали от изумления, видя, как огнеглотатели запихивают в рот пылающие факелы. В мезонине играл струнный квартет. Услышав веселые звуки аллеманды, гости поспешили в центр зала, где быстро составились пары для танцев.

Скрестив руки, Фабьен Маршаль наблюдал за празднеством. Заминка, случившаяся среди танцующих, заставила его переместить внимание туда. Шевалье безуспешно пытался научить юную Софи премудростям танца. При своей исключительной красоте, девушка была лишена грациозности, и чем усерднее старался Шевалье придать ее рукам и ногам нужное положение, тем более неуклюжей она становилась. Посмотрев на этот прискорбный урок танцев, Маршаль бросил взгляд на Беатрису. Ее сильно удручала неуклюжесть дочери. Наконец Шевалье, устав от бесплодных попыток, в отчаянии оттолкнул Софи. К нему подошел Филипп, взял за руку, и они принялись танцевать, двигаясь легко и плавно. В этот момент Беатриса устремила свой взгляд на Фабьена. Их глаза встретились и не расставались секунд десять. Маршаль ощутил неожиданное возбуждение. Интерес, который одновременно будоражил и пугал его. Беатриса поразила его своей красотой.

Слушая, как колотится его сердце, Маршаль сразу же ретировался в коридор. Взгляд Беатрисы и сейчас кружил ему голову. Фабьен остановился, пытаясь привести себя в чувство. Надо чем-то себя занять, отвлечь ум. Но как же было бы приятно…

Тем временем в коридоре появился король, сопровождаемый слугами и гвардейцами. Людовик вступил в Большой зал, и Маршалю невольно пришлось вернуться туда же.

В северной стене зала была ниша, плотно закрытая тяжелой портьерой. По знаку Людовика слуги отодвинули портьеру. Взорам собравшихся предстал большой стол, покрытый искусно вышитой материей. Под нею угадывалось что-то объемное.

Обведя глазами зал и своих подданных, Людовик обратился к ним с речью:

– Многие из вас задаются вопросом, почему мы до сих пор остаемся в Версале. Сейчас я назову вам причину. Я хочу сделать вам подарок, который станет нашим общим достоянием. Новым чудом света.

Он кивнул слугам. Те торжественно сняли покрывало.

Таких больших, искусно выполненных моделей дворцов Фабьен прежде не видел. Дворец, представленный королем, занимал всю длину стола, поблескивая бесчисленными арочными окнами и дверями, колоннами, крошечными скульптурами и миниатюрными садами. Все это было изготовлено с умопомрачительной точностью, словно кто-то уменьшил настоящий дворец и перенес на стол. В зале установилась благоговейная тишина.

– Узрите колыбель новой судьбы нашей Франции, – произнес Людовик, обводя рукой явленное чудо. – Этот дворец заботливо взлелеет нас. А мы, его дети, взлелеем его. Стоит вам однажды увидеть красоту этого дворца, и ваше сердце навечно останется здесь, в Версале.

Дамы томно дотрагивались до своих щечек, желая убедиться, что это не сон. Мужчины одобрительно кивали. Отважившись бросить взгляд на Беатрису, Фабьен остолбенел: она смотрела на него во все глаза. У главы королевской полиции перехватило дыхание. Он снова отвернулся.

– Люди устремятся сюда отовсюду, – продолжал король. – Они приедут из самых дальних стран, только чтобы увидеть это чудо. И те, кому выпадет такое счастье, никогда не забудут Версаль. Вот он, мой подарок вам.

Шевалье первым сбросил с себя оцепенение. Он засмеялся и принялся неистово аплодировать. Остальные тут же последовали его примеру. Король улыбался, воодушевленный восхищением подданных.

Всем хотелось поближе рассмотреть модель будущего дворца. Опомнившийся Фабьен следил за Монкуром. Казалось, тот, в числе прочих, желает полюбоваться моделью. Однако Монкур быстро отошел от ниши и, мелькая за спинами придворных, незаметно покинул зал. Фабьен взглянул на короля. Да, Людовик тоже заметил уход Монкура.

Монкур торопливо шел по тускло освещенному коридору, которым обычно пользовались слуги. Сейчас коридор был пуст, однако придворный все равно двигался настороженно. С двух сторон его окружали холодные серые стены. Лицо Монкура было бесстрастным. Его ум работал сосредоточенно и четко. Достигнув нужного места, он остановился и вынул из стены незакрепленный камень. Положив внутрь свернутое трубочкой послание, Монкур поставил камень на место и крадучись двинулся в обратный путь.


Утреннее солнце еще не успело взойти, когда Бонтан разбудил Людовика и сообщил, что королева вот-вот разродится. Быстро надев бордовый халат, король в сопровождении Бонтана, Кольбера и телохранителей поспешил в покои королевы. Лувуа, разбуженный шагами и голосами, высунул голову из-за своей двери.

– Неужто королева рожает? – спросил он.

Бонтан кивнул.

Лувуа поспешил присоединиться к процессии. У самого входа в покои королевы Людовик удостоил его разговором.

– Ваши стратегические замыслы, Лувуа, лишены всяких достоинств. Мы не можем оголять фланги. Нужно поочередно окружать город за городом и захватывать их. Начните с Рейна и продвигайтесь на север, к морю. Завоюйте мне все их земли.

Ошеломленный Лувуа едва не потерял дар речи.

– Я… я не могу вести войну подобным образом. Мы не можем позволить себе…

– Такие расходы? – докончил за него король. – Деньги ждут нас там. И что еще важнее, там же нас ждет слава.

Бонтан открыл дверь. Вошли все, кроме Лувуа. Король захлопнул дверь перед самым носом военного министра.


Мария Терезия испустила пронзительный, полный боли крик.

Возле ее кровати стояли король, Бонтан, Кольбер, Массон и Клодина. Поодаль толпились фрейлины королевы, придворные, несколько гвардейцев и шут Набо. Все они сгорали от нетерпения увидеть долгожданного младенца. Глаза Марии Терезии были воспаленными от усталости и родовых мук.

– Слишком много… зрителей, – прошептала она. – Слишком много.

Она вновь закрыла глаза, застонала и стала тужиться. Людовик ободряюще улыбался жене. «Мой сын, – думал он. – Скоро я увижу своего сына».

– Ну наконец, – прошептал Массон. – Головка показалась.

Одеяло было подвернуто таким образом, что открытым оставался лишь небольшой участок, обнажавший бедра и лоно королевы. И теперь из лона виднелась мокрая головка ребенка. Королева в очередной раз вскрикнула и снова поднатужилась, вытолкнув младенца во внешний мир.

Массон выпрямился. Он часто моргал. Клодина, стоявшая рядом, смотрела испуганными глазами.

– Пусть все выйдут, – повернувшись к королю, сказал доктор.

Людовик нахмурился.

– Немедленно! – потребовал Массон.

Королю не оставалось иного, как приказать всем уйти. В спальне остались лишь он, Бонтан, Массон и Клодина.

– Как прикажете это понимать? – раздраженно спросил Людовик.

Массон посмотрел на королеву, потом на младенца, прикрытого одеялом. Ком в горле мешал ему говорить.

– Я… Ваше величество… я…

– Говорите же! Или язык перестал вас слушаться?

Клодина приподняла одеяло, загораживая младенца от королевы, которая лежала с закрытыми глазами, дыша ртом. Массон осторожно взял ребенка на руки. Это была девочка.

Ребенок родился… чернокожим.

2

Конец весны – начало лета 1667 г.

Это невозможно. Этого просто не может быть!» Мысли в голове Людовика неслись бешеным потоком. Король склонялся к мысли, что родившийся ребенок – чей-то зловещий розыгрыш. Кошмар! Трюк, достойный самого дьявола!

Но он же собственными глазами видел роды. Нет, ребенок – вовсе не трюк, а ужасающая реальность. Мало того, что королева родила девочку. Ребенок, вышедший из ее чрева, почему-то был черным, как арап.

Заметив, что Мария Терезия приподнимается, желая увидеть ребенка, Бонтан проворно забрал младенца у Массона. Королева что-то пробормотала, всхлипнула и снова упала на подушки.

Бонтан завернул ребенка в полотенце и поспешил покинуть родильную комнату. Он вышел в переднюю, а оттуда – в коридор, где едва не столкнулся с молоденькой горничной. В момент столкновения край полотенца раскрылся, и горничная увидела новорожденную. Девушка вздрогнула и отвела взгляд, но было уже слишком поздно. Ее глаза увидели то, чего не должен был видеть никто. Опустив голову, горничная тут же нырнула в боковой коридор.

Бонтан унес ребенка и занялся поисками кормилицы, которой можно доверять. А в это время дрожащий Массон стоял у постели королевы, глядя то на нее, то на короля, то в пол. Затем он предложил нелепое объяснение, касавшееся цвета кожи новорожденной.

– Ваше величество, я… я полагаю, что вскоре после того, как королева забеременела, карлик Набо… внезапно бросил на ее величество такой взгляд, от которого королевское лоно преисполнилось тьмы.

Людовик едва поборол искушение отвесить эскулапу звонкую пощечину.

– Вот уж не знал, что эта говорящая обезьяна обладает таким проникновенным взглядом.

Больше король ничего не сказал. Он вышел в коридор, где к нему подбежал Кольбер.

– Как ребенок, ваше величество? – торопливо спросил он.

Людовик шел, глядя вперед и не сбавляя шаг.

– Увы… мертворожденный. Устройством похорон уже занялись. Как там наш павильон? Портные на месте?

– Пока еще в пути, ваше величество. Придворные только и говорят об этом павильоне… Ваше величество, примите мои искренние…

Король оттолкнул его и пошел еще быстрее. Шаги Людовика отзывались гулким эхом, похожие на удары разъяренного сердца.


В комнате, куда Фабьен Маршаль зашел через неприметную дверь, он застал свою помощницу Лорену – неулыбчивую женщину с плоским лицом. Она сидела молча, слушая болтовню слепой, неказистой кормилицы, во рту которой осталось всего несколько зубов. Приложив новорожденную к груди, кормилица болтала о разных пустяках. Фабьен присмотрелся к ребенку королевы. Девочка родилась здоровенькой. Ее глазки весело блестели, а ножки молотили воздух.

Фабьен кивнул Лорене. Та забрала ребенка у кормилицы и понесла к двери. Маршаль задержал помощницу, шепнув на ухо:

– Возле родильной комнаты… Словом, ребенка случайно увидела горничная. Зеленоглазая. На подбородке шрам. Я должен знать ее имя.


Беатрису и Софи, неспешно шедших по коридору, остановил Шевалье. Вскинув голову, он заговорил с Беатрисой:

– Вы помните, о чем я говорил вам, когда вы впервые появились при дворе?

Беатриса кивнула:

– Вы сказали, что за любую оказанную вам услугу вы платите с процентами. Однако я до сих пор жду вашей оплаты. Сколько времени прошло с тех пор, как я по вашему настоянию распространяла лживые слухи о вас и вашей светловолосой подружке?

Шевалье лукаво улыбнулся и подал ей конверт.

– У вас, кузина, есть одно качество, которое я ценю превыше остальных. Вы необычайно терпеливы.

С этими словами Шевалье удалился. Беатриса надорвала конверт. Снедаемая любопытством, Софи заглянула через материнское плечо и тоже прочла письмо.

Король имеет удовольствие пригласить вас на приватный показ костюмов из кружев, бархата и прочих тканей работы лучших портных с улицы Сент-Оноре. По завершении состоится большая карусель и банкет.

Беатриса радостно улыбалась. Наконец-то его величество заметил Софи! Ее девочка поднимется на новую ступень, да и она сама – тоже.


Мария Терезия провела языком по пересохшим губам и попыталась сесть в постели. Людовик стоял рядом, скрестив руки, и не делал никаких попыток помочь супруге.

– А у вас совсем бледные щеки, – сказал он, добавив с усмешкой: – В отличие от вашей дочери.

– Где она? – спросила Мария Терезия. – Умоляю, скажите!

Людовик нахмурился. Он прошел к письменному столу королевы, взял острый нож для вскрытия писем и стал вертеть в руках. Бонтан молча наблюдал за королем.

Людовик потрогал кончик лезвия, внимательно приглядываясь к нему.

– Madre de Dios![4] – простонала королева.

– Что бы мы ни делали здесь, отзвуки наших действий разносятся по всему миру, – сказал король. – Думаете, Вильгельм Оранский, узнай он о случившемся, стал бы мешкать? Нет, он сию же минуту двинул бы войска к нашим границам. Почему бы не захватить слабую страну, где король и вся свита – сборище жалких, никчемных людишек, достойных лишь насмешек и презрения? Ваш поступок никак не назовешь достойным жены и королевы. Подстрекательство к бунту, совершенное предательницей, – вот как это называется!

– Вы… вы мой король!

– Я знаю, что ваши действия дорого нам стоили. А вот насколько дорого – этого пока я не знаю.

Королева всплеснула дрожащими руками и начала молиться:

– Dios me ayuda. Dios me perdona![5]

– Когда вам удобно, вы изъясняетесь по-французски, – язвительно заметил ей король. – А когда вам надо что-то утаить, сразу переходите на испанский. Наверное, стосковались по незваным гостям? Захотели вспомнить родину?

– Я вполне счастлива и здесь.

– Если вы пренебрегаете нашим языком, неудивительно, что у вас нет друзей.

– При дворе меня считают дурочкой, но даже эти люди знают, что я чего-то заслуживаю. Пусть даже обыкновенной жалости!

– От меня вы жалости не дождетесь… Бонтан!

– Да, ваше величество.

– Ее величество выглядит нездоровой. Массон будет лечить королеву. Она останется в своих покоях, пока окончательно не выздоровеет.

Людовик с силой всадил лезвие ножа в блестящую крышку стола и покинул опочивальню. Бонтан последовал за ним.

Убедившись, что король ушел, Набо влез на постель королевы и хотел было пристроиться рядом с нею. Но Мария Терезия шлепком прогнала его, и карлик, обиженно хныча, вернулся в свою кроватку возле очага.


Теплый послеполуденный воздух был щедро напоен ароматами цветов. С верхних садовых террас просматривалась новая апельсиновая роща, появившаяся здесь стараниями смышленого Жака – бывшего солдата, волею судеб ставшего садовником. Листья апельсиновых деревьев подрагивали на ветру, переливаясь всеми оттенками зелени.

Размышляя о своем, король шел по залитой солнцем дорожке в сопровождении Лувуа и Кольбера. За ними следовали Бонтан, Фабьен и швейцарские гвардейцы.

– Ваше величество, нам необходимо выбрать между войной и великолепием будущего дворца. Боюсь, казне не выдержать и то и другое, – сказал Кольбер.

– В таком случае мы должны выбрать войну, – вклинился в разговор Лувуа.

– Тогда голландцы приберут к рукам торговые пути в Западную Африку, и нам там будет делать нечего, – возразил Кольбер.

– Слава бесценна, – качая головой, заявил Лувуа.

– Голландцы ошибаются, и за это Франция должна благодарить мою жену, – сказал король.

Он прибавил шагу, оставив Кольбера и Лувуа позади. Бонтан хотел было последовать за королем, но Людовик махнул рукой, давая понять, что не нуждается в обществе своего первого камердинера. Раздосадованные министры и Бонтан остановились и молча переглянулись, а Маршаль приказал гвардейцам сопровождать короля и держаться на близком расстоянии.

Из аллеи, обсаженной кустами роз, на перекресток дорожек вышли Филипп, Шевалье и несколько их друзей из числа придворных. Они весело смеялись, наслаждаясь солнечным теплом.

– А скажите, Бонтан, эти слухи и впрямь верны? – спросил Филипп.

– Какие слухи, Месье? – в свою очередь спросил Бонтан.

– Вам прекрасно известно, о чем я. Брат послал в Париж за всеми архивами. Мы что, задержимся здесь еще на неделю?

Бонтан пожал плечами.

Шевалье презрительно выпятил губу.

– Ха-ха. Он не слышит. Похоже, старик глух, как тетерев.

Это была явная дерзость, но Бонтан ответил спокойным, ровным тоном:

– Король не поручал мне говорить от его имени. Знаю лишь, что королева занемогла. Думаю, мы задержимся здесь до ее выздоровления.

– Я сожалею, что спросил вас, Бонтан, – поморщился Филипп. – С какой стати нам вас слушать? Слугу, который, словно пес, спит на полу у постели хозяина. Что он за человек?

Филипп и его друзья засмеялись. Потом Месье заметил, как Шевалье перемигивается с одним из наиболее обаятельных молодых людей их свиты, и улыбка сползла с его лица.

– Верный человек, Месье, – помолчав, ответил Бонтан.


Сопровождаемый гвардейцами, Людовик вступил в обширную апельсиновую рощу. Все деревья здесь росли в больших серебряных кадках. Роща была еще далека от того, какой Людовик видел ее в своих мечтах. Садовники усердно трудились, срезая сухие и больные ветви. Их бросали в небольшой костер, разведенный тут же. Увидев короля, садовники упали на колени. Людовик велел им подняться и продолжать работу. Он подошел к Жаку. Однорукий садовник следил за работой других, отдавая распоряжения и сверяясь с документом, который он держал в руке.

– Расскажи, как обстоят дела, – потребовал Людовик.

Жак махнул в сторону ближайшего дерева.

– Я считаю своей обязанностью определить происхождение каждого дерева, что поступает к вашему величеству. Скажем, вот это… – он заглянул в бумагу, – поначалу находилось в ботаническом саду Монпелье. А вот то прислали из Страсбургского университета. Во Францию они попали из Аравии и Китая. – Жак почтительно, но без трепета взглянул на короля. – По семени можно узнать корень. По корню – само дерево и будущие плоды. Больные деревья я сразу сжигаю, чтобы не распространилась зараза. И у вашего величества будет цветущая, плодоносная апельсиновая роща.

Людовик удовлетворенно кивнул. Сам того не зная, Жак подбросил королю несколько интересных мыслей. Этот разговор слышал придворный, прятавшийся в тени дерева, густо увитого плющом. Повернувшись к своей спутнице, он сказал:

– Если мы не сумеем подтвердить свой титул и происхождение, мы просто пустое место.

После прогулки среди цветов и кустарников Филипп позвал своих щеголеватых друзей к себе, чтобы они оценили ароматы новых духов. Мужчины расселись на стульях и диванах и принялись нюхать шелковые платочки, смоченные духами, передавая платочки по кругу. Через комнату, держась вдоль стен, прошмыгнула горничная.

– А вот это – самый модный нынче аромат, – сказал Филипп, поднимая руку с платочком, украшенным золотым шитьем. – Шоколадная карамель и лаванда.

Филипп протянул платочек Шевалье. Тот стал принюхиваться, пытаясь оценить аромат. В это время один из гостей выхватил образчик из рук Шевалье. Началась шутливая потасовка. Теперь все пытались завладеть платочком. Шутник, забравший платочек у Шевалье, подбросил свою добычу в воздух и выбежал из комнаты. Остальные погнались за ним. Оставшись один, Филипп, довольно посмеиваясь, нагнулся и поднял душистый кусочек ткани.

И тут он услышал тихий плач, доносившийся из угла.

Филипп повернулся.

– Простите меня, Месье, – всхлипывая, пробормотала горничная, некрасивая девушка с зелеными глазами и шрамом на подбородке.

Филипп подошел ближе.

– В чем дело? – хмурясь, спросил он.

Горничная зарыдала. Ее плечи вздрагивали. Филипп нехотя протянул ей платок и велел вытереть глаза.

– Королевский ребенок, – прошептала горничная.

– Смерть малютки опечалила всех нас, – сказал Филипп.

– Я… я кое-что видела.

– Ничего не понимаю!

Горничная шмыгнула носом.

– Ребенок был живой. И… очень странного цвета.

Филипп подошел еще ближе.

– Что за глупости ты говоришь?

– Ваше высочество, выслушайте меня. Я говорю вам это под большим секретом и по причине преданности вашему семейству… Моя мать работает у вас в Сен-Клу, и потому я чувствую, что должна вам рассказать. Быть может, вы похлопочете, чтобы и меня перевели туда?

– А-а-а, вот ты где! – послышался голос Шевалье.

Беспечно улыбаясь, он подошел к Филиппу и страстно поцеловал Месье. Когда Филипп снова повернулся, горничная уже исчезла.

– Надо же, сегодня все пребывают в скверном настроении, – поморщился Шевалье.

– Король потерял дочь, а я – племянницу. Это не дает повода к веселью.

Шевалье снова поморщился и принялся разглядывать ногти.

– Да, разумеется.

– Неужели тебя ничего не трогает? – не выдержал Филипп.

– Меня не трогает то, что не имеет ко мне отношения.


Король был в восторге от своей апельсиновой рощи. Еще одно подтверждение славы «короля-солнце», еще один шаг к блистательному будущему. Теперь можно сосредоточиться и на других государственных делах. Министры собрались в комнате, где обычно заседал военный совет. Людовик занял свое обычное место во главе стола. Бонтан на подобных встречах никогда не садился. Он стоял неподалеку, внимательно слушал и был в любую минуту готов немедленно выполнить любое королевское распоряжение.

– Без юридического подкрепления мой эдикт не будет иметь законной силы, – сказал Людовик. – Где архивы? Почему они не здесь, в нашем распоряжении? Неужели их до сих пор везут?

Глаза собравшихся повернулись к Лувуа. Военный министр набрал в легкие воздуха и только потом заговорил:

– Ваше величество, было решено вернуть повозки с архивами в Париж.

– Решено? Кем решено?

– Дорога из Парижа опасна, особенно вблизи Версаля. Недопустимо, чтобы документы государственной важности вдруг оказались в руках злоумышленников.

Людовик встал, упершись руками в стол, и подался вперед. Министры невольно вжались в спинки стульев, будто король был ветром, а они – стебельками травы.

– Значит, господин Лувуа, вы утверждаете, что дорога между Парижем и Версалем небезопасна? Но мастера из портновской гильдии добрались сюда в целости и сохранности. И то, что они везли для модного павильона, тоже не пострадало. Или вы считаете, что королевские гвардейцы не в состоянии защитить важные государственные бумаги?

– Мы только заботимся о безопасности, – промямлил Лувуа. – Мы – всего лишь слуги вашего величества.

– Пока что – да, – ответил ему король.

Людовику было достаточно посмотреть в глаза Лувуа. Военный министр понял, что переступил черту дозволенного. Взглянув на каждого из своих министров, король велел им удалиться. В комнате остался только Бонтан. Дождавшись, когда дверь закроется, первый камердинер сказал:

– Если господин Лувуа в ближайшее время не научится держать язык за зубами, я готов его этому научить.

Людовик невесело усмехнулся:

– Знаете, Бонтан, честный критик мне милее лицемерного друга.

– Ваше величество, это не критика. Лувуа стремится во всем противоречить вам. Что бы вы ни задумали, он непременно занимает противоположную позицию и рассказывает о ней всякому, кто готов его слушать.

– Ну и пусть. Пока мне это не мешает.

Бонтан смущенно потоптался на месте, затем подошел к королю. Лицо первого камердинера было непривычно бледным.

– Ваше величество, я… наверное, что-то недопонял.

Людовика вдруг захлестнула волна ярости. Королевский гнев был направлен не на Бонтана. Он имел другие причины – причины весьма мрачного свойства…

Людовик отвернулся к окну и усилием воли заставил себя сменить тему разговора:

– Как здоровье вашего сына?

Бонтан не ответил.

– Бонтан, я задал вам вопрос!

Первый камердинер вдруг закатил глаза и шумно рухнул на пол. Людовик опустился рядом с ним, взял за руку, снова и снова повторяя его имя. «Этого не должно случиться! – думал Людовик. – Я не могу тебя потерять! Особенно сейчас!»

Постепенно Бонтан пришел в себя. Его лоб был покрыт испариной, а сам он тихо стонал. Людовик помог ему подняться и усадил на стул. Вызванные горничные хлопотали вокруг Бонтана, вытирая кровь с разбитого лба.

– Врачи делали все возможное, чтобы помочь моему сыну, – хриплым голосом произнес Бонтан. Не в силах поднять глаза на короля, он смотрел на свои руки. – Но оспа победила докторов. Она забрала моего мальчика… Боже милостивый, мой сын оказался гораздо храбрее меня.

– Я вместе с вами скорблю об этой невосполнимой утрате. Поезжайте домой.

– Ваше величество, мой дом – это вы.

– Побудьте с теми, кого любите.

– Я уже с тем, кого люблю… ваше величество.

Король вздохнул и перевел глаза на потолок.

– Господь наказывает меня, навлекая беды на тех, кто ближе всех к моему сердцу.

– Ваше величество, Господь испытывает вас, предлагая дар. Возмездие и милосердие принадлежат Божьему выбору. И вашему тоже, раз вы – Его наместник на земле.

Людовик опустил глаза. Его лицо начинало мрачнеть.

– Я уверен, что Господь не просто так вручил вашим заботам это дитя, – продолжал Бонтан.

– Довольно об этом! – повысил голос Людовик.

– Девочка родилась здоровой и сильной. Сохраните ей жизнь.

Людовик наклонился к сидящему Бонтану.

– И что потом? – закричал король. – Ответьте мне!

– Ваше величество… не мне выносить суждения…

– Разумеется, не вам. И не кому-либо другому!

В комнате надолго воцарилась тишина. Король и его первый камердинер молча смотрели друг на друга. Близкие люди, друзья, разделенные, однако, неодолимой пропастью занимаемого положения. Людовик несколько успокоился, но его голос оставался по-королевски холодным.

– Тайна, подобная этой, имеет силу горной лавины. Достаточно маленькому камешку начать движение, и вскоре начнется камнепад, сметающий все на своем пути. И тогда привычный нам мир перестанет существовать.

– Ваше величество, – прошептал Бонтан, – я всего лишь имел в виду…

– Оплакивайте вашу потерю. Но знайте свое место.

Людовик направился к двери. Услышав его шаги, слуги тут же распахнули дверь. Коридор был полон придворных, желающих видеть короля. Куда бы он ни пошел, они всегда рядом, всегда чего-то ждут от него. Взглянув на эту толпу, Людовик велел закрыть дверь. Он остановился возле окна, оперся руками о подоконник и стал дышать на оконное стекло.

– Ваше величество, – начал Бонтан, – пожалуйста, простите меня.

За окном вспорхнули птицы. Свободные, легкокрылые, они сами выбирали, куда им лететь – в сады или дальше, к охотничьим угодьям. Людовик повернулся к Бонтану. По лицу короля тот сразу заметил произошедшую перемену.

– Делайте что надлежит, – сказал Людовик.

Бонтан почувствовал прилив сил. Жизнь снова обрела смысл. Исполненный решимости, он выбежал из комнаты, начисто позабыв про разбитую голову.


Зеленоглазая горничная торопливо шла по главной площади Версаля, прижимая к бедру хлебную корзину. Она помнила, куда и зачем ее послали, однако все мысли девушки были только о чернокожем младенце. Волею случая она увидела и узнала то, чего не хотела ни видеть, ни знать. И теперь над ее жизнью нависла опасность.

– Постой! – окликнули ее сзади.

Девушка обернулась, боясь увидеть приставленный к голове мушкет. Но ее окликнул всего лишь Шевалье, друг Месье. Горничная немного успокоилась.

– У тебя есть деньги? – улыбаясь, спросил Шевалье.

Горничная покачала головой.

– Зато у меня куча денег. Возможно, кое-что из них я мог бы отдать тебе. А ты бы их потратила, чтобы поехать в Сен-Клу, к своей матери. Здесь тебя никто не хватится. Ты хочешь уехать отсюда?

– Ой, конечно!

Шевалье наморщил нос.

– Тогда расскажи мне, чтó ты увидела в коридоре возле родильной комнаты, и деньги твои.

Девушка мялась, оглядываясь по сторонам. «Второго такого случая мне не представится», – подумала она. Но крестьянская практичность взяла верх, и горничная сказала Шевалье:

– Сначала деньги.

Шевалье не спорил. Он достал кошелек, заглянул внутрь и смущенно пожал плечами. Кошелек был пуст.

– Ты постой здесь, а я схожу за деньгами, – предложил он и ушел.

В этот момент горничная сообразила, что ее предали.


Состояние Марии Терезии не улучшалось. Лицо королевы было покрыто пятнами, она прерывисто дышала. Одна из фрейлин, сидя у постели, читала ей по-испански басни Эзопа, но королева вряд ли слышала слова родного языка. В углу Массон и его дочь шепотом вели спор о лечении королевы.

– Она до сих пор не поправилась, – говорила Клодина.

– Что сделано, то сделано. Ты собрала наши пожитки? Мы должны быть готовы к спешному отъезду.

Клодина сжала отцовскую руку:

– Отец, выбросите эти мысли из головы, иначе будет хуже.

– Хуже для нас обоих, дитя мое, если мы не примем меры.

Массон взял канделябр с зажженной свечой и указал на дверь.

– Мы с тобой видели то, чего бы лучше не видеть. Мы же не станем утверждать, будто ошиблись или нам почудилось. Чтобы обезопасить себя, король попросту велит нас убить.

Но Клодина забрала у отца канделябр и резко поставила обратно на стол. Она отказывалась бежать.


На задворках охотничьего замка, за жилищами прислуги, стоял большой амбар, где хранились бочки с водой, зерно и другие припасы. Вдоль стен бегали мыши, а между потолочными балками порхали ласточки. Амбар разделялся на закутки, и в одном из них – пыльном, как и все остальные, – сейчас стояли Фабьен Маршаль и Лорена. Перед ними была бочка, наполненная мутной водой. Лорена держала на руках чернокожую малышку.

– Крести ее, – сказал Маршаль, указывая на воду. – И как следует.

Лорена только сейчас сообразила, зачем Фабьен ее сюда позвал.

– Начинай!

Лорена поднесла ребенка к воде. Младенец жалобно заплакал.

– Я… я не могу, – призналась помощница Фабьена.

– Не спеши, – сказал Маршаль. – Сможешь.

Накрыв своей рукой руку Лорены, он погрузил малышку под воду. Девочка отчаянно засучила ножками, стараясь высвободиться, но ее жажда к жизни не шла ни в какое сравнение с решимостью Фабьена.

– Видишь, как жизнь сражается со смертью? Запомни этот момент. Он дан самим Богом.

Лорена отвела глаза.

– Нет, смотри, – потребовал Маршаль. – Свой первый раз мы все накрепко запоминаем.

Неожиданно послышались шаги, и в закуток ворвался некто с гневно сверкающими глазами. Его руки были угрожающе подняты.

– Маршаль! – воскликнул Бонтан.

Оттолкнув главу королевской полиции, он вытащил ребенка из воды. Девочка снова засучила ножками, закашлялась, а потом подняла рев.

– Мы делаем это, дабы защитить короля! – крикнул ошеломленный Фабьен.

– Вы свое дело сделали, – заявил Бонтан, прижимая к себе ребенка.

– Что ждет это недоразумение за стенами замка? – огрызнулся Маршаль.

– Это уже не ваша забота. Завтра в «Газетт де Франс» появится сообщение о подготовке к похоронам со всеми надлежащими почестями, какие оказывают скончавшемуся члену королевской семьи. Могила уже готова.

Закутав ребенка в плащ, Бонтан вышел.

– Аукнется королю эта ошибка, – сказал Фабьен вслед удаляющемуся первому камердинеру короля.


Во дворце Кольберу был отведен для работы один из кабинетов, где он сейчас и сидел, усердно корпя над расходными книгами. Он не сразу услышал, как вошел король.

– Господин Кольбер, добавьте к расходам на придворных еще один пенсион.

Смущенный Кольбер поднял голову.

– На чье имя прикажете его записать? – спросил он.

– Оставьте этот пенсион безымянным. Он не должен фигурировать в записях.

Помолчав, король спросил:

– Вы меня поняли? Никаких упоминаний в расходных записях.

– Да, ваше величество.

– Кстати, готов ли модный павильон?

– Портновская гильдия и ее мастера ждут только вашего слова.

Людовик кивнул:

– Вся знать, которая соберется на торжество, должна быть в нарядах из французских тканей. Никаких итальянских кружев или английской шерсти. Этот вечер отразит всю славу и величие наших французских дарований. Оповестите всех: наряжаться в яркие, живые цвета. Неплохо будет отдохнуть от черного.


По случаю скорбного события в убранстве церкви преобладал черный цвет. Черными были флаги, алтарная скатерть, одежда хористов и сутана священника. Напротив алтаря, на возвышении, покрытом черной шелковой материей, стоял гробик, украшенный затейливой резьбой. Прихожане из числа знати слушали проповедь отца Боссюэ, который благочестивым и проникновенным голосом рассуждал о жизни и смерти.

Людовик наблюдал церемонию из ниши, закрытой занавесом. Его пальцы были крепко сжаты, а сердце и того крепче. Придворный этикет не требовал от короля присутствовать на похоронах его малолетних детей, однако Людовик хотел это видеть. Ему нужно было увидеть «похороны» дочери королевы.

В нише появился Филипп.

– На что смотришь? – спросил брат.

– Мои друзья собрались здесь, чтобы исполнить скорбный долг. Остальные – чтобы порадоваться моему несчастью и посплетничать.

– Ребенок умер. Какие могут быть сплетни?

Людовик сурово посмотрел на брата. «Неужели он что-то знает?»

– Это ты спроси у сплетников, – сказал он Филиппу. – Я понятия не имею.

Филипп глянул сквозь щель занавеса.

– В церкви уж что-то больно весело. Пусть тебя нет в зале, но они могли бы выказать тебе дань уважения. Вот бы у них вытянулись физиономии, появись ты сейчас.

– Я не выйду. Не могу.

– Поступай как знаешь.

– Откуда в придворных столько непочтительности? Протокол требует иного поведения на похоронах.

– Наверное, нам следовало бы кланяться протоколу, а не тебе, брат, – усмехнулся Филипп.

Людовик схватил Филиппа за воротник.

– А ты был бы не прочь отобрать у меня власть? – спросил король, ощущая закипавшую ярость.

– Разве мы говорили о власти? Твоя дочь умерла. Ее мать лежит одна, больная и испуганная.

– Кто взялся учить меня нравственности? Тот, кто одевается как женщина и совокупляется на женский манер?

Филипп мотнул головой:

– Твоя королева, если бы ей позволило здоровье, непременно была бы здесь и оплакивала свое дитя. А ты, не имеющий препон, решил прятаться. В том-то и дело.

Людовик разжал пальцы.

– Ошибаешься. У меня есть препона, и сейчас она стоит передо мной.

Пунцовый от гнева, Филипп юркнул в боковой коридор и вошел в церковь через общий вход. Вяло перекрестившись, он опустился на скамью рядом с Генриеттой. Впереди сидел Шевалье.

– Ну как король? – шепотом спросила Генриетта, вытирая со щеки слезинку.

– Я не ошибся в своих предположениях, – качая головой, ответил Филипп.

– Ему бы стоило находиться здесь.

– Он не скорбит.

– Возможно, только на публике.

– Везде. Этот человек не умеет плакать.

– Перед вами он не заплачет. Мужские слезы видит только женщина. Его сердце наверняка разрывается от скорби.

– Его сердце? – насмешливо переспросил Филипп. – Если у него и есть сердце, оно сделано из совершенно другого материала, нежели наши. Разве не так?

Шевалье обернулся к ним и наградил Филиппа дразнящей улыбкой.

– Вы чудесно выглядите, Месье, – сказал он и подмигнул Генриетте.

Генриетта вперилась в него сердитым взглядом. Шевалье, усмехнувшись, повернулся к ним спиной. Тогда Генриетта опустила голову и безудержно разрыдалась.


Устремив глаза к небесам, аббат Боссюэ начал читать «Отче наш». А тем временем в зале далеко не все внимали молитве.

Луиза де Лавальер с печалью и тревогой смотрела на гробик.

Шевалье тоже разглядывал этот шедевр погребального искусства, подозревая беззастенчивый обман.

В глубине часовни Монкур, невзирая на траурную церемонию, улыбался Лувуа.

Но за стенами церкви происходили еще более интересные события.

Закутавшись в плащ с капюшоном, Бонтан гнал лошадь по раскисшей, изрезанной колеями дороге, удаляясь от Версаля. Проехав несколько лье, он достиг небольшого женского монастыря, притулившегося к склону холма. У ворот его уже ждали две монахини. Бонтан спешился, подошел к ним и распахнул плащ, под которым тихонько посапывала дочь Марии Терезии.

– Благодарю вас, сестры, – сказал Бонтан, передавая монахиням малышку.


Лорена нырнула в узкий коридор королевского охотничьего замка. В руках она держала важный документ, успев спрятать его раньше, чем поравнялась с шедшим навстречу гвардейцем.

Фабьен Маршаль, посетив задворки замка, нашел зеленоглазую горничную со шрамом на подбородке. Она была одна в своей комнатенке и явно готовилась к отъезду. Фабьену не понадобилось много времени, чтобы обвязать шею девушки рукавами рубашки, поставить горничную на стул, а саму рубашку прикрепить к невысокой потолочной балке. Потом он пинком ноги отшвырнул стул. Вот так. Самоубийство, причем столь очевидное, что в этом никто не усомнится. Заметив на кровати платок с вышитым цветком, Маршаль спрятал его в карман.


Генриетта сидела в своем будуаре, упираясь локтем в овальный столик. Распущенные волосы ниспадали на плечи. Ее лицо было мокрым и распухшим от слез.

– Мертвое дитя, – в который уже раз повторяла она, прикладывая к щекам кружевной платок. – Вдруг такая же участь ждет и дофина, а затем и его величество?

Мадам де Монтеспан, сообразительная и самая красивая из фрейлин Генриетты, перегнулась через столик и взяла свою госпожу за руку. Маркиза де Монтеспан была красивой, рослой и худощавой женщиной с золотисто-каштановыми волосами и лучистыми глазами. Остальные фрейлины находились в соседней комнате, занятые делом. Одна из них плела кружево для рукавов, другая читала, а третья штопала чулок.

– А ведь вы уже знаете ответ на этот вопрос, – мягко ответила госпожа де Монтеспан. – В таком случае ваш муж стал бы королем, а вы…

– Нет! – возразила Генриетта, отбросив платок. – Я бы не желала жить в мире, где нет моего дражайшего… нашего дражайшего короля! И где есть Шевалье, да убережет нас Господь. Он и сейчас раскалывает двор. Я выходила замуж за одного мужчину, а вынуждена мириться с присутствием его милого дружка Шевалье. Как вам такой «брак втроем»? Стань мой муж королем, правил бы не он, а Шевалье, который бы всех держал в узде. Мой муж был бы у него ковриком под ногами!

– Вам так кажется, – улыбнулась мадам де Монтеспан. – Ваш муж – прекрасный человек. Из него получился бы прекрасный король. А у вас появилась бы власть королевы.

– Я видела, чтó власть способна сделать с человеком и как ее у человека могут отобрать.

Мадам де Монтеспан сочувственно кивнула:

– Конечно, в том повинны английские заговорщики и известные события, благодаря которым ваш брат сменил на троне вашего отца.

– Сменил, пока… пока ему не отрубили голову.

– Дорогая Генриетта, успокойтесь. Идемте, полюбуемся на красивые ткани в модном павильоне. Сюда приехали все лучшие парижские портные. Я еще не видела такого изобилия тканей.

– Вы мне лучше погадайте.

Атенаис де Монтеспан не возражала. Она взяла колоду карт Таро и протянула Генриетте. Та дрожащими руками перетасовала карты и положила их лицевой стороной вниз. Госпожа де Монтеспан стала медленно переворачивать карты.

– Карты повествуют нам о прошлом, настоящем и будущем. Ваше прошлое исполнено печали. Однако в настоящем у вас есть друг, желающий вам помочь.

– Если бы я смогла найти такого человека, я попросила бы его только об одном: защитить моего короля, – сказала Генриетта.

Рука Атенаис замерла над последней картой. Фрейлина словно изучала лицо своей молодой хозяйки.

– Вы очень о нем печетесь.

– Я готова сделать для него что угодно.

Мадам де Монтеспан улыбнулась, затем перевернула последнюю карту. Это была Смерть.


«Я ничего не забыл. Я помню все…»

Его отец Людовик XIII умирал…

Король лежал на своем великолепном ложе, окруженный грустными, сочувственными лицами придворной знати обоего пола. Глаза короля потускнели и слезились, однако в них еще сохранялась прежняя решимость. И прежний гнев тоже.

Возле самого ложа стояла Анна Австрийская, держа за руку маленького Людовика. Зловоние смерти отвращало мальчика и в то же время странным образом завораживало.

– Кто это рядом с вами? – спросил умирающий король.

– Ваш сын, Людовик Четырнадцатый, – ответила Анна.

Глаза умирающего остановились на маленьком Людовике. Взгляд их был холодным, даже ледяным.

– Нет. Пока еще нет…

– Ваше величество!

Людовик повернулся к тем, кто его окликнул. Образы прошлого быстро меркли. Фабьен Маршаль и Бонтан стояли возле стола, на котором был развернут тонкий пергамент. Лист покрывали непонятные символы.

– Подобный шифр я вижу впервые, – признался Фабьен. – Даже наш даровитый криптограф Россиньоль не в силах разгадать его принцип.

– Вы нашли это в покоях Монкура? – спросил Людовик, глядя на Бонтана. – И он все еще на свободе?

Бонтан кивнул:

– На свободе, но под пристальным наблюдением.

– Ваше величество, я не склонен предпринимать какие-либо действия, пока не получу ответ от Россиньоля, – добавил Фабьен.

Король склонился над пергаментом и некоторое время вглядывался в него.

– Стало быть, мы не знаем, о чем говорится в шифрованном послании.

– Эти значки очень похожи на шифр, который мы обнаружили у пленных.

– У испанцев. Выражайтесь точнее.

– Должен признаться, ваше величество, мы не знаем наверняка, кто они такие. Те, кто замышлял против вас, отнюдь не желали, чтобы их замысел увенчался успехом. Это был, так сказать, пробный шар, пущенный с целью проверить, насколько крепка наша оборона. А чтобы отвлечь внимание от истинных устроителей, злоумышленники вполне могли свалить все на испанцев. Важно другое. Кто-то из придворных им помогал. Кто-то был их пособником.

– Следует немедленно вызвать Монкура и потребовать объяснений, – сказал Бонтан.

Маршаль покачал головой:

– Пока лучше не предпринимать никаких действий и просто собирать сведения. Кстати, этот пергамент лежал у Монкура прямо на бюро. Он даже не потрудился спрятать столь компрометирующий документ.

Бонтан задумался.

– Возможно, он не знал истинного предназначения этого послания.

– Вы никак друг Монкура? – не выдержал Фабьен.

– Я – друг истины, – невозмутимо ответил Бонтан.

– Одно мы знаем наверняка, – сказал Фабьен, поворачиваясь к королю, – существует заговор против вашего величества.

Слуга доложил о приходе Кольбера. Вскоре появился и сам главный контролер.

– Фабьен, а вам не кажется, что заговоров больше, чем один? – спросил Людовик. – С одной стороны – чиновники-казнокрады. С другой – кровожадные испанцы. Теперь еще и какая-то повесившаяся горничная. Никак и она тоже замышляла против меня? Или не смогла заплатить налоги и с горя повесилась?

Услышав про горничную, Бонтан впился глазами в Фабьена.

– Налог со слуг незначителен.

– Однако значит гораздо больше, чем для любого аристократа, – заметил король.

– Разумеется, ваше величество, – подхватил Кольбер. – Как известно, знать вообще не платит налогов.

Людовик ходил вокруг стола. Собравшиеся молчали, не мешая королю думать.

– Сколько дворянских семей должны посетить наш модный павильон? – спросил Людовик.

– Приглашения были разосланы всем, кто живет в пределах одного дня пути от Версаля, – ответил Кольбер.

Людовик остановился.

– Позаботьтесь о том, чтобы все они приехали. Объявите, что каждый придворный непременно должен посетить павильон. Монкур – не исключение. Качество мышеловки определяет не пружина и не захлопывающаяся дверца…

– А запах сыра, который заставляет забыть обо всем остальном, – подхватил Маршаль.

Бонтан сердито поглядел на главу королевской полиции.

– Тушé! – ответил король.


В королевской конюшне имелось помещение, где хранились седла, уздечки и прочая конская упряжь. Дверь туда была плотно закрыта. Там собрались военный министр Лувуа и несколько швейцарских гвардейцев, которые по его приказу не довезли архивы до Версаля. Говорили вполголоса. Неожиданно в дверь дважды постучали, потом еще дважды и, наконец, один раз. Это был условный сигнал.

Гвардеец открыл дверь, впустив Монкура. Из-под нависших бровей сверкнули глаза, полные страха.

– Встречаться здесь крайне рискованно, – выдохнул Монкур.

Лувуа скрестил руки на груди.

– Пока королева больна, мы не можем покинуть Версаль. Король этого не допустит.

– Возможно, дело не в королеве, а в намерении самого короля.

– Этот модный павильон как магнит притягивает к себе окрестную знать, – сказал Лувуа. – Едут семьями, поглазеть на наряды так называемой Карусели тканей. А потом… они вернутся к себе домой. Нам представился редкий шанс заявить о нашей позиции, да так, чтобы весть о ней разнеслась по всем уголкам Франции. Она достигнет нужных ушей, и многие захотят примкнуть к оппозиции. Строительство Версальского дворца надобно прекратить в самом начале. Даже король не сможет противостоять волне недовольства.


Шевалье усмехнулся и сделал выпад. Филипп с легкой улыбкой парировал удар. Он приказал подать им мяса и фруктов, но ни он сам, ни Шевалье так и не притронулись к угощению.

– Тушé! – крикнул Шевалье.

Он взмахнул шпагой, выбив оружие из рук Филиппа. Затем подошел поближе. Острие шпаги застыло против горла Филиппа, затем медленно начало опускаться.

– Некая горничная разражается слезами и рассказывает тебе о королевском ребенке, – насмешливым тоном говорил Шевалье. Теперь острие его шпаги покачивалось возле чресл Филиппа. – А теперь она мертва. Нам объявляют, что мы не можем покинуть Версаль, поскольку королева все еще нездорова. Я никак не могу понять, чтó скрывает твой брат?

Непринужденная обстановка, царившая во время их поединка, мгновенно исчезла. Филипп отошел в угол.

– Советую думать о том, чтó ты говоришь, да еще столь громко.

– А может, дочь королевы до сих пор жива?

– Мы были на похоронах.

– Мы видели закрытый гроб, и не более того. Брат считает тебя слабаком. Изнеженной сукой. А в тебе больше силы, чем ты думаешь. Так воспользуйся ею!

Филипп взял со стола пирожное.

– Что бы ты ни говорил, мы с братом одной крови. Росли под одной крышей.

Надкусив пирожное, Филипп бросил его обратно на тарелку и повернулся к Шевалье. Лицо Месье вдруг просветлело. Он обнял и поцеловал Шевалье.

– Разумеется!

– Что за загадки? И с чего ты так развеселился?

– Идем! – сказал ему брат короля. – Если уж мне суждено быть сукой, то и вид у меня должен быть соответствующий!


Фрейлины нарядили Генриетту в новое платье из золотистого солнечного шелка, вырез которого был расшит драгоценными камнями. В этом наряде она собиралась показаться на Карусели тканей. Филиппа, как обычно, не занимало, во что одета его жена и как она выглядит. Если он что и замечал, то лишь с целью упрекнуть ее в отсутствии вкуса. Зато король…

Дверь в ее покои открылась, и вошел Людовик. На нем был темно-фиолетовый плащ с горностаевым воротником, камзол с затейливой вышивкой на груди, а шею украшала золотая цепь. Темные волосы короля были откинуты назад. Глаза горели нескрываемой страстью.

Генриетта опустила глаза.

– Не стоит отводить глаза от короля, – сказал ей Людовик. – Особенно когда вы выглядите как сейчас.

Он махнул фрейлинам:

– Оставьте нас.

Фрейлины юркнули в соседние помещения.

Людовик шагнул к Генриетте:

– Я еще не видел тебя красивее, чем сейчас. А теперь… я хочу видеть твою естественную красоту. Раздевайся.

Сердце Генриетты затрепетало от любви. По телу разлилась волна страстного желания. Она разделась перед королем. Воздух немного охладил ее горячую плоть. Генриетта стояла нагая и готовая к любовному соитию.

– Повсюду говорят о войне, – сказала она.

– О войне всегда говорят.

Пальцы короля путешествовали по ее груди. Соски затвердели, словно предвкушая продолжение ласк.

– Мой муж с радостью отправился бы воевать.

– Неужто он всерьез хочет на войну? – спросил Людовик, расстегивая сорочку.

– Он только и говорит о войне, и почти ни о чем другом.

Король снял сорочку, затем панталоны и притянул Генриетту к себе.

– Если я пошлю его во Фландрию, он ведь может не вернуться.

– Доблестная смерть не страшит моего мужа. Меня тоже.

Шея Генриетты чувствовала жар королевского дыхания. Губы Людовика были совсем рядом.

– Между прочим, ты говоришь о моем брате, – прошептал король.

– Я говорю это вслух, а вы, ваше величество, об этом молча думаете.

Людовик гладил ей волосы, глядя в глаза. Взгляд короля был проницательным, уверенным и любящим. Приподняв подбородок Генриетты, Людовик слился с нею в глубоком, долгом поцелуе. В тот момент Генриетта принадлежала только ему. Целиком и безраздельно. Она забыла даже о карте Смерти.

Пока Людовик и Генриетта наслаждались в тишине ее покоев, модный павильон распахнул свои двери для придворных. Карусель тканей была величественным, впечатляющим и очень ярким зрелищем. Она чем-то напоминала шумный восточный базар. Десятки портных и торговцев тканями предлагали свои изысканные товары. Помимо рулонов материи, они привезли сюда модные платья, плащи, пелерины и панталоны. Повсюду были расставлены манекены в человеческий рост, наряженные в образчики товаров. Помимо готовой одежды и тканей, вниманию придворных предлагались разложенные на столах маски, туфли, духи, перчатки и украшения из редких самоцветов. В помещениях и коридоре толпились не только придворные, но и окрестная знать, жившая в непосредственной близости от Версаля и успевшая приехать сюда. Те и другие были зачарованы роскошью и великолепием Карусели тканей. Мужчины и женщины с одинаковым восторгом бродили между прилавками, дотрагивались до манекенов, примеряли наряды на себя и, конечно же, покупали. Монкур выбрал несколько рулонов самых красивых и дорогих тканей и теперь, сгибаясь под тяжестью покупок, нес их к выходу. Поблизости прохаживался Маршаль. Глава королевской полиции делал вид, будто разглядывает ткани, но на самом деле он внимательно следил за всей этой пестрой толпой.

Среди посетителей Карусели тканей, конечно же, были и Беатриса с Софи. Софи шумно восхищалась шляпами с перьями и кружевными перчатками. Беатриса старалась наряжать дочь изысканно, полагая, что каждому драгоценному камню непременно требуется и соответствующая оправа. Материнское сердце грели восхищенные взгляды, бросаемые на Софи придворными.

– Мужчины обожают войну, – шепнула дочери Беатриса, когда Софи разглядывала платье из золотистого шелка. – Но они сражаются шпагами, а мы – нашей красотой. Цель в обоих случаях одна. Завоевание.

– Я хочу это платье, – сказала Софи.

– Тебе понадобится не только платье. К нему нужен браслет с филигранью и бриллиантовое колье.

– Где же взять столько денег?

– Об этом позволь беспокоиться мне. А твоя забота – обеспечить мне короля.

У входа в павильон случилось нечто, на время затмившее великолепие Карусели тканей. Все, кто находился поблизости, поворачивали головы и глазели на то, чему не находили объяснения. В павильон только что вошли Шевалье и Филипп. Брат короля был в великолепном женском платье ярко-красного цвета с серебристой отделкой. На щеках Филиппа лежал слой румян. Видавшие виды придворные и те были ошеломлены. Что же тогда говорить об окрестных дворянах и их женах! Большинство зрителей молчали. Кое-кто рукоплескал. Многие беспокойно переглядывались.

Подойдя к Филиппу, Маршаль подал ему вышитый платок. Увидев это, Шевалье торопливо повлек Филиппа в сторону. Их променад продолжался. Филипп двигался с достоинством, держа голову высоко поднятой.

Несколько мальчишек-подростков, в силу юного возраста и недостаточного знакомства со светским этикетом, прыскали в кулак за спиной у странной пары. Их настроение передалось взрослым, которые начали перешептываться. Чувствовалось, что явление Филиппа в женском платье вызывало у них не только изумление, но и неприятие.

Еще через какое-то время послышалось хрипловатое хихиканье, быстро переросшее в громкий смех. Филипп обернулся и увидел мужчину средних лет, потрепанного сражениями. Глаза воина, однако, не смеялись, оставаясь жесткими и суровыми.

– Изволите насмехаться надо мной? – поджав губы, спросил Филипп.

– Как тут не смеяться? – спросил вояка, в голосе которого сквозило презрение. – Вы же позорите короля.

Знать разинула рты. Швейцарские гвардейцы подошли ближе, готовые вмешаться.

– Насмехаясь надо мною, вы насмехаетесь над моим братом, – заявил Филипп. – Стало быть, вы – предатель.

– Я участвовал в сражении при Сен-Готарде и бил турок во славу нашего короля. Это вы тоже назовете предательством?

– Я говорю о вашем поведении здесь.

– Если я вас ударю, вы упадете. Это будет стоить мне жизни.

– Слово даю: вас никто не тронет. Нападайте на меня. Ударьте… если осмелитесь. Но я вижу, что вы струсили.

Филипп знаком приказал гвардейцам не вмешиваться. Гости попятились. Торговцы и портные беспокоились за свои товары.

Воин отвесил Филиппу шутовской поклон, затем схватил его обеими руками и припечатал к стене. Филипп закашлялся и вскоре высвободился, ударив противника в челюсть. Воин зашатался, но устоял на ногах. Дернув Филиппа за руку, он порвал рукав платья и вновь швырнул королевского брата на стену. Филипп вывернулся и что было силы ударил насмешника по лицу. Воин сомкнул кулаки и обрушил это подобие дубины на голову Филиппа. Филипп со стоном рухнул на пол, сплевывая кровь. Падая, он сильно поранил щеку. Воин навис над ним, шумно дыша и оскалив желтые зубы.

Швейцарцы хотели были прекратить поединок, но Филипп поднял руку.

– Отойдите, – велел он, кашляя и сплевывая новую порцию крови. – Я дал ему слово.

Гвардейцы отошли. Филипп отер кровь с лица, сбросил изящные женские туфли и с заметным трудом поднялся на ноги. Воин зарычал, схватил с ближайшего стола тяжелый железный утюг и, размахивая им, наступал на Филиппа. Брат короля сумел увернуться. Один раз, второй. Затем, увидев на голове манекена шляпу с булавкой, Филипп вырвал булавку, подскочил к противнику и глубоко вонзил свое оружие воину в глаз.

Тот взревел от боли и бросил утюг. Его руки молотили воздух, а потные пальцы безуспешно пытались вытащить булавку из глаза. Воин упал на колени. Филипп подскочил к ближайшему гвардейцу, забрал у того алебарду и приблизился к раненому. Усталый, но довольный своим маневром, Филипп занес тяжелую алебарду над головой противника, готовый нанести последний удар.

– Стой! – закричал Шевалье. – Думаю, ты достаточно проучил насмешника.

Филипп нехотя опустил оружие, отряхнул порванное платье, затем выразительно посмотрел на собравшихся. Этого взгляда было достаточно, чтобы они вспомнили, ради чего прибыли в модный павильон.


Разговор между братьями состоялся в личных покоях короля. Людовик и Филипп ходили кругами, словно два хищника, готовящиеся к схватке. Оба были рассержены, глаза обоих горели яростью.

– Ты можешь выбирать, на ком мне жениться, где жить и сколько денег тратить, – сказал Филипп. – Но во что одеваться и с кем совокупляться, я выбираю сам.

Людовик наклонил голову. Ему вспомнился волк, едва не напавший на него в лесу.

– Все, что ты делаешь, отражается на мне, – сказал он брату.

– Меня так одевали с трех месяцев, – заявил Филипп. – Мне вменялось в обязанность быть меньше, хуже, бледнее тебя. Думаешь, королем быть тяжело? А ты побудь денек братом короля. Ты никогда не сможешь меня обмануть. Я знаю все, что ты замышляешь. И что скрываешь – тоже знаю.

– Ты от меня всегда видел только любовь и уважение.

– Не эти ли слова ты твердишь себе, когда спишь с моей женой?

– Кто-то должен доставлять Генриетте немного радости, – усмехнулся Людовик.

– Я делюсь с тобою всем, что у меня есть. Ты же не хочешь поделиться правдой. Как я могу прикрывать твою спину, если ты не говоришь мне правды?

Людовик остановился и взглянул на брата.

– Есть вещи, которые может знать только король, – сказал он.

– Что случилось с ребенком?

– Он не выжил.

– Разве ты не понимаешь, с чего начинаются слухи? Твое молчание лишь подливает масла в огонь. Я хочу тебе помочь. Позволь мне это сделать. Я, мой дорогой брат, никогда не говорил о тебе ни одного худого слова.

– Отнюдь не слова твои меня тревожат, – кисло улыбнулся Людовик.


Король собрал министров и генералов в Салоне Войны. На столе поместили макет будущего театра военных действий. На стремянках расположились слуги, держа большие карты Фландрии, где красным были отмечены вражеские позиции.

Лувуа расхаживал перед картами, сердито тыча пальцем в испанские позиции.

– Испанцы сумели укрепить города Шарлеруа, Турне, Дуэ и Лилль. Войска генерала Омона находятся к северу от тех мест. Батальоны Тюренна стоят к востоку от Камбре.

Доложили о приходе Филиппа. Он больше не был одет в женское платье, его мужской костюм и недавно полученные раны словно подчеркивали желание отправиться на войну. Поклонившись, Филипп попросил у короля разрешения говорить, немало удивив собравшихся. Получив разрешение, он сразу же стал излагать свою точку зрения:

– Необходимо отрезать Фландрию от крупных испанских центров на востоке. Это Брюгге, Гент, Брюссель и Намюр.

Лувуа покачал головой:

– Чтобы достичь обозначенной вами цели, нам пришлось бы отрезать испанцев еще и от Турне и Дуэ. Кто поведет наши войска? У нас каждый полководец на счету.

– Возможно, такой человек у нас есть, – сказал король.

Филипп с надеждой посмотрел на брата.

– Но по правде говоря, пока он не слишком готов.


Генриетта и мадам де Монтеспан вернулись с прогулки по садам. Обе были восхищены тем, как много успели сделать садовники за прошедшие недели. Появились новые уголки с живыми изгородями, дорожками, деревьями и цветами. Среди деревьев виднелись красивые мраморные статуи, в новеньких фонтанах журчала вода, а в тени стояли уютные мраморные скамейки, сидя на которых было так приятно вести женские разговоры или просто сплетничать.

Они уже подходили к двери покоев Генриетты, когда из-за угла, в сопровождении гвардейцев, появились король с Бонтаном.

Дамы присели в реверансе.

– Ваше величество, – произнесла мадам де Монтеспан, прикладывая одну руку к своим пухлым губкам, а другую – к сердцу, надеясь, что король это заметит. – Я до сих пор скорблю о вашей недавней утрате. Мое сердце полно печали.

Король кивнул и тотчас повернулся к Генриетте.

– Я получила письмо из Лондона, от брата, – тихо сказала Генриетта, обращаясь только к королю. – Голландцы опасаются, что наше присутствие во Фландрии угрожает их границам. Они вооружаются против нас. Брат боится, что без дополнительной помощи нам испанцев не одолеть.

Людовик нахмурился:

– Ваш брат-король забывает о вашем муже-воине, у которого, среди прочих склонностей, есть необычайная склонность к войне.

– Наверное, это потому, что эта склонность касается мужчин, – выпалила мадам де Монтеспан. Под взглядом короля фрейлина густо покраснела. – Ваше величество, простите меня. Иногда мой язык убегает так далеко от разума, что последнему бывает его не догнать.

Король молчал, потом вдруг расхохотался и даже подмигнул Атенаис. «Да, – удовлетворенно подумала она. – Наконец-то вы меня заметили, ваше величество». Но король взял Генриетту под руку и повел в ее покои. Дверь закрылась перед самым носом мадам де Монтеспан.

«Ничего. Сейчас не мое время. Пока не мое».

Фрейлина повернулась к Бонтану и одарила его самой благожелательной улыбкой.

– Мизинчик нашептал мне, что вы владеете одной из лучших библиотек Франции. Быть может, среди книжных сокровищ у вас есть и морской атлас Петера Гооса?

– Да, есть, – ответил явно польщенный Бонтан.

– Я была бы рада как-нибудь взглянуть на него, – сказала фрейлина. – Я просто обожаю атласы.


Пребывание в покоях Генриетты подарило Людовику отдых и влило новые силы. Оттуда король вернулся к себе и сейчас разглядывал подробную карту Нидерландов, принесенную ему Лувуа. Оба только начали обсуждение военных тонкостей, как в комнату ворвался Филипп. У него пылали щеки. Лицо Месье было напряженным и сердитым.

– Как это понимать? – закричал Филипп. – Все мои тактические замыслы ты отдал ему! Я всю жизнь мечтал сделаться военным. Я просился на войну, но ты раз за разом мне отказывал. А теперь эта ложная надежда просто убивает меня изнутри.

Людовик молча выслушал тираду брата, затем неспешно поднялся.

– Спроси меня, кто поведет войска против испанцев.

Филипп тяжело выдохнул:

– И кто же, брат, их поведет?

– Ты.

У Филиппа округлились глаза.

– Ваше величество! – не выдержал ошеломленный Лувуа. – Вы… вы совсем недавно изволили сказать, что, по вашему мнению, тот человек не готов.

– Я говорил о вас, – невозмутимо глядя на него, ответил король. – Прими мои поздравления, брат. Ты отправляешься на войну.

Чувствуя себя одураченным, Лувуа смотрел, как августейшие братья пожимают друг другу руки. Трудно сказать, чем бы закончилась эта сцена, если бы в комнату не вбежал встревоженный слуга.

– Сир! Скорей! – крикнул он. – Королева!

Людовик в сопровождении многочисленных гвардейцев бросился к покоям Марии Терезии. Королева металась на постели. На ее лице и теле выступили крупные капли пота. В комнате пахло кровью и скорой смертью.

Массон велел дочери приготовить припарки, но Клодина отказалась. Она знала: болезнь королевы вызвана недавними родами. Знала она и единственный способ спасти Марию Терезию. Клодина раскрыла свой альбом на странице, где у нее было зарисовано строение матки, и положила альбом на постель королевы. Затем, оттолкнув отца, раздвинула королеве ноги и засунула руку на всю глубину лона ее величества.

– Боже милостивый! – воскликнул Массон.

Сердце Клодины колотилось так, что было готово выскочить наружу. Ее пальцы двигались, пока не нащупали осклизлый кусок. Крепко ухватив его, Клодина медленно, с величайшей осторожностью извлекла из лона королевы кусок плаценты, оставшийся там после родов.

Массон, еще не оправившийся от ужаса, проверил пульс королевы.

– Пульс стал сильнее, – пробормотал он. – Похоже, кровотечение прекращается.

Клодина облегченно вздохнула:

– Отец, я же знала, что это поможет.

– Но мы ни в коем случае не должны об этом рассказывать!

– О чем это вы не должны рассказывать?

В дверях стоял король в окружении Бонтана, Фабьена и гвардейцев. Людовик сразу заметил окровавленную руку Клодины и сурово взглянул на Массона.

– Ступайте отсюда.

Ошеломленный Массон послушно вышел.

– Что у вас в руке? – спросил Клодину Людовик.

– Послед, ваше величество, – ответила она.

– И его удаление помогло вам унять кровь? Я хочу знать правду. Солгать мне – все равно что солгать Богу.

– Я извлекла кусок последа из лона ее величества.

Король подошел ближе. Его лицо оставалось сумрачным, не предвещавшим ничего хорошего.

– Откуда вы узнали, что таким способом можно прекратить кровотечение?

– Я – повитуха. Училась у своего отца. Но к тому же я изучала анатомию и медицину.

– Кажется, я не подписывал закона, позволяющего женщинам становиться врачами. Правосудие заподозрило бы самое худшее, и вас приговорили бы к костру.

– Если таков будет ваш приказ, сир.

Людовик посмотрел на жену, затем вновь повернулся к Клодине:

– Мой приказ, чтобы вы и впредь занимались медициной. Официально придворным врачом останется ваш отец. Но только в глазах двора. А все советы, к которым я стану прислушиваться, будут исходить от вас… Бонтан, откройте окно. Здесь нечем дышать. Если, конечно, – он посмотрел на Клодину, – вы не возражаете.

Клодина пребывала в растерянности, но не желала это показать. А потому спокойно, как и надлежит врачу, ответила:

– Свежий воздух будет очень полезен ее величеству. Нужно лишь укрыть королеву.

Клодина осторожно натянула одеяло. Людовик взялся с другой стороны, помогая ей.

– Не удивляйтесь, – с улыбкой сказал он. – Я укладывал в постель многих женщин.


Оставшись одна в своем будуаре, Луиза де Лавальер сняла ночную сорочку и встала перед золотым распятием, висящим на стене. Ее спину покрывали жуткие, уродливые шрамы, оставшиеся от прежних самобичеваний. Она вынула из комода кожаную плетку, помолилась Богу, прося сохранить королеве жизнь и простить ее, грешницу Луизу. Закончив молиться, она принялась хлестать себя по спине. Вскоре на пол потекли ручейки крови.


– Хозяин эпернонского дома терпимости проявил редкое усердие, – сказал Фабьен Маршаль. – Он составил длинный список всех посетителей из числа знати, побывавших в его заведении за последний год. Могу свидетельствовать, что его список точен.

– Будем надеяться, что да, – сказал король, облокачиваясь на стол.

Из окон дуло, и пламя свечей в канделябре колыхалось, бросая отсветы на лицо Людовика. В стекла барабанил дождь.

Фабьен вручил Бонтану тетрадь в кожаном переплете. Бонтан передал тетрадь королю. Людовик раскрыл ее и прочел несколько записей. На его лице не дрогнул ни один мускул.

– Сударь, вы мне позволите продолжать? – спросил у Бонтана Фабьен.

Бонтана удивило, что Маршаль спрашивает позволения у него, а не у короля, однако такое поведение было вполне уместным и не нарушало этикета. Бонтан кивнул.

Фабьен развернул на столе лист пергамента. В центре листа была начертана большая буква «Л», обозначавшая Людовика. Вокруг нее Маршаль провел несколько концентрических окружностей.

– Ваше величество, вы являетесь солнцем. Вокруг вас вращаются не только ваши придворные, но и те, кто доставляет вам хлопоты и наносит вред. Министры, осмеливающиеся открыто сопротивляться вам. Знать, не платящая налоги и считающая, что Франция принадлежит не вам, а им. За пределами границ нашей страны лежат Испания, Голландия, Англия и Священная Римская империя. Все они учтиво улыбаются и заверяют вас в своих дружеских намерениях. На самом же деле они спят и видят ваше поражение. Сильная Франция их пугает.

– А вы бы предпочли слабую Францию? – хмуро спросил Бонтан.

– Я бы предпочел располагать достаточной силой и властью для защиты вашего величества.

– Маршаль, кажется, у вас и так достаточно ресурсов, – возразил Бонтан, но король сказал:

– Бонтан, дайте главе полиции то, в чем он нуждается. Разумеется, на ваше усмотрение.

Первый камердинер чувствовал: Фабьен Маршаль жаждет власти. Но приказ короля был превыше всего. А Бонтан всегда повиновался своему королю.


Если бы Господь Бог вдруг задумал расширить сады, едва ли дело Его рук было бы величественнее, чем новые королевские парки Версаля. Король повелел устроить прием и пир под открытым небом. Пусть окрестная знать, не успевшая разъехаться после Карусели тканей, полюбуется великолепием его воплощающихся замыслов. Едва солнце скрылось за перелесками королевских охотничьих угодий, на столах вспыхнули сотни свечей, а на столбах зажглись фонари. Казалось, дневное светило тоже решило остаться на празднество. Повсюду сновали слуги с внушительными подносами, уставленными изысканными угощениями. Знать нарядилась в свои недавние приобретения и прогуливалась, демонстрируя парижские наряды.

Не остался в стороне от торжества и Монкур. Он шел туда вместе с Лувуа.

– Многие склоняются на нашу сторону, – вполголоса сообщил Монкур. – У нас есть надежное место для встреч и переговоров.

Лувуа огляделся по сторонам, не подслушивает ли кто.

– Если мы хотим его убедить, одного только надежного места мало, – сказал военный министр.

– Влиятельный Бове разделяет наши намерения, – сказал Монкур. – Мы с ним обменялись письмами на этот счет.

– Письма – это хорошо, но Бове привык поступать так, как ему заблагорассудится. Своим богатством он почти не уступает королю. Сумей мы убедить Бове, мы заполучили бы на свою сторону половину французского дворянства.

– Начнем с сегодняшнего пиршества.

– Монкур, вы смелее меня.

Монкур хмыкнул:

– Иметь сухой трут – лишь половина дела. Кто-то должен ударить по кресалу и высечь огонь. Если эта участь выпадает мне, что ж, быть по сему.

Они смешались с толпой приглашенных. Все ждали, когда король поднимется из-за стола и произнесет речь.

Наконец Людовик встал. Он обвел взглядом собравшихся:

– Я верю, что в скором времени нашу страну ждут грандиозные перемены. Мир знает, как храбро и умело действуют французы на полях сражений. Однако французы умеют не только воевать. Достаточно бросить взгляд на этот величественный пир и на наряды наших гостей. Наши мануфактурщики и портные преобразуют мир. Их победы будут бескровными, но не менее впечатляющими. Наши моды станут вызывать восхищение повсюду. Их возьмут за образец красоты, изящества, утонченности и высокого вкуса.

Собравшиеся одобрительно перешептывались.

– Многие из вас хотели купить кольца с изумрудами, показанные на недавней Карусели, – продолжал Людовик. – Однако ювелиры отвечали вам, что кольца не продаются, но причину не называли. Сейчас я вам ее назову. Я приказал скупить у них все кольца, дабы каждый из вас получил по кольцу на память об этом удивительном событии.

Толпа разразилась аплодисментами. Слуги раздавали кольца гостям. Софи немедленно надела полученное кольцо и весело хихикала, сравнивая свой подарок с кольцами подруг. Беатриса тоже надела кольцо. Радуясь подарку, она и не замечала, что за нею внимательно следит Фабьен.

Король махнул рукой в сторону апельсиновой рощи:

– Надеюсь, вы по достоинству оценили цветущие апельсиновые деревья. Кстати, я могу проследить родословную каждого дерева вплоть до древних апельсиновых рощ Аравии. Это мне напоминает… Добрый вечер, господин Монкур. Как поживает ваша матушка?

Гости молча смотрели на Монкура. У того перехватило дыхание. Совладав с собой, он ответил:

– Ваше величество, она умерла. Вот уже полтора месяца, как ее не стало.

– Смотрю, вы даже не успели переодеться после траурной церемонии.

В толпе послышались сдавленные смешки.

– Это не траурная одежда, – сказал Монкур.

– Но и не одежда, приличествующая для вечерних приемов. Более того, это даже не французская одежда. Достаточно взглянуть на ваши манжеты, и каждому станет ясно. Насколько мне известно, ваш отец унаследовал баронский титул от своего деда. Я не ошибаюсь?

– Да, ваше величество. Именно так.

– Однако этот титул первоначально был завещан его бабушке, баронессе Сен-Мор. Она вышла замуж за родовитого аристократа. Верно?

– Да, ваше величество. Шарль де Сен-Мор был весьма знатным вельможей.

– Крестьянский сын тоже мог назваться Шарлем де Сен-Мором, если он в этом месте родился, – улыбаясь, произнес король.

Монкур опешил.

– Ваш отец был мелким землевладельцем, вассалом своего сюзерена, настоящего знатного вельможи.

Ужас сковал горло Монкура. Он бросил взгляд на Лувуа. Тот смотрел на короля.

– Думается, и вас следует называть вассалом, – продолжал Людовик. – Или крестьянином. Однако вы возвысили себя над теми, кто безропотно трудится от зари до зари, в поте лица зарабатывая пропитание для своих семей. Кто платит налоги и с честью исполняет свой долг перед королем. А вы предпочитаете ничего не платить и бездельничать. И потому у меня невольно возникает вопрос: что это ничтожество делает при моем дворе?

– Ваше величество, я могу разыскать и представить вам бумаги. Позвольте мне подтвердить мои права на титул.

– Все бумаги уже здесь, Монкур. Их доставили после непростительной задержки.

– Что касается задержки, – заговорил Лувуа, – я уже докладывал вашему величеству, что мы не хотели беспокоить вас по столь ничтожным государственным делам.

– Государство – это я! – вскричал Людовик.

Он сердито вышел из-за стола. Придворные пятились, чтобы не оказаться у него на пути.

– Вскоре мы все узнаем, откуда мы родом. Мне стало известно, что многие из вас тяготятся поездками в Версаль. Многие из вас предпочитают Париж или свои поместья, по которым они так скучают. Часть поместий расположены совсем близко. Так знайте: скоро вы привыкнете к Версалю.

Король почти вплотную подошел к Монкуру.

– Благородное происхождение освобождало вас от уплаты королевских налогов. Но оно оказалось ложным. Вы присвоили себе чужой титул. Я не оставлю это безнаказанным. За свою ложь вы заплатите сполна.

– Ваше величество, у меня нет денег. Только поместье.

Король подозвал двоих гвардейцев.

– Заберите у него ключи.

Гвардейцы подошли к Монкуру, довольно бесцеремонно вытащили из внутреннего кармана его камзола ключи от поместья, после чего раздели Монкура до нижнего белья. Король вручил ключи какому-то аристократу с трясущимися руками, стоявшему неподалеку.

– Ваше имя? – спросил у него король.

– Пьер Делакруа, ваше величество.

– Сегодня Господь улыбнулся вам, господин Делакруа.

Прилюдно униженный Монкур остолбенело стоял перед грудой сорванной с него одежды.

– Я не знаю этого человека, – указывая на него, объявил король. – Он не имеет никакого отношения к моему двору. Настало время для каждого из вас показать мне, кто вы на самом деле. Все без исключения. И можете быть уверены: я сделаю то же самое.

Знать настороженно переглядывалась. Король вернулся за стол, взял кусок жареной оленины и принялся есть.


Король вернулся в свои покои и наблюдал за продолжающимся празднеством из окна. Совсем стемнело. На черном бархате небес засияли серебряные россыпи звезд. На поляне, окруженной искусно подстриженными живыми изгородями, развели большой костер. Возле него стремительно мелькали силуэты летучих мышей.

Людовик велел Бонтану придвинуть свой стул. Они уселись рядом, как старые друзья. Потрескивали свечи в настольном канделябре, отбрасывая на их лица причудливые отсветы и отражаясь в их глазах.

– Расскажите мне что-нибудь о вашем сыне, – попросил Людовик.

Бонтан сжал подлокотники стула и тихо вздохнул:

– В последние часы жизни сын расспрашивал меня о службе первого камердинера.

– И что вы ему рассказали?

– Правду. Я говорил, что считаю подарком Господа возможность постоянно находиться рядом с вами. Жизнь прекрасна для меня, лишь когда я здесь. Эти сады безмерно красивы. Они – воплощение моих представлений о красоте. Я говорил сыну, что когда-нибудь он унаследует мою должность и тоже будет жить здесь. Что ему посчастливится стать частью самой благородной в мире семьи, все члены которой мечтают когда-нибудь зажить жизнью короля или королевы.

Людовик кивнул. Слова Бонтана успокаивали ему душу.

– Я говорил сыну, что однажды, когда всех нас уже не будет, его сверстники напишут повествования об этом рукотворном чуде. А те, кому они станут рассказывать, не поверят, посчитав их слова сказкой.

– Вашему сыну это понравилось?

– Он спросил, так ли красиво в том месте, куда он отправится. Я ответил, что да.

Людовик повернулся к Бонтану:

– Я склонен верить, что настоящий рай находится в руках отца этого храброго малыша. Для меня рай – сидеть сейчас вместе с вами.

Глаза Бонтана наполнились слезами. Людовик ласково коснулся его плеча:

– Не нам выбирать день и час нашей смерти. У Бога свои замыслы, и мы не вправе подвергать их сомнению. Равно и мои подданные не вправе сомневаться в моих замыслах. Но они сомневаются. – Взгляд короля переместился на пляшущие огоньки свечей. – Друг мой, кое-кто из них намерен меня убить. Они бы охотно поубивали всех нас, дабы сохранить прошлое. Возможно, им это даже удастся. Однако перемены все равно наступят. И если нам суждено выстоять, у нас нет выбора. Мы должны заложить фундамент новой Франции. Здесь, в Версале.

– Ваше величество, но почему здесь?

– Потому что я не желаю быть королем Парижа. Я – Людовик Четырнадцатый, король Франции.

Людовик привстал, вглядываясь в темноту за окном. Ночь мешала ему увидеть сцену, происходившую возле мраморного фонтана. Софи и ее подруги, сверх меры разогретые вином, столпились над чашей, чтобы достать изумрудное кольцо, которое одна из девушек по оплошности обронила в воду. Кольца они не нашли, но обнаружили в спускной трубе небольшой распухший труп. Это было тело арапчонка Набо. Зато королю хорошо были видны аристократы, начинавшие разъезжаться по домам. Проведя здесь достаточно времени для того, чтобы показать свою верность королю, они садились в кареты, нагруженные тюками и свертками. Многие с тревогой поглядывали на охотничий замок.

– Глядите, Бонтан, как они разбегаются, – сказал Людовик. – Словно крысы.

3

Лето 1667 г.

Королевским цирюльником был остроносый человечек с уверенными руками. Его движения отличались точностью. Сейчас он с превеликой тщательностью подстригал и расчесывал королевские усы, сметая волоски с шелковой рубашки короля. Бонтан стоял рядом, держа в руках новый камзол Людовика, расшитый тонкой шерстью. Утро выдалось солнечным. Свет из окон ложился красивыми пятнами на стены, шпалеры и картины.

– Ваше величество, высокие гости из Ассини вот уже целый месяц дожидаются аудиенции, – сказал Бонтан. – Они прибыли издалека. Господин Кольбер опасается, как бы они не уехали. В таком случае мы потеряем всякую надежду заключить соглашение.

Людовик шмыгнул носом. Цирюльник щелкнул ножницами, подправив очередную часть королевского уса.

– Скажите, Бонтан, каким человеком вы меня считаете? Милосердным?

– Когда кто-то заслуживает вашего милосердия, то да.

– Мстительным?

– Когда того требуют обстоятельства.

– По-вашему, я одинаково отношусь ко всем?

– Одинаково и невзирая на лица и положение.

Людовик задумчиво кивнул. Цирюльник ждал, когда король перестанет двигать головой.

– Как король – да. А как человек?

– Вы сочетаете в себе короля и человека, – ответил Бонтан. – Мы не можем их разделить.

– Отправляя своего брата на войну, я это делаю как король. Но если его там убьют, я его буду оплакивать как человек. И только как человек я могу снискать благосклонность в глазах другого. Как король я не в силах этого добиться.

– Ваше величество, вам и не надо этого добиваться. Мы и так всегда к вам благосклонны.

– Думаете, и Монкур придерживается того же мнения?

Цирюльник, закончивший свою работу, отошел и глубоко поклонился. Людовик встал. Бонтан помог ему надеть камзол. На комоде стояло зеркало в бронзовой раме. Король посмотрел на свое отражение.

– Добрые дела короля вызывают не меньшее негодование, чем его злодеяния, – сказал Людовик. – Я это знаю по собственному опыту.

Бонтан молчал, не зная, какого ответа ждет от него король.

– Ваше величество, этот камзол вам очень идет, – наконец сказал он.

Людовик еще раз посмотрелся в зеркало, заглянул себе в глаза, пытаясь что-то там увидеть. Оттуда на него смотрел правитель: решительный, властный, исполненный королевского достоинства и готовый к осуществлению своих замыслов.


Лувуа решил немного прогуляться. Его заметное положение при дворе не отбило у него привычку наслаждаться звуками и запахами природы. Он шел через рощицы и перелески, вдыхая свежий воздух и пытаясь успокоить водоворот мыслей, как вдруг его внимание привлек странный шорох. Лувуа остановился, желая узнать источник звука. Наверное, олень. Или барсук. Но из-за дерева выглянуло чумазое, испуганное человеческое лицо.

«Провалиться мне на этом месте!» – подумал Лувуа. Убедившись, что поблизости никого нет, он поспешил к дереву, за которым прятался человек.

– Монкур? Что вы здесь делаете?

Глаза Монкура покраснели от отчаяния и недостатка сна. Его одежда успела испачкаться и пахла хлевом.

– Мне некуда идти, – сокрушенно признался Монкур. – Семья жены меня не примет. Она выходила замуж не за меня, а за титул. Теперь, когда его больше нет, я им не нужен.

– Я вам искренне сочувствую, однако ничем не могу помочь.

– Кроме вас, у меня нет друзей при дворе, – вздохнул Монкур.

– И, как верный друг, я не стану лукавить и скажу вам правду. Ваша придворная карьера окончена… Простите, мне пора.

У Монкура дрогнули губы.

– Желаю его величеству крепкого здоровья, – пробурчал он.

Лувуа хотел было ответить, но счел за благо промолчать. Он прошел несколько шагов, когда ему показалось, что его бывший друг заплакал.


Коляска, в которой восседал Людовик, катилась по дорожке среди лужаек. Неожиданно внимание короля привлек незнакомец, шедший прямо по траве. Людовик велел остановиться. «Надо же» – подумал он, ступая на землю.

Раскинув руки ему навстречу, с щеголеватой небрежностью лужайку пересекал обаятельный молодой человек. Ветер играл его кудрями.

– Здравствуйте, ваше величество!

– Здравствуйте, дорогой Роган! Итак, вы вернулись!

Встреча с другом детства обрадовала короля, навеяла почти осязаемые воспоминания о давних днях, когда ему жилось легче и проще.

– Как видите, ваше величество! – весело произнес Роган. – Я всегда выполняю ваши повеления!

Он хотел было обнять короля, но, вспомнив, что они уже не мальчишки, опустил руки.

– Я скучал по вас, – признался Роган.

– А я по вас, – ответил Людовик, похлопывая его по плечу.

– Смотрю, здесь стало больше красивых женщин. Раньше их было куда меньше.

– Вас подводит память, – засмеялся король. – Видно, стареете.

Роган церемонно поклонился:

– Однако я усвоил преподанный мне урок и вернулся, искупив свою вину и готовый вновь служить вашему величеству. Надеюсь, для меня и сейчас найдется место при дворе, хотя прошло столько времени. Я всегда с удовольствием вспоминал, как служил у вас распорядителем королевской охоты.

Людовик улыбнулся. Радость и беззаботное настроение Рогана передались и ему. Они вместе пошли в сторону апельсиновой рощи. В солнечных лучах порхали бабочки. Дерзкие стрекозы подлетали совсем близко.

– Я видел планы перестройки здешних конюшен, – сказал Роган.

– И что вы думаете по этому поводу?

– Либо вы теперь охотитесь гораздо чаще, чем прежде, либо… задумали какое-то грандиозное строительство.

– Я строю дворец, – ответил король.

– Судя по размаху строительства, вы строите целый город, – засмеялся Роган. – Самый прекрасный и удивительный город, достойный вашего величества!


«Я – воин. В душе я всегда был воином», – думал Филипп. Он вертелся перед зеркалом, принимая разные позы и восхищаясь нарядным камзолом, новыми панталонами, чулками и черными блестящими сапогами.

– Как я выгляжу?

Шевалье стоял, скрестив руки, и с легкой усмешкой смотрел на брата короля.

– Если я сам тебя одевал, разве я могу сказать, что ты выглядишь плохо?

Филипп довольно улыбался.

– Между прочим, ты не знаешь, кто запихнул карлика в фонтанную трубу? – как бы невзначай спросил Шевалье. – Может, бедняге жизнь стала в тягость и он решил покончить с собой? А может, он наскучил королеве? Такое вполне может быть. Вот он и полез чинить королевские фонтаны, дабы вернуть себе благосклонность ее величества. Ты допускаешь такой вариант? Но напор воды увлек его за собой, и карлик застрял в трубе наподобие пробки.

Филипп выпучил глаза:

– Смотрю, ты не знаешь, куда девать время. Поехали со мною на войну.

– Ты зовешь меня на войну? Ты никак спятил?

– Это не просто война.

– Твой брат говорит одно, а делает другое. Не смотри на меня так. Но если ты все-таки отправишься на войну, я, естественно, останусь здесь и буду следить, чтобы за тобой сохранилось твое место при дворе.

– Вот оно что! – невесело усмехнулся Филипп. – Мое место.

Они вышли в переднюю, где мужа дожидалась Генриетта. На ней было кружевное платье.

– Замечательно выглядишь, – сказала она мужу.

– Я ему это уже говорил, – встрял Шевалье.

– Ничего ты не говорил, – надул губы Филипп.

– Дорогой супруг, есть какие-нибудь новости? – спросила Генриетта.

Филипп направился к двери.

– Пока нет, – обернувшись, ответил он и ушел, оставив Генриетту наедине с Шевалье.

– Возможно, вместо Филиппа король отправит на войну вас, – сказала Генриетта.

– Я посчитал бы за честь служить его величеству на поле брани, – пожав плечами, ответил Шевалье.

– Вы всерьез думаете, что мой муж не видит вас насквозь?

– Видит, моя дорогая. И ему нравится то, что он видит. В этом разница между вами и мною.

– Эти разногласия – единственное, что нас объединяет.

– Во всяком случае, когда ваш муж отправится на войну, я буду знать, где вас найти.

– Если вы вздумаете явиться в мои покои, я не открою вам дверь.

– Я бы и не стал искать вас здесь, как не стал бы искать короля в покоях ее величества, – улыбнулся Шевалье.

Генриетта была ниже ростом, но сейчас она дерзко запрокинула голову, стараясь глядеть на Шевалье сверху вниз.

– Вы на многое намекаете, но слишком скупы на слова, – сказала она.

Шевалье приблизился к ней. Его шепот напоминал змеиное шипение:

– Я знаю, что вы обожаете купаться, а потому домик на пруду – одно из мест, где я бы мог вас найти. Любители природы, как я слышал, обожают это местечко.

Он потянулся, чтобы погладить ее по волосам, но Генриетта хлопнула его по руке.

– Я вас предупредила!

– Дорогая, меня постоянно предупреждают, – мрачно улыбнулся Шевалье.


Королева в траурном одеянии стояла у окна, комкая в руке влажный платок. Слезы и сейчас лились из ее глаз. Удивительно, как за столько дней она не выплакала их все. Однако источник слез внутри ее был обильнее, чем она думала. Рядом в почтительном молчании сидели фрейлины, занятые шитьем, вышиванием и чтением.

Дверь стремительно распахнулась. В сопровождении Бонтана вошел король.

Королева подняла красные от слез глаза и сделала реверанс.

– Как поживает моя королева?

– Благодарю вас. Мне намного лучше, – хриплым, напряженным голосом ответила Мария Терезия.

– Переоденьтесь. Время траура прошло. Вам пора вернуться к исполнению своих официальных обязанностей.

– Да, ваше величество.

Людовик подошел к окну и взглянул на дорогу, что тянулась за садами.

– Сегодня наш двор принимает важных гостей. Одного из них вы вначале примете у себя. Постарайтесь встретить наших гостей со свойственными вам теплотой и изяществом.

Мария Терезия заморгала:

– Позвольте узнать, кто этот человек? Я спрашиваю, чтобы получше подготовиться. Может, к нам пожаловали испанцы?

Людовик сурово посмотрел на жену.

– Я вам обещаю, – торопливо пробормотала королева.

– Я рассчитываю на вас.

Не дав ей больше вымолвить ни слова, не уделив даже нескольких минут (не говоря уже о проявлении нежности), король ушел.


Монкур рукавом отер с лица сопли и капли дождя, набрался решимости и постучал в ворота большого угрюмого Кассельского замка. Дождь, не желавший прекращаться, превратил день в сумерки. Деревья и трава на лужайках посерели и стали похожи на золу в очаге. Открывать не торопились. Монкур постучал снова, громче и отчаяннее. Его спина совсем промокла. Наконец дверь открылась.

Монкур попросил его впустить.

Еще через час Монкура, переодетого в чистую рубашку и штаны, усадили на скамеечку перед жарко пылающим очагом. Слуга острым лезвием сбривал щетину с его щек и подбородка. Чуть поодаль, куда не достигал свет очага, стояли двое мускулистых разбойников, которых звали Мишель и Тома. Если бы они не моргали, их можно было бы посчитать статуями. Слышался лишь треск поленьев в очаге и поскрипывание бритвы в руках слуги. Снаружи к ним примешивалась тяжелая барабанная дробь дождя.

В круг света вошел хозяин замка – герцог Кассельский. Этот мужчина средних лет славился своей силой, решительностью и острым умом. Монкур пытался угадать его настроение, однако глаза герцога, глядевшие из-под тяжелых век, были непроницаемыми.

– И чего вы от меня хотите, Монкур? – наконец спросил герцог Кассельский.

Слуга в последний раз взмахнул бритвой, вытер Монкуру лицо и отошел.

– В проливной дождь человек ищет самое раскидистое дерево, чтобы укрыться под его ветвями. В северной части Франции нет никого сильнее, могущественнее и решительнее вас. Вы, сударь, подобны кряжистому дубу. Спасаясь от рукотворной непогоды, устроенной королем и его двором, я поспешил сюда в поисках защиты. Я готов стать вашим слугой.

– Слугой, – повторил герцог Кассельский и щелкнул пальцами.

Монкур встал.

Из сумрака выступили еще несколько дворян, которые встали рядом с герцогом. Одни смотрели на Монкура с жалостью, другие – со страхом, а иные – с нескрываемым отвращением.

– Полюбуйтесь на новый закон вашего короля, – сказал герцог Кассельский. – Истинного аристократа лишают титула и прилюдно унижают. Втаптывают в грязь репутацию человека, чей род является одним из краеугольных камней в фундаменте нашей страны. Не так давно мы все знали, кто есть кто, а теперь… теперь мы должны доказывать наше происхождение. Нас уподобляют нищим, вынужденным петь на улицах, дабы заработать себе ужин!

Аристократы одобрительно зашептались.

– Все эти, с позволения сказать, новшества глубоко ранят мне душу, – продолжал герцог Кассельский. – Как вы знаете, я всегда с почтением относился к королю. Однако нынче Людовик заявляет: «Франция – это я». Нет, ваше величество. Франция – это мы. Положение, в каком очутился наш друг Монкур, есть не что иное, как королевское послание каждому из нас. И очень скоро король получит ответ.

Слуга принес одеколон и побрызгал на Монкура, пытаясь приглушить зловоние давно не мытого тела. Второй слуга расчесал ему спутанные волосы.

– Король устроил себе площадку для игр, – сказал герцог Кассельский. – Он буквально одержим Версалем, забывая все и вся. Если мы сумеем уничтожить эту королевскую забаву, король очнется и освободится от своего наваждения. Тогда Версаль вернется к прежнему запустению, король возвратится в Париж, а мы вновь почувствуем себя хозяевами своей жизни и своих земель.

Мишель положил мушкет на стол возле камина.

Монкур поглядел на оружие, затем на своего нового господина:

– Никак вы намерены убеждать короля силой?

– Он потерял рассудок. Никакие разумные доводы не возымеют действия. Вы просили меня о защите. Искали моего покровительства. Я не ошибся, Монкур?

– Отныне я всей своей жизнью служу вам, мой господин.

Герцог Кассельский кивнул:

– Иного вам не остается.


Сады Версаля расширялись с каждым днем. На одной из садовых террас поставили стол, за которым сидел Жак, придирчиво осматривавший тех, кто желал стать королевским садовником. Таких набралась целая очередь. Сам охотничий замок было не узнать. Он оброс строительными лесами, превращаясь в королевский дворец. Каменщики выкладывали все новые ряды кирпичей, раздвигая и продолжая стены будущего дворца. На громадных строительных поддонах лежали мраморные плиты, которыми тотчас же облицовывали свежие стены. Поскрипывали лебедки. Кричали десятники, отдавая распоряжения рабочим.

К столу подошел немолодой, плохо одетый человек. Чувствовалось, что он полон надежд. Щуря старческие глаза, он смотрел на Жака. Жак первым делом осмотрел руки претендента.

– Мне нужны люди, способные копать землю, а не те, кого впору туда самих укладывать! – сердито проворчал Жак. – Видишь эту руку? – спросил он, вставая из-за стола. – В битве при Сен-Готарде эта рука уничтожила десятерых врагов.

Размахнувшись, королевский садовник вдруг влепил старику затрещину.

– В следующий раз подумаешь, прежде чем позориться.

Старика как ветром сдуло.

Новый претендент был молод и силен, о чем говорили перекатывающиеся под рубашкой мускулы. Держался он уверенно. Ветер ерошил его светлые волосы.

– Я тоже успел повоевать, – сказал парень. – И по морям поплавал. Крепил паруса на мачтах, когда вокруг буря, а волны – выше гор. Может, сгожусь вам?

– Мне точно не сгодишься, – ответил Жак.

Парень молча пожал плечами, собираясь уйти.

– Постой, – окликнул его Жак. – Для тебя есть другая работа. На строительстве нужны каменщики. Раз ты в бурю с парусами управлялся, кирпичи будешь класть как нечего делать. Правда, и там осторожность надобна. У нас на прошлой неделе несколько человек с лесов сорвались. Кто насмерть убился, кто остался калекой на всю жизнь. Я знаю одного десятника. Идем, похлопочу за тебя.

– Бенуа меня звать, – сообщил парень, пока они шли. – А скажи, друг, ты его хоть раз видел? В смысле – короля.

– Многие утверждают, что видели, – усмехнулся садовник. – Тебе я вот что скажу. Я никому не друг. Вот так-то.


Карета поражала своей роскошью. Она была позолоченная и украшена живописными изображениями ангелов, цветов и экзотических животных. Подъехав к парадному входу дворца Людовика, карета остановилась. Лакеи соскочили с козел. Один держал под уздцы лошадей, другой подставил к дверце кареты лесенку. Из окошка кареты, сверкнув ярким оперением, выпорхнул попугай и уселся на плечо замершего возле дверей гвардейца. Вышколенный служака даже глазом не повел, хотя птица принялась клювом долбить его череп. Из кареты вышел величавый чернокожий мужчина с горящими глазами. Это был принц Аннаба Ассинский – наследный принц из африканской страны Берег Слоновой Кости. Его развевающийся плащ был двухцветным: ярко-красным и цвета морской волны. Шею принца обвивал голубой шарф. Шляпу украшали радужные птичьи перья, которые вполне могли принадлежать собрату попугая, восседающего на плече гвардейца. Вслед за Аннабой вышел его младший брат Кобина, одетый с неменьшим изяществом. Вскоре возле кареты братьев остановилась еще одна. Оттуда выбрались несколько мужчин и женщин в ярких разноцветных одеждах.

Высоких гостей встречал Бонтан.

– Добро пожаловать в Версаль, ваше высочество, – сказал он Аннабе Ассинскому.

Господин Аннаба огляделся по сторонам.

– Красивый дом, – снисходительно произнес африканец.

Бонтан повел принцев Аннабу и Кобину по коридорам дворца в приемную короля. Свита Аннабы молча шла за своим господином, высоко подняв головы. Придворные глазели на диковинных гостей и улыбались им. Аннаба с попугаем на плече отвечал им улыбкой, больше напоминающей ухмылку.

– Все понятно, – говорил он брату нарочито громко, чтобы слышали придворные. – Я ведь глупый чернокожий, который только вчера слез с дерева… Здравствуйте. Как поживаете? Вы думаете, меня легко облапошить? Прекрасно. Продолжайте так думать.

– Брат, ты бы говорил потише, – посоветовал ему Кобина.

– Французам нужны деньги, и потому им нужны мы, – отмахнулся Аннаба.

– Тогда почему они целый месяц продержали нас в Париже, заставляя дожидаться этой аудиенции?

– Брат, ну сколько раз мне повторять тебе одно и то же? Власть – это игра с зеркалами.

Они завернули за угол и попали в еще один, столь же длинный коридор. И здесь на них тоже глазели придворные.

– В этом дворце нам может грозить опасность, – прошептал Кобина.

– Успокойся и убери с лица пугливое выражение, – посоветовал ему Аннаба. – Мы с тобой приехали в центр мира.

– Только центр мира почему-то слишком белый.

– Мы – первопроходцы. Мы творим историю. Французы хотят получить то, что у нас есть. И голландцы тоже хотят. Вот и пусть воюют из-за нас. Мы в любом случае выйдем победителями.

Они подошли к череде запертых арочных дверей. Возле каждой стояли гвардейцы. Здесь гостей ждали Фабьен и его помощница Лорена. Аннаба наклонился к брату.

– Мы уедем, а они еще долго будут вспоминать этот день, – прошептал он.

– Это меня и тревожит, – ответил Кобина.

– Позвольте представить почетных гостей короля, – сказал Бонтан, учтиво кивнув Фабьену. – Принц Аннаба Ассинский.

– Сын короля Эгуафо, – добавил Аннаба, – наследник Берега Слоновой Кости и Золотого Берега, Правитель Неба. А это мой брат Кобина.

– Принц Аннаба, покорнейше прошу вас пройти со мной, – сказал Бонтан.

Аннаба знаком приказал своей свите следовать за ним, однако Бонтан предупреждающе поднял руку:

– Нет, ваше высочество. Только вас. Заботу о вашем брате возьмет на себя господин Фабьен.

– А мои друзья? – спросил Аннаба.

Попугай взмахнул радужными крыльями и перелетел на плечо Кобины.

– Ваши друзья насладятся всей полнотой и теплотой королевского гостеприимства.

Теперь вперед вышла Лорена. Африканских гостей разделили на три части и увели в разных направлениях.

Бонтан привел Аннабу в небольшую, довольно скромно меблированную комнату. Здесь было всего одно окно. Напротив окна находилась дверь, которая тоже была закрыта. Часть комнаты была отгорожена плотным зеленым занавесом. Заглянув туда, Аннаба увидел альков с кроватью. Похоже, французы что-то затеяли. Аннаба вспомнил слова брата. Видно, Кобина был прав. Принц выглянул в окно, делая вид, что интересуется садом.

– Господин Бонтан, а долго ли идти до тех деревьев? – с наигранной непринужденностью спросил принц.

Ответа не было. Аннаба лишь услышал, как закрылась дверь. Бонтан ушел. В комнате остались лишь двое гвардейцев. Аннаба шагнул к двери, однако гвардейцы загораживали ее своими спинами.

«Что происходит? – встревожился принц. – Что они…»

Дверь снова отворилась. Аннаба ожидал увидеть короля, пожелавшего дать ему личную аудиенцию. Однако в комнату вошла королева. Мария Терезия была по-прежнему красива. Аннаба залюбовался ею. Оба долго молча смотрели друг на друга.

– Здравствуйте, принц Аннаба, – произнесла королева.

– Здравствуйте, ваше… величество. Какое удовольствие снова видеть вас.


Подскакивая на ухабах, груженная бочками с вином крытая повозка быстро катилась к Версалю. В ней на скамеечке среди бочек сидел розовощекий монах. Дорожная качка и скрип колес почти усыпили его. Почему бы и не вздремнуть в столь славный, теплый летний день? Наверное, сам Господь на небесах радуется в такие дни покою и тишине в мире земном.

Идиллия монаха была внезапно нарушена сердитым окриком снаружи:

– Стой! Товар или жизнь!

У монаха пересохло во рту. Он упал на пол, стараясь сделаться маленьким и незаметным.

– Гляди-ка! – раздался второй голос. – Вино! Королю!

Кучер выкрикнул что-то невразумительное. Повозка резко тронулась с места. Монаха отбросило на бочки. Позади слышался топот копыт. Что-то громыхнуло. Повозка дернулась и завалилась набок. Монах откатился и ударился головой об угол скамьи. По волосам потекла кровь.

В окошко опрокинутой повозки заглянул какой-то человек. Он увидел монаха. У человека был орлиный нос, темные брови и бесстрастное лицо.

Монкур глядел на беспомощного монаха, затем поднес к окну мушкет и равнодушно нажал курок, превратив розовощекое лицо в кровавое месиво.


Бонтан нашел короля в обществе Кольбера. Оба любовались фонтаном Бахуса. Громадная статуя древнего бога стояла посреди большой мраморной чаши. Вокруг зеленели недавно высаженные деревья.

– Ваше величество, все сделано так, как вы приказывали, – сказал Бонтан, вытирая вспотевший от быстрой ходьбы лоб.

Людовик улыбнулся:

– Я получил известие, что к нам из своих южных поместий едут мои дорогие друзья – семейство Партене.

Бонтан тоже заулыбался:

– Значит, скоро мы увидим маленькую Франсуазу?

– Не только ее, но и ее мужа и детей.

– Как быстро летит время, – сказал Бонтан.

Король кивнул и зашагал по дорожке. Бонтан и Кольбер поспешили за ним.

– На юге род Партене пользуется большим уважением. Их влияние на местную аристократию достаточно велико. Меня радует, что они решили меня поддержать и приехать сюда не просто чтобы полюбоваться Версалем, но чтобы представить грамоты, подтверждающие их благородное происхождение и титул. Другим это послужит впечатляющим примером. Мы позаботимся, чтобы «Газетт де Франс» обязательно напечатала сообщение об этом событии. Возможно, даже выбьем памятную медаль. Как вы думаете, Кольбер? Политическая арифметика должна предвосхищать наступление великих событий.

– И сообщение будет озаглавлено так: «Родовитая знать юга поддерживает короля», – сказал Кольбер. – Это должно произвести впечатление.

– Пожалуй, лучше так: «Король получает поддержку знати юга», – ответил Людовик.

Они достигли совсем новой части сада, где еще вовсю велись работы. У обочины дорожки стояла телега с навозом. Жак следил, как садовники разгружают отвратительно пахнущую субстанцию.

– Надо же, какое изобилие навоза, – усмехнулся король.

– Это самый лучший навоз из луврских конюшен вашего величества, – сказал Жак. – Ваше величество…

Чувствовалось, однорукий садовник хотел что-то сказать, но не решался.

– Говори, – велел ему король. – Я же чувствую, тебя что-то тревожит.

– Я тут как-то шел через лес и наткнулся на старика. Он сидел возле ручья и жарил крысу. Поначалу я принял его за бродягу.

– Но потом ты его узнал.

– Да, ваше величество. Он из свиты вашего отца. Сражался на стороне Константена Овернского.

Людовик сразу перестал улыбаться. Воспоминания были не из приятных.

– Времена Фронды, – сказал король. – Победи они тогда…

– Вашего величества не было бы в живых.

– Я многого не знаю о своем отце. Хочется послушать рассказы тех, кто жил при нем. Думаю, я найду время для этого.

Махнув рукой своим спутникам, король зашагал по обсаженной деревьями извилистой дорожке. Дальше он пошел один. Дорожка вела к пруду и купальному домику. Людовик не сомневался, что Генриетта уже там.

Предположение короля оправдалось. Генриетта ждала его в комнате для переодевания, выпроводив фрейлин в коридор. Едва увидев его, она подошла и положила голову ему на грудь. Людовик провел рукой по ее мокрым волосам, затем приподнял ее голову. «До чего же она красива, – подумал он. – Моя дорогая. Самая дорогая».

– Ты дрожишь, – нежно сказал он. – Неужели озябла от купания?

– Нет. Причины совсем другие, – ответила Генриетта.

В ее синих глазах король прочел тревогу.

– Какие же? – спросил Людовик.

– Ты. Мы. Он… Шевалье.

– Шевалье вызывает у тебя дрожь?

– Да. Этот человек меня пугает. Меня страшит, как он смотрит на меня. Как говорит про вас. То, как он пользуется добротой моего супруга, чтобы принизить Филиппа и возвеличить себя… Если бы они оба исчезли на время. Это в твоей власти. Если они наслаждаются друг другом, мы тоже имеем право на наслаждение.

– Каким надо быть королем, чтобы послать своего брата на войну?

– Я была бы только рада, если бы ты отправил туда их обоих.

Людовик поцеловал Генриетту в лоб, потом в шею.

– А помнишь, когда тебе было шестнадцать? Ты наступила на розу и до крови поранила ногу.

– Ты тогда целовал мне пальцы на ноге, – улыбнулась Генриетта.

– Мои поцелуи уняли боль?

– Мгновенно.

Руки Людовика скользнули по ее спине и обняли нежные ягодицы Генриетты.

– Я хочу, чтобы ты знала: я всегда уйму твою боль. Перестань бояться Шевалье. Я – твоя надежная гавань.

Генриетта шумно вздохнула и выгнула спину, крепко прижимаясь к королю. Людовик погладил ее живот. Затем его рука опустилась еще ниже и принялась ласкать лоно. Генриетта снова вздохнула и прошептала:

– Ты… ты убережешь меня от волн.

– Сразу же, едва они накатятся на нас, любовь моя, – пообещал Людовик.

Он подхватил свою возлюбленную и перенес на канапе. Взяв руку Генриетты, король прижал ее к своим чреслам, показывая, насколько он готов к соитию.

– Едва меня унесет отливом… – прошептал он.


Принц Аннаба и королева довольно много времени провели вдвоем. Правда, их уединение нельзя было назвать полным, поскольку у двери по-прежнему стояли гвардейцы. Разговор касался многих тем, но не выходил за рамки обычных придворных любезностей. Оба понимали: раньше срока, установленного королем, им все равно отсюда не выйти.

– Помнится, в мой прошлый приезд сюда я сделал вам подарок, – вдруг сказал Аннаба.

Королева кивнула.

– Мой подарок доставил вам удовольствие?

– Огромное удовольствие, благодарю вас, принц, – чуть помедлив с ответом, сказала Мария Терезия.

– Я рад это слышать. Тот подарок был очень дорог мне самому.

Наконец в коридоре послышались шаги. Гвардейцы отступили от двери. В комнату вошел Бонтан.

– Его величество готов вас принять, – объявил первый камердинер.

Бонтан распахнул вторую дверь, ведущую в большой светлый зал. Там было тесно от многочисленных придворных и знати. Король восседал в стоящем на возвышении массивном кресле черного дерева. Его наряд соответствовал важности и торжественности момента. За креслом на стене висело большое золотистое полотно, изображавшее восходящее солнце с человеческим лицом. Принц мгновенно узнал лицо Людовика XIV, «короля-солнце».

Мария Терезия заняла место рядом с мужем.

– Приветствую вас, принц Аннаба Ассинский, – произнес Людовик. – Добро пожаловать к моему двору.

Принц тоже поздоровался и поклонился:

– Ваше величество, красота Версаля превзошла все мои фантазии.

Людовик представил высокому гостю Филиппа, Генриетту, Кольбера и Лувуа. Все они обменялись с Аннабой учтивыми кивками.

– А с моей женой вы уже и так знакомы, – добавил Людовик, пристально глядя на африканца.

После окончания официальной части приема Людовик и Бонтан повели принца и его свиту на прогулку по садам, подробно рассказывая, чтó уже сделано и какие замыслы пока ожидают своего воплощения. Разговор касался не только садов, но и самого дворца. Африканцы кивали и, как могло показаться, находились под большим впечатлением от увиденного.

– Знаете, принц, когда несколько лет назад я устраивал здесь торжество, мне не хватало места, чтобы оставить на ночлег всех моих друзей, – сказал Людовик. – Зато теперь во дворце четыреста комнат. Потом их станет еще больше.

Аннаба издал какой-то звук, долженствующий выражать его восхищение.

– Принц, будьте так любезны, расскажите нам об африканских странах, – попросил Бонтан.

Принц Аннаба остановился, сбросив маску учтивости. Его лицо стало хмурым.

– Когда же мы начнем переговоры? – спросил он, переводя взгляд на короля.

– Видите ли, принц, у нас во Франции принят несколько иной подход к подобным вещам, – ответил Людовик.

– Наверное, я допустил ошибку, – заявил Аннаба. – Мне нужно было вступить в переговоры с испанцами, голландцами или англичанами, которых очень заботит будущее их стран.

– Ваше высочество недовольны нашим гостеприимством? – без обиняков спросил Людовик.

Принц Аннаба смешался:

– Нет, почему же? Я… я очень доволен.

– Смею вас уверить, вы пока видели лишь малую часть. Вечером вы убедитесь в поспешности ваших выводов.

– И что же будет вечером?

– А вечером мы с вами сядем и поговорим, – ответил Людовик.


– Наш африканский гость меня воодушевил, – признался Филипп.

Он стоял перед зеркалом, примеряя к своему военному мундиру разноцветные банты и шарфы.

– Думаю, и мне нужно расширить палитру одежды. Цвет очень оживляет. И вообще, как следует одеваться, идя на войну?

Генриетта подняла голову от шитья. У нее было муторно на душе. На сердце лежала тяжесть.

– Если ты отправишься воевать, прошу… постарайся вернуться.

– Тебе это так важно? – удивился Филипп. – По-моему, если меня убьют на войне, твоя жизнь значительно упростится.

Генриетта сделала несколько стежков и только потом ответила:

– Ты же знаешь: мои сложности вообще неразрешимы. И мне хочется, чтобы ты вернулся целым и невредимым.

– Какие дивные слова я слышу от моей крошки, – усмехнулся Филипп. – Я с детских лет мечтал воевать. А ты… ты мечтала о моем брате. Смотри, как нам повезло. Очень скоро наступит день, когда мечты каждого из нас осуществятся.

Филипп вновь повернулся к зеркалу и не увидел, что его жена плачет, уткнувшись в складки платья, которое она шила.


Людовик мерил шагами приемную. Бонтан, Маршаль и Кольбер застыли в напряженном ожидании. Новость явно рассердила короля, и каждому из них хотелось предложить свое объяснение причин.

– Остановить строительство! Худшего удара придумать невозможно! Внешнее впечатление – это все. Сколько раз мне повторять вам прописные истины? В одежде нашего гостя-принца и то больше великолепия, чем у меня во дворце!

– Ваше величество, крупная партия мрамора пропала где-то по дороге, – сказал Кольбер. – Рабочим пока нечем облицовывать возведенные стены.

– Ваше величество, к великому сожалению, воровство на дорогах пока еще не искоренено, – подхватил Бонтан. – Как воровали, так и продолжают воровать.

Король остановился. Его лицо было красным от ярости.

– Это не просто воровство, Бонтан! Это организованное противодействие моим замыслам!

Хладнокровие, с каким отвечал Бонтан, стоило ему изрядного внутреннего напряжения.

– Как ни печально, но грандиозные замыслы вашего величества имеют и свою оборотную сторону. Чем больше мы строим, тем больше разнообразных материалов нам требуется. А их приходится завозить в Версаль отовсюду. Не всем по душе великолепие нового Версаля. Боюсь, что случай с мрамором – не единственный. Число таких случаев, как это ни прискорбно, будет множиться.

– Вы понимаете, к чему это может привести? – закричал Людовик. – Отдельные случаи противодействия перерастут в мятеж. Мы не успеем оглянуться, как всю Францию охватит огонь бунтов! Чтобы это упредить, мы должны показать всем и каждому: королевские дороги и королевские грузы священны и неприкосновенны! Посягательство на грузы для Версаля равнозначно объявлению войны законной власти!

– Я пошлю своих людей для охраны дорог, – заявил Фабьен.

– Сделайте это немедленно! Сегодня же! – потребовал Людовик.

Он направился во внутренние покои, подав Бонтану знак следовать за ним. Прежде чем поспешить вслед за королем, Бонтан наклонился к Фабьену и скороговоркой прошептал:

– Как только начнутся военные действия, мы столкнемся с острой нехваткой людей. Я постараюсь навести порядок на дорогах. Двор не может закрыться для важных гостей. Мы все стремимся воплощать замыслы его величества. Ваши люди нужнее королю не на дорогах, а здесь. Что мы знаем об ассинском принце и его свите? Можно ли поручиться, что они не шпионят за нами? А вдруг они подосланы голландцами?

У Фабьена задергался глаз. Он знал, что слова Бонтана вполне могут оказаться правдой.

– От этого визита зависит гораздо больше, чем вы думаете, – продолжал Бонтан. – Наша главнейшая задача – оберегать короля.

– Бонтан! – донесся из-за двери нетерпеливый голос Людовика.

– В том числе оберегать и от… него самого, – добавил первый камердинер.

Фабьен кивнул.

– Подберите самых умелых и надежных людей, – попросил он. – Они должны стать моими глазами и ушами.

Бонтан поспешил в покои короля. Фабьен Маршаль подошел к окну. За окном, на каменных перилах, сидел отвратительный попугай принца Аннабы. Птица не мигая смотрела на главу королевской полиции.

Пальцы Людовика крепко сжимали спинку стула. Сердце короля бешено колотилось, а его дыхание было жарким и учащенным. Неожиданно перед глазами короля заплясали искры, комната покачнулась и стала меркнуть, уступая место прошлому…

Королевской опочивальни больше не было. Людовик стоял в другой комнате – в той, где проходило его отрочество. Вошла его мать. Людовик нехотя отвернулся от окна, за которым полыхал костер. Ростом он был выше своих тринадцати лет, однако его лицо все еще оставалось по-детски круглым и невинным.

Присутствие матери неприятно будоражило Людовика. Он любил мать, но никак не мог ее понять.

– Я хочу тебя кое с кем познакомить, – объявила мать.

В комнату вошла женщина, похоже, ровесница матери. У нее были цепкие, как у орла, глаза и красивое полное тело. Женщина самоуверенно улыбалась.

– Это мадам де Бове, – представила незнакомку Анна. – Она займется твоим обучением.

– Но, маман, – начал было Людовик, снова поворачиваясь к окну, – те люди, они…

– Нечего отвлекаться на каких-то людей, – возразила мать, подзывая его к себе. – Твое внимание должна занимать учеба.

С этими словами мать ушла. Мадам де Бове тут же принялась расстегивать пуговицы на своем корсаже.

– Мадам, чему вы собираетесь меня учить? – спросил Людовик.

Наставница распахнула накидку и опустила сорочку, обнажив грудь.

– Зовите меня Катериной, – сказала она.

– Ваше величество! – Голос Бонтана пробился к нему из другой эпохи. – Вы согласны?

Воспоминание исчезло. Король вновь был в своей спальне. Людовик повернулся к Бонтану. Кажется, тот задал ему какой-то вопрос.

– Не знаю, – ответил Людовик. – Да. А может, нет.

– Ваше величество… – растерянно пробормотал Бонтан.

Людовик расправил плечи.

– Кстати, где мой брат? – спросил он.


Моросящий дождь ничуть не мешал Беатрисе и Софи. Они гуляли по садам, расположенным на нижних террасах, ведя разговор о тканях и драгоценностях. Дорожка в этом месте делала поворот, скрытый за живой изгородью. Фабьена мать и дочь увидели, лишь когда он едва не столкнулся с ними. Беатриса взглянула Фабьену в глаза. На ее губах заиграла лукавая улыбка.

– Мадам… де Клермон? – спросил Фабьен. – Я ничего не перепутал? Мы с вами виделись при дворе, но побеседовать нам еще не доводилось.

– Да, как-то не пришлось, господин Маршаль.

– Зовите меня просто Фабьеном.

– В таком случае и вы называйте меня просто Беатрисой.

– Это ваша сестра? – спросил Фабьен, кивком головы указывая на Софи.

– Дочь, – поспешила поправить его Софи. – Меня зовут Софи.

– Дочь? – удивленно переспросил Фабьен. – Никогда бы не поверил.

Беатриса наградила Софи испепеляющим взглядом. Потом ее глаза заметили вдали Шевалье. Ей требовалось переговорить с кузеном, но она не хотела расставаться с Фабьеном. «Проклятая судьба!» – сердито подумала Беатриса.

– Какой прекрасный день для прогулок, – начал Фабьен.

– Да, – согласилась Беатриса, поглядывая в сторону Шевалье и стараясь не показывать Фабьену своей досады. – Было так приятно встретиться с вами.

Чувствовалось, что и Фабьен раздосадован столь внезапным окончанием их встречи.

– Вы правы, – пробормотал он. – Желаю приятной прогулки.

Фабьен откланялся и удалился. Беатриса схватила Софи за руку, и обе поспешили к Шевалье.

– Матушка, а вы понравились этому Маршалю, – сказала Софи, едва поспевавшая за торопливым шагом матери.

– Хотя бы сейчас помолчите… сестра, – огрызнулась Беатриса.

– Вы на меня сердитесь?

Беатриса резко выпустила руку дочери.

– Однажды вы узнаете, как сильно я вами недовольна!

Они столкнулись с Шевалье возле мраморного фонтана.

– Приветствую вас, кузина! – сказал он, театрально всплескивая руками. – И тебя, Софи, тоже.

Все трое двинулись по плотно обсаженной кустами самшита извилистой дорожке.

– Софи, дорогая, я нуждаюсь в вашей помощи, – рассеянно-небрежным тоном произнес Шевалье. – Не могу разрешить вопрос морального свойства. Если некто, кого я обожаю, без моего согласия совокупляется с другой персоной, не следует ли и мне, для соблюдения паритета, тоже совокупиться с кем-то по моему выбору?

– Девочка еще слишком молода, чтобы давать советы подобного толка, – возразила Беатриса. – А нам всем следовало бы благодарить судьбу. Стольких придворных уже прогнали из Версаля.

– Ни у кого из них не оказалось при себе грамот, подтверждающих титул, – пожал плечами Шевалье.

– Наверное, и поручиться за них было некому.

– Существуют законы, которым мы обязаны подчиняться, – тоном праведника произнес Шевалье.

Беатриса взяла его за руку:

– Какое счастье, что у нас есть вы.

– Почему это вы так любезны со мной? – спросил Шевалье, с любопытством и настороженностью глядя на свою дальнюю родственницу.

– Считайте это моим капризом, – улыбнулась Беатриса. – В глубине души я знаю: мы с Софи – лишь пешки в вашей игре. Когда надобность в нас отпадет, вы сбросите нас с вашей доски, как сбрасывали всех остальных.

– Естественно. Но я обязательно прослежу, чтобы с вами не произошло чего-нибудь ужасного. Особенно с вами, милочка. – Шевалье взглянул на девушку и вдруг брезгливо поджал губы. – А походку ты так и не выправила. Ступаешь будто молочница.

Дальше они пошли молча. Дорожка вывела их к новой части дворца. Строительные леса поднимались на головокружительную высоту. На них, не думая об опасности, трудились рабочие. Каменщики ловко клали кирпичи. Кровельщики, балансируя, словно цирковые акробаты, покрывали черепицей крутые скаты крыши.

Софи, посмотрев наверх, вдруг поймала на себе взгляд молодого светловолосого мужчины. У него были большие сильные руки. Каменщик смотрел на нее и улыбался. Софи тоже улыбнулась.

– Софи, не отставайте! – крикнула ей мать, ушедшая вперед.

Девушка неохотно последовала за ней.


У Бенуа были зоркие глаза, и он хорошо разглядел красивую девушку, ненадолго остановившуюся внизу. Прервав работу, он прошел по лесам туда, где расположился Жак. Садовник закусывал хлебом и сыром.

– Я слышал ее имя! – улыбаясь, сказал Бенуа. – Ее зовут Софи!

– Она тебе не по зубам, – ответил Жак. – А сорваться с лесов, зазевавшись, – пара пустяков. Ты никак умереть хочешь раньше времени?

– За такую красоту можно и умереть.

– Напомни мне твое имя, – попросил Жак, не отрываясь от еды.

– Бенуа меня звать, господин старший садовник.

Жак протянул каменщику ломоть хлеба.

– А я Жак.

– Что садовнику делать на такой высоте?

– На земле своих просчетов не увидишь. А тут они – как на ладони. Все дорожки видны.

– И девушки, гуляющие по дорожкам, – улыбнулся Бенуа.

– Я ж тебе сказал: будь осторожен с придворными девицами. Лучше о своем будущем подумай.

– Вот я и думаю, – мечтательно проговорил Бенуа. – И вижу в нем Софи.


В Салоне Войны Филипп преклонил колени на бархатной подушке. Священник подле него читал молитву о ниспослании Божьей защиты воину. В одежде Филиппа напрочь исчезли щеголеватые ленты и банты. Он окончательно предпочел суровый мундир отважного воина.

Вошедший Людовик молча взирал на брата, однако Филипп сразу же почувствовал присутствие короля.

– Я подумал, что мне не следует затягивать сборы на войну, – не поднимая головы, сказал Филипп. – Я надеялся… быть может, ты дашь мне официальное дозволение.

– Я что-то не понимаю, – признался Людовик, мысли которого были далеки от сборов брата.

Священник дочитал молитву и удалился. Филипп поднялся с колен.

– Брат, я привык ждать твоего слова. Но сейчас мне ждать невмоготу, и я испросил позволения у Бога.

Братья смотрели друг на друга. Между ними, словно пыль в воздухе, повисло напряжение. Затем оба повернулись в сторону стола с миниатюрными макетами. Теперь они стали еще более подробными, их дополнили обозначениями мест возможных сражений. Добавили фигурки солдат и лошадей. Кое-где можно было ознакомиться с кратким письменным изложением тактики предполагаемой битвы.

– И кем ты себя видишь? – спросил Людовик, кивая в сторону макета.

– Лошадью, – улыбнувшись одними губами, ответил Филипп.

– Филипп, – со вздохом произнес король.

– Ты же желаешь, чтобы я сменил былое легкомыслие на серьезность.

Людовик продолжал разглядывать макет. Потом сказал:

– Ни шагу без сопровождения. И помни об обороне флангов.

– Я принесу тебе славу. Клянусь.

– Да хранит тебя Бог и да вернет Он тебя домой в целости и сохранности… Сегодня же и поезжай.

– И ты не теряй времени, – сказал Филипп. – Спеши к Генриетте. Даю тебе свое благословение. Богу известно, что здесь ты обойдешься без священника.

Филипп ждал ответа. Его не было. Филипп повернулся и вышел, не добавив ни слова.

На западе, за деревьями, тихо садилось солнце. В Версале закончился еще один день, наполненный подозрительностью, грустью, ревностью и надеждами. Лесное зверье возвратилось в свои норы, а в королевском дворце зажигали свечи.

Усевшись за стол, король собирался ужинать: пирог с мясом лебедя, свинина и груши.

– Ваше величество, если ваши друзья – семейство Партене – блестяще выполнят свою миссию, в чем я не сомневаюсь, их пример подвигнет и других дворян юга, – сказал Кольбер. – Аристократии захочется продемонстрировать свою верность королю и представить необходимые доказательства подлинности их титулов. Но еще остаются север и восток.

– Кто противостоит мне там? – спросил Людовик, вонзая нож в пирог.

– Прежде всего, ваше величество, это герцог Кассельский. Половина дворян в северных и восточных провинциях ходят у него в должниках.

– В таком случае герцог является для нас краеугольным камнем. Если мы сумеем расшатать и удалить этот камень, вся конструкция рухнет. Если нет, можем рухнуть мы сами.

– Но, ваше величество, герцог не внемлет нашим письмам.

Людовик встал и подошел к очагу, над которым висел его портрет. Художнику удалось добиться большого сходства. Людовик смотрелся в полотно, как в зеркало: темные глаза, волевое лицо человека, правящего Францией. Всей Францией.

– Значит, мне следует потребовать от герцога подчинения нашим законам. Либо он подтвердит подлинность своего титула, либо испытает на себе всю тяжесть последствий… И пусть свидетельницей будет вся Франция, – повернувшись к Кольберу, сказал король.


Огромный величественный Кассельский замок стоял на вершине лесистого холма, утопающего в серой предвечерней дымке. Герцог Кассельский, Монкур и другие дворяне, стараясь держаться поближе к горящему камину, пили стакан за стаканом в сыром и холодном главном зале. Для монахов вино было слишком хорошим. Для короля – достаточно хорошим.

– Дорога в Версаль – единственная ниточка, питающая новую затею короля, – сказал герцог Кассельский, вытирая губы. – Оборвать ее, и грандиозный замысел Людовика зачахнет на корню. Уверен, потом все будут нас благодарить.

Из сумрака зала появился Тома:

– Прибыл гонец с подарком. От короля.

Губы герцога Кассельского язвительно скривились.

– Что ж, пусть войдет.

Вошел королевский гонец с внушительным плоским пакетом. Положив свою ношу на стол, он аккуратно развернул ее. Это был портрет короля.

– Ах, как предусмотрительно, – усмехнулся герцог Кассельский.

Гонец встал по стойке смирно:

– Людовик Великий приказывает вам явиться ко двору, дабы исполнить установленный его величеством закон и пройти «Большую проверку прав на дворянство». Вам необходимо представить грамоты, подтверждающие подлинность вашего титула.

Герцог Кассельский поглядел на Монкура и снова отхлебнул вина из кубка.

– Вот уж что верно, то верно, – пробормотал он, имея в виду собственные слова.


Со стороны могло показаться, что о высоких африканских гостях забыли и спохватились, лишь когда торжества уже были в полном разгаре. Бонтан препроводил принца, его брата и всю свиту туда, где веселились французы. Господин Аннаба не сомневался, что теперь они с королем приступят к переговорам. Наконец-то! Сколько драгоценного времени было упущено.

Однако то, что Аннаба Ассинский увидел за большими дубовыми дверями зала (или салона, как называли это помещение сами французы), отнюдь не вязалось с обстановкой переговоров. Уверенность Аннабы немного поколебалась.

Ярко освещенный салон был заполнен шумными и весьма подвыпившими придворными и аристократами. Слышалась веселая, зажигательная музыка, исполняемая музыкантами на скрипке, лютне, флейте и шалмее[6]. Кто-то из гостей подпевал, иные даже пытались танцевать. Однако все это было лишь дополнением к основному развлечению – азартной игре в рулетку. Принц Аннаба понял это сразу, едва увидев посреди салона большой стол с вращающимся разноцветным колесом. Французы делали ставки и потом внимательно следили за вращением колеса, подбадривая последнее остановиться напротив избранного ими номера.

Заметив появление чернокожих гостей, собравшиеся умолкли. Африканцы разбрелись по салону. Кто-то подошел к рулеточному столу, заставив французов отступить.

– По-моему, мы тут лишние, – шепнул брату Кобина.

– Не думаю, – возразил Аннаба. – Переговоры будут не здесь, а в соседней комнате. Кажется, они уже начались.

В соседнем помещении тоже стоял стол, но без рулетки. Его украшали цветы и изысканные блюда. За столом величественно, как и подобает правителю, восседал элегантно одетый король Людовик. Рядом с ним Аннаба увидел Марию Терезию и несколько незнакомых ему аристократов. Стул напротив короля пустовал. Принц Аннаба, решивший, что стул предназначен для него, шагнул к арке, намереваясь присоединиться к собравшимся. Однако двое гвардейцев преградили ему путь.

Видя это, Мария Терезия шепнула мужу:

– Ваше величество, не надо так жестоко играть с Аннабой.

Людовик поднял голову, потом небрежно махнул гвардейцам. Те пропустили Аннабу. Принц встал возле пустующего стула. Потянулись тягостные, унизительные секунды. Наконец Людовик кивнул, позволяя Аннабе сесть.

Разговор за столом возобновился. Снова заиграла музыка. Завертелось колесо рулетки. Французы опять делали ставки и жадно следили за движением колеса. Кобина стоял, скрестив руки, у стены. Некоторое время Аннаба наблюдал за королем, чувствуя, что Людовик вовсе не собирается начинать переговоры. Тогда принц повернулся в сторону рулетки и, последив за игрой, громко крикнул, перекрывая общий гул:

– Я разобрался в этой игре и тоже включаюсь в нее!

Он махнул одному из соплеменников, и тот положил на игорный стол пузатый мешочек, наполненный золотом.

Мадам де Монтеспан, сидевшая за королевским столом, улыбнулась и кокетливо наклонила голову.

– Принц, меня восхищает такая решительность, – сказала она. – Добавляю к вашей ставке свою.

Она бросила несколько монет. Слуги подобрали их и присоединили к ставке Аннабы.

Пьяный гул становился все громче. Никто не видел, как слуга подал королю черный конверт. Мария Терезия встала, тоже желая сделать ставку, однако Людовик удержал ее за руку.

– Увы, сегодня фортуна нам не благоволит, – объявил он собравшимся.

Затем король встал и вышел, уводя с собой жену.

Аннаба поглядел им вслед. Оставаться за столом и болтать с придворными ему не хотелось. Он присоединился к брату. Игра продолжалась.

– Брат, ты же и в прошлом году встречался с королевой, когда ездил во Францию, – сказал Кобина. – Ты говорил, что получил у нее аудиенцию.

– Получил. А почему ты спрашиваешь?

– О чем вы с нею говорили?

Аннаба снова посмотрел на дверь, за которой скрылась королевская чета, и улыбнулся приятным воспоминаниям.

– Обо всем, – сказал он.


– Почему мы ушли так рано? – спросила Мария Терезия, когда они с Людовиком шли по коридору, сопровождаемые гвардейцами.

– Потому что я выигрываю, – довольно улыбаясь, ответил король.

Мария Терезия давно не видела его в таком хорошем настроении. В ее сердце появилась робкая надежда.

– Вы действительно уверенно шествуете, – заметила она, сворачивая в следующий коридор.

– Шествую к человеку, густо забрызганному дорожной грязью, – ответил король, еще больше удивив супругу.

Перед ними стояли Бонтан, Фабьен Маршаль и гонец, ездивший на север к герцогу Кассельскому. Одежда гонца и впрямь была в грязи, а всклокоченные волосы торчали в разные стороны.

– Ваше величество, – обратился к королю Бонтан, – мы вынуждены вас отвлечь. Но дело очень срочное.

Король молча посмотрел на Марию Терезию. Та лишь слегка кивнула и послушно отправилась дальше в сопровождении гвардейцев.

– Что там у вас? – спросил Людовик.

– Герцог Кассельский ответил на послание вашего величества.

Бонтан подал королю небольшой конверт, к которому воском была прикреплена мелкая золотая монета.

– «Вот вам и подтверждение, – медленно прочел Людовик. – И вклад в ваш благородный замысел».

– Какая неслыханная наглость! – воскликнул Фабьен. – Вы мне позволите самолично ответить ему?

Бонтан покачал головой:

– Ваше величество, дерзну высказать свое мнение. Герцога Кассельского можно арестовать, но его арест сразу же подведет черту под вашими замыслами, не дав им набрать силу. Если вы отправите этого наглеца в тюрьму, потом вам придется бросить за решетку едва ли не всю знать. У него сразу найдутся сочувствующие. Вы получите нового мученика.

– Ваше величество, позвольте мне хотя бы оставить память на его гнусной роже! – попросил Фабьен, даже не пытаясь сдерживать бешенство.

– Это ничего не даст, – сказал Фабьену Людовик. – Стоит отсечь одну голову, как на ее месте сразу же вырастет другая. Расправиться с герцогом Кассельским означает вызвать гражданскую войну. Мы видели, к чему это привело у англичан.

Не дав Фабьену вымолвить ни слова, король поспешил вслед за королевой.

Фрейлины помогли Марии Терезии раздеться, а ее платье бережно убрали в большой шкаф. Королева села перед зеркалом, и ее любимая служанка, распустив волосы Марии Терезии, принялась их расчесывать. «Какой странный вечер, – думала королева. – В кои веки Людовик, кажется, мною доволен. Слава Небесному Отцу. Вот если бы он…»

И вдруг дверь открылась. Король встал у нее за спиной. Он глядел на ее отражение в зеркале.

– Ваше величество, я еще не готова, – сказала Мария Терезия, решив, что ее ждет продолжение придворных обязанностей.

– Я никуда вас не зову, – ответил Людовик.

Он жестом удалил из спальни всех фрейлин и служанок, после чего увлек жену к постели. Людовик коснулся ее грудей, живота, бедер. Любовная страсть, которую Мария Терезия считала угасшей, вдруг вспыхнула, захлестнув все тело.

«Какое мне дело до унылых гобеленов, если я снова желанна для моего короля?» – подумала она.

– Я пришел вас отблагодарить, – сказал король.

Он разделся, позволяя Марии Терезии полюбоваться на призывно подрагивающую «мужскую снасть». Затем придавил королеву своим телом.

– Вы сдержали данное мне слово и были исключительно гостеприимны с нашим гостем. Вы вели себя просто безупречно.

Ее соски отвердели от желания и легкого сквозняка, гулявшего по спальне.

– И потому я хочу преподнести вам подарок.

– Я… принимаю его, – прошептала королева.

Как же давно она ждала этого подарка!

– Я дарю вам тайну, которая должна остаться тайной.

Пальцы короля проникли в ее влажное, истекающее желанием лоно. Они ласкали ее святая святых, заставляя королеву глубоко вздыхать, издавая стоны.

– Ваша дочь… жива, – прошептал король.

Мария Терезия чуть не вскрикнула от радости. Она боялась поверить и в то же время понимала, что король сказал ей правду.

– Боже мой, – только и могла прошептать Мария Терезия, почувствовав сильный, решительный толчок.


Аннабу вдруг разбудили среди ночи, сообщив, что король желает его видеть. Оставив испуганного Кобину в спальне, принц быстро оделся и последовал за Бонтаном… Вскоре они с Людовиком уже сидели в карете и стремительно неслись по темному лесу неведомо куда. С обеих сторон карету сопровождали конные гвардейцы. Первые минуты Аннаба еще верил, что теперь-то у них с королем состоится разговор.

Сейчас он не был уверен ни в чем.

Карету нещадно трясло. Король молчал, глядя на Аннабу, а затем отвернулся к окну. Что он видел в этой кромешной тьме?

– Что вы собираетесь мне предложить? – нарушил тишину Аннаба. – У голландцев нет вашего гостеприимства, зато у них есть деньги.

Людовик не отвечал. «Куда он меня везет?» – недоумевал Аннаба. А карета неслась и неслась вперед.

Наконец кони замедлили свой бег, затем и вовсе остановились. Сквозь деревья просвечивала робкая полоска рассвета. Но Аннаба не увидел ни города, ни замка, ни даже скромного домика. Только лес.

– Где мы? – спросил принц.

– Пока еще не на месте. Сделали краткую остановку на пути, – ответил король.

Из окна кареты Аннаба увидел Маршаля. Он был кучером в этом странном ночном путешествии. Спрыгнув с козел, Фабьен углубился в лес. Теперь чуть рассвело, и принц различил среди деревьев жалкую лачугу. Глава полиции ненадолго скрылся внутри, а когда вышел, с ним был худой лысый старик. Фабьен бесцеремонно тащил его в сторону кареты. Когда они приблизились, Аннаба заметил, что старик с перепугу обделался. Губы несчастного шевелились, однако страх сковал ему горло, не давая вымолвить ни слова. Вместо него заговорил король. Голос Людовика звучал ровно и холодно:

– На этого человека наткнулся садовник, когда объезжал мои угодья. Его зовут Константен. Во время Фронды он вместе с моим дядей по отцовской линии боролся против моей семьи. Потом прятался в лесах, считая, что здесь его никто не найдет. Но у меня очень хорошая память на лица.

Сложив морщинистые руки, старик умолял о пощаде. Меж тем Фабьен вынул из кармана веревку, встал на бревно и закрепил один ее конец на крепкой ветке. Потом он заставил старика тоже встать на бревно. Второй конец петлей обвил старику шею. Только теперь у обреченного появился голос.

– Боже, помоги мне! – кричал старик.

Он цеплялся за петлю, пытаясь ее ослабить, но Фабьен, спрыгнув на землю, оттолкнул бревно. Ноги старика задергались над землей, в горле у него забулькало, а глаза были готовы выскочить из орбит.

Маршаль вернулся на козлы, хлестнул лошадей, и карета тронулась. Старик отчаянно дергался в петле, раскачивая веревку и не оставляя попыток спастись. Аннаба следил за ним, пока поляна не растаяла в утренней дымке.

– Едем дальше, – сказал король.

Карета снова понеслась. Ехали долго, около часа, и остановились у стен старинного, уединенно стоящего монастыря. У ворот уже дожидалась монахиня: древняя старуха с изъеденным оспинами лицом. Она молча провела их внутрь и так же молча стала подниматься по узкой лестнице. В настенных подсвечниках, густо облепленных наплывами воска, подрагивали огоньки свечей. Из маленьких ниш, обрамленных кирпичными арками, на непривычных посетителей глядели невидящие глаза статуй Христа и Девы Марии. Поднявшись на последний этаж, старуха открыла дверь в коридор, по одной стене которого темнело несколько дверей. Монахиня остановилась возле самой последней и тихо постучала. Дверь сразу же открылась.

В небольшой келье сидела другая монахиня, держа на руках маленькую чернокожую девочку. Ребенок что-то лопотал, весело дрыгая ножками и размахивая ручонками.

Аннаба уставился на ребенка. У принца вдруг пересохло во рту. Чуть помешкав, Аннаба приблизился к малышке. Все это время Людовик внимательно наблюдал за ним.

– У голландцев действительно есть деньги, но нет могущества, – заговорил король. В его голосе звучали спокойствие и уверенность. – У нас есть то и другое.

– Зачем вы привезли меня сюда? – спросил Аннаба.

– Чтобы закончить наши переговоры.

– Мы их даже не начинали.

– Дорогой Аннаба, переговоры начались в тот самый момент, когда вы вышли из нашей кареты.

– Я до сих пор не услышал ваших предложений, – посетовал принц.

– Не беда. Вы услышите их сейчас. Я предлагаю вам безопасность и высокий процент доходов в наших совместных начинаниях. Я также предлагаю вам военный корабль для защиты вашей гавани. Вас слишком долго не было на родине. Враги воспользовались этим и сейчас наступают на вашу столицу.

– Мой отец даст им отпор.

Людовик кивком указал на ребенка:

– Как вам эта маленькая горластая малютка? Один из моих друзей сказал, что Бог не напрасно послал мне этого ребенка. Я долго не понимал смысла Божьего знака и понял лишь сейчас. Жизнь этой малютки поднимает множество вопросов, поскольку в любой другой стране она давным-давно была бы мертва. И ее мать тоже. Однако девочка жива, и вы это видите собственными глазами. В одном, Аннаба, вы можете быть совершенно уверены. Никто не запрещает вам заключать сделки с испанцами, голландцами или англичанами. Они будут улыбаться и заверять вас в дружественных намерениях. А потом вдруг пошлют свои армии, сожгут вашу страну, убьют ваших родных и близких и заберут себе все, чем вы дорожите.

Аннаба с трудом сглотнул. У него похолодели руки.

– Вы бы сделали то же самое, – сказал он, продолжая глядеть в глаза французскому королю.

– Я такого не сделаю. А сейчас я предлагаю вам не затягивать принятие решения. Страна без короля непременно будет обречена на войну.

– Без… короля?

Людовик вынул из камзола черный конверт:

– Мы получили известие о кончине вашего отца. Примите мои соболезнования… ваше величество.

Аннаба посмотрел на малышку, потом на монахиню, после чего снова повернулся к королю.

– Власть – это игра с зеркалами, – вполголоса произнес он, обращаясь не к Людовику, а к себе.

Людовик кивнул.

– Мир не таков, каким он нам кажется. Он всегда показывает нам лишь внешнюю личину. Отныне вы – король и должны это понимать.

– Я начинаю это понимать… ваше величество.


Семейство Партене ехало в большой, удобной карете, наслаждаясь свежестью утра и предвкушая встречу с королем. Себастьян – глава семьи, уже немолодой, но не утративший обаяния воин, – вспоминал, как впервые попал в Версаль. Его жена – светловолосая красавица Франсуаза, – по обыкновению, молчала и улыбалась. Их шестнадцатилетний сын и двенадцатилетняя дочь, вдохновленные отцовскими рассказами, торопились поскорее увидеть Версаль собственными глазами. Родители души не чаяли в своих детях, хотя порою и уставали от их неукротимой, кипучей энергии.

– Маман, ну скажите, что мы уже совсем близко, – требовала Шарлотта.

Франсуаза повернулась к окну, всматриваясь в извилистую дорогу.

– По правде говоря, я неплохо помню окрестности Версаля, но мне думается…

Карету резко качнуло, после чего она остановилась.

– Надо же, перед самым Версалем у нас отвалилось колесо, – устало вздохнул Себастьян, берясь за ручку дверцы. – Сейчас посмотрю.

Он выбрался наружу. Кучер и слуга, исполнявший обязанности телохранителя, осматривали карету, недоуменно качая головами. Все колеса прочно держались на осях.

– Что же это могло быть? – продолжал удивляться Себастьян.

Телохранитель решил осмотреть придорожные деревья. Он успел сделать всего один шаг, как из-за деревьев хлопнули два выстрела, продырявив грудь и ему, и кучеру. Оба упали словно подкошенные.

– Ложитесь на пол! – крикнул семье Себастьян.

Ему безропотно повиновались. Сам Себастьян забраться в карету не успел. Его сразил третий выстрел.

Уничтожив всех, кто мог оказать сопротивление, к карете подъехали двое всадников.

– Забери все их деньги. Одежду тоже возьмем, – приказал один другому.

– Мне знаком этот голос! – вырвалось у Франсуазы. – Монкур!

Этим выкриком она подписала смертный приговор себе и детям. Монкур подозвал Мишеля. Вдвоем они хладнокровно застрелили мать и сына.

Монкур сунул голову внутрь кареты, быстро оглядел все углы.

Где же Шарлотта?

Родители не могли оставить ее дома. Они непременно взяли свою любимицу с собой. Но где она? В карете ее не было. Не было Шарлотты ни под каретой, ни позади. «Черт бы побрал эту девчонку!» И тут Монкур услышал негромкий шелест. Обернувшись, он увидел девочку, торопящуюся поскорее миновать деревья и достичь широкого луга. Монкур поднял мушкет, уравновесил в руке, прицелился. Что-то мешало ему нажать курок. Девчонка. Совсем еще ребенок. Она ни в чем перед ним не провинилась…

Грянул выстрел.

Шарлотта упала в высокую траву. Мишель опустил дымящийся мушкет и с довольной ухмылкой посмотрел на Монкура. Теперь все шито-крыто.

– Беритесь за дело, – велел своим пособникам Монкур.

Мишель и Тома принялись потрошить карету, запихивая в мешки драгоценности и сворачивая в общие узлы одежду своих жертв. Монкур, убрав пистолет, поспешил к месту, где упала Шарлотта. Он должен был удостовериться, что она мертва, и забрать все, имеющее ценность. И все же он испытывал пусть и слабые, но угрызения совести. «Совсем еще ребенок». Монкур подбежал к месту, где упала Шарлотта.

Девочки там не было.

«Жива? Боже мой, неужели она жива?»

Сзади послышался свист Мишеля.

– Поторапливайтесь!

Монкуру не оставалось иного, как поспешить к своей лошади.


Аннаба тепло обнял брата.

– Возвращаемся домой, – сказал новоиспеченный король.


В молельне своих покоев королева Мария Терезия опустилась на колени перед священником и прошептала:

– Святой отец, благословите меня, ибо я согрешила.


Людовик у себя в спальне любовался новым венецианским зеркалом, которое установили в углу.

– Ваше величество, венецианские мастера поработали на славу, – сказал Бонтан. – Они выражают надежду, что зеркало придется вам по вкусу.

Людовик кивнул и вдруг услышал голос матери:

– Так лучше.


Герцог Кассельский сидел перед очагом в своем замке, разглядывая подаренный королем портрет. Потом он глотнул вина и швырнул королевский подарок в огонь.

4

Конец лета 1667 г. – начало 1668 г.

Горячая струйка крови стекала у короля по щеке на воротник охотничьего камзола. Не обращая внимания на рану, Людовик яростно хлопнул дверью, бросился к столу и грохнул по нему кулаком.

– Партене ехали сюда по моему личному приглашению! – закричал он. – У них и мысли не было, что вблизи королевского дворца им может грозить опасность! Им, гостям короля! – Он сурово посмотрел на застывшего Бонтана. – Если на королевских землях опасность грозит даже именитой знати, что же тогда говорить о низших сословиях? Я не сомкну глаз, пока убийцы не будут схвачены и не предстанут передо мной! Где сейчас тела несчастных? Я хочу отдать им последний долг.

– Ваше величество, вы ранены, – осторожно напомнил Людовику Бонтан.

– Гораздо серьезнее, чем вы думаете! Есть какие-нибудь новости с фронта? Может, порадуете меня хотя бы снятием осады?

– Она пока еще не снята. Но из вашей раны безостановочно течет кровь.

Людовик смешался, будто впервые услышал, что ранен. Он поднес руку ко лбу. Увидев кровь на кончиках пальцев, он вспомнил, что произошло, и вздохнул.

– Ветка была низко… не заметил, – пробормотал он.

Спешно послали за доктором. Людовик уселся на мягкий диван. Массон, стараясь не показывать своего волнения, срезал кожу вокруг раны. Людовик смотрел на портрет, запечатлевший их с Филиппом в детстве. Людовик был одет, как и полагается мальчику. На Филиппе было девичье платье с кружевами и бантами.

– Для скорейшего заживления необходимо удалить омертвевшую ткань и обработать ее края, – пояснял Массон. – Смесь яичного желтка со скипидаром вытянет всю лишнюю жидкость.

– А почему бы просто не сшить края раны? – спросил Людовик.

– Ваше величество, такое вполне допустимо на поле боя, когда полковым лекарям не разорваться. Но современные врачи стараются применять современные методы.

Закончив удаление омертвевшей кожи, Массон заполнил рану кусочками ткани. Бонтан взял в руки свежий номер «Газетт де Франс». Пользуясь тем, что внимание короля переместилось на первого камердинера, Массон достал из саквояжа бутылочку синего стекла и торопливо глотнул оттуда.

– «Мы с радостью сообщаем об успешных действиях королевской пехоты против испанцев, – читал Бонтан. – Атаке подвергся город Камбре, находящийся на севере Франции».

– Наконец-то, – усмехнулся Людовик, – хорошие новости.

– «Самым выдающимся среди героев, сражающихся за своего короля, является брат его величества Филипп, герцог Орлеанский, проявивший изрядное мужество на поле боя…»

– Пока хватит.

– «…показав чудеса храбрости, этот герой покрыл себя неувядаемой славой».

Людовик мотнул головой. Из раны вновь стала сочиться кровь.

– Я же сказал, хватит!


Над полем боя во Фландрии стлался густой, едкий дым. Посреди опаленной травы, напоминая забитый второпях скот, лежали сотни солдатских трупов. Смертельно раненных оставляли умирать на месте. Они корчились от боли, стонали, плакали по близким и любимым, по далекому родному дому, по убитым товарищам. Повсюду взгляд натыкался на зеленые мундиры испанцев. Филипп в доспехах горделиво шел по полю, созерцая страшные, но впечатляющие следы победы, одержанной французами в отгремевшем сражении. Вот она, победа! Вот она, слава!

Взгляд принца задержался на лице мертвого испанца. Филиппа поразило спокойное, даже умиротворенное выражение, с каким неизвестный ему воин принял смерть. Он задумался о превратностях судьбы и не сразу заметил молоденького французского солдата, тащившего на спине тяжелый, запачканный кровью мешок.

– Осада прорвана, – крикнул солдату Филипп, но тот продолжал идти. – Друг, ты, часом, не заблудился? Наш лагерь в другой стороне.

Солдат медленно, будто заводная кукла, повернулся. Его глаза были полны ужаса и боли.

– Я обещал матери, что принесу его домой.

– Кого? – не понял Филипп.

– Брата.

Тут только Филипп заметил, что из мешка торчит рука, нога, изуродованное туловище и варварски отсеченная голова молодого человека, открытые глаза которого по-прежнему смотрели в мир.


Завернутые в муслин тела несчастных Партене лежали в домашней лаборатории Массона на столах. В углу, почтительно склонив голову, стояла Клодина.

– Дайте мне взглянуть на них, – наконец произнес Людовик.

Массон развернул муслин. Воздух сразу наполнился сладковатым трупным запахом. У Людовика задергались щеки, но он ничего не сказал. Его близкие друзья… точнее, те, кто были его друзьями. Кивком головы он приказал Массону развернуть второе тело. Трупный запах усилился: мерзкий, гнилостный аромат смерти.

– У нее шла кровь, – морща лоб, сказал король. – Тогда почему у него не было крови?

Людовик не решался произносить имена убитых.

– Ваше величество, я полагаю, что в женщину стреляли почти в упор, – сказал Массон. – А выстрел по мужчине был произведен издали. В таких случаях крови почти не бывает.

– Почему?

– Все зависит от скорости. Раны очень большие.

– В таком случае и крови должно было вытечь больше, а не меньше.

Массон облизал пересохшие губы.

– Вы правы, ваше величество… однако… хм…

Клодина поспешила отцу на выручку:

– Ваше величество, отец совершенно правильно сказал, мушкетный выстрел с большого расстояния образует крупную рану. Мушкетные раны вдвое крупнее ружейных. Но пуля, разрывая ткани, затыкает их кусками кровеносные сосуды у самого края раны. Потому кровь почти не вытекает.

Массон испуганно глядел на короля, не зная, понравится ли Людовику, что дочь придворного врача знает больше, нежели ее отец.

– Теперь понятно, – сказал Людовик. – Благодарю вас, Массон… Покажите тело мальчика.

Стараясь не смотреть, Массон развернул третье тело.

– А где Шарлотта? – спросил Людовик. – У Партене было двое детей.

– Этого, ваше величество, я не знаю.

– Найдите Маршаля! – приказал Бонтану король.


Фабьен Маршаль примчался на место убийства семьи Партене. Дорога и растущие на ее обочинах деревья были в пятнах засохшей крови. Внимательнее всего глава королевской полиции присматривался к земле, пытаясь найти хоть какие-то зацепки, способные пролить свет на засаду, устроенную неведомыми злоумышленниками. Вскоре он заметил цепочку следов, ведущих от дороги к лугу, начинавшемуся за деревьями. Фабьен пошел по следам и добрался до кромки луга. Дальше он ориентировался по примятой траве. Кто-то здесь пробегал. Отмахиваясь от назойливых комаров, Фабьен двинулся дальше и достиг места, где маленький бегун улегся. Нет, не улегся, а упал, сраженный выстрелом. Трава здесь была придавлена, и на ней темнели бурые пятна крови.

Трава же привела Фабьена к рощице на другом краю луга.

Беглянка была там. Она лежала под миндалевидной ивой, свернувшись клубочком.

Шарлотта.

Маршаль сел рядом с девочкой и осторожно переложил ее к себе на колени. Судя по платью, густо пропитанному кровью, Шарлотту смертельно ранили.

Неожиданно веки девочки дрогнули, но глаза оставались закрытыми.

– Я умру? – едва слышно спросила она.

– Да, – со вздохом ответил Фабьен, не посмев ей солгать.

Шарлотта попыталась облизать пересохшие губы.

– Вы можете мне помочь?

– Увы, нет. Но вы будете не одна.

На воротнике ее платья была брошь. Ослабевшие пальцы девочки трогали эту брошь. «Как четки перебирает», – подумал Фабьен. Он прислушался, подождал. Шарлотте оставалось совсем немного. Она в любой момент могла покинуть этот мир.

И вдруг глаза девочки открылись. Она посмотрела на Фабьена. В ее взгляде было блаженство и ужас.

– Я видела ангелов! – воскликнула она.

Ее тело как-то странно изогнулось, и Шарлотта испустила дух.


Герцог Кассельский разбудил громко храпевшего и пускающего слюни Монкура простым и безотказным способом: помочившись ему на лицо.

– Пес шелудивый! – забормотал спросонья Монкур, медленно выбираясь из сна. – Да я тебя сейчас прихлопну на месте!

Наконец его зрение обрело четкость, и Монкур увидел, ктó оросил ему физиономию. Угрозы мигом прекратились.

– Заслужил, – сказал герцог Кассельский. – Ты вернулся мертвецки пьяным и не нашел лучшего места для опорожнения своего мочевого пузыря, чем угол моей кухни. Это ж надо так налакаться, чтобы уснуть прямо в очаге! Или ты предпочел бы оказаться зажаренным? Можешь считать мою струю штрафом за причиненный ущерб.

Монкур сел, размазывая по мокрым щекам сажу. Темные полосы могли бы сойти за боевую раскраску.

– Где… где наша доля?

– Получай, – ответил герцог Кассельский.

Он наклонился и влепил Монкуру звонкую пощечину.

– Достаточно? Или хочешь еще? Вы убили семью аристократов на большой дороге, а потом явились в мой замок, ища убежища?

– Она слышала мой голос, – сказал Монкур, пытаясь встать. – Она меня узнала.

– Как такое возможно?

– Сам не могу понять, но я не имел права рисковать.

Казалось, герцог Кассельский был в бешенстве.

– Ты убил семью аристократов на дороге, принадлежащей королю. Никого не пощадил.

– Убил, да не всех. Девчонка сбежала. Да только она ранена и долго не протянет.

– И ты не преследовал ее?

– Я решил, что не следует задерживаться.

Герцог Кассельский нагнулся к Монкуру и поморщился от запаха собственной мочи.

– Возвращайся и докончи начатое! Думаю, говорить она еще не разучилась?

– Ваша светлость, ну зачем мне туда возвращаться? Вы хотели хаоса. Мы вам его устроили. Подумайте сами! На подъезде к Версалю убили дворянскую семью. Кто из дворян рискнет последовать за Партене? Король очень скоро убедится в бессмысленности своей затеи и вернется в Париж. Страна снова будет принадлежать нам.

– Пока этого не произошло, мне принадлежат лишь мои земли, – сказал герцог Кассельский. – И такой безмозглый убийца, как ты. Сам нагадил, сам и убирать будешь!

Достав из камзола мешочек с монетами, герцог швырнул деньги Монкуру.


Тело Шарлотты, завернутое в муслин, лежало на полу в кабинете Фабьена. Сам Фабьен сидел за письменным столом, составляя отчет по поводу убийства семьи Партене. Рядом стояла Лорена, скрестив руки на груди. Ее пальцы беспокойно двигались.

– Но при дворе должны знать, что бедняжка умерла, чтобы носить по ней траур, – сказала Лорена.

– Нет. Все полагают, что девочку застрелили вместе с родителями и братом. Весь двор только об этом и говорит.

– Да, но всем известно, что ее тела не нашли вместе с другими.

Фабьен отложил перо и посмотрел на свою помощницу:

– Это известно только мне, тебе и еще троим. И разумеется, тому, кто пытался убить Шарлотту. Он знает, что всего лишь ранил девчонку. Возможно, это заставит его совершить ошибку.


Под внимательными взглядами Бонтана и других министров Кольбер разложил на столе карту: на ней были отмечены объединения некоторых верных королю аристократов, а также тех, кто поддерживал герцога Кассельского.

– Кто еще откладывает приезд? – спросил Людовик.

– В общей сложности – четырнадцать семей, – доложил Кольбер. – Всем им, чтобы пуститься в дорогу, нужна гарантия, что они будут в безопасности.

Людовик взглянул на карту, потом на Кольбера. Лицо короля было напряженным.

– А хорошие вести у вас для меня есть? Как подвигается работа на новых конюшнях?

Кольбер прерывисто выдохнул:

– Ваше величество, работа… остановлена.

– Из-за чего на сей раз?

– Поставщики теперь крайне неохотно отправляют в Версаль свои товары. Все боятся, что их груз окажется добычей разбойников. Мы, со своей стороны, не можем платить им вперед и производим расчет, лишь когда товар прибывает на место.

– Стало быть… – Людовик опять склонился над картой, – на юге дворяне сохраняют спокойствие. На востоке трусливо выжидают, а на севере…

– На севере все зависит от герцога Кассельского, – сказал Кольбер. – Многие у него в должниках. Есть и те, кто боится навлечь на себя его гнев. Его влияние там очень велико.

– Видимость влияния, и не более того, – возразил Людовик.

– Видимость бывает не менее опасной.

– Обезопасьте дороги! – резко сказал король, потрясая кулаком. – Почему на войне мы умеем осаждать неприятеля, а здесь сами оказываемся в осаде?

Гвардеец у двери что-то шепнул Бонтану.

– Ваше величество, пришел Маршаль, – доложил Бонтан.

Едва войдя, Фабьен немедленно ощутил на себе пристальный, тяжелый взгляд королевских глаз.

– Вы подвели меня, господин Маршаль. Вы подвели моих друзей – семейство Партене. Если бы ваши люди денно и нощно разъезжали по окрестным дорогам, этой чудовищной трагедии не случилось бы. Гибель семьи Партене стала предупреждением всем остальным дворянам. Оказывается, поездка в Версаль может стоить им жизни, поскольку дороги здесь некому охранять.

Фабьен спокойно выдержал сердитый взгляд короля. Бонтан, в свою очередь, пытался завладеть вниманием Кольбера.

– На сей раз вы не отделаетесь гладко составленным отчетом, – продолжал Людовик. – Конечно, семью Партене уже не вернуть. Но найти и предъявить мне тех, кто их убил, – ваша первейшая обязанность, искупление ваших грехов и условие вашего дальнейшего нахождения при моем дворе.

– Ваше величество, вы позволите мне высказать свои наблюдения? – спросил Фабьен. – Я уверен: в преступлении замешан кто-то из дворян.

– С чего вы взяли? – довольно резко спросил Кольбер.

– Выстрел, убивший Себастьяна Партене, был произведен всадником. Угол, под каким пуля вошла в тело, говорит о том, что всадник находился на весьма рослой лошади и к тому же хорошо умел стрелять из мушкета. Более того, он привык ездить верхом. Все это под силу человеку опытному: или дворянину, или кавалеристу. Но поскольку большинство наших военных сейчас на фронте, остается первая версия: в Себастьяна Партене стрелял дворянин.

Воспользовавшись тем, что его присутствия в Салоне Войны не требуется, Бонтан вышел в соседнее помещение. Там он налил себе бокал вина и сделал большой глоток. Вскоре туда же вышел Маршаль. Глава королевской полиции едва сдерживал ярость, кипевшую внутри. И гнев его был адресован Бонтану. Первый камердинер это сразу почувствовал.

– Говорите начистоту, – предложил Бонтан.

– Ваш замысел был скверно продуман и никудышно осуществлен! Две сотни солдат не позволили бы никому бесчинствовать на дорогах.

Бонтан поставил бокал на стол.

– И откуда бы мы взяли этих двести человек? Наши солдаты сейчас воюют во Фландрии.

– Это уже ваша забота.

– Ошибаетесь, Фабьен. Это наша общая забота. И угроза для короля.

– Сложившееся положение может… нам помочь. В нем кроется… решение.

– Помочь? Чем? Как в нем может крыться решение?

– Пока сам не знаю.

Фабьен схватил бокал Бонтана и залпом допил остававшееся вино.

– Сейчас я с уверенностью могу сказать только одно: больше эти люди ни на кого не нападут.

Фабьен стремительно вышел с бокалом в руке.


Генриетта бросила карты на стол.

– Вы выиграли, – объявила она, качая головой. – Я опять проиграла.

Собрав карты, мадам де Монтеспан поднесла колоду к подбородку и лукаво посмотрела на свою госпожу:

– Вы не ощущаете азарта игры. А знаете почему? Мы играем без ставок. Почему бы нам не попробовать играть хотя бы на спички? Если нет ставок, игра теряет всякий смысл. Может, попробуем?

– Как-нибудь потом.

Фрейлина не возражала. Она убрала колоду в деревянную шкатулочку и взяла со стула номер «Газетт де Франс».

– Вся Франция восхищается вашим мужем. Я не перестаю удивляться.

– А меня это не удивляет, – сказала Генриетта. – Еще в детстве Людовика всячески оберегали, видя в нем будущего короля. Филиппу же позволялись обычные мальчишеские забавы. Людовик страшно завидовал брату.

– Не потому ли король так любит охоту?

– Возможно.

– Мужчины обожают играть со смертью, – сказала маркиза де Монтеспан. – В такие моменты они чувствуют жизнь во всей ее полноте. Одних это превращает в детей, других – в воинов. Многие вообще не знают, кто они.

– Или не имеют шанса проверить.

– Я в данном случае говорю о короле.

В тот же миг гвардеец объявил о приходе его величества. Дамы встали и присели в реверансе. Госпожа де Монтеспан заметила, что Людовик улыбается, и сочла это хорошим знаком. Возможно, сейчас был весьма удачный момент и для нее. Людовик взял у нее газету. Атенаис постаралась сделать так, чтобы пальцы короля коснулись ее руки. Тщетно.

– Ваш супруг – прекрасный воин, – сказал Генриетте Людовик. – Но, как говорят, лучшая подруга солдата – это судьба. Филипп даже не представляет, насколько он удачлив.

Король улыбался.

А в голове мадам де Монтеспан зрел замысел.


Герцог Кассельский сидел перед очагом, углубившись в чтение «Газетт де Франс».

– Ну как, уладил дело? – сплюнув в огонь виноградные косточки, спросил он вошедшего Монкура.

– Нынче на дорогах полно народу, и все норовят задавать вопросы. Я не был настроен отвечать и убрался от греха подальше.

Герцог Кассельский взмахнул газетой:

– А между тем король прибирает к рукам голландские земли. Требует их у испанцев в счет приданого королевы, которое испанцы так и не отдали. Естественно, это всего лишь предлог. Но победа принесет ему не только земли. Могущество и уверенность. Мы должны ему помешать.

Монкур кивнул:

– Они все равно не найдут девчонку, а если и найдут, то мертвой. Переждем несколько дней, и дороги снова будут нашими.

– Стало быть, ты готов снова взяться за дело.

– К вашим услугам, господин.

Герцог Кассельский бросил газету на пол и скрестил руки на груди.

– По протоколу дворянам не положено владеть торговыми и прочими заведениями или управлять ими. Но, к счастью, в правилах ничего не сказано о подставных лицах, чем я широко пользуюсь. Я управляю тремя десятками разных заведений. У человека, которому я доверяю больше остальных, есть брат. И этот брат служит на королевских складах в Париже. Так я узнал, что готовится отправка грузов в Версаль. С грузами поедет внушительная охрана, которой приказано в случае чего стоять насмерть, оберегая королевское добро.

Монкур поклонился:

– Вы спасли меня от смерти. Для меня будет честью отдать за вас жизнь.

– Прекрасно, – усмехнулся герцог Кассельский. – Судя по тому, что я слышал, за этот груз не грех и умереть.


«Лучшего момента выбрать было невозможно», – мысленно похвалила себя мадам де Монтеспан, идя по коридору в великолепном бирюзовом платье. Навстречу в сопровождении Бонтана и нескольких гвардейцев шел король. Когда Людовик поравнялся с нею, маркиза робко улыбнулась, потом вдруг пошатнулась и едва не упала.

– Что с вами? – спросил встревоженный Людовик.

Маркиза де Монтеспан удовлетворенно отметила, что король искренне встревожен.

– Простите, ваше величество, – сказала она, изящно наклоняя голову. – Все хорошо.

– Быть может, вам нездоровится?

– Разве что… – Она подняла глаза на короля. – Разве что мне тревожно… из-за войны.

– Вскоре наши солдаты вернутся обратно, принеся Франции новую славу.

Маркиза прижала руки к сердцу:

– Ваше величество, слава уже принадлежит вам. Надеюсь, вы не разгневаетесь на меня за столь дерзкие слова.

– Ничуть, сударыня. Берегите себя.

Король поцеловал ей руку. Госпожа де Монтеспан сделала вид, что вот-вот упадет в обморок, но затем присела в глубоком реверансе. Людовик улыбнулся и пошел дальше.

Беатриса, издали видевшая этот спектакль, могла лишь гневно взирать на хитроумный трюк мадам де Монтеспан.


«Так ли уж это постыдно, если Шевалье ненадолго увидит мою наготу?» – подумала Генриетта. Она готовилась отойти ко сну, и служанки, как всегда, помогали ей раздеваться. Генриетта прекрасно знала, что возлюбленного ее мужа женщины интересовали лишь как орудие для достижения своих целей. И потому, когда Шевалье бесцеремонно вошел в спальню и сел, закинув ногу на подлокотник кресла, Генриетта даже не повернулась. Губы Шевалье сложились в язвительную гримасу.

– Страдание вам очень к лицу, – с усмешкой произнес он. – Вы носите страдание, как корону.

– Что вам угодно? – спросила Генриетта.

– Вы читали «Газетт де Франс»? Ваш муж стяжал славу на поле битвы.

– Это слава короля.

– В газете написано по-иному.

Стараясь не замечать присутствия Шевалье, Генриетта заговорила с молодой хорошенькой кудрявой фрейлиной, совсем недавно появившейся в ее свите:

– Анжелика, принесите мне голубые ленты.

Анжелика изящно присела в реверансе и отправилась исполнять повеление своей госпожи. Неожиданно Шевалье окликнул ее:

– Анжелика, я хотел вернуть вам вот это.

Девушка обернулась и увидела, что на пальце Шевалье небрежно покачивается бриллиантовое колье.

Глаза Анжелики округлились, а лицо мгновенно побледнело.

– Горничная нашла его в ящике вашего комода и прихватила по ошибке, – продолжал Шевалье. – Я бы хотел быть уверен, что ее накажут.

– Мое колье! – воскликнула Генриетта.

– Так оно ваше? – вскинул голову Шевалье.

– Да. Я очень дорожу этим колье. Я давно не видела его и уж было подумала, что потеряла.

Ошеломленная Генриетта повернулась к фрейлине:

– Анжелика?

Девушка испуганно замотала головой:

– Сударыня, клянусь вам, этого колье не было в моей комнате.

– Нет, было, – возразил Шевалье. – Вы надежно его припрятали.

– Сударыня! – взмолилась Анжелика. – Я не брала ваше колье!

– Молчите, – поморщился Шевалье.

– Сударыня, умоляю!

Шевалье подал Генриетте колье:

– Ваша фрейлина оказалась воровкой. По-моему, это очевидно. Однако вам несвойственно брать себе в услужение разное ворье. Но можете быть уверены, это еще не конец.

По щекам Анжелики струились слезы. Шевалье улыбнулся и покинул спальню Генриетты.


Ближе к полудню придворные дамы собирались в своем салоне, чтобы поговорить о том и о сем, но главным образом – чтобы посплетничать. Вот и сегодня они болтали о мужьях, детях и нарядах.

Одна из таких стаек собралась вокруг мадам де Монтеспан.

– Лизетта буквально умоляла своего мужа не ехать! – театрально заламывая руки, говорила дама средних лет с проседью в волосах и с рубиновым ожерельем на шее. – Разве можно ее упрекать после того, что случилось с семейством Партене? Но она говорит, будто муж заявил ей, что новый эдикт короля обязателен для всех дворян. Им необходимо найти поручителя при дворе, иначе они обречены.

Беатриса и Софи, только что появившиеся в салоне, хотели было присоединиться к стоявшим вокруг маркизы де Монтеспан, однако дамы, которые ее окружали, нарочно встали плотнее.

– Я слышала истинную причину, и она совсем другая, – возразила маркиза де Монтеспан. – Семья Лизетты не может разыскать свои дворянские грамоты. Несколько лет назад в их местах случилось наводнение. Что, если их бумаги тоже стали жертвами стихии? Бедняжкам можно только посочувствовать.

– А я уверена, что они найдут способ подтвердить законность своего титула, – заявила Беатриса, так и не допущенная в круг.

Дамы повернулись в ее сторону.

– Это мы еще посмотрим, – сказала госпожа де Монтеспан, холодно глядя на Беатрису. – Не у всех же есть такой поручитель, как Шевалье.

Беатриса спокойно, с улыбкой выдержала взгляд соперницы.

– Не все нуждаются в поручительстве, – сказала она.

– А вы не зарекайтесь, Беатриса. Впрочем, если и ваши бумаги куда-нибудь «смыло», дочка о вас позаботится. Красота открывает многие двери.

– Вы, мадам де Монтеспан, конечно же, знаете об этом лучше других. Однако красота, которой не сопутствует ум, – это всего-навсего тщеславие.

Маркиза де Монтеспан в ответ лишь улыбнулась. Беатриса поспешила увести дочь.

– Матушка, зачем вы ей надерзили? – спросила Софи, когда они отошли на достаточное расстояние от кружка мадам де Монтеспан и их разговор не мог быть услышан.

– Дочь моя, ты все еще поражаешь меня своей очаровательной наивностью. Королевский двор имеет лишь видимость роскошных залов и блистательных гостиных. На самом деле это рынок, но устроенный особым образом. Есть сердцевина. Она продает внутреннему кругу. Внутренний круг продает внешним кругам, которых несколько. А уж внешние круги продают остальному миру. Все сделки держатся на личных связях. Личные связи означают доверие. Доверие означает власть. Власть означает… всё. Думаешь, внимание к персоне госпожи де Монтеспан возникло само собой или по чистой случайности?

– Мне показалось, она вам просто не нравится.

– Говори тише! Не далее как сегодня утром я видела, что она сумела обратить на себя внимание короля. Он куда-то шел, но остановился и задержал на ней свой взгляд. Теперь представь, какое продолжение может иметь эта вроде бы случайная встреча в коридоре.

– Нам-то что до этого? – удивилась Софи. – Мы ведь не выдумали свой титул. Наши грамоты в надлежащем порядке.

– Только король их пока еще не видел.

– Скоро увидит. Ну что может случиться с какими-то бумагами на пути из По в Версаль?

– Спроси у Партене. И не болтай глупостей.

С этими словами Беатриса увела дочь из салона.

Они решили погулять по саду. Их путь пролегал по мощенной каменными плитами дорожке, которая тянулась вдоль западного крыла дворца. Мать и дочь шли, думая каждая о своем. Неожиданно что-то слегка ударило Софи по плечу. Обернувшись, девушка увидела ведерко, свисающее на веревке со строительных лесов. В ведерке лежал розовый цветок. Тогда Софи подняла голову. С лесов ей улыбался обаятельный светловолосый парень, которого она уже видела однажды. Парень показал на себя, на цветок, потом на нее. Улыбнувшись, Софи поспешила достать цветок.

– Софи!

Беатриса обернулась и сердито посмотрела на дочь и дерзкого простолюдина. Софи бросила цветок обратно в ведро и догнала мать. Беатриса крепко схватила ее за руку.

– Ты что себе позволяешь?

– А что дурного я сделала? – огрызнулась Софи.

– Ты не крестьянская девка, чтобы пялиться на таких парней. Твои глаза должны быть устремлены только на короля. Даже если я сумею выдать тебя замуж за кого-то из придворных, это не навсегда. Придворные – лишь камни, позволяющие перебраться на другой берег пруда. А парни вроде того, с кем ты вздумала любезничать, не более чем ил и тина на дне пруда, через который ты перебираешься. Это ты в состоянии понять?

Софи скривила губы:

– Я вдоволь наслышалась о том, какой вы хотите видеть мою жизнь. Но вы ни разу не спросили меня, какой ее хочу видеть я сама! Или я вообще ничего не решаю и меня просто передадут из ваших рук в руки выбранного вами придворного? Наверное, вы согласились бы выдать меня хоть за живой труп, только бы упрочить наше положение при дворе!

– Жизнь без денег – это не жизнь. Это нищета! Прозябание!

– Матушка, а что же вы сами не последуете своим советам? Уложите в постель какого-нибудь придворного и упрочьте наше положение.

– Я для тебя стараюсь! Этот мир создан мужчинами. К женщинам он суров и жесток!

– По-моему, вы мне чего-то недоговариваете.

Беатриса выпустила руку дочери и горделиво вскинула голову:

– Ты еще слишком молода. Потом убедишься в правильности моих слов. Я просто не хочу, чтобы ты набивала лишние шишки. Достаточно моих.

В этот момент на противоположном берегу круглого пруда, где плавали лебеди, они заметили Маршаля и Лорену. Фабьен тоже увидел Беатрису. Он кивнул и улыбнулся.

– Матушка, а что вы скажете насчет него? – морща носик, спросила Софи. – Он кто: ступенька для перехода через пруд или тина на дне пруда?


Сидя на диване друг против друга, Людовик и барон де Роган потягивали вино и смеялись. Все было как в старые добрые времена: уютная обстановка, непринужденные разговоры. Двое друзей, решивших вспомнить лучшие дни своей жизни и согреть воспоминаниями душу и сердце.

– Она любила носить в волосах ленты, – сказал Людовик, водя пальцем по кромке бокала.

– Да. На том пикнике. – Роган отхлебнул вина. – Мы праздновали середину лета.

– А я здорово рассердился, – вспомнил Людовик.

– Еще бы! Ведь Франсуаза выбрала меня!

– Намеренно, чтобы вызвать мою ревность.

– И ей это удалось. Но на самом деле ее глаза были обращены только на вас.

Они чокнулись. Людовик допил вино, встал и подошел к окну. Маркиз де Роган последовал его примеру. Их отражения в стекле повторяли лишь их лица и фигуры, ничего не говоря об их положении и власти. Они переглянулись, в тот момент они были совершенно равны.

– Спасибо, друг, – сказал Людовик. – Мне это было нужно.

Роган кивнул.

– Нам следовало бы помянуть ее нынче вечером, – предложил он. – И еще много вечеров подряд. Когда мне встретится прекрасная женщина, я перехвачу ее волосы бантом и назову Франсуазой!

Людовик улыбнулся.

Через окно Роган заметил прогуливающуюся по садовой дорожке в компании нескольких придворных дам госпожу де Монтеспан.

– Как насчет этой? – спросил Роган.

– А вот ее не трогай, – качая головой, ответил Людовик.

– Вы опередили меня?

Король не ответил. Они снова уселись и налили еще по бокалу.

– Я тут раздумывал, чем бы мне тебя занять, – сказал Людовик. – Кое-что придумал. Надеюсь, ты не откажешься.

– Я уже говорю «да», – оживился Роган. – А теперь позвольте узнать ваше предложение.

– Как ты знаешь, конюшня достроена. Мне нужен главный ловчий.

Маркиз де Роган кивнул. Он услышал от короля слова, которые и надеялся услышать. Что может быть лучше должности главного ловчего? Он находился в одном шаге от осуществления своих давних мечтаний.

– Я знаю такого человека, – осторожно начал Роган.

– На это я и надеялся.

– С радостью готов его назвать!

– Позже назовешь. Он временно займет твое место, пока ты будешь на войне.

– На войне? – переспросил Роган, едва не поперхнувшись вином.

Людовик отставил недопитый бокал:

– Пойми меня, друг. Чем дольше продолжается эта война, тем сильнее я тревожусь за своего брата.

– Я… понимаю вас.

Людовик подался вперед. За считаные секунды его лицо преобразилось. Вместо давнего друга перед маркизом сидел король. Правитель страны.

– Я хочу, чтобы ты отправился на фронт. Стал тенью Филиппа. Заботился о том, чтобы с ним не случилось никакой беды.

«Война! – сердито думал Роган. – Я не хочу идти на войну». Но он заставил себя улыбнуться и сказать:

– Я не могу отказать в вашей просьбе.

– Я всегда помнил тебя таким. Безотказным, – сказал Людовик, хлопая его по плечу.

– Вашему величеству невозможно отказать, – с вымученной улыбкой промямлил де Роган.


В кабинете Маршаля всегда было темновато. Сумрак усугубляли высокие ряды полок, заставленных книгами. Людовик не любил сюда заходить. Сегодня этот кабинет особенно сильно давил на него. Ему казалось, что полки вот-вот сомкнутся над его головой. Напрасно перед приходом сюда он перекусил. Теперь полуденная закуска стягивала желудок болезненным узлом. Короля злила собственная беспомощность перед горем. Он рассматривал брошь, лежащую у него на ладони, – брошь Франсуазы с запекшейся кровью.

– Где вы ее нашли?

– В перелеске близ Марли, – ответил Фабьен.

– А где она сейчас?

– Похоронена вместе со своей семьей.

– Без погребальной церемонии? – удивился Бонтан. – Это унизительно даже для мертвых.

– Погребальная церемония могла бы привлечь внимание, – сказал Фабьен.

Король зажмурился, но тут же снова открыл глаза и взглянул на брошь. В душе бурлил гнев, но внешне он оставался спокоен, говорил ровно и нарочито медленно:

– И что плохого, если бы придворные отдали несчастной девочке последний долг? Я не понимаю вас, Фабьен. Вы вселили в меня надежду, которая теперь разбилась вдребезги. Вместе с моим сердцем, кстати. Почему вы прятали тело Шарлотты от меня?

– Потому, ваше величество, что вы дали мне не только оружие, но и право выбора. И это право позволило мне скрыть обстоятельства смерти Шарлотты Партене, которая, как ни печально, тоже умерла, но не одновременно с ее родителями и братом. Зачем, спросите вы? Затем, что мы это знаем наверняка, а убийцы девочки до сих пор сомневаются. Вдруг она выжила? У них нет уверенности, а значит, они обязательно сделают ошибку.

Людовик кивнул и сжал брошь в ладони. Он столько мог бы сказать и даже крикнуть, но доводы Фабьена были здравыми. Гнев в душе короля растаял, превратившись в горе. Людовик сделал над собой усилие, чтобы удержать готовые брызнуть слезы.

– Она сильно мучилась?

– Увы, да.

– Надеюсь, ее мучения были недолгими.

– Я застал последние минуты Шарлотты. Нападение на семью Партене произошло ранним утром. Поэтому… сами понимаете.

Людовик приколол брошь к своему камзолу.

– Господин Фабьен, надеюсь, вы не рассчитываете, что я одобрю вашу тактику?

Фабьен наморщил лоб и некоторое время подбирал нужные слова. Потом ответил коротко:

– Нет, ваше величество. Не рассчитываю.

Бонтан тихо вздохнул, однако король принял ответ с легкой улыбкой.

– Ваша честность – тоже оружие.

– Как вам угодно, ваше величество.

Людовик снял брошь, спрятал в карман камзола и вышел из кабинета. За ним последовали гвардейцы. Фабьен тоже хотел уйти, однако Бонтан его задержал.

– Когда король говорил о ваших промахах, я ни слова не сказал в вашу защиту, – признался Бонтан.

Фабьен кивнул.

– Надеюсь, вы понимаете причину.

Фабьен бесстрастно смотрел на первого камердинера. Потом спросил:

– У вас все?

Бонтан кивнул. Фабьен подошел к двери, потом вдруг обернулся:

– При дворе появился человек. Его лицо мне незнакомо. Никто мне не сообщал о его приезде, однако этот человек почему-то пользуется покровительством короля и беспрепятственно бывает в покоях его величества. Кто он такой? Как его зовут?

– У вас хватает своих дел. Не стоит разбрасываться, господин Маршаль.


Мысли Беатрисы постоянно возвращались к благосклонному вниманию, которым король одарил госпожу де Монтеспан. Наконец она поняла: пора переходить к решительным действиям. Двор должен узнать о таком сокровище, как ее Софи. Первым шагом Беатрисы стал прием для узкого круга.

Едва стемнело, приглашенные собрались в одной из ее уютных гостиных. Помещение было ярко и со вкусом украшено осенними фруктами и цветами. В напольных серебряных канделябрах горели свечи. Для услады гостей музыкой пригласили обаятельного светловолосого виолончелиста, попросив играть исключительно веселые, зажигательные мелодии.

Беатриса и Софи встречали каждого гостя. Разумеется, пригласили и Шевалье. Он явился в изящном камзоле и бордовом плаще. Внимательно оглядев гостей, он тотчас заприметил виолончелиста и послал ему сладострастную улыбку.

– Кузен, смотрю, вы в хорошем настроении, – сказала ему Беатриса.

Покачивая бедрами, Шевалье остановился возле нее:

– Разве может мое настроение быть плохим, когда вокруг столько красоты? – Он подмигнул Софи. – Между прочим, свита Генриетты начинает производить все более унылое впечатление. Усталые, постные лица. Им нужна свежая струя. Очарование юности. Я разузнал насчет возможности для нашей дорогой Софи войти в свиту ее высочества.

– В свиту Генриетты? – нахмурилась Беатриса. – Стоит ли Софи идти к супруге Филиппа, когда положение маркизы де Монтеспан с каждым днем становится все крепче? Я собственными глазами видела, как король на нее смотрел.

– Решение уже принято. Никаких возражений. Если не забыли, ваше присутствие при дворе целиком зависит от меня. Вы обе здесь на правах моих родственниц, а не наоборот.

Воцарилась пауза. Беатриса, которой только что указали ее место, достаточно скоро овладела собой.

– И когда Софи сможет войти в свиту Генриетты?

– Достаточно скоро. Одна из ее фрейлин приворовывает. У Мадам кончается терпение.

Шевалье повел Софи танцевать. В иной ситуации он не подверг бы себя такой пытке, но сейчас… Танец позволял ему беспрепятственно разглядывать виолончелиста.

Танцевальные способности Софи ничуть не улучшились. Она переваливалась с ноги на ногу, отчаянно пытаясь не сбиться с ритма. Шевалье любовался виолончелистом и одновременно поучал неуклюжую дочку Беатрисы:

– Моя дорогая Софи, танец – это разговор, облаченный в движения. Здесь полно правил и ограничений. Совсем как в платье, которое сейчас на вас.

– Вам оно нравится?

Шевалье привлек ее к себе, но так, чтобы постоянно видеть музыканта. Он уже представлял, как им было бы хорошо в постели. Сколько ласк они подарили бы друг другу. А потом Шевалье овладел бы светловолосым красавцем, стал бы его повелителем.

– Я все хотел вас спросить: вы по-прежнему… нетронутая? – шепотом спросил Шевалье.

– Что значит «нетронутая»?

– Вашим пальчикам когда-нибудь бывало… любопытно?

– Я не понимаю, о чем вы.

– Очень даже понимаете, – шепнул он, прижимая Софи еще теснее, чтобы она ощутила набухшую «мужскую снасть» у него между ног.

Софи пыталась вырваться, однако Шевалье держал крепко. Он чувствовал ее лобок, но представлял, что ласкает этого безумно соблазнительного виолончелиста.

Едва дождавшись окончания приема, Шевалье выскользнул из дворца и почти побежал по лесной тропинке, слабо освещенной лунным серпом. Его ноги намокли от холодной росы, но Шевалье было жарко. Он думал о скором наслаждении, ожидающем его под покровом темноты.

Виолончелист был уже там. Музыкант стоял под тюльпановым деревом, скрестив руки.

– Я пришел на урок чуть пораньше, – сказал Шевалье.

Взяв виолончелиста за руку, он слегка прикусил его палец. Тот ответил жарким, страстным поцелуем и крепко прижался к Шевалье, издавая тихие стоны – предвестники наслаждения.

– Ах, – промурлыкал Шевалье.

Оторвавшись от губ виолончелиста, он расстегнул на музыканте рубашку и облизал мускулистую грудь. Это возбудило Шевалье еще сильнее. Его язык опускался все ниже, а руки стаскивали с виолончелиста панталоны. Виолончелист напрягся всем телом, выгнул спину и уперся чреслами в лицо Шевалье. Столь редкое понимание еще сильнее возбудило Шевалье, и он принялся целовать руно вокруг «мужской снасти» музыканта. Еще через мгновение язык Шевалье ощутил что-то горячее, липкое и соленое. Он отпрянул, запрокидывая голову…

Кровь. Это была свежая кровь.

– Боже, как это понимать?

Шевалье вскочил на ноги. Музыкант обеими руками держался за располосованное горло, откуда фонтаном хлестала кровь. Глаза несчастного виолончелиста закатились, а сам он повалился на землю.

Из-за кустов на дорожку вышел человек, лицо которого скрывал глубокий капюшон, а рука сжимала нож. Острие ножа уперлось в горло Шевалье.

– Ради бога! – закричал Шевалье. – Умоляю, пощадите!

– Тише ты! – шикнул на него человек в капюшоне. – Найти тебя – раз плюнуть. Верным ты не умеешь быть никому.

Незнакомец развернул Шевалье. Сильная рука сдавила придворному горло. Жаркое дыхание обжигало ему шею.

– Теперь слушай и запоминай. Мы будем говорить тебе, чтó надо делать, и ты это будешь делать. Многие жаждут того, что мы ищем. Мы непременно это получим, чего бы нам ни стоило. Вздумаешь отказаться – найдут с перерезанным горлом. Подчинишься – не прогадаешь. Любовничек твой станет королем, а у тебя будет власть и большое будущее… Разумеется, пока ты в точности исполняешь наши приказания. На сегодня хватит. Скоро мы опять поговорим.

Человек в капюшоне еще сильнее сдавил горло Шевалье и вдруг исчез, растворившись среди деревьев. Шевалье хотел было закричать, но его одолел кашель. Между ног у него было мокро. Уже не от страсти. Тут он понял, что обмочился от страха.


С деревьев, что росли вблизи королевской спальни, доносилось неумолчное жужжание осенних мух. В черном небе висел серебристый полумесяц, похожий на кривую саблю, ожидавшую божественного приказания. Бесшумно летали желтоглазые филины, высматривая беззащитную живность.

Король был не один. Перед ним, сложив руки на внушительном животе, расхаживала взад-вперед Луиза де Лавальер.

– Я хочу примириться с Господом, – дрожащим голосом объявила она.

Людовик поймал ее за руку, притянул к себе, погладил щеку.

– Помнится, раньше вашим богом был я.

Луиза перекрестилась:

– Я не могу оставаться в этой обители греха. Есть монастырь, где согласны меня принять. Ваше величество, прошу вас, отпустите меня под Божью опеку!

– Я давал вам все, чего вы желали. Разве не так?

Луиза глядела в пол.

– Раньше я считала себя знатной придворной дамой. Теперь же я не знаю, кто я и каково мое место. У меня осталось лишь одно желание: служить Богу.

– Я в восторге от вашей набожности, мадам Луиза.

Людовик наклонился, желая ее поцеловать, и слегка ткнулся носом в ее шею. Луиза отпрянула.

– Вскоре я померкну в ваших глазах. Стану досадной помехой. Я уже знаю, кто придет мне на смену.

– Бог желает, чтобы мы были вместе.

– Ваше величество, позвольте мне искупить грехи моей жизни!

Запас нежности Людовика иссяк. Иссякло и терпение.

– Довольно! – почти рявкнул он.

– А вдруг мне вечно гореть в адском огне? – взывала к нему Луиза. – Вдруг я слишком опоздала и уже не смогу замолить свои грехи?

– Возвращайтесь к себе! – приказал король.

Луиза торопливо засеменила по коридору, зажимая рот рукавом, чтобы не разрыдаться.

Людовик тоже недолго оставался в своей спальне. Приказав Бонтану находиться снаружи, он в сопровождении двух гвардейцев отправился в обеденный зал. Туда вел самый широкий из всех коридоров дворца. Не желая привлекать к себе излишнее внимание, король шел осторожно и почти бесшумно. В громадном обеденном зале не было никого, кроме маркизы де Монтеспан. Меж тем со столов еще не убрали восхитительно вкусные пирожные, которыми придворные лакомились, забывая всякое чувство меры. Атенаис озорно улыбнулась и взяла с тарелки миндальное пирожное. Ее движения были неторопливыми и очень соблазнительными. Поднеся пирожное к губам, фрейлина откусила кусочек и прищурила глаза. Людовик подошел к столу и тоже взял миндальное пирожное.

– Мне нравится ваш превосходный аппетит, – сказал король.

– Ваше величество, вы едва меня знаете, не говоря уже о моих потребностях.

– Почему же? Кое-что знаю. Хотя бы то, что вас одолевает голод.

Маркиза де Монтеспан изящно стерла крошки с уголков рта.

– Возможно. А вы, ваше величество, считаете, что сыты? И сколько вы изволили съесть?

Вопрос был по-своему дерзким, однако Людовику понравилась ее смелость. Он подошел еще ближе. «Мы ведь не о еде говорим», – подумалось ему.

– Я и не помню, – ответил он маркизе.

– В таком случае не будет ли новая порция похожа на все прежние? Не покажется ли она вам пресной?

Людовик улыбнулся, выдерживая ее взгляд.

– Трудно сказать, пока не попробуешь.

– Я вот задаюсь вопросом: почему это так? – продолжала она. – Почему через какое-то время остается лишь… порядковый номер?

– Смотря какой. Номера бывают разные.

Людовик доел пирожное, вытер рот салфеткой и отвесил маркизе де Монтеспан легкий поклон.


Генриетта лежала в постели совершенно нагая, сжимая подушку и улыбаясь королю. Самые ранние из утренних птиц уже пробудились и теперь весело пересвистывались. Людовик, сидевший на постели, успел одеться. Оставалось лишь натянуть сапоги.

– А ты – смелый мужчина, – игриво сказала Генриетта, приглаживая растрепавшиеся волосы. – Взять и прийти в спальню к одинокой женщине.

Людовик прилег поперек ее ног и погладил ей лодыжку. Ему хотелось почувствовать полное удовлетворение. Король должен чувствовать себя удовлетворенным. Но его душевное состояние было далеко от внешнего спокойствия.

– Мне показалось, меня пригласили, – ответил Людовик, включаясь в игру.

Генриетта нежно погладила его по щеке.

– Ты устал. Почти не спишь.

– Я не усну, пока убийцы семьи Партене не будут схвачены.

– Надеюсь, скоро ты сможешь крепко спать, – сказала Генриетта.

Король смотрел на балдахин кровати и молчал.

– Я хочу, чтобы у нас так было каждую ночь, – призналась она. – Рядом с тобой я чувствую себя в полной безопасности.

Людовик сел и стал натягивать сапог.

– Генриетта, разве я недостаточно оберегаю тебя?

– Как ни печально, но там, где появляется Шевалье, вряд ли кто-то может чувствовать себя защищенным. Недавно он выставил в дурном свете мою фрейлину Анжелику.

Людовик повернулся к ней. Улыбки на его лице уже не было.

– Разве мало того, что я оберегаю тебя? Неужели я должен оберегать еще и твоих фрейлин?

– Он сочинил отвратительную историю, а мне теперь приходится расхлебывать.

Людовик натянул второй сапог.

– И от этого тебе сейчас грустно.

Генриетта встала на колени перед Людовиком, прижалась подбородком к его плечу.

– Франсуаза Партене была тебе очень дорога. Я знаю. Помню, я по глупости ей даже завидовала.

Людовик встал, подошел к стулу, снял со спинки небрежно брошенный камзол.

– Я отправляюсь на войну. Вот там безопасно.

– Я… что-то не понимаю, – растерянно моргая, призналась Генриетта.

– А ты отправишься вместе со мной.

Генриетта откинула волосы со лба и хмуро спросила:

– Зачем?

– Ты хотела бы оказаться в каком-нибудь другом месте?

– Нет, конечно, – торопливо ответила она.

– Новый день начинается, – сказал Людовик, застегивая пуговицы камзола.

И он ушел, оставив Генриетту раздумывать над его странными словами.


Король пожелал провести тайную встречу у себя в покоях. Он считал, что так ему будет легче разговаривать с посланником Священной Римской империи. Разговор предполагался с глазу на глаз. Бонтан и Фабьен терпеливо дожидались за закрытой дверью, вместе с парой гвардейцев.

Людовик оделся в строгом соответствии с этикетом, прикрыв голову париком. Он сидел в кресле. Посланник расположился напротив, на табурете.

– Ваше величество, испанцы все больше устают от нашего молчания, – начал посланник. – Они желают нашего вмешательства.

– Что ж, у вас есть наследственные притязания. У нас – притязания на законном основании. Не станем же мы из-за этого воевать друг с другом. Хотя многие в вашем правительстве, несомненно, выиграли бы от такой войны.

Посланник сидел, сложив руки на коленях. Набрав в легкие побольше воздуха, он продолжал:

– Наши правительственные круги разделены. Но если бы эта встреча положила начало откровенным обсуждениям и появлению общей стратегии…

– Ваш принц Ауэршперг… насколько помню, он родом из знатной австрийской семьи… принц мог бы получить кардинальский клобук.

– Прекрасные слова, ваше величество, – улыбнулся посланник, впечатленный услышанным.

Людовик подался вперед и упер подбородок в сцепленные пальцы.

– В таком случае давайте подумаем о договоре… – Он вдруг почувствовал, как из-под парика на лоб вытекла тоненькая струйка крови. – О тайном договоре между Францией и домом Габсбургов о разделе земель в случае смерти испанского короля.

Кровь продолжала течь. Струйка стала шире. Она текла по левой щеке и уже достигла подбородка.

– Для безопасности страны здоровье правителя имеет основополагающее значение.

– Ваше величество… – Посланник смущенно и испуганно заерзал на стуле. – Ваше лицо.

– Мое лицо? А что с ним?

Людовик провел по щеке. Ладонь стала ярко-красной.

Посланник поспешил к двери. Увидев его, Фабьен Маршаль узнал того самого незнакомца, о котором безуспешно пытался навести справки. Посланник и сейчас не внушал ему доверия. Но удивительнее всего Маршалю было его собственное поведение. Глава королевской полиции ощущал непонятную растерянность перед иностранцем.

– Врача! Быстрее! – закричал посланник.

Фабьен не двигался с места.

– Сударь, вы что, разучились понимать свой родной язык?

В дверь выглянул Людовик. Он держался за дверной косяк. Пальцы короля и жилет его камзола были мокрыми от крови, струйка которой не иссякала.

– Ваше величество, я сейчас приведу Массона! – сказал Бонтан.

– Не его. Приведите… другого доктора, – велел король и снова закрыл дверь.

– Никого сюда не пускать, – велел Фабьену Бонтан, выскакивая в коридор.

Королю пришлось ждать еще около получаса, прежде чем к нему через потайной коридор привели Клодину в плаще с капюшоном, низко приспущенным на лицо, чтобы никто не узнал в ней женщину. Людовик махнул рукой, отпуская Бонтана. Клодина молча сделала реверанс, затем сняла и бросила на стул плащ.

Людовик разделся до панталон и теперь сидел на краешке кровати.

– Ваш отец меня уверял, что все быстро заживет, – сказал он, отнимая руку ото лба. – А что скажете вы?

Клодина размотала мокрую повязку, осмотрела кровоточащую рану и поморщилась, но критиковать работу отца не стала.

– Придется наложить швы. Будет больно.

Людовик смотрел на двойной портрет, запечатлевший его и Филиппа в детстве. Беспечные мальчишки, еще не знающие своей судьбы.

– Ну и пусть, – ответил он Клодине.


Королева известила Луизу де Лавальер о своем желании ее видеть. Луиза не без робости вошла в покои Марии Терезии. Присев в неуклюжем реверансе, она плотно закуталась в шаль.

– Спасибо, что откликнулись на мое приглашение, – сказала королева.

– Ваше величество, я каждый день молюсь за душу вашего несчастного ребенка.

– Очень любезно с вашей стороны.

После реверанса у Луизы заломило спину, и она невольно поморщилась. Это была не первая ее беременность, но почему-то сейчас она чувствовала себя особенно неловко.

– Вам тяжело стоять. Садитесь, – предложила Мария Терезия.

Луиза села, опустив голову.

– Здесь тепло. Снимите шаль, не то вам станет жарко, – сказала королева.

Луиза нехотя сняла шаль и отдала фрейлине королевы.

– Я помню, как обидела вас недобрыми словами, – сказала королева. – Я произнесла их в сердцах, когда мой ум был затуманен постигшими меня бедами. Но я хочу, чтобы мы с вами стали друзьями. Только не думайте, будто я забыла все, что происходило между вами и моим мужем, и готова вам это простить. Я предлагаю вам дружбу, поскольку чувствую: ваша душа неспокойна. Ее ткань порвалась.

Обойдя вокруг Луизы, королева заметила красные отметины у нее на спине. Следы самобичевания заживали медленно.

– Я забочусь не столько о вас, сколько о невинной жизни внутри вас. А она, несомненно, ощущает боль и страдает.

– Ваше величество, как только я смогу, я снова начну регулярно ходить в нашу церковь. Я тоскую по совместным молитвам.

– Скажите, Луиза, вы любите короля?

– Я люблю Бога.

– Это не ответ.

– Короля я… тоже люблю. Но плата за эту любовь слишком велика.

– Зачем вы себя истязаете? – спросила Мария Терезия, возвращаясь на прежнее место. – Глядя на вашу спину, можно подумать, что вас пытали.

– Я стараюсь телесными страданиями заглушить душевные, хотя и понимаю: мне это никогда не удастся.

– Пожалуй, вы правы. Не удастся, – сказала королева.


Туманный, промозглый вечер остался за дверью. Кухня родного дома встретила Клодину теплом и мягким светом очага. Отец стоял у плиты и что-то помешивал в кипящем котле.

– Вот, суп варю на ужин, – сказал Массон. Голос у него был хрипловатый и недоверчивый. – Густой, чтобы посытнее было. Картошка, морковка, сельдерей. Раз ты взяла на себя мои обязанности, почему бы мне не заняться женским делом.

– Суп я могла бы сварить и сама, – возразила Клодина, снимая плащ.

– Лучше присядь и отдохни. Ты сегодня целый день в трудах.

– Отец, ты говоришь совсем не то, что думаешь, и мне это не нравится.

– Значит, решила потешаться над родным отцом? – щурясь, спросил Массон.

– С чего ты взял?

– Где ты была?

– Я не вправе рассказывать об этом.

– Твое молчание красноречивее всяких слов. Я сделал слишком поспешные выводы относительно лечения короля? Наверное, оно показалось королю слишком упрощенным. И тогда король позвал мою дочь, чтобы с ее помощью уничтожить мою репутацию.

– Никто не покушается на твою репутацию. Никто не собирается изгонять тебя из придворных врачей. Отец, ты просто мне завидуешь.

– Нет, дитя мое! Я напуган! – Он сердито бросил ложку на пол. – Я боюсь за тебя. Королевский двор лишен человеческой теплоты и доверия. Это холодный, жестокий мир, где все пронизано ложью. Я вполне могу расстаться с должностью придворного врача, но, пока я жив, я не позволю им помыкать тобою. Пойми: быть у короля в фаворитках опасно. Через какое-то время он устает от своей очередной пассии, и та бесследно исчезает.

Клодина устало вздохнула, потом оглянулась, ища глазами синюю отцовскую бутылочку. Та стояла на нижней полке. Клодина вытащила пробку и, не сводя глаз с отца, вылила содержимое бутылочки в помойное ведро.


Было далеко за полночь. Старому священнику хотелось спать, но он знал: его, как и врача, король может затребовать к себе в любое время. Королевская душа еще менее постижима, чем душа обыкновенного человека, а потому бесполезно задаваться вопросом, почему королю именно сейчас понадобилось исповедаться. Эти мысли бродили в голове святого отца, когда он сидел на стуле, ожидая признаний Людовика. Король, как и положено исповедующемуся, стоял на коленях, склонив голову. С мраморной доски над камином доносилось негромкое тиканье часов. По оконному стеклу барабанил дождь. Других звуков не было, если не считать беспокойного дыхания короля.

– Благословите меня, святой отец, ибо я согрешил, – наконец произнес Людовик.

– В чем, сын мой?

– Я повинен в смертных грехах зависти и гнева.

– Ваше величество, есть прегрешения, совершаемые ради блага государства, – начал священник. – Но если их совершает человек…

– Забудьте о королевском титуле, – возразил Людовик. – Сейчас я – просто человек, отягченный грехом и приносящий покаяние перед Богом.

Священник кивнул.

– Как мне покаяться?

Священник сомкнул свои морщинистые руки и задумался.

– Раскаяние, ваше величество, имеет множество обличий. Можно искупать грехи, упражняясь в добродетелях, противоположных каждому греху. Грех зависти, например, искупается добротой. Грех гневливости – развитием в себе терпения.

Людовик смотрел на тени в углах спальни.

– Мы ведем войну, а там гнев, злость, ярость бывают вполне допустимы. И война – неподходящее место для доброты.


За перелеском начинался луг, где до войны местные жители пасли скот. На другом краю луга был вражеский лагерь, по периметру которого расхаживали испанские гвардейцы. Филипп и маркиз де Роган стояли на опушке леса. Французские солдаты расположились на деревьях, внимательно наблюдая за противником. Дул холодный осенний ветер, вздымая вверх опавшие листья и клубы пыли. Он теребил пожухлые луговые травы, превращая их в подобие морских волн. И, как настоящее море, луг этот готовился принять жизни тех, кому будет суждено найти свою смерть в пучине грядущего сражения.

– Мы слишком удалились от наших позиций, – предостерег Филиппа де Роган. – Находиться здесь крайне опасно.

Филипп молчал.

– Месье, я обещал вашему брату.

– Что вы ему обещали? – спросил Филипп, сердито глядя на маркиза.

Де Рогану не хотелось отвечать на этот вопрос, и тем не менее он сказал:

– Я обещал королю позаботиться о вашей безопасности.

Филипп наградил непрошеного защитника еще одним сердитым взглядом, затем повернулся и молча зашагал вглубь леса. Можно было бы и самому догадаться, однако Филипп предпочитал не верить, что брат установит над ним эту мелочную и унизительную опеку. Естественно, маркиз де Роган двинулся следом. Филипп выразительно махнул рукой. «Дай мне хоть немного побыть в одиночестве!» – говорил его жест.

Филипп шел, продираясь через низкорослые кустарники, нырял в заросли папоротника-орляка. Отойдя на приличное расстояние от своего «опекуна», он остановился возле высокого раскидистого дуба и справил малую нужду. Пока Филипп орошал буроватые травы, его внимание привлек звук, напоминавший царапанье. Оглянувшись, он увидел овражек, в котором стоял голый по пояс человек. Рядом темнела только что вырытая неглубокая яма, куда человек вначале положил свою шпагу, а затем и мундир. Зеленый вражеский мундир. «А вот и дезертир появился, – подумал Филипп. – Вот тебе и доблестные испанцы».

– Война – занятие непростое, – сказал он дезертиру.

Испанец вздрогнул, поднял голову. Быстро огляделся, нет ли еще кого.

– Я не выбирал эту войну, – сказал он Филиппу.

– Я тоже, – ответил Филипп, подходя ближе. – Но мы оба воюем. Ты по одну сторону, я – по другую.

– Ваша артиллерия убила многих моих друзей, – признался испанец.

– Мы делаем историю, – усмехнулся Филипп.

Испанец засыпал яму землей.

– Вот и оставайтесь делать ее дальше. А я вернусь к жене и сыну.

– Ваша семья живет в мире, который выкован войной, – сказал Филипп. – Все мы – порождения войны. Можно отмыть грязь с рук, но не отскрести войну со своего тела, ибо тело у нас общее.

– Я соскучился по сыну. Я хочу увидеть своего мальчика и рассказать ему, как я его люблю. Я и вправду люблю его больше жизни.

– Но сможете ли вы научить сына мужественно смотреть в будущее, если вам самому не хватает мужества? Ваши слова окажутся пустым звуком.

Сказанное Филиппом явно не понравилось дезертиру.

– А вы-то кто будете, господин француз?

– Филипп, герцог Орлеанский.

Испанец захохотал, но быстро умолк, сообразив, что Филипп говорит правду. Дезертир выпрямился на дрожащих ногах и церемонно поклонился:

– Быть может, завтра мы снова встретимся на этом поле.

– Очень может быть, – ответил Филипп.

Филипп побрел туда, где оставил де Рогана. Отойдя на несколько шагов, он обернулся. Испанец торопливо доставал из ямы мундир и шпагу.


Прохладная погода не слишком располагала к купаниям, однако Генриетта любила воду и продолжала ходить в купальню. Вот и сейчас, освежившись в бодрящей воде, она вылезла на мостки, откинула с плеч мокрые волосы и, дрожа на холодном воздухе, поспешила в купальный домик. Фрейлины двинулись следом. Генриетта шла, думая о скорой зиме. Купания прекратятся, но зато можно по-прежнему встречаться в купальном домике. Генриетта дорожила этими мгновениями. Ненадолго ее мысли закружились вокруг войны и воинов. Она вспомнила о Филиппе, а от Филиппа ниточка протянулась к Шевалье. Но вскоре ее мысли снова вернулись к Людовику. О Людовике она думала везде и всегда.

Возле двери купального домика стояла маркиза де Монтеспан.

– Вот уж не ожидала увидеть вас здесь, – сказала Генриетта.

– Я хотела поговорить с вами вдали от придворных ушей, – улыбнулась Атенаис.

Они присели на каменную скамью. Придворных ушей рядом не было, а зяблика, расположившегося на ветке соседнего дерева, больше занимало собственное щебетание.

– Как гадко поступил Шевалье с вашей бедняжкой Анжеликой, – сказала госпожа де Монтеспан.

Генриетта хмуро кивнула:

– Он не был бы Шевалье, если бы не делал пакости. Но Анжелику он скомпрометировал, и теперь у меня новая фрейлина.

– Некая мадемуазель де Клермон.

– Да. Софи. Довольно милая девушка. Она замечательно расчесывает мне волосы. Легкая рука.

Маркиза наклонилась к уху Генриетты:

– Я придумала, как утонченно отомстить Шевалье. Хотите узнать?

– Нет, Атенаис. Я не любительница мстить.

Ответ Генриетты несколько смутил госпожу де Монтеспан.

– Осмелюсь спросить почему.

– Я знаю, чего вы добиваетесь, однако ничем не могу вам помочь, – сказала Генриетта.

– Простите, Мадам, но я совершенно не могу понять вашего ответа, – притворно смутилась Монтеспан.

– А вы задумайтесь… И непременно сможете.

Улыбнувшись маркизе де Монтеспан, Генриетта ушла в домик. Атенаис осталась на скамейке.

– Надеюсь, что смогу, – сказала она себе.


Король приказал своим министрам собраться в Салоне Войны и сейчас вглядывался в их лица. В глазах самого Людовика читались гнев, решимость и готовность бросить вызов всем, кто посягает на спокойствие и порядок в его стране.

– Нас окружают заговорщики, – сказал он, упираясь руками в стол и по-волчьи опуская голову. – Нас окружают недовольные нашими преобразованиями. Какое-то отребье чувствует себя хозяевами на королевских землях, убивая и запугивая моих добропорядочных подданных. До сих пор мы только оборонялись. Довольно! Мы должны прорвать осаду и перейти в наступление. Бонтан, вы создадите отряды для защиты дорог.

– Они уже созданы, ваше величество, – ответил Бонтан и тут же поймал скептический взгляд Маршаля.

Глава королевской полиции сомневался в его словах.

– Оденьте их в мундиры, – продолжал король. – Пусть все ощущают их присутствие. В честных людей это вселит уверенность, а у разной нечисти отобьет охоту бесчинствовать на дорогах. Сделайте здесь то же, что и в Париже. Ваши люди должны быть на каждом участке. Всегда, в любое время и в любую погоду. Встретьтесь с каждым дворянином, находящимся в оппозиции. Я хочу понять причины, побуждающие их противиться моим замыслам. И разъясните им наши намерения. Их король отправляется на войну.

Король встал. Вслед за ним встали и министры.

Фабьен дожидался Бонтана у двери, намереваясь поговорить, однако Бонтан заговорил первым:

– Для охраны дорог создано четыре отряда по сто человек. Каждую повозку с грузом должны сопровождать не менее пяти охранников. Все пассажиры должны передвигаться только с охраной.

– Четыреста человек, – покачал головой Фабьен. – И все необученные.

– Вы же знаете: основная часть наших мужчин сейчас на фронте.

– А на охрану вы отрядили сопливых мальчишек! – язвительно усмехнулся Фабьен.

Сборы короля и его свиты к отбытию на войну были напряженными и заняли три дня. И вот настало утро четвертого – утро отъезда. Все придворные, знать, гвардейцы и слуги собрались перед дворцом. Над их головами сияло безоблачное небо. Королю желали счастливого пути и скорейшего возвращения. Дамы махали кружевными платочками, глядя, как Людовик и его любовница Генриетта поднялись в королевскую карету. Три фрейлины Генриетты, среди которых была и Софи, уселись во вторую карету, позади королевской.

Госпожу де Монтеспан в этот вояж не пригласили. Работая локтями, она проталкивалась между глазеющими придворными, пока не оказалась рядом с Луизой де Лавальер. Атенаис нарочно привстала на цыпочки, чтобы король непременно ее увидел. Ей хотелось «разговора глаз». «Ну посмотри же на меня, – думала она. – Увидь меня. Я совсем рядом». И только когда кучер натянул поводья и карета тронулась, Людовик выглянул из окошка и кивнул маркизе де Монтеспан. «Он меня увидел!»

– Браво, Луиза, – сказала она, наклоняясь к своей спутнице. – Этот взгляд принадлежит вам.

– Нет, – со вздохом возразила Луиза. – Вы наверняка ошиблись.

– Вы чем-то опечалены?

– Король стал для меня недосягаем.

– Вам только кажется. Всем известно, что вы – его любовница, – сказала Монтеспан.

– Однако он выбрал Генриетту и повез ее с собой на войну.

– Генриетта очень скучала по мужу. Потому король и повез ее к нему.

В глазах Луизы вспыхнула надежда.

– Вы мне поможете? Я нуждаюсь в благосклонности короля, однако мое присутствие нагоняет на него скуку. Когда он вернется, быть может, вы сумеете повлиять на его настроение… в мою пользу? Поговорите с ним, рассмешите его. Если король будет в хорошем настроении, у меня может появиться шанс.

Маркиза де Монтеспан глядела вслед удаляющимся каретам. Вскоре они скрылись за поворотом извилистой дороги.

– Я попробую, – сказала она, откидывая с лица прядь волос.


В королевской карете было тихо. За окошками проносились дома, амбары, конюшни. «Вот они, плоды крестьянской жизни, – думал Людовик. – Простой жизни, которой вовек не понять, сколь тяжкий груз лежит на плечах короля и его ближайшего окружения. Можно ли назвать крестьян свободными? Или же они – рабы своего жалкого удела, выпавшего им в жизни?» Генриетта коснулась его руки. Ответного прикосновения не последовало, и она убрала руку.

– Ты не скучаешь по Англии? – наконец спросил Людовик.

– Я скучаю по тебе, – ответила Генриетта.

– Есть какие-нибудь вести от твоего брата?

– Нет, иначе ты бы уже знал о них.

Людовик поправил оборки воротника. Карета ехала мимо луга, где паслись коровы.

– Лето нашей жизни было полно благоуханных цветов, – сказал он. – Но сейчас уже осень. Ночи становятся длиннее. Темнота сгущается. Нам пора напомнить себе: жизнь – это нечто большее, чем любовь. И брак – это не просто обязанности супругов.

Генриетта заслонилась широкополой шляпой с перьями, чтобы король не видел ее лица и выступивших слез.

– Моя жизнь принадлежит тебе, – тихо сказала она.


По темным коридорам Версальского дворца гуляли сквозняки. Свечка, которую Фабьен Маршаль прикрывал рукой, почти не разгоняла тьму. Час был поздний. Фабьен шел к себе, глубоко погруженный в раздумья. Настолько глубоко, что едва не вскрикнул, когда от стены отделилась чья-то тень.

– Это вы, господин Фабьен? – спросил нежный, мелодичный женский голос.

В пятачке света появилось лицо Беатрисы. У Фабьена замерло сердце.

– Мадам, вы никак заблудились? – спросил он.

– По правде говоря, мне страшно, – нахмурившись, ответила Беатриса. – Эта война. Эта тьма. Стоило королю уехать, и дворец стал совсем иным. Представляете? Всего два дня прошло, а нас уже окружают темные пустые комнаты. Я шла к себе. Вам не составит труда меня проводить?

Маршаль утвердительно кивнул.

Беатриса подошла поближе. Теперь свеча освещала ее целиком. «Как замечательно! – подумал Фабьен. – Но что я ей скажу? Как мне вести себя с нею?»

Они пошли вместе. Фабьен изо всех сил старался, чтобы свечка не дрожала в его руке.

– А я смотрю, вы в хорошем настроении, – сказал Фабьен, напрочь забывший ее слова про страх. – И даже то, что случилось с вашими друзьями, на вас не подействовало.

– С какими друзьями? – не поняла Беатриса.

– Семья Партене. Они ведь жили неподалеку от вашего дома в По. Я не ошибся?

На лице Беатрисы мелькнула тревога.

– Господин Фабьен, их трагедия настолько чудовищна, что я запретила себе думать о ней. Иначе, честное слово, я бы сошла с ума.

У дверей своих покоев Беатриса остановилась и наградила Фабьена улыбкой.

– А почему бы нам с вами не погулять снова? Днем, в саду? Мы бы нашли более приятные темы для разговоров.

Фабьен кивнул. «Как мне проститься с нею? Осмелюсь ли я прикоснуться к ее руке? Боже милостивый, а ведь я хочу эту женщину».

Все разрешилось само собой. Беатриса поцеловала кончики своих пальцев и дотронулась ими до плеча Фабьена. Сделав это, она молча вошла к себе, оставив его наедине с коридором, темнотой и сквозняками.


Юноша не мог унять рыданий. Небольшой лопаткой он копал могилу для своего друга. Тот, еще живой, стоял тут же, на коленях и со связанными за спиной руками. Рот обреченного был полуоткрыт. В глазах застыл неописуемый ужас. Еще десять человек остались позади на дороге. Их головы были изуродованы мушкетными пулями. Ближе к обочине ткнулась в землю сломанная повозка, лежащая на боку. Ее уцелевшее колесо крутилось на ветру.

Учинивших эту бойню было трое. Все в черных масках, они стояли, держа в каждой руке по мушкету. Никто из них не произносил ни слова. Потом один вышел вперед, приставил дуло мушкета ко лбу обреченного и выстрелил. Убитый повалился в могилу, которую его друг успел вырыть лишь наполовину. Юноша с лопаткой пронзительно закричал.

Тогда один из вооруженных людей сорвал с лица маску и прицелился в юношу. Молодой человек оторопел, но его ужас был иного рода.

– Я… я вас знаю! – крикнул он.

– Правильнее сказать, ты меня знал, – усмехнулся Монкур, нажимая на курок.

От выстрела голова юноши разлетелась, как горшок. Земля жадно впитывала хлынувшую кровь.

Монкур поднял лопатку и передал одному из двоих разбойников герцога Кассельского.

– Держи, Тома. Дворянам работать не положено.

Тома молча взялся за дело, однако Монкур забрал у него лопатку.

– Мне пришла более удачная мысль.

В повозке нашлись веревки. С их помощью Монкур, Тома и Мишель повесили всю дюжину гвардейцев на придорожных деревьях. Поскольку шеи у многих жертв были сломаны выстрелами, убитых повесили вниз головой, за лодыжки. Трупы раскачивались на ветру. Ветки скрипели, сгибаясь под тяжестью этих страшных плодов. К стволу одного дерева Монкур прибил дощечку с надписью: «Дорога закрыта».


Палаточный лагерь французской армии напоминал город. Он занимал обширный участок бывшего пастбища. С одной стороны лагерь ограничивала речка с ледяной водой. Тысячи солдат отдыхали у костров, вспоминая былые сражения и близких, оставшихся дома. Кому-то не сиделось, и они принимались бродить, ежась от осеннего холода.

В самой большой палатке помещался штаб. Там стоял стол, заваленный картами и бумагами с диспозициями недавно проведенных и будущих сражений. Возле стола замер Филипп. Его лицо раскраснелось, а душа, окрепшая на войне, ликовала. Никогда еще Филипп не чувствовал себя таким сильным.

– Смотрите, – говорил он, обращаясь к военному министру Лувуа и не замечая маркиза де Рогана. – Если мы вернем наши войска обратно в долину…

На Лувуа был изящный бархатный камзол со знаками отличия, показывающими его высокое положение.

– Испанцы потянутся за нами, думая, что мы отступаем, – кивнул военный министр.

– А в это время наша кавалерия ударит с восточного фланга и замкнет кольцо. Бежать испанцам будет некуда.

Лувуа посмотрел на карту и снова кивнул.

– Его величество король! – вдруг послышалось снаружи.

Филипп повернулся от стола. Его распирала гордость. «Наконец-то брат увидит все, что я успел совершить и собираюсь сделать еще для славы и величия Франции».

Гвардейцы раздвинули полог палатки. Вошел Людовик. Его сопровождали несколько гвардейцев, Генриетта и Софи. Король прошел к столу. Лувуа почтительно поклонился. Филипп расплылся в улыбке.

– Замечательные новости, брат! – начал он.

– Знаю, – перебил его Людовик. – Война окончена. Сегодня в Турне должны начаться переговоры о прекращении сражений.

У Филиппа открылся и тут же закрылся рот. Потрясенный известием, он посмотрел на Лувуа, затем на де Рогана и снова повернулся к Людовику.

– Но мы так упорно сражались ради этого момента! Ты знаешь, сколько наших солдат погибло, чтобы он наступил?

– Мы сохраним позиции наших войск, – сказал король. – Но не более того. Постоят день или два. Но эта война окончена.

Филиппа захлестнула ярость. Он стиснул кулаки, скрежетнул зубами:

– Зачем? Мы можем победить. Сегодня же, дав решительное сражение.

– Шансы не в нашу пользу, – возразил король.

– Мы понесли большие потери. Прикажешь о них забыть и свернуть все, что так тщательно готовилось?

Людовик знал: еще несколько таких фраз, и его терпение иссякнет. Но пока ему удавалось оставаться спокойным.

– Я хочу поговорить с братом наедине. Оставьте нас, – распорядился король.

Все, кто был в палатке, вышли. Гвардеец опустил полог.

– Я приехал за тобой, – сказал Филиппу Людовик.

– А я здесь не охотой развлекаюсь. Я сражаюсь, а в перерывах между битвами пользую смазливых парней. Интересно, зачем это тебе понадобилось прекращение боевых действий? Уж не затем ли, чтобы толпы встречали тебя восторженными криками: «Слава королю Людовику, который отправился на войну и без единого выстрела добился мира»?

Людовик почти вплотную подступил к брату. Филипп не думал сдаваться. Король и воин скрестили взгляды.

– Я тебе еще не все сказал, – продолжал Людовик. – Наши шпионы разузнали, что за твою голову назначена солидная награда. Испанцы отрядили опытных наемников, чтобы разыскать тебя на поле боя и взять в плен. Они намерены сделать тебя своей козырной картой и диктовать мне условия. Я не собираюсь рисковать. Поэтому решено: ты поедешь со мной.

– Да пойми ты: если я уеду, без меня наши солдаты обречены на гибель.

– Я не хочу, чтобы последнее сражение в этой войне стало последним и в твоей жизни.

– На поле брани нет королей. Нет дворян и крестьян. Там все равны. Все сражаются насмерть, но надеются остаться в живых. Завтра, на поле битвы, у меня будет больше общего с врагами, чем с тобой – моим родным братом… Прости за правду. Знаешь, на войне придворная учтивость слетает, как шелуха. – Филипп взялся за край полога. – Генриетта! Где моя жена?

– Завидую твоему братству, – тихо сказал Людовик. – А мой удел – одиночество, с которым ты никогда не сталкивался и не столкнешься.

– Завтра я буду рядом с моими братьями, – дерзко заявил Филипп.

– Которые только и ждут, чтобы заманить тебя в укромное местечко и убить.

Филипп вышел из палатки. Королевская свита стояла неподалеку. Филипп подошел к Генриетте и молча выдернул из ее шляпы самое яркое перо. Перо он воткнул в петлицу своего камзола наподобие флага.

– Завтра я нарочно оденусь так, чтобы меня сразу можно было узнать, – заявил Филипп.

Внезапно он обнял и поцеловал жену с грубоватой страстностью солдата. Воина, намеренного побеждать и завоевывать.


Наутро, едва рассвело, две тысячи французских солдат двинулись по полю к позициям испанцев. Их встретили пушками и мушкетными залпами, но французы упрямо продолжали наступать. Кто-то падал, успев испустить предсмертный крик. Остальные, словно не замечая гибели товарищей, шли дальше, исполненные решимости победить.

В середине войска, воодушевляя своих солдат, скакал Филипп. Рядом с ним был маркиз де Роган. Филипп сидел на лошади, выпрямившись во весь рост. Им владела кровожадная ярость. Других чувств не было. Он сам вершил свою судьбу, пусть и ужасающую, но это была его судьба. Достав из кармана зеркальце, Филипп посмотрелся в него и, оставшись доволен выражением своего лица, выхватил шпагу, пришпорил коня и понесся по склону в утренний туман.

5

Весна 1668 г.

– Отдыхай, мой благородный скакун.

Филипп сидел по-турецки на склоне холма, окруженный опаленной травой и телами убитых вражеских солдат. Голова его верного коня покоилась у него на коленях. Рана в груди лошади была смертельной. Человек и животное оба это знали. Конь фыркал и натужно дышал. Его глаза еще вспыхивали белым огнем, однако каждый вздох лишь усиливал кровотечение. После долгих, томительных минут судороги ослабли. Казалось, умирающий конь смирился со своей участью. Его серая морда в последний раз содрогнулась. Громадные глаза подернулись пеленой. Бока еще раз поднялись. Ладонь Филиппа обдало теплом. Последним теплом.

– Мир праху твоему, – тихо произнес Филипп. – Ты достойно послужил мне и Франции.


Опрокинутая повозка лежала на боку, чем-то напоминая боевого коня, павшего на поле битвы. Их подстерегли на извилистом участке версальской дороги. В этом месте деревья подступали к самой обочине, бросая густую тень на дорогу. Кучер и двое гвардейцев, сопровождавших повозку, стояли, опустив мушкеты. Их била дрожь. Оружие троих людей в масках тоже было опущено. Но держались они уверенно и нагло.

– И сколько же вам платят за сей благородный труд, господа? – насмешливо спросил Монкур. Маска приглушала его голос. – Смею вас уверить, что сущие гроши.

На дереве вдруг зашелестели листья. Гвардеец повернул голову и увидел вспорхнувшую ворону. В этот момент разбойники выстрелили.


В палатке Филиппа было очень людно. Стол окружали посланники, дипломаты и генералы. Союзники и противники с одинаковым вниманием глядели на Людовика XIV. Рука короля, сжимавшая белое перо, застыла над бумагой Ахенского договора. На церемонию подписания из Версаля приехала Мария Терезия. Нарядившись в платье пурпурного цвета, она стояла за стулом мужа. Ее темные волосы, убранные в высокую прическу, были украшены жемчугом. Филипп отошел к пологу и встал там, скрестив руки на груди. Его лицо было напряжено, словно впереди их ожидал не мир, а очередное сражение.

Людовик церемонно обмакнул перо в чернильницу, размашисто подписал договор и вывел дату: второе мая 1668 года. Война окончилась. Присутствующие сдержанно рукоплескали. Филипп поспешил наружу, где его ждали сотни солдат. Узнав о подписании договора, они тоже зааплодировали. Их рукоплескания были куда громче и искреннее тех, что звучали внутри палатки.

На следующее утро король, королева и вся свита отправились в Версаль. Дорога была разбитая, с глубокими колеями. Людовик и Мария Терезия сидели молча. Бархатные занавески на окнах кареты были плотно задернуты. Эта сумрачность перекликалась с далеко не радужным настроением короля.

– Вас что-то тревожит, – не выдержала Мария Терезия. – Поделитесь со мною.

– Это вас не касается.

– Не касается? – удивилась королева. – Война началась из-за меня. Ради защиты моей чести вы убивали моих соотечественников. Во всяком случае, таков был предлог.

– Ваш отец не сдержал обещания, которое в свое время мне дал. Я потерял пять тысяч моих подданных, чтобы заставить его исполнить обещанное.

– Но договор подписан. Или на этом ваши войны не кончаются?

Пальцы Людовика теребили край занавески.

– Когда мне было десять лет, я хорошо узнал цену страха. Я видел мать, напуганную до смерти. Знать ополчилась против нас, и мать боялась, что нас убьют. Это послужило мне уроком. Я с ранних лет задумывался, как обезопасить королевскую власть, чтобы подобное никогда не повторилось.

– Мне думается, вы этого уже добились. У вас есть надежная стража, охраняемый дворец, армия, готовая выполнить любой ваш приказ.

– Они мне подчиняются, но не испытывают страха передо мной.

– Разве кто-то может иметь власть над вами?

Их разговор прервал тяжелый удар по внешней стенке кареты. Мария Терезия вскрикнула. Людовик вздрогнул. Встав, он отдернул занавеску. «Грабители? – мелькнуло у него в мозгу. – Но откуда им взяться? А уж тем более откуда взяться подосланным убийцам? Карету сопровождают конные гвардейцы».

За окошком, повиснув на выступе, по-обезьяньи раскачивался Филипп.

– Ну что, испугались? – весело спросил он, мотая головой.

Ветер играл волосами героя войны.

Людовик нахмурился.

– Мне наскучило скакать! – признался Филипп.

Распахнув дверцу, он ввалился внутрь и со смехом плюхнулся на сиденье. Филипп был изрядно пьян.

– Если ты ищешь вино, у нас его нет, – сказал Людовик.

– А! Вино я и так могу найти. Поговорить захотелось! Если бы ты убил столько испанцев, сколько довелось убить мне, ты бы не стал говорить о погоде.

Вспомнив о происхождении королевы, Филипп пьяно улыбнулся:

– Я не хотел обидеть ваше величество. Кстати, некоторые из них были очень даже милыми.

Тишину сменили бессвязные рассказы Филиппа о солдатах, армейской пище, его верном коне и аромате победы. Людовик молча смотрел на брата. Королева повернулась к окошку. Неожиданно карету снова тряхнуло. Она поехала медленнее, а потом и вовсе остановилась.

– А теперь в чем дело? – спросил Филипп. – Или кто-то решил повторить мой подвиг?

– Вероятно, дорогу размыло, – сдерживая раздражение, ответил Людовик. – Близ Шавилля из-за дождей часть дороги превратилась в череду прудов.

Снаружи донеслись сердитые голоса. Филипп мгновенно протрезвел, словно голоса обладали свойством выгонять хмель из тела.

– Оставайтесь внутри! – крикнул он королевской чете и выбрался наружу.

Возле опрокинутой повозки лежали тела кучера и двух гвардейцев. Их лица были обезображены мушкетными выстрелами. Чуть поодаль в грязи распластался четвертый; судя по виду – настоящий разбойник с большой дороги. На шее у него болталась окровавленная черная тряпка. Один глаз вытек. Кроме того, он был сильно ранен в ногу.

Людовик все-таки вышел из кареты. Маркиз де Роган, ехавший верхом, спрыгнул на землю. Они присоединились к Фабьену Маршалю и Филиппу, внимательно осматривавшим тела.

– Ваше величество, этот груз везли из Парижа, – сообщил Маршаль. – Злоумышленники его похитили.

Людовик заметил, что Фабьен приглядывается к одноглазому верзиле.

– Вам знакомы эти люди?

– Увы, ваше величество, я их совсем не знаю.

Филипп склонился над разбойником.

– А этот-то жив! – крикнул он. – Пока еще дышит!

– Отправьте его к врачу! – распорядился Маршаль. – Если он заговорит, первым слушателем буду я.

Пока раненого поднимали и усаживали на лошадь, Фабьен повернулся к королю:

– Ваше величество, примите мои поздравления.

– С чем?

– С заключением мирного договора. Наша война закончилась.

– Закончилась ли? – спросил Людовик, глядя на следы дорожной бойни.


Жаку понравилось трапезничать, расположившись на дворцовых строительных лесах. Услаждая желудок нехитрой едой, он одновременно услаждал взгляд рукотворной красотой версальских садов. Их узор становился все изощреннее: появлялись новые деревья, живые изгороди, пруды и статуи.

– Будь я королем, мы бы вообще не воевали, – заявил Бенуа, жуя хлеб с сыром. – Мы бы спокойно жили здесь, среди всей этой красоты. Я тут меньше года, а как преобразился Версаль! Настоящий рай.

Жак поморщился:

– Неделю ты бы наслаждался красотой. А потом бы сюда вломились испанцы. Или голландцы. Или англичане. Всю красоту заграбастали бы себе, а мы с тобой были бы у них вроде рабов.

– Каждый человек должен построить в своей жизни что-нибудь величественное, – сказал Бенуа, будто не слышал мрачных слов королевского садовника. – Например, дворец. И не важно, что ему самому в этом дворце не жить.

– Пойми, Бенуа: все мы – прах. Никакой дворец не простоит вечно.

– Версаль простоит. Я знаю.


Маркиза де Монтеспан весело напевала, смотрясь в зеркало и прикладывая к волосам ленты и перья. Она готовилась к встрече короля-победителя. Когда Людовик вернется во дворец, он обязательно ее заметит. И не только заметит; в нем пробудится желание. А потому она должна выглядеть безупречно.

– Ах, сколь чиста она и сколь прелестна, – послышался насмешливый голос.

Атенаис повернулась к двери и увидела Шевалье.

– Разве в ваших обычаях без приглашения заявляться в покои придворных дам и глазеть, как они одеваются?

– Я не упускаю ни одной возможности. По сути, ради этого я и живу.

– Неужели? – язвительно спросила маркиза.

– Нет, конечно, – улыбнулся Шевалье, приближаясь к ней. – Думаю, вы простите мне эту невинную ложь. Могу с ходу назвать вам пять вещей, более привлекательных для меня. Приятное тепло очага. Новые чулки. Мягкая подушка. Прохладный ветерок в летний зной. – Он почесал подбородок, изображая задумчивость. – Чуть не забыл! Капуста. Обожаю капусту. И раз уж мы заговорили о капусте, мне нравятся ваши волосы.

– Какая же вы нежная и добрая душа, – сказала Атенаис, ожидая подвоха.

– А вы не знали? – Шевалье провел рукой по лентам и перьям, разложенным на туалетном столике. – Надеюсь, он достоин ваших стараний.

Маркиза де Монтеспан хлопнула кулаком по туалетному столику, резко встала и решительно направилась к Шевалье. В отличие от большинства придворных дам, она не робела перед ним.

– Он? Кого вы имеете в виду?

– Как кого? Конечно же, вашего мужа.

– Он далеко отсюда, на юге, о чем с радостью сообщаю вам.

Шевалье кокетливо наморщил нос:

– В таком случае я говорю о неизвестном мне лице мужского пола, вдохновившем вас.

– Если в моем случае можно задуматься, то относительно вас очевидно, кто занимает ваши мысли. Разумеется, если у вас есть хоть одна.

– Сударыня, я не перестаю наслаждаться вашим языком. Меня восхищает его острая кромка. Его отточенность. Не язык, а настоящий клинок. Он пронзает. Таких я еще не видел.

– Уверена, что видели, и не один.

– Мадам, вы напоминаете мне лебедя на пруду. Вверху – грациозно изогнутая шея, а внизу – две толстые лапы, которыми он шлепает по воде.

– Вы еще забыли клюв, способный раздробить вам руку.

– Я бы предпочел, чтобы вы этого не делали, – расхохотался Шевалье, однако в его смехе почти не ощущалось веселья.

– Кампания была долгой, но теперь наши герои возвращаются. Надеюсь, у вас хватило терпения? – полюбопытствовала мадам де Монтеспан.

– Я обожаю ждать. Выдержанные вина гораздо больше ценятся.

Маркиза де Монтеспан выразительно посмотрела на чресла Шевалье:

– Лично я считаю, что все зависит от винограда.


И снова их приветствовали придворные, собравшиеся у входа во дворец. Толпа встречающих была внушительной. В конце дня, весьма некстати, полил дождь, но он не мог омрачить радости встречи. Все рукоплескали королю, включая и маркизу де Монтеспан. Она пробилась в первый ряд, уверенная, что король непременно увидит и оценит ее новое платье и прическу с изящно вплетенными лентами. Однако мысли короля были далеко. К нему подошел Бонтан. Они вместе направились ко входу во дворец, никого не замечая. Королеву окружили фрейлины.

– Итак, Бонтан, мы добились мира, – сказал Людовик. – Теперь мы воспользуемся его плодами. Мы устроим празднование победы, и это торжество объединит страну. Праздник будет настолько грандиозным, что его заметят во всем мире. Я намереваюсь пригласить сюда каждую французскую дворянскую семью. Наша победа – это их победа. Кстати, герцог Кассельский ответил на наше приглашение?

– Пока еще нет, ваше величество.

– Отправьте ему второе. И пусть Лувуа объявит моим доблестным солдатам. Я предлагаю им дело, не менее славное, чем сражения, зато свободное от кровопролития и прочих ужасов войны. Я говорю о работе на строительстве дворца. Работа найдется для каждого, кто умеет и хочет работать.

Они поднялись по ступеням. Прежде чем скрыться внутри, король обернулся и внимательно посмотрел на Маршаля.

Фабьен не хотел лишний раз попадаться на глаза королю. Он остановился возле крыльца, где его нагнал Кольбер.

– Как видите, король становится нетерпелив, – сказал Кольбер. – Французская знать. Строительство. Дорога. Ваши просчеты начинают отражаться на каждом из нас, господин Маршаль.

Голос Фабьена был холоден, как железо.

– Король ко всем отнесется по справедливости.

– Хочу надеяться, что вы правы, – сказал Кольбер, быстро поднимаясь на крыльцо. – Иначе нам всем несдобровать.

Филипп дождался, пока брат скроется из виду, и только потом неспешно выбрался из кареты и театрально прошествовал мимо встречающих. Войдя во дворец, он еще сильнее ощутил себя героем-завоевателем. По главному коридору он шел с высоко поднятой головой. Гвардейцы приветственно стучали древками алебард, что вполне заменяло Филиппу барабанный бой. Этот ритмичный стук становился все громче, пока не превратился в громогласный апофеоз встречи спасителя Франции.

Гвардейцы возле его покоев глубоко поклонились и распахнули двери. Филипп одарил их улыбкой и вошел, сопровождаемый Генриеттой.

Его уже ждал Шевалье, вальяжно развалившийся в кресле.

– Добро пожаловать домой, – сказал Шевалье, небрежно постукивая ногой по полу.

Филипп раскрыл принесенную слугой кожаную сумку. Оттуда он извлек книгу и протянул Шевалье:

– Я привез тебе подарок. Эту книгу я спас из пылающего монастыря. Целый сборник умопомрачительных гимнов, написанных человеком исключительного целомудрия.

Филипп налил себе полный бокал вина, понюхал и залпом выпил.

– Разумеется, я сразу подумал о тебе.

– Как хорошо ты меня знаешь, – усмехнулся Шевалье, раскрывая книгу.

Вверху страницы он сразу же обратил внимание на символ, напоминающий букву «h». Шевалье перелистал несколько страниц, и на каждой в верхней части было что-то нацарапано.

– Кто-то ее уже замарал, – скривил губы Шевалье.

Филипп отставил бокал и вырвал у друга из рук книгу.

– Тогда оставайся без подарка, – заявил он и бросил книгу Генриетте.

Книга упала у ног его жены.

– Выбери себе псалом.

Шевалье схватил Филиппа за руку и буквально втолкнул его в спальню, захлопнув дверь. «Я знаю, чего он хочет, – подумал Филипп. – Я знаю, чего ему нужно. Но на этот раз все будет по-другому. Да, на этот раз…»

Шевалье потащил Филиппа на кровать.

– Я столько месяцев ждал этого момента, – прорычал он.

Он взобрался на Филиппа, после чего стал торопливо стаскивать с себя штаны. И тут Филипп вдруг сжал плечи Шевалье и с силой перебросил его через себя. Теперь уже Филипп оказался сверху, наслаждаясь растерянностью на лице Шевалье.

– Врешь! – крикнул Филипп. – Ты никого не ждешь!

– Я очарован, – проворковал Шевалье. – А теперь пусти меня наверх.

– Может, и пущу… когда мне надоест.

– Да что с тобой, черт побери?

– Последствия войны, – ответил Филипп, наклоняясь к нему. – Там очень многое узнаёшь о себе. А хочешь знать, любезный Шевалье, какое открытие сделал я на линии фронта? Когда враг атаковал, когда я знал, что через пару минут схлестнусь с испанцем… когда из ран хлестала ярко-красная кровь и смерть была совсем рядом, мое сердце колотилось от возбуждения. Я думал, что на мне лопнут панталоны. Я никогда не видел своего «дружка» таким громадным и твердым. Ты можешь это себе представить? Вокруг – шум, гвалт, крики, стоны, а у тебя там такое напряжение, что вот-вот оттуда брызнет и зальет собою все. Это ты когда-нибудь испытывал?

Шевалье извивался, пытаясь высвободиться. Его лицо раскраснелось от усилий.

– Я в жизни не видел ни одного шотландца, – продолжал Филипп. – Зато теперь я знаю, зачем на самом деле нужен спорран[7].

За месяцы, проведенные на войне, Филипп стал мощнее. Шевалье было не сбросить его с себя. Глаза воина пылали злой страстью. Филипп и сейчас был на пределе возбуждения.

– Оставь меня в покое! – выдохнул Шевалье.

Филипп качал головой и не слезал. Потом вдруг встал и стряхнул Шевалье с постели. Шевалье неуклюже поднялся на затекшие ноги и распахнул дверь спальни, испугав Генриетту и молоденькую горничную, поправлявшую подушки на диване. Следом, тяжело дыша, вышел Филипп. Его глаза были прищурены. В нем по-прежнему бушевала неудовлетворенная страсть. Филипп мельком взглянул на Генриетту, потом на горничную.

– Вы когда-нибудь пробовали шампанское? – спросил он девушку.

Горничная испуганно взглянула на Генриетту, потом на Филиппа и покачала головой.

– Сейчас попробуете, – пообещал Филипп.

Схватив руку горничной, он потащил оторопевшую девушку в спальню и шумно захлопнул дверь. Генриетта смотрела им вслед, зажимая рот ладонью.

Шевалье взял пустой бокал Филиппа, покрутил в руках и поставил обратно.

– Честное слово, не понимаю, чтó вы в нем нашли, – сказал он Генриетте.


Король стоял в передней и из окна любовался строящейся частью дворца. Мария Терезия пыталась его разговорить, но получала лишь односложные ответы.

– Что с вами, ваше величество? – не выдержала она. – Вы вернулись домой, а дома вас нет.

– Тело путешествует в карете. Душа всегда идет пешком, – ответил Людовик.

– Вас верным не назовешь, – вздохнула королева. – Можете это отрицать, но я вижу по глазам. Такое может заметить только жена.

Людовик мельком взглянул на нее, потом снова повернулся к окну. В его глазах мелькнуло сожаление; печальное понимание правоты слов королевы. Иногда проницательность Марии Терезии ему просто мешала. Бывали состояния, которые он не хотел показывать никому, и уж меньше всего – ей.

– Пока вы не обосновались в Версале, я не видела вас влюбленным, – продолжала королева. – Я не видела, чтобы любовь сияла внутри вас. А теперь вы хотите, чтобы весь мир разделил ее с вами. Даже те, кто желает вам зла.

– Вряд ли все приглашенные приедут.

– Вы тянетесь к кнуту, когда лучше было бы показать пряник. И чего на самом деле хотят мужчины?

Людовик опять поглядел на нее.

– Ответ прост… если вы – женщина, – вздохнула Мария Терезия.


Салон, где собирались придворные дамы, был залит ярким солнцем. Генриетта сидела с книгой на коленях. Ее глаза смотрели на строчки, но не видели их. Мысли жены Филиппа были далеки от благочестивого чтения. Едва ли она замечала, что в салоне, кроме нее, есть еще двое. У дальней стены, на диванчике, расположились Луиза де Лавальер и маркиза де Монтеспан. Они лакомились финиками и поглядывали на Генриетту.

– Ей, наверное, очень грустно, – сказала Луиза.

– С чего бы? – скорчив гримасу, спросила Атенаис.

– Это не нам судить.

– А чем еще мы занимаемся днями напролет? – спросила Монтеспан и потянулась за новым фиником.

– Атенаис, вы помните, я просила вас помочь мне?

– Разумеется, – ответила госпожа Монтеспан, вонзая зубы в мякоть финика.

– Бонтан мне сказал, что король сегодня собирался пойти в церковь. Один. Возможно… возможно, он посчитал этот день наиболее подходящим для благодарственных молитв и захотел поблагодарить Господа за нашу победу.

– Как мне повезло, – улыбнулась маркиза де Монтеспан.

Луиза тоже улыбнулась.

– А как повезло мне, что у меня есть подруга, готовая помочь.

Маркиза де Монтеспан встала.

– Дорогая Луиза, дела вынуждают меня прервать нашу чудесную беседу, – сказала она, бросая недоеденный финик на стол.


Окончание войны и Ахенский договор не принесли Людовику спокойствия. Впереди маячили новые войны, где оружием станут не пушки и мушкеты, а замыслы и человеческий разум. И победы в этих войнах значили ничуть не меньше (если не больше), чем недавние битвы с испанцами.

Ночью Людовик почти не спал. Задремал он лишь под утро, но вскоре проснулся, вспомнив о встрече с министрами. Быстро одевшись, король отправился в Салон Войны, где его уже ждали. Он ходил вокруг стола, просматривая представленные ему на рассмотрение многочисленные предложения по устройству праздника. Некоторые он отбрасывал с ходу, другие начинал читать, морщился и тоже бросал обратно на стол. «Неужели им не понять, что празднество – лишь внешняя оболочка? – думал король. – Все это преследует куда более серьезные цели, нежели увеселение дворян за счет казны».

– Герцог Кассельский сядет рядом со мной, – сказал Людовик, глядя на ошеломленного Бонтана. – Он приедет. Обязательно приедет. Попомните мое слово.

– Ваше величество, а вдруг он откажется и не поедет? – спросил Лувуа.

– И что тогда будет, господин военный министр? – вопросом ответил Людовик, сурово поглядев на Лувуа.

– Тогда, смею вас уверить, вы не увидите здесь ни де Авильяна, ни де Ментона, ни Ганьяка, поскольку все они – должники герцога. Могу назвать еще несколько фамилий дворян с севера. Боюсь, вашему величеству придется одному сидеть за праздничным столом.

– Благодарю за любезное напоминание, – буркнул Людовик, утыкаясь глазами в очередную бумагу.

Кольбер отозвал Лувуа к двери на «пару слов»:

– Боже милостивый, следите за тем, что вы говорите. Когда вы научитесь держать язык за зубами? Я и так уже сомневался в ваших умственных способностях, но похоже, вы вдвое глупее, чем я думал.

– Поправьте меня, если я ошибаюсь, но я думал, что мы победили в войне.

– Мы и победили бы, если бы вы нам позволили, – бросил Лувуа подошедший к дверям Филипп. – Доброе утро, ваше величество.

– Доброе утро, брат, – ответил Людовик, отрываясь от чтения. – Государственные дела – не твоя сфера. Пусть люди работают как умеют.

– Думаю, все тут знают истинную причину окончания войны. Вы на ней стоите. Точнее, увязли в ней по самые уши, – раздраженно произнес Филипп.

– Ваше величество, – возмутился Лувуа, – ваш брат вернулся ко двору, успев забыть, где он находится.

– Не в пример вам, Лувуа, мой брат точно знает, где он находится, – ответил король. – Я в этом уверен.

Филипп вдруг уселся на стол, по-мальчишечьи болтая ногами.

– Троекратное ура! Станцуем на сломанных спинах ваших храбрейших подданных.

– Немедленно прекрати, – нахмурился Людовик.

– Ты хотел сказать «отставить»? Поздновато, брат, ты начал командовать!

– Ваше величество, ваш брат явно не в себе, – не выдержал Бонтан.

– Если он не в себе, тогда где он? – невозмутимо спросил Людовик.

Филипп невесело рассмеялся:

– Я – звук отдаленного грома!

– Выйдите все, – приказал министрам Людовик. – Оставьте нас.

Министры поспешно вышли, оставив братьев наедине. Людовик сердито смотрел на Филиппа. Филипп отвечал ему тем же.

– Итак, брат, первое, что ты сделал по возвращении, – это принялся меня оскорблять? – спросил Людовик.

Филипп рассеянно глядел на бумаги вокруг себя.

– Ты отобрал мою победу. Я отбираю у тебя твою гордость.

– Твою победу? – переспросил Людовик, делая упор на первое слово.

– Твою гордость, – повторил Филипп.

– Ты что, всерьез считаешь победу своей?

– И все, что тебе дорого, – словно не слыша вопросов брата, ответил Филипп.

Людовик смотрел на человека, оседлавшего его стол. «Неужели это мой брат?» Воспоминания прошлого, по-настоящему дорогие сердцу короля, никак не вязались с презрительными, если не сказать предательскими, речами Филиппа.

– А ты и впрямь не в себе, брат, – сокрушенно вздохнул Людовик.

– Ты бы на себя посмотрел! Глух к советам. Ослеплен грехом. Безучастен ко всему, кроме собственных великих мечтаний. Ты одержим новым дворцом и готов построить его во что бы то ни стало!

– Помнишь наш разговор в лесу, возле реки? Что я тебе тогда говорил?

– Сколько хороших людей погибло, веря твоим лживым речам!

– Ты тогда сказал мне, что тебе можно доверять.

– Еще до начала первого сражения ты был уверен в исходе войны. Зачем ты ее затевал? Решил поиграть?

Казалось, братья говорят на разных языках.

– Ты тогда мне сказал, что прикроешь мою спину, – напомнил Филиппу Людовик.

Филипп спрыгнул со стола и встал позади короля.

– А что, по-твоему, я сейчас делаю? – холодно улыбаясь, спросил он.


Слуги герцога Кассельского неутомимо вкатывали в Большой зал бочки с вином и съестными припасами. Владелец Кассельского замка молча их пересчитывал, помахивая зажатым в руке королевским приглашением. Рядом с герцогом стоял Монкур, потирая раненую руку. Это была плата за последний налет, правда не слишком высокая. А вот Тома заплатил очень дорого.

– Какие знакомые бочки, – сказал герцог Кассельский. – Впрочем, ничего удивительного. Они принадлежат мне.

– Воры повсюду, мой господин, – отозвался Монкур. – На дороге их полным-полно.

– Да неужели? – притворно удивился герцог Кассельский. – До чего ж опасным делом приходится заниматься благородному Монкуру!

Герцог улыбнулся, потом вдруг отвесил Монкуру звонкую оплеуху.

– Вы что же, вздумали нападать на груз под самым носом у королевской свиты? И еще убивать моих кучеров?

Лицо Монкура пылало, но он старался не подавать виду.

– У нас не было точных сведений.

– Вы, похоже, свои мозги оставляете у шлюх? Шесть тысяч солдат вернулись с войны! Дорожная охрана одета в новенькие мундиры. Их только слепой не увидит. Теперь у короля хватит людей, чтобы за каждым кустом поставить по гвардейцу. Этот налет следовало совершить гораздо раньше. Почему вы дотянули до последнего? И не лгите мне насчет недостатка сведений. Вы заблаговременно получили их от меня!

В зал вошел Мишель, остановился возле очага и смачно плюнул в огонь.

– Почему вы один? – злобно щурясь, спросил у него герцог Кассельский.

– Тома мертв, – ответил Мишель.

– Мало того, что я потерял верного и преданного слугу! Теперь король по его следам заявится сюда.

Монкур покачал головой:

– Мы не оставили свидетелей.

Герцог Кассельский встал перед очагом, разглядывая пляшущие языки пламени.

– Молись, чтобы это оказалось правдой. Единственным, кого повесят за содеянное, будете вы, Монкур. Но не спешите намочить в штаны. Вы получите долю Тома. Постарайтесь не сдохнуть раньше, чем промотаете его денежки.

Взмахнув королевским приглашением, герцог Кассельский швырнул бумагу в огонь.


– Где вы прячете свое зелье? – допытывалась Клодина, тщательно осматривая содержимое кухонных шкафов.

Массон следовал за дочерью по пятам, покачиваясь на нетвердых ногах и тяжело дыша.

– Клодина, ну что ты все придумываешь? Прошу тебя, прекрати.

– Отец, не пытайтесь меня обмануть! Вас выдает дыхание. Я улавливаю в нем характерную горечь. Как бы вы ни заглушали ее медом или вишней, она остается. Так что не разыгрывайте удивление.

Упорство Клодины было вознаграждено. В последнем шкафу, на самой нижней полке, она обнаружила большой ящик с надписью «XIV». Клодина подняла крышку. Здесь хранились лекарства, предназначавшиеся на случай болезни короля. Среди зеленых и коричневых бутылок она наткнулась и на заветную отцовскую бутылочку синего стекла.

– Отец, вам ли не знать, что эта жидкость не предназначена для питья? – укоризненно спросила Клодина.

Массон не успел придумать очередное оправдание. Раздался громкий стук в дверь.

– Именем короля, откройте!

Усадив отца на стул, Клодина расправила фартук и убрала со лба выбившиеся прядки волос, после чего пошла открывать. Первым в кухню вошел Фабьен Маршаль. За ним двое швейцарских гвардейцев внесли крупного мужчину, в котором едва теплилась жизнь. Можно было лишь гадать о переделке, в которую попал этот верзила, но она стоила ему глаза и сильно покалеченной ноги. Гвардейцы бесцеремонно бросили раненого на стол, не пощадив глиняные миски.

– Король приказывает вам спасти этого человека, – объявил Маршаль.

Клодина закусила губу.

– А не поздно ли его спасать? – решилась спросить она.

– Сердце у него бьется. Я хоть и не смыслю в медицине, но считаю это хорошим знаком.

Клодина снова закусила губу, глядя то на Фабьена, то на раненого. От спасения этого верзилы зависела ее собственная жизнь и жизнь отца. Состояние раненого требовало решительных и, главное, быстрых действий. Клодину выручило то, что она собиралась варить обед и на плите уже кипела вода в кастрюле. Нужных инструментов под рукой не было, зато среди кухонных ножей имелся широкий, грозного вида тесак для разделки мяса. Взяв тесак, Клодина скомандовала гвардейцам:

– Снимите кастрюлю с огня и поставьте на стол. Видите ящик на полу? Принесите мне оттуда синюю бутылочку.

Гвардейцы вопросительно посмотрели на Маршаля. Тот кивнул. Тогда один принялся снимать с огня тяжелую кастрюлю, а второй нагнулся за бутылочкой. К счастью, в кармане фартука Клодины нашлась чистая тряпка. Она обильно смочила тряпку содержимым синей бутылочки, вылив все, что там оставалось, после чего сделала подобие кляпа и затолкала раненому в рот. Верзила слабо задергался. К зловонию немытого тела добавился острый запах страха и боли. Затем Клодина опрокинула кастрюлю на раненую ногу верзилы. Он закричал, но тряпка заглушила крик.

– Я, кажется, говорил про спасение его жизни, а не про похлебку из его ноги, – сердито бросил Фабьен.

– Это я и собираюсь сделать. Его ногу спасать поздно. Попытаюсь спасти жизнь, – сказала Клодина.

Занеся тесак, она стиснула зубы и со всей силой, какая у нее была, обрушила лезвие на обреченную ногу, взяв чуть выше раны. Брызнула кровь.

– Наконец-то я вижу настоящего врача, – констатировал Фабьен.


Шаги Людовика и Бонтана гулко отдавались в пустом пространстве церкви. Король и первый камердинер шли к алтарю. Людовик заметил, что в церкви они не одни. На скамье в средних рядах виднелась женская головка. Золотисто-каштановые волосы женщины были со вкусом украшены лентами. Бонтан остановился в проходе. Король подошел ближе. Услышав шаги, маркиза де Монтеспан встала и сделала реверанс.

– Я прихожу сюда, когда мне нужно подумать в тишине, – сказала она, изящно наклоняя голову.

– Я тоже, – улыбнулся Людовик.

– Должна признаться, ваше величество, что мысли, ради которых я сюда пришла, целиком касаются вас.

– Надо же, сколько совпадений! – продолжая улыбаться, воскликнул Людовик. – Мои мысли тоже касались вас. Точнее, одного человека, с которым вы знакомы. Я говорю про герцога Кассельского.

Улыбка на лице Атенаис чуть померкла, но тут же засияла снова.

– Да, ваше величество. Я достаточно хорошо знакома с этим… человеком.

– Мне говорили, вы его давно знаете.

– Правильнее сказать, знала. В отрочестве. Тогда наши семьи… нет, не дружили. Но поддерживали деловые отношения. Вам, наверное, известно, что герцог многих ссужал деньгами. Однако с тех пор я его не видела и даже не вспоминала о нем.

– Я прошу вас нанести герцогу визит. Он отказывается участвовать в празднестве, которое мы готовим. Полагаю, вас он примет на правах старой знакомой и не станет отмахиваться от ваших слов. Вы должны убедить герцога в ошибочности его поведения.

Король пристально посмотрел на госпожу де Монтеспан. Она выдержала королевский взгляд.

– И должны сделать так, чтобы он приехал в Версаль.

Маркиза сделала вид, будто напряженно обдумывает услышанное. Выглядело это обдумывание весьма соблазнительно.

– Ваше величество, вы ведь знали, что найдете меня здесь?

Людовик кивнул.

– Тогда вы знаете и мой ответ.

Людовик оглянулся на Бонтана. Первый камердинер созерцал танцы пылинок в солнечном луче.

– Берите с собой всех, кого сочтете нужным. Смело можете просить все, что вам нужно в дорогу.

Атенаис кокетливо потрогала нижнюю губу.

– Ваше величество, мне достаточно одной спутницы. Но у нее есть свои обязанности при дворе.

– На время поездки я освобожу ее от всех обязанностей. А вас по возвращении будет ждать награда.

Маркиза де Монтеспан снова присела в реверансе и улыбнулась королю. Теперь ее улыбка могла соперничать с солнцем.


Комната, где одевалась Софи, была перегорожена ширмой. Беатриса, стоявшая по другую сторону ширмы, поторапливала дочь.

– Ну сколько можно одеваться? Поторапливайся, не то Генриетте придется тебя ждать! А ведь должно быть наоборот.

На самом деле Софи давно была одета и готова. Но сейчас она думала не о Генриетте. Софи держала в руке записку, которую ей в ведерке спустил с лесов этот очаровательный каменщик. «Завтра в полдень приходи на лестницу за часовней. На самый верх. Бенуа». Часы на столике показывали без десяти двенадцать. У нее оставалось всего десять минут, чтобы успеть к месту свидания!

– Матушка, выходите пораньше, не ждите меня, – сказала Софи.

Ее пальцы гладили записку. Софи думала о глазах парня, о его кудрях и пыталась представить свои ощущения, когда он к ней прикоснется.

– Хорошо, – со вздохом сказала Беатриса.

Софи слышала материнские шаги. Дверь открылась, потом закрылась. Выждав еще немного, девушка улыбнулась, глубоко втянула в себя воздух и вышла из-за ширмы.

Беатриса стояла посреди комнаты. Ее лицо раскраснелось от гнева. Увидев в руке дочери записку, она силой вырвала у Софи послание Бенуа.

– Отдайте! – потребовала Софи.

– Замолчи!

Прочтя записку, Беатриса скомкала ее в руке.

– Ты не будешь встречаться с этим… животным! – заявила Беатриса, потрясая кулаком перед носом дочери.

– Вы не можете мне указывать, с кем говорить! – дерзко возразила Софи.

– Могу, и еще как могу, моя маленькая глупышка. Ты живешь в блаженном неведении и, как ребенок, совсем не задумываешься о последствиях своих поступков. Я говорю о последствиях не только для тебя самой, но и для меня!

Софи попыталась вырваться из комнаты, но Беатриса схватила ее за руку и втолкнула обратно.

– Ты должна мне пообещать, что прекратишь свидания с этим парнем! Если ты настоишь на своем, ты разрушишь все, что я с таким трудом создавала! Понимаешь? Всё!

Софи и прежде досаждала матери, но тогда огорчение Беатрисы было наигранным. В этот раз с матерью творилось что-то странное. Софи показалось, что Беатриса чем-то сильно напугана.

– Матушка, что случилось?

– Королю нужны грамоты, подтверждающие подлинность титулов дворянских семей. Уж об этом ты наверняка слышала. Королевское требование распространяется на всех без исключения.

– Но вы говорили, что нам из По привезут все нужные бумаги.

В глазах Беатрисы блеснули слезы. Слезы бессильной ярости. Беатриса не смогла их удержать, и они покатились по щекам.

– Матушка, выходит… нам этих грамот не привезут?

– Мы… не те, за кого себя выдаем.

– Я… что-то я вас не понимаю.

– Конечно не понимаешь. Но правда не зависит от твоего понимания. Ты родилась… гугеноткой. Протестанткой, как и твоя мать.

Софи заткнула уши.

– Перестаньте! Я не хочу слушать! Никогда больше не говорите подобных вещей!

– А ты перестань капризничать! У многих в твоем возрасте уже бывают дети, а ты сама ведешь себя, как неразумный ребенок… Я нашла способ сделать нас дворянами. Сложила фундамент и кропотливо добавляла туда по кирпичику. Пока ты была мала, я не могла рассчитывать на твою помощь. Теперь же я остро в ней нуждаюсь. Если ты будешь действовать против меня, все пойдет насмарку.

– Но как я могу быть дворянкой, если ею не родилась?

– Ты ведь ощущаешь себя девушкой благородного происхождения? До этого дня у тебя не было ни капли сомнения. Правда?

Софи кивнула.

– Значит, ты и есть настоящая дворянка. И никогда не допускай иных мыслей.

– А что случится, если король узнает правду?

– Тогда нас повесят вместе с прочими самозванцами.

Софи спрятала лицо в ладони. Ее плечи затряслись от рыданий.

– Доченька, неужели я тебя напугала? – участливо произнесла Беатриса. – Хватит реветь. Ты же у меня хорошая девочка.

Софи вдруг почувствовала себя совсем маленькой. Ей захотелось, чтобы ее успокоили, пожалели. Она подняла голову, но Беатриса звонко шлепнула ее по ягодицам.

– И чтобы больше – никаких глупостей!

– Зачем вы мне все это рассказываете? – всхлипывала Софи, рукавом вытирая слезы. – Я теперь не поверю ни одному вашему слову!

– И напрасно, – сказала Беатриса, на лице которой вновь проступила непоколебимая решимость. – Теперь твоя жизнь зависит от неукоснительного выполнения всего, что я скажу.


Софи торопилась в покои Генриетты. Откровения матери вызвали настоящий сумбур в ее голове. Ей не хотелось попадаться на глаза придворным. А вдруг взрослые способны видеть насквозь и сумеют узнать ее страшную правду? Что скажет Генриетта? Вдруг она поймет, что Софи вместе с матерью ее обманывали? А если уже поняла, что тогда?

– На ловца и зверь бежит, – послышалось сзади.

Софи медленно повернулась и увидела догонявшую ее мадам де Монтеспан.

– Здравствуйте, сударыня, – заплетающимся языком произнесла Софи и присела в неуклюжем реверансе.

– Софи, дорогая, вы мне нужны для одного поручения, – сказала маркиза де Монтеспан.

– Моя госпожа вряд ли меня отпустит.

Монтеспан как-то странно улыбнулась и потрепала девушку по щеке:

– Отпустит. Поручение исходит от самого короля.

Не прошло и часа, как они уже сидели в карете, катящейся на север. Госпожа де Монтеспан смотрела то на сельские пейзажи за окном, то на прелестную девушку, выбранную ею в спутницы. Лицо Софи оставалось непроницаемым, хотя Атенаис сразу почувствовала: девчонку что-то гложет.

– А вы не из болтливых. Мне это импонирует, – сказала маркиза.

– Я здесь, чтобы служить вам. Вам и моему королю. Я ваша должница.

– Какие могут быть долги? Я с удовольствием взяла вас с собой. И потом, это был даже не мой выбор. Ваше имя назвал мне король, – солгала госпожа де Монтеспан, желая произвести впечатление на Софи.

– Неужели?

– Да. К чему мне вас обманывать?

Софи проглотила ложь Монтеспан. Желая сделать приятное своей старшей компаньонке, она спросила:

– Как поживает ваш супруг?

Взгляд маркизы сразу стал каменным, напомнив Софи собственную мать.

– Вот что значит похвалить раньше времени, – вздохнула она, качая головой.

– Сударыня… прошу вас, примите мои извинения. Я не думала, что задаю бестактный вопрос.

– Да не волнуйтесь вы так. Спросили и спросили, – усмехнулась госпожа де Монтеспан. – Вот только ответить на ваш вопрос я не могу, поскольку сама не знаю. К счастью, он далеко, очень далеко от нашего благословенного Версаля.

– Вы скучаете по нему?

– В детстве я ухитрилась переболеть дизентерией, тифом и рахитом. Так вот, по ним я скучаю сильнее, чем по своему мужу.

Маркиза де Монтеспан откинула волосы, упрямо лезшие ей в глаза.

– Замужество приносит положение, богатство, власть, но не имеет ничего общего с любовью. Любовь способна подарить удивительные переживания, но прошлогодним обедом сыт не будешь. Постарайтесь запомнить эту нехитрую истину. Пригодится в странствиях по жизни.


Появление Людовика в покоях Генриетты было неожиданным. Генриетта отложила книгу псалмов и встала, приветствуя короля.

– Занимательное чтение? – спросил он, подходя к ней.

– Я бы не сказала, – вздохнула она.

Людовик обвел глазами комнату, где они были вдвоем.

– Я на время одолжил госпоже де Монтеспан вашу молоденькую фрейлину. Она сказала, что ей нужна помощь юной девушки.

– Ничего удивительного, – пожала плечами Генриетта, пытаясь скрыть досаду. – Разве Атенаис можно в чем-то отказать?

Людовик взял со столика книгу, небрежно перелистал.

– Откуда она у вас? – спросил король.

– Филипп привез с войны. Подарок предназначался Шевалье, но ему книга не понравилась, поэтому…

– На тебе, Боже, что нам негоже?

– Я привыкла.

Людовик стал вглядываться в страницы. Теперь он листал их очень медленно, замечая, что в верхней части каждой страницы был проставлен какой-то символ. Один очень напоминал букву «h». У короля вдруг округлились глаза.

– Все страницы в пометках, – сказала Генриетта. – Надо же так испортить книгу!

– Где, ты сказала, мой брат ее раздобыл?


В покои Беатрисы Шевалье приходил без приглашения и тогда, когда это было удобно ему самому. Сейчас он стоял, сцепив руки за головой и упираясь спиной в подоконник.

– И как Софи осваивается у Генриетты? – спросил он.

Беатриса отложила платье, рукав которого вышивала, и придала лицу выражение полной уверенности.

– Генриетта очень ею довольна.

– В самом деле? Тогда, быть может, вы объясните, почему ее видели отъезжавшей в карете вместе с маркизой де Монтеспан?

Игла замерла в пальцах Беатрисы.

– Я… я об этом даже не знала.

– Когда она вернется, передайте, что мне нужен подробный отчет о том, как Генриетта проводит время. С кем встречается, о чем пишет. Словом, все.

Беатриса сделала еще стежок. Нитка легла не так – стежок получился кривым.

– Конечно. Теперь я понимаю.

– И что вы понимаете? – морща лоб, спросил Шевалье.

– Почему вы приложили столько усилий, чтобы ввести Софи в свиту Генриетты.

– Вы меня удивляете, дорогая кузина. А я было подумал, что вы всегда опережаете меня на два шага. На вашем месте я бы постарался, чтобы так оно и было.

Шевалье повернулся к окну. Вдали, над лесом, в синеве неба летала стая скворцов, образуя живые прихотливые узоры.

– И вот что, Беатриса. Приведите в порядок свои дворянские грамоты. Король не вчера объявил об этом. Ваша медлительность начинает отражаться на мне не лучшим образом.

– Наши документы уже должны были отправить с оказией.

– Тогда истово молите Бога, чтобы эта оказия благополучно достигла Версаля.


На этот раз гвардейцам велели стоять за дверями Салона Войны и никого внутрь не пускать. Фабьен Маршаль разложил на столе перехваченное шифрованное донесение и раскрыл сборник псалмов, поместив его рядом с шифровкой. Король, Бонтан, Кольбер и Лувуа подошли ближе. Атмосфера в салоне была полна напряженного, нетерпеливого ожидания.

– И что это? – спросил Людовик.

– Сведущие люди считают это цистерцианским кодексом, – сказал Фабьен. – Не здешним. Из голландских земель. Вещь очень редкая и почти забытая. Судя по всему, символы служили альтернативой римским цифрам.

– Просто другие цифры, – разочарованно произнес Лувуа. – Что в них удивительного?

– То, что каждой цифре соответствует буква. И символы, которые мы видим на каждой странице, отнюдь не результат небрежного обращения с книгой. – Фабьен повернулся к королю. – Ваше величество, книга была обнаружена в Камбре. До недавнего времени эти земли принадлежали Фландрии. Посему смею предположить, что заговор с целью вас убить берет начало там. Голландцев наша война держала в постоянном напряжении. Они старались прекратить ее любыми доступными им средствами.

– Вы предполагаете, что Вильгельм Оранский собирался подослать сюда убийцу под видом фанатичного испанца?

– Ваше величество, я не предполагаю. Я в этом уверен. И что еще важнее, их сюда послали для поиска местных пособников. Значит, их приспешники находятся среди нас. Потерпев неудачу, враги наверняка повторят попытку.

Людовик сдержанно кивнул.

– Первое послание очень простое, – сказал Маршаль. Он взял лист, на котором производил расшифровку. – Здесь сказано: «Тех, кто принесет этот шифр, убейте». А вот второе послание – оно более интригующее. Это даже не послание, а загадка.

Фабьен передал лист королю.

– «Конец близок, – прочитал вслух Людовик. – Примирись с Богом».


Луизе снилось, что она одна в большой комнате без окон и дверей. Но вместо кромешной тьмы там было нестерпимо светло. Луиза пыталась закричать и не могла произнести ни звука. Она хотела встать. Тело ее не слушалось. Кто-то подошел к ней сзади и поцеловал в шею. Это подняло в Луизе волну надежды. Она узнала прикосновение и того, кто к ней прикоснулся. Луиза уперлась в него спиной, вынырнув из ярко освещенного пространства сна… в темноту своей спальни.

– Я не ждала вас сегодня, – прошептала она не до конца проснувшимися губами.

Луиза напрягала зрение, стараясь при слабом мерцании звезд рассмотреть лицо короля. Он продолжал целовать ей шею. Потом его руки приподняли подол ночной сорочки, а губы принялись целовать ее живот, опускаясь все ниже, к заветному пространству между ног.

– Но ваши ласки я узнаю всегда и везде.

Король целовал влажное лоно, слизывая соки ее страсти. Луиза застонала.

Луна, вынырнувшая из-за облака, осветила спальню. Голубоватый луч упал прямо на лицо того, кого Луиза приняла за короля.

– Дорогая, в ласках мы с ним похожи. У нас это семейная черта, – засмеялся Филипп.

Луиза вскрикнула и буквально скатилась с кровати.

– Боже, будь ко мне милосерден!

Филипп остался на кровати. Взгляд прищуренных глаз был откровенно угрожающим.

– Я передам брату свои ощущения. Скажу, что у него отменный вкус.

– Уходите! – закричала Луиза. – Я пожалуюсь на вас королю!

– И что же вы ему скажете? А? Сердце мое, не забывайте: я – его брат. И всегда останусь его братом. А вы – одна из тех, на ком король временно остановил свое внимание. Надо смотреть правде в глаза: вы его больше не интересуете. На вашем месте я бы не брыкался, а наслаждался, пока вам еще дарят наслаждение.

Филипп грубо схватил Луизу за руку и заставил вернуться в постель.

– Королевское внимание греет, как солнце. Но учтите: когда вы окончательно опостылеете моему брату, наступит холодная зимняя ночь.


Карета остановилась напротив громады Кассельского замка. В сумерках он всегда выглядел более зловещим, чем при свете дня. Слуга помог маркизе де Монтеспан и Софи выбраться из кареты. Ветер кружил сухие листья по широким ступеням крыльца. Вечерний воздух был обжигающе холодным.

Атенаис крепко сжала руку Софи и требовательно прошептала:

– Говорить буду я. Если он начнет к вам приставать, сделайте вид, что вам это нравится. Поверьте моему опыту: если ему не оказывают сопротивления, он быстро теряет интерес.

Софи вздрогнула. Ей показалось, будто опавшие листья каким-то образом оказались у нее внутри.

– Да, сударыня, – прошептала она.

– Вот и умница.

Собрав всю смелость и решимость, незваные гостьи поднялись на крыльцо.

Слуга привел их в тускло освещенную переднюю и попросил обождать на скамейке. Сквозняки, гулявшие по замку, пригибали пламя единственной свечи, заставляя его клониться в разные стороны. Откуда-то доносились приглушенные звуки, разобрать которые было невозможно. На дальней стене висел портрет герцога, но маркиза де Монтеспан намеренно избегала смотреть на полотно.

Послышались шаги. К Атенаис и Софи приближался хозяин замка. Его осанка была горделивой, а походка – уверенной.

– Кого я вижу! Моя маленькая инжиринка. Какая приятная неожиданность.

Гостьи встали и сделали реверанс.

– И я, герцог, очень рада снова вас видеть.

– Малышка Атенаис успела вырасти. – Герцог Кассельский масляно улыбнулся Софи. – Сколько красоты за один день. Воистину я родился под счастливой звездой.

– Герцог, я приехала по поручению короля, – сказала маркиза де Монтеспан. – Он приглашал вас на грядущее празднество, однако не получил ответа.

– Неужели я не ответил? Проклятая забывчивость. Передайте его величеству мои искренние извинения. Уверен, он поймет причины, не позволяющие мне посетить Версаль. Это не мешает мне испытывать большую радость по поводу славного окончания войны.

Герцог Кассельский повернулся, намереваясь уйти.

– Отчасти вы правы: встреча в Версале действительно задумана королем как празднество, – сказала Монтеспан. – Но это еще и дань памяти всем благородным и мужественным людям, пожертвовавшим жизнью ради победы в войне.

Ее слова вынудили герцога остановиться.

– Поблагодарите его величество. Но я предпочитаю отдавать дань памяти в одиночестве.

Маркиза де Монтеспан и герцог Кассельский долго глядели друг на друга. Их молчание становилось тягостным.

– Я по достоинству оцениваю вашу роль королевского гонца, – наконец сказал герцог Кассельский. – Вам пришлось проделать неблизкий путь. Сочту за честь, если вы со своей юной спутницей останетесь у меня на ужин. Но сразу хочу предупредить: мое решение не изменится.

– И все-таки я надеюсь вас переубедить.

– Вы немало преуспели, Атенаис, – улыбнулся герцог Кассельский, пощипывая нижнюю губу. – Я еще тогда видел в вас большие способности. По правде говоря, мне лестно, что вы приехали в мое захолустье. Сознайтесь: я ведь был вам хорошим учителем?

Софи беспокойно поглядывала на них.

– Христос говорил, что, только спустившись в глубины ада, можно достичь небес, – сказала мадам де Монтеспан. – Если помнить об этом… да, я действительно должна поблагодарить вас за уроки.

– Ах, прелестная Атенаис. Вы всегда стремитесь нанести ответный удар, – ответил герцог Кассельский.

Он больше не улыбался.

Откуда-то донесся негромкий бой часов. Герцог Кассельский величественным жестом пригласил дам следовать за ним. Софи немало пугала перемена, случившаяся во взгляде госпожи де Монтеспан. Глаза этой женщины, улыбчивые и даже насмешливые во время их путешествия, теперь сделались стальными и холодными.

Обеденный зал герцога напомнил Софи королевский дворец: такие же высокие сводчатые потолки, бесчисленные портреты с застывшими суровыми лицами и громадный стол, за которым свободно разместилось бы четыре десятка гостей, а то и больше. Но ни жарко пылающий огонь в очаге, ни серебряные тарелки, на которых подавались кушанья, не могли ослабить ощущение ветхости и запустения.

Мадам де Монтеспан проголодалась, однако не спешила насытиться, памятуя о королевском поручении. Поэтому, откусив кусочек тушеной утки, она продолжила наступление на герцога.

– Дорогой герцог, король считает, что без вас его празднество будет неполным, – сказала она.

– Его величество льстит моей скромной персоне, – усмехнулся герцог Кассельский.

– Король знает о вашей нелюбви к перемещениям. И в то же время его величество обожает здешние места. Да и придворные без ума от севера Франции. Словом, король делает вам еще одно предложение.

– Какое же? – встрепенулся герцог Кассельский.

– Если вы не можете или не хотите ехать на королевское празднество, оно само прибудет к вам.

– Что это значит?

– А то, что вы станете хозяином празднества. Король прибудет сюда вместе со всем двором. Но сначала он пришлет армию строителей, которые перестроят и обновят замок и примыкающие строения. Ведь нужно будет принять несколько тысяч гостей.

Герцог Кассельский засмеялся, но вовсе не потому, что счел слова маркизы де Монтеспан остроумной шуткой. Ему явно было не по себе. Не по себе было и Софи. Она сцепила руки под столом, начисто позабыв о еде.

– Его величество изволит шутить на мой счет, – сказал герцог Кассельский.

– Ни в коем случае, дорогой герцог, – возразила мадам де Монтеспан. – Он устроит празднество за ваш счет.

Герцог Кассельский махнул рукой:

– Ну, это не было бы для меня тяжкой ношей, однако…

– Герцог, не надо притворяться, – сказала маркиза, буравя его ледяным взглядом. – Я видела, в каком состоянии ваш замок. Ветхая мебель. Такие же ветхие гобелены. Плесень на стенах. Ваш замок напоминает вас: благообразный фасад, а все балки и перекрытия прогнили насквозь.

– С чего вы взяли, Атенаис? Вы даже не представляете, как я богат!

– Эту песню я помню с ранних лет. Вы всегда хвалились своими богатствами. Говорили, будто в Париже на вас работают десятки людей. Возможно, когда-то так оно и было, но сейчас ваше положение изменилось. В Париже никто уже на вас не работает. Думаю, что и здешним слугам вы давно не платили жалованья.

Герцог Кассельский взял ломтик хлеба, но тут же положил обратно на тарелку. Он поскреб подбородок, стараясь оставаться спокойным, хотя его покрасневшее лицо выдавало гнев.

– Боюсь, приезд его величества был бы сопряжен со множеством неудобств.

– Гораздо бóльшим неудобством для короля будет ваше отсутствие в Версале. А ведь вам дважды отправляли приглашение.

Дальше говорить было не о чем. Добыча попалась в расставленные силки. Герцог Кассельский поерзал на стуле, потом вдруг уставился на Софи, сидевшую рядом с маркизой де Монтеспан.

– Правда, она очаровательна? – спросила Атенаис.

– Иди ко мне, дитя мое. – Герцог Кассельский похлопал себя по колену. – Сколько тебе лет?

Софи попыталась спрятаться за подругу.

– Я обожаю, когда они сопротивляются до последнего, – сказал герцог Кассельский.

– Герцог, не торопитесь, – осадила его маркиза. – Десерт подают в конце обеда, а не в середине. Смею вас уверить: король задумал необыкновеннейший пир.

Софи чуть не вскрикнула. Ей казалось, будто она вот-вот исторгнет наружу все, что успела съесть.


Близилась полночь. Людовик в сопровождении двух гвардейцев переступил порог спальни брата. Скрип половиц мгновенно разбудил Генриетту. Филипп продолжал храпеть, уткнувшись лицом в подушку. Храп был громким и пьяным. Генриетта попыталась встать, как того требовал придворный этикет, однако Людовик махнул рукой. Ему сейчас было не до этикета.

Король остановился возле постели, глядя на брата.

– Мне докладывали, что после ужина он выпил девять кружек туринского розолио.

– Да, – подтвердила Генриетта. – И еще три по возвращении сюда. И мгновенно заснул.

Людовик склонился над братом, участливо глядя на храпящего Филиппа.

– Когда он спит, он снова чувствует себя ребенком.

– Во сне мы все возвращаемся в детство, – сказала Генриетта.

Филипп вдруг открыл глаза. Из горла вырвался хриплый крик. Протянув руку, он схватил Людовика за горло и издал боевой клич, считая, что находится на поле брани. Людовик сдавленно вскрикнул. Гвардейцы поспешили на помощь королю. Наконец до Филиппа дошло, кого он держит за горло. Он разжал пальцы. Людовик поспешил отойти подальше и встал, растирая горло.

– А-а-а, это ты, – пьяным, усталым голосом произнес Филипп. – Мой брат. Волшебник.

– Волшебник? – хмуро переспросил Людовик.

– Ее английский брат, – Филипп указал на Генриетту, – вступил в союз с двумя королями. Этот союз направлен против тебя. Готовься к зимней кампании, что означает полуголодных солдат и нехватку фуража. Дороги зимой сам знаешь какие. Только ты мог подписать договор о прекращении боевых действий и назвать это победой.

Людовик печально покачал головой:

– Брат, ты проспись, а утром мы поговорим.

– Лучше сейчас, – возразил Филипп. – Вряд ли я завтра проснусь.

– Ты до сих пор не дал официального ответа на наше приглашение. Я все же полагаю, что ты будешь присутствовать на торжестве.

Филипп поднялся и сел на край кровати. Рука потянулась к полупустому бокалу с вином, который стоял на ночном столике.

– Так точно, ваше величество. Я всегда выполняю приказы моего начальства.

– Сегодня можешь пить сколько влезет, – разрешил Людовик. – Но я не хочу, чтобы нечто подобное повторилось во время нашего празднества, иначе ты испортишь нам все веселье.

– Я найду чем себя увеселить. Помню, брат, ты всегда говорил: «Нет большей доблести, чем умереть за своего короля и свою страну». Мой собственный опыт вынуждает меня с тобой не согласиться. Должен тебе сказать: величайшая доблесть состоит в том, чтобы жить.

Филипп поднял бокал, словно чокаясь с братом, и залпом допил вино.


Герцог Кассельский считал Тома погибшим. Однако его верный головорез был жив, хотя и находился без сознания. Тома все еще лежал в кухне Массона. Культю отнятой ноги ему прижгли, чтобы остановить кровотечение. Массон сидел на прежнем месте, беспокойно пощипывая кожу на костяшках пальцев. Фабьен Маршаль поглядывал то на Клодину, то на раненого. Клодина сознавала, какая опасность ей грозит, если человек на столе вдруг умрет.

Но веко Тома дрогнуло. Он стал кашлять, потом застонал, моргая единственным глазом. Он вдруг понял, где находится и какая смертельная угроза над ним нависла. Поманив Клодину, он прошептал:

– Прошу вас, помогите.

Фабьен наклонился, разглядывая пленника.

– Потрясающе, – сказал он. – Пожалуй, я назову этого красавца Лазарем. А вас, милая девушка… пока даже не знаю, как вас назвать.

Маршаль прошел к ящичку с медицинскими инструментами и взял скальпель.

– Кто этот человек? – спросила Клодина. – Что он вам сделал?

Фабьен прихватил скальпель и вернулся к столу, повернув лезвие так, чтобы оно отражало свет масляной лампы. Тома зашевелился, пытаясь встать, но Маршаль крепко придавил его к столу.

– Он ничего не сделал. И ничего не сказал, – запоздало ответил глава полиции на вопрос Клодины.

– Не портите мою работу… – начала было Клодина.

– Тихо! – шикнул на нее Фабьен.

Он наклонился к Тома, держа скальпель у самого лица разбойника.

– Шарлотта Партене умерла у меня на руках. Это ведь ваш мушкет оборвал ее жизнь?

– Я ее не убивал, – сказал Тома.

– Но вы там были. Кто убил девочку?

– Я не видел!

– Значит, вы не видели. Или не желали смотреть. В таком случае и глаза вам не нужны. От одного вас уже избавили. Сейчас я уберу и второй.

С этими словами Маршаль вонзил скальпель в глазницу уцелевшего глаза Тома. Тот закричал и задергался. Фабьен неторопливо вырезал глаз и подал Клодине.

– Пополните вашу коллекцию, – сказал он оторопевшей от ужаса девушке.

– Сохраните ему жизнь! Пожалуйста! – взмолилась Клодина.

– Обещаю. Я всего лишь хочу получить от него ответ на простой вопрос.

– Дайте слово! – потребовала Клодина.

– Даю вам слово. Я сохраню ему жизнь.

Фабьен вновь склонился над Тома. Веки раненого двигались над окровавленными пустыми глазницами и казались совершенно лишними. Изо рта сочилась слюна. Тома стонал и всхлипывал.

– Кому ты служишь? – спросил Маршаль.

– Королю, – с трудом ответил Тома.

– Мы все служим королю. Но кто твой господин? Кому ты приносил клятву верности?

Скальпель застыл над подрагивающей яремной веной.

– Герцогу Кассельскому! – сказал Тома. – Герцогу Кассельскому.

– Спасибо, – поблагодарил Фабьен Маршаль и перерезал ему горло.

Тома застонал, заливая кровью стол.

– Вы же мне обещали! – в ужасе воскликнула Клодина. – Вы говорили, что сохраните ему жизнь.

– Так оно и было. Я продлил ему жизнь на целых три секунды. Я всегда держу данное слово.


Версаль снова пополнился апельсиновыми деревьями. Заботу о них Жак редко доверял другим садовникам. Вот и сейчас он стоял на коленях, разбрасывая землю вокруг дерева. Солнце припекало, и Жак расстегнул пуговицы рубашки. Он был поглощен работой, когда вдруг увидел королевские сапоги. Как же он мог не заметить приближавшегося короля? Жак торопливо встал и поклонился:

– Ваше величество, каждый ваш приход для меня – большая честь.

Людовик посмотрел на Жака, потом на обширные сады, созданные за какой-то год. Королевский взгляд переместился дальше – на участки, которым еще предстояло стать садами.

– Ответь мне, Жак, чтó война делает с человеком?

Садовник отряхнул землю с колен.

– Ваше величество, вы и без меня это знаете. Вы же были на войне.

– А что бывает с солдатом, когда он возвращается домой?

– Никто не возвращается с поля боя таким, каким он туда попал. Многим мерещатся призраки. У кого-то запах жарко́го вдруг будит в памяти какое-то сражение, где пахло горелым человеческим мясом. Некоторые трогаются умом. Кто-то начинает пить. Есть и те, кто кончает с собой. – Жак улыбнулся уголком рта. – А есть те, кто растит апельсиновые деревья для короля.

– Ты тоже вернулся другим?

– Мне просто было досадно, когда я не получил обещанной платы.

– И что ты сделал?

– Сразу же стал искать работу.

– Твоя семья довольна, что ты стал королевским садовником?

– Война отняла у меня семью. Было трое сыновей. Все погибли, служа вашему величеству.

– Я помяну их в своих молитвах.

– Незачем, ваше величество. В доме Бога для нас нет места.

– Оно появится, если ты помиришься с Богом.

– Ваше величество, мне не в чем исповедоваться. Я знаю, что не совершал никаких грехов.

Только сейчас Жак заметил, что король пристально смотрит на его грудь, где тянулся длинный выпуклый шрам.

– Тебе лучше знать, – сказал Людовик.

Он пошел дальше.

– Ваше величество, желаю, чтобы ваш праздник удался на славу! – крикнул ему вслед Жак.

– Я сделаю все для этого, – ответил король.


Долгожданное празднество происходило не во дворце, а в амфитеатре, возведенном среди садов. Быстро стемнело, но никто не жаловался на недостаток света. Помимо множества фонарей, было светло от метателей огня, которые, наряду с музыкантами, развлекали гостей. Деревья вокруг амфитеатра были увиты гирляндами плюща. Столы украшали диковинные сочетания фруктов и перьев. На подходе к амфитеатру были расставлены золотые кадки высотой в человеческий рост. Каждая имела барельеф с ликом «короля-солнце». Оттуда поднимались вечнозеленые растения, которым садовники искусно придали очертания животных. В центре амфитеатра стоял помост, где и восседал Людовик. Мимо помоста длинной цепью тянулись приглашенные дворяне, выказывая свое почтение королю. Справа от короля сидела Мария Терезия, а слева – Луиза. Рядом с королевой пустовал стул, предназначенный для Филиппа, который еще не подошел. Генриетта была уже здесь. Шевалье и Беатриса стояли за спиной короля. Все с интересом наблюдали за процессией знати.

В числе идущих были маркиза де Монтеспан и герцог Кассельский. Он вел Софи, держа ее под руку. Беатриса, глядя на дочь, горделиво улыбалась. Дворяне, конечно же, заметили присутствие герцога Кассельского и тихо делились впечатлениями, недоумевая, каким образом королю удалось заманить этого упрямого, своевольного феодала в Версаль. Подруги Софи удивленно перешептывались и таращили глаза, видя красивую, но неуклюжую девушку рядом со знаменитым вельможей.

Людовик кивнул маркизе де Монтеспан, затем взглянул на герцога и Софи.

– Какая очаровательная пара. Вы не находите? – спросил он Луизу де Лавальер.

– Нет, ваше величество, – ответила Луиза.

Она посмотрела на Марию Терезию и по глазам королевы поняла: та тоже не находила очаровательной эту пару.

– Герцог Кассельский! – окликнул герцога кто-то из знати. – Вот уж не ожидал увидеть вас здесь.

Тот учтиво улыбнулся, решив добросовестно играть навязанную ему роль. Его тошнит от Версаля, но этого никто не должен видеть. Он – влиятельный аристократ с развитым чувством собственного достоинства, которое проявляется во всем.

– Как я мог не приехать, когда меня пригласили?

Вскоре и герцог Кассельский оказался напротив помоста. Король махнул ему. Герцог взял Софи под руку, собираясь подойти вместе с нею. Однако маркиза де Монтеспан вцепилась в другую руку девушки и потащила ее к себе.

– Прошу прощения, герцог. Я должна вернуть это сокровище. Возможно, она бы и не прочь остаться с вами, но мне ее… одолжили на время.

– Вот ведь, неблагодарная дырка, – процедил сквозь зубы герцог Кассельский, при этом не переставая улыбаться.

Госпожа де Монтеспан тоже улыбнулась:

– Мужчины почему-то думают, что могут оскорбить нас словом, обозначающим нашу женскую принадлежность. Да, я – дырка, и этим горжусь. А вот вы, герцог, – стручок. Маленький, сморщенный, никчемный стручок. – Атенаис повернулась к Софи. – Что стоишь? Ты свободна.

Софи мигом исчезла в толпе.

– Вы за это заплатите, – пригрозил герцог Кассельский.

– Я уже заплатила. И не жалею. Оно того стоило.

Герцог Кассельский поднялся на помост. Людовик протянул ему руку. В этот момент невесть откуда взявшийся Фабьен что-то прошептал на ухо королю. Тот ответил, тоже шепотом, и Фабьен снова исчез.

Меньше всего герцогу хотелось целовать королю руку. Это был проигрыш, а он ненавидел проигрыва ть. Но еще ненавистнее для него было бы потерять лицо. Герцог Кассельский наклонился и поцеловал руку Людовика. В этот момент король опустил руку так низко, что герцогу едва не пришлось вставать на колени.

– Кланяйтесь вашему королю, – с большим удовлетворением произнес король, наслаждаясь тем, что герцог Кассельский целует ему руку.

Изумленные дворяне тихо перешептывались. Мыслимое ли дело: могущественный герцог Кассельский склонился перед его величеством!

Софи старалась держаться подальше от амфитеатра. Улучив момент, когда мать вступила в разговор с несколькими придворными дамами, девушка покинула празднество. Ее не манили ни угощение, ни развлечения. Ей хотелось убежать как можно дальше от сложностей и интриг власть имущих. Софи не боялась темноты. Сейчас она заберется в укромный уголок и замрет, наслаждаясь тишиной и уединением.

– Софи! – окликнули ее сзади.

Она обернулась и увидела Бенуа. Спрятавшись за стволом самшита, он звал ее к себе. Софи привычно огляделась по сторонам и только потом подошла к дереву.

– Вы не откликнулись на мое приглашение, – сказал Бенуа.

Луна освещала его пригожее лицо. Глаза парня были полны надежды и грусти.

– Я не смогла прийти. Вы же знаете, что я нахожусь на службе.

– Хотелось бы верить, – вздохнул Бенуа.

– А вы поверьте.

Бенуа подошел к ней почти вплотную. Еще немного, и их тела соприкоснутся.

– Пойдемте со мной, – сказал он.

– Нет.

– Вы же хотите пойти. Я это вижу.

– Между нами ничего не может быть. Никогда.

– Знаю. Но все равно идемте со мной.

Бенуа потянулся к ее руке. Софи не противилась. Они побежали в заросли розовых кустов. Софи на бегу потеряла туфельку, но останавливаться не захотела.


Людовик предложил герцогу Кассельскому сесть рядом с ним. Герцогу не оставалось ничего иного, как подчиниться. Они сидели молча, наблюдая за метателями огня, которые искусно жонглировали пылающими факелами и крутили огненные обручи.

Наконец Людовик заговорил. Король сидел в непринужденной позе, упираясь локтем в колено.

– В детстве нам запрещали играть с огнем, а эти люди играют всю жизнь, и им, похоже, нравится.

– Я не вижу в этом никаких заслуг, – ответил герцог Кассельский. – Сплошное фиглярство, недостойное называться искусством.

– Душе бывает полезно немного опалить крылышки. Вы не находите, герцог?

– Доблестная Жанна д’Арк вряд ли согласилась бы с вами. Или Люцифер.

– Я вот тут представил: в какой-нибудь другой жизни мы с вами могли бы стать друзьями, – сказал Людовик, пристально глядя на герцога.

– Я не склонен к фантазиям. У меня нет на них времени, – довольно резко ответил тот.

– Фантазии способны удивлять. Порою неожиданно.

– Неожиданности меня тоже не привлекают.

– Мне остается лишь вам посочувствовать, – улыбнулся король.

Неизвестно, как долго продолжался бы их разговор, но в это время раздался оглушительный грохот. Гости ошеломленно крутили головами; слышались восклицания и испуганные крики. И вдруг над кустами поднялся огромный огненный цветок. Он лопнул, рассыпая снопы разноцветных искр. Вскоре в небе над амфитеатром стало светло от фейерверков. Собравшиеся бурно рукоплескали. Герцог Кассельский поморщился и встал.

– Вы так скоро нас покидаете? – спросил Людовик.

– Горящей бумагой меня не удивишь. В свое время вдоволь насмотрелся.

Не спрашивая разрешения и даже не простившись с королем, он сбежал вниз и крикнул своим слугам:

– Подать мне карету!

С этими словами герцог Кассельский стремительно удалился.

Едва герцог покинул помост, туда поднялся Филипп, неся два бокала с вином.

– Я уж думал, он проторчит здесь до утра, – сказал Филипп, шумно усаживаясь. – Давай выпьем.

Он подал Людовику бокал и улыбнулся.

– Спасибо тебе, брат, что ты здесь, – сказал король. – Поверь, это не просто слова.

Филипп поднял бокал, дружески чокаясь с ним.

– Знаешь, сейчас я склонен тебе поверить.

Людовик тоже поднял бокал, и они выпили.


Бенуа и Софи любовались фейерверком со скамьи возле оранжереи. Темнота скрывала их от посторонних глаз. Они сидели, прижавшись друг к другу. Потом Бенуа наклонился и крепко ее поцеловал. И тогда душа Софи, уставшая от непонятных ей интриг, вспыхнула радостью, отчего внутри стало светло, словно и там сияли праздничные огни.


Филипп отставил пустой бокал. Он рассеянно смотрел на фейерверки, ощущая вялость в теле и пустоту в голове. Ему показалось, что стул под ним кружится. «Надо выпить, – подумал он. – Мне просто нужно еще глотнуть вина».

В небе одновременно расцвели три фейерверка, запущенные с разных сторон. Их звук живо напомнил Филиппу выстрелы из пушек и мушкетов. Он заморгал, и вдруг веселые разноцветные огни исчезли. Филипп увидел пылающие тела, раненых и мертвых солдат, оторванные руки, ноги и куски тел, падающие на землю.

Он встал, глядя остекленевшими глазами. Качнувшись на нетвердых ногах, он кое-как сошел с помоста.

– Брат, ты куда? – окликнул его Людовик.

Но Филипп скрылся в толпе. Людовик тоже встал и бросился за братом, расталкивая гостей и гвардейцев. Филипп брел по дорожке, обсаженной розовыми кустами. Ноги несли его к купальне, где его сейчас никто не увидит и не услышит, кроме луны, звезд и хорька, вынюхивающего мышей. Там Филипп упал на траву, обхватил голову и громко зарыдал.

– Брат мой!

Людовик догнал его, опустился рядом, обнял. В душе Филиппа бурлил страх вперемешку с неудовлетворенной страстью. Людовик не знал, чем его утешить. Потом Филипп вырвался из рук старшего брата и поднял руку, загораживаясь ею, как щитом.

– Однажды, когда окончился бой, я ходил по полю сражения и наткнулся на молодого парня. Он нес мешок с останками своего брата. Мне он сказал, что обещал матери непременно вернуться вместе с братом… Я тогда подумал: «А мой брат сделал бы это для меня?» Я бы для тебя сделал, можешь не сомневаться. А ты? Честно говоря, не знаю.

Слушая брата, Людовик сочувственно кивал.

– Филипп, если судьба сделала меня королем, – признался он, – разве я перестал быть твоим братом? Думаешь, я могу иметь все, что только пожелаю, и более ничего не хотеть? Увы, даже король не может позволить себе жить так, как хотел бы. И не кто иной, как ты, проживаешь за меня эти стороны моей жизни. На самом деле это ты живешь так, как хотелось бы жить мне, королю.

Филипп поднес кулак ко лбу. Казалось, он старался выбить из себя весь скопившийся ужас.

– В тебе до сих пор полыхает война, – вздохнул Людовик.

– Она никогда не угаснет.

– Погаси ее.

– Ты всегда хочешь, чтобы последнее слово оставалось за тобой? – сердито спросил Филипп.

– Брат, послушай…

– Почему я терзаюсь и никак не могу остановиться?

Людовик вновь обнял брата и хотел прижать к себе, однако Филипп стремительно вырвался.

– Уходи! – крикнул он. – Оставь меня в покое! Я приказываю тебе: уходи!

Людовик встал. На этот раз он подчинился приказу брата.


Фейерверки неутомимо взлетали в темное небо, распускаясь ослепительно-яркими цветами. Но кое-кому было не до мирских развлечений. Некто в черном вошел в пустую темную церковь. Бесшумно ступая, добрался до исповедальни и плотно закрыл дверь. Оставаясь по ту сторону, где обычно стояли исповедующиеся, человек достал небольшой свиток пергамента и сунул в щель между плитками пола. Щель эта находилась в таком месте, где ее могли заметить лишь знавшие о ее существовании. Затем человек в черном так же бесшумно покинул церковь.


Фабьен Маршаль любил фейерверки и сейчас с мальчишеским самозабвением следил за огненными шарами. Даже грохот не раздражал его уши.

– Помнится, мы собирались погулять по саду, – сказала подошедшая Беатриса.

– Мы и так в саду, – ответил Фабьен.

– Вы правы.

Фабьен смотрел на нее. Даже сейчас, в разгар королевского празднества, его лицо оставалось непроницаемым.

– Идемте, – наконец сказал он.

Несколько минут они шли молча, удаляясь от амфитеатра в темный лабиринт сада.

– Беатриса, я о вас почти ничего не знаю.

Беатриса вскинула голову. Она была готова на все, только бы удержать их разговор от перехода в опасную плоскость.

– Фабьен, а вы любите музыку? – небрежно спросила она.

– Где вы родились? – спросил Фабьен.

– А может, вы – поклонник театра?

– Где бы вы хотели умереть?

– Человек на королевской службе себе не принадлежит. Но ведь и у вас бывает свободное время. Интересно, на что вы его тратите?

Беатриса остановилась. Фабьен Маршаль тоже остановился, глядя на нее со смешанным чувством вожделения и неуверенности.

– Мне хочется поподробнее узнать о вашей жизни, но я смотрю на вас во все глаза и не могу оторваться, – признался Фабьен.

Беатриса улыбнулась, чуть надув губы.

– Какие прекрасные слова. Я не ожидала услышать их от вас.

– Беатриса, вы кружите мне голову. Когда я на вас смотрю…

– Все мысли исчезают. Вы это хотели сказать?

Фабьен подошел ближе. Беатриса чувствовала его желание, которое охватило и почти сжигало ее.

– Значит, мы поняли друг друга, – прошептал он.

– Думаю, что да.

Его рука коснулась ее руки. Мимолетное прикосновение; искра, готовая перерасти в пылающий огонь. Беатриса застонала, предвкушая наслаждение. Фабьен обнял ее за талию, притянул к себе и поцеловал. Беатриса торопливо ответила и стала оседать на траву, увлекая его за собой… Фейерверков их страсти не видел никто, кроме травы и окрестных деревьев.


Празднество закончилось. Госпожа де Монтеспан вернулась в свои покои, закрыла дверь и подошла к камину. Там, прислонившись к мраморной доске, она дала волю слезам. «Я сильная, – думала она. – Я должна быть сильной! В этом мире только хитрость, сила и красота еще что-то значат!» Однако сейчас, оставшись одна, она чувствовала себя беззащитной, как новорожденный младенец.

Сзади послышался негромкий шорох. Обернувшись, маркиза увидела короля. Людовик стоял возле ее постели. Позабыв о слезах, Атенаис горделиво подняла подбородок.

– Мадам, я пришел вас поблагодарить, – сказал Людовик. – Вы гораздо понятливее остальных.

– О какой понятливости вы говорите, ваше величество?

– Желающий править должен перво-наперво научиться приносить себя в жертву.

Маркиза де Монтеспан молча смотрела и ждала. Король подошел к ней, коснулся ее лица, плеч. «Да, – подумала она. – Наконец-то!»

Людовик целовал ее щеки, пробовал на вкус губы. Потом он сорвал с нее платье, любуясь округлостями ее грудей. Монтеспан закрыла глаза и приподняла груди, чтобы король мог ласкать их. Она не ошиблась. Людовик предавался этому с таким неистовством и силой, что у нее заболели набухшие соски и волна приятной боли разлилась по всему телу. Король поднял ее на руки и перенес на кровать, где она ему отдалась. Самозабвенно.


Утро было серым и хмурым, под стать настроению герцога Кассельского. Он выбрался из кареты и вдруг оторопел… Это походило на кошмарный сон. Его замок, его родовое гнездо, веками стоявшее на холме в окружении деревьев, сгорело дотла. Над почерневшим остовом клубились струйки дыма. На арке ворот раскачивался обезображенный труп Тома, лишенного левой ноги ниже колена и обоих глаз. Над головой мертвеца вился рой мух. Красные пустые глазницы с укором уставились на владельца замка. Несколько слуг герцога и стайка окрестных крестьян стояли в немом оцепенении.

Развалины. Все, к чему герцог Кассельский привык с детства, перестало существовать.

Тягостную тишину нарушил топот копыт. Герцог Кассельский обернулся. К нему приближался всадник в форме королевского курьера. Остановив лошадь, всадник, даже не поздоровавшись, ткнул пальцем в сторону герцога и сказал:

– Сударь, король требует грамоты, подтверждающие ваш титул и благородное происхождение.

– Все это было там, – ответил герцог Кассельский, кивнув в сторону пожарища. – И сгорело.

– Значит, вам нечем подтвердить титул?

Курьер достал из сумки и подал герцогу свиток, скрепленный королевской печатью.

– Только подлинные носители дворянского титула освобождены от налогов. Вы считаетесь должником и должны заплатить сполна.

– Мне нечем платить. Все… все, что я имел… сгорело.

Курьер привстал в стременах и махнул рукой.

– В таком случае вы объявляетесь королевским должником!

Несколько всадников в форме дорожной охраны окружили герцога Кассельского.

– Арестуйте этого человека! – распорядился курьер.

Двое гвардейцев спешились и подошли к герцогу Кассельскому, которого душили отчаяние и бессильная злоба. Он в последний раз взглянул на разоренное родовое гнездо.

Монкур видел все это, сидя в кустах на соседнем холме.


Новобранцы, которым предстояло влиться в ряды королевской дорожной охраны, замерли в строю. Они внимательно слушали Фабьена Маршаля, готовясь принести клятву на верность королю и своей новой службе. Среди них находился и вороватого вида детина, некогда живший в Кассельском замке и занимавшийся совсем другими делами.

Мишель – так звали кандидата в дорожные охранники.

Бонтан подал знак Фабьену. Тот развернул свиток со словами присяги и начал читать:

– Я, находясь в здравом уме и твердой памяти, клянусь, не жалея жизни, охранять эту дорогу и прилегающие земли. Обязуюсь честно служить королю на избранном поприще…


Филипп уснул только под утро. Он лежал, разметав спутанные волосы по подушке. Людовик сидел на кровати, держа брата за руку. За другую руку его держала Генриетта, вглядываясь в лицо мужа. Наконец кошмарные воспоминания отпустили Филиппа, и он забылся сном. Его лицо приобрело умиротворенное выражение.

Генриетта заметила, что Людовик смотрит не на брата, а на нее. Ими обоими владело желание, и оба испытывали отчаяние, сознавая невозможность их любви. Когда Генриетта протянула свободную руку, Людовик не ответил на ее жест. Глотая слезы, Генриетта опустила руку.

6

Осень 1670 г.

Людовик размашисто шел по широкой, мощеной каменной дорожке, что тянулась параллельно Версальскому дворцу. Помимо гвардейцев, короля сопровождали мадам де Монтеспан, Бонтан, Филипп и несколько новоприбывших гостей. Гости улыбались, изо всех сил стараясь не отстать от короля. Людовик шагал так, как и положено «королю-солнце». Его походка была исполнена могущества, страсти и уверенности. Он купался в лучах славы, гордясь достижениями последних месяцев и радуясь возможности показать эти достижения гостям.

Среди сопровождающих был и Паскаль де Сен-Мартен. Молодой человек, отличавшийся живостью ума и порывистым характером, с благоговением взирал на великолепие дворца, залитого лучами осеннего солнца. Паскаль думал о том, что человеческому разуму невозможно сразу постичь все многообразие грандиозного дворца. Вот если бы увидеть здание с птичьего полета. Но птицы, которым это было доступно, не имели разума, способного оценить красоту Версаля.

– Позже мы совершим прогулку по садам, – повернувшись к гостям, пообещал король. – Но вначале я покажу вам восточное крыло. Оно продолжает скромный охотничий замок, построенный моим отцом. В этом крыле вы и разместитесь вместе с вашими семьями. Я желаю, чтобы вы воспринимали Версаль не как королевский дворец, а как ваш дом. Место отдыха и бесед, света и радости!

Завернув за угол, король, придворные и гости увидели толпу рабочих. Скрестив руки, те сидели на земле и строительных лесах. Рядом лежали орудия их труда.

Людовик замедлил шаг. Его улыбка начала меркнуть.

– Рабочие бездельничают. Как некстати, – тихо заметил он Бонтану.

На верхнем ярусе лесов стоял темноволосый строитель. Судя по тому, что у него на одном глазу была повязка, бывший солдат. С сердитым видом он кулаком погрозил подошедшим. Гости растерянно переводили взгляд со строителя на короля.

– Глядите, ваше величество! – крикнул ветеран. – Вот она, наша общая слава.

Подойдя к самому краю лесов, он взмахнул руками, будто собираясь взмыть в небо. Бонтан настойчиво подавал знаки караульным, требуя, чтобы те удалили смутьяна.

– Какие внушительные победы мне довелось видеть! – не унимался одноглазый. – Ваше величество, я воевал за вас в Дуэ! А глаз потерял, сражаясь за вас в Безансоне.

– И за все это ты должен был получить вознаграждение! – крикнул ему в ответ Людовик.

– Ваше величество, а сколько мне заплатят за смерть брата? На него рухнул камень, когда он возводил стены вашего дворца. А за моего племянника, который умирает от гангрены?

Караульные начали взбираться на леса, однако их опередил другой строитель. Он был моложе одноглазого.

– Чего ты хочешь? – спросил король.

– Вы обещали, что Франция будет чтить своих героев, – сказал одноглазый, балансируя на доске.

– Мы их чтим.

– Вранье это! Мы живем и умираем, как рабы. Вот вы говорите, что Франция – это вы. Будь оно так на самом деле, вы бы знали наши страдания! И помогли бы нам!

Молодой каменщик достиг верхнего яруса и теперь полз по доске к ветерану.

– Не будь дураком, – посоветовал он.

Ветеран ответил горьким, безнадежным смехом.

– Король всех нас дурачит.

– Спускайся немедленно! – крикнул одноглазому Людовик.

Одноглазый надел себе на шею веревочную петлю.

– Желаете, чтобы я спустился? Сейчас. – Он посмотрел на Филиппа Орлеанского. – Выполняю приказ вашего брата.

Молодой строитель попытался схватить одноглазого за руку, но было слишком поздно. Ветеран спрыгнул с лесов, прямо на толпу гостей. Те, охнув, закрыли лица. Веревка быстро размоталась на всю длину. Раздался зловещий треск, и петля затянулась. Тело одноглазого забилось в предсмертных судорогах, изо рта поползла кровавая пена. Смерть наступила почти сразу. Тело быстро прекратило раскачиваться и замерло напротив короля. Людовик сердито посмотрел на брата.


Король созвал чрезвычайное совещание. Сейчас он расхаживал взад-вперед. Министры, пришедшие в Салон Войны, стояли вокруг стола, поглядывая друг на друга.

– Погибший считал, что ему и его соратникам не оказали надлежащих почестей, которые они заслужили на полях сражений, – начал Кольбер.

– Они были солдатами, – парировал Людовик. – На войне они умели выполнять приказы. А теперь, получается, разучились?

– Ваше величество, у них есть немало поводов для недовольства, – сказал Лувуа. – Многие покалечились на строительстве, а врачебной помощи – никакой.

– Сколько человек отказываются продолжать работу? – спросил король.

– Две тысячи человек, ваше величество, – ответил Кольбер. – Если они не вернутся к работе, строительство остановится. Зима не за горами. Если помещения для новоприбывших гостей вашего величества не будут готовы, мы никакими посулами не удержим их здесь.

– Мы должны поговорить с этими людьми, – заявил Людовик. – Но две тысячи – еще не все строители. Остальные должны работать.

Кольбер покачал головой:

– Остальные тоже отказываются выполнять свои обязанности. Утверждают, что условия труда непосильно тяжелые. Десятники экономят на досках, леса огорожены плохо. В среднем за неделю гибнут пять-шесть человек. Покалечившихся в два-три раза больше. Нужно подумать о компенсациях за увечье.

– Что получит семья повесившегося?

– Ничего, поскольку он сам себе причинил вред.

– Пусть его родным заплатят.

– Это утешит его семью, но не уменьшит злости его товарищей.

Людовик подошел к большому глобусу, стоявшему у окна. Пальцы короля легли туда, где располагалась Европа.

– В тридцать лет Александр Македонский создал империю, простиравшуюся от Греции до Индии. Но не будь у него сильной армии, царь Дарий сбросил бы его в море. Мы отвоевали земли Испанских Нидерландов. Вскоре мы обратим наш взор на Голландию. Мы выгодно торгуем с королем Аннабы. Мы покорили даже Кассель. И я не позволю, чтобы какой-то строитель, которому вздумалось повеситься на лесах, столкнул меня в море. – Людовик обвел взглядом всех своих министров. – Прикажите строителям вернуться к работе.


Герцог Кассельский вновь оказался в ненавистном ему Версальском дворце и сейчас шел с Бонтаном по дворцовому коридору.

– Король будет рад увидеть вас, – говорил Бонтан. – Его величество предлагает всем дворянам финансовое послабление. Тем, кто пожелает построить дом вблизи дворцовых земель, он простит все долги, сколь велика ни была бы сумма этих долгов.

– Тогда я немедленно возьмусь за подготовку к строительству, – ответил герцог.

Обида, затаенная на короля, не мешала герцогу оценить размах и роскошь помещений: высокие сводчатые потолки, искусную лепнину, позолоту, сверкающие люстры и изысканную мебель.

– А пока, – продолжал Бонтан, – мы постараемся с должным удобством разместить вас во дворце.

Они подошли к двери в самом конце коридора. Бонтан отпер ее ключом. Герцог Кассельский увидел крошечную комнатку с деревянной скамьей, грубо сколоченным столом и единственным маленьким окошком.

У него вытянулось лицо.

– Вы не ошиблись дверью? По-моему, вы привели меня в какую-то кладовку для хранения метел.

Бонтан кивнул:

– Думаю, раньше здесь действительно хранились метлы… Добро пожаловать в Версаль.

Герцог Кассельский вошел внутрь. Бонтан закрыл дверь. Герцог отказывался верить своим глазам. Пока он стоял, оглядывая стены, с потолка ему на голову упало несколько капель воды. И эта каморка станет его новым домом? Он стиснул кулаки, присел на скамейку, но тут же снова вскочил.

На полу что-то зашелестело. «Только еще мышей не хватало!» – сердито подумал герцог. Он наклонился. Это была не мышь, а письмецо, подсунутое ему под дверь. Над печатью стояла буква «h».

Точно такие письма – плотно сложенные, запечатанные воском и помеченные буквой «h» – тайно передавались из рук в руки под карточным столом, опускались в седельные сумки и вкладывались между страниц Библии. Все это делалось с исключительной тщательностью и осторожностью, чтобы послания попали именно нужным людям.


Королевский камердинер расправлял складки на камзоле Людовика. Бонтан открыл дверь, впустив Марию Терезию и Луизу де Лавальер. Королева наградила Луизу ободряющим взглядом, но та молчала, не решаясь поднять глаза.

– Мадам де Лавальер, для ваших лошадей запросили дополнительный фураж. Вы никак куда-то собрались? – спросил король.

– Ваше величество, Луиза просит освободить ее, – сказала Мария Терезия.

– Освободить? От чего? – спросил король, знаком отпуская гардеробмейстера.

Луиза медленно опустила шаль, показывая спину, исполосованную шрамами.

– От пытки, ваше величество, – прошептала она.

– Похоже, никто вас не пытает, кроме вас самой.

– Луиза жаждет, чтобы ей позволили удалиться в монастырь, – сказала королева. – Она достаточно настрадалась.

– Подумать только! Сколько ни даешь моим придворным, им все мало. И вечно они чем-то недовольны.

Людовик подошел к столу, на котором стоял золоченый канделябр. Пламя свечей рисовало красивые узоры. Король углубился в их созерцание.

– Ваше величество, я любила вас, – прошептала Луиза.

– И я вас любил. Когда-то, – ответил Людовик. – Но у всех историй должен быть конец.

Его пальцы сомкнулись на язычке пламени. Свеча погасла.

– Я могу уехать? – спросила Луиза.

– Это ваш дом, мадам, – ответил король, поворачиваясь к ней. – Это наш общий дом. Я не позволю вам уехать.

– А мой сын? – взмолилась Луиза. – Наш сын – Луи де Бурбон?

– За ним присматривают?

– Да. В Париже.

– Я помню свои обещания. Ничего не изменилось. Ваш сын – дитя Франции, что бы ни случилось.

Людовик вышел. Луиза отрешенно смотрела на канделябр. И вдруг свеча, погашенная королем, вспыхнула сама собой. Боясь вскрикнуть, Луиза зажала рот рукой. «Неужто Господь все это видел? Поможет ли Он мне?»


В гостиной Филиппа Орлеанского, вальяжно развалившись в кресле, Шевалье читал «Газетт де Франс».

– Нет, ты только подумай! – воскликнул Шевалье. – Герцог и герцогиня Вьерзонские сообщают о скором бракосочетании их дочери Дельфины и маркиза Ажена. Бедняжка.

– Почему бедняжка? – спросил Филипп, лежащий на диване.

– Дельфина – очаровательное создание пятнадцати лет от роду. Маркизу за семьдесят. Он страдает всеми венерическими болезнями, какие поражают мужчин. И если слухи верны, он – просто чудовище.

В дверь негромко постучали.

– Войдите! – крикнул Филипп, потянувшись к бокалу с вином.

Шевалье отложил газету и пошел открывать. Лакей оставил на пороге элегантные мужские туфли, начищенные до блеска. Взяв их, Шевалье заметил, что в одном лежит записочка с восковой печатью и буквой «h». Он внимательно прочитал послание и сразу же спрятал в карман. Руки у Шевалье заметно тряслись.

– Кто там? – спросил Филипп.

– Да слуга приходил. Туфли принес. Наконец-то он научился как следует их чистить.

Шевалье поставил туфли себе под кресло.

– Ты что-нибудь слышал о строителях? – поинтересовался Филипп.

– Я стараюсь ничего о них не слышать.

– Один человек погиб, причем у нас на глазах. Остальные отказываются работать. Боюсь, что моему доброму другу Паскалю Сен-Мартену будет негде разместиться.

– На его месте я бы вернулся в Париж, – усмехнулся Шевалье.

– На его месте ты был бы выше ростом и намного обаятельнее.

Шевалье пропустил его слова мимо ушей и как ни в чем не бывало сказал:

– Я собираюсь прогуляться. Составишь мне компанию?

– По-моему, ты терпеть не можешь прогулки и готов неделями не вылезать из дворца.

– Это не значит, что у меня не возникает желания размяться. И сегодня – один из таких редких дней. – Шевалье стащил Филиппа с дивана. – Пусть я время от времени тебе досаждаю. Я знаю все свои недостатки: тщеславен, ленив, излишне фриволен. Но прогулка быстрым шагом по садам, да еще перед обедом, – прекрасная встряска для души.

Шевалье изо всех сил попытался придать лицу беззаботно-веселое выражение. Изящным движением он подхватил с кресла свой плащ. Филипп нехотя поставил бокал и пошел следом.

Траву покрывал тонкий слой инея, который быстро таял на ярком солнце. Шевалье заговорил о том, как ему нравятся цветы поздней осени, их особенная красота. Потом заговорил о новых дорожках и опять вернулся к прогулкам.

– Смотри, сколько новых прекрасных дорожек появилось. Просто грех не пройтись. Нам с тобой нужно почаще вылезать из дворца. А мы цепляемся за пустячные причины, только бы не высовывать носа на улицу.

Шевалье чувствовал, как у него дрожит голос. Он бы дорого дал, чтобы Филипп этого не заметил. Но увы!

– Да что с тобой сегодня? – спросил Филипп, останавливаясь и поворачиваясь к Шевалье. – Ты чем-то не то расстроен, не то напуган.

Шевалье не успел ответить.

– Ваше высочество, нам нужна ваша помощь, – послышалось сзади.

Филипп обернулся. Шевалье как ветром сдуло.

– Я тебя узнал, – сказал Филипп. – Кто ты будешь?

– Сержант армии его величества.

– Это ведь ты пытался спасти беднягу, который все-таки повесился? И ты – один из тех, кто отказывается работать?

Сержант кивнул.

– А чего ты хочешь от меня?

– Мы сейчас хоть и не на поле битвы, но продолжаем верно служить его величеству и требуем достойного отношения к себе. Чтобы нас уважали, а не считали рабочим скотом. Чтобы врачевали наши раны. Хотим иметь нормальную крышу над головой, а не подвал без окон. И чтобы нам платили настоящие деньги, а не гроши. Солдаты короля достойны лучшей участи.

– И почему я должен поддержать ваши требования?

– Потому, что в случае чего… если обстоятельства поменяются, мы вас поддержим.

– О каких это переменах ты говоришь? – недовольно спросил Филипп.

– Что, если ваш брат перестанет быть королем?

Филипп пристально посмотрел на дерзкого сержанта:

– За такие речи я вполне мог бы отправить тебя на виселицу.

– Знаю, ваше высочество. Но вы этого не сделаете. Сказать почему? – Сержант поднял голову к тусклому голубому небу. – Солнце заходит.

Через мгновение сержант скрылся за деревьями.

Вернулся Шевалье. Теперь его лицо выражало детскую невинность. Он просто не хотел мешать разговору, потому и отошел.

– Что было нужно этому малому?

– Ты ведь знал, что он окажется здесь? – стискивая зубы, спросил Филипп. – И всю прогулку затеял с одной-единственной целью: привести меня на это место. В какую игру ты играешь?

– Я делаю то, что тебе не слишком удается.

– Это что же?

– Пекусь о твоем благе.


В соответствии с придворным этикетом двери обеденного зала открывались только с появлением короля. Придворным, пришедшим раньше, оставалось только терпеливо ждать прихода его величества. Беатриса нарядилась в платье кораллового цвета. Софи выбрала себе светло-зеленое. Однако Кольбер отозвал их в сторону вовсе не для того, чтобы сделать комплимент нарядам.

– Мадам де Клермон, – тихо сказал он, – в свое время вы говорили, что вам должны привезти из поместья ваши дворянские грамоты. С тех пор прошло много времени. Его вполне хватило бы, чтобы не один раз проделать путь пешком.

Беатриса заставила себя улыбнуться.

– А я как раз собиралась вам сказать, что они не сегодня завтра будут здесь.

– Рад слышать. И тем не менее должен вас предупредить: его величество объявил, что все, кто не сможет документально подтвердить свое дворянское происхождение, должны будут в течение месяца покинуть Версаль. Мне меньше всего хотелось бы, чтобы подобное случилось с вами и Софи.

– Господин Кольбер, я искренне тронута вашей заботой.

В общем гуле голосов ясно различался громкий, сердитый голос Лувуа. Он разговаривал с двумя престарелыми аристократами.

– Если бы мы наконец уехали отсюда и вернулись в Париж, не понадобились бы никакие строители. А так они – самая отвратительная головная боль, какая только бывает. Более того, совершенно бессмысленная и ненужная.

Забыв о Беатрисе, Кольбер поспешил к Лувуа и за руку оттащил его от собеседников.

– Следите за своим языком, когда находитесь в людных местах, – сказал главный контролер финансов. – Мы прекрасно знаем, как вы относитесь к замыслам его величества.

– Да неужели? – огрызнулся Лувуа.

– Порою приходится затыкать уши, чтобы не слышать вашей нескончаемой критики. Если вам не нравятся замыслы короля, было бы честнее сказать об этом ему, а не будоражить умы придворных. Вы дискредитируете королевскую власть, и я собираюсь говорить об этом с его величеством.

– Делайте, что вам угодно! – сказал Лувуа, вырывая свою руку.

– Его величество король! – послышался голос распорядителя трапез.

Обед в Версале всегда был своеобразным спектаклем. Однако сегодня этот спектакль был рассчитан главным образом на новоприбывших гостей. Людовик задался целью произвести на них неизгладимое впечатление и все продумал заранее. Были отобраны самые красивые и расторопные слуги. Придворным было велено почаще улыбаться и говорить любезности. Были выбраны самые изысканные блюда и редкие вина. Королевский стол стоял на возвышении. За ним, помимо Людовика, сидели Мария Терезия, мадам де Монтеспан, Генриетта, Филипп Орлеанский и Шевалье. Говорили о дворце, о чудесах здешней кухни и об особом очаровании вечера по сравнению с другим временем дня.

– Оказывается, в Версаль приехал твой друг Паскаль де Сен-Мартен, – сказал Людовик, поворачиваясь к брату. – Он внял твоим приглашениям?

Филипп взял с тарелки кусочек рокфора, понюхал, облизал.

– Это был его собственный выбор. И теперь выясняется, что ему негде спать.

– Мы непременно найдем ему место.

Сыр вернулся на тарелку.

– Твои строители недовольны. Позволь мне поговорить с ними, – предложил Филипп.

– Я не настроен беседовать за обедом о политике. И меньше всего – с тобой.

– Эти люди – мои бывшие солдаты. Они ходили со мной в атаку и беспрекословно выполняли мои приказы. Быть может, я сумею убедить их вернуться к работе.

Людовик отхлебнул вина из бокала.

– Завтра мы отправимся в лес на охоту.

– Ты игнорируешь мое предложение?

– Да. И я рад, что ты это заметил.

Дыхание Филиппа стало резким и прерывистым, как после быстрого бега.

– Мой дом находится всего в двух с половиной лье отсюда! Если я ничем не могу быть тебе полезен, если у тебя нет для меня никакой достойной должности, кроме должности младшего брата короля, зачем мне оставаться в Версале? Вернувшись в уют своего дома, я и там останусь твоим братом. А если тебе захочется меня увидеть, запусти фейерверк, и я примчусь.

– Я хочу, чтобы ты оставался здесь, – ответил Людовик. – Мое желание – само по себе весомая причина.

Король продолжил трапезу, вонзив нож в кусок оленины.

Мадам де Монтеспан, наблюдавшая за Генриеттой, не выдержала и коснулась ее руки:

– Дорогая, вы за это время не съели ни кусочка. Если отказываться от еды, то у вас не будет сил на другие радости жизни.

– Спасибо за ваше участие, Атенаис, но мне что-то не хочется есть, – устало улыбнулась Генриетта.

– Генриетта, я хорошо знаю эту вашу особенность. Нужно заставить себя съесть что-нибудь, иначе вы можете уменьшиться в размерах и исчезнуть.

Эти слова не заставили Генриетту взяться за еду. Она продолжала смотреть в тарелку.

Обеды в Версале нередко затягивались до самого вечера. Так было и сегодня. Придворные и гости весело болтали, флиртовали и перемигивались. Слышался смех и возгласы. Герцог Кассельский, надевший свой лучший камзол, несколько раз пытался примкнуть к разговорам придворных, но его подчеркнуто не замечали. Тогда он перебрался в дальний угол, где сидел с гордо поднятой головой. Герцог умел владеть собой, и потому недовольство и злость, бурлившие в нем, не прорывались наружу.

А за одним из столов в центре зала Беатриса с гордостью поглядывала на свою красавицу-дочь, отдавая при этом должное баранине и заварному крему. Софи удавалось насыщать не только желудок, но и глаза, которые жадно пожирали блеск и великолепие обеденного зала, а также наряды и драгоценности придворных дам. Ее взгляд остановился на Рогане. Тот, почувствовав, что на него смотрят, улыбнулся и кивнул. Софи, покраснев, отвернулась.

– Мама, помнишь, в детстве ты рассказывала мне разные истории из жизни знати? Ты называла их правдивыми, и я тебе верила. Но почему я должна тебе верить сейчас?

– Куколка моя, ты выбрала неподходящее время и место для подобных разговоров, – отчеканила Беатриса, не переставая улыбаться.

– Кто я на самом деле? – не унималась Софи. – Кто мы такие?

– Тише ты! – шикнула Беатриса, ущипнув под столом дочь. – Неужели ты хочешь все испортить?

– Я хочу знать крупицу правды о себе.

– Этой крупицы, дорогая, было бы достаточно, чтобы тебя повесили.

Софи посмотрела в сторону королевского стола.

– А Шевалье? Он действительно твой кузен или родство с ним – тоже твоя ложь?

– Шевалье верит лишь в то, что находится у него под носом. У него все измеряется выгодой. Пока ему выгодно, он останется нашим другом и сохранит наше положение при дворе… По крайней мере, так было до тех пор, пока король не потребовал подтверждения дворянских титулов.

– Если мы не сумеем его убедить, что тогда?

– Мы будем делать все возможное и невозможное, чтобы выжить.

Софи уткнулась в тарелку, на которой лежали ломтики груши, но слова матери отбили у нее аппетит. Она снова принялась блуждать глазами по залу и вдруг увидела, что герцог Кассельский пристально смотрит на нее. Как некогда, в замке герцога, Софи показалось, что ее вот-вот стошнит.

Вскоре к их столу подошел улыбающийся Фабьен Маршаль.

– Вы замечательно выглядите, – сказал он Беатрисе, приветствуя ее поклоном.

– Благодарю вас, господин Маршаль, – ответила она, кокетливо поправляя волосы. – Вы очень любезны.

Голос Беатрисы звучал весело и непринужденно. Она тоже умела владеть собой.


Версальский публичный дом находился на самой окраине городка. При всей внешней неказистости и даже убогости, заведение не могло пожаловаться на отсутствие посетителей. Посетителей влекли сюда не только телесные утехи, но и опиумная курильня. Она помещалась в самом конце, в темной комнате с низкими потолками, где пахло выпивкой, дымом, потом и похотью.

Голова Монкура покоилась на коленях толстой шлюхи. Он покуривал опиум, а девица рукой ублажала его «мужскую снасть». Затяжки совпадали с ее движениями. Возбуждение нарастало, пока Монкур не застонал и не выгнул спину, предвкушая кульминацию.

Помимо Монкура и его случайной подружки, в курильне находилось еще несколько мужчин. У каждого на коленях сидело по шлюхе. Но двоим, похоже, было не до их подружек с ярко накрашенными губами. Даже здесь они говорили о делах.

– Вот я – сборщик налогов, – жаловался один другому. – На дорогах по-прежнему разбой, из-за чего король терпит убытки. Но я-то тут при чем? С меня какой спрос? Вон их сколько понабрали, охранничков дорожных. В красивые мундирчики нарядили. А толку? Дорога на Париж как была опасной, так и осталась. Ограбить могут любую карету, любую повозку. Если королевская охрана не может обезопасить дороги, какой здравомыслящий сборщик налогов отважится по ним ездить?

Услышав это, Монкур позабыл про все утехи. Отбросив трубку с опиумом и не обращая внимания на призывы толстухи, он поспешно застегнул штаны и подошел к говорящим:

– Сдается мне, господа, что вам нужна помощь.

– Помощь нам не требуется, – усмехнулся сборщик налогов.

– Я не так выразился, – сказал Монкур, похлопывая его по плечу. – Вам нужна защита.


В зале дворца, где шла карточная игра, было шумно и людно. Придворные, разгоряченные изрядным количеством бокалов вина, стояли возле рулетки, делая ставки и следя за своенравным колесом. Роган, тоже успевший крепко выпить, рассказывал нескольким слушателям давнишнюю историю, которую слушали не только они, но и сидевшие поблизости король и мадам де Монтеспан.

– Мы заблудились в лесу и набрели на хижину, где рассчитывали подкрепиться и спросить дорогу, – говорил Роган. – Там жили сестры-крестьянки, которые и понятия не имели, кто мы такие. Но когда его величество их просветил, эти простые создания смотрели на нас так, будто мы свалились с луны.

Собравшиеся засмеялись.

– Сестры согласились нас накормить и напоить, а также показать дорогу. Но при одном условии: если мы… как бы это поделикатнее выразиться… если мы их… обслужим. Да вот только… – Роган сделал паузу и подмигнул дамам. – Только одна была прыщавая и беззубая, а вторая – с жутко кривыми ногами.

Засмеялись все, кроме герцога Кассельского. Увидев, что Людовик за ним наблюдает, герцог заставил себя рассмеяться.

– Вы довольны собачкой, которую я вам поднесла? – спросила мадам де Монтеспан, наклоняясь к королю.

– Вы про Касселя? Вполне доволен.

– Вижу, вы до сих пор его дрессируете.

Людовик улыбался. Его взгляд вбирал в себя лица, голоса, блеск свечей и взрывы смеха. «Какой прекрасный момент, – подумал он. – Я – в любимом дворце, окруженный подданными. Вот если бы время могло остановить свой бег, если бы луна замерла, удерживая этот вечер до тех пор, пока я не позволю ей двинуться дальше».

История была рассказана. Роган опрокинул в себя еще один бокал. Количество выпитого вина сделало его вполне готовым к серьезному разговору с королем. Покачиваясь, Роган подошел к королю.

– Кто-то должен поговорить с вашими строителями, – заплетающимся языком произнес он. – Рабочие устали. Они голодают. Угрозами и строгостями вы вряд ли заставите их работать.

Людовик перестал улыбаться:

– Я сам с ними поговорю. А тебя прошу говорить потише. Не порти настроение моим придворным.

– Ваше величество, позвольте быть с вами откровенным, – продолжал Роган, раскачиваясь из стороны в сторону. – Вы потеряете их уважение. Каждый, кто побывал на войне, остается солдатом. А солдаты понимают лишь приказы. Вот если бы к ним пришел человек военный, урезонил бы их…

Роган поклонился, предлагая в качестве такого человека себя.

– Ты прав. Я пошлю к ним Лувуа.

Изумленный Роган открыл рот, но тут же поспешил закрыть. Чувствовалось, ему хотелось возразить и даже потребовать, чтобы король отправил на переговоры со строителями его, однако он своевременно вспомнил о своем месте. Нехотя поклонившись, Роган поплелся прочь.

Дождавшись, пока Роган удалится, к Людовику подошла Генриетта. Ее лицо было непривычно бледным. Лоб прочертили морщины.

– Ваше величество, прошу меня извинить, но я устала и неважно себя чувствую. Я пойду к себе.

– Да что с тобой сегодня? – удивился король. – Ты всегда являлась украшением двора. А сегодня… какая-то отрешенная. И за обедом, и сейчас.

– Еще раз прошу меня извинить, ваше величество.

Генриетта сделала реверанс, подозвала Софи, и они обе удалились. Людовик и Филипп смотрели им вслед. Потом Монтеспан взяла короля за руку, и они удалились в ее покои.

Их любовное слияние было бурным и неистовым. Атенаис извивалась, стонала от желания. Шею Людовика обдавало ее жаркое, страстное дыхание. Он опустился на нее, прижал ее руки. Она продолжала извиваться. Казалось, будто она хочет вырваться из-под этого гнета, хотя на самом деле Атенаис наслаждалась мужской силой и властью над нею. Людовик двигался, вновь и вновь пронзая ее. Он хотел эту женщину и не потерпел бы ни малейшего сопротивления.

Однако даже сейчас он продолжал думать о Генриетте.

Людовик заставил себя вернуться к процессу и даже сделал несколько толчков. Его кулаки были плотно сжаты, он дышал сквозь зубы, однако неистовая жажда мало-помалу утихала. Монтеспан издавала крики наслаждения. Ее ноги обвили спину короля, чтобы проникновение стало еще глубже.

И вновь он подумал о Генриетте.

Он вдруг остановился и резко встал с кровати, не достигнув вершины наслаждения.

Атенаис откинула с лица взмокшие пряди и осторожно коснулась плеча Людовика:

– Неужели я не доставила удовлетворение королю? Позвольте исправить мою оплошность.

Но король уже одевался.

– Я вернусь, – пообещал он.

Взяв свечу, Людовик воспользовался потайным коридором, который привел его прямо в спальню Генриетты. Она спала, разметав волосы по подушке. Ее руки были сложены у подбородка, отчего она сейчас напоминала молящегося ребенка. Шаги короля разбудили Генриетту. Она торопливо натянула одеяло, прикрыв грудь.

– Ваше величество, – сонно прошептала она.

Людовик поставил свечу на столик и присел на край кровати:

– Я беспокоился о тебе.

– Не стоило, ваше величество. Я просто устала.

– Твои глаза говорят мне другое.

Дверь спальни стремительно распахнулась, вошел Филипп.

– Мой брат верен себе! – закричал он. – Выждет, пока ты утомишься, а потом начинает бахвалиться. Он всегда так поступал со мной. Можешь не сомневаться, теперь настал твой черед.

– Брат, веди себя прилично, – потребовал Людовик.

– По-моему, ты забываешь, где находишься, – сердито бросил ему Филипп.

– А ты забываешь, с кем говоришь, – ответил Людовик с отнюдь не братским выражением лица.

Филипп осекся. Слова, готовые вырваться наружу, застряли у него в горле.

– Лувуа тебе не поможет, и ты это знаешь.

– Давай не сейчас! – оборвал его Людовик.

– Солдаты не уважают генералов, отсиживавшихся вдали от поля битвы. Воин доверяет только тому, с кем вместе стоял под градом пуль.

Людовик встал и направился к брату. Филипп не дрогнул.

– Думай, чтó говоришь, – бросил король.

– Ты всегда защищаешься. Но от кого? Как ты можешь слепо не обращать внимания на тех, кто хочет тебе помочь? Далеко не все мечтают сбросить тебя с трона. Если бы ты на мгновение снял оборону, ты бы это увидел. Люди хотят тебе помочь. Так дай им такую возможность.

Генриетта со стоном поднялась на ноги, завернувшись в одеяло.

– Брат! – крикнул Филипп. – Тебе кажется, что я против тебя. И весь мир против тебя. Но ты ошибаешься.

– Филипп… – с трудом произнесла Генриетта. Она цеплялась за изголовье кровати. Испарина покрывала ее лоб. – Пожалуйста, прекратите ссориться.

Филипп повернулся к жене:

– А ты, пожалуйста, что-нибудь съешь! Скоро в обморок упадешь от голода.

Генриетта посмотрела на братьев, потом на столик, где стояло блюдо с фруктами. Она покачала головой и приспустила одеяло, показав слегка округлившийся живот.

– Я жду ребенка.

Людовик и Филипп взглянули на ее живот, потом друг на друга, утратив дар речи.


Герцог Кассельский ненавидел злачные места. Прежде никакая сила не заставила бы его переступить порог публичного дома. Но сейчас он не только переступил, а направился прямиком в опиумную курильню, где Монкур назначил ему встречу. И все равно герцог брезгливо морщил нос, проходя мимо обессиленных и одурманенных мужчин и нагих хихикающих женщин, манивших его к себе.

Монкура он нашел на скамейке.

– У меня есть к вам предложение, – объявил Монкур.

– Я сначала хочу получить деньги, которые ты мне задолжал. Мою долю, – сказал герцог, продолжая морщиться и фыркать.

– Деньги здесь, господин. Я ничего не забыл.

Монкур протянул ему несколько монет.

– А остальное?

Ухмыляясь, Монкур привалился спиной к стене.

– Каждый день все больше знати направляется в Версаль. И дорожной охраны тоже становится все больше. Однако разбойники не исчезли с дорог, и страх перед ними велик. Наше положение теперь куда рискованнее, чем раньше. Я решил, так сказать, поменять род занятий. У меня появился новый замысел. Мы займемся охраной сборщиков налогов.

– И это твоя благодарность? Забыл, как тебя вышвырнули со двора? Я тебя приютил. Спас от смерти под забором.

– Я не отрицаю. Спасли, как отец спасает ребенка. Но взгляните… папа. – Монкур пошевелил пальцами, на которых сверкали дорогие кольца. – Видите, я вырос?

– Ты стал еще бóльшим идиотом, чем прежде.

Монкур пожал плечами:

– Я больше не вернусь к прежним грабежам на дорогах. И мушкет в руки не возьму. Охрана так и шастает, и я не жажду оказаться в их руках.

– У нас есть друзья и среди охранников.

– Есть, но мало.

К герцогу подошла раскрашенная шлюха, намереваясь сесть ему на колени. Герцог сердито отмахнулся.

– Вот что, Монкур. Долг ты мне все равно отдашь. Как ты добудешь деньги, меня больше не волнует. Королевские строители бросили работу. Как и мы, они недовольны планами короля.

– Дурачье. Король их прогонит и наберет новых.

– Нет, это ты дурак. Многие из строителей – бывшие солдаты. Они сражались за него. В армии назревает раскол. – Он наклонился к Монкуру. – Вот и посмотрим, нельзя ли эту трещину превратить в пропасть.

Монкур взял трубку с опиумом, повертел в руках, затем положил обратно.

– Солдаты, верные королю, подавят любой мятеж.

– Если у него к тому времени таковые останутся, – усмехнулся герцог.


Час был совсем ранний. Большинство жителей Версаля еще спали, но только не доктор Массон. Он рылся у себя на кухне в ящиках, где хранились многочисленные пузырьки с лекарствами. Топот и позвякивание стекла разбудили Клодину. Она встала, накинула шаль и на цыпочках двинулась на кухню.

– Отец, ты же знаешь о свойствах лауданума – и все равно упорствуешь, – тихо сказала она.

Массон отер пот со лба и повернулся к дочери:

– Мне нужно держать корабль на плаву.

– Но от этого только хуже! А королю нужен здоровый врач. Остановись. Лучше оденься, и пойдем заниматься делом. Мы не можем праздно сидеть и ждать, когда его величество подхватит насморк. Наша помощь нужна не только королю. Наверное, ты слышал, как много рабочих покалечились на строительстве. Мы должны помочь тем, кому еще можно помочь.

Массон сел, уперев локти в стол.

– Я останусь здесь.

– Но, отец…

– Дверь закрой! – морщась от раздражения, крикнул он.

Клодина смотрела на отца, однако он демонстративно отвернулся. Тогда она кивнула, скорее реагируя на собственные мысли, и вернулась к себе в комнату.


Полуденная трапеза короля состояла из нескольких сортов сыра, вареных яиц и пирожных. Как всегда, отменно приготовленные блюда были поданы его величеству на бело-голубых тарелках и тарелочках неверского фарфора. Однако Людовик, обеспокоенный беременностью Генриетты и конфликтом с рабочими, который до сих пор не был разрешен, ел без всякого аппетита. Возле стола стоял Фабьен, ожидая распоряжений.

– Подыщите новоприбывшим достойные помещения в первом этаже восточного крыла, – распорядился Людовик, откладывая нож. – Размер комнат и вид из окон – сообразно титулу и состоянию каждого гостя.

– Будет исполнено, ваше величество, – ответил Фабьен. Он мялся, не решаясь сообщить королю неприятную новость.

– Ну что у вас еще? – сердито спросил Людовик.

– Ваше величество, наши люди доносят: в Обена… ширится недовольство.

– Я знаю те места. Там выращивают лучшие оливки во Франции.

– Одного из ваших сборщиков налогов забили до смерти. Народ недоволен повышением налогов, которое вы предложили.

Упершись в край стола, Людовик резко отодвинул стул.

– Почему меня должны волновать какие-то недовольные?

– Подобные настроения заразительны и имеют свойство распространяться. И это не первая деревня, где есть недовольные.

– Так схватите главарей и примерно накажите. А с остальными пусть поговорят построже. Напомнят им, что у них есть жены и дети.

– В том-то и дело, ваше величество, что недовольные – это женщины.

– А где их мужчины?

– Работают на вас, ваше величество. Здесь, в Версале.

Раздражение на лице короля сменилось ужасом.


– Добрый день! – донеслось снизу.

Нежный голос вывел Бенуа из состояния мрачной полудремы. В этом состоянии находились все строители, рассевшиеся на лесах. Глянув вниз, он увидел улыбающуюся Софи.

– Я послал вам целую дюжину записок, – крикнул Бенуа. – Неужели они до вас не дошли?

Софи осмотрелась по сторонам. Ее никто не видел. Беатриса сейчас гуляла с придворными дамами у фонтанов, а подруги Софи примеряли во дворце новые платья. Бенуа спустился к ней по веревке.

– Вы тоже не работаете? – спросила она.

– Я бы не прочь, но нельзя подводить товарищей. Строителям должны платить за работу.

Красивое личико Софи помрачнело.

– Какой смысл в этом дворце? – спросила она, носком туфли постукивая по камешкам. – Зачем он вообще нужен?

– Что вы такое говорите? А какой смысл в горной вершине? Или в прекрасном утре? Все это делает мир красивее.

Губы Софи дрогнули.

– У вас никак что-то случилось? – насторожился Бенуа.

– Мы должны прекратить встречаться. Я скрыла от вас кое-какие обстоятельства своего прошлого.

У Бенуа защемило сердце.

– А что нам прошлое? Оно ушло. Мы живем в настоящем и строим будущее.

– Да, строим, – упавшим голосом произнесла Софи, и ее лицо еще больше помрачнело. – Но что толку? Однажды хлынет ливень и все смоет.

– Суть не в том, что это должно длиться вечно, – возразил Бенуа. – Главное происходит здесь и сейчас. И через какое-то время это станет прошлым… нашим прошлым, где ничего не надо скрывать.

– Вы должны забыть, что когда-то встречались со мной.

Софи повернулась, готовая уйти, однако Бенуа крепко схватил ее за руку.

– Прошу вас, не торопитесь, – сказал он. – Перед нами лежат две дороги. Об одной вы только что сказали. Но есть и другая. Она труднее, опаснее и идет не только по равнинам, но и по скользким кручам.

– И куда нас заведет эта дорога?

– Пока не знаю, – сказал Бенуа, нежно целуя Софи. – Но по ней мы хотя бы пойдем вместе.


– Повернись ко мне! – потребовал Филипп.

Генриетта перевернулась на другой бок. Филипп стоял посреди спальни, укоризненно глядя на жену. Генриетта знала, какие мысли сейчас бродят в его голове.

– Я не могу сказать, твой ли это ребенок.

– Не можешь или не хочешь? – сердито спросил Филипп.

– Если я тебе в тягость, расстанься со мной. Отправь меня в монастырь.

– Ты прекрасно знаешь, что я этого не сделаю, хотя я чувствую, что меня предали. Ты. Он. И сам я тоже себя предал.

Генриетта вздохнула. Ее душевное и телесное состояние было одинаково тяжелым.

– Ты меня ненавидишь? – спросила она.

– Насколько все было бы проще, если бы я тебя ненавидел.

Филипп подошел к окну и погрозил кулаком своему отражению.

– Вот увидишь, мой брат воспользуется этим в своих целях.

– Зачем?

– Чтобы получать желаемое. В понедельник он назовет ребенка своим, во вторник – моим. Все будет зависеть от его настроения, потребностей, капризов, несварения желудка и направления ветра. Ты ведь не ребенка ему рожаешь. – Филипп повернулся к жене, сердито тыча пальцем в ее сторону. – Ты даешь ему палку, которой он будет избивать нас обоих.


Для разговора со строителями Лувуа оделся в длинный синий камзол и высокие черные сапоги, соответствующие его высокому военному чину. Он восседал на коне. Недостроенное крыло дворца служило ему подобающим фоном. Холодный ветер вздымал пыль. Военного министра охраняли четверо вооруженных гвардейцев. Рабочих было около сотни. Несколько человек стояли внизу, остальные расположились на разных ярусах лесов. Лица строителей были мрачными и решительными, а глаза – холодными, под стать ветру.

– Итак, вы считаете, что вам не оказали уважения и почестей, которых вы заслуживаете, – начал Лувуа. – Такова, в понимании его величества, ваша позиция. Но вы ошибаетесь. Франция без вас попросту не могла бы существовать. Сражения за Фландрию – это не последние наши битвы. В будущем нас ждут новые войны и новые сражения, в которых мы обязательно победим. Вспомните, как на полях Фландрии вы стояли плечом к плечу. Король ждет, что и здесь, на строительных лесах Версальского дворца, вы останетесь такими же его верными, дисциплинированными солдатами.

Строители молчали. Напряжение нарастало, пронизывая собой воздух. Темные тучи, чреватые дождем, делали всю картину еще более зловещей.

– Кто у вас главный? – спросил Лувуа.

Вперед вышел молодой строитель, который недавно пытался спасти другого рабочего от самоубийства. Лувуа показалось, что он вспомнил этого человека. На войне он был сержантом.

– Главаря у нас нет, – сказал строитель. – Мы все думаем одинаково, и наши голоса сливаются в унисон.

– Если вы не возобновите работу, я прикажу вас повесить. Начнем с тебя, – сказал Лувуа.

– Убьете меня – на мое место встанут двое, – спокойно ответил ему сержант.

Лошадь Лувуа застоялась. Сам Лувуа устал от этого бесплодного разговора. Понимая, что его не боятся, военный министр решил сменить тактику:

– Я ведь понимаю ваши настроения. Я тоже был и в битве при Камбре, и в Компьени.

– Да, я вас видел, – сказал сержант. – Ваша палатка стояла в двух лье от линии тыла.

Лувуа стиснул зубы, однако не стал прерывать сержанта. Пусть выговорится.

– Скажите его величеству, что мы готовы снова принимать участие в его битвах. Готовы снова строить для него. Словом, быть его верными и надежными подданными. Но вначале король должен продемонстрировать, что готов сдержать свои обещания.

Рабочие, все как один, одобрительно закивали. И эти молчаливые знаки одобрения выглядели почти что объявлением войны.


Лес на подъезде к Версалю и главная дорога, ведущая ко дворцу, находились во власти холодного проливного дождя. Но причиной, заставившей карету остановиться посреди дороги, была вовсе не подмерзшая грязь, а люди в масках. Один направил мушкет на кучера, другой, тоже вооруженный мушкетом, рванул дверцу кареты и влез внутрь, где сидел сборщик налогов с выпученными глазами.

Потом грабитель сорвал с лица маску и оказался не кем иным, как Монкуром.

– Деньги! – потребовал он.

Сборщик налогов, с которым Монкур познакомился в публичном доме и предложил свою помощь, сидел молча.

Монкур скорчил гримасу и прошептал:

– А теперь говори…

– Ах да, – заморгал сборщик налогов. – Никогда! – выкрикнул он.

– Ты что, готов подохнуть из-за этих денег? – вопил Монкур.

Сборщик налогов покачал головой. Монкур выпучил глаза и губами показал: «Скажи: никогда!»

– Никогда! – завопил сборщик налогов. – А что дальше? – шепотом спросил он. – Я забыл. Я должен отдать.

– Ты отдаешь мне половину. Вторая остается у тебя.

– И потом я должен вас ударить?

– Нет, это я должен тебя ударить.

– Да, конечно. Теперь вспомнил.

Сборщик налогов протянул Монкуру два мешка с монетами. Монкур влепил ему звонкую оплеуху и вернул один мешок.

Сборщик облизал губы, соленые от крови.

– Может, в следующий раз мы не станем понапрасну тратить время и сделаем это в тепле? – тихо спросил он.

– Я бы с удовольствием, – ответил Монкур и вторично ударил сборщика налогов.

Потом он снова надел маску, спрятал деньги под плащом и выбрался из кареты. Еще через мгновение Монкур и его напарник исчезли за темной стеной деревьев.


Гвардейцы ждали поблизости, не сводя глаз с короля. Людовик подошел к Жаку. Садовник подреза́л молодые буковые деревца. Невзирая на прохладную погоду, его плащ был расстегнут. Жак умел сосредотачиваться на работе, забывая обо всем.

– Хотя бы ты не бросаешь работу, – сказал Людовик. – Давай обойдемся без поклонов.

Жак поднял голову, щурясь от солнца.

– Ваше величество, я же не строитель.

– Скажи, когда ты воевал, в войсках случались бунты?

Рукояткой лопаты Жак поскреб щеку.

– Иногда бывали.

– А шрам этот ты где заработал? В сражении?

– Нет. Во время бунта.

«Вот оно что», – подумал Людовик.

– И как генералы относились к бунтовщикам? – спросил король.

– Генералы – они разные. Какой человек генерал, такое у него и отношение. Но вот что я вам скажу, ваше величество: король, который посылает солдат усмирять других солдат, недолго пробудет королем. Когда людей загоняют в угол, они все превращаются в зверей.

Людовик умолк, раздумывая над словами Жака.

– Понимаешь, я не нахожу решения. Я отправлял к рабочим своих министров, а строители разве что не смеялись им в лицо.

– Ваше величество, есть человек, которого они послушают. Его они уважают, потому что он сражался вместе с ними.

«На Филиппа намекает».

– Братьям случается расходиться во мнениях, – сказал Жак. – Но им не обязательно враждовать друг с другом.

Людовик покачал головой.

– Ты наверняка был единственным ребенком в семье, – обернувшись через плечо, сказал он садовнику.

Вернувшись во дворец, король приказал найти Рогана и привести к нему в покои. Когда Роган пришел, Людовик попросил друга найти недовольных, разочарованных солдат и поговорить с каждым наедине. Ничего не обещать, ничего не предлагать, а только выслушивать и ободрять.

– Скоро ударят морозы, и земля затвердеет, – пояснил Людовик. – Чтобы строить, нужен фундамент, который требуется заложить как можно скорее. Но вначале нужно выкопать котлован под фундамент, а для этого мне нужны строители.

Отпустив Рогана, Людовик велел Бонтану послать за архитектором Брюаном и Леклером, который ведал золотыми и серебряными слитками на королевском монетном дворе. Отдав распоряжения, король вышел в коридор. Гвардейцы, как две тени, шли за ним.

«Я должен поговорить с нею, – думал Людовик, слушая свои гулкие шаги по коридору. – Я должен предельно ясно заявить о своей позиции».

Генриетту он нашел сидящей за туалетным столиком. Софи расчесывала ей волосы, отделяя длинные вьющиеся пряди, ниспадавшие на плечи. Караульный возвестил о приходе его величества. Генриетта сразу же встала. Софи удалилась в соседнюю комнату. Подойдя к Генриетте, Людовик положил ей руку на живот, но, едва она попыталась накрыть его руку своей, он отвел ладонь. В глазах Генриетты мелькнуло разочарование.

– Так, как было у нас раньше, теперь продолжаться не может, – сказал он.

– Я понимаю, – печально кивнула Генриетта. – Мы же ваши подданные. Когда вам угодно, вы проявляете к нам милость, а когда мы вам наскучим, выбрасываете за ненадобностью.

– С тобой я так никогда не поступал, – возразил Людовик.

– Ваше величество, вы прячетесь за слова, но их смысл ясен, – сказала Генриетта.

– Пойми: ребенок, которого ты носишь, – это символ сомнения. Сомнения, которым я не могу позволить себе терзаться. Ты бы хотела, чтобы я предпочел тебя, оттолкнув всех остальных, в том числе и родного брата?

По щекам Генриетты покатились слезы.

– Простите, ваше величество, но я не могу ответить на ваш вопрос.

Людовик вышел. Он поставил точку, устранив неопределенность, но легче ему от этого не стало.


Роган не сразу нашел неказистое строение, приспособленное под больницу для строителей дворца. Дорогу ему подсказал старик-крестьянин, который катил через городскую площадь крытую тележку с визжащими поросятами. Ежась от холода, Роган плотнее закутался в плащ. Подойдя к дому, он немного постоял у входа, разглядывая струйки пара от собственного дыхания, затем толкнул скрипучую дверь и вошел внутрь.

Помещение, в которое он попал, было заполнено покалеченными строителями. Рогану сразу вспомнились раненые солдаты. Кто-то расположился прямо на земляном полу, другие сидели на скамейках, ожидая своей очереди. Говорили мало; каждому хватало своего несчастья. Кому-то покалечило ногу, кто-то осторожно придерживал сломанную руку, застывшую в неестественном положении. У одного парня гноилась глубокая рана на голове. Тут же находилась и Клодина, дочь придворного врача. Когда Роган вошел, она рассматривала вспухший нарыв на плече немолодого рабочего.

– Вы одна их тут лечите? – спросил Роган, остановившись рядом с дверью.

Клодина обернулась, кивнула и снова занялась нарывом.

– Чем они болеют? – задал он новый вопрос, испытывая желание поскорее выбраться на воздух.

– Чего тут только нет. У кого желудочная лихорадка. У кого гангрена. Раздробленные кости рук и ног, которые уже вряд ли срастутся.

Роган напомнил себе, зачем он здесь, и прошел к стене, возле которой сидели бывшие солдаты его величества.

– Господин де Роган, я бы не советовала подходить к ним близко, – сказала Клодина.

– Почему? – удивился Роган.

– Воздух здесь наполнен болезнетворными испарениями. Поберегитесь.

– Я воевал вместе с этими людьми. Они – мои товарищи по оружию, – сказал Роган. – И воздух на поле боя был насыщен кое-чем похуже испарений. Так что я рискну.

Он остановился возле молодого солдата, которого мучила лихорадка. Больной то и дело отирал со лба испарину.

– Если не ошибаюсь, ты – барабанщик Бребан, – сказал Роган. – Мы с тобою брали город Рошфор.

Солдат устремил на него воспаленные глаза, узнал и улыбнулся:

– Никак господин Роган?

– Да. Тебе очень плохо?

Солдат кивнул.

– Вся Франция сочувствует твоим страданиям.

– А король? – спросил солдат, перестав улыбаться.

– И король тоже.

Прежде чем парень успел сказать еще что-то, Роган остановился возле второго, а потом и возле третьего раненого, и каждого он ободрял, каждого старался убедить в том, что король испытывает к ним сострадание.


Салон Войны временно превратился в архитектурную мастерскую. На столе были разложены большие листы бумаги, и сейчас Людовик внимательно рассматривал представленные эскизы. Тщательно продуманные, они свидетельствовали о несомненном таланте их создателя. Королю они понравились. Молодой архитектор Либераль Брюан стоял рядом, готовый дать пояснения по каждой детали.

Дверь распахнулась, и, нарушая этикет, запрещавший входить без доклада, в Салон Войны вошел Роган. На лице играла улыбка.

– Приветствую вас, ваше величество. У меня хорошие новости.

– Говори, – велел король.

– Я навестил пострадавших. Не со всеми, но со многими поговорил. Невзирая на их хвори и страдания, их любовь и преданность вашему величеству не уменьшились. Вскоре они сами устанут от своего дурацкого спектакля с прекращением работы. Сохраняйте твердость, не идите на компромисс, и победа будет за вами.

– Рад слышать, – лаконично ответил Людовик.

– Что ни день, то новое здание? – спросил Роган, заметив эскизы.

Любопытство потянуло Рогана к столу, однако Людовик преградил ему путь. «Это, дружок, пока не для твоих глаз», – мысленно произнес король.

– Государственные дела, – сказал он вслух.

Недовольство, промелькнувшее на лице Рогана, быстро сменилось улыбкой, уже не столь радостной. Молча поклонившись, он вышел.

Людовик вернулся к эскизам Брюана.

– Ваше величество, внутренний двор я бы расположил здесь, а церковь – вот там, – сказал архитектор.

– При всем уважении к вашему таланту, я поменяю их местами, – ответил король.

Брюан наклонил голову, всмотрелся в свой эскиз, затем кивнул:

– Прекрасная мысль, ваше величество.

Обсуждение продолжалось. Кое с чем молодой архитектор внутренне не соглашался, это противоречило его представлениям о зодчестве. Но при своих весьма независимых взглядах, Брюан хорошо понимал: будет так, как пожелает король. Или же Людовик найдет себе другого архитектора.

– Ваше величество, к вам господин Маршаль, – доложил дежурный гвардеец.

Под мышкой у вошедшего Фабьена тоже был лист бумаги, свернутый в трубочку. Хмурое лицо главы королевской полиции подсказывало, что он явился с дурными вестями.

– Ваше величество, вот что мои люди нашли в городе.

Людовик развернул бумагу. Брюан скосил глаза и сумел прочитать крупную надпись: «СРАЖАЙТЕСЬ ЗА СПРАВЕДЛИВОСТЬ И ПРОТИВ ТИРАНА ЛЮДОВИКА!»

Король молча швырнул воззвание на пол и вновь повернулся к столу с эскизами:

– Так вот, Брюан, число колонн в этом месте…

Фабьен смешался. Он предполагал увидеть всплеск королевской ярости, но никак не безразличие.

– Ваше величество, о недовольстве строителей знают не только в Версале. Некто Ле-Рур взял на себя роль их глашатая. Он разъезжает по городам и деревням, собирает таких же недовольных и произносит возмутительные речи, призывая к мятежу. Прикажете вмешаться?

– Нет. Пока рано.

Людовик махнул рукой, давая понять, что разговор окончен. Фабьену оставалось лишь молча недоумевать и молча переживать свои опасения.


Горестные рыдания дочери злили Беатрису и повергали в отчаяние.

– Ну что ты хочешь от меня услышать? – допытывалась она. – Чтобы я тебе сказала: «Не плачь, доченька. Все кончится благополучно, как в сказке»?

– Я даже не знаю, кто я на самом деле! – всхлипывала Софи.

– Ты родилась двадцать один год назад. Я любила тебя, заботилась о тебе и как могла уберегала от всех опасностей.

– Где я родилась? В По?

– Нет. В Ла-Рошели, – неохотно ответила Беатриса.

– А кто был мой отец? Дворянин?

– Он был добрым человеком. Художником. Его погубили репрессии, чинимые королевской властью.

Софи подняла на мать красные от слез глаза. Лицо девушки превратилось в уродливую маску.

– Чем мой отец не угодил королю?

– Своим положением.

– Он что, был преступником? Предателем?

– Хуже. Твой отец был протестантом.

В комнате установилась та мучительная тишина, которая жестоко ранит душу и которую не исцелить никаким бальзамом утешительных слов. Взгляд Беатрисы упал на новую вазу с цветами, украшавшую комод.

– Какие милые цветочки, – равнодушным тоном произнесла Беатриса.

– Тебе, наверное, принесли, – сказала Софи, шмыгая носом и вытирая слезы.

Подойдя к вазе, Беатриса увидела записку, искусно спрятанную между стеблей и прикрытую листьями. Загородив букет спиной, она осторожно достала послание и увидела букву «h».

– И кто же прислал тебе цветы? – спросила Софи.

Беатриса не отвечала.

– Мама, это что, секрет?

– Надо же, опять этот зуб заныл, – сказала Беатриса, уклоняясь от вопроса дочери. – И успокоительная настойка кончилась. Придется пойти к аптекарю.

Она торопливо надела плащ.

– Я недолго, – сказала она дочери.

Пряча лицо под капюшоном плаща, Беатриса покинула дворец и вышла в город. Обратно она вернулась под вечер, но отправилась не к себе, а прямо в кабинет Фабьена. Не постучавшись, Беатриса толкнула дверь… Фабьен был один. Он сидел за столом и, вооружившись увеличительным стеклом, изучал какую-то бумагу со странными письменами. В кабинете было сумрачно; единственная свеча уже догорала.

– Вижу, вы обожаете книги, – сказала Беатриса.

Удивленный ее неожиданным появлением, Фабьен поднял голову:

– Что?.. Да. Я люблю читать. Мне тут попался интересный трактат о шпионах в античном Риме, – сказал он, опуская увеличительное стекло.

– Мне нравятся мужчины, любящие читать.

Беатриса вышла из сумрака и встала в круге тусклого света. Она украдкой поглядывала на лист с письменами. До прихода сюда она успела подкрасить губы и кокетливо распустить волосы. Проходя мимо Фабьена, она погладила его по плечам, но не остановилась. Подойдя к дальней стене, Беатриса толкнула другую дверь. Фабьену не оставалось иного, как последовать за нею.

В соседнем помещении у Фабьена была устроена комната пыток. На полках лежали веревки, кандалы, щипцы, сверла, молотки и железные прутья. Столы густо покрывали пятна засохшей крови. Беатриса сняла с полки пару кандалов.

– Вы испытываете наслаждение от вашей работы? – спросила она.

– Я бы не назвал это наслаждением. Скорее удовлетворение.

– А вам не больно видеть, как люди страдают?

– Об этом я стараюсь не думать.

Фабьен встал за спиной Беатрисы, откинул ей волосы и коснулся затылка. Нежность ее кожи странным образом подействовала на него, вызвав сильное сердцебиение.

– Когда вы наказываете своих жертв, вы смотрите им в глаза? – спросила Беатриса.

– Всегда, – ответил Фабьен.

Он обнял плечи Беатрисы и повернул ее к себе, намереваясь поцеловать. Беатриса вдруг ударила его по лицу, до крови разбив губу, после чего провела пальцем по разбитой губе и слизала кровь.

Фабьен следил за ней. Рот и сейчас еще жгло от удара. Поведение Беатрисы потрясало и возбуждало его. Он втайне желал чего-то подобного.

– Черта между болью и наслаждением тонка, – сказал он.

– А разве есть такая черта? – усмехнулась Беатриса. – Я что-то не заметила.

Толкнув Маршаля на стул, она оседлала его. Подол ее платья задрался. Руки Фабьена инстинктивно обхватили ее нагие, разгоряченные бедра. «Боже, что со мной?» – думал он. Беатриса укусила его в шею, словно намереваясь поглотить живьем. Фабьен оскалил зубы и одним движением сбросил ее на пол, где теперь уже он оказался сверху. Рванув ткань, он почти разорвал корсаж ее платья, обнажив большие, налитые груди Беатрисы. Она лежала, тяжело дыша, и улыбалась от наслаждения.

И вдруг он остановился. Его руки замерли.

– Что с вами? – спросила Беатриса.

– Я… я еще ни разу… не был с женщиной.

Беатрисе сразу вспомнился тот момент, на празднике два года назад, когда они с Фабьеном оказались на траве и он вяло оправдывался, что «не может так сразу». Кто бы мог подумать?

– Силы небесные! – засмеялась она. – Вам придется многому учиться!

Беатриса стянула с него штаны. Фабьен встал, подхватил ее на руки и припечатал спиной к стене. Цепи и кандалы выразительно зазвенели. Беатриса широко развела ноги, призывая войти в нее, что он и сделал… Он совершал все новые толчки, а она стонала и извивалась в его руках.

Никто из них не заметил, что дверь тихо отворилась. Несколько мгновений Лорена с ужасом смотрела на происходящее, потом так же тихо закрыла дверь.


Они были вдвоем в тишине и сумраке спальни Генриетты. Генриетта лежала на подушках, Людовик сидел рядом. Единственная свеча бросала тени на стены и их лица.

– Прошлый раз я был недостаточно учтив с тобой, – сказал Людовик. – Помнишь, как в детстве мы любили убегать к ручью?

– Помню.

– Сначала нам нужно было перепрыгнуть через канаву, а потом пройти мимо крестьянского дома. Там все время лаяла собака. Последний отрезок пути лежал через лесок. Нам он тогда казался большим лесом, и мы думали, что это место заколдовано.

– Да, – тихо сказала Генриетта.

Людовик замолчал. Генриетта ждала, не зная, какие мысли владеют им сейчас. Ей казалось, что он сражается с какими-то давними страхами.

– А почему ты вспомнил про те прогулки? – спросила она.

Людовик улыбнулся, и в это мгновение Генриетта почувствовала, что он по-прежнему ее любит и остается ее другом.

– Я всегда думал, что бегу к ручью, – сказал он. – Теперь я понял, что нет. Ни к какому ручью я не бежал. Я убегал. Убегал от той жизни, на которую был обречен с рождения.

Он отвернулся, потом снова посмотрел на Генриетту:

– Когда я с тобой, я убегаю. Ради возможности быть рядом, я убегаю в наше прошлое, не желая замечать того, что передо мною.

Людовик нежно погладил ей живот и поцеловал в лоб:

– Больше я не убегу.

Он встал и ушел. Радость от его появления сменилась острой тоской. «Он приходил, чтобы снова уйти и оставить меня одну», – глотая слезы, думала Генриетта.


Массон плохо спал по ночам, но любил вздремнуть днем. Вот и сейчас он похрапывал, сидя у себя на кухне. Сон придворного врача был настолько крепким, что он не слышал, как открылось окно и внутрь влез какой-то человек, закутанный в плащ. Открыв шкаф, дерзкий визитер поднял крышку ящика с надписью «XIV» и добавил к стоявшим там пузырькам бутылочку синего стекла. Сделав это, он тем же путем покинул кухню, растворившись в вечерней темноте. Легкий стук закрываемого окна заставил врача вздрогнуть, но не разбудил. Массон продолжал храпеть.


Фабьен продолжал возиться с шифром, разглядывая каждый знак в увеличительное стекло. Вопреки обыкновению, он раздвинул шторы и погасил свечи. Возле стола, скрестив руки, стояла Лорена.

– Вчера я видела в городе Беатрису. Она заходила в аптечную лавку. В ту, что возле публичного дома. Я проследила в окно и видела, как она купила у аптекаря две бутылочки мышьяка.

– Ну и что? – равнодушно спросил Фабьен, не заметив упрека в голосе помощницы. – Настойка мышьяка прекрасно помогает при зубной боли. Я и сам пользуюсь ею, когда зубы прихватит.

– А еще она купила пузырек зелья под названием «Эрос». Говорят, оно разжигает огонь любовного соития.

Фабьен отложил увеличительное стекло и посмотрел на въедливую помощницу.

– Из чего я сделала вывод: между вами и Беатрисой это соитие и произошло, – невозмутимо закончила Лорена.

Голос Фабьена был подобен дыханию зимы.

– Твое дело – шпионить за другими. За это я тебе и плачу. А в мою жизнь нечего соваться!

Кивком головы Фабьен указал помощнице на дверь, после чего вернулся к шифру.


Всех недовольных рабочих во дворец не пустили. Им предложили выбрать человек тридцать из тех, кому они доверяли и к чьим словам прислушивались. Бывших солдат, побывавших на войне и понюхавших пороху.

Их сейчас и вел Бонтан по широким, сияющим дворцовым коридорам в Салон Войны, где их ждал улыбающийся король. (Охрана его величества на всякий случай была удвоена.) Посланцы рабочих явились во дворец в своей повседневной, далеко не чистой одежде, с нечесаными волосами и отросшей щетиной. Одни восхищенно глазели на роскошь и великолепие дворцовых помещений, другие недоверчиво щурились. Были и те, кто твердо помнил, зачем он здесь, и не позволял себе отвлекаться. Войдя в кабинет, несколько рабочих неохотно поклонились королю. Другие сняли замызганные шапки.

– Доброе утро, господа строители, – приветствовал их Людовик. – Для меня большая честь принять вас здесь. Хотя я живу во дворце, он не является моим домом. Версальский дворец – это дом для всей Франции, ее надежд и чаяний.

Пришедшие переминались с ноги на ногу и молчали.

– Хочу поблагодарить вас за то, что вы указали мне на ошибочность моего прежнего мышления. Когда я увидел свои ошибки, я понял: вы были правы, отказавшись работать на таких условиях.

В дверях появился Филипп. Людовик стразу устремил взгляд на него. «То, что я здесь скажу, в большей степени относится к тебе, брат, чем к этим солдатам», – подумал он.

– Я позвал вас сегодня затем, чтобы попросить у вас прощения и постараться укрепить вашу веру в меня, – продолжал король. – И вы, пришедшие сюда, и ваши товарищи, оставшиеся за стенами дворца, составляете армию, служащую вашему королю. На полях сражений и на строительных лесах вы были и остаетесь королевской армией. Армией Франции. Вы рисковали своей жизнью ради Франции. И теперь для Франции настало время отблагодарить вас за верную службу, причем не только на словах.

Людовик отбросил покрывало с центрального стола. Ветераны увидели чертежи и изображения здания, не менее величественного, чем дворец. Оно имело несколько внутренних дворов и со всех сторон было окружено садами. Внутренние помещения исчислялись десятками, если не сотнями.

– Вы видите будущий Дом инвалидов, который объединит под своей крышей превосходную больницу, трапезную, спальные помещения и церковь. Его построят в Париже, близ Сены. Каждый солдат, раненный в боях за Францию, получит там надлежащее лечение. И каждый солдат, которому некуда вернуться, обретет там крышу над головой и проведет остаток дней в тепле и уюте. Все расходы по содержанию Дома инвалидов возьмет на себя королевская казна.

Людовик подал знак Бонтану. Тот подошел к королю, держа в руках большую красивую шкатулку.

– Я приказал выбить медаль в честь наших недавних побед, – продолжал Людовик. – Сегодня вы первыми получите ее. В дальнейшем ее вручат всем, кто сражался за короля и Францию. А начну я с человека, которому обязан больше всего. Я говорю о храбром солдате, которого вы все знаете, – Филиппе, герцоге Орлеанском. Иметь такого брата – для меня огромная честь.

Людовик взял первую медаль и, подойдя к Филиппу, повесил на шею брата. Солдаты зачарованно смотрели. Остальные медали вручал Бонтан, делая это с большой торжественностью и уважением. Солдаты переглядывались, словно не веря, что все это происходит наяву.

– Ура нашему королю! – крикнул кто-то из солдат, взметнув вверх руку.

– Ура нашему королю! – подхватили остальные.

Получив награды, солдаты собрались вокруг стола, разглядывая рисунки будущего Дома инвалидов.

– Я боялся, что ты не придешь, – сказал Филиппу Людовик.

– Ты и вправду веришь в то, о чем говорил? – спросил Филипп.

Людовик улыбнулся.

Прием заканчивался. Один за другим солдаты подходили к королю. Их лица выражали смирение и благодарность. Каждый вставал на колени, получая королевское благословение. Глядя на этот спектакль, Филипп чувствовал, как внутри нарастает гнев. Чтобы чем-то себя занять, он принялся рассматривать медаль. На ней был изображен профиль короля. Ниже шла надпись по-латыни: Ludovicus Rex Victori Perpetuo.

– Нескончаемые победы Людовика Великого, – процедил сквозь зубы Филипп.

Повернувшись, он молча ушел.

Возле короля остановился солдат с потрескавшимися губами. Его лицо было неестественно красным. «Лихорадка», – догадался Людовик, решивший ободрить беднягу.

– Франция благодарит вас, – сказал он, пожимая солдату руку.

Солдат наклонился к нему и прошептал на ухо:

– Враг ближе, чем вы думаете.

– Какой враг? – нахмурился король.

И вдруг солдат плюнул ему в лицо. Людовик вскрикнул и оттолкнул солдата. Подоспевшие гвардейцы быстро схватили безумца и уволокли из Салона Войны.

Выходка солдата ошеломила короля, однако он сумел сохранить достоинство.

– Бедняга просто болен.

Он повернулся к Бонтану. Взгляд, устремленный на первого камергера, был мрачным и недвусмысленным.

– Пусть о нем… позаботятся.

Между тем Филипп, покинув Салон Войны, бросился в спальню Генриетты и потребовал, чтобы они немедленно отправились домой, в Сен-Клу.

– Филипп! Объясни, как все это понимать? – спросила Генриетта. – И к чему такая спешность? Объясни.

– Я только сейчас понял: у нас есть выбор. Мы не обязаны делать все, что он нам велит. Прежде мы трусили. А нам всего-навсего нужно немного мужества для сопротивления ему.

– Я не понимаю!

Филипп схватил Генриетту за руки и притянул к себе.

– Чего ты на самом деле хочешь? – сердито спросил он. – Уехать со мной или остаться здесь и дни и ночи напролет ждать, когда он постучит в дверь?

Генриетта колебалась.

– Уедем от него! – говорил Филипп. – Меня не волнует, мой это ребенок или его. Это будет наш ребенок.

Генриетта попятилась назад. Ее глаза были полны страха и нерешительности.

– Но наша жизнь – она не в Сен-Клу, а здесь. Ты – брат короля и не можешь просто взять и уехать. Ты – часть этого места. И я, и мы все.

– Если это правда, то мы и не заметили, как сгнили изнутри! – сердито бросил ей Филипп.


Бывшая церковь гугенотов находилась в часе езды от Версаля. Она пустовала с начала религиозных гонений, разрушаясь от неумолимого воздействия природных стихий. Сейчас в сыром и сумрачном зале находились двое: мужчина и женщина, приехавшая для встречи с ним.

– Говорите, они взломали шифр? – переспросил мужчина. – Вы уверены?

– Да.

– Тогда мы должны составить новый кодекс. На это понадобится время. А пока нам придется встречаться лично. Я не люблю рисковать.

Женщина подошла ближе. Это был не кто иной, как Беатриса.

– Кольбер требует представить мои дворянские грамоты.

– Но мы же отправляли вам подделки.

– Они были настолько грубыми, что мне пришлось их сжечь. Когда я смогу получить более удачный вариант?

– Я разузнаю.

Беатриса встряхнула головой:

– С бумагами я сама разберусь. Наша главная забота – шифр. Если они смогут читать наши сообщения, это равнозначно чтению наших мыслей. Правда, они не знают, что нам об этом известно. Согласитесь, неплохое преимущество.


Людовик проснулся в тишине своей спальни. Протирая глаза, он вглядывался в сумрак. Оказывается, он был здесь не один. Он видел неясные, движущиеся фигуры.

– Брат, это ты? – спросил он.

Фигуры приблизились, и в слабом желтоватом свете Людовик увидел лица Филиппа, Рогана, Кольбера, Лувуа и Маршаля. Глаза всех были закрыты, но потом вдруг открылись, поразив его неестественным, дьявольским блеском. Людовик попытался сесть на постели и не смог. Его руки были привязаны к столбикам балдахина. Размахивая кинжалом, к нему подошел Филипп.

– Что ты делаешь? – закричал Людовик.

– Мне самому неприятно, что у нас дошло до такого, – спокойно ответил Филипп. – Но иначе ты бы не согласился слушать.

По правую руку от Филиппа встала Генриетта. Она печально улыбалась. По левую встала Луиза и сразу же принялась читать нараспев ритуальную молитву соборования:

– Per istam sanctam unctionem et suam piissiman misericordiam…[8]

Филипп поднял кинжал. Лезвие зловеще блестело.

«Нет! Боже милостивый! Нет!»

– Людовик, неужели ты забыл примириться с Богом? – спросила Генриетта.

Потом Филипп вонзил ему в грудь кинжал. Людовик заметался на постели, испуская душераздирающие крики.

Он проснулся и увидел Бонтана. Глаза первого камергера были полны тревоги.

– Ваше величество, что с вами?

Людовику было тяжело дышать. Сердце колотилось. По лбу струился пот. Но отвратительнее всего был страх.

– Где мой брат? – спросил он, цепляясь за кружевную манжету Бонтана.

– Ваше величество, так они с женой уехали в Сен-Клу.

Людовик обхватил голову и застонал.

– Ваше величество, никак вы заболели? – испуганно воскликнул Бонтан.

7

Осень 1670 г.

Король сидел на склоне холма, поросшего сочной, обильной зеленью. Пейзаж этот был ему знаком, однако название места он забыл. Среди деревьев и кустов виднелись развалины некогда величественных древних зданий. Невдалеке Людовик увидел седовласого старца в золотистом одеянии. Тот возлежал в траве и что-то писал на дощечке. Над головой старца сиял нимб. За его спиной расположился орел, наблюдая за окрестностями. Голова птицы постоянно двигалась.

И вдруг Людовик понял, где он. Он находился… внутри картины Пуссена «Пейзаж со святым Иоанном Богословом на Патмосе». Он был частью картины, но частью чужеродной.

«Мне здесь нечего делать, – подумал Людовик. – Я должен вернуться в Версаль».

Иоанн Богослов поднял голову и пристально поглядел на Людовика. Вместо морщинистого старца-апостола Людовик увидел молодое, раскрасневшееся от лихорадки лицо солдата, плюнувшего в него после раздачи медалей.

– Четвертый Ангел вылил чашу свою на солнце, – сказал солдат, угрожающе поднимая палец, – и дано было ему жечь людей огнем. Пятый Ангел вылил чашу свою на престол зверя: и сделалось царство его мрачно…[9]

Безоблачное небо покрылось клубящимися облаками, источавшими кровь. Они закрыли солнце. Мелькнула молния, загрохотал гром. Людовик силился подняться на ноги и убежать, однако не мог пошевелиться.

Глаза святого Иоанна заморгали, превратившись из голубых в кроваво-красные.

– Враг ближе, чем ты думаешь! – крикнул он.

Орел взмыл в воздух и устремился на Людовика, щелкая клювом. Когти его сверкали, как лезвие кинжала. Людовик закричал.

– Ваше величество!

Сквозь сон он услышал приглушенные крики Бонтана.

– Придворного врача к королю! – требовал первый камергер. – Немедленно!


В середине октября Филипп и Генриетта вернулись во дворец. Филипп скучал по блеску двора и развлечениям. Он скучал и по Шевалье, о чем предпочитал не распространяться. И жизнь потекла почти в том же русле, как прежде. Генриетта проводила время в своих покоях, Филипп – в своих.

Поздним вечером Филипп и Шевалье нежились в постели Филиппа, облачившись в длинные ночные рубашки. Они пили вино и слушали хироманта, который предсказывал им будущее. Хиромант – смазливый молодой человек с тонкими чертами лица – лежал у Филиппа на коленях и водил пальцем по ладони Шевалье. Сейчас его палец двигался вдоль линии сердца. Шевалье откровенно скучал.

– В будущем вас ждет любовь, – сладким голосом вещал хиромант, подмигивая Шевалье. – И будет ее вдвое больше, чем вы думали.

Шевалье, поморщившись, вылез из постели.

– Пора оросить сад, – объявил он. – Не составишь мне компанию?

– Постой, – крикнул Филипп. – Мне в голову пришла одна мысль. – Его пальцы теребили волосы хироманта. – Когда я жил в Сен-Клу, казалось, до Версаля рукой подать. А здесь мне кажется, что эти замки разделяет океан… Шевалье, ты меня слушаешь?

– Слушаю, но больше не могу, иначе обмочу пол.

Шевалье протопал в отхожее место и остановился перед горшком. Приподняв подол рубашки, он начал мочиться, размышляя о словах Филиппа.

Неожиданно чья-то большая, тяжелая рука зажала ему рот. К чреслам прикоснулось холодное лезвие. Струя мочи мгновенно иссякла. Шевалье испуганно выдохнул. Человек, подкравшийся сзади, угрожающе прошептал ему на ухо:

– Ты не ответил на мое последнее послание.

– Поверьте… – Шевалье пытался сохранять спокойствие. – Честное слово, я не думал, что это так срочно.

Острое лезвие уткнулось в его член, царапнув кожу.

– А теперь?

– Я весь внимание.

– Читай. И выполняй.

В руке Шевалье оказалась записка. Подол ночной рубашки незнакомец накинул ему на голову. Когда Шевалье откинул подол, в отхожем месте он был один.

– Шевалье! Ты никак вздумал оросить весь дворец? – окликнул его Филипп.

Шевалье торопливо спрятал записку под ночной рубашкой и выскочил из отхожего места. Ему было любопытно хотя бы мельком увидеть лицо нападавшего, и в то же время он молил Бога, чтобы этого не случилось.

Едва Шевалье вернулся в постель, в спальню, не постучавшись, ворвался курьер от короля.

– Любезный, вы никак в хлеву воспитывались? – срывая досаду, раздраженно спросил Шевалье.

– Месье, вы должны явиться немедленно в апартаменты короля! – объявил Филиппу посланник.

– Разбудите мою жену! – потребовал Филипп, отталкивая хироманта. – Не мешкайте!

Он стал торопливо одеваться.

Шевалье, в спешке натянув камзол, вслед за Филиппом выбежал в коридор.

– Мне нужно с тобой поговорить, – сказал он, стараясь не отставать.

– По-моему, ты перебрал вина, – отмахнулся Филипп. – Потом поговорим.

– Ты даже не представляешь, насколько весома моя потребность! – настаивал Шевалье.

– У всех твоих потребностей одинаковый вес, и ты знаешь какой.

– Близится буря! Она затронет твое будущее при дворе. Ты можешь оказаться в центре урагана.

– Прошу тебя, возвращайся в постель!

Возле Салона Войны стояли гвардейцы. Они расступились, пропуская Филиппа, но тут же преградили путь Шевалье.

Собравшиеся беспокойно переглядывались. Бонтан и Кольбер заперли дверь на ключ. Единственным звуком было тиканье часов, неумолимо отмеряющих время. Часы стояли на мраморной каминной доске, в окружении развешанных щитов и мечей.

Кольбер поочередно оглядел всех: Филиппа, Лувуа, Фабьена, Марию Терезию, Генриетту и Рогана.

– В записях короля содержатся имена тех, кого его величество считает самыми верными, преданными и честными. Это вы. И этот круг доверенных лиц останется неразрывным. Мы все знаем, насколько серьезно то, с чем мы можем столкнуться в самое ближайшее время.

– Как состояние короля? – сдерживая слезы, спросила Генриетта.

– Лихорадка стремительно пожирает его силы, – ответил Бонтан.

Кольбер многозначительно кивнул:

– Протокол требует, чтобы мы незамедлительно занялись вопросом о престолонаследии.

– Я не желаю об этом слышать, – заявил Филипп.

– Король сильнее любой болезни, – сказал Роган. – Сильнее сотни лихорадок!

Кольбер поднял руку, требуя тишины:

– Надеясь на лучшее, мы тем не менее должны готовиться к худшему. В данном случае…

– Почему вы называете это лихорадкой? – перебил его Роган. – А вдруг короля попытались отравить?

Бонтан выразительно посмотрел на Фабьена.

– Какой бы ни была причина, обещаю: я вырву ее с корнем, – сказал Фабьен.

– Надеюсь, ваши действия будут более успешными, – холодно заметил ему Бонтан.

– Что значит «более успешными»?

– Когда в числе приглашенных оказывается больной человек и его беспрепятственно пропускают к королю, я не могу назвать это успехом.

– Непосредственным преемником его величества является дофин, но по причине юного возраста ему потребуется регент, – сказал Лувуа.

– Протокол нам известен, – подхватил Кольбер. – Если король…

– Не произносите таких слов! – накинулся на него Роган.

– Если король умрет или окажется не в состоянии выполнять свои обязанности, протоколом предусматривается назначение регента, – спокойно договорил Кольбер.

– Но кто им станет? – спросила королева.

– Нам предстоит сделать выбор, – ответил Кольбер.

Члены королевского круга молча переглядывались. Часы невозмутимо продолжали тикать.


Массона и Клодину провели через потайную дверь в спальню короля. Лоб и рубашка Людовика были влажными от пота. Король бредил. У его постели стояли Бонтан и Мария Терезия. На лицах обоих застыл страх.

Осмотрев короля, Массон достал из саквояжа пузырек и приподнял Людовику голову:

– Ваше величество, выпейте это лекарство. Здесь только травы. Вам сразу станет легче, и вы заснете. Это настойка лауданума с добавлением шафрана и клевера.

Людовик отвернулся от пузырька. Его воспаленные, страдающие глаза обратились к Клодине. Она едва заметно покачала головой:

– Ваше величество, умоляю вас, прислушайтесь к совету того, кого вам было угодно назначить своим придворным врачом.

Массон еще раз поднес пузырек к губам короля.

– А что… скажете вы? – с трудом шевеля пересохшими губами, спросил у Клодины Людовик.

Массон сердито смотрел на дочь. Клодина это видела, но сейчас была не та ситуация, чтобы выгораживать отца.

– Ваше величество, когда болезнь только началась, ее легко вылечить, но трудно определить. По мере того как она разрастается, ее становится все легче распознать, зато лечение требует бóльших усилий.

– У вас ведь тоже бывала лихорадка. Как вы ее лечили? – спросил король.

– Я уповала на силы своего организма и лишь помогала ему. Вашему организму требуется очищение. Есть такая трава – полынь. Она растет на опушке леса.

Людовик с трудом кивнул.

– Идите за вашим лекарством, – приказал Клодине Бонтан. – Не медлите и сохраняйте внешнее спокойствие. Никто не должен знать об истинном состоянии короля.

Клодина ушла. Людовик отвернулся от Массона.

– Ваше величество, меня сюда позвали, чтобы вас лечить, – пробовал возражать Массон.

– Пусть все удалятся. И пришлите ко мне госпожу де Лавальер.

Разговор утомил короля. Он опустил голову на подушку и снова погрузился в забытье.


Мадам де Монтеспан повсюду разыскивала Генриетту и случайно наткнулась на нее в коридоре. Генриетта и Мария Терезия направлялись в покои королевы.

– Как здоровье его величества? – дрожащим шепотом спросила она. Вид у Атенаис был весьма удрученный. – Короля не было на мессе, и это могло повлечь разные домыслы.

Королева демонстративно отвернулась.

– Ваше величество, умоляю вас сказать! По дворцу уже ползут слухи. Их может остановить только правда.

– Его величеству нездоровится, только и всего, – ответила Мария Терезия.

– Но почему такая секретность?

– Чтобы не плодить слухов, – сказала Генриетта.

– А Луизе де Лавальер сообщили? – не унималась Атенаис.

– Сообщили, – ответила королева.

– Тогда… это серьезно.

Мария Терезия посмотрела на Генриетту и молча кивнула.

– Что… что будет, если… – начала мадам де Монтеспан.

– Никаких «если», – отчеканила Генриетта. – Король поправится.

Они с королевой пошли дальше. Мадам де Монтеспан осталась стоять посреди коридора.

– Конечно, он обязательно поправится! – крикнула она вдогонку, сомневаясь, что королева и Генриетта слышали ее слова.


Всякий раз, когда ему нужно было что-то написать, герцог Кассельский вспоминал свой просторный кабинет в сгоревшем замке и массивный письменный стол. Его нынешнее дворцовое жилище вынуждало сгибаться в три погибели, усаживаясь за узкий стол, где недолго занозить руку о плохо обструганные доски. Но выбора у герцога не было. Вздохнув, он обмакнул перо в чернильницу и только приготовился вывести первые слова, как с потолка на бумагу упало несколько крупных капель. В хваленом Версальском дворце протекала крыша. Он поднял голову к потолку и увидел еще одну такую же каплю, готовую упасть. «Проклятие! Неужели знатному дворянину не могли выделить помещение, где хотя бы не каплет над головой?» – сердито подумал герцог.

Бросив перо, он откинулся на спинку стула и тут вдруг заметил, что под дверь подсовывают записку. Герцог вскочил, схватил записку и распахнул дверь.

В коридоре было пусто.

Он повертел в руках послание, скрепленное такой же восковой печатью, как и предыдущее.


Одной из привычек, сохраненных Монкуром от прежней жизни, была охота. Сейчас, когда король болел, можно было беспрепятственно охотиться в угодьях его величества, что Монкур и делал. Накрапывал дождичек. Его верный спаниель полез в кусты за подранком-фазаном, однако вернулся без добычи, но с запиской, прикрепленной к ошейнику. На ней была знакомая печать.


За окном не было ничего, что могло бы усладить взор, однако Шевалье продолжал смотреть в окно. Его глаза рассеянно следили за бегущими по небу облаками, после чего переключились на косяк птиц. Потом он заметил озябшую муху, которая ползла с наружной стороны стекла. Услышав шаги вошедшего Филиппа, Шевалье сказал, не оборачиваясь:

– Если король чувствует боль у основания волос, может, на него подействовало вчерашнее вино? Как говорят: «Съешь шерсть зверя, который тебя укусил». Вот только не знаю, кому захочется завтракать шерстью?

Шевалье почувствовал на себе сердитый взгляд Филиппа.

– Я что-то ляпнул невпопад? Ладно, не дуйся. Лучше расскажи, как здоровье нашего короля?

Филипп то сжимал руки в кулаки, то снова растопыривал пальцы. Похоже, он хотел что-то сказать, но не решался.

– Давай поговорим, – предложил Шевалье, поворачиваясь к Филиппу. – К чему вся эта секретность?

Филипп подошел к столу, схватил недопитый бокал и вдруг бросил на стол. Вино растекалось по поверхности, красное как кровь.

– Поклянись мне, – потребовал он у Шевалье.

– Клянусь жизнью моего отца.

– Твой отец умер.

– Тогда жизнью матери.

– Не паясничай!

Шевалье шагнул к Филиппу, взял его за руку:

– Мне больно видеть тебя в таком состоянии. Я могу хоть чем-то тебе помочь?

– Я же сказал: поклянись. То, что ты услышишь от меня, не должно становиться достоянием ничьих ушей.

Шевалье приложил руку к сердцу:

– Клянусь своей жизнью.

Филипп окунул палец в пролитое вино.

– Мой брат очень болен, – тихо сказал он.

– Я всегда говорил, что из тебя получился бы замечательный король.

– Прекрати! – сердито сверкнул глазами Филипп.

– Неужто все так серьезно? Боже мой.

– Людовик смертельно болен. Если он умрет, меня назначат регентом.

– Прости, друг. Я и понятия не имел.

Филипп схватил Шевалье за воротник камзола:

– Никому ни слова! Настало время испытаний, но я знаю, что с твоей поддержкой смогу преодолеть любые трудности.

– Конечно… Какая ужасная новость. Мне ее нужно как-то переварить. Пойду прогуляюсь. Идем вместе.

– Я не пойду, – покачал головой Филипп. – Мне надо… подумать.

Шевалье велел слуге, стоявшему у двери, принести его плащ.

– Как хочешь, – сказал он Филиппу, нежно потрепав того по щеке. – Я всегда молюсь о нем. И о тебе тоже.

Слуга помог Шевалье одеться. Он уже выходил, когда Филипп окликнул его:

– Ночью ты сказал одну фразу: «Близится буря». Что ты имел в виду?

Шевалье обернулся. Их глаза встретились.

– Я что, говорил такое? Должно быть, сболтнул спьяну.


В спальне короля витал тяжелый, зловонный запах болезни. Филипп Орлеанский невольно зажал нос. Все, кто находился в комнате, стояли у стены, беспомощно наблюдая, как Людовик мечется в своем беспокойном, лихорадочном сне. Для Филиппа это зрелище было особенно тяжелым. Никогда еще он не видел брата таким хрупким и беззащитным.

Вскоре пришел Роган и попросил разрешения подойти к королю. Бонтан покачал головой:

– К его величеству сейчас может приближаться только его врач.

Роган не спорил.

Прошло еще несколько томительных минут.

– Где же его врач? – не выдержал Филипп.

– Отправился за лекарством, – ответил Бонтан.

– А где вообще живет этот эскулап? В Марселе? – все более распалялся Филипп.

Он решительно шагнул к постели. Роган попытался его удержать, и Филипп пронзил его испепеляющим взглядом.

– У моего брата не проказа, – злобно бросил Рогану Филипп.

– Это небезопасно, – сказал Роган.

Теперь взгляд Филиппа был холоден как лед.

– Не забывайте, с кем вы разговариваете, – бросил он другу детства Людовика.

Подойдя к постели, Филипп осторожно взял брата за руку и прочел краткую молитву. Людовик вздрогнул. Его глаза с усилием открылись. Он подал знак, чтобы Филипп наклонился, и прошептал брату на ухо:

– Пусти серп твой и пожни, потому что пришло время жатвы, ибо жатва на земле созрела[10].

Филиппа прошиб холодный пот. Он достаточно хорошо знал Библию. Брат неспроста выбрал эти слова из Откровения Иоанна Богослова. Дальше шло повествование о крови, смерти и апокалипсисе. Филипп растерянно потрепал брата по плечу, успокаивая не столько Людовика, сколько себя.

Генриетта, Мария Терезия, Лувуа, Фабьен и Кольбер находились во внешних покоях, ожидая, когда их допустят к королю. Кольбер, только сейчас заметивший округлившийся живот Генриетты, осторожно произнес:

– Мадам, вам в вашем положении не стоило сюда приходить.

– Я никуда не уйду от моего короля, – решительно возразила Генриетта.

– Наше место подле короля, – поддержала ее Мария Терезия. – Особенно в минуты его страданий.

– Из армии сообщают о случаях тифа среди солдат, – сказал Лувуа.

– Мы не в армии, господин Лувуа, – оборвал его Кольбер. – Пусть больными занимаются врачи. А нам нужно созвать Государственный совет и обсудить неотложные дела. – Он повернулся к королеве: – Присутствие вашего величества было бы весьма желательно.

– И когда мы соберемся? – спросила Мария Терезия.

Кольбер не успел ответить. Мимо них прошел аббат Боссюэ, он скрылся за дверями королевской спальни. Мария Терезия перекрестилась.

– Мы соберемся… как можно скорее, – ответил королеве Кольбер.

Мадам де Монтеспан, прятавшаяся в нише, все это слышала.


Саквояж Клодины был вместительнее отцовского. Сейчас она сосредоточенно укладывала туда склянки с лекарствами. Что-то из лекарств брала на всякий случай, чтобы потом не тратить драгоценное время.

Дверь со стуком распахнулась. Пошатываясь, в кухню вошел Массон. Увидев дочь, он сердито зарычал, приблизился к шкафу и смахнул на пол все склянки, что еще оставались на полке.

– Ты – Иезавель! – крикнул он дочери. – Нет, ты даже хуже Иезавели! Ты – Далила!

Клодина схватила его за руку:

– Отец, ты что себе позволяешь? Успокойся и не мешай мне. Меня ждут во дворце.

– Вот уж не ожидал, что родная дочь срежет с меня семь кос и продаст меня филистимлянам! Но, как видишь, я еще не ослабел![11]

Повернувшись, Массон что есть силы ударил Клодину по лицу. Не устояв на ногах, она упала, ударившись головой о косяк. Несколько секунд Массон смотрел на ее неподвижное тело, затем довольно ухмыльнулся, полез в саквояж дочери, достал пузырек с настойкой опия и торопливо глотнул. За первым глотком последовал второй.

Острые судороги в животе заставили Массона ухватиться за край стола. Боль затуманила его мысли, но сквозь этот туман все же пробилась одна мысль – ясная и страшная. «Боже милостивый! Неужели я ее убил?» – подумал Массон.

Он встал на четвереньки, подполз к дочери, взял ее за руку и зарыдал:

– Клодина, девочка моя! Прости мне помут…

Он не договорил. Новая волна судорог была неистовее первой. Боль сжала ему живот, выворачивая кишки наизнанку. Массон распластался на полу.

Клодина не знала, сколько времени провела без чувств. У нее отчаянно болела голова, стучало в висках. Мысли путались. С большим трудом открыв глаза, она вдруг увидела бездыханного отца. Он лежал на полу, зажав в руке пустой пузырек из-под лауданума. Изо рта вытекала струйка крови.

Превозмогая боль, Клодина встала на колени. Она приподняла голову отца:

– Отец! Ты меня слышишь?

Массон не отвечал.

– Отец! – снова позвала она, леденея от жутких предчувствий.

За спиной хлопнула входная дверь. Обернувшись, Клодина увидела Бонтана.

– Помогите мне! – взмолилась она. – Мой отец умирает.

Глаза Бонтана были полны сочувствия, но голос звучал жестко и настоятельно:

– Госпожа Клодина, вы должны отправиться со мной во дворец. Королю очень плохо.

Клодина повернулась к отцу. Ее сердце громко колотилось.

– Мы оба знаем, кто является врачом его величества, – сказал Бонтан.

– Но мой отец находится на волосок от смерти!

– И ваш король – тоже.

Клодина воздела руки к Бонтану:

– Господин Бонтан, не заставляйте меня делать выбор. Отец – единственный близкий мне человек. У меня больше никого нет.

– И тем не менее сделать выбор вам придется. Либо вы спасаете отца, либо… Францию.


Солдат, осмелившийся плюнуть на короля, очнулся связанным по рукам и ногам. Он лежал на лавке в комнате пыток. Глава королевской полиции смотрел на него с холодным презрением.

– Неужто еще жив? – спросил Фабьен.

Солдат облизал потрескавшиеся губы.

– Мне все равно, от чего подыхать: от ваших рук или от моей болезни. Не волнуйтесь, на этом свете не задержусь.

– Я и не волнуюсь. Просто хочу посмотреть, сколько боли ты еще выдержишь, пока твоя поганая душа не отделится от твоей поганой шкуры.

Их разговор был нарушен приходом Лорены. Обычно бесстрастное лицо помощницы Фабьена раскраснелось от волнения.

– Вот, в прачечной нашла, – сказала она. – Собирала белье в стирку, вывернула карманы, и вдруг…

Фабьен протянул руку. Лорена полезла в карман юбки, достала найденную бумажку, развернула и подала Фабьену. Это было шифрованное послание.

– Такие же буквы. Я хоть и читать не умею, но сразу увидела, что они похожи на те, из вашей книжки!

Фабьен вгляделся в записку.

– Полежи тут, поскучай, – бросил он солдату.

Они с Лореной вышли из комнаты пыток, заперев дверь на ключ.

Достав кодекс, Фабьен сел за стол и принялся расшифровывать записку. Лорена стояла рядом, гордая тем, что сделала такое важное дело. Расшифровка подвигалась медленно. Пока Фабьен возился с шифром, одна свеча полностью догорела. Теперь и от второй осталась половина… Наконец Фабьен встал и надел камзол.

– Встреча назначена на сегодня. Моя лошадь готова?

– Еще с утра накормили и вычистили.

– А ты умница, – похвалил Лорену Фабьен. – Здорово мне помогла.


Войдя в королевскую спальню через потайную дверь, Бонтан и Клодина не обнаружили там Людовика. Караульный почему-то стоял лицом к стене.

– Караульный! Где его величество? – спросил Бонтан.

– Его величество приказал мне стоять лицом к стене, и нового приказа я от него пока не получил.

Оставив Клодину в спальне, Бонтан поспешил в коридор. Там он остановился как вкопанный, с жалостью и ужасом взирая на своего короля.

Людовик… танцевал. Стоя посреди коридора в пропитанной потом ночной рубашке, он кружился и размахивал руками. Его голова раскачивалась в такт неслышимой музыке. Заметив Бонтана, Людовик подозвал первого камергера к себе:

– Вы очень кстати. Я никак не могу решить, чтó это будет: куранта, павана, пассакалья или гавот.

Бонтан старался говорить как можно мягче, насколько это позволял его страх:

– Ваше величество, вам необходимо немедленно вернуться в постель. Ваши врачи…

– Бонтан! Я сочинил новый танец и хочу, чтобы мои придворные его разучили и исполнили.

– Я очень рад, ваше величество, но сначала…

Людовик остановился.

– Все придворные должны немедленно разучить этот танец. Подайте мне перо, бумагу и позовите садовника.

Бонтан взглянул на застывших гвардейцев, потом снова повернулся к королю:

– Садовника?

– Да! Жака, моего садовника. Приведите его сюда. Этот танец нужно танцевать в саду или в оранжерее, среди цветущих апельсиновых деревьев.

Людовик возобновил танец.

– Бонтан, вы тоже танцуйте. Я хочу видеть, как это выглядит со стороны. Давайте. Повторяйте мои движения. Сначала pied largi[12], затем sissonne[13], потом пируэт, далее па-де-бурре и приседание на слабую долю…


Испуганный Бонтан не посмел ослушаться. Он добросовестно пытался подражать шагам короля, но делал это неуклюже и постоянно сбивался с темпа.

– Танцоры будут обращаться вокруг солнца сообразно их титулам, – пояснил король, продолжая кружиться. – Король, император, папа римский, ремесленник, ребенок и так далее. Вы, Бонтан, если хотите, можете быть папой римским.

Бонтан растерянно поклонился:

– Ваше величество, судя по исполненным вами движениям, вы сочинили пассакалью.

«Как он бледен! – думал Бонтан. – Как слаб! Я должен немедленно уложить его в постель, иначе он может умереть».

Людовик остановился. Он сощурил глаза и опустил голову, как зверь, готовый напасть.

– Я вам не доверяю. Совсем не доверяю. Гвардейцы! Я не знаю этого человека!

– Ваше величество, прошу вас!

Бонтан попятился назад, опасаясь за рассудок Людовика.

– Приведите моего садовника! Он мне нужен! Мои враги уже близко!

– Повернитесь лицом к стене! – приказал Бонтан гвардейцам.

– Гвардейцы! Не слушайте их! Они намереваются меня убить! Приведите Жака!

Глаза Людовика закатились. У него подкосились ноги. Бонтан успел подхватить короля и потащил его в спальню.

– Мой садовник скажет, как нам поступить, – пробормотал король.


Близился вечер. Ветхие стены гугенотской церкви изобиловали щелями, в которых свистел ветер. Глухо стучали куски полусорванной кровли. Подойдя к двери, Монкур несколько раз оглянулся по сторонам, затем торопливо вошел и сразу же захлопнул дверь. Герцог Кассельский уже ждал его, сидя на одной из уцелевших скамей.

– Здесь опасно собираться. Мы рискуем жизнью, – сказал Монкур. – Я даже лошадь спрятал в лесу и топал по грязи.

– Что за дурацкая манера – назначать встречу, а потом еще и жаловаться на обстоятельства? – поморщился герцог. – Лучше скажите, чем вызвана такая спешка?

– Постойте… Так это не вы прислали мне записку? – удивился Монкур.

Дверь распахнулась. Испуганные заговорщики попытались спрятаться. Внутрь вошли еще несколько человек. Они настороженно озирались из-под приспущенных на лицо капюшонов.

– Похоже, мы не единственные, кто задался этой целью, – сказал Монкур.

Прибывшие рассаживались кто где, откидывая капюшоны. Все они принадлежали к аристократии.

– Целью? – переспросил герцог Кассельский. – И какой, интересно бы узнать?

– Наша цель – революция, – ответил ему знакомый женский голос.

Собравшие повернулись на голос. Возле разрушенного алтаря стояла Беатриса де Клермон. Она была в новом платье, присланном кем-то накануне. Лицо Беатрисы выражало непоколебимую решимость.

– Мы невероятно рискуем! – крикнул ей герцог Кассельский. – А если бы эти послания перехватили? Или, хуже того, расшифровали?

– Их и расшифровали, – спокойно ответила Беатриса.

– Значит, им известно, где мы собираемся? – испугался Монкур.

– Взломанный шифр оказался нам только на руку. Я усмотрела в этом отличную возможность сбить королевских ищеек со следа. Я написала новое послание и позаботилась, чтобы его нашли. Там говорится о встрече… на окраине Парижа. Так что здесь нам ничто не угрожает.

Шевалье, стоявший в задних рядах, хватил кулаком по скамье.

– Черт побери, кузина, что вы тут делаете?! – крикнул он.

Шевалье ждал ответа, но Беатриса лишь холодно, с вызовом, посмотрела на него и продолжала свою речь:

– Мы принадлежим к различным религиозным конфессиям, однако все мы молимся у одного алтаря. У алтаря Франции, которая не желает умирать. Мы молимся об избавлении нас от тирана Людовика и о возрождении страны. Франция должна восстать из пепла. – Взгляд Беатрисы задержался на каждом из собравшихся. – Наступил знаменательный момент. Король болен. Его сжигает лихорадка. Мы сейчас должны думать о своем будущем. Я привезла вам радостное известие. Мы не одиноки. У нас есть богатые, влиятельные друзья; в том числе и среди придворных. За границей внимательно наблюдают за развитием событий, и все, кто на нашей стороне, готовы нам помочь.

Беатриса достала бумагу, которая была зашита в рукав присланного ей платья.

– Голландская республика выражает нам свою поддержку. Вильгельм Оранский вскоре станет правителем Нидерландов, главнокомандующим армией и адмиралом флота. В этом послании он клянется поддерживать тех, кто выступит против Людовика. И поддержка эта не будет лишь словесной. Нас поддержат деньгами, материальными средствами и действиями, включая военные.

– С меня достаточно, – заявил Шевалье. – Благодарю за спектакль марионеток.

– Шевалье де Лоррен! – сурово окликнула его Беатриса. – Я понимаю ваше недоумение. Такой вы меня никогда не видели. У вас нет ни малейшего представления о том, кем в действительности я являюсь. Но вы находитесь здесь не случайно. Для вас это судьбоносный момент, обещающий стремительный взлет. Однако это не произойдет само собой. Вы тоже должны потрудиться. Отправляйтесь в Париж. У вас там есть сторонники, и немало. Соберите их.

Шевалье посмотрел на собравшихся, потом снова на Беатрису:

– Я начинаю сомневаться в наших родственных связях.

Беатриса устремила взгляд к сгнившим балкам свода, олицетворявшим небеса.

– Франция возродится. Версаль станет позабытой прихотью, мечтой больного короля. Разобщенность нас погубит, тогда как в единстве для нас не будет ничего невозможного. Да здравствует аристократическая республика! Да здравствуют истинные наследники Франции!


Фабьен гнал лошадь по извилистой дороге, приближаясь к южным предместьям Парижа. Его сопровождали два мушкетера. Затем он резко свернул на заросшее поле и остановился. Неподалеку стоял заброшенный монастырь, стены которого густо обвивал плющ. Фабьен спешился, приказав мушкетерам ничем не выдавать своего присутствия и быть наготове. Крадучись, глава королевской полиции подошел к двери и заглянул внутрь, готовый накрыть заговорщиков, чье послание ему принесла бдительная Лорена.

Внутри было пусто.

Рассерженный Фабьен поспешил обратно.

– Кто-то вздумал нас дурачить!


Слуга ввел Жака в спальню короля. Садовник щурился, чувствуя себя весьма неловко. Прежде чем отважиться взглянуть на изможденное, вспотевшее лицо короля, Жак вопросительно посмотрел на Бонтана и Клодину, ожидая подсказок.

– Сам с королем не заговаривай, – посоветовал ему Бонтан. – Жди, когда король к тебе обратится.

Жак понимающе кивнул. Их разговор разбудил короля. Он шевельнулся и открыл глаза.

– Подойди ближе, – велел он Жаку.

– Ваше величество, ваши доктора запретили подходить к вам близко, – напомнил королю Бонтан.

– Скажи, ты боишься приблизиться к своему королю? – спросил у Жака Людовик. – А смерти ты боишься?

– Нет, ваше величество, смерти я не боюсь. Видел ее на полях сражений. Для меня в ней нет ничего загадочного.

– Подойди ближе, не бойся, – велел король.

Жак приблизился к королевской постели.

Король с усилием проглотил скопившуюся слюну.

– Расскажи мне о моем отце, – попросил Людовик. – Я знаю, что твоя мать была его кормилицей. Это было еще до твоего рождения. Получается, мы с тобой – молочные братья?

Жак кивнул.

– Давай, рассказывай.

Жак снова кивнул и начал:

– Однажды к нашим берегам прибыл посланник из далекой Японии. Он привез вашему отцу китайскую книгу и сказал, что в императорской армии эту книгу читает каждый самурай. Написал ее человек, которого звали Учитель Сунь. Книга называлась «Искусство войны». Насколько я знаю, ваш отец ее не читал, но один из его министров прочел и взял оттуда… то ли изречение, то ли правило действия. «Кажись слабым, когда силен, и сильным, когда слаб».

– Отец никогда не рассказывал мне про эту книгу.

– Быть может, собирался, но случая не представилось.

– Ты сражался ради моего отца. Убивал его врагов. Может наступить такой день, когда я попрошу тебя сделать то же самое для меня.

Они оба улыбнулись.

– А теперь, ваше величество, вам надо отдохнуть, – сказал Жак.

Людовик снова попытался улыбнуться, но его лицо исказилось от боли.

– Ты смеешь приказывать своему королю?

– Ради его защиты – да, ваше величество.

Людовик повернулся на бок.

– Во всем мире я доверяю только четверым. Первому камергеру Бонтану. Фабьену Маршалю, который возглавляет мою полицию. Другу детства Рогану. И тебе. – Король закашлялся. – Мои враги совсем близко.

– Да, ваше величество.

– Они наблюдают за мной. За моими родными, друзьями, министрами и сторонниками.

Людовик жестом велел садовнику наклониться ближе:

– Но за тобой они не наблюдают.

Короля вновь одолел приступ кашля. Людовик кашлял громко, натужно. Бонтан выпроводил садовника и поторопился позвать священника. Аббат Боссюэ перекрестил Людовику лоб и шепотом прочел молитву таинства соборования. Людовик пытался отвернуться от священника. Прикосновения Боссюэ обжигали, как адский пламень, а его слова горячими углями застревали в ушах короля. Людовик хотел приказать священнику уйти, однако жар в теле был столь силен, что не позволял говорить.

«Уходи! – мысленно кричал священнику король. – Убирайся! Я весь горю!»

Потом над ним вспыхнула радуга, изогнулась разноцветной дугой, окрасив воздух в живые, яркие цвета. Людовик сел на постели. Превозмогая боль, он потянулся к радуге, черпая утешение в ее переливчатых красках. Неожиданно возле постели появилась нимфа, восседавшая на бледно-зеленом коне. Ее доспехи блестели, как зеркало, и в них отражалось лицо короля. В руке нимфа держала большой меч. Она улыбнулась Людовику, обнажив острые, как у волка, покрытые кровью зубы.

Людовик подвинулся к краю постели. Нимфа подняла меч. Людовик покорно опустил голову. «Да будет так! Да будет так!» Засвистел воздух, рассекаемый мечом. Сейчас все кончится.

Король упал на постель, выплевывая кровь.

– Смерть рядом, а за нею – ад кромешный! – крикнул Людовик.

Мария Терезия бросилась к нему, обняла. Нимфа и радуга исчезли, удалившись в мир кошмаров.


Камин обогревал только небольшое пространство вокруг себя. В нескольких шагах от него было столь же пронзительно холодно, как и в углах комнаты. Генриетта сидела возле огня, слушая потрескивание поленьев и любуясь золотыми узорами пламени. Возле нее пристроилась Софи, обвязывая кружевом носовой платок. Услышав шаги, Генриетта обернулась. Увидев вошедшую мадам де Монтеспан, она снова повернулась к огню.

– Дворец полон разговоров, – сказала Атенаис.

– Вы хотели сказать, слухов, – поправила ее Генриетта.

– А что, если под ними есть основание? Поговаривают, что нам придется возвращаться в Париж.

– Зачем нам туда ехать? – хмуро спросила Софи, прерывая работу.

– Мы не собираемся возвращаться, – сказала Генриетта.

Мадам де Монтеспан подошла ближе, протягивая к огню озябшие руки.

– Вдруг король настолько болен, что не сможет долго сопротивляться? Неужели все, что он строил, пойдет прахом?

– Короля окружают верные люди, которые никогда его не предадут.

– Очнитесь же! Умоляю! – воскликнула мадам де Монтеспан.

Генриетта порывисто встала:

– Я, мадам, бодрствую постоянно. И лучше вас знаю, каким может оказаться будущее, если осуществятся наши худшие предчувствия.

Эти слова заставили Атенаис вздрогнуть, но глаз она не отвела.

– Если они осуществятся, ваше влияние, сударыня, только возрастет, – заметила она. – Смею надеяться, что вы останетесь благосклонны к вашим друзьям.

– Мы поддерживаем наших мужчин, – сказала Генриетта, снова глядя на игру пламени. – Но мужчины думают только о себе. Кто ж тогда поддержит женщину, если не другая женщина?


Запершись у себя, Беатриса доканчивала «старинную» грамоту, подтверждавшую ее дворянское происхождение. Дописав последние строчки, она поставила витиеватые подписи несуществующих свидетелей, после чего помахала листами, помогая чернилам высохнуть. Затем она искусно помяла листы и добавила потертостей, придавая «документам» надлежащий вид. Осмотрев дело рук своих, Беатриса осталась довольна. Собрав бумаги, она вышла в коридор.

Кольбера она нашла в Салоне Войны. Беатриса попросила доложить о ней и терпеливо ждала, когда он оторвется от чтения и позволит ей войти. Она подошла к столу и протянула Кольберу плоды своего творчества:

– Вот, господин Кольбер. Здесь бумаги, подтверждающие наш титул. Извините, что вам пришлось так долго ждать.

Кольбер взял бумаги:

– Я их после посмотрю. Сейчас я занят другим.

Беатриса кивнула, сделала легкий реверанс и удалилась, моля Бога о том, чтобы ее подделка спасла жизнь ей и Софи.


Войдя в спальню короля, Филипп Орлеанский застал там Бонтана, Марию Терезию и Фабьена. Все они смотрели на Клодину. Она удерживала волосы короля, одновременно подставляя ему ведро. У Людовика была обильная рвота.

– Что она здесь делает? – спросил Филипп, косясь на Клодину.

– Это новый врач короля, – пояснила Мария Терезия.

– Его величество затребовал ее к себе, – добавил Бонтан.

– Мой брат сейчас в таком состоянии, что может затребовать себе луну в подставке для яиц! Но вряд ли вы станете исполнять его требование! – сердито закричал Филипп. – Докатились! Здоровье короля оказалось в руках какой-то девчонки! Моего брата нужно срочно перевезти в Париж. Там он быстро поправится. Я приготовил свою карету.

– Состояние его величества не позволяет ехать, – сказала Клодина, не сводя глаз с короля.

– У меня прекрасная карета. Самое большее – час езды.

Королева покачала головой:

– Дорога может его погубить.

– Этот дворец – вот что губит, – бросил Филипп, зло глядя на Марию Терезию.


Ночь во дворце была беспокойной, во всяком случае для тех, кто знал об истинном состоянии короля. Ранним утром королевский совет вновь собрался в Салоне Войны. Кольбер, Лувуа, Бонтан и Роган стояли у стола. Генриетта и Мария Терезия сидели на стульях перед окнами.

– Та часть знати, которая враждебно настроена к королю, поспешит утолить свое злорадство, – сказал Роган. – Я в этом не сомневаюсь.

– Откуда у вас такая уверенность? – поморщилась Мария Терезия.

– Роган прав. Эта публика слишком предсказуема, – ответил ей Лувуа.

– Слухи бывают губительнее самой горькой правды, – сказала королева.

Фабьен, который тоже находился в Салоне Войны, достал из своего портфеля лист бумаги.

– Я составил список. На одной стороне листа перечислены люди, в чьей преданности королю я уверен. На обороте – его противники.

Дверь стремительно распахнулась, и вошел опоздавший Филипп. Вид у него был сердитый и обеспокоенный.

Роган протянул руку к списку:

– Позвольте взглянуть.

Фабьен отодвинул лист.

– Осторожнее, – холодно произнес он. – Мой отец был печатником. Я очень трепетно отношусь к бумаге.

Роган принялся ходить вокруг стола.

– Вся Франция должна сейчас возносить молитвы о скорейшем выздоровлении короля. Пусть все, кто любит его, соберутся вместе. А те, кто всегда ему противился, пусть нынче проявятся во всей своей неприглядной красе.

– Отличная мысль, – кивнул Маршаль.

– Я сама поговорю с епископом Боссюэ, – вызвалась королева.

– Но вопрос о регентстве по-прежнему актуален, – напомнил Роган.

– Неужели никто не выскажется за мою кандидатуру? – спросил Филипп, подходя к ним.

– Ваше высочество, вы обладаете несомненными достоинствами, – издалека начал Кольбер. – Но нас настораживают те, кого обычно видят рядом с вами и кто непременно воспользовался бы вашим положением регента.

– Что ж вы боитесь назвать имя Шевалье? – поморщился Филипп.

К мужчинам подошла Мария Терезия. Когда она заговорила, обратившись к Филиппу, в ее спокойном голосе ощущалась королевская властность:

– Нам нужен человек, чье поведение более отвечает положению правителя. Тот, кто независим в своих суждениях и решениях. Надеюсь, я высказалась достаточно ясно.

Филипп, явно не ожидавший критики в свой адрес, растерянно заморгал. Потом, обретя прежний апломб, пробормотал:

– Яснее не бывает.

– По моему мнению, ее величество и господин Кольбер – наиболее подходящие кандидатуры. Там, где это необходимо, они способны проявить и достаточную твердость, и гибкость, – сказал Бонтан.

– Будем считать вопрос решенным, – резюмировал Кольбер.

Члены королевского совета покинули Салон Войны.

Слова королевы больно ударили по самолюбию Филиппа Орлеанского. Это был упрек, хотя и завуалированный, а Филипп терпеть не мог, когда его упрекали. К тому же он жаждал действий и понимал, что действовать ему сейчас не дадут.

Войдя к себе, он застал там Шевалье и дорожный сундук с поднятой крышкой, куда лакей укладывал одежду его друга.

– Не забудь собрать мою обувь, – распоряжался Шевалье. – И уложи все рубашки, что на кровати. Только, ради бога, ничего не порви.

– Чем это ты занят? – спросил Филипп, с шумом захлопывая дверь.

– Дворец полон самых нелепых слухов, – вздохнул Шевалье, почесывая затылок. – У меня от них уже голова идет кругом. Чтобы окончательно не сойти с ума, я решил на несколько дней удалиться в Париж.

Филипп встал между Шевалье и слугой:

– Помнится, ты говорил мне, что из меня получился бы великий король.

– Я и сейчас могу это повторить.

– А я сейчас не просто так болтаю с тобой! Что ты задумал? Ты же дал мне клятву.

– Я ее сдержал, – спокойно ответил Шевалье.

– Тогда я жду от тебя правды.

– Пока это все. Ступай, – приказал Шевалье лакею, и тот с поклоном удалился.

Шевалье прошел к комоду, на котором стояла бутылка с вином, но передумал и поставил бутылку обратно.

– Филипп, ты никак все эти месяцы прожил отшельником в лесу? Мы на пороге перемен. Их хотят люди разных сословий. Речь идет не об упразднении монархического правления, а о том, чтобы снять с плеч короля часть его тяжкой ноши. А ноша эта действительно тяжела. Пример брата у тебя перед глазами. Один человек не в состоянии управлять целой страной. Король захлебывается. Но ты можешь его спасти. У тебя есть все необходимые качества.

– Шевалье, ты вступаешь на опасный путь.

– Опасно, когда твои ноздри разъедает дым, а ты упорно не желаешь видеть полыхающий огонь.

– Ты на стороне знати.

– Я на твоей стороне точно так же, как когда-то солдаты. – Шевалье протянул руку Филиппу. – А ты готов встать на мою сторону?

– Ты сам не понимаешь, о чем просишь!

– Нет, я прекрасно понимаю, о чем прошу.

– На твой вопрос я отвечу не раньше, чем смерть принудит меня к этому.

– Прекрасно, – усмехнулся Шевалье, скрещивая руки на груди. – Но помни: что бы сейчас ни происходило, наше будущее меняется.


Версальский дворец жил слухами, которые разносились быстро и становились все более напряженными. Стоило кому-то увидеть Боссюэ, спешившего в покои короля, как через считаные минуты главный коридор дворца заполонили перешептывающиеся придворные. Молчание хранили лишь портреты и статуи, бесстрастно взиравшие на человеческую суету.

– Уже закрыли двери во внешние покои его величества, – всхлипнула какая-то придворная дама.

Она торопливо перекрестилась и заплакала, уткнувшись в плечо своего спутника.

– Вы слышали? – спросила другая дама, обращаясь к герцогу Кассельскому. – Наш король…

– Увы, слышал, – ответил тот. – Ужасные новости. Это просто… – Он умолк и повернулся в сторону мадам де Монтеспан, стоявшей неподалеку. – Просто чудовищно.

Произнеся эти слова, герцог мрачно улыбнулся коварной Атенаис.

Шевалье, сопровождаемый слугой, проталкивался сквозь толпу придворных сплетников и едва не налетел на Генриетту. Она тоже с кем-то вполголоса разговаривала.

– Прошу прощения, – усмехнулся Шевалье. – Я вас даже не заметил.

Его взгляд упал на выпирающий живот Генриетты.

– Вообще-то, странно, как при таких… пропорциях я мог вас не заметить.

– Сударь, у меня нет желания вступать с вами в разговор, – вздохнула Генриетта. – Сейчас не время для мелочных словесных перепалок.

– Согласен, моя дорогая. В свое время многие искали случая заговорить с вами. Тогда вы пользовались благосклонностью короля. Но те времена прошли. Мне странно, что нынче еще кто-то удостаивает вас разговором.

Не дожидаясь ответа, Шевалье растворился в толпе возбужденных придворных.


Клодина спала на соломенном тюфяке, брошенном в углу королевской опочивальни. Ее разбудили негромкие звуки, казалось, кто-то скребется. Протирая глаза, Клодина увидела короля не в постели, а за письменным столом. Подперев голову ладонью, он что-то писал. Ошеломленная Клодина потрясла за плечо Бонтана, прикорнувшего на диванчике. Бонтан проснулся мгновенно.

– Ваше величество! – воскликнул первый камердинер, вскакивая на ноги. – Нет слов, чтобы выразить нашу радость по поводу вашего выздоровления!

Клодина потрогала лоб Людовика:

– Этой ночью был кризис. Лихорадка отступила.

Людовик отложил перо.

– Где ваш отец? – спросил он.

Миниатюрная Клодина вздрогнула, как былинка под напором ветра.

– Ваше величество, Клодина пожертвовала жизнью отца, чтобы спасти вашу жизнь, – сказал Бонтан. – Доктора Массона убил яд, который, как мы думаем, предназначался вам.

Теперь уже вздрогнул сам король.

– Не этим ли ядом вызвана моя лихорадка? – резко спросил он.

– Вряд ли, – заметила Клодина.

– При дворе пока не должны знать, что я поправился.

– Но вашему брату мы в любом случае должны сообщить, – сказал Бонтан.

– Пошлите за Роганом. Я хочу его видеть. И за моими портными. Мне пора обновить одежду.

Людовик дописал несколько слов, сложил лист и подал Бонтану:

– Все остальные должны знать только то, что содержится в моем послании.

Бонтан хорошо умел скрывать не только горе, но и радость. Он послушно созвал в Салон Войны членов королевского совета и министров, чтобы зачитать послание монарха. Среди собравшихся не было лишь Рогана и Фабьена Маршаля.

– С глубокой печалью в сердце сообщаю, что здоровье его величества не улучшилось, – начал Бонтан. – Король передал мне, что течение государственных дел должно совершаться в соответствии с его указаниями.

– Но как его величество может принимать решения, находясь в столь тяжелом состоянии? – спросил Кольбер.

– Король повелел незамедлительно оповестить всю Францию о состоянии его здоровья. Он рассчитывает на молитвы своих благочестивых подданных и верит, что эти молитвы помогут ему справиться с недугом.

Королева и Генриетта тихо плакали. Мужчины кусали губы, сдерживая подступившие слезы.

Вдоволь насладившись этой сценой, Бонтан добавил:

– Его величество выразил также пожелание, чтобы придворные разучили новый танец.

– Танец?! – с недоумением воскликнул Филипп.

– Танец, который король сочинил в редкие минуты покоя. Его величество не сомневается в своем выздоровлении и хочет подбодрить всех нас, чтобы наше ожидание не было тягостным.

Бонтан показал лист с расписанными па танца. Присутствующие окружили его, вчитываясь в королевские строчки.

– Музыку нового танца мы закажем господину Люлли.


Тело отца лежало на том самом столе его кабинета, где он когда-то вскрывал тела других покойников. Клодина плакала, не пытаясь унять слезы. Ей до сих пор не верилось, что подвижный, не любивший сидеть без дела доктор Массон разделил участь многих своих пациентов. От ее отца осталось лишь холодное, начавшее разлагаться тело.

Фабьен со всем терпением, на какое был способен, наблюдал за работой Клодины. Эта совсем молодая женщина умела то, что должны были бы уметь, но зачастую не умели врачи-мужчины. Однако женский плач оказался для Фабьена невыносимой пыткой. Наконец он не выдержал:

– Знаете, Клодина, если бы я собственными глазами не видел вашей работы, я бы счел вас ведьмой.

– И приказали бы меня сжечь, – сказала она, рукавом вытирая глаза.

Фабьен задумался.

– Мне редко попадались живые ведьмы, – признался он.

– Так или иначе, нам всем вынесен приговор. Я должна вскрыть тело собственного отца и найти причину отравления. Отца убил яд, и я уверена, что отрава предназначалась королю. Если мне удастся установить, какая именно, быть может, я сумею подобрать противоядие.

– И определить отравителя, – добавил Фабьен.


Людовик встал под портретом, запечатлевшим их с Филиппом в детстве. Он плотно задернул шторы. В спальне было сумрачно. Вошедший Роган двигался медленно и осторожно. Он во все глаза смотрел на постель, стараясь разглядеть короля.

– Дружище, ты выглядишь как смерть.

Роган стремительно обернулся на голос и увидел улыбающегося короля.

– Слава богу! – воскликнул Роган. – Это граничит с чудом! А может, это и есть чудо!

Людовик крепко пожал ему руку:

– Когда человек болеет, он возвращается в свое прошлое, в прекрасные летние дни юности. Ты всегда был рядом со мною. Мы с тобой дружим с детства, за что я тебе очень благодарен. И в знак благодарности я делаю тебе подарок. Ты видишь меня таким, какой я сейчас. Преодолевшим болезнь, набирающим силы. Но я жду и ответного подарка. Обо всем этом ты должен молчать.

– Жду ваших приказаний.

– Я велел своим министрам оповестить всю Францию о том, что болезнь не отступает и дни мои сочтены. Так я надеюсь с корнем вырвать всех своих противников. Сейчас они первыми начнут радоваться моему отсутствию и строить планы.

– Ваше величество, я просто восхищаюсь вашим умом.

– Значит, ты одобряешь мою уловку?

– Я ей рукоплещу. Нечто подобное мы с вами проделывали в Фонтенбло, во время псовой охоты. Собаки ныряли в норы, а мы смотрели, кто оттуда вылезет.

Людовик удовлетворенно кивал. Рогану он доверял всецело.

– Ты сейчас – мои глаза и уши. Позаботься, чтобы все шло в нужном направлении.

– Я вас не подведу.

Людовик раздвинул шторы. Давние друзья уселись у стола, купаясь в лучах солнца, смеясь и вспоминая давние дни.

Пока они праздновали выздоровление Людовика, в дверь внешних покоев громко и настойчиво постучали. Бонтан приказал гвардейцу открыть. На пороге стоял Филипп Орлеанский, за ним группа крепких, мускулистых людей, вооруженных мечами. Их лица были суровыми и решительными.

– Я пришел, чтобы забрать моего брата, – заявил Филипп. – Дальнейшее пребывание в этой дыре его доконает. Странно, что никто из вас не понимает столь очевидных вещей!

– Ваше высочество, ответ был и остается неизменным: нет, – сказал Бонтан, не снимая руки с дверной ручки. – Немедленно вызовите Фабьена Маршаля, – распорядился он.

– Напрасно стараетесь, Бонтан, – усмехнулся Филипп. – Ваша собачонка вам не поможет. Похоже, вы забыли, с кем разговариваете!

– Всего доброго, – невозмутимо произнес Бонтан и закрыл дверь.

– Как вы смеете захлопнуть дверь у меня перед носом?! – выкрикнул Филипп.

Он велел своим людям силой открыть дверь, однако в этот момент подоспел Фабьен в сопровождении восьмерых самых рослых и хорошо вооруженных швейцарских гвардейцев. Те явно готовы были пустить в ход оружие.

– В следующий раз, ваше высочество, советую вам тщательнее обдумывать свои действия, – сказал Фабьен.

Разъяренный Филипп удалился вместе со своими приспешниками.


Лорена с недавних пор очень внимательно следила за мадам де Клермон, и когда во время утренней мессы увидела, что Беатриса перешептывается с герцогом Кассельским, это показалось ей подозрительным. И потому Лорена, вдохновленная недавним успехом и желавшая еще больше помочь Фабьену, решила посетить покои Беатрисы. Одевшись горничной, она вошла туда якобы для уборки и некоторое время пряталась в углу. Убедившись, что в этой комнате и в смежных с ней никого нет, Лорена тщательно осмотрела все полки, шкаф и письменный стол, где проверила каждую бумагу, а также сами ящики на предмет двойного дна. Ее усилия были вознаграждены.

Самый нижний ящик действительно имел двойное дно. Внутри Лорена обнаружила другие бумаги, исписанные витиеватым почерком, которые показались ей довольно старыми. Один лист особенно насторожил помощницу Фабьена. Он был исписан лишь наполовину, а последнее слово заканчивалось чернильной кляксой. Посчитав это важной находкой, Лорена сложила лист и хотела спрятать в карман юбки, но не успела.

– Прибираешься? – послышалось сзади. – А ты не видела мою мать?

Лорена обернулась и увидела Софи.

– Вот, на полу нашла, – торопливо соврала Лорена. – Это что-то нужное?

– Если б я знала, – пожала плечами Софи. – Я живу теперь не здесь, а у моей госпожи. Если хочешь, покажу маме.

– Чего ее по пустякам тревожить? Положу ей на стол. Сама разберется, – сказала Лорена.

Софи кивнула и полезла в шкаф за шарфом. Лорена быстро спрятала лист, помахала для виду тряпкой и ушла.


Подъем сил сменился вполне ожидаемым упадком. Король победил лихорадку, но его организм еще не окреп. Ему пришлось вернуться в постель. Лежа среди подушек, Людовик жестом подозвал Клодину. Потеря отца отражалась глубокой печалью в ее глазах, но там же король видел мудрость и совсем неженскую храбрость.

– Ваше самопожертвование не будет забыто, – сказал Людовик. – Примите мои глубокие соболезнования. Король не может обойтись без придворного врача. К счастью, я нашел замену.

Клодина рассеянно кивнула:

– И кто заменит моего отца?

– Замена доктору Массону стоит передо мной, – улыбнулся Людовик. – Многие примут вас в штыки. Захотят, чтобы я выбрал кого-то из медицинских светил, пользующих знать. Но вам не должно быть дела до досужих разговоров. Вы готовы стать моим придворным врачом? Если скажете «да», обратного пути не будет. Ваша жизнь изменится навсегда.

– Я… принимаю предложение вашего величества, – тихо ответила Клодина.

– Тогда считайте, что причислены к моей свите. Медицина – это благородное поприще.

Ошеломленная Клодина сделала реверанс.

Людовик подозвал Бонтана.

– Пошлите за мадам де Лавальер, – приказал он.

Луиза пришла через считаные минуты, робко переступив порог королевской спальни. В руке она сжимала четки. Подойдя к постели короля, она присела в реверансе.

– Мальчика зовут Луи?

– Нашего сына? Да, ваше величество.

– Насколько помню, его гувернантка сейчас в Париже. И брат его тоже там?

– Да, ваше величество.

– Я надеялся, что вы останетесь здесь, – помолчав, сказал Людовик. – Что дворец станет вам домом.

– Я не могу здесь оставаться.

– И даже ради своих детей?

– Ради их блага и спасения своей души я должна раскаяться в той жизни, что я вела прежде.

– Знаю… Я вас больше не держу.

От неожиданности Луиза выронила четки. Она смотрела на короля, не веря своим ушам. Произнесенные им слова означали не только позволение покинуть спальню. Людовик разрешал ей покинуть Версаль.

– Ваше величество, у меня нет слов, чтобы выразить свою благодарность. Ею переполнено мое сердце.

– Я распоряжусь о необходимых приготовлениях.

– Я молю Господа, чтобы Он послал вам исцеляющего ангела и тот постоянно пребывал с вами.

Улыбнувшись Людовику, а затем и Бонтану, Луиза почти выбежала из спальни. В ее движениях появилась давно забытая легкость, и теперь ее походка больше напоминала танец.


Кольбер сидел в Салоне Войны, углубившись в проверку дворянских грамот. Процедура эта была неспешной и нудной, поскольку требовала внимательного прочтения каждой представленной бумаги. Там его и нашел Фабьен.

– С прискорбием сообщаю о кончине придворного врача его величества, доктора Массона. Как мне сказали, он умер от желудочной болезни.

– Тогда мы должны незамедлительно назначить нового придворного врача, – не поднимая головы, сказал Кольбер.

– Его величество уже сам выбрал замену Массону.

– Да? – Кольбер удивленно вскинул голову. – Значит, король уже поправился?

– Пока еще нет.

Кольбер ожидал услышать более обстоятельный рассказ о состоянии здоровья короля, однако Фабьен молчал. Тогда главный контролер финансов снова углубился в чтение.

– Как обстоят дела с вашими бумагами, подтверждающими титулы? – спросил Фабьен.

– С моими? – переспросил Кольбер, посчитав, что вопрос адресован ему. – По правде говоря, свои я еще и не подавал.

– А бумаги этих людей? – Фабьен постучал по аккуратной стопке. – С ними все в порядке?

– Да. Бовильер. Пуату. Де Клермон. За вечер человек двадцать проверю.

– Здесь и бумаги мадам де Клермон? Позвольте взглянуть?

Кольбер протянул ему листы:

– Я совсем запамятовал: ведь вы же знакомы. Кстати, ее дворянский титул насчитывает несколько поколений. Поданные ею документы это подтверждают. Должен сказать, я вполне удовлетворен.

Фабьен просмотрел бумаги, подробно задержавшись на одном листе, затем положил на стол:

– Спасибо.

Он хотел было уйти, но какое-то неясное подозрение заставило его снова обратиться к бумагам Беатрисы:

– Вы мне позволите еще раз посмотреть ее грамоту?

Кольбер молча кивнул. Фабьен взял лист.

– Думаю, и у вас отлегло от сердца, – сказал ему Кольбер.

– Бумага отменного качества. Зернистость почти не видна.

Чем пристальнее Фабьен вглядывался в смутивший его лист, тем сильнее щурился и тем тяжелее становилось у него на сердце. Пользуясь тем, что Кольбер погружен в чтение, он унес лист с собой.

Вернувшись к себе, Фабьен поспешил к столу, где был развернут большой свиток. На одной стороне тянулся длинный список имен. На другой была нарисована карта Франции, помеченная красными точками, большое число которых располагалось в Париже и вокруг него.

Услышав, что Фабьен вернулся, из боковой комнаты вышла Лорена.

– Сегодня я видела, как герцог Кассельский говорил с несколькими придворными. Среди них была и мадам де Клермон.

– Кто еще? – хмуро спросил Фабьен.

– Пуатье. Анжу.

– С тех пор как двор известили о состоянии здоровья короля, число подобных разговоров заметно возросло. Говоришь, Анжу и Пуатье шептались с герцогом Кассельским?

– Да. И мадам де Клермон тоже.

Фабьен вяло кивнул. Ему хотелось отмести замечание Лорены, отмести собственные подозрения и сосредоточиться на предателях, в чьей виновности он не сомневался. Взяв карандаш, он прочертил длинные линии, соединив красные точки на карте.

– Я и в конюшне проверила, – сказала Лорена. – И Анжу, и Пуатье собираются ехать в Париж.

– Не только они, – пробормотал Фабьен, снова всматриваясь в лист из бумаг Беатрисы. – Вот что, Лорена. Неделю назад я отправил своего человека в По. Если он вернется в мое отсутствие, все, что он привезет, запри под замок.

– В ваше отсутствие? А вы-то куда собрались?

– В Париж, – лаконично ответил Фабьен, хватая со стула плащ.


В церкви было тихо и сумрачно. Казалось, даже тени на полу смягчили свои очертания, уважая чувства придворных, которые пришли сюда помолиться о здоровье короля. Войдя, Генриетта и Софи перекрестились, после чего устремились в проход. Генриетта села ближе к алтарю. Софи, отыскав глазами мать, уселась рядом.

– Мама, я так по тебе соскучилась, – шепотом призналась Софи.

Беатриса, чьи руки были молитвенно сложены, подняла голову:

– Ты уже не маленькая, чтобы скучать по матери. А лучший способ меня порадовать – это не вызывать нареканий у своей госпожи.

– Конечно. Но я как-то привыкла говорить с тобой… Кстати, я сегодня зашла к тебе за своим шарфом. Смотрю, а там у тебя прибирается горничная.

Ладони Беатрисы мгновенно разомкнулись.

– Горничная?

– Да. Я застала ее возле твоего стола. Она нашла какие-то бумаги на полу и не знала, куда их положить. Я посоветовала оставить их на столе. Ты сама решишь.

Беатриса вновь сложила руки.

– Конечно. А как ее зовут? Я хочу поблагодарить ее за усердие.

– Имени я не спросила.

– Надеюсь, лицо ее ты запомнила. Обязательно мне покажешь. Сама знаешь: добросовестные слуги – на вес золота.

– Лицо я запомнила. – Софи огляделась по сторонам. – Почему в церкви так мало придворных? Обычно по утрам здесь бывают почти все.

Беатриса смотрела прямо перед собой.

– Мама, ты меня слышишь?

– А ты разве не помнишь? – с легким оттенком раздражения спросила Беатриса. – Придворные упражняются. Король приказал нам разучить новый танец. Тсс! Хватит болтать!

Софи тоже сложила руки, пытаясь вызвать у себя молитвенное состояние. Однако ее взгляд упал на ноги, и она стала тихо двигать ступнями, вспоминая танцевальные па.


Никто и никогда еще не обращался с Шевалье столь возмутительным образом. Его швырнули на пол кабинета Маршаля, где он, пролетев несколько метров, больно ударился головой о ножку стола. Шевалье попытался встать, но стражи надавили ему на плечи, дав понять, что с колен он не поднимется. Щеки и лоб сердечного друга Филиппа покрывали синяки и кровоточащие ссадины. Лицо Шевалье представляло собой маску, где сплавились гнев и полное недоумение.

– Как все это понимать? – сердито спросил он у сидевшего за столом Фабьена.

– А так, что вас захватили в Париже, на сборище предателей, и по моему приказу доставили обратно в Версаль, – ответил Фабьен.

Гвардейцы, стоявшие по обе стороны от Шевалье, выразительно опустили руки на эфесы мечей.

– Герцог Орлеанский прикажет отрубить вам голову! – зло бросил Шевалье. – И когда ваша голова окажется на плахе, знаете, какие слова он вам скажет?

Фабьен встал из-за стола, подошел к Шевалье и пнул его в грудь. Тот снова оказался на полу.

– Я вам скажу другие слова, поинтереснее. Утром вас казнят вместе с остальными.

Шевалье все-таки встал, тяжело дыша. Его глаза метали молнии.

– Король бы этого никогда не допустил! Вы воспользовались его болезнью!

– Замышляя предательство, всегда рискуешь, – сказал Фабьен. – Добром это никогда не кончается. Как бы там ни было, надеюсь, лошади вам понравились…


Возможно, знай Лорена, чем обернется ее усердие, она бы двадцать раз подумала. Но у этой простодушной дворцовой прачки было слишком мало радостей в жизни, и похвалы господина Маршаля согревали ей душу. А ведь он предупреждал свою помощницу: только следить и ни во что не совать свой нос.

Днем Софи показала матери усердную «горничную», и ранним вечером Беатриса отправилась в дворцовую прачечную. Лорена была там одна. У стены стояли бочки со щелоком. В большом чане кипятилось белье. Другая половина прачечной предназначалась для сушки, и там на многочисленных, натянутых крест-накрест веревках сушились чулки, панталоны, шали и платья. Лорена занималась укладкой мокрого белья в корзины. Беатриса подошла к ней со спины:

– Здравствуй, любезная. Тебя, кажется, Лореной звать?

– Да, мадам, – ответила прачка, слегка вздрогнув.

– А господина Фабьена Маршаля ты знаешь?

– Кто ж его не знает?

– Мне бы не хотелось вмешивать сюда его, – сказала Беатриса, проводя рукой по бельевой веревке. – Словом, у меня пропало платье. Очень красивое и дорогое платье.

– У нас отродясь ничего не пропадало, – сказала Лорена, вытирая лицо рукавом. – Затеряться могло. Такое бывает.

– Я нарочно посылала сюда свою служанку посмотреть, где оно. Она говорила, что в левом углу, если стоять спиной к двери. А сейчас его там нет.

– Может, перевесили.

Лорена повернулась влево, и в тот же момент Беатриса сдернула веревку, набросив петлю на шею прачки. Лорена успела повернуться, но Беатриса уже стягивала петлю. Лорена беспомощно молотила руками воздух, потом схватилась за петлю, но было поздно. Веревка неумолимо затягивалась. Лицо Лорены посинело. Веревка до крови врезалась ей в шею. Прачка выпучила глаза. Она уже хрипела, но все еще пыталась освободиться от петли. Через несколько секунд, показавшихся Беатрисе вечностью, Лорена рухнула на пол, опрокинув корзину с бельем.

– Гори в аду, чертова католичка, – процедила сквозь зубы Беатриса.

Когда в небе повис серп растущей луны, из неприметной двери вышел человек в плаще с глубоким капюшоном. Он нес на спине тяжелый мешок. Достигнув дворцовых конюшен, человек обогнул их и прошел к свинарнику. Опустив мешок и убедившись, что поблизости никого нет, человек развязал горловину. В мешке лежало разрубленное на куски тело Лорены. Человек бросил свиньям руку прачки. Визжа от удовольствия, свиньи накинулись на лакомство, кусая и отпихивая друг друга. Человек в плаще неторопливо скормил им все куски тела бывшей помощницы Фабьена. Последней оказалась нога; чтобы вытряхнуть ее, ему пришлось перевернуть мешок. Свиньи сытенько похрюкивали.

Тем временем Беатриса собрала в корзину разбросанные мокрые платья, ополоснула руки, поправила волосы, старательно растянув губы в жеманной улыбке. Покинув прачечную, она поднялась по узкой служебной лестнице для слуг и оказалась в главном коридоре. Все выглядело так, словно мадам де Клермон шла по коридору и показалась из-за угла. Там ее ожидала встреча с несколькими придворными дамами, среди которых была и мадам де Монтеспан. Все сосредоточенно разучивали па нового танца.

– Беатриса, дорогая! – воскликнула Атенаис. – А мы вас искали и не могли найти. Мы разучиваем танец, сочиненный его величеством. Присоединяйтесь к нам.

– А не кажется ли вам кощунственным предаваться веселью, когда король страдает? – спросила Беатриса.

– Но мы лишь исполняем королевское пожелание.

– Конечно. Я забыла.

Отговорившись делами, Беатриса поспешила к себе. Там она открыла потайной ящик стола и достала кусок древесного угля и пузырек с настойкой. Тщательно разжевав уголь, Беатриса запила его вином. Уголь больно оцарапал ей горло, но это была малая плата, поскольку уголь служил надежной защитой. В надлежащее время древесный уголь предотвратит действие настойки. Спрятав пузырек за корсет, Беатриса отправилась в кабинет Фабьена.

Главы королевской полиции там не было. Беатриса разделась, зажгла две свечи и улеглась в постель Фабьена. Вскоре дверь с шумом открылась, и вошел он сам. Он вертел головой, словно ища Лорену. Затем взгляд Фабьена упал на нежданную гостью.

– Я кое-что принесла нам в помощь, – томно произнесла она, облизывая губы и похотливо проводя рукой по грудям.

– Помощь… в чем? – спросил Маршаль, подходя ближе.

– В длительности любовного слияния.

Беатриса открыла пузырек, погрузила туда пипетку и капнула себе в рот.

– Это любовное снадобье.

– Когда я смотрю на вас, мне не нужны никакие снадобья, – признался Фабьен.

– Я тоже. – Она снова облизала губы. – Но почему бы не продлить наслаждение?

Маршаль смотрел на нее с откровенно плотским желанием и в то же время – с недоверием. Однако похоть поборола сомнения. Фабьен опустился на колени перед кроватью, и Беатриса щедро капнула ему на язык. Еще через мгновение Фабьен оказался в постели, в объятиях Беатрисы, и забыл обо всем.


Погруженный в вечерние молитвы, Филипп не заметил, как остался в церкви один. Придворные ушли. В дверях стоял Людовик с несколькими гвардейцами. Филипп вскочил на ноги и бросился по проходу к брату, намереваясь крепко его обнять.

– Боже мой! Ты поправился!

Людовик сделал шаг назад, уклоняясь от объятий.

– Мне говорили, что ты… умираешь, – сказал Филипп.

– Так оно и было. Но затем я выздоровел.

– Выздоровел и не подумал мне сообщить? – с упреком спросил Филипп.

– Я никому не сообщал.

– Но почему?

– Чтобы узнать, на кого я могу всерьез положиться.

– Получается, ты усомнился в родном брате?

– Я усомнился в тех, с кем водится родной брат. И не напрасно. А вот ты оказался глух и слеп ко всем недостаткам и странным действиям твоего дорогого дружка Шевалье.

– Не говори таких вещей!

– Я имею все основания говорить об этом. В Париже раскрыт заговор. Я лежал почти что на смертном одре, а оппозиционная знать вынашивала замыслы моего устранения. Я приказал их всех арестовать. Так вот: их главарем оказался не кто иной, как твой любезный Шевалье.

– Быть этого не может!

– Представь себе, может. Он – предатель. Сейчас он в тюрьме. Ждет казни.

У Филиппа подогнулись колени и похолодели руки.

– Брат, прошу тебя, пощади его!

– С какой стати? Утром его повесят, после чего тело привяжут к лошадям и четвертуют.

– НЕТ!

Филипп упал на колени, стиснув руки.

– А тебя я жду сегодня на балу. Надеюсь, ты разучил движения нового танца.


Для проведения бала выбрали самый большой зал дворца, который украсили с особым изяществом. В канделябрах из золота и слоновой кости ярко горели свечи. Из всех углов доносилась музыка, исполняемая трио и квартетами лучших музыкантов. Слуги разносили обильные и изысканные угощения. А посередине придворные исполняли новый королевский танец. Их платья и камзолы были так подобраны по цвету, что казалось, будто с небес спустилась радуга. Они кружились, отступали, кланялись, приседали, снова кружились, двигались зигзагами. Все улыбались, добросовестно выполняя волю умирающего короля.

И вдруг музыка оборвалась. Танцоры замерли, удивленно переглядываясь. Двери распахнулись, и в зал вошел рыцарь, каких еще не видел свет. Его доспехи, начиная от шлема и кирасы и до ножных лат, целиком состояли из зеркал. Они вспыхивали, ловя огни свечей. В них отражались лица оторопевших придворных. Живая радуга попятилась назад. Рыцарь остановился, медленно повернулся и поднял забрало. Это был король.

– Ваше величество!

Придворные торопливо кланялись и делали реверансы. Король выздоровел! Король снова с ними!

Посреди этой праздничной суматохи Филипп оттолкнул стул и вышел. Вскоре удалился и Фабьен, морщась от боли и держась за живот.


«Боже мой», – мысленно твердил Шевалье.

Он стоял во дворе версальской тюрьмы. Его руки были крепко связаны за спиной. На глазах у Шевалье люди, чьи лица скрывали капюшоны, выволокли во двор одного из аристократов, обвиненных в измене. Приговоренного поместили между четырех лошадей. К его рукам и ногам были привязаны веревки, концы которых прикрепили к упряжи соответствующей лошади. Все стояли так, чтобы начать движение в разные стороны. Каждую лошадь держал под уздцы караульный с хлыстом. Палач стоял неподалеку от Шевалье. Для него это была работа, которую он выполнял сосредоточенно и с удовольствием.

«Боже! Нет!»

– Пошли! – крикнул палач.

Караульные хлестнули лошадей. Те со ржанием взвились на дыбы, потом метнулись вперед, с жутким треском и хрустом отрывая руки и ноги приговоренного. Хлынули фонтаны крови, человек, за считаные секунды превратившийся в страшный обрубок, издал пронзительный вопль, потом захрипел и умер.

Шевалье невольно всхлипнул. Его вытошнило прямо на сапоги. Дух его был сломлен, равно как и надежды.

8

Осень-зима 1670 г.

День выдался ясным и холодным. Остро пахло сырым деревом и опавшими листьями. В подлеске негромко шуршали какие-то зверьки, запасавшие себе пропитание на зиму. Людовик и Филипп ехали рядом. Их путь лежал через лес, сбрасывающий свой золотистый наряд. Филипп молчал, взбешенный тем, что брат приказал ему отправиться на эту прогулку.

Наконец Людовик сам нарушил молчание:

– Найдешь себе новых друзей.

Лошадь Филиппа перебиралась через бревно, и потому он глядел вниз.

– Таких, как он, не будет, – ответил брату Филипп.

– Шевалье – предатель. У меня не было выбора. Советую тебе не принимать все это близко к сердцу.

Филипп дернул поводья, принудив лошадь встать на дыбы.

– Ты бросил в тюрьму самого лучшего моего друга. Вчера он был свидетелем казни, жестокость которой не имеет себе равных. Шевалье может оказаться следующим! Как, по-твоему, я должен это воспринимать? Улыбаться, исполняя твой новый танец?

– Твой самый лучший друг плел заговор против меня.

– Настоящие заговорщики просто заманили его в ловушку. Воспользовались его доверчивостью. Он не собирался причинять тебе вред.

– Это решение принимал король, а не твой брат.

Людовик вдруг пришпорил лошадь и галопом понесся среди деревьев. Рассерженному Филиппу не оставалось ничего иного, как пуститься вдогонку.

Братья прекрасно знали лес со всеми его холмами, ложбинами, чащами и нагромождениями крупных валунов. Лошадям эта местность тоже была хорошо знакома. Животные наслаждались быстрым бегом и состязанием в скорости, с поразительной легкостью и даже каким-то равнодушием перепрыгивая через канавы и поваленные деревья.

Впереди показался старый раскидистый черный тополь, возле которого у Людовика и Филиппа обычно заканчивались подобные состязания. Филипп попридержал лошадь, позволив брату достичь дерева первым.

– Брат, а ты мог бы выиграть эту гонку, – развернув лошадь, сказал Людовик.

– Но тогда бы король проиграл. А мы не можем этого допустить.

Братья развернули своих тяжело дышащих лошадей и двинулись в обратный путь.

– Ну почему ты такой подозрительный? – не выдержав, спросил Филипп.

– Будь я подозрительным, я бы приказал арестовать и тебя, – ответил Людовик.

– И ты веришь, что я способен примкнуть к заговору против тебя?

– Ты способен на что угодно. И в это я верю, – печально качая головой, сказал король.

Он вдруг снова пустил лошадь галопом, словно торопясь поскорее вернуться во дворец.


Клодина едва поспевала за Бонтаном, шедшим по коридору дворца. Она искренне надеялась, что этот вынужденный маскарад не вызовет ничьих подозрений. По словам Бонтана, черная мужская одежда прекрасно сидела на ней, чему способствовала ее худощавая, мальчишеская фигура. Голову Клодины покрывала шляпа, какие носили врачи. Бонтан собственноручно приклеил ей усики. Маскарад удался: придворные почти не обращали на нее внимания. Клодина опасалась, что ее может выдать голос. Бонтан посоветовал ей говорить как можно меньше. Король назначил ее своим придворным врачом. Спины отца, за которую она пряталась, больше не было. Но давать придворным пищу для сплетен и пересудов Людовик не хотел и потому настоял, чтобы Клодина одевалась по-мужски.

Если своего разоблачения Клодина просто побаивалась, то за Генриетту она боялась, и боялась всерьез. Когда они вошли в спальню, жена Филиппа металась на постели, произнося бессвязные слова. Ее фрейлина Софи то и дело вытирала ее вспотевший лоб влажной салфеткой. Король сидел на краешке кровати, держа Генриетту за руку и не спуская с нее глаз. Простыни были перепачканы кровью.

– Ваше величество, я привел доктора Паскаля, – сказал Бонтан.

Король поднял голову. Клодина, по обыкновению, сделала реверанс.

– Мужчины обычно кланяются королю, – напомнил ей Людовик.

Клодина неловко поклонилась.

– Доктор, нам нужна ваша помощь.

Прошептав краткую молитву, Клодина открыла свой саквояж и приступила к знакомой ей работе повитухи. Но как ни старался «доктор Паскаль», спасти младенца не удалось. У Генриетты произошел выкидыш. Плод был совсем маленьким. Софи плакала, король молчал, отойдя к окну, а сама Генриетта, истерзанная болью и напрасными усилиями, наконец-то уснула.

Стараясь не потревожить спящую, Клодина осторожно вытащила из-под нее запачканные простыни. В этот момент появился Филипп.

– Она выздоровеет? – спросил он, глядя на жену.

– Да, ваше высочество, – подражая мужскому голосу, ответила Клодина. – Я приготовлю травяной настой. Это укрепит кровь вашей супруги.

Филипп присел на постель, коснулся лица Генриетты. Она шевельнулась и снова затихла.

Людовик поманил Бонтана к двери:

– Сегодня у нас должен появиться гость из Англии. Я его жду. Приведете его ко мне, не поднимая шума. Чем тише, тем лучше.

– Будет исполнено, ваше величество, – ответил Бонтан.

– А где Маршаль? Я его не видел со вчерашнего бала.

– Я тоже пытался его разыскать, но он как сквозь землю провалился.

– Мне нужно, чтобы он допросил Шевалье, – сказал король, бросая холодный взгляд на Филиппа. – Развязать язык у этого красавца несложно. Уверен, мы от него узнаем много интересного.


Он едва мог глотать. Воспаленные глаза горели, а руки и ноги самопроизвольно тряслись. В животе жгло, словно кто-то набросал туда тлеющих углей. «Она называла это зельем. Любовным зельем».

– Не надо бояться. – Голос Беатрисы звучал откуда-то издали, с трудом пробиваясь в его затуманенный разум. – И противиться тоже не надо.

Фабьен с трудом открыл глаза и увидел неясные очертания своей возлюбленной. Она стояла у кровати. У своей кровати. Они находились в ее спальне; одни, если не считать пляшущего пламени очага.

– Отдохни, любовь моя, – сказала Беатриса.

Ее улыбка была такой знакомой, однако сейчас, невзирая на ужасающее телесное и душевное состояние, Фабьен усмотрел в этой улыбке затаенную жестокость.

Фабьен потянулся к ее руке.

– Что… ты мне дала? – спросил он, с трудом ворочая языком.

– Тише, дорогой. – Беатриса погладила ему лоб. – Разве ты забыл? Я же говорила: это любовное зелье. Мы с тобой его вместе принимали. А теперь закрой глаза и отдыхай.

– Пить. Очень хочется пить.

– Должно быть, ты вчера что-то съел, потому и плохо себя чувствуешь. Но ты не беспокойся. Я тебя выхожу. Полежи, я сейчас воды принесу.

Беатриса снова улыбнулась, теперь уже шире, и вышла в переднюю, где стоял кувшин с водой. В этот момент Фабьен заставил себя подняться и на нетвердых ногах покинул комнату, выйдя через другую дверь.

«Что ты сделала со мною, Беатриса? Чем опоила?»

Фабьена мучили позывы на рвоту. Босой, в ночной рубашке, Фабьен потайными коридорами выбрался из дворца через неприметную дверь. Потом, по опустевшим дорожкам осеннего сада, он вышел на дорогу, ведущую в город. Он знал, куда держит путь, и надеялся туда добраться. Дорожные камни врезались ему в босые ступни, до крови царапая кожу. Редкие путники воротили носы, принимая его за нищего.

Ближе к вечеру Фабьен наконец добрался до нужного дома и постучал в знакомую дверь. Едва та отворилась, он вошел и рухнул на пол.

– Очнитесь же!

Его толкали и трясли, отчего в голове все гремело и грохотало. Маршаль открыл глаза. Возле него на коленях стояла встревоженная Клодина. Она ощупала его лицо, затем потрогала руки.

Фабьен закашлялся. Кашель быстро перешел во рвоту, и его вытошнило на пол.

– Никак меня отравили? – спросил он, вытирая рот рукавом.

– Боюсь, что да.

– И чем?

– Симптомы указывают на то, что главным отравляющим веществом был мышьяк.

Клодина помогла Фабьену добраться до стула. Едва он сел, его снова начало выворачивать, но на этот раз Клодина успела подставить ведро.

– Я выживу? – простонал Маршаль.

– Если мне удастся подобрать противоядие, то да. Но вначале нужно наложить вам на глаза повязку с травяным бальзамом. Это единственный способ сохранить вам зрение.

Фабьен тяжело кивнул:

– Никто не должен знать о моем приходе сюда.

– Никто и не узнает.

Клодина измельчила лекарственную траву, взятую из шкафчика, висевшего над плитой, затем поставила на стол микстуру и чашку с коричневой жидкостью. Чашку она подала Маршалю.

– Это еще что за пойло? – с подозрением спросил он.

– Коньяк.

– Я не пью.

– И все-таки я советую вам выпить. Сейчас будет больно. Очень больно. Пожалуй, такой боли вы еще не испытывали.

– У меня нет страха перед болью, а в ней нет ничего загадочного, – сказал Фабьен, ставя чашку на стол.

– Тогда приготовьтесь. Закройте глаза.

Взяв деревянный шпатель, Клодина нанесла снадобье сначала вокруг глаза, а затем густо намазала веки. Маршаль шумно втянул воздух и заскрежетал зубами. Из-под сомкнутых век обильно потекли слезы.

– Может, все-таки глотнете коньяку? – предложила Клодина.

– Я же вам сказал: такое я не пью.

Клодина не стала спорить. Наложив примочки на веки больного, она занялась его израненными ногами.


Людовик не знал, как Генриетта воспримет потерю ребенка. Он даже себе боялся признаваться, что рад такому исходу ее беременности. Главное – угроза ее жизни миновала, и теперь Генриетта скоро поправится. С этими мыслями король вышел во внешние покои, где его ждали Роган и Лувуа. Лувуа доложил, что участники заговора против короля помещены в Бастилию. Маршалю оставалось лишь приехать туда и допросить каждого.

Король встал у окна.

– Они будут говорить то, что, по их мнению, спасет им шкуру, – сказал он, скрещивая руки на груди. – Мне важно знать: они действовали по собственному умыслу или оказались лишь марионетками, которых умело дергали за ниточки?

– Ваше величество, не стоит особо тревожиться об этих аристократах, – сказал Роган. – Бахвальства там полным-полно, а так – это ленивые и трусливые людишки.

– Роган, разве ты сам не из того же сословия? – лукаво улыбнулся Людовик.

– Так я и себя не исключаю. Я ужасно ленив, а о моей трусости можно рассказывать истории.

– Ваше величество, если вам угодно знать мое мнение, эти люди – предатели и должны быть казнены, – заявил Лувуа.

– О чем нынче говорят в салонах дворца? – поинтересовался король.

– Придворные напуганы арестами. У многих арестованными оказались друзья и родственники.

– Прекрасно, – усмехнулся Людовик. – Пусть подрожат от страха.

Вошел Бонтан. Король сделал ему знак приблизиться.

– Ваше величество, гость, которого вы ждали, прибыл, – шепотом сообщил первый камердинер, наклонившись к уху короля.

– Проводите его в Салон Войны.

– Но, ваше величество… – пробормотал удивленный Бонтан.

– Пусть посмотрит эскизы дворца. Наш гость – любитель архитектуры.

Бонтан молча поклонился и вышел. Людовик снова повернулся к собеседникам.

– А мне, ваше величество, думается, что вам бы стоило помиловать этих узников, – сказал Роган.

– С какой стати? – резко спросил Людовик.

– Благодарность сделает их вашими верными и послушными слугами.

Людовик глядел в окно и думал о предложении Рогана. В словах друга его детства был здравый смысл.

– Возможно, я их помилую, – сказал наконец Людовик. – Но я хочу, чтобы они всласть насладились камерами Бастилии. Холодные тюремные полы порою вразумляют лучше всяких слов.

Роган и Лувуа согласились и вместе с королем отметили его решение, выпив по бокалу вина.

Сэр Уильям Трокмортон – пожилой английский дипломат – действительно был знатоком и любителем архитектуры. Когда Людовик вошел в Салон Войны, его гость с большим интересом рассматривал альбомы с эскизами и чертежами Версальского дворца. Трокмортон был худощав, а его лицо выражало серьезность и внимание. Он поклоном приветствовал короля.

– Я искренне восхищен вашими дерзновенными замыслами, – сказал англичанин, кивая на альбомы.

– Благодарю, что откликнулись на мое приглашение, – улыбнулся Людовик, плотно закрывая дверь.

– Ваше величество, я посчитал за честь приехать сюда.

Людовик уселся в мягкое кресло, знаком предложив Трокмортону сесть напротив.

– Сэр Уильям, я пригласил вас не только ради красот Версаля. У меня есть предложение для вашего короля.

Трокмортон сразу же подался вперед, сомкнув ладони.

– Я с большим интересом выслушаю предложение вашего величества.

– Тема нашего разговора касается лишь английского короля и тех, кому он доверяет и считает нужным в это посвятить. Для всех остальных вы просто ездили полюбоваться Версальским дворцом и садами.

– Разумеется, ваше величество.

– Я собираюсь вторгнуться в Голландию.

Вышколенный дипломат Трокмортон раскрыл рот и несколько секунд не мог закрыть.

– Я… понимаю.

– Как известно, главной союзницей Голландии является Англия. Это единственное обстоятельство, которое меня останавливает. И потому я задался вопросом: каким образом убедить Англию примкнуть ко мне в этом… предприятии? Чем бы я мог привлечь англичан? Деньгами? Возможно. Долей прибыли от контроля за голландскими торговыми путями? Почти наверняка. Но этого недостаточно. Спрашивается, что можно предложить королю, у которого есть почти все? И тем не менее мне есть что предложить его величеству. Я предложу ему то, что его семья в свое время так беспечно отринула. Католическую веру.

– Ваше величество, я, право, не знаю… – смущенно произнес Трокмортон, откидываясь на спинку кресла.

– А я знаю. Ваш король называет себя протестантом, тогда как в глубине сердца он остается католиком. Он стремится восстановить отношения с Римом и не может, ибо в глазах Рима он – еретик. Я же, с другой стороны…

– Ваше величество, боюсь, вы слишком торопите события.

– Отнюдь. Я предлагаю заключить весьма простое соглашение. Мы вторгаемся в Голландию. Англия поставляет треть необходимых сухопутных войск и флота. Франция берет на себя все расходы. А я добиваюсь восстановления отношений между английской короной и Римом.

Ноги Трокмортона заерзали по полу. Казалось, дипломату хочется встать, размяться и неспешно подумать. Однако он знал, что не посмеет оскорбить французского короля столь неучтивым поведением.

– Как нам лучше всего скрепить союз между друзьями? – спросил Людовик.

Взгляд Трокмортона пропутешествовал к дальней стене Салона Войны и вернулся к королю. Этим он выиграл время на обдумывание ответа.

– Я предлагаю через десять дней встретиться в Дуврском замке, – предложил он.

– И ваш король соблаговолит прибыть туда?

– А это еще предстоит решить.


Стоя у окна своей приемной, король проследил, как Трокмортон спустился по широким ступеням парадного крыльца и сел в карету.

– Ваше величество, позвольте вас поздравить с блестящим замыслом! – произнес восхищенный Кольбер.

– Блеска я пока не вижу, – охладил его пыл Людовик.

Карета Трокмортона тронулась. Лошади, мотнув головами, двинулись шагом, но кучер быстро пустил их легкой рысью.

– Для нас главное, чтобы Карл стал нашим союзником, а не врагом.

– И кто отправится на переговоры? – спросил Лувуа. – Ваше величество собственной персоной?

– Нет, – ответил Людовик, подходя к своим министрам. – Не хочу, чтобы англичане думали, будто я отчаянно нуждаюсь в их поддержке.

– Ваше величество, не сочтите мои слова дерзостью, но я бы отправил Фекьера. Опытный дипломат, неустанно пекущийся о благе Франции, – заговорил Кольбер.

Лувуа покачал головой:

– Я предлагаю Шаню. Его поездка в Швецию имела большой успех.

– Его непредсказуемость может все испортить, – возразил Кольбер. – Быть может, Круасси? Он – записной англофил и…

– Туда поедет Генриетта, – объявил король, возвращаясь к окну.

Лувуа и Кольберу оставалось лишь молча переглядываться – настолько неожиданным и ошеломляющим было решение короля.

– Быть может, мы ослышались? – шепотом спросил Лувуа. – Или его величество еще не окончательно оправился после болезни?

– Благодарю за заботу о моем здоровье, но я полностью пришел в себя, – ответил король, слышавший слова военного министра.

– Ваше величество, – начал Кольбер, направляясь к королю, – у мадам Генриетты нет опыта в дипломатических делах. А ставки на переговорах будут очень высоки. И потом, она – женщина.

– Да, она женщина, – сказал Людовик. – Но ее ум не уступает уму любого мужчины, стоящего передо мной. А храбростью она превосходит многих из вас. Что еще важнее, она – сестра Карла и знает его слабости. Генриетта обладает преимуществом, которого нет ни у одного французского дипломата. Карл к ней прислушается.

– Но можно ли ей доверять? – засомневался Лувуа. – Она может предпочесть интересы страны, в которой родилась. Можем ли мы не учитывать этот риск?

Король повернулся к Бонтану, стоявшему у стены рядом с гвардейцами.

– А что скажете вы, Бонтан?

– Нам следовало бы посчитаться с состоянием ее здоровья, – сказал первый камердинер. – При всем желании принцессы Генриетты помочь вашему величеству, ее организм ослаблен после выкидыша.

– Генриетта здоровее, чем вы думаете, – сказал Людовик.

– Нельзя ли обождать несколько месяцев?

– Нет. Вильгельм Оранский уже начинает управлять Голландией. Сторонники республики отступают, а династия Оранских набирает силу. Не пройдет и двух лет, как он станет королем. Если мы не договоримся с англичанами, это сделает Вильгельм. Мое решение окончательно. Лувуа, вы организуете поездку Генриетты. Кольбер, позаботьтесь, чтобы в «Газетт де Франс» появилось сообщение о том, что ее высочество принцесса Генриетта собирается отправиться в Виши, чтобы набраться сил после болезни. Обязательно укажите, что болезнь была несерьезной. Бонтан, проследите, чтобы мой доктор подготовил ее к путешествию. Что же касается безопасности… – В голосе короля зазвенел металл. – Маршаля по-прежнему нет.

– Ваше величество, я его ищу повсюду, и пока безуспешно, – доложил Бонтан.

– Если не найдете, возьмите его обязанности на себя.

Король направился к двери. Бонтан устремился за ним.

– Ваше величество, пожалуйста, измените ваше решение. Вы рискуете лишиться поддержки королевского совета! – вполголоса увещевал короля Бонтан.

Людовик молча посмотрел на него, развернулся и вышел.

Кольбер и Лувуа покинули апартаменты, торопясь заняться выполнением королевских распоряжений. В коридоре они остановились. Поскольку навстречу шли несколько придворных дам, среди которых была и мадам де Монтеспан, они понизили голос.

– Ее высочество Генриетта, вне всякого сомнения, удивительная женщина, но она ничего не смыслит в государственных делах, – сказал Кольбер.

– Посылать на переговоры женщину! – не мог успокоиться Лувуа. – И кого? А если она останется в Англии, что тогда?!

Мадам де Монтеспан уронила носовой платок и нарочно замешкалась, чтобы подслушать разговор. Кольбер кивком головы предложил Лувуа отойти подальше от любопытных ушей.

– Как бы там ни было, можно не сомневаться, что у его величества была веская причина поступить именно так, – сказал Кольбер, когда они завернули за угол.


Арест и тюремная камера заставили Шевалье усомниться в том, что фортуна на его стороне. Сцена казни заговорщика заглушила в нем все чувства, оставив только одно – обостренное чувство страха. Каждый скрип и шорох заставлял Шевалье вздрагивать и в ужасе замирать, глядя на дверь. Не далее как вчера к нему приходил некто в плаще с приспущенным капюшоном. Человек этот говорил низким, хриплым голосом и грозил медленной, мучительной смертью, если только Шевалье из страха перед пытками выдаст хоть какие-то сведения. Незнакомец красочно расписал, как ему будут постепенно вырезать внутренности. Шевалье понимал: это не пустые угрозы. И теперь каждый звук с внешней стороны решетчатой двери пробуждал в мозгу Шевалье страшные картины. Ему виделся то незнакомец с большим острым ножом, то пыточные орудия Маршаля. В любом случае его ждали неимоверные страдания.

Сегодня утром, когда в замке повернулся ключ и дверь с грохотом распахнулась, Шевалье, прикованный к стене, втянул голову в плечи и приготовился к худшему.

– Скажи, ты верен моему брату?

Шевалье вскинул голову. Перед ним стоял Людовик! Король морщил нос, глядя на зловонную соломенную подстилку и мышей, шнырявших по камере.

– Ваше величество, он всегда был и остается в моих мыслях, – ответил Шевалье.

– Назови мне хотя бы одну причину, по которой тебя следует помиловать.

Шевалье тяжело проглотил скопившуюся слюну.

– Ваше величество, я не могу назвать ни одной. Я предал вас. Я позволил, чтобы меня сбили с пути истинного. Я прошу прощения.

Людовик поддал ногой погнутую миску с прокисшей похлебкой.

– Тогда назови мне имя того, кто сбил тебя с пути.

– Не могу, ваше величество. Клянусь честью.

– Твоей честью? Это что-то новенькое.

Шевалье встал на колени:

– Клянусь, ваше величество. Я никогда не видел его лица. Он постоянно оказывался у меня за спиной и велел не оборачиваться. Я понятия не имею, кто он такой и что ему надо.

– Ты понимал, что помогаешь моему брату плести заговор против меня?

– Нет, ваше величество. Я действовал бездумно, руководимый только страхом.

Король брезгливо поморщился:

– В детстве мне случалось убивать мышей. Так у них было больше смелости, чем у тебя. Мой брат заслуживает лучших друзей, нежели ты. Остается вопрос: что делать с тобой?

Шевалье склонил голову, ожидая ответа. Ответа не последовало. Король ушел, оставив его наедине со зловонием, клопами и ужасом.


Клодина уложила Маршаля на кухонном полу, соорудив ему подстилку. Там он и очнулся, перво-наперво поднеся руку к глазам. Повязки были на месте. Ожидая, что он снова заснет, Клодина взяла со стола увеличительное стекло и продолжила изучение зловонной субстанции, лежавшей перед ней в глубоком блюдце.

– Я слышу, вы где-то рядом. Чем вы заняты? – спросил Фабьен.

– Изучаю то, что вы исторгли из себя.

– Может, меня отравили тем же ядом, какой убил вашего отца?

– Не уверена. Но сходство есть. Человек, давший вам этот яд, хорошо представлял его действие.

– А противоядие? – спохватился Фабьен.

– Уже ввела, пока вы лежали без чувств.

Маршаль с усилием приподнялся.

– Вы что-нибудь знаете о любовных зельях? О тех, что продлевают любовное соитие?

– Почему вы спрашиваете? – удивилась Клодина, радуясь, что Маршаль не видит, как вспыхнули ее щеки.

– Представьте, что двое приняли любовное зелье, содержащее яд. Может ли быть так, что один чуть не умер, а другой совсем не пострадал?

Клодина отложила увеличительное стекло.

– Второй человек или намеренно вызвал у себя рвоту и исторг яд раньше, чем тот начал действовать, или вначале принял противоядие, а потом уже это зелье.

Фабьен потер затекшее плечо. У него болело все тело.

– Я прошу вас немедленно известить первого камергера Бонтана. Скажите ему, чтобы срочно пришел сюда.

Клодина кивнула. Затем, вспомнив, что Маршаль ее не видит, вслух пообещала исполнить просьбу.


В этом крестьянском доме давно никто не жил. Его стены успели покоситься. Дом стоял почти на самом берегу мелководной, почти пересохшей речки, и потому его облюбовали лягушки, черепахи и змеи. Монкур с безразличием относился к черепахам, но терпеть не мог ни лягушек, ни змей. Появившись в доме раньше остальных, он принялся с остервенением топтать тех и других, вышвыривая ошметки за дверь. Герцог Кассельский, пришедший следом, застал расправу Монкура с полозом – большой, но совершенно безобидной змеей. Рваная, выцветшая одежда Монкура заставила герцога брезгливо поморщиться.

– Надо тебя познакомить с моим парижским портным, – сказал он.

Монкур рукавом вытер лицо.

– От модной одежды мало толку, когда живешь в лесной лачуге. У меня ничего нет, и помочь мне некому. Может, мы займемся прежним ремеслом?

– Аристократам, живущим во дворце, запрещено заниматься торговлей и… прочими делами.

– Я думал, Версаль вам ненавистен.

– Ненавистен. Но дворец не лишен привлекательности.

Вскоре дверь открылась и вошла Беатриса в сопровождении еще нескольких заговорщиков из числа знати.

– Зачем нас сюда позвали? – накинулся на нее герцог.

– Сама не знаю, – пожала плечами она.

– Так это не вы?

– Вас позвал я, – послышался низкий хриплый голос из дальнего угла комнаты, где было темно. Заговорщики переглядывались. – У меня хорошие новости. Появилась возможность продвинуть наше дело. Король отправляет свою невестку в Англию, на переговоры с ее братцем, королем Карлом. Как бы там ни было, но живой из этого путешествия она не вернется.

– Вы что же, убьете ее? – спросил герцог Кассельский. – И что потом?

– Скоро узнаете, – ответил таинственный человек.

– При чем тут Генриетта? – удивилась Беатриса. – Нужно убить короля.

– Остыньте, дорогая, – посоветовал ей герцог. – С налету подобные дела не делаются. Здесь нужно терпение и тщательная подготовка. А короля я ненавижу не меньше вашего.

– Сомневаюсь. Вас король всего лишь оставил без замка. А его отец уничтожил всю мою семью и еще тысячи гугенотов.

Незнакомец поднял руку. Складки плаща делали ее похожей на крыло.

– Мадам де Клермон, вы уже пытались отравить короля, проявив своеволие, но успеха не добились. Нет, мы вначале ослабим его власть. У нас в союзниках Вильгельм Оранский, который день ото дня становится сильнее. Он будет снабжать нас деньгами и посылать нам в помощь надежных людей. Благодаря его помощи мы укрепим свои позиции и сможем покупать дружбу и влияние. А пока сидите тихо, чтобы не вызвать подозрений. В надлежащее время каждый из вас получит список придворных, готовых поддаться на уговоры и падких на посулы.

– А где Шевалье? – спросила Беатриса.

– Он арестован и брошен в тюрьму по обвинению в государственной измене.

– На него чуть надави, и он все разболтает. Что может удержать его язык? – поморщившись, спросил герцог Кассельский.

– Страх.

Переглядываясь, заговорщики направились к выходу. Пока они выбирались наружу, брезгливо переступая через полураздавленных змей, Монкур затаился у стены. Когда таинственный незнакомец прошел в соседнюю комнату, Монкур неслышно прокрался по прогнившим половицам к двери и обратился в слух.

– Я не доверяю этой женщине, – сказал невидимка, обращаясь к кому-то.

– Занимайся тем, что тебе поручено, – ответили ему.

В ветхих стенах были щели, к одной из которых и прильнул Монкур. Наконец он увидел лицо того, кто недавно говорил с заговорщиками, и едва не вскрикнул от удивления. Это был Мишель, некогда служивший герцогу Кассельскому, приспешник Монкура по грабежам и убийствам на дорогах. Человек, к которому он обращался, сидел за столом, спиной к двери. Монкур дорого бы дал, чтобы увидеть и его лицо.

– В какое время отправится процессия? – спросил Мишель.

– Рано утром, когда рассветет. Ее будут сопровождать шестеро вооруженных всадников. Двое телохранителей поедут в карете. В Марли к ним присоединится дополнительная охрана.

– Тогда я порешу ее в лесу, – мрачно усмехнулся Мишель. – Там есть чудесное местечко.

– Я говорил Вильгельму Оранскому, что после убийства Генриетты мы должны действовать очень быстро. Нам понадобятся люди и оружие.

– Вы доверяете Вильгельму? – спросил Мишель.

Сидящий ответил не сразу. Мизинец его левой руки застучал по столу, то и дело сбиваясь с ритма.

– Да, доверяю, – наконец произнес сидящий. – У нас, быть может, разные враги, но цель одна.

Монкур неслышно пробрался к входной двери и поспешил туда, где оставил свою лошадь.


Бонтан сопровождал принцессу Генриетту, одетую в платье из тончайшего шелка, которое очень нравилось Людовику. Как назло, по дороге в королевские покои в коридоре они наткнулись на Филиппа. Тот сразу же начал забрасывать их вопросами.

– Как-никак, я ее муж. Я имею право знать! – кричал Филипп.

Бонтан пропускал все мимо ушей. Втроем они достигли королевских покоев. Гвардеец открыл дверь.

– Мой брат наверняка что-то замышляет, – не унимался Филипп. – Я должен с ним поговорить.

Бонтан отошел, пропуская Генриетту.

– Король желает говорить только с ее высочеством.

С этими словами первый камердинер вошел сам и закрыл дверь.

Филипп остался один. Он с трудом подавил гнев и, придав лицу надлежащее выражение, потребовал пропустить его к королю. Гвардейцы не посмели ослушаться. Едва оказавшись в приемной, Филипп услышал голос брата:

– …Он попытается заключить договор с выгодой для себя. Ты должна проявить твердость. Если он не пойдет на союз с нами, договор не имеет смысла. И если ты вернешься без его подписи, вся эта поездка окажется напрасной тратой времени.

Не выдержав, Филипп ворвался туда, где шел разговор. Людовик смолк на полуслове. Лувуа и Кольбер сердито поглядели на Филиппа, недвусмысленно давая понять, что его сюда не звали.

– Куда ты отправляешь мою жену?

– На переговоры, чтобы заключить весьма важное для нас соглашение.

– Я не понимаю.

– К сожалению, ты очень многого не понимаешь. Я отправляю твою жену за границу в качестве моего личного посланника.

– Куда?

– Этого я тебе не скажу.

Людовик сделал знак своим министрам. Кольбер и Лувуа вышли.

– Генриетта, это правда? – спросил Филипп. – Почему ты позволяешь моему брату так обращаться с тобой?

– Как?

Голос Генриетты был совершенно спокоен.

– Помыкать тобою!

– Дорогой брат, тебя это раздражает? – усмехнулся Людовик, сделав упор на слово «это». – Или тебя раздражает роль, которую я отвожу Генриетте? Быть может, ты сам мечтал получить эту роль?

– Меня раздражает, что ты всегда отнимаешь у меня все, что является или должно являться моим! – потрясая кулаком, ответил Филипп.

Августейшие братья вперили друг в друга взгляды. Сейчас они больше походили на волков перед схваткой. Оба слишком хорошо знали, что лежит на весах.

– Да, чуть не забыл, – как бы невзначай бросил Людовик. – Твоего дружка Шевалье недавно освободили из тюрьмы. Дожидается у тебя.

Кулак опустился. Филипп шумно втянул в себя воздух.

– Но если он снова меня предаст, я прикажу его повесить, и казнь будет публичной. Я рассчитываю на тебя. Постарайся растолковать ему это.

Позабыв о Генриетте, Филипп с колотящимся сердцем бросился к себе. Шевалье он нашел сидящим перед зеркалом. Недавний узник был одет в белую рубашку с голубыми оборками. Его чисто вымытые волосы были расчесаны. Шевалье припудривал синяк под глазом, поставленный ему еще в Париже и успевший побледнеть.

– Мой дорогой!

Шевалье вскочил со стула. Широко улыбаясь, он бросился к Филиппу, собираясь заключить того в объятия. Но Филипп попятился назад, качая головой. Шевалье явно не ожидал такой встречи.

– Я думал… мое возвращение тебя обрадует.

– Ты предал своего короля. И меня тоже.

– Может, ты позволишь мне объясниться?

– Нет.

Шевалье скривил губы:

– Тогда пойду раздобуду себе еды. Желательно, без червей.

– Подожди, – вздохнул Филипп. – Останься.

Обрадованный Шевалье наклонился, чтобы поцеловать Филиппа, но Филипп снова уклонился от поцелуя.

– Если ты опять его предашь, король пообещал тебя повесить при большом скоплении народа.

– Можешь быть спокоен: я хорошо усвоил этот урок. – Шевалье сложил руки, словно для молитвы, и дразняще улыбнулся. – Знаешь, когда тебя вешают… на глазах у публики…

Филипп схватился за графин с вином, стоявший на комоде.

– Я бы не допустил этой казни.

– Спасибо, любовь моя!

– Потому что убил бы тебя собственными руками!

Рассерженный Филипп наполнил бокал почти до краев и несколькими глотками опрокинул вино в себя.


Беатриса любила играть в карты, но из множества игр предпочитала те, где требовалось умение стратегически мыслить, принимать неожиданные решения, а порою и обманывать партнеров. Неудивительно, что вторую половину дня она проводила в одном из дворцовых салонов, за карточным столом, где ее партнерами по висту были мадам де Монтеспан и герцог Кассельский. Атенаис, улыбаясь, выложила на стол козырного туза.

– Сегодня мне сопутствует удача! – горделиво улыбнулась она. – Сыграем еще партию?

Беатриса усмехнулась. Герцог Кассельский натянуто улыбнулся:

– Хорошо, сыграем. Но я не сомневаюсь: вы затеяли эту игру, чтобы просто поиздеваться надо мной.

– С какой стати мне издеваться над вами? – удивилась Атенаис, тасуя карты.

– Страдания других доставляют вам удовольствие.

Мадам де Монтеспан озорно подмигнула герцогу и принялась сдавать карты.

Неожиданно в салон вошел усталый человек, чья запачканная грязью одежда свидетельствовала о его возвращении из долгого, утомительного путешествия. Его сопровождал гвардеец. Бонтан, который тоже находился в салоне, подозвал курьера к себе. Они остановились неподалеку от карточного стола.

– Я привез послание для господина Маршаля, – сообщил курьер.

Беатриса, продолжая разглядывать сданные ей карты, сразу же навострила уши.

– Господин Маршаль отсутствует, он в служебной поездке. Отдайте послание мне, – распорядился Бонтан.

– Прошу прощения, но мне было приказано передать его лично в руки господину Маршалю.

– В его отсутствие его обязанности переходят ко мне. Давайте то, что привезли.

Гонец неохотно вручил Бонтану запечатанную бумагу.

– Смотрю, вы долго добирались, – заметил Бонтан. – Откуда вернулись?

– Из По.

У Беатрисы мгновенно пересохло во рту. Перестав следить за игрой, она выложила первую попавшуюся карту.

– Дорогая Беатриса, вы о чем замечтались? – упрекнула ее мадам де Монтеспан. – Вы положили десятку червей. Но мы играем пиками.

Беатриса торопливо исправила оплошность, заменив десятку червей на восьмерку пик. Улучив момент, она оглянулась через плечо. Бонтан читал послание. Потом, бросив на нее мимолетный взгляд, он быстро покинул салон.

– Беатриса, а вы ведь тоже из По? – спросила мадам де Монтеспан.

– При чем тут По? – разыграла удивление Беатриса.

– Сюда приходил курьер с какой-то бумагой для господина Маршаля. Сказал, что вернулся из По. Я почему-то тотчас подумала о вас.

– Я – не единственная, кто родом из По.

– Конечно, – согласилась мадам де Монтеспан. – Это просто совпадение.

Она поднесла карты к подбородку, наморщила нос и улыбнулась.


Стены Версальского дворца имели уши. Даже стены личных покоев короля, а потому единственной возможностью поговорить с Генриеттой вдали от чужих ушей была прогулка по садам. Телохранители короля следовали за ними, стараясь держаться на почтительном расстоянии. Дорожка вилась среди величественных елей и кустов остролиста. Стальное небо и холодный воздух свидетельствовали, что зима не за горами.

– Неужели ты не мерзнешь? – спросил Людовик, касаясь легкой розовой шали на плечах Генриетты.

– Нет, ваше величество.

– Ну да, конечно, – улыбнулся Людовик. – Английская кровь!

Они свернули на другую дорожку. Генриетта молчала, и ее молчание тревожило короля.

– Ты знаешь, зачем я отправляю тебя в Англию? – спросил он, наклоняясь к ней.

– Чтобы меня проверить?

– В этом нет необходимости. Я хочу, чтобы ты поехала туда не в угоду мне, а потому, что таково твое собственное желание.

– Это что-то меняет? – удивилась Генриетта.

– Не знаю. А ты как думаешь?

Генриетта остановилась, разглядывая мокрую дорожку.

– Я допустила какую-то оплошность? – спросила она, поворачиваясь к Людовику. – Мы были так близки.

– Разве сейчас мы не близки?

– Не знаю. А ты считаешь, что близки?

Людовик отошел на несколько шагов, потом вернулся. Ему сейчас не хотелось обсуждать их отношения. Не время, да и желания не было.

– Когда будешь говорить с братом, тщательно скрывай свои чувства. Молчание важнее слов. Говоря с ним, не отводи глаза. Выдерживай его взгляд. Играй на его слабостях. Льсти ему. Когда необходимо, будь сильна, а в мелочах смело иди ему на уступки. На время этой миссии забудь, что ты – его сестра и жена моего брата. Ты – Франция. Ты – это я.

Генриетта опустила глаза и сделала реверанс.


– С каких это пор во дворец с парадного входа стали пускать разных бродяг? – брезгливо спросил придворный, указывая на оборванного, косматого человека, который торопливо поднимался по дворцовой лестнице.

– А вы его не узнали? – спросил собеседник придворного.

– Неудачная шутка, Этьен. Я еще не опустился до знакомства с разным отребьем.

– Мне показалось, что это… Монкур.

Собеседник Этьена поморщился.

– Король прогнал его из дворца, запретив появляться.

– Возможно, я обознался, – пожал плечами Этьен. – Мне говорили, что он умер.

Жизнь научила Монкура не обращать внимания на подобные колкости. Тем более что сейчас он очень спешил. Монкур почти бежал по главному коридору, торопясь в королевские покои. Новость, которую он сообщит королю, обязательно откроет перед ним запретные двери.

В дверях салона стоял Лувуа, разговаривая с несколькими придворными дамами. Увидев промелькнувшего Монкура, военный министр бросился за ним вдогонку.

– Что вы здесь делаете? – шепотом спросил Лувуа, хватая Монкура за руку. – Если король узнает о вашем появлении, он прикажет вас немедленно повесить!

Монкур вырвался и пошел дальше.

– Когда я сообщу ему о том, что узнал, король меня отблагодарит.

– И что же вы узнали? – насмешливо спросил Лувуа, подумав, не тронулся ли умом его бывший друг.

– Это я скажу только его величеству.

– Полагаю, вы что-то попросите взамен. Простите, Монкур, но я не верю в ваше бескорыстие.

– И правильно, что не верите. Сведения в обмен на мое возвращение в Версаль.

– А почему это вам захотелось вернуться? – удивился Лувуа.

Монкур жестко посмотрел на Лувуа:

– Вам рассказать, каково жить в холоде и одиночестве?

Король трапезничал, когда доложили о приходе Лувуа и… Монкура. Бонтан и Кольбер, находившиеся в королевских покоях, не могли скрыть своего изумления. Поклонившись королю, Монкур заявил, что располагает сведениями крайней важности.

Людовик подозвал Монкура, но сесть не разрешил. Он взял ломтик хлеба и принялся жевать, не выказывая ни удивления, ни раздражения.

– Я был в таверне и подслушал разговор за соседним столом, – начал Монкур.

– И что дальше? – спросил король, обмакивая хлеб в соус.

– Говорил только один из двоих. Он откуда-то узнал, что невестка вашего величества должна отправиться в Англию, и грозился убить ее по дороге.

Слова Монкура заставили Людовика бросить хлеб на тарелку. Он временно забыл обо всем, что не касалось услышанного.

– Вы знаете этого человека?

– Да, ваше величество. По моей прежней жизни. Он – вор и убийца.

– Он вас видел?

– Нет, ваше величество.

– Где его искать?

– Он поступил на службу в королевскую дорожную охрану.

– Его немедленно надо арестовать! – заявил Лувуа, подходя к столу.

– Бесполезно, – возразил Монкур. – Он будет все отрицать. Единственный способ – это схватить его на месте задуманного преступления. Я знаю его привычки и слышал, где он собирается осуществить это злодейство.

Людовик задумался.

– Если сказанное вами подтвердится, Франция будет перед вами в долгу. А пока вас посадят под замок. Это вам понятно?

– Да, ваше величество.

Людовик кивнул на дверь. Лувуа подвел Монкура к двери и передал караульным.

– Лувуа, выдайте ему новую одежду, – распорядился король. – А то он похож на призрака.

Монкура увели.

– Все это означает, что среди нас завелся предатель, – сказал Людовик, в упор глядя на Лувуа.

– Ваше величество, может, целесообразно отложить отъезд ее высочества? – спросил Бонтан.

– И упустить шанс выявить моих врагов? Нет. Пока господин Маршаль отсутствует, за безопасность путешествия отвечаете вы. Расспросите Монкура. Пусть расскажет все, что ему известно. Думаю, вы не хуже меня представляете, каковы будут последствия, если король Англии узнает, что его сестру, выехавшую на переговоры, по дороге убили.

Выйдя от короля, Бонтан увидел Клодину, одетую «доктором Паскалем».


– Что с вами приключилось? – спросил Бонтан.

– Я сильно простудился, – глухо ответил Маршаль.

Он сидел на подстилке. Глаза его по-прежнему скрывала повязка. Клодина стояла возле стола, отклеивая усы.

– Кто ж это вас наградил простудой?

– Мое отсутствие при дворе заметили? – спросил Фабьен, не отвечая на вопрос первого камердинера.

– Заметили. Его величество очень недоволен. Я заходил к вам в кабинет, хотел узнать у Лорены, где вы, но она тоже исчезла.

Фабьен потрогал повязки.

– Боюсь, Лорену мы больше не увидим… Господин Бонтан, сделайте мне одолжение. Скажите королю, что я уехал в Париж по неотложному делу.

– Хорошо, скажу, – неохотно кивнул Бонтан. – Да, есть новости. Вернулся человек, которого вы посылали в По.

– Вы прочли то, что он привез?

– Прочел. Формально я имел на это право.

– Она… лгунья?

– Увы, да. Настоящая мадам де Клермон погибла десять лет назад, во время пожара. А почему вы заподозрили ее во лжи?

– Я случайно увидел ее бумаги у Кольбера. Его она сумела провести. Листы потертые, измятые. Чувствуется, что старые. Да вот только бумага, на которой Беатриса состряпала свою подделку, появилась значительно позже. Лет через тридцать после проставленной ею даты. Голландцы придумали особые мельницы, позволяющие тоньше размалывать волокна. А до этого бумага была более волокнистой.

– Откуда вы знаете такие тонкости? – удивился Бонтан.

– Мой отец был печатником.

– Тогда почему вы не арестовали самозванку?

– Усомнился в своих подозрениях, – ответил Маршаль. Он повернулся в сторону двери, как будто умел видеть сквозь стены. – Больше не усомнюсь.


Шевалье лежал на постели Филиппа, закутавшись в теплое одеяло. Рассеянно крутя в руках перо, он смотрел, как двое слуг заканчивают причесывать Филиппа и помогают надеть камзол.

– Куда собрался? – небрежным тоном спросил Шевалье.

– Повидать свою жену.

– А-а-а. К ней, значит…

Филипп отпустил слуг.

– Я прошу не говорить о моей супруге в столь оскорбительном тоне, – сказал он, поворачиваясь к Шевалье.

– Ты сам не раз говорил о ней в том же тоне.

Филипп направился к двери. Когда он проходил мимо кровати, Шевалье поймал его за руку:

– Скажи правду: чего ты хочешь от меня?

Филипп оттолкнул его руку:

– Я хочу, чтобы ты научился отдавать, ничего не требуя взамен. Ты способен на такое? Что бы ты ни делал для меня, у тебя всегда на первом месте стояла собственная выгода. Ты готов хоть раз подумать обо мне, а не только о себе?

– Конечно.

Шевалье – нагой и пылающий желанием – вскочил с кровати.

– Я не об этом, – отмахнулся Филипп. – Кстати, сегодня ты будешь спать у себя.

Шевалье попятился к кровати:

– Но у меня нет даже маленькой комнатенки!

– Я уверен, что ты легко найдешь себе какого-нибудь смазливого парня, который охотно предложит тебе подушку или задницу. Возможно, то и другое одновременно.

Оставив Шевалье раздумывать над сказанным, Филипп поспешил в покои Генриетты. Софи помогала ей одеваться. На ногах принцессы были новые ботиночки, украшенные самоцветами. На шее жемчужное колье. Оставалось лишь надеть плащ, подбитый мехом.

– Еще не поздно сказать «нет».

– Я хочу поехать, – подняв глаза на мужа, ответила Генриетта.

– Но зачем?

– Меня об этом попросил король.

– Нет, он тебя не просил. – Филипп подошел к жене, дотронулся до ожерелья. – Он тебе приказал.

– Я рада служить королю и Франции, – сказала Генриетта.

– Этим ты не вернешь его расположение. Да ты и сама понимаешь это, не правда ли?

Генриетта расправила складки плаща.

– Я и не пытаюсь вернуть его.

– В таком случае желаю приятного путешествия, – тихо сказал Филипп.


Сады и лужайки покрыл иней. В морозном воздухе чувствовалось, что скоро пойдет снег. Людовик проснулся. Конское ржание и людские голоса заставили его подойти к окну. Прижавшись лбом к стеклу, он увидел снующих слуг, которые загружали в кареты дорожные сундуки, мешки и ящики. Генриетта стояла в окружении придворных дам и гвардейцев, готовая усесться в карету.

Прикрывая наготу простыней, Атенаис тоже выбралась из постели и встала рядом с королем, поцеловав его в плечо.

– Я искренне восхищаюсь ею, – сказала она, глядя, как принцесса Генриетта садится в карету.

– Почему?

– Пускаться в путь, не успев окрепнуть…

– Вот она и едет, чтобы окрепнуть и набраться сил. Разве вы не читаете «Газетт де Франс»?

– Ах да! Совсем забыла: ее высочество едет в Виши. Какая досадная оплошность.

Мадам де Монтеспан потерлась носом об ухо Людовика.

– Я польщена оказанной мне честью. Вы, ваше величество, давно не навещали мою скромную опочивальню. Я боялась, что уже утратила ваше расположение.

Людовик обнял Атенаис и погладил по щеке:

– Вам придется сильно постараться, чтобы утратить мое расположение.

Мадам де Монтеспан снова поцеловала его и поспешила обратно в постель. Людовик продолжал смотреть на карету Генриетты, на ее бледное лицо в окошке. Пар его дыхания все сильнее туманил оконное стекло, пока оно совсем не утратило прозрачность.


Беатриса появилась во дворе перед самым отъездом. Софи уже собиралась сесть в карету.

– На пару слов, – прошептала она, взяв дочь за руку. – Будь предельно осторожна. Опасности подстерегают на каждом шагу. Это тебе понятно?

– Мама, какие опасности? – нахмурилась Софи. – С нами едет такая надежная охрана.

– Если что-то случится, не бросайся спасать свою госпожу. Лучше подумай о себе.

– Я…

– Желаю приятно провести время в Англии.

– При чем тут Англия? Мы же едем в Виши…

Беатриса молча отошла. Софи оглянулась на мать и тоже забралась в карету.

Они миновали версальские сады и въехали в лес. Дорога петляла среди деревьев, уходя в северном направлении. Генриетта рассеянно смотрела на пейзаж за окном. Чувствовалось, она глубоко погружена в свои мысли. Софи не давали покоя прощальные слова матери. В какой-то момент, не совладав с любопытством, она спросила принцессу Генриетту:

– Ваше высочество, а правда, что мы едем совсем не в Виши?

– Откуда ты знаешь? – удивилась Генриетта.

– Я… подслушала разговор горничных.

Генриетта неохотно кивнула:

– Его величество отправил меня в Англию для встречи с моим братом, королем Карлом.

– А зачем? – с детским простодушием спросила Софи.

– Довольно вопросов! Если я добра к тебе, это еще не значит, что можно забывать о придворном этикете. Одна из главных добродетелей фрейлины – умение быть тактичной.

– Простите, ваше высочество, – пробормотала Софи.

Генриетта вновь повернулась к окну.

– Нам придется некоторое время провести в мужском мире. Но нам вовсе не следует подражать поведению мужчин.

На крутом повороте кучер придержал лошадей. Софи залюбовалась стаей белых голубей, рассевшихся на нижних ветвях дерева у дороги. Само дерево она толком не видела и уж тем более не видела холмика, возвышавшегося позади. Там сейчас стоял рослый человек в плаще с откинутым капюшоном. Он следил за каретой. На его лице играла наглая, кровожадная ухмылка. Его арбалет был нацелен на кучера. Человека звали Мишель. Как назло, целиться ему мешала поздняя муха, мельтешившая перед глазами. Мишель отогнал ее, пригнулся. Оставалось лишь нажать курок. Но в этот момент ему в висок уперлось дуло мушкета. Обернувшись, Мишель увидел шестерых мушкетеров и королевского первого камердинера Бонтана. Бонтан улыбался, дерзко и торжествующе. Такой отвратительной улыбки Мишель не видел даже у герцога Кассельского.


Один из дворцовых салонов превратили в зал дегустации вин. Грузный виноторговец собственноручно расставлял на столах хрустальные графины с вином. Вдоль стены, на подставках, выстроились бочки. Виноторговец широко улыбался и внимательно следил за придворными, явившимися попробовать его вин. Быть может, сегодня исполнится его заветная мечта и он станет поставщиком вин для королевского стола. Роган и герцог Кассельский уже попробовали несколько сортов и теперь оживленно обсуждали их достоинства. Однако главное слово было за королем. Скрывая волнение все за той же улыбкой, виноторговец смотрел, как Людовик пригубил из бокала и теперь неторопливо оценивал букет вина.

Вошедшего Бонтана дегустация вин не занимала.

– Ваше величество, убийца схвачен, – шепотом доложил он, встав рядом с королем.

Король молча кивнул и проглотил вино.

– Господин Грюан! А вы настоящий волшебник! – сказал король, поворачиваясь к виноторговцу.

Грюан шумно выдохнул и еще шире заулыбался.

– Друзья, советую попробовать все сорта, что нам привез господин Грюан, – сказал король, обращаясь к придворным. – В меру крепкие, в меру выдержанные, его вина замечательно освежают.

Придворные сгрудились вокруг виноторговца, на время превратившегося в виночерпия. Роган поднял бокал, чокаясь с королем на расстоянии. Король повторил его жест.

Если бы не Людовик, появление Монкура заметили бы не сразу.

– Я хочу приветствовать моего доброго друга Монкура, – громко произнес король.

Принаряженный Монкур держался так, словно и не покидал дворца. Придворные, на время забыв про вино, удивленно смотрели на бывшего изгнанника.

– Несколько лет назад я вычеркнул этого человека из числа придворных, – продолжал Людовик. – Сегодня я с распростертыми объятиями принимаю его назад. Господин Монкур – впечатляющий пример того, что верность всегда бывает вознаграждена.

Людовик обнял Монкура. Роган первым начал аплодировать. Его поддержали остальные.

Монкур, стосковавшийся по хорошему вину, поспешил взять бокал и присоединиться к дегустации.

– Как тебе удалось выпросить прощение у короля? – спросил его удивленный герцог Кассельский.

Монкур поднял бокал:

– Я честно признался его величеству, что жизнь вдали от Версаля лишена для меня всякого смысла.

– А как насчет других наших дел? – сердито скривил губу герцог.

– Об этом мы поговорим наедине.

Монкур повернулся к улыбающимся придворным:

– С вашего позволения, я вас оставлю. Хочу поздороваться со старыми друзьями.


Маршаль стойко выдержал процедуру снятия с глаз повязки. Зная, что последствия отравления еще сказываются, Клодина с предельной осторожностью разматывала длинные лоскуты материи. Лоб Фабьена блестел от капелек пота. Покрасневшие губы во многих местах покрылись волдырями.

– Тот, кто пытался меня отравить, скорее всего, убил и вашего отца. Вы это допускаете? – спросил Фабьен.

Клодина кивнула и сразу вспомнила, что Маршаль пока еще не видит.

– Кем бы ни был отравитель, этот человек хорошо разбирается в ядах и умеет их применять. А вы… знаете, кто убил моего отца?

– Пока нет, но я близок к разгадке.

Сняв повязки, Клодина освободила глаза Фабьена от матерчатых подушечек с целебной мазью. Фабьен моргал. Свет серого дня показался ему слишком ярким. Клодина наклонилась, осматривая каждый глаз.

– Правый у вас вполне здоров. В левом еще остаются следы воздействия отравы. Что вы сейчас видите?

Маршаль моргал, привыкая к вернувшемуся зрению.

– Я вижу… правду, – ответил он, резко вставая с подстилки.

Маршаль потянулся к плащу, висевшему на спинке стула.

– Вы еще недостаточно окрепли! – возразила Клодина.

– Вы спасли мне жизнь, за что я всегда буду вам благодарен. А теперь мне пора, – сказал он, застегивая плащ.

Фабьен шагнул к двери, где сбоку, на коврике, стояли сапоги. Он нагнулся за ними.

– Господин Маршаль, это плащ моего отца, – осторожно сказала Клодина. – И сапоги тоже его.

Фабьен натянул сапоги:

– Говорят, нельзя носить обувь покойника. Я стану исключением.


Захваченного Мишеля привели в пыточную комнату, его приковали за ногу к стене. Его руки были крепко связаны за спиной. Бонтан, умевший говорить с королем, министрами и придворными, совершенно не умел допрашивать преступников. Мишель понял это сразу и лишь ухмылялся, скаля почерневшие зубы. Бонтан терпел неудачу за неудачей, что сильно злило его и забавляло пленного.

– По чьему приказу ты пытался убить ее высочество? – в который уже раз спросил Бонтан.

– Вы не поверите, но это я начисто забыл, – с нескрываемым презрением ответил Мишель.

– Кто? – не выдержал Бонтан, хватая пленного за горло.

Мишель громко расхохотался:

– Вы слишком стары, чтобы это знать. И у вас… слишком благородные манеры.

Бонтана душила ярость от собственного бессилия. Вокруг хватало орудий, с помощью которых Фабьен наверняка развязал бы язык этому негодяю. Но Бонтан не привык получать сведения, обрекая других на боль и страдания.

Неожиданно дверь открылась, и в пыточную комнату вошел… Маршаль. Он удивленно посмотрел на связанного Мишеля. Тот встретил его невозмутимым взглядом.

– Этот человек служит у меня в дорожной охране. Почему он здесь да еще и связан?

– Этот человек пытался убить ее высочество герцогиню Орлеанскую, – ответил Бонтан, вытирая вспотевший лоб.

Маршаль кивнул:

– Мне нужно срочно видеть короля.

Оставив гвардейцев стеречь Мишеля, Бонтан и Маршаль отправились в королевские покои. Людовика они нашли в королевской спальне. Король мирно спал в кресле, улыбаясь во сне. Наверное, ему снились счастливые времена.

– Ваше величество, – наклонился к нему Бонтан.

Король мгновенно проснулся.

– Я привел с собой господина Маршаля.

Людовик выпрямился, поворачиваясь к Фабьену. Недавняя безмятежность на королевском лице сменилась гневом.

– Господин Маршаль, с вашего позволения я расскажу вам о недавних событиях? – с издевкой заговорил король. – Недавно мы раскрыли заговор, имевший целью уничтожить меня и все, что я построил. Супругу моего брата чуть не убил головорез, служивший у вас в дорожной охране. Вильгельм Оранский настойчиво ищет способы покончить со мной. А вас… – Людовик шумно втянул воздух. – Вас! Главу моей полиции! Вас зачем-то понесло в Париж!

– Ваше величество. Я… не был в Париже.

– Мне так доложили, – сказал Людовик, сверкнув глазами на Бонтана.

– Ваше величество, я виноват и не пытаюсь преуменьшить свою вину. Дело в том, что на мою жизнь покушались. Я прибегнул ко лжи, поскольку не хотел, чтобы покушавшийся знал, где я и что со мной.

– Имя покушавшегося! – потребовал Людовик.

– Это… женщина.

– Мадам де Клермон?

– Да. Позвольте спросить, откуда вам это известно?

– Об этом знает весь двор. Вы думали, что сумеете сохранить ваши отношения в тайне? Я дам распоряжение удалить эту женщину со двора. Насколько мне известно, у нее есть дочь, которую тоже…

– Дочь – фрейлина ее высочества принцессы Генриетты, – перебил короля Маршаль. – Где она сейчас?

Король вопросительно посмотрел на Бонтана.

– Ваше величество, полагаю, они почти достигли Кале, – сказал первый камердинер.

Лицо Людовика помрачнело.

– Молите Бога, чтобы дочь оказалась непричастной к материнскому заговору.

– Ваше величество, осмелюсь просить вас не предпринимать поспешных действий, – сказал Фабьен. – Важно, чтобы мадам де Клермон пока оставалась при дворе и думала, будто мы ничего не знаем о ее делишках. У меня есть основания считать ее виновной сразу в нескольких преступлениях. Это подлог документов, подтверждающих ее дворянский титул. Это бесследное исчезновение моей помощницы Лорены. Мадам де Клермон пыталась отравить ваше величество. Она же отравила вашего врача Массона и, наконец, попыталась расправиться со мной. Точных доказательств у меня пока нет, но прошу вас, позвольте мне их найти.

Людовик кивнул.

– А что у вас с левым глазом? – спросил король.

– Он сбился с курса, ваше величество.


Беатриса сидела перед зеркалом, оттирая с лица румяна и пудру. Неожиданно раздавшийся стук в дверь заставил ее вздрогнуть.

– Войдите, – сказала она, надеясь, что голос будет звучать уверенно.

Вошедший Фабьен наградил ее холодной улыбкой. Мозг Беатрисы лихорадочно работал, однако внешне она выглядела вполне спокойной.

– Господин Маршаль! Я… так за вас волновалась.

– Я тоже, – ответил Фабьен, плотно закрыв дверь.

Беатриса встала. Фабьен держал руки по швам. Под его плащом, застегнутым на все пуговицы, угадывались очертания мушкета. Один глаз Фабьена был вполне человеческим, второй – красным, как у дьявола.

– Куда вы сбежали? – спросила Беатриса. – Я хотела принести вам воды. Возвращаюсь, а вас и след простыл. Я целых два дня места себе не находила.

– Я только помню, что встал с… вашей постели и куда-то вышел. А дальше – полный провал в памяти. Где был, что делал – ничего не помню. К счастью, добрые люди нашли меня и привели к врачу. Я думал, что меня отравили. Но вы оказались правы: я действительно съел что-то несвежее.

– Слава богу, что все обошлось…

Беатриса чувствовала, как тает ее смелость. Похоже, Фабьен это заметил, и ее замешательство было ему приятно.

– А после выздоровления мне понадобилось срочно отправиться в Париж по приказу его величества. Я только что вернулся и зашел за своими сапогами.

– Конечно. Они вас ждут. Сейчас принесу.

Беатриса скользнула за ширму, разделявшую комнату, подхватила сапоги Фабьена, а заодно и нож, лежавший на столе. Нож она спрятала за спиной, заткнув за пояс.

– Я велела их почистить, – сказала она.

Фабьен протянул руку за сапогами, и на какое-то мгновение Беатриса увидела в его здоровом глазу вспышку необузданной страсти. Что могло означать любовную ярость или… смерть.

– Я очень рада, что вы поправились, – сказала Беатриса.

– Больше не смею вам мешать.

Слегка поклонившись, Фабьен ушел. У Беатрисы дрожали руки и подкашивались ноги.


Сидя в горячей воде, Филипп наконец начал успокаиваться. Он сидел с закрытыми глазами, пока служанка намыливала его плечи. Идиллию прервал внезапный приход брата. Людовик велел служанке покинуть комнату.

Филипп даже не повернулся. Он смотрел на стену, где застыла тень Людовика.

– Генриетта может не вернуться, – сказал Филипп.

– Она вернется. Я это знаю. Я ей верю.

– Насколько легче и проще стала бы жизнь Генриетты, если бы она навсегда покинула этот сумасшедший дом, где двое братьев постоянно готовы вцепиться друг другу в глотку. Ты хоть представляешь, в какое ужасное место превращается Версаль?

– Надеюсь, ты мне расскажешь, – усмехнулся Людовик.

– Твой «дворец мечты» становится притоном, где процветают заговоры, вероломство, обман и разврат. Я ничего не пропустил?

Людовик обошел вокруг ванны. Ему нужно было видеть лицо брата.

– Вот об этом я пришел с тобой поговорить. Ты сердит на меня за то, что я отправил твою жену в Англию. Ты злишься, что теперь у нее есть цель в жизни, а у тебя – нет. Вот я и хочу исправить положение.

– Серьезно? И какую же цель ты для меня придумал?

– Этикет.

– Этикет? – недовольно переспросил Филипп.

– Придворная знать ведет себя так, будто дворец – их собственный дом. Они не умеют говорить ни с членами королевской фамилии, ни между собой. Они не умеют красиво и с достоинством есть. Словом, они плохо себе представляют, чтó значит находиться в Версале. Дальше так продолжаться не может. Я хочу, чтобы каждый человек знал свое место и положение. Я хочу, чтобы каждый день превратился из хаотичного времяпрепровождения в упорядоченное, расписанное по минутам. Отныне каждый придворный должен подчиняться правилам, обязательным для всех.

– В том числе и для короля?

– Прежде всего для короля. А кто лучше сможет следить за королем и напоминать ему о правилах, чем его брат?

Филипп встал, отряхиваясь:

– Неужели ты не можешь поручить мне дело, которое приумножит славу и репутацию Франции?

– Я только что поручил тебе такое дело, – ответил Людовик.


Слова короля о наплевательском отношении к этикету не были преувеличением. Салон, куда вошел Людовик, гудел и гремел, как провинциальная таверна. Придворные шумно разговаривали, пили, играли в азартные игры, громко хохотали, хлопая друг друга по плечу, – словом, вели себя будто подгулявшие крестьяне или ремесленники. Король брел по залу, разыскивая Рогана. Кокетливо улыбаясь, к нему подошла мадам де Монтеспан, но он даже не остановился. Те, кто еще был сравнительно трезв, кланялись, когда государь проходил мимо. Остальные находились в пьяном ступоре и вряд ли сейчас могли отличить короля от слуги.

– Где Роган? – спросил Людовик.

Ему никто не ответил.

– Я спрашиваю, где Роган?! – теперь уже прокричал король.

– За спиною вашего величества.

Обрадованный Людовик повернулся со словами:

– Идем. Мне сегодня необходимо общество друга.

Он взял у проходящего мимо слуги бутылку вина и два бокала. Покинув шумное, ярко освещенное сборище, они вышли на улицу и расположились за дворцом на мраморной скамейке. Холодный лунный свет разливался по окрестным садам. Телохранители – эти вечные тени короля – стояли так, чтобы не мешать разговору друзей.

– Где она, прежняя ясность? Ведь не было ни тумана над головой, ни чащи вокруг, – сказал Людовик. – Мы знали, кто мы, чего хотим, куда движемся. Знали, кто нам друг, а кто – враг. А теперь…

– Разве нельзя повернуть назад?

– Тропа слишком узка для поворота, – покачал головою Людовик. – Каждое принятое решение – это шаг вперед. Необратимый шаг.

Роган откупорил бутылку и наполнил бокалы.

– Чего вы боитесь больше всего?

– Одиночества.

– Вам одиночество не грозит.

Людовик благодарно посмотрел на Рогана и поднял бокал:

– Это слова настоящего друга. Выпьем за события и людей, которые остались в прошлом.

– И за светлое будущее, – добавил Роган.

Оба до дна осушили бокалы, наслаждаясь темнотой и тишиной. Затем Роган положил левую руку на плечо короля, медленно постукивая пальцем по плащу.

9

Конец 1670 г.

Сцена, открывшаяся взору Бонтана, была воплощением покоя и безмятежности. Король прогуливался по аллее, шествуя мимо величественных статуй и изящных фонтанов, умолкших на зиму. В льдисто-голубом небе плыли белые зимние облачка. Душа Бонтана преисполнилась благоговения и любви. Но государственные дела были глухи к красоте этого момента, а положение первого камердинера вынуждало принять их сторону. Бонтан поспешил к Людовику.

– Доброе утро, ваше величество. Пора, – поклонившись, сказал он.

Людовик вздохнул и с тоской посмотрел на сад:

– Да, конечно.

За живыми изгородями и кустами зимних роз высился дворец, куда сейчас и направлялись Людовик с Бонтаном.

– Есть какие-нибудь новости? – спросил король.

– Ночью прибыл курьер. Корабль с ее высочеством на борту позавчера вышел из гавани Кале. При благоприятном стечении обстоятельств сегодня ее высочество уже должна прибыть в Дувр.

– Может, я допустил ошибку, отправив туда Генриетту? – спросил король, задумчиво почесывая подбородок.

– Ваше величество всегда делает то, что считает наилучшим для Франции.

– А если она не вернется?

– Вернется, ваше величество. Я уверен.

– Откуда у вас такая уверенность?

– Она предана вашему величеству. И потом, ее место – здесь.

– Кроме места, есть еще и предназначение. В чем предназначение Генриетты? Быть заботливой женой?

– Не мне об этом рассуждать.

– Бонтан, вы хотели бы родиться женщиной? – вдруг спросил король.

– Нет, ваше величество.

– Вот и я не хотел бы, – усмехнулся Людовик.

В королевских покоях гардеробмейстеры быстро и ловко переодели его величество, сменив утренний наряд на белую кружевную рубашку, черный камзол и новые, тщательно начищенные сапоги. Бонтан зачитывал Людовику список назначенных встреч. Когда он дошел до встречи с епископом Боссюэ, которая должна была состояться в середине утра (епископ желал поговорить о протестантизме), король решительно покачал головой:

– Отмените эту встречу. У меня нет ни времени, ни настроения слушать нескончаемые монологи Боссюэ.

– Как вам будет угодно, ваше величество, – сказал Бонтан. – В одиннадцать часов утра у вас назначена встреча с королевским астрономом Кассини, а между одиннадцатью часами и полуднем вы обещали позировать художнику для портрета. После трапезы у вас…

– Пока достаточно. Больше отмен не будет.

Людовик замер, не мешая слугам набрасывать ему на плечи золотую, расшитую узорами накидку. Посмотревшись на себя в зеркало и оставшись довольным увиденным, король вышел из своих покоев, чтобы начать длинный, хлопотный день.

В кабинете было людно. Голоса сливались в общий гул, поднимаясь к сводчатому расписному потолку. Сидя за массивным письменным столом, Людовик подписывал десятки бумаг, подаваемых ему Бонтаном. Неподалеку от стола дожидались своей очереди Кольбер и Лувуа. Роган расположился на приоконном диванчике, подставив плечи утреннему солнцу.

Протянув Бонтану очередную подписанную бумагу, король заметил Лувуа и поманил военного министра к себе:

– Кажется, у вас есть для меня письмо.

– Да, ваше величество. От шведского короля.

Людовик отложил перо:

– Вскройте. Прочтите и вкратце передайте содержание.

Лувуа послушно сломал печать и прочел послание.

– Ваше величество, шведский король согласен разорвать союз с Голландией и поддержать нас.

– Прекрасно. Нам осталось лишь склонить Англию на нашу сторону.

Людовик снова взял перо, обмакнул в чернила. Подписание бумаг продолжалось.

– А что сделали с узником? – спросил Роган. – С тем, что замышлял убить ее высочество?

– Его допрашивает господин Маршаль, – ответил Бонтан.

Людовик подписал последнюю бумагу.

– Передайте Маршалю, что я хочу его видеть.

Бонтан поклонился и вышел. Король подозвал к себе Кольбера:

– Как п