Book: Невидимый страж



Невидимый страж

Долорес Редондо

Невидимый страж

Купить книгу "Невидимый страж" Редондо Долорес

Посвящается Эдуардо, который попросил меня написать эту книгу, и Рикарду Доминго, который увидел то, что было невидимо.

А также Рубену и Эстер, которые заставляли меня плакать от смеха

Забыть о чем-то можно только непроизвольно. Чем больше усилий прилагаешь к тому, чтобы оставить какие-то события позади, тем упорнее они тебя преследуют. Уильям Хонас Баркли

Я открою один секрет — это не простое яблочко, а яблочко волшебное. Уолт Дисней. «Белоснежка и семь гномов»

1

Айноа Элизасу стала второй жертвой басахауна, хотя на момент ее гибели пресса еще не успела так окрестить эту серию убийств. Это произошло несколько позже, когда выяснилось, что около трупов была обнаружена шерсть животных, частички кожи и другие следы, которые не могли принадлежать людям, в сочетании с признаками чего-то подобного погребальной церемонии очищения. Какая-то древняя и злобная сила отметила тела этих совсем еще юных девочек разорванной одеждой, сбритыми лобковыми волосами и раскинутыми в жесте девственной невинности руками.

Когда инспектора Амайю Саласар будили рано утром, вызывая на место преступления, она машинально совершала одни и те же действия: выключала будильник, чтобы он утром не побеспокоил Джеймса, брала телефон, охапку одежды и медленно спускалась по лестнице на кухню. Там она одевалась, одновременно готовя себе кофе с молоком. Оставляла записку мужу, после чего садилась за руль автомобиля и погружалась в бессодержательные мысли, своего рода белый шум, который всегда наполнял ее голову, если ей приходилось просыпаться затемно, и который сопровождал ее подобно обрывкам неоконченного ночного дежурства. На этот раз ей пришлось больше часа ехать по пустым дорогам, ведущим из Памплоны до того места, где ее ожидала жертва. Она преодолела довольно крутой поворот, и пронзительный визг колес заставил ее осознать, насколько она рассеянна. Сделав над собой усилие, она сосредоточилась на извилистой и неуклонно ведущей вверх дороге, к которой со всех сторон подступал густой лес, окружавший Элисондо[1]. Пять минут спустя она остановила машину у сигнального фонаря и узнала спортивный автомобиль доктора Хорхе Сан-Мартина и внедорожник судьи Эстебанес. Выйдя из автомобиля, она открыла багажник и достала из него резиновые сапоги. Пока она переобувалась, опираясь одной рукой о крыло автомобиля, к ней подошли помощник инспектора Хонан Эчайде и инспектор Монтес.

— Скверное дело, инспектор. Убита девочка. — Хонан сверился с записями. — Лет двенадцать или тринадцать. В одиннадцать вечера поступило заявление от ее родителей о том, что их дочь не вернулась домой.

— Рановато для заявления об исчезновении ребенка, — заметила Амайя.

— Согласен. Судя по всему, в десять минут девятого она позвонила на мобильный старшему брату и сказала, что опоздала на Арискунский автобус.

— И брат до одиннадцати часов никому ничего не сказал?

— Ну, знаете, как обычно: «Предки меня убьют. Пожалуйста, ничего им не говори. Может, отец кого-нибудь из моих подружек согласится подбросить меня домой». В итоге парень промолчал и вернулся к компьютерной игре. В одиннадцать Айнои все еще не было дома, папа и мама начали не на шутку беспокоиться. Вот тут он и сообщил им о ее звонке. Родители тут же бросились в полицейский участок Элисондо. Они настаивали на том, что с их дочерью что-то случилось. Она не брала трубку, и они уже успели обзвонить всех ее подруг. Девочку обнаружил полицейский патруль. Подъехав к этому повороту, констебли заметили на обочине дороги женские туфли, — продолжал говорить Хонан, указывая лучом фонаря на край асфальтированного полотна, где сверкали черные лакированные туфли на среднем каблуке.

Они стояли очень аккуратно, и Амайя наклонилась, чтобы хорошенько их рассмотреть.

— Они так ровно стоят. К ним кто-нибудь прикасался? — поинтересовалась она.

Хонан снова углубился в свои записи. Амайя подумала о том, что самоотдача молодого помощника инспектора, который в придачу ко всему являлся антропологом и археологом, это настоящий подарок в таком сложном деле, каким обещало стать расследование этого убийства.

— Нет. Они так и стояли. Рядом и носками в сторону дороги.

— Попроси криминалистов, когда они окончат осмотр жертвы, пусть заглянут внутрь туфель. Чтобы поставить их таким образом, надо было взять их пальцами изнутри.

Инспектор Монтес, который все это время молчал, уставившись на носки своих фирменных итальянских мокасин, внезапно поднял голову, как будто очнувшись от глубокого сна.

— Саласар, — пробормотал он вместо приветствия.

Не ожидая Амайю, он зашагал к обочине дороги. Она озадаченно посмотрела ему вслед и обернулась к Хонану.

— Что с ним такое?

— Не знаю, шеф, но мы с ним приехали в одной машине из Памплоны, и за всю дорогу он и рта не раскрыл. Мне кажется, что он немного навеселе.

Ей тоже так показалось. После развода инспектор Монтес вел себя все более странно. И дело было не только в его новозаведенной тяге к итальянской обуви и ярким галстукам. В последние недели он был особенно рассеян и постоянно находился в каком-то своем внутреннем мире, внешне оставаясь таким холодным и неприступным, что казался чуть ли не аутистом.

— Где девочка?

— Возле реки. Придется спускаться по склону, — ответил Хонан, с извиняющимся видом кивнув в сторону ущелья, как будто он каким-то образом был повинен в том, что тело лежит именно там.

Пока они спускались к руслу, за тысячи лет пробитому в скалах рекой, Амайя еще издалека увидела внизу свет прожекторов и ленты, огораживающие периметр, внутри которого работали криминалисты. Рядом судья Эстебанес что-то тихо говорила секретарю суда, искоса поглядывая туда, где лежало тело. У трупа суетились два фотографа криминальной полиции, обрушивая на него град вспышек, снимая его под всеми мыслимыми ракурсами. Возле тела девочки стоял на коленях один из экспертов института судебной медицины Наварры и, похоже, измерял температуру печени.

Амайя с удовлетворением отметила, что все присутствующие сотрудники стараются входить и выходить из оцепленной лентами зоны по проходу, отмеченному первыми прибывшими на место преступления полицейскими. Все же ей, как всегда, показалось, что народу могло бы быть и поменьше. Это порой доходящее до абсурда ощущение, возможно, коренилось в ее католическом воспитании, но, тем не менее, всякий раз, когда ей приходилось иметь дело с трупом, она испытывала острую потребность в интимности и уединении, которая одолевала ее на кладбищах. Это ее желание неизменно грубо попиралось профессионализмом, безразличием и отстраненностью людей, окружавших очередное мертвое тело, безмолвное и бездыханное. Оно было главным действующим лицом в спектакле убийцы, но казалось, до этой трагедии никому нет дела.

Она медленно подошла к берегу реки, внимательно изучая место, которое кто-то избрал для убийства. У самой воды образовалась насыпь из серых закругленных камней, вне всякого сомнения, принесенных сюда паводком минувшей весны. Эта сухая полоса около девяти метров в ширину тянулась вдаль, насколько позволял разглядеть тусклый свет приближающейся зари. Противоположный берег реки, не более четырех метров в ширину, скрывался в густом лесу, который по мере удаления от реки становился все гуще. Несколько секунд Амайя ожидала, пока эксперт-криминалист закончит фотографировать труп. Когда он отошел в сторону, она приблизилась к телу и остановилась возле ног девочки, по привычке освободив мозг от всех мыслей. Глядя на лежащее возле реки тело, она мысленно произнесла короткую молитву. Только после этого она почувствовала себя готовой рассматривать труп как дело рук убийцы.

При жизни у Айнои Элизасу были красивые карие глаза, которые теперь смотрели в бесконечность и в которых навеки застыло удивление. Ее голова была слегка запрокинута назад, что позволяло разглядеть обрывок грубой бечевки, так глубоко врезавшийся в кожу шеи, что его едва было видно. Амайя наклонилась над телом, чтобы разглядеть этот шнур.

— Он даже не стал его завязывать, а просто затягивал, пока девочка не перестала дышать, — прошептала она, как будто разговаривая сама с собой.

— Видимо, убийца был очень силен. Мужчина? — предположил остановившийся за ее спиной Хонан.

— Возможно. Хотя девочка невысокая, метр пятьдесят пять или около того, и очень худенькая. Это могла сделать и женщина.

Доктор Сан-Мартин, который до этого момента беседовал с судьей и секретарем суда, подошел к трупу, раскланявшись с судьей так церемонно, что Амайе показалось, он собирается поцеловать ей руку.

— Инспектор Саласар, я как всегда счастлив вас видеть, пусть даже и при таких обстоятельствах, — весело воскликнул он.

— Взаимно, доктор Сан-Мартин. Что вы обо всем этом думаете? С чем мы имеем здесь дело?

Медик взял записи, которые ему передал криминалист, и быстро просмотрел их. Но прежде чем склониться над трупом, он успел бросить цепкий взгляд в сторону Хонана, как будто оценивая его молодость и знания. Амайе был хорошо знаком этот взгляд. Несколько лет назад она только начинала осваивать премудрости всего, связанного со смертью, будучи помощником инспектора, и Сан-Мартин, выдающийся профессор криминалистики, никогда не упускал случая преподать ей урок.

— Подойдите ближе, Эчайде. Будьте рядом, возможно, вам удастся кое-чему научиться.

Доктор Сан-Мартин натянул хирургические перчатки, которые извлек из кожаной сумки Глэдстоун, и осторожно ощупал челюсть, шею и руки девочки.

— Скажите, Эчайде, что вам известно о трупном окоченении?

Хонан вздохнул и заговорил тоном, которым в школьные годы отвечал на вопросы учителей.

— Оно наступает приблизительно через три часа после смерти, начинаясь с век и распространяясь на лицо и шею, а затем на все туловище и конечности. В обычных условиях тело достигает полного окоченения не позднее чем через двенадцать часов после смерти. Исчезновение окоченения происходит в обратном порядке. Весь процесс занимает около тридцати шести часов.

— Недурно. Что еще скажете? — подбодрил его доктор.

— Это представляет собой один из основных показателей для определения давности смерти.

— Так вы считаете, что возможно установить время смерти, опираясь исключительно на степень трупного окоченения?

— Ну… — замялся Хонан.

— Категорически нет, — заявил Сан-Мартин. — Степень окоченения может варьироваться в зависимости от состояния мышц покойника, температуры помещения или, как в этом случае, окружающей среды. Высокая температура, к примеру, может ускорить трупное окоченение, так же, как и трупный спазм. Вам известно, что это такое?

— Я полагаю, что так называется явление, когда в момент смерти мускулы конечностей судорожно сокращаются и становится очень трудно извлечь из пальцев трупа предмет, который они стиснули.

— Верно. Таким образом, на патологоанатома ложится большая ответственность. Он не должен устанавливать время смерти, не приняв во внимание все эти факторы… Вы наверняка смотрели эти американские сериалы, в которых патологоанатом опускается на колени рядом с трупом и через пару минут устанавливает время смерти, — продолжал Сан-Мартин, театрально приподняв бровь. — Должен вам сообщить, что это ложь. Анализ количества калия во внутриглазной жидкости позволяет сделать предварительное заключение. Но определить время смерти с достаточной степенью точности возможно только после вскрытия тела. А пока, исходя из того, что я вижу, я могу сообщить вам следующее: тринадцать лет, женский пол. Судя по температуре печени, я сказал бы, что смерть наступила около двух часов назад. Трупное окоченение еще не проявилось, — подтвердил доктор, еще раз ощупав челюсть девочки.

— Это вполне согласуется со временем телефонного звонка брату и заявления ее родителей. Да, каких-то два часа.

Амайя подождала, пока он закончит осмотр, и заняла его место, опустившись на колени возле девочки. От нее не ускользнуло облегчение, промелькнувшее на лице Хонана, когда он смекнул, что экзамен, который устроил ему патологоанатом, окончен. Глаза девочки смотрели в бесконечность, а рот был приоткрыт, как будто от удивления или, возможно, в последней попытке сделать глоток воздуха. На ее лице застыло какое-то по-детски изумленное выражение, отчего она напоминала ребенка в свой день рождения. Вся ее одежда была аккуратно разрезана от шеи до самого паха и развернута в стороны, как упаковка чудовищного подарка. Ветерок, дующий от реки, слегка шевелил прямую челку девочки, и Амайя уловила аромат шампуня, смешавшийся с едким запахом табака. Она поинтересовалась, курила ли Айноа.

— Пахнет табаком. Она была с сумкой?

— Да, она ушла из дома с сумкой. Пока ее не нашли, но я поручил прочесать всю прилегающую местность, — ответил инспектор Монтес, махнув рукой в сторону реки.

— Расспросите ее подруг, где и с кем они были.

— Как только рассветет, шеф, — произнес Хонан, коснувшись циферблата часов. — Ее подруги тринадцатилетние девочки. Сейчас они все спят.

Амайя перевела взгляд на руки, вытянутые вдоль тела. Они казались белыми, чистыми и были развернуты ладонями вверх.

— Вы обратили внимание на положение рук? Их так специально положили.

— Согласен, — кивнул Монтес, продолжавший стоять рядом с Хонаном.

— Пусть их сфотографируют и как можно скорее обернут[2]. Возможно, она пыталась защищаться. Хотя ладони и ногти у нее довольно чистые, может, нам и повезет, — произнесла Амайя, обращаясь к одному из криминалистов.

Патологоанатом снова наклонился над девочкой, стоя напротив Амайи.

— Для окончательных выводов придется дождаться результатов вскрытия, но я указал бы на удушение как на причину смерти, а с учетом силы, с которой бечевка вонзилась в тело, я предположил бы, что смерть была очень быстрой. Порезы на теле выглядят поверхностными и были нанесены очень острым инструментом, когда убийца разрезал одежду. Это мог быть большой нож, резак или ланцет. Точнее скажу позже. Но убийца поработал ножом уже после смерти жертвы. Крови почти нет.

— А как насчет лобка? — вмешался Монтес.

— Полагаю, что он использовал тот же режущий инструмент для того, чтобы сбрить лобковые волосы.

— Возможно, он сделал это для того, чтобы унести их с собой в качестве трофея, шеф? — добавил Хонан.

— Нет, я так не думаю. Обрати внимание, как он их разбросал вокруг тела. — Амайя кивнула на комки мягких волос. — Похоже, он хотел их удалить, чтобы заменить вот этим, — добавила она, кивнув на румяное и жирное пирожное, лежащее на безволосом лобке девочки.

— Подонок. Зачем ему это понадобилось? Ему недостаточно просто убить девочку. Он еще и пирожное на нее положил. Что происходит в голове у человека, который на такое способен? — воскликнул Хонан, морщась от отвращения.

— А в этом и заключается твоя работа, парень, разгадать, о чем думает эта свинья, — ответил Монтес, подходя к доктору Сан-Мартину.

— Он ее изнасиловал?

— Я бы сказал, что нет, хотя я не могу быть в этом уверен, пока не обследую тело более тщательно. Вся сцена носит ярко выраженный сексуальный характер… Разрезанная одежда, обнаженная грудь, выбритый лобок… И еще это пирожное… Похоже на бисквит или…

— Это чачингорри, — вмешалась Амайя. — Типичная для этих мест сладость. Те пирожные, которые я видела раньше, были побольше этого, но это, вне всякого сомнения, чачингорри. Чтобы его приготовить, нужны масло, мука, яйца, сахар, дрожжи и поджаренные шкварки. Древний наваррский рецепт. Хонан, пусть его положат в пакет, — добавила Амайя и обернулась ко всем остальным. — Пожалуйста, информация об этом пирожном не должна никуда просочиться. Пока это секретные данные.

Все кивнули.

— Мы здесь закончили. Сан-Мартин, она ваша. Увидимся в институте судебной медицины.

Амайя выпрямилась и бросила последний взгляд на девочку, прежде чем начать взбираться обратно по склону к ожидающей на дороге машине.

2

Сегодня утром инспектор Монтес выбрал яркий и, вне всякого сомнения, очень дорогой галстук из фиолетового шелка, который сверкал и переливался на его сиреневой рубашке. Инспектор выглядел элегантно, но напоминал фараона из Майами, что производило неприятное впечатление. Так же, видимо, считали и другие полицейские, поднимавшиеся вместе с ними в лифте. От Амайи не ускользнула брезгливая гримаса, которую один из них скорчил своему товарищу, выйдя из лифта. Она перевела взгляд на Монтеса, который тоже мог это увидеть. Но окутанный облаком аромата от Армани инспектор просматривал свои записи и не замечал производимого им впечатления.

Дверь в зал заседаний была закрыта, но не успела Амайя коснуться ручки, как ее отворил изнутри полицейский в форме, которому как будто поручили ожидать ее появления. Он отступил в сторону, и их взглядам предстал просторный и светлый зал, в котором оказалось больше людей, чем инспектор Саласар ожидала увидеть. Комиссар сидел во главе стола, и справа от него пустовало два места. Он сделал им знак подойти, и, пока они шли по залу, представлял им присутствующих.



— Инспектор Саласар, инспектор Монтес, вы уже знакомы с инспектором Родригесом из отдела криминалистики и с доктором Сан-Мартином. Помощник инспектора Агирре, из наркоотдела, помощник инспектора Сабальса и инспектор Ириарте из комиссариата Элисондо. Так вышло, что вчера, когда обнаружили труп, их в Элисондо не было.

Амайя пожала им руки и кивнула коллегам, с которыми уже была знакома.

— Инспектор Саласар, инспектор Монтес, я пригласил вас сюда, так как убежден — убийство Айнои Элизасу будет иметь более серьезные последствия, чем можно было бы ожидать, — заговорил комиссар, снова усаживаясь в кресло и жестом приглашая присесть Амайю и Монтеса. — Сегодня утром с нами связался инспектор Ириарте, чтобы сообщить нам сведения, которые могут оказаться очень важными для расследования убийства, которым вы занимаетесь.

Инспектор Ириарте наклонился вперед, положив на стол ручищи, достойные айсколари[3].

— Месяц назад, а если точнее, пятого января, — заговорил инспектор, сверившись с записями в маленьком блокноте в черном кожаном переплете, едва заметном в его огромных ладонях, — один из пастухов Элисондо гнал своих овец на водопой к реке и обнаружил труп семнадцатилетней девушки, Карлы Хуарте. Она исчезла в новогоднюю ночь после того, как встретила Новый год с друзьями и своим парнем на дискотеке «Крас Тест». Около четырех утра она вышла вместе с этим парнем на улицу, а через сорок пять минут он вернулся один. Он рассказал приятелю, что они поссорились и рассерженная девушка выскочила из машины и ушла. Друг убедил его отправиться на розыски Карлы, но ее и след простыл, и час спустя они вернулись ни с чем. Они говорят, что это их особо не обеспокоило, потому что те места облюбовали парочки и любители травки. Кроме того, девушка была очень популярна, и они предположили, что кто-то отвез ее домой. В машине молодого человека мы обнаружили волосы девушки и бретельку от одного из этих силиконовых бюстгальтеров.

Ириарте вздохнул и, прежде чем продолжить, поднял глаза на Монтеса и Амайю.

— А теперь мы подошли к тому, что может вас заинтересовать. Карлу нашли всего в паре километров от того места, где обнаружили Айною Элизасу. Ее задушили упаковочной бечевкой, а ее одежда была разрезана сверху донизу.

Амайя встревоженно посмотрела на Монтеса.

— Я помню, что читала об этом случае в газетах. У нее был выбрит лобок? — спросила она.

Ириарте посмотрел на помощника инспектора Сабальсу, который ответил:

— Дело в том, что у нее не было лобка. Вся паховая область была вырвана, и на теле виднелись следы укусов, судя по всему, сделанных животными. В отчете о вскрытии указано, что отпечатки зубов принадлежат по меньшей мере трем видам животных. Также на теле обнаружены волоски, соответствующие шерсти дикого кабана, лисы и, возможно, медведя.

— О боже! Медведя? — с недоверчивой улыбкой воскликнула Амайя.

— Мы в этом не уверены. Мы отправили слепки в Пиренейский институт изучения стопоходящих животных, и ответа пока не получили, но…

— А пирожное?

— Пирожного не было… Хотя, возможно, изначально оно там было. Это объяснило бы укусы в лобковой зоне. Животных мог привлечь сладкий и незнакомый запах.

— Как насчет укусов других частей тела?

— Нет, укусов больше не было, но были отпечатки копыт.

— А остатки лобковых волос вокруг тела? — продолжала допытываться Амайя.

— Их тоже не было, но следует принять во внимание то, что труп Карлы Хуарте был погружен в воду от щиколоток до ягодиц, и то, что все дни после ее исчезновения шли проливные дожди. Если там что-то и было, вода все смыла.

— Вам это не пришло на ум вчера, когда вы осматривали девочку? — спросила Амайя, обращаясь к патологоанатому.

— Конечно, пришло, — подтвердил Сан-Мартин, — но дело не такое уж ясное. Это всего лишь аналогии. Вы знаете, сколько трупов я вижу каждый год? Во многих случаях наблюдается сходство, хотя между убийствами нет ни малейшей связи. Как бы то ни было, но я обратил внимание на некоторые параллели. Тем не менее, прежде чем говорить о них, я хотел просмотреть отчет о вскрытии. В деле Карлы все указывало на сексуальную агрессию со стороны ее парня. Девушка была накачана наркотиками и алкоголем. Ее шея была покрыта засосами, а на груди был след от укуса, соответствовавший зубам ее парня. Кроме того, под ногтями жертвы мы обнаружили следы кожи подозреваемого, соответствовавшие глубокой царапине у него на шее.

— Сперма была?

— Нет.

— Что сказал юноша? Кстати говоря, как его зовут? — спросил Монтес.

— Его зовут Мигель Анхель де Андрес. Он сказал, что кроме алкоголя она принимала экстази и кокаин. — Агирре улыбнулся. — И я склонен ему верить. Мы задержали его в день Богоявления[4], и он тоже был доверху накачан наркотиками. Анализ показал четыре разных наркотика, включая кокаин.

— И где это сокровище сейчас? — поинтересовалась Амайя.

— В тюрьме Памплоны, где он ожидает суда по обвинению в сексуальной агрессии и убийстве без права выхода под залог… Его уже задерживали за употребление наркотиков, — добавил Агирре.

— Коллеги, мне кажется, что напрашивается визит в тюрьму. Необходимо заново допросить Мигеля Анхеля де Андреса. Возможно, он говорил правду, заявляя, что не убивал девушку.

— Доктор Сан-Мартин, вы можете предоставить нам отчет о вскрытии Карлы Хуарте? — спросил Монтес.

— Разумеется.

— Прежде всего, нас интересуют фотографии, сделанные на месте преступления.

— Я немедленно их вам передам.

— И не помешало бы теперь, когда мы уже знаем, что ищем, заново осмотреть одежду, в которую была одета девушка, — заметила Амайя.

— Инспектор Ириарте и помощник инспектора Сабальса вели это дело в комиссариате Элисондо, — вмешался комиссар. — Инспектор Саласар, вы ведь, если не ошибаюсь, оттуда?

Амайя кивнула.

— Они окажут вам всю необходимую помощь, — добавил комиссар, поднимаясь на ноги и давая понять, что совещание окончено.

3

Парнишка, сидевший перед Амайей, слегка сутулился, как будто удерживая на спине огромную тяжесть. Кисти рук, опирающихся на колени, безвольно свисали. Кожа лица была испещрена сотнями крошечных розовых прожилок, а под глазами залегли огромные темные круги. В нем не осталось ничего от уверенного в себе парня, позирующего рядом со своим автомобилем, на фото, которое Амайя видела в газетах всего месяц назад. Вся его самодовольная горделивость испарилась, прихватив с собой даже какую-то частицу его юности. Когда Амайя и Хонан Эчайде вошли в комнату для допросов, юноша смотрел в пустоту, из которой с трудом вернулся к реальности.

— Привет, Мигель Анхель.

Он не ответил, а вздохнул и молча посмотрел на них.

— Я инспектор Саласар, а это, — произнесла Амайя, указывая на Хонана, — помощник инспектора Эчайде. Мы хотим поговорить с тобой о Карле Хуарте.

Он поднял голову и, как будто борясь с невероятной усталостью, прошептал:

— Мне нечего сказать. Все, что я мог сказать, уже записано в моем заявлении… Я больше ничего не знаю. Это правда, я больше ничего не знаю. Я ее не убивал, и все тут. Я больше ничего не знаю. Оставьте меня в покое и поговорите с моим адвокатом.

Он снова опустил голову и сосредоточил все свое внимание на бледной и пересохшей коже своих ладоней.

— Хорошо, — вздохнула Амайя. — Я вижу, что начать с тобой разговор будет нелегко. Попробуем еще раз. Я думаю, что не ты убил Карлу.

Мигель Анхель снова поднял на нее глаза, в которых на этот раз читалось удивление.

— Я считаю, что она была жива, когда ты с ней расстался. Очевидно, кто-то убил ее после того, как ты уехал.

— Это… — запинаясь, произнес Мигель Анхель, — Должно быть, так все и было. — Крупные слезы покатились по его щекам, и он начал дрожать всем телом. — Наверное, именно так это и произошло, потому что я ее не убивал. Пожалуйста, поверьте мне, я ее не убивал.

— Я тебе верю, — произнесла Амайя, пододвигая к нему пачку салфеток. — Я тебе верю, и я помогу тебе отсюда выйти.

Юноша сплел пальцы в умоляющем жесте.

— Пожалуйста, пожалуйста, — бормотал он.

— Но сначала ты должен помочь мне, — почти ласково продолжала Амайя. Он вытер слезы и кивнул, продолжая тихонько поскуливать. — Расскажи мне о Карле. Какой она была?

— Карла была классной девчонкой. Такая заводная. Очень хорошенькая, очень открытая, у нее было много друзей…

— Как вы познакомились?

— В школе. Потом я бросил учебу и пошел работать… До того, как все это произошло, мы с братом крыли крыши черепицей. У меня неплохо получалось, и я зарабатывал хорошие бабки. Приходилось вкалывать, но платили за это недурно. А Карла продолжала учиться, хотя твердила, что тоже хочет бросить школу. Но родители настаивали на том, что она должна получить образование, а она была послушной.

— Ты сказал, что у нее было много друзей. Может, она еще с кем-то встречалась? С другими парнями?

— Нет, нет, такого не было, — ответил юноша, несколько оживляясь и морща лоб. — Она была со мной, а больше ни с кем.

— Как ты можешь быть так в этом уверен?

— Потому что я это знаю. Спросите у ее подруг. Они подтвердят, что она была от меня без ума.

— Вы занимались сексом?

— Еще как, — улыбаясь, ответил Мигель Анхель.

— Когда полиция нашла труп Карлы, у нее на груди были следы твоих зубов.

— Я уже это объяснял. У нас с Карлой все так и было. Ей это нравилось, и мне тоже. Что с того, что нам нравился жесткий секс? В этом не было ничего особенного, это были просто игры.

— Ты утверждаешь, что ей нравился экстремальный секс, и, тем не менее, ты сам заявил, — произнес Хонан, заглянув в записи, — что в ту ночь она не хотела вступать с тобой в связь и что ты на нее разозлился. Что-то тут не вяжется, ты не находишь?

— Это все из-за наркотиков. Она то заводилась, как мотоцикл, то на нее нападала паранойя, и она начинала отказываться… На моем месте любой бы психанул. Но я ее не принуждал и не убивал. С нами уже такое и раньше случалось.

— И каждый раз, когда это случалось, ты выталкивал ее из машины и оставлял лежать на склоне горы?

Мигель Анхель метнул на Амайю злобный взгляд и сглотнул, прежде чем ответить.

— Нет, это произошло впервые. И я не выталкивал ее из машины. Она сама выскочила и не хотела садиться обратно, как я ее ни упрашивал. А потом мне надоело ее уговаривать, и я уехал.

— Она расцарапала тебе шею, — напомнила Амайя.

— Я же вам уже сказал, ей это нравилось. Иногда она мне всю спину разрывала в клочья. Наши друзья могут это подтвердить. Прошлым летом, когда мы загорали, они увидели следы укусов у меня на плечах. Они посмеялись и назвали ее волчицей.

— Когда вы до того вечера в последний раз вступали в интимные отношения?

— Думаю, что накануне. Мы трахались каждый раз, когда встречались. Я же сказал вам, что она была от меня без ума.

Амайя вздохнула и встала со стула, сделав знак надзирателю.

— Последний вопрос. Как она ухаживала за лобком?

— За лобком? Вы хотите сказать, за волосами на письке?

— Да, за волосами на письке, — невозмутимо повторила Амайя. — Так как она за ними ухаживала?

— Сбривала, оставляя совсем чуть-чуть и только наверху, — улыбаясь, ответил парень.

— Зачем она брилась?

— Я вам уже сказал, что нам такие штучки нравились. Меня это приводило в восторг…

Когда они уже шли к двери, Мигель Анхель вскочил на ноги.

— Инспектор.

Дежурный жестом приказал ему сесть. Амайя обернулась к нему.

— Скажите, почему мне сейчас верят, а раньше не верили?

Прежде чем ответить, Амайя посмотрела на Хонана, задаваясь вопросом, заслуживает ли этот петушок объяснения или нет. Она решила, что, пожалуй, заслуживает.

— Потому что нашли еще одну мертвую девушку, и ее убийство отчасти напоминает смерть Карлы.

— Вот видите! Видите? Когда я отсюда выйду?

— Тебе обо всем сообщат, — произнесла Амайя, направляясь к выходу.

4

Она смотрела в окно, когда зал за ее спиной начал заполняться людьми. Прислушиваясь к стуку отодвигаемых стульев и гулу разговоров, она прижала ладони к стеклу, покрытому микроскопическими капельками влаги от ее дыхания. Холод напомнил ей о зиме и серой сырой Памплоне в быстро сгущающихся февральских сумерках, и она испытала острый приступ тоски по лету, до которого все еще было так далеко, как если бы оно принадлежало к другому миру. Лето внезапно показалось ей вселенной света и тепла, где не было и быть не могло мертвых девушек, брошенных в ледяную воду реки.

К ней подошел Хонан и протянул ей кофе с молоком. Она поблагодарила его улыбкой и обняла горячий стаканчик обеими ладонями, тщетно пытаясь согреть закоченевшие пальцы. Подойдя к столу, она села и молча ожидала, пока Монтес закроет дверь, а разговоры стихнут.

— Фермин? — произнесла Амайя, приглашая инспектора Монтеса начать совещание.

— Я съездил в Элисондо, чтобы побеседовать с родителями девочек и пастухом, который обнаружил труп Карлы Хуарте. От родителей толку никакого. Отец и мать Карлы говорят, что им не нравились друзья их дочери, потому что они слишком много гуляли и пили. Они убеждены, что это дело рук ее парня. Одна маленькая подробность: они заявили об исчезновении Карлы только четвертого января. Принимая во внимание то, что девушка вышла из дома тридцать первого числа… В свое оправдание они говорят, что первого числа ей исполнилось восемнадцать. Она часто грозилась уйти из дома, и они решили, что она осуществила свое намерение. Но когда они опросили всех ее подруг, то обнаружили, что ее уже несколько дней никто из них не видел.

Родители Айнои Элизасу еще не оправились от потрясения. Они находятся здесь, в Памплоне, в институте судебной медицины. Ожидают вскрытия, после которого им смогут отдать тело. Девочка была чудесная, и они не понимают, как кто-то мог сделать такое с их дочерью. От брата тоже удалось добиться немногого. Он винит себя в том, что вовремя не предупредил родителей. А ее подруги из Элисондо говорят, что сначала они все были дома у одной из девочек, а потом гуляли по городу. Как только Айноа поняла, что уже очень поздно, она сразу убежала. Ее никто не провожал, потому что остановка была совсем рядом. Они не припоминают, чтобы к ним подходили подозрительные люди, и они ни с кем не ссорились. Парня у Айнои не было, и она ни с кем не флиртовала. Самым содержательным оказался разговор с пастухом, Хосе Мигелем Аракамой. Примечательная личность. Он повторил свое первоначальное заявление, но самым важным оказалось кое-что, о чем он поначалу забыл и вспомнил только через несколько дней. Это одна маленькая подробность, которой он сразу не придал значения, потому что ему показалось, что это не имеет отношения к обнаружению трупа.

— Может, ты нам все-таки расскажешь, о чем идет речь? — не выдержала Амайя.

— Он рассказывал мне, что это место облюбовали парочки, которые превратили его в настоящую свалку из окурков, консервных банок, использованных кондомов и даже трусов, как вдруг упомянул, что однажды увидел там нарядные женские туфли красного цвета.

— Это совпадает с описанием обуви, в которой встречала Новый год Карла Хуарте и которой не оказалось рядом с трупом, — вмешался Хонан.

— И это еще не все. Он уверен, что видел эти туфли первого января. Он в тот день работал, и хотя не спускался с овцами к реке в том месте, но отчетливо запомнил туфли. По его собственным словам, они стояли так, как будто их кто-то там специально поставил, как делают, когда ложатся спать или хотят искупаться в реке, — добавил Монтес, сверившись с записями.

— Но когда был обнаружен труп Карлы, туфель уже нигде не было? — заметила Амайя, читая отчет.

— Кто-то их забрал, — пояснил Хонан.

— И это был не убийца. Похоже на то, что он оставил их там, чтобы отметить это место, — произнес Монтес. Он ненадолго задумался и продолжал: — Впрочем, обе девочки учились в школе в Лекаросе и, хотя, вполне возможно, знали друг друга в лицо, вряд ли они общались: разный возраст, разные друзья… Карла Хуарте жила в районе Анчаборда. Саласар, ты его, наверное, знаешь. — Амайя кивнула. — А Айноа жила в поселке на окраине.

Монтес склонился над своими записями, и Амайя заметила какое-то маслянистое вещество, которое покрывало его волосы.

— Монтес, чем это ты намазал голову?

— Это бриллиантин, — ответил инспектор, проводя ладонью по затылку. — Мы можем продолжать?

— Конечно.

— Ну, пока у меня больше ничего нет. Что у вас?

— Мы побеседовали с парнем Карлы, — ответила Амайя, — и он нам рассказал много интересного. Например, то, что его девушке нравился жесткий секс с царапаньем, укусами и пощечинами. Это обстоятельство подтвердили и подруги Карлы, которым она любила во всех подробностях рассказывать о своих сексуальных похождениях. Это объясняет царапины и след от укуса у нее на груди. Парень повторил свое первоначальное заявление о том, что поведение девушки сильно изменилось под влиянием наркотиков, которые она приняла, и что ее буквально одолела паранойя. Это соответствует результатам токсикологической экспертизы. Он также сообщил нам, что Карла Хуарте регулярно сбривала лобковые волосы, что объясняет их отсутствие на месте преступления.



— Шеф, у нас есть фотографии трупа Карлы Хуарте на месте преступления.

Хонан разложил снимки на столе, и все столпились вокруг Амайи, чтобы на них посмотреть. Тело Карлы лежало на самом берегу, в поднявшейся после дождей воде. Ее нарядная одежда красного цвета и нижнее белье, тоже красное, были разрезаны от груди до паха. Шея так распухла, что полностью скрыла от взглядов бечевку, которой ее задушили. Вокруг одной голени виднелось что-то полупрозрачное, что поначалу показалось Амайе лоскутом кожи. Присмотревшись, она поняла, что смотрит на остатки трусиков.

— Она довольно неплохо сохранилась с учетом того, что тело пять дней пролежало под дождем, — заметил один из криминалистов. — Вне всякого сомнения, мы обязаны этим холодной погоде. Всю неделю температура не поднималась выше шести градусов даже днем, а ночью она и вовсе несколько раз опускалась ниже ноля.

— Обратите внимание на положение рук, — произнес Хонан. — Ладони развернуты вверх, как у Айнои Элизасу.

— Новый год Карла встречала в коротком красном платье на бретельках и белом пиджаке из ткани, имитирующей плюш, который так и не нашли, — прочитала Амайя. — Убийца рассек одежду от выреза до подола, развернув в стороны нижнее белье и платье. В лобковой зоне отсутствовал лоскут кожи неправильной формы и кусок плоти приблизительно десять на десять сантиметров.

— Если убийца положил на лобок Карлы одно из этих чачингорри, это объясняет, почему животные кусали ее только там.

— А почему они не кусали Айною? — спросил Монтес.

— Не успели, — ответил доктор Сан-Мартин, входя в зал. — Инспектор, приношу извинения за опоздание, — добавил он, усаживаясь за стол и обращаясь к Амайе.

— Остальные не в счет, — пробормотал Монтес.

— Животные обычно спускаются на водопой на рассвете. В отличие от первой девушки, малышка успела пролежать там каких-то пару часов. Я принес отчет о вскрытии и множество новостей. Обе девочки умерли совершенно одинаковым образом. Их задушили обрывком бечевки, который был затянут с необычайной силой. Ни одна, ни вторая не защищались. Одежда обеих была разрезана каким-то очень острым предметом, который оставил поверхностные порезы на коже груди и живота. Лобковые волосы Айнои были сбриты, по всей видимости, тем же острым предметом и разбросаны вокруг тела. На лобке убийца оставил сладкое пирожное.

Чачингорри, — уточнила Амайя, — типичный для этих мест десерт.

— На теле Карлы Хуарте не было обнаружено никаких пирожных. Тем не менее, инспектор, как вы и предвидели, осмотрев еще раз ее одежду, мы обнаружили следы сахара и муки, подобных тем, из которых было изготовлено пирожное, найденное на теле Айнои Элизасу.

— Возможно, девушка ела пирожное на десерт, и крошки остались на одежде, — предположил Хонан.

— Во всяком случае, дома она этого не делала, — сообщил Монтес. — Я это выяснил.

— Этого недостаточно, чтобы объединить эти убийства в одно дело, — заявила Амайя, бросая на стол ручку.

— Я думаю, у нас есть то, что вам необходимо, инспектор, — снова заговорил Сан-Мартин, заговорщически подмигнув своему помощнику.

— Чего же вы ждете, доктор Сан-Мартин, — воскликнула Амайя, вставая со стула.

— Меня, — ответил, входя в зал, комиссар. — Прошу вас, не вставайте. Доктор Сан-Мартин, расскажите им то, что вы сообщили мне.

Помощник доктора приколол на доску график с различными цветными линиями и цифровыми шкалами, явно представляющий собой какой-то сравнительный анализ. Сан-Мартин поднялся из-за стола и заговорил уверенным голосом человека, привыкшего к категоричности и определенности.

— Проведенная нами экспертиза позволяет утверждать, что обрывки бечевки, посредством которых были совершены эти убийства, являются идентичными. Хотя это и не является решающим доказательством. Речь идет об упаковочной бечевке, широко используемой в сельском хозяйстве, на стройке и в оптовой торговле. Она производится в Испании и продается в магазинах хозтоваров и крупных магазинах типа «Сделай сам» вроде Аки или Лерой Мерлин. — После этих слов доктор сделал довольно театральную паузу, улыбнулся и продолжал, посмотрев вначале на комиссара, а затем на Амайю. — Совершенно определенным является то, что оба обрывка были отрезаны от одного рулона.

Доктор продемонстрировал собравшимся полицейским фотографии высокого разрешения, на которых были изображены два обрывка одного куска бечевки, идеально совпадающие в месте разреза. Амайя медленно села, не сводя глаз с фотографий.

— Мы имеем дело с серийным убийцей, — прошептала она.

Гул сдержанного оживления пробежал по залу. Но голоса, звучавшие все громче, мгновенно стихли, когда слово взял комиссар.

— Инспектор Саласар, я слышал, что вы из Элисондо. Это так?

— Да, сеньор, там живут все мои родственники.

— Я думаю, что знание местности и некоторые аспекты этого дела в сочетании с вашей подготовкой и опытом говорят за то, чтобы именно вы возглавили это расследование. Кроме того, нам могут очень пригодиться ваше обучение в Квантико и практика в ФБР. Похоже, мы столкнулись с серийным убийцей, а в Штатах вы очень серьезно работали с лучшими в этой области специалистами. Методы составления психологического профиля, прецеденты… Одним словом, вы теперь начальство. Вам будет оказана вся необходимая помощь как здесь, так и в Элисондо.

Комиссар попрощался с подчиненными кивком головы и вышел из зала.

— Поздравляю, шеф, — произнес Хонан, протягивая Амайе руку и улыбаясь до ушей.

— Примите мои поздравления, инспектор Саласар, — присоединился к нему Сан-Мартин.

От Амайи не ускользнуло недовольство на лице Монтеса, который молча смотрел на нее, пока остальные полицейские подходили к ней, чтобы поздравить ее с назначением. Она как могла уворачивалась от дружеских похлопываний по спине.

— Выезжаем в Элисондо завтра утром. Я хочу присутствовать на отпевании и похоронах Айнои Элизасу. Как вам уже известно, у меня там родственники, так что я останусь там. А вы, — продолжала она, обращаясь к своей группе, — можете ездить туда каждый день, пока будет идти расследование. Это всего пятьдесят километров, и дорога хорошая.

Прежде чем выйти из зала, Монтес подошел к Амайе и с нескрываемым раздражением в голосе произнес:

— У меня только один вопрос: мне теперь называть вас шефом?

— Фермин, это смешно, речь идет о временном назначении и…

— Не усердствуйте, шеф. Я услышал комиссара, и я в вашем полном распоряжении, — произнес Монтес, вскинул руку к виску, пародируя военное приветствие, и вышел из зала.

5

Она в задумчивости шла по улицам старой Памплоны, постепенно приближаясь к своему дому, старому, но хорошо отреставрированному зданию на улице Меркадерес. В тридцатые годы в нем находилась фабрика зонтиков, и на стене до сих пор сохранился рекламный щит фабрики зонтиков Изагирре: «Качество и престиж у вас в руках». Джеймс утверждал, что выбрал этот дом исключительно из-за просторной и хорошо освещенной мастерской, идеально подходившей на роль студии скульптора. Но Амайя знала, что ее муж приобрел этот дом, расположенный на пути гона быков, по той же причине, которая привела его в Памплону. Как и тысячи других североамериканцев, он испытывал необузданную страсть к Сан-Фермину, Хемингуэю и этому городу, страсть, которая казалась Амайе почти инфантильной и которая оживала в его груди каждый год, как только начинался праздник[5]. К радости Амайи Джеймс не бегал от быков, но ежедневно проходил все восемьсот пятьдесят метров их пути, начиная от загонов Санто-Доминго, запоминая каждый поворот, каждое препятствие, каждый камень брусчатки до самой площади. Она обожала улыбку, появлявшуюся на его лице каждый год, когда приближалась фиеста. На свет божий извлекался чемодан с белой одеждой, и непременно приобретался очередной шарф, несмотря на то что у Джеймса скопилось не менее сотни этих шарфов. Когда она с ним познакомилась, он уже пару лет жил в Памплоне, в чудесной квартире в центре города и снимал студию возле самой ратуши. Когда они решили пожениться, Джеймс привел ее посмотреть на дом на улице Меркадерес, и он ей очень понравился, хотя и показался чересчур большим и дорогим. Это не составляло проблемы для Джеймса, который уже начинал обретать определенный авторитет в художественной среде, а кроме того, был родом из богатой семьи. Его родители владели фабрикой по изготовлению спецодежды, производимой по передовым технологиям. Они купили дом. Джеймс в бывшей мастерской оборудовал студию. Они решили завести детей, как только Амайя станет инспектором отдела по расследованию убийств.

Прошло четыре года. Амайя неуклонно продвигалась по службе. Каждый год наступал Сан-Фермин. С каждым годом Джеймс приобретал все больший вес в мире искусства. Но дети не появлялись. Амайя инстинктивно прижала руку к животу. В этом жесте была одновременно попытка защититься и страстное неудовлетворенное желание. Она ускорила шаги, обогнав группу румынских иммигрантов, которые что-то оживленно обсуждали на улице, и улыбнулась, заметив, что в мастерской Джеймса горит свет. Она посмотрела на часы. Была уже почти половина одиннадцатого, а он все еще работал. Отперев дверь, она положила ключи на старинный столик и направилась в мастерскую по коридору, в прошлом представлявшему собой главный вход в дом. Его пол до сих пор был вымощен закругленными каменными плитами, среди которых виднелась крышка люка, ведущего в подземный ход. В старину он использовался для хранения вина или масла. Джеймс обмывал какую-то фигуру из серого мрамора в наполненной мыльной водой раковине. При виде жены он улыбнулся.

— Мне нужна одна минута, чтобы вытащить эту жабу из воды, и я присоединюсь к тебе.

Положив фигуру на решетку, он накрыл ее холстом и вытер руки белым поварским фартуком, в котором обычно работал.

— Как себя чувствует моя любовь? Устала?

Он обхватил ее обеими руками, и она затрепетала, как с ней случалось всегда, когда он ее обнимал. Прежде чем ответить, она прижалась лицом к его свитеру и вдохнула запах его кожи.

— Нет, я не устала, но день выдался на редкость странный.

Он отклонился достаточно для того, чтобы посмотреть ей в лицо.

— Рассказывай.

— Понимаешь, мы продолжаем заниматься убийством девочки из моего городка. И выходило так, что у этого случая очень много общего с другим преступлением, совершенным месяц назад и тоже в Элисондо. Сегодня мы установили, что эти два убийства связаны между собой.

— Что значит связаны?

— Похоже, их совершил один и тот же человек.

— О, господи! Это означает, что по улицам ходит чудовище, которое убивает девушек?

— Почти девочек, Джеймс. И дело в том, что комиссар поручил мне возглавить это расследование.

— Поздравляю, инспектор, — произнес Джеймс, целуя ее.

— Не всех это обрадовало. Монтесу это даже очень не понравилось. Мне показалось, что он разозлился.

— Не обращай внимания. Ты же знаешь Фермина. Он хороший парень, просто у него в жизни сейчас трудный период. Это пройдет, ты ему нравишься.

— Не знаю…

— Зато я знаю. Определенно нравишься. Можешь мне поверить. Ты голодна?

— А ты что-то приготовил?

— Ну, конечно. Шеф-повар Уэксфорд приготовил фирменное блюдо.

— Сгораю от желания его попробовать. Что это? — рассмеявшись, поинтересовалась Амайя.

— Как это «что это»? Как тебе не стыдно! Спагетти с грибами и бутылка розового чивите.

— Открывай вино, а я быстро приму душ.

Она поцеловала мужа и отправилась в ванную комнату. Уже стоя в душе, она закрыла глаза и замерла на несколько секунд, подставив лицо под струи воды. Потом она прижалась ладонями и лбом к кафельной плитке стены, по сравнению с горячей водой показавшейся ей ледяной, принимая водный поток шеей и спиной. За день произошло так много событий, что у нее не было времени оценить возможные последствия этого дела для ее карьеры и ее ближайшего будущего. Она ощутила, что ее обволакивает поток холодного воздуха. Это в ванную вошел Джеймс. Она не пошевелилась, наслаждаясь горячей водой, которая как будто уносила с собой в водосток все связные мысли. Джеймс остановился у нее за спиной и очень медленно поцеловал ее в плечо. Амайя наклонила голову набок и подставила ему шею движением, всегда напоминавшим ей старые фильмы о Дракуле, в которых наивные девственницы, отдаваясь вампиру, открывали шею до самого плеча и прикрывали глаза в ожидании нечеловеческого наслаждения. Джеймс поцеловал ее шею и прижался к ней всем телом. Она обернулась к нему, ища губами его рот. Прикосновения к губам Джеймса оказалось достаточно, впрочем, как всегда, чтобы все мысли, не имеющие к нему отношения, отправились в самый дальний уголок ее сознания. Она медленно провела ладонями по телу мужа, наслаждаясь его гладкой кожей и твердыми мышцами и позволяя ему себя целовать, что он и делал с огромным удовольствием.

— Я тебя люблю, — прошептал Джеймс ей на ухо.

— Я тебя люблю, — повторила она.

И улыбнулась при мысли, что это действительно так, что она любит его больше всего на свете и что она счастлива ощущать его у себя между ног и в себе и заниматься с ним любовью. Когда они закончили, то улыбка еще несколько часов не сходила у нее с лица, как будто мгновение, проведенное с Джеймсом, было способно изгнать все зло мира.

Амайя думала о том, что только он способен по-настоящему заставить ее почувствовать себя женщиной. Ее профессия постоянно отодвигала ее женскую сущность на второй план, вынуждая сосредотачиваться только на том, чтобы быть хорошим полицейским. Но и вне работы ее высокий рост и худое жилистое тело в сочетании со строгой одеждой, которую она обычно носила, заставляли ее остро ощущать недостаток женственности, особенно в присутствии других женщин, прежде всего жен друзей Джеймса. Почти все они были невысокими и миниатюрными, с маленькими и мягкими ручками, которые никогда не прикасались к трупу. Амайя не носила украшений, не считая обручального кольца и крошечных сережек, которые Джеймсу казались детскими. Длинные светлые волосы она всегда заплетала в косу. Скудный макияж довершал ее строгий, обожаемый Джеймсом, мужской стиль. Кроме того, Амайя знала, что ее твердого голоса и уверенного жеста было вполне достаточно, чтобы заставить замолчать этих сплетниц, когда они делали злобные намеки на ее никак не наступающее материнство. Материнство, о котором она так тосковала.

За ужином они болтали о всяких пустяках и вскоре легли спать. Амайю восхищала способность Джеймса отбрасывать все тревоги дня и закрывать глаза, едва оказавшись в постели. Ей всегда требовалось много времени для того, чтобы расслабиться и уснуть. Иногда она часами читала, прежде чем к ней приходил сон, и она просыпалась по несколько раз за ночь, разбуженная малейшим шумом. В тот год, когда она получила должность инспектора полиции, напряжение за день достигало такого уровня, что вечером она проваливалась в глубокий, похожий на забытье сон только для того, чтобы проснуться через несколько часов от боли в сведенной судорогой спине, которая уже не позволяла ей уснуть до самого утра. Со временем напряжение ушло, но спала она по-прежнему плохо. Она оставляла на лестнице включенную лампу, свет которой проникал в спальню. Это позволяло ей сориентироваться, когда она просыпалась, охваченная ужасом от очередного сна, наполненного жуткими образами, преследовавшими ее по ночам. Тщетно пыталась она сосредоточиться на книге, которую держала в руках. Измученная тревожными раздумьями Амайя разжала пальцы, и книга соскользнула на пол. Она не стала выключать свет, а уставилась в потолок и принялась сосредоточенно обдумывать план на следующий день. Участие в отпевании и похоронах Айнои Элизасу. В преступлениях, подобных этому, убийца обычно бывает знаком со своей жертвой. Существовала высокая вероятность того, что он жил где-то поблизости и видел девочек каждый день. Эти убийцы демонстрировали впечатляющую дерзость и убежденность в собственной безнаказанности. Зачастую они стремились оказывать помощь в расследовании убийства и поиске исчезнувших людей, присутствовали на всевозможных собраниях, панихидах и похоронах, испытывая от всего этого извращенное удовольствие, зачастую демонстрируя горе и боль от потери. В настоящий момент никто не мог быть исключен из числа подозреваемых. Убийцей вполне мог оказаться даже близкий родственник одной из погибших девушек. Но в качестве первого шага было неплохо оценить ситуацию со стороны, понаблюдать за реакцией различных людей, выслушать их комментарии и мнение обо всем, что произошло. И, разумеется, встретиться с сестрами и тетей… В последний раз она видела их на Рождество. Флора и Роз перестали ссориться только к концу праздничного ужина. При этом воспоминании у нее вырвался громкий вздох.

— Если ты не перестанешь думать вслух, я не смогу уснуть, — сонным голосом пробормотал Джеймс.

— Прости, дорогой. Я тебя разбудила?

— Не волнуйся. — Джеймс улыбнулся, поворачиваясь на бок. — Но, может, ты поделишься со мной своими мыслями?

— Ты уже знаешь, что завтра я еду в Элисондо, где собираюсь остаться на несколько дней. Будет лучше, если я поживу там, пока буду общаться с родственниками, друзьями и составлять общую картину дела. Что ты об этом думаешь?

— Думаю, что там, наверху, наверное, очень холодно.

— Да, но я говорю не об этом.

— А я об этом. Я же тебя знаю. Если у тебя замерзают ноги, ты не можешь уснуть, и это может роковым образом сказаться на расследовании.

— Джеймс…

— Если хочешь, я мог бы составить тебе компанию, чтобы греть тебе ноги, — произнес он, приподняв бровь.

— Ты в самом деле хочешь поехать со мной?

— Ну, конечно. Свою работу я уже почти закончил, и мне очень хочется повидаться с твоими сестрами и тетей.

— Мы остановимся у тети.

— Вот и отлично.

— Но я буду очень занята, и свободного времени у меня почти не будет.

— Я буду играть с твоей тетей и ее подругами в мус[6] или в покер.

— Они оберут тебя дочиста.

— Я очень богат.

Они весело расхохотались.

Амайя продолжала фантазировать, чем они смогут заняться в Элисондо, пока не обнаружила, что Джеймс спит. Нежно поцеловав его в лоб, она прикрыла ему плечи пуховым одеялом и встала, чтобы сходить в туалет. Вытираясь, она увидела на бумаге пятна крови. Она подняла глаза и посмотрела на свое отражение в зеркале. У нее в глазах стояли слезы. Распущенные волосы рассыпались по плечам, и она выглядела совсем юной и беззащитной, напоминая ту девочку, которой когда-то была.

— Не в этот раз, любимый, не в этот раз, — прошептала она, с трудом сдерживая слезы.

Она приняла успокоительное и, дрожа всем телом, забралась под одеяло.

6

На кладбище было не протолкнуться. Люди оставили все свои дела и даже закрыли магазины, чтобы присутствовать на похоронах. Слух о том, что Айноа, возможно, не первая девочка, ставшая жертвой этого убийцы, стремительно обежал толпу. Во время отпевания, состоявшегося двумя часами ранее в приходской церкви Святого Иакова, священник упомянул в своей проповеди, что в долину, похоже, проникло зло. В результате среди столпившихся у открытой могилы людей царило уныние, и обстановка была напряженной и зловещей, как будто над головами собравшихся нависло проклятие, от которого не было спасения. Тишину нарушали только прерывистые вздохи брата Айнои. Все его тело содрогалось от рыданий, которые, казалось, рвутся из самой глубины души. Стоявшие рядом родители его как будто не слышали. Они обнялись и молча плакали, поддерживая друг друга и не сводя глаз с гроба, в котором лежало тело их дочери. Хонан снимал всю церемонию, забравшись на высокий древний склеп. Монтес расположился позади родителей и наблюдал за группой людей, стоявших перед ним, возле самой могилы. Помощник инспектора Сабальса занял место у ворот и из замаскированного автомобиля фотографировал всех входящих на кладбище, включая тех, кто направлялся к другим могилам, а также тех, кто вообще не входил, оставаясь за оградой.

Амайя увидела тетю Энграси, державшую под руку Роз, и задалась вопросом, где ее бездельник зять, тут же решив, что, по всей вероятности, еще в постели. Фредди не привык утруждаться. Ему было всего пять лет, когда умер его отец, и мальчик остался на попечении безбожно баловавшей его истеричной матери и толпы престарелых теток, которые его окончательно испортили. В последнее Рождество он даже не явился к ужину. Роз и не прикоснулась к еде. Она сидела с посеревшим лицом, неотрывно глядя на дверь и беспрестанно набирая номер Фредди, чей мобильный был отключен. Все, за исключением Флоры, не удержавшейся от едких комментариев в адрес этого негодяя, пытались делать вид, что ничего особенного не происходит. В конце концов, Флора и Роз поссорились. Роз ушла, не дожидаясь окончания ужина, а Флора и безропотно подчиняющийся ей Виктор сделали то же самое сразу после десерта. С тех пор отношения между ее сестрами стали еще хуже, чем раньше.

Амайя дождалась, пока все присутствующие подойдут к родителям, чтобы выразить им свои соболезнования, прежде чем приблизиться к могиле, уже накрытой толстой плитой из серого мрамора, на которой еще не было высечено имя Айнои.

— Амайя.

Она еще издалека заметила приближающегося к ней Виктора, который прокладывал себе путь сквозь толпу прихожан, окруживших родителей погибшей девочки, подобно паводку. Она знала Виктора с тех пор, как была маленькой девочкой, а он только начал встречаться с Флорой. Ее сестра рассталась с мужем два года назад, но для Амайи Виктор навсегда останется зятем.

— Привет, Амайя, как дела?

— Хорошо, насколько это возможно в данных обстоятельствах.

— Ну да, конечно, — произнес Виктор, с потерянным видом оглянувшись на могилу. — Но я все равно очень рад тебя видеть.

— Я тоже. Ты пришел один?

— Нет, с твоей сестрой.

— Я вас не заметила.

— А мы тебя видели…

— И где же Флора?

— Ты же ее знаешь. Она уже ушла. Не обижайся на нее.

По посыпанной гравием дорожке к ним шли тетя Энграси и Роз. Виктор тепло их поприветствовал и зашагал к выходу с кладбища. У ворот он еще раз обернулся и помахал им рукой.

— Я не знаю, как он ее терпит, — заметила Роз.

— Он этого уже не делает. Ты забыла, что они расстались? — напомнила ей Амайя.

— Чего он уже не делает? Флора ведет себя, как собака на сене. Сама не ест и другому не дает.

— Да, эта поговорка как раз о Флоре, — поддержала ее тетя Энграси.

— Буду иметь это в виду. Мне как раз необходимо с ней повидаться.

Открывшаяся в 1865 году кондитерская «Бисквиты Саласар» была одним из самых старых цехов по производству сладостей в Наварре. Им владели шесть поколений семьи Саласар. Но именно Флора сумела дать производству толчок, необходимый для того, чтобы вывести его на качественно новый уровень. На фасаде сохранилось высеченное в мраморе оригинальное название кондитерской, но широкие деревянные ставни сменились толстыми дымчатыми стеклами, не позволяющими заглянуть внутрь. Обойдя здание, Амайя подошла к двери магазина, которая в рабочие часы всегда была открыта, и постучала костяшками пальцев. Внутри она увидела группу упаковывавших печенье и о чем-то оживленно болтавших рабочих. С некоторыми из них она была знакома. Она поздоровалась и направилась к кабинету Флоры, вдыхая сладкий аромат муки, смешанной с сахаром и растопленным маслом. Много лет это был ее собственный запах. Он пропитал ее одежду и ее волосы, подобно стойкому генетическому признаку. Ее родители начали, а Флора уверенно довела модернизацию производства до конца. Амайя увидела, что старые печи сменились новыми, а вместо старинных мраморных столов, на которых замешивал тесто ее отец, теперь тут стояли столы с крышками из нержавеющей стали. Различные зоны цеха разделяли сверкающие чистотой стеклянные перегородки, и, если бы не вездесущий аромат сиропа, можно было подумать, что Амайя вошла не в кондитерскую, а в операционную. Но что ее действительно удивило, так это обстановка кабинета Флоры. Занимавший целый угол дубовый стол являлся единственным офисным предметом мебели. Большую часть кабинета занимала большая кухня в деревенском стиле с камином и стол с деревянной столешницей. Этот неожиданно уютный ансамбль завершали цветастый диван и современная кофеварка.

Флора готовила кофе, расставляя чашки и блюдца. Казалось, она ожидает гостей.

— Я тебя ждала, — произнесла она, не оборачиваясь на звук отворившейся двери.

— Наверное, это единственное место, где ты вообще умеешь ожидать. С кладбища ты убежала едва не бегом.

— Дело в том, сестра, что я не могу позволить себе попусту терять время. У меня есть работа.

— Как и у всех, Флора.

— Не совсем так, сестра. Некоторым приходится работать больше, чем другим. К примеру, у Роз, а точнее, у Розауры, как она предпочитает, чтобы ее теперь называли, времени предостаточно.

— Я не знаю, зачем ты это говоришь, — отозвалась Амайя, одновременно удивленная и обеспокоенная пренебрежением, с которым Флора отзывалась о ее старшей сестре.

— Видишь ли, я это говорю, потому что у нашей сестренки снова проблемы с этим ничтожеством Фредди. Она теперь не расстается с телефоном, пытаясь его найти, а в остальное время ходит с распухшими, как тесто, глазами. Все плачет по этому дерьму. Я пыталась с ней поговорить, но без толку… Более того, недели две назад она вообще перестала приходить на работу под тем предлогом, что она плохо себя чувствует. Я бы сказала тебе, чем она заболела… Ее болезнь — это этот чемпион игровых приставок, который только и способен, что спускать деньги, которые зарабатывает Роз, играть на приставке и до одури обкуриваться травкой. Одним словом, неделю назад королева Розаура снизошла до того, чтобы появиться здесь и попросить у меня расчет… Как тебе! Она заявила, что больше не может со мной работать.

Амайя молча смотрела на сестру.

— Да, вот так твоя сестрица и поступила. Вместо того чтобы отделаться от этого ублюдка, она является ко мне и требует расчет. Расчет, — возмущенно повторила она. — Вот так она отблагодарила меня за то, что я терпела все это дерьмо, все ее жалобы, слезы и физиономию святой мученицы. Этот ее страдальческий вид и эти ее терзания… Как будто она не сама их на себя накликала. И знаешь, что я еще тебе скажу? Что я даже рада. У меня двадцать работников, и теперь мне не надо никому вытирать сопли. Еще посмотрим, станут ли там, куда она отправится, ей платить хотя бы половину того, что она получала у меня.

— Флора, она твоя сестра… — прошептала Амайя, делая глоток кофе.

— Ну, конечно, и в обмен на эту великую честь я должна ей все спускать с рук.

— Нет, Флора, не должна, но сестры должны быть добрее друг к другу, чем посторонние люди.

— Ты думаешь, что я не была к ней добра? — воскликнула Флора, с оскорбленным видом вздергивая подбородок.

— Возможно, тебе не помешало бы быть немного терпимее.

— Видишь ли, у всякого терпения есть предел.

Она фыркнула и принялась наводить порядок на столе.

Амайя продолжала:

— Когда она целую неделю не появлялась на работе, ты к ней заходила? Ты узнавала, что у нее случилось?

— Нет, я у нее не была. А ты? Ты заходила к ней, чтобы поинтересоваться, что с ней такое?

— Флора, я ничего об этом не знала. А если бы знала, можешь быть уверена, я бы это сделала. Но ты не ответила на мой вопрос.

— Нет, я ни о чем ее не спрашивала, потому что знала ответ: ей плохо из-за этого куска дерьма. Зачем спрашивать о том, что и так всем ясно?

— Ты права. Когда было плохо тебе, мы тоже знали причину твоих страданий. Но мы обе, Роз и я, были тогда рядом с тобой.

— Я могла обойтись и без вас. Я решила эту проблему единственно возможным способом — отрезала по живому.

— Не все люди такие сильные, как ты, Флора.

— Женщины нашей семьи всегда были сильными, и вы тоже не имеете права на слабость, — произнесла Флора, с треском разрывая лист бумаги и бросая обрывки в корзину.

В этих словах прозвучало такое возмущение, что Амайя поняла — Флора считает их слабыми и неполноценными созданиями и смотрит на них сверху вниз, испытывая в их адрес смешанное чувство презрения и жалости, лишенное малейшего намека на сочувствие.

Пока Флора мыла чашки из-под кофе, Амайя обратила внимание на крупноформатные фотографии, выглядывающие из брошенного на стол конверта. На снимках была запечатлена ее старшая сестра, одетая в белый халат кондитера. Она улыбалась в объектив и замешивала какое-то маслянистое тесто.

— Это для твоей новой книги?

— Да, — несколько смягчившимся голосом ответила Флора. — Это варианты обложки. Мне их только сегодня прислали.

— Насколько я понимаю, предыдущая книга пользовалась успехом.

— Да, она продавалась довольно неплохо, так что издательство хочет продолжать работать в том же направлении. Ну, типа, простая выпечка, с которой без особых затруднений сможет справиться любая хозяйка.

— Не скромничай, Флора. Твоя книга есть почти у всех моих подруг в Памплоне, и все они ее обожают.

— Если бы кто-нибудь сказал мамочке, что я прославлюсь, рассказывая, как выпекать кексы и пончики, она бы не поверила.

— Времена меняются. Сейчас к домашней сдобе относятся как к чему-то экзотичному и эксклюзивному.

Ей было ясно, что Флоре хорошо известен вкус успеха и похвала доставляет ей удовольствие. Она улыбнулась, глядя на младшую сестру с таким выражением, как будто сомневалась, делиться с ней своим секретом или нет.

— Никому ничего не рассказывай, но мне предложили сделать программу о выпечке на телевидении.

— О боже, Флора! Это изумительно, я тебя поздравляю! — воскликнула Амайя.

— Вообще-то я еще официально не дала своего согласия. Они прислали договор моему адвокату. Как только он его просмотрит и одобрит… Я только надеюсь, что нам не помешает весь этот скандал вокруг убийств. Месяц назад погибла девушка, которую убил ее парень, а тут еще эта девочка.

— Я не знаю, как это все может отразиться на твоей работе. Эти преступления не имеют к ней ни малейшего отношения.

— Разумеется, не имеют, если говорить о самом рабочем процессе. Но мне кажется, что мой имидж, а также имидж «Бисквитов Саласар» неразрывно связан с Элисондо, и ты не будешь отрицать, что такие события не могут не влиять на жизнь города, на туризм и торговлю.

— Подумать только, Флора! Ты, как всегда, демонстрируешь необыкновенную широту души. Хочу напомнить тебе, что убиты две девочки, разрушено две семьи. Я не думаю, что сейчас подходящий момент для того, чтобы думать о том, как эти события повлияют на приток туристов.

— Кто-то должен об этом думать, — провозгласила Флора.

— Вот для этого я и нахожусь здесь, Флора. Чтобы поймать того, кто это сделал, и позволить Элисондо обрести прежнее спокойствие.

Флора бросила на нее пристальный взгляд и скептически поморщилась.

— Если ты — это лучшее из того, чем располагает полиция Наварры, нам остается только уповать на Господа и Его милость.

В отличие от Розауры, Амайю нисколько не задели попытки Флоры ущемить ее самолюбие. Видимо, три года в полицейской академии в окружении мужчин и тот факт, что она стала первой женщиной, удостоившейся чести получить должность инспектора отдела убийств, научили ее хладнокровно относиться к насмешкам и зубоскальству, не позволяя им пошатнуть ее внутреннее равновесие. Тем не менее, Флора была ее сестрой, и ее злобные выпады не могли не тревожить Амайю. Каждый ее жест и каждое слово были нацелены на то, чтобы ранить и наносить как можно больший вред. Она заметила, что Флора слегка поджимает губы в недовольной гримаске, когда на все ее провокационные высказывания Амайя реагирует спокойно и насмешливо, как будто имея дело с капризным и дурно воспитанным ребенком. Она собиралась ответить старшей сестре, как вдруг зазвонил ее телефон.

— Шеф, у нас уже есть фотографии и видеозаписи с кладбища, — произнес в трубке голос Хонана.

Амайя взглянула на часы.

— Отлично. Через десять минут я буду у вас. Собери всю группу. — Закончив разговор, она с улыбкой обернулась к Флоре: — Сестра, мне пора. Как видишь, несмотря на всю мою бездарность, долг зовет.

Ей показалось, что Флора хотела что-то сказать, но передумала и промолчала.

— Не грусти, — улыбнулась Амайя. — Я завтра вернусь. Мне необходимо с тобой кое о чем посоветоваться, уже не говоря о том, что я мечтаю о твоем восхитительном кофе.

Выходя из цеха, она чуть не столкнулась с Виктором, который входил в дверь с огромным букетом красных роз.

— Спасибо, зятек, но не стоило так беспокоиться, — рассмеялась Амайя.

— Привет, Амайя. Цветы для Флоры. Сегодня у нас двадцать вторая годовщина свадьбы, — произнес Виктор, широко улыбаясь в ответ.

Амайя молчала, не зная, что сказать. Флора и Виктор уже два года не жили вместе. Хотя они не оформили развод, она осталась жить в их общем доме, а он переехал в великолепную усадьбу, ранее принадлежавшую его родителям и расположенную где-то в окрестностях Элисондо. Виктор почувствовал ее растерянность.

— Я знаю, о чем ты думаешь, но мы с Флорой по-прежнему женаты. Я не развожусь, потому что все еще люблю ее, а она говорит, что не признает разводы. Да мне все равно, почему она не хочет разводиться. Как бы то ни было, это дает мне основания надеяться. Ты согласна?

Амайя положила ладонь на его руку, сжимающую букет роз.

— Конечно, зять. Желаю удачи.

Он улыбнулся.

— С твоей сестрой удача мне не помешает.

7

Новый комиссариат Элисондо представлял собой современное здание, более уместное на улицах Памплоны или Туделы и резко контрастирующее с архитектурой этого небольшого городка и долины в целом. Его сложенные из белесого камня стены и толстые стекла, расположенные в два прямоугольных яруса, один из которых нависал над другим, придавали ему сходство с авианосцем и делали это сооружение поистине уникальным в своем роде. Под выступом были припаркованы две патрульные машины, которые наряду с камерами слежения и зеркальными окнами делали очевидным полицейское назначение здания. Во время краткого визита в кабинет комиссара Элисондо снова прозвучали заверения в поддержке и сотрудничестве, которые он уже произносил накануне, наряду с обещанием любой необходимой Амайе и ее людям помощи. Фотоснимки крупного разрешения не обнаружили ничего, чего они не заметили бы на кладбище. Как обычно бывает в таких случаях, похороны были очень многолюдными. Люди пришли целыми семьями. Многих из них Амайя знала с детства. В толпе она узнавала как одноклассников, так и своих бывших школьных подруг. Здесь были все учителя и директор школы, а также несколько членов муниципального совета и одноклассники погибшей девочки. Подруги Айнои сбились в кружок и плакали, обнявшись. Вот и все. Никаких уголовников, никаких педофилов, никаких подозрительных личностей, объявленных в полицейский розыск, никаких одиноких мужчин, кутающихся в черный плащ и хищно облизывающих губы, обнажая острые волчьи клыки. Амайя устало бросила пачку фотографий на стол, думая о том, сколько разочарований приходится преодолевать полицейским в ходе любого расследования.

— Родителей Карлы Хуарте не было ни в церкви, ни на кладбище. Не пришли они и на поминки в дом Айнои, — сообщил Монтес.

— Вам это кажется странным? — поинтересовался Ириарте.

— Во всяком случае, заслуживающим внимания. Семьи знали друг друга, хотя и не были близки. Принимая во внимание этот факт, а также обстоятельства смерти обеих девочек…

— Возможно, они хотели избежать расспросов и разговоров. Не будем забывать, что все это время они считали убийцей дочери Мигеля Анхеля… Наверное, им трудно смириться с тем, что у нас ничего на него нет и к тому же он выходит из тюрьмы.

— Возможно, — согласился Ириарте.

— Хонан, что ты можешь мне сообщить о семье Айнои? — спросила Амайя.

— После похорон в их доме собрались почти все, кто был на кладбище. Родители убиты горем, но вели себя очень мужественно и все время держались за руки, не расцепив их ни на мгновение. Их сын выглядел гораздо хуже. На него было больно смотреть. Он в полном одиночестве сидел в кресле и принимал соболезнования, не отрываясь глядя в пол. Родители не удостоили его ни единого взгляда. Бедняга.

— Они винят его в смерти дочери. Парень действительно был дома? Он мог поехать и забрать сестру? — спросил Сабальса.

— Он был дома. С ним все время были двое его друзей. Судя по всему, они выполняли какое-то школьное задание, а потом переключились на игровые приставки. Позже к ним присоединился еще одни парень, сосед, который пришел сыграть пару партий. Я также поговорил с подругами Айнои. Они не переставая плакали и говорили по мобильному телефону. Удивительное сочетание. Все они в один голос говорят одно и то же. Они вместе провели вечер в центре, гуляя по городу, а потом зашли в бар, расположенный на нижнем этаже дома, в котором живет одна из девочек. По их словам, они немного выпили. Некоторые из них курят, что объясняет запах табака в волосах и одежде жертвы, хотя сама она не курила. Рядом с ними пили пиво какие-то парни. Но когда Айноа ушла, все они остались с девчонками. Судя по всему, она должна была возвращаться домой раньше всех.

— Ее это не спасло, — вздохнул Монтес.

— Некоторые родители считают, что, заставляя дочерей возвращаться домой пораньше, они оберегают их от опасности, хотя важнее было бы позаботиться о том, чтобы они не возвращались в одиночку. Вынуждая их отделяться от компании, они сами подвергают девочек риску.

— Быть родителем очень трудно, — прошептал Ириарте.

8

Амайя пешком шла домой, удивляясь, как быстро сгущаются сумерки в этот холодный февральский вечер. Ее не покидало странное ощущение обмана. Темные зимние вечера всегда вызывали у нее чувство тревоги. Казалось, в наступающей темноте притаилось что-то зловещее. Она дрожала от холода в своей тонкой ветровке и тосковала по теплому пуховику, в который пытался одеть ее Джеймс и который она отвергла в полной уверенности, что похожа в нем на пузатого пупса.

Жаркая атмосфера дома тети Энграси быстро избавила ее от лоскутов зимы, которые она принесла на своем теле. Аромат пылающих в камине дров, укрывающие деревянный пол пушистые ковры и беспрестанное бормотание телевизора, который, несмотря на то что его никто не смотрел, всегда был включен, как в прежние времена, ласково окутали Амайю. В этом доме существовали вещи, куда более интересные, чем телевизор, и, тем не менее, он всегда создавал некий фон. Однажды она поинтересовалась у тети, зачем она включает телевизор, и в ответ услышала:

— Это эхо мира. Ты знаешь, что такое эхо? Это голос, который слышится, когда истинный источник звука уже стих.

Джеймс взял ее за руку и подвел к камину, тем самым выдернув из воспоминаний и вернув в реальность.

— Ты совсем замерзла, любимая.

Она улыбнулась, уткнувшись носом в его свитер и вдохнув запах его кожи. Из кухни вышли Роз и тетя Энграси. Они несли бокалы, блюда, хлеб и супницу.

— Амайя, я надеюсь, что ты проголодалась, потому что тетя приготовила еды на целую армию.

Походка тети Энграси стала, возможно, несколько более грузной, чем на Рождество, но ее ум был таким же острым и ясным, как всегда. Амайя с нежностью улыбнулась, отметив эту деталь, на что тетя немедленно отозвалась:

— Не смотри на меня так. Это не я неуклюжая, а эти чертовы тапки, на два размера больше, которые мне подарила твоя сестра. Если я не буду шаркать, то рискую свалиться. Вот и приходится ходить, как будто я обмочилась.

За ужином они оживленно болтали. Джеймс рассказывал всевозможные истории, казавшиеся еще более забавными из-за его американского акцента и метких замечаний тети Энграси. Но от внимания Амайи не ускользнуло то, что Роз избегает встречаться с ней глазами, а за ее улыбкой скрывается глубокая, граничащая с отчаянием грусть.

Когда Джеймс с тетей собрали посуду и понесли ее на кухню, Амайя задержала сестру всего несколькими словами.

— Я сегодня заходила в кондитерскую.

Роз подняла на нее глаза и снова села на стул. На ее лице отразилась досада, смешанная с облегчением, которое обычно испытывает человек, когда его разоблачили, тем самым избавив от какого-то тяжкого бремени.

— Что она тебе сказала? Или, точнее, как она тебе это рассказала?

— В свойственной ей манере. Так же, как она делает все остальное. Она сказала, что скоро выходит ее вторая книга, что ей предложили сделать программу на телевидении, что она опора семьи, образчик добродетели и единственный человек в этом мире, которому известно значение слова «ответственность», — монотонно и с пафосом продекламировала Амайя, вызвав улыбку на губах Роз. — …И еще она мне сказала, что ты больше не работаешь в цеху и что у тебя серьезные проблемы с мужем.

— Амайя… Мне очень жаль, что ты так об этом узнала. Наверное, я давно должна была тебе все рассказать. Но я постепенно решаю эти проблемы, и я хочу все сделать сама, тем более что мне следовало заняться этим раньше. Кроме того, я не хотела тебя тревожить.

— Глупышка, ты же знаешь, что я умею отлично справляться со всякими тревогами. Это моя работа. Что касается всего остального, то я с тобой согласна. Я не представляю себе, как ты выдержала столько времени. Я бы вообще не смогла с ней работать.

— Думаю, меня заставила жизнь. У меня не было выбора.

— Что ты хочешь этим сказать? У всех есть выбор, Роз.

— Не все такие, как ты, Амайя. Мне кажется, с самого начала подразумевалось, что мы будем продолжать работать в кондитерской.

— Ты меня упрекаешь? Потому что, если это действительно так…

— Пойми меня правильно, Амайя, я тебя не осуждаю. Но твой отъезд мне действительно не оставил выбора.

— Но это не так. Он был у тебя тогда, точно так же, как есть сейчас.

— Когда умер айта[7], ама[8] начала вести себя очень странно. Наверное, это были первые признаки Альцгеймера. Очень скоро я оказалась в ловушке чувства ответственности, о котором любит вещать Флора. Я разрывалась между кондитерской, выходками амы и Фредди… Хотя тогда брак с Фредди казался мне настоящим спасением.

— И что изменилось сейчас? Что позволило тебе принять то решение, к которому ты пришла? Ты кое о чем забываешь, Роз. Я говорю о том, что, хотя Флора и ведет себя, как владелица кондитерской, цех принадлежит тебе точно так же, как и ей. Я выдвинула это условие перед тем, как отказаться от своей доли. Ты не хуже ее способна руководить семейным предприятием.

— Может, ты и права, но в настоящий момент дело не только во Флоре и работе. Я ушла не только из-за нее, хотя ее поведение сыграло свою роль. Я вдруг почувствовала, что мне нечем дышать, что я задыхаюсь, каждый день слыша ее бесконечные жалобы. Это в дополнение к моим личным проблемам стало совершенно невыносимым. Я поняла, что сыта по горло и больше не могу ходить туда каждый день и заново выслушивать, как она заводит все ту же шарманку. Я поняла, что физически больна от беспокойства, а в придачу измотана морально. И, тем не менее, мой мозг был ясен и спокоен, как никогда. Есть такое слово — решимость. Внезапно надо мной как будто разверзлись небеса и я совершенно отчетливо поняла: мне незачем туда возвращаться. И я не вернулась и не вернусь больше, во всяком случае пока.

Амайя подняла руки на уровень лица и начала медленно и ритмично аплодировать.

— Браво, сестренка, браво.

Роз улыбнулась и присела в реверансе.

— И что теперь?

— Я работаю на предприятии по выпуску алюминиевых изделий. Я веду отчетность, заполняю ведомости, составляю графики работы, организовываю собрания. По восемь часов каждый день с понедельника по пятницу. Выходя с работы, я тут же о ней забываю. Это, конечно, не бог весть что, но это именно то, что мне сейчас необходимо.

— А как обстоят дела с Фредди?

— Плохо, очень плохо, — ответила Роз, сжав губы и низко наклонив голову.

— Поэтому ты живешь здесь, у тети? — Роз молчала. — Почему ты не скажешь ему, чтобы он убирался? В конце концов, это твой дом.

— Я ему это уже говорила, но он и слышать не хочет о том, чтобы уходить из дома. С тех пор как я ушла, он все дни напролет валяется то на кровати, то на диване, пьет пиво, играет на приставке и курит косяки, — с отвращением произнесла Роз.

— Флора так его и назвала — «чемпион игровых приставок». Где он берет деньги? Ты же не стала бы…

— Нет, с этим покончено. Деньги ему дает мать, а друзья снабжают всем необходимым.

— Если хочешь, я могу к нему заглянуть. Ты же знаешь, что, как говорит тетя Энграси, хорошо накормленный и напоенный мужик может очень долго продержаться без работы, — рассмеявшись, предложила Амайя.

— И она, как всегда, права, — улыбнулась Роз. — Спасибо, Амайя, но это именно то, чего мне хотелось бы избежать. Позволь мне самой все решить. Я все скоро улажу, обещаю.

— Ты же не собираешься снова к нему возвращаться? — спросила Амайя, пристально глядя сестре в глаза.

— Нет, я к нему не вернусь.

Амайя мгновение колебалась, но тут же поняла, что ее сомнения, скорее всего, отражаются у нее на лице и что она уподобляется Флоре, которая не умеет верить в то, что кто-то, кроме нее самой, на что-то способен. Она заставила себя широко улыбнуться и как можно искреннее произнести:

— Я очень рада, Роз.

— Эта часть моей жизни осталась позади, и это то, чего не в силах понять ни Флора, ни Фредди. То, что я в свои тридцать пять лет решила поменять работу, выше понимания Флоры. Но я не желаю провести остаток жизни под гнетом старшей сестры. Я больше не в силах выслушивать каждый день одни и те же упреки, одни и те же ядовитые замечания и комментарии и быть свидетелем того, как она изливает злобу на весь мир. А Фредди… Думаю, его нельзя ни в чем винить… Я очень долго считала, что он ответ на все мои вопросы, что в нем заключена некая магическая формула, некое откровение, которое научит меня жить иначе. Он был не таким, как все, и казался мне бунтарем, умеющим противостоять обыденности и так отличающимся от амы и Флоры. И еще меня восхищала его способность выводить ее из себя…

Роз лукаво улыбнулась.

— Это точно. Парень умеет портить Флоре нервы, и за одно это он мне нравится, — ответила Амайя.

— Но потом я поняла, что на самом деле Фредди не так уж и отличается от всех остальных. Его бунтарство и нежелание соответствовать общепринятым в обществе нормам — это не более чем ширма, за которой прячется трус, никчемный человек, способный только пространно рассуждать о пороках общества потребления и тянуть деньги с меня и своей матери, до одури обкуриваясь косяками. Я думаю, что это единственное, о чем мы с Флорой сходимся во мнениях: Фредди — чемпион игровых приставок. Если бы за это платили деньги, он сколотил бы одно из самых громадных состояний в стране.

Амайя нежно улыбнулась сестре.

— В какой-то момент я решила идти одна и в другом направлении. Я знала, что хочу жить иначе. Я не желала проводить все выходные за кружкой пива в баре Ксанти. Ну и, конечно, самым главным остается вопрос о детях. Как только я решила изменить свою жизнь, желание завести ребенка превратилось в первоочередную необходимость, настолько безотлагательную, как будто от этого зависит вся моя жизнь. Амайя, я ведь не бесчувственная дура. Я не хотела зачинать ребенка в клубах наркотического дыма. И, тем не менее, я перестала принимать пилюли и начала ждать, как будто все должно было свершиться по плану, начертанному для меня судьбой. — Ее лицо омрачилось, как будто кто-то выключил свет, озарявший изнутри ее глаза. — Но ничего не произошло. Амайя, похоже, я тоже не могу иметь детей, — прошептала она. — Мое отчаяние росло по мере того, как проходили месяцы, а забеременеть мне не удавалось. Фредди говорил мне, что, возможно, это к лучшему, что нам и так хорошо. Я ничего ему не отвечала, но ночь напролет, пока он храпел рядом со мной, я слышала внутренний голос, который кричал:

— Нет, нет, нет, мне так не хорошо, нет!

Голос не умолкал, когда я одевалась, чтобы идти на работу в кондитерскую, когда принимала по телефону заказы, осматривала приготовленный к отправке товар и выслушивала нескончаемые потоки жалоб Флоры. И в тот день, когда я вешала в шкаф свой белый халат, я уже знала, что больше не вернусь. Когда Фредди проходил очередной уровень в «Резиденте Эвил», а я разогревала суп к ужину, я также знала, что моя жизнь с ним окончена. Вот так все просто и произошло, без криков и слез.

— Тут нечего стыдиться. Иногда слезы необходимы.

— Это правда, но для меня время слез осталось позади. Мои глаза высохли, я выплакала все, что могла выплакать, пока он храпел рядом. Я плакала от стыда и понимания, что я стыжусь его, что я никогда не смогу гордиться человеком, с которым живу. У меня внутри что-то сломалось. То, что до этого момента было отчаянием и стремлением во что бы то ни стало сохранить наши с ним отношения, превратилось в жалобный вопль, который рвался из самой глубины моего существа и который его отвергал. Большинство людей считает, что достаточно одного мгновения, чтобы любовь превратилась в ненависть, что любовь умирает внезапно и что это похоже на разрыв сердца. Как они ошибаются! У меня все было иначе. Моя любовь не умерла внезапно. Зато я внезапно поняла, что моя душа истерта и изношена, как будто в результате медленного, но неумолимого процесса шлифования: вжик-вжик, вжик-вжик, день за днем. И в тот день я поняла, что уже ничего не осталось. У меня как будто глаза открылись на реальность, которая всегда находилась прямо передо мной. Приняв эти решения, я впервые за долгие годы почувствовала себя свободной. Что касается меня, все могло пройти легко и без осложнений, но ни сестра, ни супруг не были расположены отпустить меня без борьбы. Ты удивилась бы схожести их доводов, их упреков и насмешек… А они действительно насмехались надо мной, знаешь ли, и, к тому же, одними и теми же словами. — При воспоминании об этом Роз горько усмехнулась. — Куда ты пойдешь? Ты думаешь, что найдешь себе что-то лучшее? И последнее: кому ты нужна? Они бы в это ни за что не поверили, но, несмотря на то что все их насмешки были нацелены на то, чтобы подорвать мои силы, они достигли прямо противоположного эффекта. Я увидела, какие они трусливые и мелочные. На фоне их ничтожества я поверила в то, что все возможно и что, сбросив эту ношу, я добьюсь всего, чего захочу. Я не знала, что меня ждет, но у меня был ответ на этот последний вопрос. Я нужна себе. Я сама смогу о себе позаботиться и буду себя любить.

— Я тобой горжусь, — произнесла Амайя, обнимая сестру. — Не забывай, что ты всегда можешь на меня рассчитывать. Я всегда тебя любила.

— Я знаю — ты, Джеймс, тетя, айта и даже, по-своему, ама. Единственной, кто меня не ценил, была я сама.

— Так полюби себя, Роз Саласар.

— В этом тоже произошли кое-какие перемены: я предпочитаю, чтобы меня называли Розаурой.

— Флора мне об этом сказала, но я не понимаю почему. Ты потратила годы на то, чтобы все стали называть тебя Роз.

— Если у меня когда-нибудь будут дети, я не хочу, чтобы меня звали Роз. Это имя наркоманки, — заявила она.

— Любое имя может быть именем наркоманки, если его владелица употребляет наркотики, — возразила Амайя. — Но скажи мне одну вещь — когда ты собираешься сделать меня тетей?

— Как только встречу идеального мужчину.

— Должна тебя предупредить, что его, возможно, не существует.

— Кто бы еще говорил. У тебя дома имеется именно такой.

Амайя натянуто улыбнулась.

— Мы тоже хотим ребенка. Но пока ничего не получается…

— Но ты обращалась к врачам?

— Конечно. Поначалу я опасалась, что у меня та же проблема, что у Флоры, — непроходимость труб. Но если верить медикам, у меня все в порядке. Врачи порекомендовали пройти процедуру искусственного оплодотворения.

— Мне очень жаль. — Голос Роз слегка задрожал. — Ты уже начала?

— Пока нет. Мне становится плохо от одной мысли об этих мучительных процедурах. Помнишь, как тяжело их переносила Флора? И все без толку.

— Да, но ты не должна так думать. Ты ведь сама сказала, что у тебя не такая проблема, как у нее. Возможно, у тебя все получится…

— Дело не только в этом. Я не могу смириться с мыслью, что мне придется зачинать ребенка таким образом. Я понимаю, что это глупо, но я не верю в то, что это должно быть так…

Вошел Джеймс с мобильным телефоном Амайи в руке.

— Это помощник инспектора Сабальса, — произнес он, прикрыв микрофон ладонью.

Амайя взяла у него телефон.

— Инспектор, патрульная машина обнаружила женские туфли. Они стоят на обочине дороги носками в сторону проезжей части. Нам только что об этом сообщили. Я высылаю за вами машину. Едем туда.

— А тело? — спросила Амайя, понизив голос и прикрывая телефон рукой.

— Его еще не нашли. Это место сильно отличается от предыдущих. Сложный рельеф, очень густая растительность, и реку с дороги не видно. Если там, внизу, лежит девушка, добраться до нее будет трудно. Я пытаюсь понять, почему он выбрал такое место. Возможно, он не хотел, чтобы мы нашли эту жертву так же легко, как и двух первых девушек.

Амайя взвесила в уме его предположение.

— Нет. Он хочет, чтобы мы их находили. Для этого он оставляет туфли, обозначая место преступления. Но, выбирая место, которое не видно с шоссе, он получает гарантию того, что ему не помешают, пока его произведение не будет готово для демонстрации миру. Он просто не хочет, чтобы его отвлекали.

Это были белые лаковые туфли фирмы «Мустанг», нарядные, на довольно высоком каблуке. Один из полицейских фотографировал их с разных ракурсов, следуя указаниям Хонана. Вспышка фотоаппарата отражалась в блестящей поверхности туфель яркими бликами, придающими им еще более странный вид и наделяющими их почти магическими свойствами. Эти расположенные на обочине темной зимней дороги туфли, казалось, должны были принадлежать сказочной принцессе или являться шокирующим и абсурдным творением художника-концептуалиста. Амайя представила себе длинный ряд праздничных туфель, выстроившихся на фоне этого почти волшебного пейзажа.

— Меня это беспокоит… Я имею в виду туфли. Зачем ему это нужно?

— Метит свою территорию, как дикий зверь, как хищник, которым он является, а также провоцирует нас. Оставляя их у дороги, он бросает нам вызов. Он говорит тем самым: «Взгляните, что я вам приготовил. Пришел олентцеро[9] и оставил вам подарочек».

— Вот скотина!

Сделав над собой усилие, Амайя оторвала взгляд от завораживающего зрелища туфелек принцессы и обернулась в сторону густых зарослей. Рация в руке Сабальсы завибрировала, издавая металлический звук.

— Вы уже ее нашли?

— Пока нет, но я вам уже говорил, что в этом месте река протекает через густой лес, и к тому же по дну естественного ущелья.

Лучи мощных фонарей рисовали фантасмагорическую картину на лишенных листьев ветвях деревьев. Они так сплетались между собой, что создавали иллюзию странного рассвета. Казалось, солнце пытается пробиться наружу из-под земли. Амайя обулась в резиновые боты, размышляя над тем, какое направление приняли ее мысли, стоило ей оказаться в этом лесу. Из чащи показался инспектор Ириарте.

— Мы ее нашли, — с трудом переводя дыхание, сообщил он.

Амайя спустилась по земляной насыпи вслед за Хонаном и помощником инспектора Сабальсой. Она обратила внимание на то, как проседает под ее ногами земля, раскисшая от недавнего ливня, который сквозь густое сплетение ветвей проник в самую глубь леса, превратив ковер опавших листьев в скользкую и вязкую массу. Они продолжали спускаться, хватаясь за стволы деревьев, которые местами росли так близко друг к другу, что вынуждали их постоянно менять направление спуска. Амайя не без некоторого злорадства прислушалась к нечленораздельному бормотанию Монтеса, проклинающего необходимость преодолевать этот склон в дорогих итальянских туфлях и кожаном полупальто.

Лес внезапно закончился почти отвесной стеной, уходящей вниз, к реке. В этом месте ущелье открывалось, образуя естественную воронку с узким горлышком. Они спустились в тесную и темную расщелину, которую полицейские пытались осветить портативными прожекторами. В этом месте река была более полноводной и быстрой. Между стенами ущелья и берегами реки с каждой стороны оставалось меньше полутора метров сухой гальки. Амайя смотрела на руки девочки, одновременно зловеще и доверчиво развернутые ладонями вверх и опущенные вдоль ее мертвого тела. Левая рука почти касалась воды. Ее длинные золотистые волосы ниспадали почти до талии, а большие зеленые глаза подернулись тонкой белесой, похожей на пар, пленкой. Даже в смерти она была прекрасна и окружена дымкой таинственности. Убившему ее чудовищу удалось достичь своей цели. На мгновение ему удалось увлечь Амайю в свою фантазию, и она замерла, забыв о расследовании. Но именно глаза этой мертвой принцессы, эти глаза, затуманенные дымкой реки, но, несмотря на это, взывающие о возмездии, заставили ее вернуться в реальность. Отступив на два шага, она перевела взгляд на стремительные воды Бастана, который она иногда видела в своих самых мрачных сновидениях. Наконец, она произнесла короткую молитву и надела перчатки, которые уже протягивал Монтес. Ее сердце стискивала боль, и она посмотрела на Ириарте. Инспектор стоял, прижав обе ладони ко рту, но, почувствовав ее взгляд, поспешно опустил руки вниз.

— Я ее знаю… Знал… Я знаю ее семью, это дочь Арбису, — пояснил он, глядя на Сабальсу, как будто в ожидании подтверждения. — Я не знаю, как ее звали, но это дочка Арбису, в этом нет никаких сомнений.

— Ее звали Анна, Анна Арбису, — подтвердил Хонан, показывая им пропуск в библиотеку. — Ее сумка лежала немного в стороне, — добавил он, кивая в сторону деревьев, под которыми по-прежнему царила тьма.

Амайя опустилась на колени возле девочки, всматриваясь в ее лицо, на котором застыла презрительная гримаса, напоминающая холодную усмешку.

— Вы знаете, сколько ей было лет? — спросила она.

— Пятнадцать. Не думаю, что ей уже исполнилось шестнадцать, — подходя ближе, ответил Ириарте.

Он посмотрел на труп и бросился бежать. Отбежав на десять метров вниз по течению, он согнулся пополам, и его стошнило. Никто ничего не произнес, ни в этот момент, ни когда он вернулся, вытирая рубашку бумажной салфеткой и бормоча извинения.

Кожа Анны была очень белой, но она не относилась к бесцветному, почти прозрачному типу кожи, которую обычно покрывают веснушки и всевозможные красные пятна. Она была белой и чистой, напрочь лишенной даже пушка. Сейчас ее покрывали брызги воды от реки, что придавало ей сходство с мрамором кладбищенской статуи. В отличие от Карлы и Айнои, она боролась за свою жизнь. Как минимум два ногтя были сорваны до мяса, хотя под остальными ногтями остатков кожи нападавшего видно не было. Вне всякого сомнения, она умерла не так быстро, как две другие девочки. Несмотря на пелену, затянувшую ее глаза, были отчетливо видны точечные кровоизлияния, указывающие на удушение, как на причину смерти, а также на предсмертные мучения от нехватки воздуха. В остальном убийца скрупулезно воспроизвел все подробности предыдущих преступлений: тонкая бечевка, полностью утонувшая в коже горла, разрезанная сверху донизу и развернутая в стороны одежда, джинсы, спущенные почти до колен, выбритый лобок и ароматное маслянистое пирожное на нем.

Хонан сфотографировал лобковые волосы, которые убийца небрежно бросил на ноги девочки.

— Все то же самое, шеф. Как будто мы снова смотрим на тех, других девочек.

— Черт!

Откуда-то с берега реки донесся сдавленный крик, сопровождаемый грохотом выстрела, который оглушительным эхом отразился от каменных стен ущелья. На мгновение все замерли в изумлении, но тут же выхватили свои пистолеты и направили их дула вниз по течению реки, откуда и донеслись все эти странные звуки.

— Ложная тревога! Все в порядке, — раздался чей-то голос, и по берегу реки заскользил луч фонаря.

Улыбающийся полицейский шел к ним рядом с Монтесом, который со смущенным видом прятал в кобуру пистолет.

— Что случилось, Фермин? — встревоженно спросила Амайя.

— Простите, я и сам не понял. Я осматривал берег реки и вдруг увидел самую огромную крысу, которую только можно себе представить. Эта тварь на меня смотрела и… Мне очень жаль, но я выстрелил… совершенно инстинктивно. Черт! Терпеть не могу крыс. Потом ефрейтор мне сказал, что это была… забыл, как это называется.

— Нутрия, — уточнил полицейский. — Нутрии — это млекопитающие родом из Южной Америки. Много лет назад несколько нутрий сбежало с одной из ферм в Пиренеях. Они отлично приспособились к этой реке, и, хотя их размножение в последнее время приостановилось, они все еще тут встречаются. Но они не агрессивны. Вообще-то это травоядные водоплавающие животные, вроде бобров.

— Простите, — повторил Монтес, — я не знал. Я не выношу ничего, что напоминает крыс.

Амайя продолжала обеспокоенно смотреть на него.

— Завтра я представлю отчет об этом выстреле, — пробормотал Фермин Монтес и замолчал, разглядывая свои туфли. Затем он отошел в сторону и остановился, не произнеся больше ни слова.

Амайя сочувственно проводила его взглядом. В последние дни он только и делал, что становился предметом шуток остальных полицейских. Она снова опустилась на колени возле трупа и попыталась очистить свой мозг от всего, что не относилось к этой девушке и к этому месту.

В этом месте деревья не спускались к самой реке, благодаря чему здесь отсутствовали привычные для леса запахи мха и земли. От расщелины, которую река выдолбила в скалистой породе, доносились лишь свежие минеральные ароматы воды, не способные заглушить сладкий и жирный запах чачингорри. Аромат масла и сахара проник ей в нос, смешиваясь с другим, более тонким запахом, который Амайя идентифицировала, как запах недавней смерти. Она часто задышала, борясь с приступом тошноты и глядя на пирожное с таким отвращением, как если бы перед ней находилось какое-то мерзкое насекомое. Она не понимала, как оно может источать столь резкое благоухание. Доктор Сан-Мартин опустился на колени рядом с ней.

— Мамочка моя, как хорошо пахнет! — воскликнул он. Амайя в ужасе посмотрела на него. — Инспектор Саласар, я пошутил, — поспешно произнес он.

Она не ответила и подвинулась, уступая ему место.

— Но оно и в самом деле пахнет очень хорошо, а я не ужинал.

Амайя с омерзением поморщилась, хотя доктор этого не заметил, и обернулась, чтобы поздороваться с судьей Эстебанес, которая с завидной ловкостью спускалась по склону, пробираясь между валунами, несмотря на то что была одета в юбку и обута в туфли на невысоком каблуке.

Монтес, который все еще не пришел в себя после инцидента с нутрией, пробормотал себе под нос что-то нечленораздельное. Судья поздоровалась со всеми одновременно и остановилась за спиной доктора Сан-Мартина, прислушиваясь к его замечаниям. Десять минут спустя она уже ушла.

На то, чтобы поднять наверх ящик с телом Анны, ушло больше часа, и в этом участвовали все, кто присутствовал на месте преступления. Криминалисты предлагали положить труп в мешок и поднять его волоком, но Сан-Мартин заявил, что если они будут тащить его сквозь эту чащу, то ни о какой сохранности не может быть и речи, поскольку избежать множества ушибов и царапин просто не удастся, и настоял на ящике. В некоторых местах, чтобы протиснуть ящик между деревьями, его приходилось поворачивать вертикально и передавать из рук в руки. Полицейские поскальзывались и спотыкались, но в конце концов им удалось погрузить гроб с телом Анны в автомобиль, который отвез его в институт судебной медицины Наварры.

Всякий раз, когда Амайя видела на столе тело юной девушки или несовершеннолетнего юноши, ее охватывало ощущение беспомощности и несостоятельности, которое распространялось на социум в целом. Она считала, что общество, которое не может уберечь от смерти молодежь, а значит, сохранить свое собственное будущее, ни к чему не пригодно. Как и она сама. Она сделала глубокий вдох и вошла в зал для вскрытий. Доктор Сан-Мартин заполнял бланки, готовясь к проведению операции. Он поднял голову и кивнул Амайе, которая медленно подошла к стальному столу. Уже лишенный всей одежды труп Анны Арбису был залит безжалостным светом ярких ламп, способным обнаружить малейшее несовершенство или изъян. Но у лежащей на столе девушки изъянов не было. Она казалась нереальной, почти нарисованной. Ее белая кожа была безупречна и наводила на мысль о мраморных мадоннах, заполняющих залы итальянских музеев.

— Она похожа на куклу, — прошептала она.

— София сказала то же самое, — кивнул доктор. Его помощница подняла руку, здороваясь с Амайей. — Идеальная материализация вагнеровской валькирии, можно сказать.

В зал вошел помощник инспектора Сабальса.

— Мы еще кого-то ждем или можем начинать? — спросил он.

— Инспектор Монтес уже должен был быть здесь, — ответила Амайя, взглянув на часы. — Начинайте, доктор, он будет с минуты на минуту.

Она набрала номер Монтеса, но, услышав сообщение автоответчика, решила, что он за рулем. Яркий свет позволял разглядеть мельчайшие подробности, которые в лесу ускользнули от ее внимания. На коже девушки виднелись короткие бурые и довольно толстые волоски.

— Это шерсть животных?

— Видимо, да. Мы обнаружили такие же на ее одежде. Необходимо сравнить их с теми, которые нашли на теле Карлы.

— Сколько часов назад она, по-вашему, умерла?

— Судя по температуре печени, которую я измерил еще у реки, она могла пролежать там от двух до трех часов.

— Это совсем недолго и явно недостаточно для того, чтобы до нее успели добраться животные… Пирожное осталось нетронутым. Более того, оно выглядело свежеиспеченным. Вы не хуже меня учуяли его запах. Если бы животные подошли настолько близко, что на ее теле осталась их шерсть, они бы съели лакомство так же, как и в случае с Карлой.

— Необходимо проконсультироваться с лесничими, — заметил Сабальса, — но я не думаю, что это место, к которому звери спускаются на водопой.

— Любой зверь смог бы спуститься туда без особого труда, — пожал плечами Сан-Мартин.

— Спуститься-то мог бы, но река в этом месте образует теснину, которая затрудняет бегство. Животные всегда пьют на открытой местности, позволяющей им видеть, что происходит вокруг.

— В таком случае как объяснить наличие этих волосков?

— Может быть, они находились на одежде убийцы и с нее упали на тело жертвы.

— Возможно. Но кто ходит в одежде, облепленной шерстью животных?

— Охотник, лесничий, пастух, — перечислил Хонан.

— Чучельник, — добавила помощница Сан-Мартина, которая до этого момента не произнесла ни слова.

— Хорошо. В таком случае нам необходимо выявить всех, кто соответствует данному описанию и находится в данной местности. Добавим к этому тот факт, что это должен быть сильный мужчина. Я бы даже сказала, очень сильный. Если бы не интимный характер его фантазий, я предположила бы, что убийц как минимум двое. Совершенно ясно одно — далеко не каждый смог бы спуститься по этому косогору с мертвым телом на весу, а отсутствие царапин и ссадин свидетельствует о том, что он нес его на руках, — произнесла Амайя.

— А мы точно знаем, что, когда он туда спускался, она уже была мертва?

— Я в этом не сомневаюсь. Ни одна девушка не стала бы ночью спускаться к реке, даже в сопровождении знакомого мужчины, уже не говоря о том, чтобы оставить туфли на дороге. Я думаю, что он к ним подходит и быстро убивает, прежде чем они успевают что-либо заподозрить. Возможно, жертвы его знали и доверяли ему. Возможно, он был им незнаком и ему приходилось убивать их мгновенно. Он набрасывает им на шею бечевку, и они умирают, даже не успев понять, что происходит. Затем он относит их к реке и располагает тело так, как диктует ему его фантазия. Завершив свой психосексуальный ритуал, он оставляет нам знак в виде туфель, приглашая увидеть свое произведение.

Амайя внезапно замолчала и затрясла головой, как будто приходя в себя после глубокого сна. Остальные изумленно смотрели на нее.

— Начнем с бечевки, — заявил Сан-Мартин.

Помощница взяла голову девушки за основание черепа и приподняла ее достаточно для того, чтобы доктор Сан-Мартин извлек бечевку из темного рубца, в котором она полностью скрылась. Особое внимание он уделил свисавшим по бокам от шеи концам шнура, на которых виднелись какие-то белесые частички, похожие на пластик или остатки клея.

— Взгляните на это, инспектор. Это что-то новенькое. В отличие от предыдущих случаев, на веревке имеются частицы кожи. Похоже, ему пришлось тянуть так сильно, что у него на ладони остался порез или ссадина.

— Отсутствие каких-либо следов на веревке заставляло меня думать, что он пользовался перчатками, — вставил Сабальса.

— Похоже на то, но иногда убийца не может отказать себе в удовольствии собственными руками выдавить из человека жизнь. Перчатки способны заглушать остроту ощущений, и поэтому их изредка сбрасывают, хотя и делают это только в кульминационный момент. Как бы то ни было, этого может оказаться достаточно.

Как и предполагала Амайя, доктор Сан-Мартин согласился с тем, что Анна защищалась. Что-то заставило ее оказать сопротивление: возможно, она увидела то, чего не заметили ее предшественницы, что-то вселило в нее подозрения и не позволило пойти на смерть безропотно. В ее случае признаки удушения были очевидны, хотя убийца намеревался воплотить свою фантазию и с Анной. Впрочем, в какой-то степени ему это удалось. На первый взгляд это преступление и все сопутствующие ему подробности были абсолютно идентичны первым двум убийствам. И все же Амайю не покидало необъяснимое ощущение, что убийца остался не вполне доволен этой смертью. Девчушка с ангельским личиком могла бы стать высшим творением этого чудовища. Но она оказалась более сильной и агрессивной, чем Карла и Айноа. Хотя убийца продемонстрировал всю свойственную ему скрупулезность, в точности воспроизведя картину предыдущих преступлений, на лице Анны читались не удивление и беспомощность, а ожесточенность, с которой она до самого последнего мгновения боролась за свою жизнь, и некое подобие жутковатой улыбки. Вокруг губ девушки Амайя заметила розоватые полосы, протянувшиеся почти до правого уха.

— Что это за розовые пятна у нее на лице?

Помощница доктора провела по лицу Анны ватной палочкой, беря образец.

— Мы узнаем это точно, когда сделаем анализ, но я бы сказала, что это… — она понюхала палочку, — блеск.

— Что такое блеск? — пожелал знать Сабальса.

— Это губная помада, — пояснила Амайя. — Жирная и блестящая губная помада с фруктовым вкусом и ароматом.

На протяжении своей карьеры инспектора отдела убийств она столько раз участвовала во вскрытиях, что ей и думать об этом не хотелось. Она считала, что давно перевыполнила квоту того, что «она должна делать, будучи женщиной». Поэтому она не стала дожидаться продолжения вскрытия. Любой уважающий себя патологоанатом признает, что выполняемые во время вскрытия надрезы в форме буквы «у» — это действительно жуткое зрелище. На живых людях никогда не выполняются операции такого масштаба. И хотя процесс вскрытия брюшной полости, извлечения и последующего взвешивания внутренних органов сам по себе достаточно неприятен, технические детали этого процесса способны отчасти отвлечь наблюдателя от его ужасной сути. Но когда труп снова заполняли и помощник патологоанатома зашивал страшную рану, которая шла от плеч до середины грудной клетки, а затем до области таза, жестокость происходящего становилась невыносимой. Когда тело принадлежало маленькому ребенку или, как в этом случае, юной девушке, то именно в этот момент оно казалось наиболее беспомощным. Крупные стежки, которыми зашиваются швы, вдруг становятся свидетельством жестокого обращения, а сам шов начинает напоминать застежку «молния» на теле тряпичной куклы, которая уже никогда не выздоровеет.

9

Судя по тому, что начинало светать, уже было около семи утра. Амайя потрясла за плечо Хонана, который спал на заднем сиденье автомобиля, укутавшись в свой анорак.

— Доброе утро, шеф. Как все прошло? — спросил Хонан, протирая глаза.

— Возвращаемся в Элисондо. Монтес тебе не звонил?

— Нет. Я думал, что он вместе с вами на вскрытии.

— Он так и не появился и на звонки не отвечает. Каждый раз включается автоответчик, — не скрывая досады, ответила Амайя.

Помощник инспектора Сабальса, который приехал в Памплону в этом же автомобиле, сел на заднее сиденье и откашлялся.

— Инспектор, простите, может, мне не стоит в это ввязываться, но, по крайней мере, вы не будете волноваться. Когда мы выбирались из того оврага, инспектор Монтес сказал мне, что ему необходимо переодеться, потому что он идет ужинать.

— Ужинать? — изумленно переспросила Амайя.

— Да, он спросил меня, еду ли я с вами в Памплону на вскрытие. Я сказал ему, что еду, и он ответил, что теперь он будет спокоен, потому что помощник инспектора Эчайде, скорее всего, тоже поедет, а значит, все в порядке.

— Что в порядке? Он отлично знал, что должен находиться здесь, — возмутилась Амайя, но тут же пожалела о том, что допустила вспышку гнева в присутствии подчиненных.

— Я… Мне очень жаль. Слушая его, я подумал, что вы в курсе.

— Не беспокойтесь, я с ним поговорю.

Несмотря на то что она не спала всю ночь, сна у нее не было ни в одном глазу. Со стола куда-то в пустоту смотрели лица трех убитых девочек. Три совершенно разных лица, но все их уравняла и объединила смерть. Амайя внимательно изучала увеличенные снимки Карлы и Айнои.

Молча вошел Монтес с двумя стаканчиками кофе. Один стаканчик он поставил перед Амайей, а сам сел немного поодаль. Она на секунду оторвалась от фотографий и посмотрела на него. Ее пристальный взгляд заставил инспектора опустить глаза. Кроме группы Амайи в зале было еще пятеро полицейских. Она взяла снимки и пододвинула их на середину стола.

— Сеньоры, что вы видите на этих фотографиях?

Все присутствующие склонились над столом, внимательно всматриваясь в снимки.

Амайя добавила к остальным фотографию лицо Анны.

— Это Анна Арбису, девушка, которая погибла сегодня ночью. Видите эти розовые пятна, которые тянутся ото рта почти до уха? Это помада. Розовая и жирная помада, которая придает губам влажный вид. Еще раз посмотрите на снимки.

— У других девочек этого нет, — отметил Ириарте.

— Вот именно, у других девочек этого нет, и я хочу понять почему. Они очень хорошенькие, современные, носят туфли на каблуке, сумочки, мобильные телефоны, пользуются духами. Не странно ли, что на их лицах нет ни следа макияжа? Почти все девочки их возраста начинают пользоваться косметикой, по крайней мере, тушью и блеском.

Она обвела взглядом своих коллег, которые растерянно смотрели на нее.

— Краска для ресниц и губная помада, — перевел Хонан.

— Я думаю, что он снял с ее лица макияж, поэтому на щеке и остались следы блеска. Для этого ему был необходим платок и какой-нибудь крем для снятия макияжа или, что более вероятно, специальные влажные салфетки. Они похожи на те, которыми вытирают попки младенцам, только пропитаны другим составом, хотя он и ими мог воспользоваться. Вполне вероятно, что он умывал девочек в реке. Сказать, что там было темно, это ничего не сказать, и даже если бы у него был фонарь, этого было бы недостаточно, поэтому работа с Анной осталась незаконченной. Хонан и Монтес, я хочу, чтобы вы вернулись к реке и поискали салфетки. Если он действительно ими пользовался и не унес их с собой, возможно, их удастся там найти. — От нее не ускользнул взгляд, брошенный Монтесом на свои туфли, уже другие, на этот раз коричневые и явно дорогие. — Помощник инспектора Сабальса, пожалуйста, поговорите с подругами Айнои и узнайте, была ли она накрашена в ночь убийства. Не стоит беспокоить родителей. Кроме того, девочка была совсем юной, и, даже если она пользовалась косметикой, вряд ли им было об этом известно… Многие подростки делают это за пределами своего дома и снимают косметику перед тем, как вернуться. В случае с Карлой я уверена, что она была в полной боевой раскраске. На всех фотографиях, которые были сделаны при ее жизни, она накрашена. Кроме того, речь идет о новогодней ночи. Даже моя тетя Энграси в новогоднюю ночь красит губы. Возможно, сегодня нам удастся что-то выяснить. Встречаемся здесь в четыре часа.

Весна 1989 года

Случались и хорошие дни. Почти всегда это были воскресенья, потому что по воскресеньям ее родители никогда не работали. Мама пекла хрустящие круассаны и хлеб с изюмом, наполнявший весь дом сладким и душистым ароматом, который держался еще несколько часов. Отец тихо входил в комнату, распахивал ставни на окнах, из которых открывался вид на горы, и так же бесшумно выходил, не произнося ни слова, предоставляя солнцу разбудить девочек своими лучами, необычно ласковыми и жаркими для зимнего утра. Уже проснувшись, сестры лежали в кроватях и слушали доносящуюся из кухни милую болтовню своих родителей, наслаждались ощущением чистых простыней и любовались причудливыми узорами из танцующих в солнечных лучах пылинок. Иногда еще до завтрака мама ставила на проигрыватель одну из своих старых пластинок, и голос Мачина или Ната Кинга Коула проникал во все уголки дома под мелодии болеро или ча-ча-ча. Тогда отец обнимал маму за талию, и они танцевали в паре, приблизив лица друг к другу и сплетя пальцы. Они кружились и кружились по гостиной, огибая тяжелую, вручную натертую воском мебель и ковры, которые кто-то соткал в Багдаде. Девочки выбирались из постелей, босиком пробирались в гостиную и усаживались на диван. Они заспанными глазами глядели на танцующих родителей и улыбались немного смущенно, как будто застали их за чем-то интимным и недозволенным. Роз всегда первой обнимала отца за ноги, стремясь присоединиться к танцу, ее примеру следовала Флора, цеплявшаяся за мать, а Амайя оставалась сидеть на диване. Она улыбалась, забавляясь неуклюжестью этой компании танцоров, кружившихся по комнате и напевавших болеро. Она не танцевала, потому что во все глаза наблюдала за ними, потому что хотела, чтобы этот ритуал продлился еще немного, и потому что она знала, что стоит ей встать и присоединиться к ним, как действо тут же прекратится. Ощутив прикосновение дочери, ее мать перестанет танцевать под каким-нибудь нелепым предлогом, например, заявив, что она уже устала, что ей надоело танцевать или что ей необходимо взглянуть на хлеб, который печется в духовке. Когда это случалось, отец грустно смотрел на жену и продолжал танцевать с девочкой, пытаясь загладить нанесенную ей обиду. Но через пять минут мать возвращалась в гостиную и выключала проигрыватель, ссылаясь на головную боль.

10

После короткой сиесты Амайя проснулась оглушенной и растерянной, чувствуя себя хуже, чем утром. Она приняла душ. Потом нашла записку, которую оставил ей Джеймс. Ее немного задело то, что он куда-то ушел. Хотя она никогда в этом не сознавалась, втайне ей всегда хотелось, чтобы он был рядом, пока она спит, как будто его присутствие действовало успокаивающе на ее душу. Она ни за что не смогла бы поделиться с ним теми чувствами, которые испытывала, просыпаясь в пустом доме, и выразить желание, чтобы он всегда оставался рядом с ней, пока она не проснется. Ей не нужно было, чтобы он лежал рядом или держал ее за руку. Ей было недостаточно, чтобы он был с ней, когда она просыпается. Она нуждалась в его присутствии именно во время сна. Часто, когда она работала ночью и ей приходилось спать утром, она ложилась на диване, если Джеймса не было дома. Ей не удавалось заснуть так же глубоко, как в кровати, но она предпочитала диван, потому что в кровати ей иногда и вовсе не удавалось заснуть. И не имело значения даже то, что он уходил, когда она еще спала. Хотя она и не слышала стука входной двери, она тут же ощущала его отсутствие, как будто ей не хватало воздуха, и, просыпаясь, она совершенно точно знала, что Джеймса дома нет. «Я хочу, чтобы ты был дома, когда я сплю». Эта мысль была четкой, а мотивация нелепой. Поэтому она и не могла ее выразить, сказать ему, что она просыпается, когда он уходит, что она как будто кожей ощущает его присутствие в доме и чувствует себя покинутой, когда, проснувшись, узнает, что он покинул свой пост рядом с ней, чтобы сходить за хлебом.

Три чашки кофе спустя, уже в комиссариате, ей не удалось почувствовать себя сколько-нибудь лучше. Сидя за столом Ириарте, она с удовольствием изучала обстановку кабинета, рассказывающую о жизни его хозяина. Светловолосые детишки, молодая жена, календари с Пречистой Девой, ухоженные комнатные растения возле окон. Цветочные горшки даже были снабжены глиняными блюдцами для сбора воды после полива.

— Можно войти, шеф? Хонан сказал мне, что вы хотели меня видеть.

— Проходите, Монтес, и не называйте меня шефом. Присаживайтесь, пожалуйста.

Он расположился на стуле перед столом и встретил ее взгляд, слегка сжав губы.

— Монтес, меня огорчило то, что вы не явились на вскрытие. Я беспокоилась, потому что не знала причины вашего отсутствия. И я очень возмутилась, узнав от другого человека, что вы не приехали, потому что отправились ужинать. Мне кажется, вы могли бы избавить меня от необходимости без толку тратить время на вопросы и беспокойство о вашей судьбе и на звонки, на которые вы не отвечали, с тем чтобы в конце концов узнать от Сабальсы о том, что, собственно, произошло.

Монтес с невозмутимым видом продолжал смотреть на нее. Она продолжала:

— Фермин, мы одна команда, и каждый из вас должен постоянно находиться на своем месте. Если бы вы захотели заняться вчера вечером своими делами, я не стала бы вас останавливать. Я всего лишь хочу сказать, что, учитывая то, что происходит в Элисондо, вы могли бы позвонить мне, сообщить о своих планах мне или Хонану. И, разумеется, совершенно непозволительно испаряться без каких-либо объяснений. Теперь, когда мы обнаружили еще одну убитую девочку, вы все мне нужны, и вы должны постоянно находиться рядом со мной. — Она смягчилась и улыбнулась. — По крайней мере, я надеюсь, что вы хорошо провели время. — Она молчала, ожидая ответа, но он продолжал смотреть на нее невидящим взглядом. По-детски капризная гримаса, недавно кривившая его губы, сменилась презрительной ухмылкой. — Фермин, вы вообще ничего не хотите мне сказать?

— Монтес, — внезапно произнес он. — Для вас инспектор Монтес. Не забывайте, что, хотя вы руководите этим расследованием, вы говорите с равным. Я не обязан ничего объяснять Хонану, который ниже меня по званию. Я предупредил помощника инспектора Сабальсу, и на этом мои обязанности исчерпались. — Он прищурил глаза, в которых пылало негодование. — Разумеется, вы не помешали бы мне пойти в ресторан. Инспектор Монтес уже шесть лет работал в отделе убийств, когда вы поступили в академию, шеф. И я вижу, что больше всего вас нервирует бездарность в лице Сабальсы.

Он поудобнее устроился на стуле и снова вызывающе уставился на Амайю. Она грустно смотрела на него.

— Единственный, кто продемонстрировал в этой ситуации свою бездарность, — это вы. Вы проявили себя как нерадивый и плохой полицейский. Бог ты мой! Мы только что обнаружили третий труп, оставленный серийным убийцей, у нас до сих пор нет никаких зацепок, а вы отправляетесь ужинать. Я думаю, что вы злитесь на меня, потому что комиссар поручил это дело мне. Но вы должны понять, что я к его решению не имею никакого отношения. И мы вообще не должны сейчас ни о чем думать, кроме того, что нам необходимо как можно скорее поймать убийцу. — Она смягчилась и внимательно посмотрела Монтесу в глаза, пытаясь заручиться его поддержкой. — Фермин, я думала, мы друзья, и меня это радовало. Я думала, что вы меня цените и что я могу рассчитывать на вашу помощь…

— Продолжайте верить, — прошептал Монтес.

— Вам больше нечего мне сказать? — Он молчал. — Ну, хорошо, Монтес, как вам будет угодно. Увидимся на совещании.

И снова мертвые лица девочек и их взгляды, устремленные в бесконечность, подернутые пеленой смерти, а рядом, как будто напоминая о понесенной чудовищной потере, яркие цветные фотографии. С одного снимка лукаво улыбалась Карла. Она позировала рядом с автомобилем, несомненно, принадлежащим ее парню. На другом Айноа держала на руках ягненка, которому едва исполнилась неделя. Третий снимок запечатлел Анну в составе школьной театральной студии.

Рядом лежал пластиковый пакет с салфетками, по всей вероятности, использованными для снятия макияжа с лица Анны, и другой пакет, с салфетками, которые собрали вокруг трупа Айнои и которым до сих пор не уделяли особого внимания, поскольку считалось, что их принесло ветром с насыпи возле шоссе, где часто уединялись парочки.

— Вы были правы, шеф. Там действительно было много салфеток. Они были брошены в расщелину у берега реки в нескольких метрах от тела. На них имеются розовые и черные пятна. Видимо, от туши для ресниц. Ее подруги говорят, что она красилась. У нас также есть тюбик ее губной помады. Он лежал в сумочке. Используем его для сравнения с пятнами на салфетках. А это, — продолжал Хонан, указывая на второй пакет, — салфетки, которые нашли возле тела Айнои. Тот же производитель, тот же рисунок, хотя следов макияжа на них меньше. Друзья Айнои говорят, что она пользовалась только блеском для губ.

Сабальса поднялся на ноги.

— Нам ничего не удалось обнаружить там, где лежало тело Карлы. Прошло слишком много времени, и не следует забывать, что тело было частично погружено в воду. Если убийца и там пользовался салфетками, их, скорее всего, унесло поднявшейся рекой… Во всяком случае, родственники подтвердили, что она действительно красилась практически каждый день.

Амайя тоже встала и начала ходить по комнате, за спинами своих товарищей, которые продолжали сидеть за столом.

— Хонан, о чем рассказывают нам эти девочки?

Помощник инспектора наклонился вперед и указательным пальцем коснулся уголка одной из фотографий.

— Он стирает с их лиц макияж, разувает, снимая с них туфли на каблуке, туфли взрослых женщин. Это объединяет все три случая. Он раскладывает их волосы по бокам от лица, сбривает лобковые волосы. Одним словом, он снова делает их маленькими девочками.

— Вот именно, — взволнованно воскликнула Амайя. — Этот мерзавец считает, что они слишком рано стали взрослыми.

— Педофил, которому нравятся маленькие девочки?

— Нет, нет. Если бы это был педофил, он выбирал бы именно маленьких девочек, а этот охотится на подростков, которые в какой-то степени уже успели стать юными женщинами. Это тот период жизни, когда девочки хотят выглядеть старше своего истинного возраста. В этом нет ничего странного, для подростков это часть процесса взросления. Но этому убийце подобные изменения не по вкусу.

— Самое вероятное — это то, что он знал их, когда они были еще маленькими, и ему не нравится, как они выглядят сейчас. Поэтому он хочет заставить их вернуться в детство, — кивнул Сабальса.

— Ему недостаточно того, что он их разувает и умывает. Он удаляет лобковые волосы, чтобы их половой орган стал таким же, как у малышек. Он разрезает одежду и обнажает их тела, которые еще не стали телами взрослых женщин, которыми они хотят казаться. И на том месте тела, которое определяет их пол и являет собой надругательство над его представлением о детстве, он удаляет волосы, являющиеся признаком зрелости, и заменяет их лакомством, сладким пирожным, символизирующим ушедшие времена, традиции этой долины, возврат в детство и, возможно, какие-то еще ценности. Он не одобряет их выбор одежды, наличие макияжа, их взрослое поведение. Поэтому он их наказывает, воплощая в них свой идеал чистоты. Он никогда их не насилует, потому что это последнее из того, что он хотел бы с ними сделать. Он хочет удержать их от растления, от греха… А самое ужасное во всем этом то, что если я права и это именно то, что не дает покоя нашему убийце, то он не остановится. Прошло больше месяца между убийствами Карлы и Айнои и всего три дня между убийствами Айнои и Анны. Он считает, что его провоцируют, он очень самонадеян. По его мнению, у него очень много работы. Он будет ловить все новых девочек и возвращать им их чистоту… Даже то, как он располагает их руки ладонями вверх, символизирует доверчивость и невинность.

Амайя замерла, как будто ее осенила какая-то догадка. Где она видела эти руки… этот жест? Она обернулась к Ириарте и указала на него пальцем.

— Инспектор, вы не могли бы принести сюда календари из вашего кабинета?

Ириарте отсутствовал меньше двух минут. Он положил на стол календарь с иконой «Непорочное зачатие» и еще один, с Лурдской Богоматерью. Девы кротко улыбались, излучая благодать и опустив вниз вдоль тела руки с развернутыми вперед ладонями, из которых исходило солнечное сияние как символ безвозмездного даяния.

— Вот оно что! — воскликнула Амайя. — Он уподобляет их девам.

— Этот тип конченый псих, — пробормотал Сабальса, — и хуже всего то, что мы можем быть уверены — он не остановится, пока мы его не остановим.

— Давайте обновим его психологический портрет, — предложила Амайя.

— Мужчина в возрасте от двадцати пяти до сорока пяти лет, — начал Ириарте.

— Я думаю, что мы можем сузить эти рамки. Я склоняюсь к мысли, что он не особенно молод. Это отвращение, которое он демонстрирует к юности, не соответствует образу молодого мужчины. Он не склонен к импульсивности, очень организован, приносит на место преступления все, что ему может понадобиться, и, тем не менее, убивает своих жертв в другом месте.

— Где бы это могло быть? — вмешался Монтес.

— Я не думаю, что это какое-то конкретное место. Во всяком случае, это не дом. Не может быть, чтобы все эти девочки согласились войти к нему в дом. Следует также иметь в виду, что в момент нападения жертвы не защищались, разумеется, за исключением Анны, которая сопротивлялась до последнего. Одно из двух: или он их подкарауливает и неожиданно нападает, рискуя быть замеченным, что не очень вяжется с его почерком, или уговаривает их отправиться с ним в другое место, либо, что более вероятно, сам их туда привозит. Это предполагает использование автомобиля, притом просторного, потому что после этого ему приходится транспортировать уже мертвое тело… Я склоняюсь к последней теории, — закончила Амайя.

— И вы думаете, что, с учетом ситуации в Элисондо, девочки согласились бы сесть в первый попавшийся автомобиль? — спросил Хонан.

— В Памплоне они этого, возможно, и не сделали бы, — подал голос Ириарте, — но в маленьком городке это совершенно нормально. Ты стоишь на остановке в ожидании автобуса, и любой из соседей может остановиться и спросить, куда тебе надо. Если ему по пути, он тебя подвозит, в этом нет ничего странного. Это только подтверждает предположение о том, что убийца живет здесь и знает этих девушек с детства. Более того, они доверяют ему достаточно для того, чтобы сесть в его машину.

— Итак: белый мужчина от тридцати до сорока пяти лет, возможно, несколько старше. Возможно, живет с матерью или престарелыми родителями. Вероятно, его воспитывали в строгости, либо наоборот, он рос как трава и самостоятельно выработал для себя некий моральный кодекс, который и претворяет сейчас в жизнь. Он также мог страдать в детстве от издевательств или вовсе каким-то образом лишиться детства, например, после того, как умерли его родители. За нашим подозреваемым могут числиться случаи мелких краж, преследования девушек, эксгибиционизма… Расспрашивайте парочки, которые гуляют в здешних лесах. Возможно, они сталкивались с чем-то подобным или слышали о таких случаях. Имейте в виду, что такие преступления не возникают на пустом месте, они идут по нарастающей. Ищите людей, у которых родственники умерли насильственной смертью, с которыми жестоко обращались в детстве, сирот, любителей одиночества. Допросите всех жителей долины, которых обвиняли в жестоком обращении с детьми или сексуальных домогательствах. Вся информация должна поступать в базу данных к Хонану, а пока у нас нет других зацепок, будем продолжать работать с семьями, друзьями и ближайшими знакомыми погибших. В понедельник состоится отпевание и похороны Анны. Повторим все, что мы проделали на похоронах Айнои. По крайней мере, мы получим материал для сравнения. Составьте список всех мужчин, которые будут присутствовать на обоих похоронах и при этом соответствуют составленному нами психологическому портрету. Монтес, было бы интересно поговорить с друзьями Карлы и узнать, не снимал ли кто-нибудь похороны на мобильный телефон. Возможно, они сделали какие-то фотографии. Мне это пришло в голову, когда Хонан сказал, что подруги Айнои не переставая плакали и разговаривали по телефону. Подростки никогда не расстаются с телефонами. Проверьте мою теорию. — Она намеренно опустила слово «пожалуйста». — Сабальса, мне хотелось бы поговорить с кем-нибудь из Сепроны или с лесничими. Хонан, мне нужна вся информация о медведях в долине. Часто ли они здесь встречаются? Я слышала, что сейчас их отслеживают с помощью глобальной системы. Посмотрим, что нам удастся узнать. Прошу вас информировать меня обо всем, что вам удастся узнать, в любое время дня и ночи. Это чудовище все еще находится на свободе, и поймать его — это наша обязанность.

Пока все расходились, Ириарте подошел к Амайе.

— Инспектор, пройдите, пожалуйста, в мой кабинет. Вам звонит главный комиссар из Памплоны.

Амайя взяла трубку.

— К сожалению, я пока не могу порадовать вас новостями, комиссар. Мы стараемся проводить расследование как можно оперативнее, но боюсь, что убийца нас опережает.

— Все в порядке, инспектор, я уверен, что расследование находится в самых надежных руках. Час назад мне позвонил один мой друг. Он сотрудничает с «Диарио де Наварра». Завтра они собираются опубликовать интервью с Мигелем Анхелем де Андресом, парнем Карлы Хуарте, который сидел в тюрьме по обвинению в убийстве девушки. Как вам известно, его уже освободили. Мне незачем вам объяснять, в каком свете мы предстанем после этой статьи. Как бы то ни было, самое худшее заключается в другом. В ходе интервью журналист намекает, что в долине Бастан орудует серийный убийца и что Мигеля Анхеля де Андреса освободили после того, как было установлено, что между убийствами Карлы и Айнои есть связь. Помимо этого, завтра будет обнародована информация об убийстве последней девушки, Анны… — последовала пауза, и комиссар, похоже, прочитал фамилию, — …Урбису.

— Арбису, — уточнила Амайя.

— Я по факсу высылаю вам копии статей в том виде, в котором они появятся в завтрашнем номере газеты. Предупреждаю вас, что вам они не понравятся. Они отвратительны…

Пришел Сабальса, неся в руках два внушительных листа. Некоторые фразы в них были подчеркнуты.

«Мигель Анхель де Андрес, который провел два месяца в тюрьме Памплоны по обвинению в убийстве Карлы Хуарте, утверждает, что полиция связывает этот случай с недавними убийствами юных девушек в долине Бастан. Убийца срывает с жертв одежду. Также на телах обнаружены волосы, принадлежащие явно не человеку. Ужасный властелин леса убивает в своих владениях. Кровожадный басахаун[10]».

Статья об убийстве Анны была озаглавлена «Новое преступление басахауна?».

11

Огромный лес Бастана некогда состоял из буков, растущих в горах, дубов, царствующих в низинах, а также каштанов, ясеней и орешника. Но теперь буки потеснили все остальные деревья и безраздельно завладели этими территориями. Заросли дрока, вереска и папоротника образовали ковер, по которому ходили многие поколения жителей долины, становясь участниками таинственных событий, в своей загадочности сопоставимых только с сельвой Ирати. Но теперь эти места оказались запятнаны жуткими убийствами.

В ее душе всегда таилось горделивое чувство родства с этим лесом, хотя в то же время он внушал ей страх и вызывал ощущение головокружения и дурноты. Она знала, что любит этот лес, но ее любовь была благоговейной и целомудренной и подпитывалась тишиной и разлукой. Когда ей было пятнадцать лет, она на какое-то время присоединилась к группе любителей пеших прогулок из какого-то туристического общества. Ходить по горам в шумной и суетливой компании оказалось далеко не так увлекательно, как она ожидала, и после трех походов она покинула общество. Только когда она научилась водить машину, она снова углубилась в петляющие по горам лесные дороги, неудержимо влекомая колдовскими чарами леса. Она с изумлением обнаружила, что горы и одиночество вызывают у нее беспокойство, граничащее с ужасом. Ей постоянно казалось, что за ней кто-то наблюдает, что она находится в запретных местах или совершает святотатство в отношении древней реликвии. Амайя села в машину и вернулась домой, взволнованная и встревоженная испытанными ощущениями. Она отдавала себе отчет в том, что лес внушает ей первобытный страх, который в гостиной тети Энграси показался ей смехотворным и детским.

Но сейчас ей было необходимо вести расследование, и Амайя вернулась в чащи Бастана. Последняя агония зимы в лесу была более очевидна, чем в других местах. Всю ночь шел дождь. Сейчас он притих, но холодный воздух был насыщен влагой. Одежда быстро отсырела, и холод пронизывал Амайю до самых костей, вызывая безудержную дрожь, несмотря на толстый синий пуховик, который ее заставил надеть Джеймс. Потемневшие от избытка влаги стволы блестели в неуверенных лучах февральского солнца, как кожа тысячелетних рептилий. Деревья, не сбросившие свой покров, сверкали мокрой, поблекшей за зиму зеленью. Легкий ветерок шевелил листья, тыльная сторона которых вспыхивала на солнце серебром. Склон круто уходил вниз, где в глухой чаще угадывалось русло реки, ставшей безмолвным свидетелем того ужаса, которым убийца осквернял ее берега.

Ускорив шаги, Хонан догнал Амайю, одновременно застегивая молнию своего полупальто.

— Вот они, — произнес он, указывая на лендровер с отличительными знаками лесничества.

Двое одетых в униформу мужчин издалека наблюдали за их приближением. Судя по тому, как оба засмеялись, отведя глаза в сторону, они перебрасывались шуточками на их счет.

— Вот опять, реакция типичной деревенщины при виде женщины, — прошептал Хонан.

— Спокойно, дружище, мы бывали в переделках и похуже, — так же шепотом ответила она, продолжая уверенно идти вперед.

— Добрый день. Я инспектор Саласар из отдела по расследованию убийств полиции Наварры. А это помощник инспектора Эчайде, — представила Амайя себя и Хонана.

Оба мужчины были невероятно худыми и жилистыми, хотя один из них был почти на голову выше другого. Амайя заметила, что, услышав ее звание, тот, что повыше, выпрямился.

— Инспектор, меня зовут Альберто Флорес, — заговорил он, а моего товарища — Хавьер Горриа. Мы отвечаем за этот участок. Он очень большой, более пятидесяти километров леса. Но если в наших силах вам чем-то помочь, можете на нас рассчитывать.

Амайя молча смотрела на них, не произнося ни слова. Это была тактика устрашения, которая неизменно имела успех, и в этом случае она тоже принесла результат. Второй лесничий, который до этого стоял, оперевшись на капот лендровера, сделал шаг вперед, присоединившись к их группе.

— Сеньора. Мы поможем вам всем, чем сможем. Час назад приехал специалист по медведям из Уэски. Его автомобиль припаркован чуть ниже, — произнес он, показывая на поворот дороги. — Если вы пройдете с нами, мы покажем вам, где они работают.

— Хорошо. И называйте меня инспектором.

По мере того как они углублялись в лес, тропа становилась все уже, но время от времени выходила на небольшие поляны, поросшие нежной зеленой травой и напоминающие лужайки хорошо ухоженного сада.

В других местах лес образовывал лабиринты из пышной растительности, и это ощущение еще более усиливалось толстым ковром из опавшей хвои и листьев, устилающим землю под ногами. На этой равнинной местности дождь не проникал сквозь густые сплетения ветвей, как на склонах, и кучи листьев, которые ветер смел к подножиям деревьев, оставались сухими и походили на ложе, приготовленное самой природой для лесных ламий. Амайя улыбнулась тому, что в ее памяти оживают легенды, которые еще в детстве рассказывала ей тетя Энграси. Посреди этого леса было совершенно не трудно поверить в существование сказочных созданий, являющихся частью удивительного прошлого этих мест. Всем лесам присуща скрытая сила. Некоторые из них пугают царящей под их сводами темнотой и таинственностью, другие кажутся мрачными и зловещими. Лес Бастана зачаровывает своей безмятежной и древней красотой, пробуждающей в людях самую человечную и детскую часть их души, которая верит в то, что в лесной чаще живут дивные феи с утиными лапами. Днем они спят, а как только стемнеет, просыпаются и начинают расчесывать свои длинные золотистые волосы золотыми гребнями, способными исполнить любую просьбу своего владельца. С помощью гребня феи исполняют желания мужчин, соблазняющихся их красотой и не пугающихся их утиных конечностей.

Амайя ощущала в этом лесу присутствие таких мощных сущностей, что ей было легко принять верования культуры друидов, в которой дерево обладало властью над человеком. Лес воскрешал в ее памяти времена, когда в этих местах и во всей долине общение между магическими существами и людьми представляло собой целую религию.

— Вон они, — произнес Горриа и не без ехидства добавил: — Охотники за привидениями.

Специалист из Уэски и его ассистентка были одеты в рабочие комбинезоны ярко-оранжевого цвета. Они привезли с собой огромные серебристые чемоданы, похожие на те, с которыми повсюду ездят криминалисты. Когда Амайя с Хонаном и лесничими подошла к ним, они увлеченно разглядывали ствол одного из буков.

— Инспектор, я счастлив с вами познакомиться, — произнес мужчина, протягивая Амайе руку. — Рауль Гонсалес и Надя Ткаченко, — представил он себя и свою спутницу. — Если вас интересует, почему на нас такая одежда, то я вам отвечу, что это из-за браконьеров. Для этого сброда нет лучшей рекламы, чем слух о том, что где-то поблизости видели медведей. Они начинают лезть буквально отовсюду, я не преувеличиваю. Вот сильный иберийский парень идет охотиться на медведя! При этом они так боятся того, что медведь сам нападет на них, что начинают палить по всему, что движется… В нас тоже неоднократно стреляли, принимая нас за медведей. Отсюда оранжевые комбинезоны. Их видно за два километра. В лесах России все лесничие так одеты.

— Так что вы скажете? — спросила Амайя. — Есть здесь медведи или нет?

— Инспектор, мы с доктором Ткаченко считаем, что было бы преждевременно что-то утверждать, точно так же, как и отрицать.

— Но вы хотя бы можете мне сказать, обнаружили ли вы какие-то признаки или следы…

— Мы можем сказать, что да, вне всякого сомнения, мы обнаружили признаки, указывающие на присутствие крупных животных, но ничего более определенного. В любом случае мы только что приехали и у нас еще не было времени обследовать местность. К тому же уже почти стемнело, — добавил он, взглянув на небо.

— Завтра на рассвете мы возьмемся за дело. Кажется, так у вас говорят? — на жутком испанском поинтересовалась доктор Ткаченко. — Образец, который нам прислали, действительно принадлежит стопоходящему животному. Было бы очень интересно получить второй образец для сравнения.

Амайя решила, что не стоит упоминать, что имеющийся образец нашли на трупе.

— Завтра образцы будут у вас, — пообещал Хонан.

— Так значит, вы больше ничего не можете мне сообщить? — уточнила Амайя.

— Послушайте, инспектор, прежде всего вам необходимо знать, что медведи не переходят с места на место без особой нужды. Сообщений о том, что в долине Бастан видели медведей, не поступало с 1700 года. Именно этим годом датируются последние встречи с медведями в этих краях. Имеются даже записи в журнале о денежных вознаграждениях, которые выплачивались охотникам, убившим последних медведей в этой долине. Поймите меня правильно, это чудесные места, но медведям не нравится общество. Любое общество, включая их собственных сородичей, и уж подавно человеческое. Было бы довольно странно, если бы кто-то чисто случайно столкнулся с медведем. Медведь учуял бы человека за много километров и удалился бы в лес. Таким образом, их пути пересечься не могли…

— А если какой-то медведь все же спустился в долину, скажем, идя по следу самки? Я слышала, что, преследуя медведицу, они способны преодолевать сотни километров. Или если бы его привлекло сюда что-то особенное?

— Если вы говорите о трупе, то это маловероятно. Медведи не падальщики. Если дичи становится недостаточно, они собирают лишайники, фрукты, мед, молодые побеги растений, да практически все, что угодно, прежде чем прикоснуться к падали.

— Я говорю не о трупе, а о приготовленной пище… Мне очень жаль, но я не могу говорить конкретнее…

— Медведей очень привлекает все, что едят люди. Вообще-то именно в поисках человеческой еды они способны приблизиться к густонаселенной местности. Они начинают обшаривать мусорные баки и перестают охотиться, соблазнившись вкусом приготовленной еды.

— Возможно ли, чтобы медведь приблизился к трупу, если от него будет пахнуть приготовленной едой и запах покажется ему достаточно привлекательным?

— Да, это возможно, при условии что предварительно медведь явился в долину Бастан, а это уже маловероятно.

— Если только медведя снова не перепутали с собакой, — засмеялась доктор Ткаченко.

Доктор перевел взгляд на лесничих, ожидавших окончания разговора немного поодаль.

— Доктор Ткаченко говорит о трупе медведя, который якобы обнаружили в этих местах в августе 2008 года. Вскрытие установило, что это собака огромного размера. Власти устроили переполох на пустом месте.

— Я помню эту историю, о ней писали в газетах, но в этом случае именно вы утверждаете, что речь идет о шерсти медведя, не так ли?

— Та шерсть, которую нам прислали, вне всякого сомнения, принадлежит медведю, хотя… Пока я больше ничего не могу вам сказать. Мы пробудем здесь несколько дней, осмотрим места, где нашли образцы, и в ключевых местах установим видеокамеры, чтобы попытаться заснять медведя, если он здесь действительно есть.

Они взяли свои чемоданы и начали спускаться по тропинке, по которой пришли. Амайя сделала несколько шагов и начала присматриваться к деревьям, пытаясь понять, что здесь так заинтересовало покинувших поляну специалистов. Она спиной ощущала враждебные взгляды лесничих.

— А что скажете вы? — обернулась она к ним. — Вы сталкивались с чем-то необычным? С чем-то, что обратило на себя ваше внимание? — добавила она, всматриваясь в их лица, чтобы не упустить малейших реакций.

Мужчины переглянулись, прежде чем ответить.

— Вы спрашиваете, не видели ли мы медведя? — иронично поинтересовался невысокий парень.

Амайя посмотрела на него так, как будто только что обнаружила его присутствие, но не понимала, к какому разряду существ его следует отнести. Она подошла к нему и остановилась так близко, что ощутила запах его лосьона после бритья. Она также заметила, что под форменной рубашкой цвета хаки на нем надета футболка «Осасуна»[11].

— Я спрашиваю, сеньор Горриа… Вас ведь зовут Горриа, я не ошиблась?.. Не заметили ли вы чего-нибудь, достойного упоминания. Это может быть возрастание или уменьшение количества оленей, кабанов, кроликов, зайцев или лис, нападения на скот, появление необычных для этих мест животных, браконьеров, туристов подозрительного вида… Возможно, вам о чем-то рассказывали охотники, пастухи или просто пьяницы… Возможно, кто-то видел инопланетян или тираннозавра рекса… И, конечно же, это могут быть медведи.

Красные пятна, как инфекция, поползли по шее парня снизу вверх, быстро распространившись по его щекам и лбу. Крошечные капли пота стремительно покрывали его обветренное лицо. Тем не менее она еще несколько секунд продолжала стоять рядом с лесничим, а затем сделала шаг назад, не сводя с него глаз и молча ожидая ответа. Горриа снова перевел взгляд на своего товарища в поисках поддержки, в которой ему было отказано.

— Смотрите на меня, Горриа.

— Мы не видели ничего необычного, — вмешался Флорес. — Лес живет своей жизнью, и его равновесие ничто не нарушало. Я считаю появление медведей в нашей долине маловероятным. Я не эксперт по части стопоходящих, но в этом полностью поддерживаю охотников за привидениями. Я провел в этих лесах пятнадцать лет и смею вас уверить, видел немало, в том числе и довольно странного или, как вы говорите, редкого, включая труп собаки, найденный в Орабидее, который ребята из департамента окружающей среды приняли за медведя. Лично мы в это не поверили сразу. — Горриа тоже отрицательно покачал головой. — Но справедливости ради отмечу, что это была, наверное, самая огромная собака со времен сотворения мира, к тому же ее труп сильно вздулся и наполовину разложился. Пожарного, извлекавшего труп из расщелины, в которой обнаружили пса, тошнило еще месяц.

— Вы слышали, что сказали эксперты. Сохраняется небольшая вероятность того, что молодой самец мог забрести сюда по следу самки…

Флорес сорвал с ближайшего куста листок и начал его складывать, обдумывая свой ответ.

— Долина расположена слишком низко. Если бы мы находились в Пиренеях, тогда конечно. Какими бы умниками ни считали себя эти специалисты по стопоходящим, вполне возможно, что там гораздо больше медведей, чем они утверждают. Но только не здесь. Медведи так далеко в долины не спускаются.

— И как объяснить появление шерсти, которая, вне всяких сомнений, принадлежит медведю?

— Если предварительный анализ делали ребята из департамента охраны окружающей среды, то они и пластины динозавра могли назвать кожей ящерицы. Как бы то ни было, я в это все равно не верю. Мы не замечали никаких признаков — ни убитых животных, ни следов лежки или экскрементов, ничего. Я не думаю, что охотники за привидениями смогут найти что-то, чего не заметили мы. Медвежья это была шерсть или нет, но медведя здесь нет. Нет и еще раз нет, сеньоры. Возможно, что-то иное, но только не медведь, — продолжал говорить лесничий, осторожно расправляя многократно свернутый лист, который теперь был разрисован темными и влажными полосами выступившего сока.

— Вы намекаете на какое-то другое животное? Крупное?

— Не совсем, — отозвался лесничий.

— Он намекает на басахауна, — вмешался Горриа.

Амайя подбоченилась и обернулась к Хонану.

— Басахаун! И как нам это раньше не пришло в голову? Отлично! Я вижу, что на вашей работе у вас еще остается время на то, чтобы читать газеты.

— И смотреть телевизор, — добавил Горриа.

— По телевизору тоже?

Амайя огорченно посмотрела на Хонана.

— Да, об этом вчера упоминали в «Что происходит в Испании». Нам не придется долго ждать — скоро здесь будет толпа репортеров, — ответил помощник инспектора.

— О черт, это кафкианство какое-то. Басахаун. И что? Вы его уже видели?

— Он видел, — пробормотал Горриа.

От нее не ускользнул сердитый взгляд, который Флорес метнул в своего напарника, одновременно покачав головой.

— Если я правильно поняла, ваш товарищ утверждает, что вы видели басахауна, — обратилась к нему Амайя.

— Я вам ничего не говорил, — буркнул Флорес.

— О черт, Флорес, что в этом такого? Об этом знает толпа народа и говорится в отчете. Кто-нибудь рано или поздно об этом расскажет, и будет лучше, если это сделаешь ты.

— Рассказывайте, — потребовала Амайя.

Еще немного поколебавшись, Флорес заговорил.

— Это было два года назад. В меня случайно выстрелил кто-то из браконьеров. Я остановился у дерева отлить. Наверное, этот идиот принял меня за оленя. Он попал мне в плечо, и я упал на землю. Даже пошевелиться не мог. Прошло часа три, не меньше. Когда пришел в себя, то увидел, что возле меня сидит на корточках какое-то существо. Его лицо было почти полностью покрыто волосами, но это было не животное, а человек, у которого борода начиналась под самыми глазами. И эти глаза были умными и жалостливыми, почти человеческими, с той разницей, что радужная оболочка покрывала почти все глазное яблоко, как у собак. Я опять отключился. Очнулся, когда услышал голоса своих товарищей, которые меня разыскивали. Тогда он еще раз посмотрел мне в глаза, поднялся и ушел в лес. Росту в нем было больше двух с половиной метров. Прежде чем затеряться среди деревьев, он обернулся ко мне и поднял руку, как будто прощаясь, и засвистел так громко, что мои товарищи услышали этот свист на расстоянии километра. Я снова потерял сознание и пришел в себя уже в больнице.

Пока он говорил, он снова свернул лист, а затем начал рвать его на крошечные кусочки, отрезая их ногтем большого пальца. Хонан подошел и остановился рядом с Амайей, покосившись на нее, прежде чем заговорить.

— Это могла быть галлюцинация, вызванная шоком от выстрела, потерей крови и осознанием того, что некому прийти вам на помощь. Должно быть, это был ужасный момент. С другой стороны, браконьера, который в вас выстрелил, могли мучить угрызения совести, вынудившие его находиться рядом с вами, пока вас не нашли товарищи.

— Браконьер видел, что он в меня попал, но, по его собственному заявлению, подумал, что я мертв, и сбежал как крыса. Полиция задержала его через несколько часов, чтобы проверить содержание алкоголя у него в крови, тогда он и рассказал об этом происшествии. Как вам это? Я еще должен поблагодарить этого козла. Если бы не он, меня вообще не нашли бы. А что касается шока от выстрела, это вполне возможно, но в больнице мне показали импровизированную повязку, сделанную из листьев и трав, наложенных внахлест, в качестве давящего компресса, который и не позволил мне истечь кровью.

— Возможно, что, прежде чем потерять сознание, вы сами сделали себе этот компресс. Известны случаи, когда люди после потери конечности, накладывали себе шину, сохраняя оторванную руку или ногу, и вызывали скорую помощь, прежде чем отключиться.

— Да, я тоже читал о таких случаях в Интернете. Только скажите мне одну вещь: как удавалось мне зажимать рану, чтобы она заново не открылась, оставаясь без сознания? Это сделало таинственное существо, и именно это спасло мне жизнь.

Амайя не ответила. Она подняла руку и накрыла рот ладонью, как будто удерживаясь от того, чтобы произнести что-то, чего она говорить не хотела.

— Я уже понял, что лучше бы я вам ничего не рассказывал, — пробормотал Флорес, разворачиваясь и направляясь к дороге.

12

Уже стемнело, когда Амайя подошла к двери церкви Святого Иакова. Она толкнула дверь, почти уверенная в том, что она окажется заперта. Когда дверь мягко и бесшумно отворилась, она слегка удивилась и улыбнулась при мысли, что в ее городке храм по-прежнему не запирают. Алтарь был частично освещен, и на передних скамьях сидело около пятидесяти ребятишек. Она опустила кончики пальцев в чашу и слегка вздрогнула, ощутив холодную воду у себя на лбу.

— Вы пришли, чтобы забрать ребенка?

Обернувшись на звук женского голоса, Амайя увидела, что перед ней стоит женщина лет сорока с лишним. На плечи женщины была наброшена шаль.

— Не поняла?

— О, простите, я подумала, что вы пришли за кем-то из детей. — Было ясно, что она узнала Амайю. — Мы готовимся к первому причастию.

— Так рано? Ведь еще февраль.

— Видите ли, отец Герман относится к таким вещам совершенно по-особенному, — ответила женщина, широко разведя руками.

Амайя вспомнила недавнее отпевание и нудную проповедь относительно окружающего нас зла и задалась вопросом, чем еще приход церкви Святого Иакова отличается от других приходов.

— Кроме того, времени осталось не так уж много, — продолжала женщина. — Март и апрель. Первого мая сюда уже придет первая группа причастников… — Она оборвала себя на полуслове. — Простите, я вас задерживаю. Вы ведь, наверное, хотели поговорить с отцом Германом. Он в ризнице. Я сейчас же ему о вас сообщу.

— О нет, в этом нет необходимости. Честно говоря, я пришла в церковь с необычной целью, — произнесла Амайя почти извиняющимся тоном, немедленно расположившим к ней эту женщину, по всей видимости, преподавателя катехизиса.

Она улыбнулась и сделала несколько шагов назад, как преданная служанка, удаляющаяся от не нуждающегося в ее услугах хозяина.

— Ну конечно, да поможет вам Господь.

Амайя свернула в неф, обходя главный алтарь и останавливаясь перед статуями, расположенными у других алтарей, не переставая думать об этих девочках, чьи умытые, лишенные макияжа и жизни лица кто-то решил представить как прекрасные плоды жуткой фантазии. Она смотрела на святых, на архангелов и скорбящих дев с гладкими лицами, бледными от утонченной боли. Их чистота и восторг были достигнуты посредством медленных, желаемых и страшащих одновременно мучений, которые они принимали с поразительными смирением и готовностью.

— Тебе этого никогда не достичь, — прошептала Амайя.

Нет, убитые девочки не были святыми и не были готовы к кротости и самоотречению. Поэтому он отнимал у них жизнь силой, как похититель душ.

Она вышла из церкви и медленно пошла по пустынной улице, с которой темнота и холод прогнали всех пешеходов, несмотря на то что было еще довольно рано. Впрочем, Амайе это было только на руку. Она прошла через церковный сад и залюбовалась красотой окружающих храм огромных деревьев, высотой соперничающих с его башнями. Она размышляла о странном чувстве, гнавшем ее вперед по этим пустынным улицам. Центральная часть Элисондо располагалась в равнинной части долины, и расположение улиц в значительной степени диктовалось руслом реки Бастан. Здесь было три центральных улицы, которые шли параллельно друг другу, и все три составляли исторический центр Элисондо, где до сих пор возвышались величественные дворцы и жилые здания, являющиеся типичными образцами архитектуры прошлого.

Улица Браулио Ириарте проходит по северному берегу реки Бастан и соединяется с улицей Хайме Уррутиа двумя мостами. До появления улицы Сантьяго она была главной улицей города. С улицы Сантьяго город начал интенсивно расти вширь. Причиной этого послужило появление шоссе, ведущего из Памплоны во Францию и построенного в начале двадцатого века.

Амайя подошла к площади, ощущая, как порывы ветра проникают даже в складки ее теплого шарфа. Площадь была ярко освещена, но, вне всякого сомнения, утратила то очарование, которое наверняка отличало ее в прошлом веке, когда она, прежде всего, использовалась для игры в пелоту. Она подошла к ратуше, благородному зданию конца семнадцатого века, на возведение которого у местного каменотеса, знаменитого Хуана де Аросамены, ушло два года. На фасаде красовался неизменный герб, похожий на шахматную доску, с надписью, гласившей «Долина и университет Бастана». Перед зданием, слева от входа, сохранился камень под названием ботил-харри[12], служивший для игры в пелоту, одной из ее разновидностей, известной как лашоа.

Она вытащила руку из кармана и почти благоговейно коснулась камня, ощущая, как ледяной холод тут же пронизал ее пальцы и ладонь. Амайя попыталась представить себе, какой была эта площадь в конце семнадцатого века, когда лашоа была основной разновидностью пелоты в Стране Басков. Две команды, по четыре человека в каждой, сходились лицом к лицу, как во время игры в теннис, только площадки команд не были отделены друг от друга сеткой. Пелотари пользовались рукавицей, или лашоа, для того, чтобы перебрасываться пелотой. В девятнадцатом веке в лашоа играли все реже, потому что появились новые разновидности баскской пелоты. И все же Амайя помнила, как отец рассказывал ей о том, что один из ее дедушек был большим поклонником этой игры. Дед, искусный перчаточник, прославился благодаря качеству своих изделий, которые он шил из собственноручно выделанной и выдубленной кожи.

Это был ее город, место, в котором она прожила большую часть своей жизни. Он был частью ее существа подобно генетическому признаку. Сюда она возвращалась, погружаясь в сон, за исключением тех случаев, когда ей снились мертвецы, убийцы и самоубийцы, самым отвратительным образом смешивающиеся в ее жутких сновидениях. Но когда ее не преследовали кошмары и ее сон был мирным, она всегда возвращалась сюда, на эти улицы и площади, к этим камням. В этот городок, который она всегда мечтала покинуть. Место, в своей любви к которому она даже не была уверена. Место, которого вообще больше не было, потому что, вернувшись в отчий край, она обнаружила, что начинает тосковать по Элисондо своего детства. И, тем не менее, теперь, когда Амайя приехала сюда в полной уверенности, что обнаружит заметные перемены, она столкнулась с тем, что все осталось таким же, как и было. Да, возможно, на улицах появилось чуть больше автомобилей, больше фонарей, банков и палисадников, которые подобно модному макияжу раскрасили лицо Элисондо. Но все это не могло скрыть от нее тот факт, что суть города не изменилась и все осталось прежним.

Она спрашивала себя, работает ли до сих пор кафе Адела или лавка Педро Галарреги на улице Сантьяго, магазины, в которых мать покупала им одежду, к примеру, Белцунеги или Мари Кармен, булочная Бастан, обувной магазин Вирхилио или свалка металлолома Гармендиа на улице Хайме Уррутиа. Она знала, что дело даже не в этих магазинах, которых, как ей казалось, ей будет не хватать, но в чем-то другом, более древнем, с чем она составляла единое целое, что она носила внутри себя и что могло исчезнуть лишь с ее последним вздохом. Это был Элисондо, переживший гибель урожаев в результате обрушившихся на него бедствий, смерти детей от эпидемии коклюша в 1440 году. Элисондо, который населяли люди, вынужденные изменить свои обычаи, чтобы приспособиться к этой враждебно встретившей их земле. Поселок, который вырос рядом с церковью, ставшей точкой отсчета для города и его жителей. Поселок моряков, завербованных Королевской компанией Каракаса для плавания в Венесуэлу. Людей, восстанавливавших свой городок после ужасных разрушений, причиненных вышедшим из берегов Бастаном. В памяти всплыло воспоминание — алтарь, плывущий вниз по улице рядом с трупами коров и коз. И соседи, вызволившие его из пучины и поднимающие алтарь над головами, убежденные, что это может быть только божественным знаком. Во время этого чудовищного наводнения Господь говорит им, что Он не покинул их и что им необходимо держаться. Эти смелые мужчины и женщины всегда устремляли взгляды ввысь в надежде увидеть знамение свыше и в ожидании милости от этих чаще суровых, чем благосклонных к ним небес.

Она вернулась обратно по улице Сантьяго и спустилась на площадь Хавьер Зига, где вышла на мост и остановилась посередине, опершись на парапет, на котором было высечено название моста.

— Муниартеа, — прошептала она, проводя пальцами по шероховатой каменной поверхности.

Она вглядывалась в черную воду и вдыхала свежий минеральный запах, принесенный с вершин гор этой рекой, которая так часто выходила из берегов, унося жизни и становясь причиной ужасов, описанных в анналах истории Элисондо. На улице Хайме Уррутиа все еще можно было увидеть мемориальную доску. Ее повесили на стене дома Сероры, женщины, присматривавшей за церковью. Доска указывала уровень, до которого поднялась вышедшая из берегов река во время наводнения второго июня 1913 года. Сейчас та же река стала свидетелем новых ужасов, не имеющих ничего общего с силами природы, а вызванных человеческой низостью, которая способна превращать людей в чудовищ, хищников, стремящихся затеряться среди праведников с тем, чтобы незаметно подкрасться и совершить самые богомерзкие действия, дав полную волю алчности, ярости, гордыне и невоздержанности самого омерзительного свойства. Где-то в этих лесах притаился волк, который не собирался останавливаться. У Амайи не было ни малейших сомнений относительно того, что он продолжит усеивать трупами окрестности реки Бастан, прохладного и сияющего потока певучей воды, омывающей эти берега, на которые она возвращалась, когда ей не снились мертвецы, и которые этот подонок осквернил своими приношениями злу.

По ее спине пробежал озноб. Она отдернула руки от холодного каменного парапета и, дрожа всем телом, сунула их в карманы. Снова начался дождь. Амайя бросила последний взгляд на реку и зашагала по направлению к дому.

13

Войдя в прихожую, она услышала голоса Джеймса и Хонана на фоне вездесущего бормотания телевизора. Мужчины беседовали в гостиной тети Энграси, как будто не замечая гама, поднятого шестью старушками, игравшими в покер за столиком под зеленой скатертью. Этот шестиугольный столик, наподобие тех, которые стоят в любом казино, тете Энграси доставили из Бурдеоса, с тем чтобы за ним каждый вечер делали ставки на несколько евро и на свою репутацию. Увидев на пороге продрогшую Амайю, мужчины отошли от игрального стола и подошли к ней. Джеймс поцеловал ее в щеку и, взяв за руку, повел на кухню.

— Хонану необходимо с тобой поговорить. Он уже давно тебя ждет. Я оставлю вас наедине.

Помощник инспектора сделал шаг вперед и протянул ей коричневый конверт.

— Шеф, мы получили отчет из Сарагосы. Я подумал, что вы захотите как можно скорее с ним ознакомиться, — произнес он, обводя взглядом огромную кухню тети Энграси. — Я думал, что таких мест больше не существует.

— И их действительно не существует, можешь мне поверить, — ответила она, извлекая из конверта листок бумаги. — Это… Это какой-то бред. Послушай, Хонан, шерсть, которую мы нашли на трупе, принадлежит кабанам, овцам, лисам и, за неимением точных данных, животному, которое может оказаться медведем, хотя это не окончательный результат. Кроме того, остатки эпителия на шнуре представляют собой… держись… кожу козы.

— Козы?

— Да, Хонан, да, мы имеем дело с каким-то Ноевым Ковчегом. Меня даже удивляет, что они не обнаружили соплей слона и спермы кита…

— Как насчет человеческих следов?

— Там не то что волос, человеческих флюидов не осталось. Как ты думаешь, что скажут наши друзья лесничие, если им это показать?

— Они скажут, что следов гомо сапиенс не осталось, потому что там был не человек, а басахаун.

— Мне кажется, этот парень полный идиот. Как он нам поведал, басахауны считаются миролюбивыми существами, защитниками лесной жизни… Он сам сказал, что басахаун спас ему жизнь. Каким образом это вписывается в подобную теорию?

Хонан смотрел на нее, обдумывая ее слова.

— То, что там был басахаун, не обязательно означает то, что он убивает девочек. Все как раз строго наоборот. Было бы логично предположить, что присутствие хищника оскорбляет и порочит его как защитника леса, делая его причастным к этим убийствам и провоцируя его на ответную агрессию.

Амайя изумленно смотрела на собеседника.

— Логично?.. Ты, кажется, находишь это все забавным? — Хонан улыбнулся. — Не отпирайся, все эти небылицы насчет басахауна приводят тебя в восторг.

— Только та их часть, в которой нет места мертвым девочкам. Но вам, шеф, лучше, чем кому бы-то ни было, известно, что это отнюдь не небылицы. Напомню вам, что я не только полицейский, а еще и археолог, и антрополог…

— И это замечательно. Но объясни мне вот что: почему мне лучше, чем кому бы-то ни было?

— Потому что вы здесь родились и выросли. Не станете же вы утверждать, что вы не впитали в себя эти истории с молоком матери. Это не глупости, а часть культуры и мифологии Страны Басков и Наварры. Также не стоит забывать, что то, что сегодня считается мифологией, некогда представляло собой религию.

— Не забывай, что во имя религии в этой самой долине десятки женщин были приговорены к смерти и сгорели на кострах аутодафе 1610 года. Они погибли в результате абсурдных верований, подобных тому, о котором ты говоришь. Но, к счастью, эволюция оставила все это позади.

Он покачал головой, обрушив на Амайю знания, наличие которых умело скрывал под ликом молодого полицейского.

— Не секрет, что религиозный пыл и страхи, подпитываемые легендами и невежеством, наделали много зла. Но нельзя отрицать, что все это представляло собой одно из самых тягостных явлений недавней истории. Сто, максимум сто пятьдесят лет назад, было трудно найти человека, который не верил бы в ведьм, сорхиний, белагилей, басахаунов и, прежде всего, в Мари, богиню, джинна, мать, хранительницу посевов и скота, которая могла прихоти ради вызвать гром и обрушить на землю град, обрекая людей на голод. Наступил момент, когда больше людей верило в ведьм, чем в Святую Троицу, и это не укрылось от внимания церкви, наблюдавшей за тем, как верующие, выходя со службы, продолжают соблюдать древние ритуалы и обычаи, являвшиеся частью их жизни с незапамятных времен. Некоторые одержимые и не вполне здоровые психически люди наподобие Пьера де Ланкра объявили древним верованиям беспощадную войну, достигнув своим безумием прямо противоположного результата. То, что всегда составляло часть убеждений, превратилось в нечто проклятое, обреченное на гнусные доносы и преследования. В большинстве случаев доносчики рассчитывали на то, что тот, кто сотрудничает с инквизицией, останется вне подозрений. Но прежде, чем на эти горы обрушилось безумие, древняя религия являлась частью жителей Пиренеев на протяжении сотен лет. Она не создавала ни малейших проблем и без особых сложностей сосуществовала с христианством, пока свою чудовищную голову не подняла религиозная нетерпимость. Думаю, что нашему обществу не помешало бы возродить некоторые ценности прошлого.

Речь обычно немногословного и сдержанного помощника инспектора произвела на Амайю сильное впечатление.

— Хонан, безумие и нетерпимость имеют место всегда и во всех культурах, а ты, кажется, только что побеседовал с моей тетей Энграси… — произнесла она.

— Нет, я с ней не беседовал, хотя сделал бы это с большим удовольствием. Ваш супруг рассказал мне, что она гадает на картах и все такое.

— Да… И все такое. И не вздумай приближаться к моей тете, — улыбаясь, добавила она, — у нее и без тебя запальчивости хватает.

Хонан засмеялся, не сводя глаз с жаркого, стоявшего возле духовки, в которой ему предстояло перед ужином обзавестись золотистой корочкой.

— Кстати, о горячих головах: ты, случайно, не знаешь, куда подевался Монтес?

Помощник инспектора уже собирался ответить, как вдруг в приступе осмотрительности прикусил изнутри губу и отвел взгляд. Однако это не осталось незамеченным его собеседницей.

— Хонан, мы ведем, наверное, самое важное расследование в нашей жизни. На кон поставлено очень многое. Профессиональный престиж, честь и, самое важное, необходимость поймать это животное и не позволить ему сделать с еще одной девочкой то, что он уже сделал с другими. Я ценю твое чувство солидарности, но Монтеса понесло, и его поведение может роковым образом отразиться на расследовании. Я знаю, что ты чувствуешь, потому что я чувствую то же самое. Я еще не решила, что мне следует предпринять по этому поводу, и, разумеется, я никому ничего не сообщала, но, как бы мне ни было больно и как бы я ни уважала Монтеса, я не могу допустить, чтобы его эксцентричные выходки повредили работе всех тех специалистов, которые, забыв о сне и отдыхе, ложатся костьми ради раскрытия этих преступлений. А теперь, Хонан, скажи мне, что ты знаешь о Монтесе.

— Ну, хорошо, шеф, я с вами согласен, и вы знаете, что я на вашей стороне. Если я вам ничего не говорил, то только потому, что мне казалось, что это дело личного характера…

— Позволь об этом судить мне.

— Сегодня днем я видел его в таверне Анчитонеа. Он обедал… с вашей сестрой…

— Со своей сестрой? — уточнила она, не поверив своим ушам.

— Нет, с вашей, — повторил он.

— С моей сестрой? С Розаурой?

— Нет, с другой. С вашей сестрой Флорой.

— С Флорой? Они тебя видели?

— Нет, вы, наверное, знаете, что в этой таверне полукруглый бар, который начинается у входа и уходит вглубь помещения, оканчиваясь у наружной стены. Мы с Ириарте сидели неподалеку от стеклянной двери, и я заметил, как они вошли, и хотел поздороваться. Но я не успел к ним подойти, потому что они проследовали в обеденный зал и мне было неловко их преследовать. Когда мы уходили, сквозь стеклянную дверь между баром и залом я увидел, что их заказ уже принесли и они начали есть.

Дождь никогда не пугал Хонана Эчайде. Более того, прогулка под проливным дождем без зонтика была одним из его любимых занятий. В Памплоне он пользовался любой возможностью погулять под дождем, надвинув на лоб капюшон анорака. Он вышагивал медленно, наблюдая за тем, как прохожие спешат укрыться за дверями кафе и ресторанов или бестолково толпятся под вероломными навесами зданий, с которых стекала вода, еще сильнее поливая укрывшихся от дождя людей. Он шел по улицам Элисондо, любуясь пеленой воды, мягко струящейся по мостовой, образуя загадочный узор, похожий на разорванную подвенечную вуаль. Фары автомобилей пронзали темноту, рисуя перед собой призрачных водяных существ, а из светофора, казалось, выплескивался вполне осязаемый красный свет, отчего вода в лужах под ногами тоже становилась красной. В противоположность пустынным тротуарам, движение на дороге было оживленным. Все куда-то ехали, напоминая влюбленных, спешащих на свидание. Хонан шел по улице Сантьяго в направлении площади. Стремясь покинуть оживленные кварталы с их шумом, он ускорил шаги, которые замедлились, как только он заметил плавные очертания, немедленно перенесшие его в минувшие эпохи.

Он полюбовался фасадом ратуши и казино, построенного рядом с ней в начале двадцатого века и ставшего местом встреч наиболее обеспеченных граждан. Именно здесь проходила большая часть их общественной жизни. За этими окнами было принято множество деловых и политических решений, возможно, даже больше, чем собственно в ратуше, поскольку в те времена общественное положение человека значило куда больше, чем сейчас. В стороне от площади, на месте, которое некогда занимала старинная церковь, Хонан увидел дом архитектора Виктора Эусы, но больше всего его интересовал дом Арискуненеа, и величественный фасад этого здания его не разочаровал.

Он спустился по улице Хайме Уррутиа, украшенной проливным дождем и выразительной архитектурой прекрасных зданий. В доме номер двадцать семь существовал проход или переход, между улицами Хайме Уррутиа и Сантьяго, который наряду с другими, уже несуществующими переулками, в прошлом соединял дома с полями, огородами и садами, исчезнувшими с появлением шоссе. Рядом с базарной площадью находилась старинная мельница Элисондо, перестроенная в конце девятнадцатого века, а в середине двадцатого переоборудованная в электростанцию. Архитектура любого поселка или города говорит об обычаях и предпочтениях жителей так же красноречиво, как о привычках человека его поведение и манера держаться. Место жительства определяет склонности людей подобно тому, как это делает семья и образование. Это место говорило Хонану о гордости, доблести и борьбе, о добром имени и славе, добытых не силой, но дарованиями и благодатью, не случайно представленными шахматной доской, которую жители Элисондо представляли миру в качестве своего герба с достоинством людей, своей честностью и преданностью заслуживших право здесь жить.

И посреди этого честного и гордого города убийца посмел создать свое собственное зловещее произведение, подобно беспощадному черному королю, неумолимо продвигающемуся по шахматной доске и пожирающему белые пешки. То же самодовольство, самолюбование и помпезность, свойственные для всех серийных убийц. Бредя под дождем, Хонан вспоминал историю этих зловещих хищников. Вне всяких сомнений, первым серийным убийцей, известным современной истории, стал Джек Потрошитель, убивший пятерых ни в чем не повинных прохожих и бесчисленное количество проституток. Он наделал много шума, прославившись на весь мир, но его личность и по сей день остается загадкой. Современник Джека Потрошителя из Соединенных Штатов, Г. Г. Холмс, признался в совершении двадцати семи убийств и стал первым серийным убийцей, чей образ действий был задокументирован. Два десятилетия спустя в Новом Орлеане объявился убийца, приканчивавший своих жертв топором, а затем расчленявший их тела. Он держал этот город в страхе на протяжении двух лет, пока его не поймали.

Но после Второй Мировой войны, и особенно во время войны во Вьетнаме, в Соединенных Штатах поднялась настоящая волна серийных убийств. Убийцами стали многие рядовые солдаты, которым в среднем было по девятнадцать лет от роду. Из полученных от них отчетов и признаний следовало, что многие солдаты, обезумевшие в обстановке беспримерной жестокости в сочетании с паническим страхом за свою жизнь и полной безнаказанностью, принялись убивать невинных вьетнамцев и периодически устраивать резню. Все это не могло не наложить пожизненный отпечаток на психику этих парней.

Мюррей Глатман из Калифорнии фотографировал своих объятых ужасом жертв за несколько секунд до того, как их убить, когда они уже знали, что их ждет смерть.

Марта Бек и Реймонд Фернандес, «убийцы одиноких сердец», лишали жизни пары, которые они заставали занимающимися любовью в автомобилях.

Другое нашумевшее дело было связано с бостонским душителем Альбертом Де Сальво.

Чарльз Мэнсон возглавлял секту сатанистов и избрал своей жертвой Шэрон Тейт, супругу Романа Полански, в легендарную ночь длинных ножей.

Убийца, сам придумавший себе псевдоним «Зодиак», заявлял, что погубил тридцать девять душ, а потом исчез, и о нем больше никогда и ничего не было слышно.

В шестидесятые годы появилось столько жестоких серийных убийц, что судебная система Соединенных Штатов наконец решила, что эти преступления представляют собой отдельную категорию, и приступила к исследованиям. Изучалась статистика убийств, создавались психологические портреты всех серийных убийц, которых удавалось поймать. Исследовались все этапы и эпизоды их жизни, начиная с момента рождения: родители, учеба, детство, игры, вкусы, секс, возраст… Таким образом формировался шаблон поведения, который раз за разом повторялся в действиях душегубов и который позволил предупредить некоторые убийства и идентифицировать многих преступников.

Самыми свежими случаями серийных убийств стали дела Дэвида Берковица, известного под прозвищем «Сын Сэма», который безудержно убивал в Нью-Йорке, вдохновляемый голосами, которые он, по его словам, постоянно слышал, Теда Банди, отобравшего жизни у двадцати восьми проституток во Флориде, Эда Кемпера, насиловавшего, убивавшего и расчленявшего трупы, жертвами которого становились юные и красивые девушки, и, наконец, Джеффри Дамера, который, кроме того что убивал и расчленял своих жертв, еще и съедал их. Именно он вдохновил Томаса Харриса, создателя жуткого образа Ганнибала Лектера, одного из главных героев его романа «Молчание ягнят», с необыкновенным успехом воплощенного в кинематографе актером Энтони Хопкинсом, сыгравшим мудрого убийцу.

Стремление предугадать, создать план действий и разглядеть в окружающей тьме портрет убийцы превратилось для Хонана в своего рода одержимость, некое подобие игры в шахматы, в которой важнее всего было забежать вперед, опередив преступника хотя бы на один ход. По одному ходу было необходимо предвидеть, как будет развиваться вся партия и кто из соперников будет разгромлен. Он был готов отдать все на свете за возможность прослушать хоть один из учебных курсов, пройденных инспектором Саласар. Но пока он довольствовался тем, что находился рядом, работал с ней и делал свой посильный вклад в расследование, внося предложения и идеи, которые она, похоже, высоко ценила.

14

Розауру Саласар трясло от холода, жуткого холода, стискивающего все ее внутренности и леденящего кожу. Озноб вынуждал ее идти, выпрямив спину и так сильно стиснув зубы, как будто она впилась ими в кусок смолы. Спасаясь от дождя под зонтиком, она шла по берегу реки, надеясь, что холод почти пустынных улиц заставит утихнуть боль, которая разрывала ее изнутри и грозила в любой момент прорваться воем отчаяния. Слезы жгли ее глаза и неудержимо катились по щекам. В то же время она понимала, что всего несколько месяцев назад ее горе было бы гораздо более неистовым и совершенно невыносимым. Это не мешало ей злиться на себя, одновременно испытывая облегчение при мысли, что, случись это раньше, боль ее просто уничтожила бы. Но только не сейчас. Уже нет. Слезы внезапно иссякли, оставив на лице ощущение теплой маски, которая быстро заледенела на ее коже.

Теперь можно было возвращаться домой, не опасаясь, что слезы выдадут ее печаль. Она прошла перед школой, огибая заливающие тротуар лужи и машинально тыльной стороной руки вытирая с лица остатки слез, и заметила, что навстречу идет какая-то женщина. Розаура с облегчением вздохнула, убедившись, что они не знакомы, а значит, можно не останавливаться и даже не здороваться. Но тут женщина, которая уже почти с ней поравнялась, остановилась и посмотрела ей в глаза. Розаура слегка растерялась и замедлила шаги. Она знала эту девушку в лицо, хотя и не могла припомнить, как ее зовут. Может, Майтане? Девушка смотрела на нее, улыбаясь так обаятельно, что Розаура, сама не понимая почему, робко улыбнулась в ответ. Девушка начала смеяться, сначала тихо и как-то вкрадчиво, а затем все громче, пока смех не превратился в хохот, сотрясающий все ее тело. Розаура уже не улыбалась. Судорожно сглотнув, она огляделась вокруг в поисках причины этого веселья. Когда она снова перевела взгляд на девушку, ее губы уже искривила презрительная гримаса. Презрение сквозило и в ее взгляде, и при этом она продолжала хохотать. Розаура открыла рот, чтобы что-то произнести, чтобы задать вопрос, чтобы… Но в этом уже не было необходимости, потому что у нее как будто пелена с глаз спала и она увидела все совершенно отчетливо. И с пониманием на нее обрушилось презрение, злоба и гордыня этой ведьмы, обволакивая ее тошнотворным покрывалом. Смех вонзался ей в голову, вызывая в ее душе такой стыд, что ей захотелось умереть. Ее тошнило и трясло от холода. Она подумала, что весь этот ужас может быть вызван только кошмарным сном, от которого ей необходимо проснуться, но девушка уже перестала смеяться и продолжила свой путь, не сводя с Розауры взгляда жестоких глаз. Спустя мгновение они разминулись, но Розаура прошла еще метров пятьдесят, не решаясь обернуться, после чего подошла к каменному парапету реки, где ее стошнило.

15

Много лет назад эта веселая компания собралась, чтобы скоротать за покером долгий зимний вечер. Самой младшей была Энграси, за плечами которой осталось уже более семидесяти лет, а самой старшей — Хосефа, которой исполнилось восемьдесят. Энграси и три ее подруги были вдовами. Лишь двум женщинам их компании удалось сохранить своих мужей. Супруг Анастасии очень боялся холода Бастана и отказывался выходить из дома в зимние месяцы, а муж Мирен вместе с ватагой приятелей совершал обход городских кабаков, опрокидывая бокалы чикитос[13].

Закончив игру, они вставали из-за стола и прощались до следующего вечера. Но и после их ухода дом еще какое-то время переполняла пульсирующая энергия приближающейся грозы, электризующая пространство и заставляющая вставать дыбом все волосы на теле. Амайе нравились эти дамы. Они были обаятельны и уверены в себе, несмотря на то что в жизни каждой из них было достаточно бед. Болезни, умершие мужья, выкидыши, непутевые дети, семейные неурядицы… каждый день они отбрасывали в сторону все огорчения и обиду на жизнь и приходили в дом тети Энграси веселые, как девчонки на вечеринке, и мудрые, как королевы Египта. Амайя думала, что, если ей повезет и она когда-нибудь тоже станет старушкой, ей хотелось бы быть такой, как они, независимой и в то же время питающейся от своих корней, энергичной и жизнелюбивой, распространяющей вокруг себя ощущение радости жизни, которое испытывает всякий, кто смотрит на далеко не молодых мужчин и женщин, радующихся каждому дню и не думающих о смерти. Хотя, возможно, они о ней думали, чтобы отнять у нее еще один день, один час…

Собрав свои сумки и шарфы, напомнив о праве отыграться на следующий день и обменявшись поцелуями, объятиями и замечаниями относительно того, какой Джеймс чудесный юноша, они наконец ушли, оставив в гостиной водоворот черной и белой энергии, как после шабаша.

— Старые ведьмы, — пробормотала Амайя, улыбаясь до ушей.

Она опустила взгляд на конверт, который продолжала держать в руке, и улыбка сползла с ее лица. Кожа козы, — подумала она. Подняв глаза, она увидела, что Джеймс вопросительно смотрит на нее, и предприняла безуспешную попытку улыбнуться.

— Амайя, звонили из клиники Ленокс. Они хотят знать, явимся ли мы на этой неделе, или наше время снова придется переносить.

— О, Джеймс, ты же знаешь, что сейчас мне не до этого. У меня и без того хватает забот.

— Но мы в любом случае должны им что-то сказать. Не можем же мы откладывать это до бесконечности, — не скрывая огорчения, произнес он.

Услышав в его голосе недовольство, она обернулась к мужу и взяла его за руку.

— Джеймс, это не будет бесконечно. Просто сейчас я не в состоянии об этом думать. Поверь, я честное слово не могу сейчас никуда ехать.

— Не можешь или не хочешь? — поинтересовался он, резко выдернув у нее руку и тут же пожалев о своей несдержанности.

Он посмотрел на конверт, который она держала в руке.

— Извини… Я могу тебе чем-то помочь?

Она тоже опустила глаза на конверт и снова подняла их на мужа.

— О, нет. Речь идет об одной головоломке, которую мне предстоит решить, но не сейчас. Приготовь мне кофе, присядь рядом со мной и расскажи мне, чем ты сегодня целый день занимался.

— Я тебе все расскажу, только без кофе. Ты и без кофеина достаточно взвинчена. Я заварю тебе чай.

Она подсела к огню, расположившись в одном из стоящих перед камином кресел. Отложив конверт в сторону, она слушала, как тетя Энграси возится на кухне и болтает с Джеймсом. Она смотрела на языки пламени, которые лизали поленья и плясали в камине. Когда Джеймс протянул ей чашку с ароматным чаем, она поняла, что на несколько минут погрузилась в гипнотическое тепло огня.

— Кажется, ты уже и без меня расслабилась, — воскликнул Джеймс, скорчив разочарованную гримасу. — Я тебе уже не нужен.

Она с улыбкой подняла голову.

— Ты всегда мне нужен, и для того, чтобы расслабиться, и для всего остального… Это все огонь, — произнесла она, — обводя взглядом комнату, — и этот дом. Мне всегда здесь было хорошо. Когда я была маленькой, я всегда сюда прибегала, когда ссорилась с матерью, а это случалось довольно часто. Это было самое надежное убежище. Я садилась перед камином и смотрела на огонь, пока у меня не начинали гореть щеки или я не засыпала.

Джеймс положил руку ей на голову и медленно скользнул пальцами на затылок. Он снял резинку, удерживавшую волосы, и они шелковистым веером легли ей на спину, упав ниже плеч.

— Я всегда чувствовала себя здесь хорошо, — повторила Амайя, — как будто это был мой настоящий дом. Когда мне было восемь лет, я даже фантазировала о том, что на самом деле Энграси мне не тетя, а мама.

— Ты никогда мне об этом не рассказывала.

— Я уже очень давно об этом не думала. Кроме того, это часть моего прошлого, которая мне не очень нравится. Но стоило мне здесь очутиться, как все забытые чувства как будто ожили и окружили меня подобно воскреснувшим призракам. Кроме того, меня очень беспокоит это дело… — шепотом добавила она.

— Я уверен, что ты его поймаешь.

— Я тоже в этом уверена. Но пока я не хочу говорить о работе, мне нужна передышка. Расскажи мне, чем ты занимался, пока меня не было дома.

— Я прогулялся по городу, купил изумительно вкусный хлеб, который продают в булочной на улице Сантьяго, в той самой, где такие потрясающие кексы. Потом я отвез твою тетю в супермаркет на окраине, где мы накупили столько продуктов, что смогли бы накормить целый полк. Мы поели вкуснейшей черной фасоли в баре Гарцаина, а вечером Роз попросила меня проводить ее домой, потому что она хотела забрать там какие-то вещи. Теперь вся машина под крышу забита картонными коробками с одеждой и документами, но, пока Роз не вернулась, я не знаю, что с ними делать. Я не знаю, куда она скажет их поставить.

— А где сейчас сама Роз?

— А вот это тебе не понравится. Фредди был дома. Когда мы вошли, он лежал на диване в окружении банок с пивом. Судя по его виду, он не мылся уже много дней. У него были красные и распухшие глаза, и он сморкался, кутаясь в старое пальто, а вокруг валялись смятые салфетки. Сначала я подумал, что он заболел, но потом понял, что он плачет. Дом он превратил в свинарник, и запах там стоял соответствующий, можешь мне поверить. Я остановился у двери, и, увидев меня, он не слишком обрадовался, но, по крайней мере, поздоровался. Потом твоя сестра начала собирать одежду, бумаги… Он бродил за ней из комнаты в комнату, как побитая собака. Я слышал, как они шепчутся. Когда машина была загружена, Роз сказала мне, что хочет ненадолго задержаться, потому что ей необходимо с ним поговорить.

— Ты не должен был оставлять ее одну.

— Я знал, что ты так скажешь, но, Амайя, что мне оставалось делать? Она настаивала, да и вообще, вид у него был совершенно не угрожающий. Скорее наоборот. Он совсем приуныл и дулся, как маленький ребенок.

— Как плохо воспитанный ребенок, которым он и является, — заметила она. — Но на это нельзя полагаться. Очень часто агрессия вспыхивает в тот момент, когда женщина сообщает о том, что она разрывает отношения. Расставаться с такими пресмыкающимися нелегко. Они обычно сопротивляются, рыдают и умоляют не покидать их, потому что прекрасно понимают, что без своих жен они представляют собой пустое место. А если все это не срабатывает, включается агрессия. Поэтому женщину, которая хочет оторвать от себя очередного клеща, нельзя оставлять с этим клещом один на один.

— Если бы я заметил хоть малейший признак гнева, я бы ее там не оставил. Я и так колебался, но она заверила меня, что все будет хорошо и что она вернется домой к ужину.

Амайя посмотрела на часы. В доме Энграси ужинали около одиннадцати.

— Не волнуйся, если через полчаса ее здесь не будет, я отправлюсь ее искать. Договорились?

Амайя кивнула, плотно сжав губы. Раздался стук входной двери, и одновременно с появлением на пороге Роз в дом ворвалась струя ледяного воздуха. Они слышали, как она возится в прихожей, вешая пальто на вешалку, что заняло у нее гораздо дольше обычного времени. Когда она, наконец, вошла в гостиную, ее лицо было пепельно-серым и мрачным, но спокойным, как бывает у людей, только что испытавших сильную боль. Она поздоровалась с Джеймсом и наклонилась к Амайе, чтобы поцеловать ее. Амайя заметила, что щека сестры слегка подрагивает. Затем она подошла к шкафу, достала из него маленький сверток, обернутый шелковой тканью, и положила его на игральный стол.

— Тетя… — прошептала она.

Энграси появилась из кухни, вытирая руки полотенцем, и села напротив племянницы.

Амайе незачем было задавать вопросы. Ей даже смотреть было незачем. Она тысячи раз видела эту завернутую в черный шелк колоду. Это были карты Марсельского таро, которыми пользовалась ее тетя, которые она у нее на глазах тасовала, разделяла, снимала, а затем раскладывала крестами или кругами. Она и сама с ними консультировалась. Но это было очень, очень давно.

Весна 1989 года

Ей было восемь лет, стоял май, и она только что приняла свое первое причастие. В дни, предшествовавшие церемонии, мать держалась с ней непривычно предупредительно, окружая ее вниманием, к которому Амайя не привыкла. Росарио была женщиной гордой и глубоко озабоченной стремлением предъявить миру образ зажиточной и преуспевающей семьи, вне всякого сомнения, продиктованным тем фактом, что она всегда чувствовала себя здесь посторонней, которая явилась, чтобы выйти замуж за самого завидного холостяка Элисондо. Торговля шла хорошо, но почти все деньги тратились на какие-то усовершенствования. Тем не менее, когда наступало время идти к причастию, каждая из девочек получала новое платье, фасон которого коренным образом отличался от платьев сестер, чтобы не возникало никаких подозрений относительно того, что это ношеная одежда. Мать привела Амайю в парикмахерскую, где ей расчесали ее пышные, ниспадавшие почти до талии белокурые волосы, уложив их в изумительные локоны, которые как будто рождались под тиарой из белых цветов, венчавшей ее голову. Никогда в жизни Амайя не чувствовала себя такой счастливой, как в тот день.

На следующий после причастия день мать усадила ее на табурет в кухне, заплела, а затем отрезала ее волосы. Малышка даже не понимала, что происходит, пока не увидела на столе толстую косу, которую мать ухитрилась заплести и с противоположного конца, и которую девочка поначалу приняла за неизвестного зверька. Амайя до сих пор помнила ощущение того, что ее ограбили, охватившее ее, когда она потрогала свою голову, и жгучие слезы, хлынувшие из ее глаз и заслонившие от нее окружающий мир.

— Не будь дурой, — вспылила мать, — наступает лето, и тебе будет гораздо прохладнее. А когда подрастешь, сделаешь себе элегантный шиньон, как у сеньор из Сан-Себастьяна.

Она помнила каждое слово отца, который вошел в кухню, услышав ее плач.

— Господи боже мой! Что ты с ней сделала? — воскликнул он, хватая дочь на руки и выскакивая из кухни, как будто спасаясь от пожара. — Что ты натворила, Росарио? Зачем ты все это делаешь? — шептал он, качая дочь на руках и роняя слезы на ее голову.

Он уложил ее на диван так осторожно, как если бы ее кости были хрустальными, и вернулся на кухню. Она знала, что там происходит. Отец шепотом осыпал мать упреками, в ответ она издавала сдавленные крики, напоминающие вопли захлебывающегося зверька. Затем упреки сменились уговорами и попытками убедить ее принимать маленькие белые пилюли, которым удавалось уменьшить ненависть матери к своей младшей дочери. Амайя совершенно не была похожа на свою мать, поскольку пошла внешностью в покойную бабушку, мать своего отца. Но разве я в этом виновата? — спрашивала она себя. Неужели этим объяснялось отсутствие любви к своей дочери? Отец объяснял ей, что мать больна, что она принимает лекарство, чтобы не вести себя по отношению к ней так плохо, но с каждым разом девочка чувствовала себя все хуже.

Она надела куртку с капюшоном и выскочила в спасительную тишину улицы. Она бежала по пустынным улицам и яростно терла глаза, пытаясь остановить соленый поток слез, которым, казалось, не было конца. Она прибежала к дому тети Энграси, но, по своему обыкновению, не постучала. Она взобралась на горшок с огромным колеусом с нее ростом и достала ключ, который всегда лежал на косяке двери. Она не стала звать тетю и не бросилась ее разыскивать. Ее слезы иссякли, как только она увидела на столе узелок из черного шелка. Она подсела к столу, развязала узелок и начала тасовать карты, как это сотни раз у нее на глазах делала тетя.

Ее движения были неуклюжими, но ее ум был ясен и сосредоточен на вопросе, который сформулировался без слов. Она была так поглощена шелковистыми прикосновениями и мускусным ароматом, исходящим от колоды, что даже не заметила тетю Энграси, которая замерла в дверях кухни и изумленно наблюдала за племянницей. Девочка обеими руками разложила карты на столе, взяла одну и положила ее перед собой, после чего продолжила выбирать карты, раскладывая их по кругу, как цифры на часах. Она долго на них смотрела, переводя взгляд с одной карты на другую и пытаясь понять, что означает эта уникальная комбинация карт, скрывающая в себе ответ на ее вопрос.

Опасаясь разрушить мистическую сосредоточенность, свидетелем которой она стала, Энграси медленно приблизилась и шепотом спросила:

— Что они говорят?

— То, что я хочу знать, — не поднимая головы, ответила Амайя.

— А что ты хочешь знать, милая?

— Закончится ли это когда-нибудь.

Амайя показала на карту, которая занимала на ее циферблате место числа двенадцать. Это было колесо фортуны.

— Это большие изменения, — произнесла она. — Меня ждут перемены к лучшему.

Энграси глубоко вздохнула, но промолчала.

Амайя взяла новую карту, положила ее в центр круга и улыбнулась.

— Видишь? — показала она. — Когда-нибудь я отсюда уеду и уже никогда не вернусь.

— Амайя, ты знаешь, что себе гадать нельзя. Я очень удивлена. Когда ты этому научилась?

Девочка не ответила. Она взяла еще одну карту и положила ее поперек предыдущей. Это была смерть.

— Это моя смерть, тетя. Возможно, это означает, что я вернусь, только когда умру, чтобы меня здесь похоронили, рядом с амоной Хуанитой?

— Нет, это не твоя смерть, Амайя, но вернуться тебя заставит именно смерть.

— Я не понимаю. Кто умрет? Что может заставить меня вернуться?

— Возьми еще одну карту и положи ее рядом с этой, — приказала тетя. — Дьявол.

— Смерть и зло, — прошептала девочка.

— До этого еще далеко, Амайя. Постепенно все прояснится. Слишком рано, чтобы пытаться понять, что все это означает. Кроме того, у тебя нет мерила, чтобы предсказывать свое собственное будущее. Оставь карты.

— Что значит у меня нет мерила, тетя? И вообще, я думаю, что будущее уже наступило, — добавила она, сбрасывая капюшон и показывая застывшей в ужасе тете свою голову.

Тете понадобилось очень много времени, чтобы утешить девочку и убедить ее выпить немного молока с печеньем. Тем не менее, она уснула, как только села в кресло, чтобы посмотреть на огонь, который пылал в камине Энграси, несмотря на то что стоял май, возможно, для того, чтобы отогнать ледяную зиму, надвигавшуюся на нее подобно глашатаю смерти.

Карты остались лежать на столе, возвещая об ужасах, ожидающих эту девочку, которую она любила больше всех в жизни и которая обладала врожденным даром ощущать зло. Энграси надеялась, что милостивый Господь также наделил ее силой, необходимой для того, чтобы с этим злом бороться. Она начала собирать карты и увидела колесо фортуны, символизирующее Амайю. Колесо обозрения, которое вращали какие-то существа. Они делали это совершенно бездумно, повинуясь лишь собственной прихоти, даже не догадываясь о том, что после очередного непредсказуемого поворота колеса все способно пойти кувырком. Оставался всего месяц до ее дня рождения, до момента, когда правящей планете предстояло войти в ее знак, до момента, когда происходит все, что должно произойти.

Она села, внезапно ощутив, что ее силы иссякли, не сводя глаз с бледного личика спящей перед камином девочки, виднеющегося сквозь остриженные локоны.

16

Энграси развязала узелок и протянула колоду Розауре, чтобы она ее перемешала.

— Нам выйти? — спросила Амайя.

— Нет, останьтесь, это не займет и десяти минут, а потом мы будем ужинать. Это будет короткая консультация.

— Видишь ли, я имела в виду, что, возможно, ты будешь говорить о чем-то сугубо личном, чего мы не должны слышать… То есть, возможно, ты хотела бы уединиться…

— Нет, в этом нет необходимости. Розаура гадает так же хорошо, как и я. Скоро она сможет это делать сама. Честно говоря, я не нужна ей и для интерпретации, но ты же знаешь, что себе гадать нельзя.

Амайя удивленно подняла брови.

— Роз, я не знала, что ты умеешь гадать на картах.

— Я начала практиковаться совсем недавно. Похоже, в последнее время в моей жизни появилось много нового, чего со мной не случалось уже очень давно…

— Я не знаю, что тебя так удивляет, — вмешалась Энграси. — Все мои племянницы обладают даром гадать на картах. Даже Флора способна это делать совсем неплохо. Но прежде всего, это ты… Я тебе всегда говорила: из тебя выйдет выдающаяся гадалка.

— Это правда? — заинтересованно спросил Джеймс.

— Неправда, — отрезала Амайя.

— Конечно правда, милый. Твоя жена прирожденная ворожея, так же, как и ее сестры. Они все необыкновенно одаренные. Им всего лишь необходимо нащупать свой путь к ясновидению. И у Амайи этот дар развит больше, чем у ее сестер… Обрати внимание на то, какую профессию она выбрала. Такую, в которой, помимо методов и сбора доказательств, важнейшую роль играет интуиция, способность различить то, что скрыто от остальных.

— Я бы сказала, что это здравый смысл в сочетании с наукой под названием криминология.

— Да, и шестое чувство, которое работает, когда ты обладаешь развитой интуицией. Во время консультаций для меня так же естественно знать, что чувствует человек, который сидит передо мной, как и для тебя во время допросов. Я знаю, когда он страдает, лжет, что-то скрывает, чувствует себя виноватым, мерзким, когда его что-то терзает или же он, напротив, считает себя лучше других. Разница в том, что ко мне они приходят добровольно, а к тебе — нет.

— Звучит вполне логично, — согласился Джеймс. — Может, ты и в самом деле пошла в полицию, потому что, как говорит твоя тетя, обладаешь врожденной развитой интуицией.

— Так и есть, — важно кивнула Энграси.

Роз протянула тете тщательно перетасованную колоду, и Энграси начала брать карты из верхней части колоды и выкладывать на столе классический зодиакальный круг из двенадцати карт. В этом раскладе карта, лежащая на месте числа двенадцать, символизирует консультанта… Энграси не произносила ни слова, внимательно наблюдая за погруженной в изучение карт Роз.

— Можно уточнить вот это? — произнесла она, касаясь одной из карт.

Тетя, которая заняла выжидательную позицию, с довольным видом улыбнулась.

— Конечно, — отозвалась она, собирая карты и возвращая их в колоду.

Она снова протянула их Роз, которая быстро перемешала колоду и снова положила на стол. На этот раз Энграси разложила их в форме креста. Этот короткий расклад из шести, максимум из десяти карт, чаще всего использовался для ответа на более конкретный вопрос. Перевернув все карты изображением вверх, она слегка улыбнулась, хотя в этой улыбке сквозила досада.

— Вот, пожалуйста, — утвердительно произнесла она, ткнув в карты кончиком изящного пальца.

— Черт, — прошептала Розаура.

Джеймс напряженно, но с большим интересом наблюдал за ними, напоминая ребенка в комнате страха бродячей ярмарки. Пока Энграси и Роз раскладывали карты, он наклонился к Амайе и, понизив голос, поинтересовался:

— Почему нельзя гадать самому себе?

— Вполне естественно, что человек не может быть объективным, когда ему необходимо что-то почувствовать о себе самом. Опасения, желания, предвзятость могут затуманивать его суждения. Еще говорят, что это привлекает зло и сулит несчастья.

— В этом тоже есть сходство с полицейским расследованием, потому что детектив не должен расследовать дело, которое его непосредственно касается.

Амайя не ответила. Спорить с Джеймсом не было смысла. Она знала, в какой восторг приводит его тот факт, что ее тетя гадает на картах. Он сразу воспринял эту информацию с энтузиазмом, потому что, с его точки зрения, это выделяло ее семью на фоне остальных. Эту особенность тети Энграси он рассматривал с таким же уважением, как если бы она была известной певицей или престарелой, вышедшей на пенсию актрисой. Она сама, глядя на то, как гадают тетя и Роз, ощутила, что ее охватывает чувство какой-то обделенности, как будто ее лишили чего-то очень ценного, что объединяло только этих двух женщин. С таким же успехом она могла находиться в другой комнате. Общие, только им понятные жесты и знание, в которое были посвящены только эти двое и к которому она не допускалась… Хотя так было не всегда.

— Это все, — произнесла Розаура.

Энграси собрала колоду, положила ее в центр шелкового платка и аккуратно завернула, завязав концы таким образом, что у нее получился тугой сверток, который она вернула на полку за стеклянной дверцей шкафа.

— А теперь будем ужинать, — объявила она.

— Я умираю с голоду, — радостно откликнулся Джеймс.

— А ты всегда умираешь с голоду, — рассмеялась Амайя. — Клянусь Богом, я не знаю, куда у тебя все это помещается.

Джеймс принялся накрывать на стол. Когда Амайя проходила мимо, принеся из кухни тарелки, он наклонился к ней и прошептал:

— После ужина, когда мы останемся наедине, я тебе подробно объясню, куда помещается все то, что я съедаю.

— Тс-с-с.

Амайя прижала палец к губам, скосив глаза в сторону кухни.

Энграси вошла в гостиную с бутылкой вина в руках, и они сели за стол.

— Тетя, это жаркое просто бесподобно, — воскликнула Розаура.

— Мне пришлось чуть ли не пинками выгонять Хонана. Он принес мне отчет, и, пока мы разговаривали, он не сводил глаз с подноса… Он даже проронил что-то насчет того, что он еще не ужинал, — добавила Амайя, наливая себе вина в бокал.

— Бедный мальчик, — вздохнула Энграси. — Почему ты не пригласила его остаться? Жаркого у нас на всех хватило бы, а этот мальчик мне очень нравится. Он, кажется, историк?

— Антрополог и археолог, — уточнил Джеймс.

— И полицейский, — подвела итог Розаура.

— Да, и к тому же очень хороший полицейский. Хотя ему еще не хватает опыта, и его первая профессия оказывает влияние на все его трактовки, работать с ним очень интересно. Да и образование у него первоклассное.

— В отличие от Фермина Монтеса, — заметила тетя Энграси.

— Фермин… — глубоко вздохнув, прошептала Амайя.

— У тебя с ним проблемы?

— Да, во всяком случае, очень на то похоже… В последнее время все ведут себя очень странно, как будто страдают от воздействия солнечных бурь, от которых у них произошло короткое замыкание здравого смысла. Я не знаю… может, это объясняется затянувшейся зимой, или все дело в этих убийствах… Все так…

— Сложно? — произнесла тетя, обеспокоенно глядя на племянницу.

— Видишь ли, события развиваются слишком быстро. Два убийства всего за несколько дней… Ну, вы знаете, что я не могу делиться с вами информацией, но результаты анализов совершенно сбивают с толку. Одна из теорий даже указывает на присутствие в долине медведя.

— Да, об этом написали в газетах, — подтвердила Розаура.

— С этим разбираются специалисты, но лесничие не верят в то, что здесь есть медведь.

— Я тоже в это не верю, — кивнула Энграси. — Их тут уже несколько веков не встречали.

— Ну да, но они уверены, что это что-то… что-то очень большое.

— Животное? — уточнила Роз.

— Басахаун. Один из лесничих даже утверждает, что собственными глазами видел басахауна два года назад. Как вам это нравится?

Розаура улыбнулась.

— Многие уверяют, что его видели.

— Да, в восемнадцатом веке, но чтобы в 2012 году? — скептически произнесла Амайя.

— Басахаун? А что это такое? Какой-то лесной джинн? — заинтересовался Джеймс.

— Нет, нет, басахаун — это реальное человекообразное существо около двух с половиной метров ростом, с длинными волосами на голове. Все его тело тоже покрыто волосами. Он живет в лесах, частью которых является и защитником жизни в которых выступает. Согласно легендам, он следит за тем, чтобы никто и ничто не нарушало существующее в лесу равновесие. И хотя он старается не попадаться людям на глаза, относится он к нам очень дружелюбно. Ночью, когда пастухи спят, он издалека сторожит овец и, если к ним подкрадывается волк, будит пастухов мощным свистом, который составляет весь его язык и который слышен на многие километры вокруг. Взобравшись на какую-нибудь возвышенность, басахаун также предупреждает пастухов о надвигающейся буре, чтобы они успели собрать отару и укрыться с ней в одной из ближайших пещер. И пастухи его благодарят, оставляя на какой-нибудь скале или у входа в пещеру немного хлеба, сыра, орехов или молока тех же овец, поскольку басахаун не ест мяса, — пояснила Роз.

— Потрясающе! — воскликнул Джеймс. — Расскажи еще что-нибудь.

— Здесь также есть джинн, вроде тех, о которых рассказывается в сказках «Тысяча и одной ночи». Он сильный, своенравный и ужасный. Кроме всего прочего, это джинн женского рода, и его зовут Мари. Она живет в пещерах и в скалах, всегда высоко в горах. Мари появилась задолго до христианства. Она символизировала мать-природу и силу земли. Именно она защищает урожаи и роды у скота. Она способствует плодовитости не только земли и скота, но также и людей. Покровительница, властительница природы, а для некоторых дух земли, своенравный и капризный, способный принимать вид любого явления природы — скалы, ветки, дерева, обязательно напоминающего очертания женской фигуры. Как правило, это фигура, которая ей нравится больше всего, — красивая и элегантно одетая дама, похожая на королеву. В таком же виде она является людям, но они никогда не догадываются, кто перед ними, пока она не уйдет.

Джеймс с искренним восторгом слушал рассказ Розауры, которая продолжала:

— У нее много жилищ, и она их постоянно меняет, перелетая из Айи в Амбото, из Чиндоки сюда. Она живет в местах, которые снаружи выглядят как утесы, скалы или пещеры, но посредством потайных ходов соединены с ее роскошными царственными и полными сокровищ чертогами. Если ты хочешь, чтобы она оказала тебе услугу, ты должен подойти к входу в ее пещеру и положить там какое-то подношение. Если то, чего ты хочешь, это ребенок, то в лесу есть поляна со скалой, имеющей очертания женской фигуры, в которую иногда воплощается Мари, чтобы охранять дорогу. Так вот, ты должен туда пойти и положить на эту скалу камень, который принесешь от двери своего дома. Положив свое приношение, ты должен удалиться, не оборачиваясь и двигаясь спиной вперед, пока скала или вход в пещеру окончательно не скроется из виду. Это удивительно красивая легенда.

— Это точно, — прошептал Джеймс, все еще находящийся под впечатлением от созданной Розаурой волшебной атмосферы.

— Мифология, — скептически хмыкнула Амайя.

— Не забывай, сестра, что мифология базируется на верованиях, которые существовали многие сотни лет.

— Только для доверчивой деревенщины.

— Амайя, я не верю своим ушам. Неужели это говоришь ты? Баскско-наваррская мифология описана в документах и научных трудах самых уважаемых людей, например отца Барандиарана, который является не доверчивой деревенщиной, а признанным антропологом. Некоторые из древних обычаев дошли и до наших дней. На юге Наварры, в Ухуе, есть церковь, в которую женщины, желающие иметь детей, совершают паломничества с камнем, который приносят из дома. Там они кладут его на груду булыжников и молятся Пресвятой Деве, покровительнице этих мест. Но то, что женщины приходили на то же место и прежде, чем там возник скит, это не вызывающий сомнения факт. И свой камень они клали у входа в пещеру естественного происхождения, чего-то вроде колодца или очень глубокой шахты. И эффективность этого ритуала тоже хорошо известна. Скажи мне, что католического или христианского в обычае приносить из дома камень и просить у Девы, чтобы она послала тебе ребенка? Это противоречит даже здравому смыслу. Скорее всего, католическая церковь, поняв, что искоренить подобные широко распространенные в народе воззрения невозможно, решила, что будет лучше возвести там монастырь. Тем самым она превратила языческий ритуал в католический, как это уже было ранее сделано с солнцестояниями на праздник Святого Иоанна и Рождество.

— То, что Барандиаран описал эти традиции, указывает только на степень их распространения, а не на истинность, — парировала Амайя.

— Но, Амайя, что важнее — истинность того или иного явления или вера в него множества людей?

— Все это обреченные на исчезновение деревенские сказки. Я не спорю, это очень красивые легенды. Но неужели ты считаешь, что в эру мобильных телефонов и Интернета кто-то воспринимает их всерьез?

Энграси негромко кашлянула.

— Я не хотела тебя обидеть, тетя, — извиняющимся тоном добавила Амайя.

— В наше время высоких технологий людям не хватает веры. Скажи мне, почему все это не мешает какому-то чудовищу убивать девочек и приволакивать их тела на берег реки? Поверь, Амайя, мир не особенно изменился. Он продолжает оставаться местом, в котором временами воцаряется тьма, и тогда злые духи окружают наше сердце. Море продолжает бесследно поглощать огромные корабли, и по-прежнему существуют женщины, которые молятся о зачатии. Но пока есть тьма, существует и надежда, и эти верования не теряют своей ценности и, как и в минувшие века, составляют важную часть нашей жизни. Мы чертим крест на тесте для хлеба или кладем эгускилоре[14] у двери, чтобы защитить свой дом от зла. Некоторые вешают у входа подкову. Немецкие крестьяне рисуют красной краской амбар, над которым вычерчивают звезды. Святому Антонию мы вверяем животных, а святого Бласа просим избавить нас от насморка… Сейчас это может показаться вздором, но в начале прошлого века Европу охватила эпидемия гриппа, который пришел туда из Испании. Минувшей зимой ужас перед вирусом гриппа А вынудил правительства всех стран вложить миллионы в бесполезные вакцины. Люди всегда надеются на защиту и поддержку высших сил, когда оказываются на милости сил природы. Еще совсем недавно они пытались жить с ней в ладу, и неважно, какую форму она принимала — Мари или святые мученики и девы, принесенные христианством. Но когда наступают темные времена, старые формулы по-прежнему работают. Так же, как когда отключают свет, и, чтобы подогреть молоко, мы ставим в очаг металлическую кастрюльку, вместо того чтобы воспользоваться микроволновкой. Неудобно? Сложно? Возможно, но это работает.

Амайя несколько мгновений молчала, как будто осмысливая все, что она только что услышала.

— Тетя, я понимаю, что ты хочешь мне сказать, но мне все равно трудно поверить в то, что кто-то пойдет к пещере или к скале, чтобы попросить духов помочь обзавестись ребенком. Я думаю, что любая женщина, у которой есть в голове хоть одна извилина, прежде всего обзаведется хорошим осеменителем.

— А если это не поможет?

— Тогда нужен специалист по репродуктивному здоровью, — вмешался Джеймс, многозначительно глядя на Амайю.

— А если и это не сработает? — упорствовала Энграси.

— Полагаю, тогда остается только надежда… — сдалась Амайя.

Тетя с улыбкой кивнула.

— Мне хотелось бы взглянуть на это место, — произнес Джеймс. — Это далеко? Вы не могли бы меня туда проводить?

— Конечно, — отозвалась Роз. — Мы можем сходить туда хоть завтра, если не будет дождя. Тетя, ты пойдешь?

— Вам придется меня извинить. Вся эта беготня уже не для меня, так что идите сами. Это недалеко от того места, где нашли эту девочку, Карлу. Амайя, ты тоже должна бы сходить к этой скале, пусть даже из простого любопытства.

Джеймс смотрел на жену, ожидая ее ответа.

— Завтра хоронят Анну Арбису. Кроме того, мне надо зайти к Флоре и… — Что-то вспомнив, она достала мобильный и набрала номер Монтеса.

Она снова услышала автоответчик, предложивший ей оставить голосовое сообщение, которое будет преобразовано в текст.

— Монтес, перезвони мне. Это Саласар. Амайя, — уточнила она, вспомнив, что ее сестры носят ту же фамилию.

Роз попрощалась и направилась к лестнице, а Джеймс поцеловал тетю Энграси и обнял жену за талию.

— Будет лучше, если мы отправимся спать.

Тетя не двинулась с места.

— Джеймс, подожди ее наверху. Амайя, задержись, пожалуйста. Я хочу кое-что тебе рассказать. Погаси этот свет, пока он окончательно меня не ослепил, приготовь две чашечки кофе и присядь напротив меня. И не перебивай меня, пожалуйста.

Энграси внимательно посмотрела племяннице в глаза и заговорила:

— В ту неделю, когда мне исполнилось шестнадцать лет, я видела в лесу басахауна. Я каждый день до самой ночи собирала в лесу дрова. Время было очень тяжелое. Я должна была насобирать столько, чтобы хватило на все печи в цеху, домой и на продажу. Иногда мне приходилось тащить столько, что у меня не хватало сил. Однажды я в отчаянии бросила свой груз на обочину дороги и, упав на землю, зарыдала от переутомления. Наплакавшись, я затихла. Лежа между вязанками дров, я спрашивала себя, как мне дотащить их до дома. И тут я его услышала. Сначала я подумала, что это олень. Олени ходят очень тихо, не то что кабаны, которые ломятся сквозь чащу с оглушительным треском. Я подняла голову над вязанками дров и увидела его. Я приняла его за человека. Самого высокого из всех, кого я когда-либо видела. У него был обнаженный, очень волосатый торс и длинные волосы, закрывавшие всю спину. Он палкой скоблил кору дерева и длинными ловкими пальцами отправлял себе в рот ее кусочки, как будто речь шла о каких-то деликатесах. Внезапно он повернул голову и начал принюхиваться, шевеля носом, как кролик. Я была абсолютно уверена в том, что он знает о моем присутствии. Со временем, когда я спокойно все обдумала, я пришла к выводу, что ему отлично известен мой запах, который уже стал частью леса, потому что там проходила моя жизнь. Утром, как только рассеивался туман, я уходила в горы и работала до полудня. Потом я делала перерыв, чтобы вместе с сестрами поесть горячей еды, которую нам приносила мама. Вместе со старшей сестрой она увозила дрова, которые нам удалось собрать за утро, на нашем ослике, а я оставалась работать еще пару часов или пока не начинало смеркаться. Мой запах, наверное, стал такой же неотъемлемой частью той части леса, как запах любого из живущих там животных. У нас даже было там более или менее ограниченное отхожее место, куда мы ходили по нужде, прежде всего, чтобы самим не вступить ни во что ногами в процессе поиска дров. Так что басахаун втянул носом воздух, узнал меня и продолжил заниматься своим делом, как ни в чем не бывало, хотя пару раз он обеспокоенно повернул голову, как будто опасаясь чего-то за своей спиной. Так продолжалось еще несколько минут, после чего он медленно удалился, время от времени останавливаясь, чтобы отщипнуть с дерева маленький кусочек коры или мха. Я поднялась на ноги и с новыми, неизвестно откуда взявшимися силами собрала вязанки. Я точно знаю, что я не запаниковала. Да, мне было страшно, но скорее как человеку, который стал свидетелем чуда, которого не заслуживает. Например, как ребенок, увидевший в лесу кокосовую пальму. Могу только добавить, что, когда я вернулась домой, я была бледной, как будто обмакнула лицо в тарелку с мукой, а мои волосы облепили голову, взмокнув от холодного липкого пота. При виде меня твоя бабушка так перепугалась, что уложила меня в постель и заставила пить чай с какой-то травой, пока мне не начало казаться, что я проглотила пеньковую веревку. Дома я ничего не рассказала, наверное, потому, что мои родители не смогли бы правильно принять то, что я видела, и я это знала. Хотя у меня самой не было на этот счет ни малейших сомнений. Я знала, что это был басахаун. Как и все дети Бастана, я много раз слышала истории о басахауне и других существах, некоторые из которых были волшебными и жили в лесу задолго до того, как люди построили церковь, а рядом с ней Элисондо. В следующее воскресенье во время исповеди я все рассказала кюре, такому ухоженному иезуиту по имени отец Серафим. Смею тебя уверить: оказалось, что у него нет ничего общего с его ангельским тезкой. Он назвал меня бессовестной лгуньей, а когда этого ему показалось недостаточно, он выбежал из исповедальни и костяшками пальцев отвесил мне подзатыльник, от которого у меня выступили на глазах слезы. После этого он прочитал мне лекцию об опасностях, подстерегающих тех, кто придумывает подобные сказки. Он запретил мне затрагивать эту тему даже в кругу семьи и наложил на меня епитимью, заставив читать «Отче наш», «Радуйся, Мария», «Верую» и Иисусову молитву в таком количестве, что я отрабатывала ее несколько недель. Так что мне больше и в голову не приходило рассказывать об этом происшествии. Когда я шла в лес собирать дрова, я производила столько шума, что распугивала все живые существа в радиусе двух километров. Я во весь голос распевала Te Deum[15] на латыни и возвращалась домой, окончательно осипнув. Я больше ни разу не видела басахауна, хотя мне часто чудились его следы. Разумеется, это могли быть следы оленя или медведей, которые тогда еще здесь водились. Но я всегда знала, что мои песни были для него сигналом, что он удаляется, едва услышав мой голос, что он знает о моем присутствии, принимает его и избегает меня так же, как избегаю его я.

Амайя смотрела на Энграси. Ее тетя закончила говорить и сидела молча, не сводя с племянницы глаз, которые всегда были такого же ярко-синего цвета, как и ее собственные. С возрастом они потемнели, как старые сапфиры, хотя в них по-прежнему лукаво светился живой и проницательный ум.

— Тетя, — начала она, — дело не в том, что я не верю в то, что все было так, как ты это видела и как ты это запомнила. Но ты должна признать, и я не вижу в этом ничего плохого, что ты всегда обладала богатым воображением. Пойми меня правильно… я расследую дело об убийстве и должна рассматривать его как следователь…

— И это очень правильно, — согласилась тетя.

— Тебе не случалось задумываться над тем, что на самом деле ты видела не басахауна, а что-то другое? Следует учесть, что девочки твоего поколения не находились под влиянием телевидения и Интернета, как современная молодежь, и тем не менее, эти места, и сельская местность в целом изобиловали подобными легендами. Посмотри на это с моей точки зрения. Девушка-подросток целыми днями работает в лесу. Рядом никого нет, она измучена и страдает от обезвоживания, вызванного физическими перегрузками. Она долго плачет и затихает, только окончательно выбившись из сил. Возможно даже, что в конце концов она засыпает. В средние века ты была бы отличной кандидатурой на встречу с Девой Марией, а в семидесятые — на похищение инопланетянами.

— Мне это не приснилось. Я видела его так же отчетливо, как тебя. Но, честно говоря, когда я решила тебе об этом рассказать, я ожидала именно такой реакции.

Амайя заговорщически смотрела на тетю, и Энграси улыбнулась в ответ, продемонстрировав великолепные зубные протезы, которые по непонятной Амайе причине всегда вызывали у нее улыбку и острый прилив любви к этой женщине. Продолжая улыбаться, тетя ткнула в нее белым костлявым пальцем, унизанным кольцами.

— Да, сеньора, я этого ожидала, потому что отлично знаю, как устроена твоя головка, и поэтому припасла для тебя еще одного свидетеля.

Амайя подозрительно смотрела на нее.

— И кто же это? Одна из этой веселой шайки, с которой ты играешь в покер?

— Молчи, о недоверчивая племянница, и слушай. Это было шесть лет назад. Холодным зимним вечером я возвращалась домой после службы в церкви и у входной двери столкнулась с дожидающимся меня Карлосом Валлехо.

— С Карлосом Валлехо? Моим школьным учителем?

Хотя прошло много лет с тех пор, как она видела его в последний раз, образ Карлоса Валлехо всплыл в ее памяти с такой ясностью, как будто она только что с ним рассталась. Он стоял перед ее внутренним взором в джинсовом, великолепно скроенном костюме с учебником математики под мышкой, с ухоженными усами и пышными седыми волосами, зачесанными назад с помощью бриллиантина, благоухая лосьоном после бритья.

— Да, сеньорита, — улыбнулась Энграси, довольная тем, что ей удалось заинтересовать племянницу. — Его охотничий костюм промок и был весь испачкан глиной, и при нем все еще была винтовка в кожаном чехле. Я обратила на все это внимание, потому что, как я тебе уже сказала, стояла зима, и темнело очень рано. Это было совершенно неподходящее время, чтобы возвращаться с охоты, да еще и в вымокшей до нитки одежде, хотя дождей не было ни в этот день, ни накануне. Но больше всего меня поразило его лицо, бледное, с искаженными от ужаса чертами. Я знала, что он заядлый охотник, и иногда видела, как он возвращается на своем автомобиле с гор, но он никогда не ходил по улицам в охотничьей одежде… Да ты и сама должна помнить, как его называли.

— Модник, — прошептала Амайя.

— Вот именно, сеньора, модник… Так вот, все брюки и ботинки модника были измазаны глиной. А когда я подала ему чашку мансанильи[16], то увидела, что его руки покрыты царапинами и ссадинами, а ногти чернее, чем у угольщика. Я молчала, ожидая, пока он сам заговорит. Это всегда дает наилучший результат.

Амайя молча кивнула.

— Он долго молчал, уткнувшись взглядом в чашку, а потом сделал большой глоток, посмотрел мне в глаза и произнес, как всегда козыряя своей образованностью и учтивостью:

— Энграси, я очень надеюсь на то, что ты сможешь простить мне подобное вторжение в твой дом. — Он огляделся с таким видом, как будто только сейчас понял, где он на самом деле находится, и добавил: — За все те годы, что мы знакомы, я впервые попал к тебе домой.

Я поняла, что он хочет сказать «к тебе на консультацию», и медленно кивнула, ожидая продолжения.

— Наверное, тебя удивил мой визит, но дело в том, что я не знал, куда идти, и подумал, что, возможно, ты… — Я подбодрила его, попросив продолжать, и, наконец, он произнес: — Сегодня утром я видел в лесу басахауна.

17

Доска в комиссариате была покрыта диаграммами Венна[17], в центре которых находились фотографии трех девочек. Хонан продолжал читать и перечитывать отчеты криминалистов, пока Амайя крошечными глоточками пила из чашки, которую держала обеими руками, пытаясь согреть пальцы ее теплом, и как зачарованная всматривалась в доску. Казалось, она изучает эти лица и эти слова, чтобы извлечь из них какой-то эликсир, жизненную сущность душ, отсутствующих в мертвых глазах этих девочек.

— Инспектор Саласар, — прервал ее раздумья Ириарте.

Увидев, как вздрогнула Амайя, он улыбнулся, а она подумала, что ей повезло работать с этим симпатичным мужчиной, кабинет которого украшают календари с изображениями Девы Марии, а также фотографии его жены и пары белокурых ребятишек, весело улыбающихся в объектив и унаследовавших шевелюру матери, потому что волосы самого Ириарте были темными и редкими.

— Мы получили токсикологический отчет по Анне. Каннабис и алкоголь.

Амайя вслух перечитала свои записи.

— Пятнадцать лет, член молодежного мариинского общества, отличные и хорошие оценки в школе, баскетбольная команда и шахматный клуб, пропуск в библиотеку. В ее комнате: розовое стеганое одеяло, плюшевые медвежата, сердечки и книги Даниэлы Стил. Здесь что-то не сходится, — добавила она, поднимая глаза на Ириарте.

— Мне тоже так показалось, — согласился он. — И сегодня утром мы побеседовали с двумя подругами Анны, и они описывают ее совершенно иначе. Анна жила двойной жизнью, для чего ей постоянно приходилось обманывать родителей. Но они ничего не знали и были вполне довольны дочерью. Если верить подругам, Анна курила косяки, пила, а иногда принимала и кое-что покрепче. Она часами сидела в социальных сетях в Интернете и публиковала вызывающие фотографии. Девушки утверждают, что она обожала демонстрировать в вебкамеру свои сиськи. Читаю дословно: «Она была шлюхой, маскирующейся под святошу. У нее даже были отношения с женатым мужчиной».

— С женатым? С кем? Это может быть очень важно… Что еще они вам рассказали?

— Они говорят, что не знают, с кем она встречалась. Или же они не хотят его называть. Судя по всему, связь длилась несколько месяцев, но она собиралась ее разорвать. Она говорила… — он снова начал читать, — … что «этот дядька ее раздражает, и он ей уже надоел».

— Господи боже мой, Ириарте, кажется, мы нашли ниточку: она не хотела продолжать отношения, и он ее убивает. Возможно, у него также была какая-то связь с Карлой и Айноей…

— Возможно, с Карлой. Айноа была девственницей, и ей было всего двенадцать лет.

— Возможно, он ее добивался, но, получив отказ.… Ну ладно, я признаю, что немного притягиваю ситуацию за уши, но мы все равно должны рассмотреть эту версию. Нам, по крайней мере, известно, он местный или нет?

— Девочки говорят, что он почти наверняка из Элисондо, хотя также может жить где-то в окрестностях.

— Надо найти этого типа, которому нравятся молоденькие девочки. Получите ордер на изъятие компьютера, дневников и любых записей, которые могут быть у Анны дома. Осмотрите также ее шкафчик в школе, еще раз побеседуйте со всеми ее несовершеннолетними подругами… Это необходимо сделать у них дома… Ходить по домам только в штатском. Я меньше всего хочу, чтобы те, кто должен нам помогать, пугались при виде полицейской формы. И еще, инспектор, — добавила она, глядя на Ириарте, — пока ни слова родителям Анны. Совершенно ясно, что они понятия не имели о двойной жизни своей дочери.

Подняв руку, она взглянула на часы.

— Через три часа все должны быть в церкви и на кладбище. Та же операция, что и на похоронах Айнои. Как только все закончится, возвращаетесь в комиссариат. У Хонана стоит великолепная программа оцифровки фотографий высокого разрешения. Как только снимки будут готовы, собираемся здесь на совместный просмотр. Хонан, возможно, тебе удастся выудить что-нибудь из компьютера Анны Арбису. Копай поглубже. Даже если это займет у тебя всю ночь.

— Конечно, шеф, я сделаю все, что нужно.

— Как обстоят дела с этими экспертами, из Уэски, с охотниками за привидениями, как их назвали лесничие?

— У меня с ними договоренность сегодня на шесть часов вечера. Мы встретимся, как только они вернутся с гор. Я надеюсь, что к этому времени они уже смогут мне что-нибудь сообщить.

— Я тоже на это надеюсь. Они приедут сюда?

— Ну, я им это предложил, но, судя по всему, у русской аллергия на полицейские комиссариаты, или что-то в этом роде. Она пыталась объяснить мне все по телефону, но я и половины не понял. Так что мы остановились на отеле, в котором они живут. Отель «Бастан», — прочитал Хонан, заглянув в блокнот.

— Я знаю, где это. Постараюсь туда подъехать, — кивнула Амайя, одновременно делая запись в своей записной книжке.

В зал ворвался Сабальса с кипой факсов в руках. Подойдя к столу, он положил на него бумаги.

— Инспектор, звонят из Памплоны. Многие газеты хотят прислать своих репортеров на похороны и отпевание. Нам советуют сделать заявление для прессы.

— Это работа Монтеса, — ответила Амайя, оглядываясь вокруг. — Можно узнать, куда он снова подевался?

— Он позвонил сегодня утром и сказал, что плохо себя чувствует и что он присоединится к нам на кладбище.

Амайя фыркнула:

— Свежо предание… Прошу вас, если кто-то из вас его увидит, скажите ему, чтобы он срочно явился в кабинет инспектора Ириарте. Сабальса, мне необходимо встретиться с родителями Анны. Договоритесь с ними, пожалуйста, часа на четыре, если это возможно.

Час назад начался дождь, и в маленькой церкви уже нечем было дышать из-за удушающе сладкого аромата цветов, смешивающегося с запахом мокрых пальто собравшихся на отпевание людей. Проповедь, на которую Амайя почти не обратила внимания, была повторением предыдущих. Оглядываясь по сторонам, она отметила, что на эти похороны пришло больше народу, видимо, за счет любопытных и психически нездоровых людей и журналистов, которым разрешили присутствовать на отпевании при условии, что они не станут вести съемку в помещении храма. Снова скорбь, плач и причитания… Но появилось и кое-что, чего не было раньше, — в воздухе витал ужас. Он тонкой, но вездесущей вуалью лежал на лицах всех, кто находился в церкви. В первых рядах, кроме родственников, сидела группа совсем юных юношей и девушек, наверняка школьных товарищей Анны. Некоторые из девочек обнимались и молча плакали. Казалось, они совсем выбились из сил. Подобное изнеможение Амайя уже видела у подруг Айнои. Их лица напрочь утратили естественное сияние, присущее юности. Они лишились привычно насмешливого выражения, отражающего уверенность юных в том, что они никогда не умрут. Смерть и старость представляются молодежи чем-то невообразимым и расположенным на расстоянии не менее тысячи световых лет. Но для этих подростков и в этот жестокий момент смерть обрела всю свою чудовищную и осязаемую реальность. Им было страшно. Они были охвачены тем ужасом, который парализует волю и тело человека, пытающегося стать неподвижным и невидимым в надежде, что смерть его не заметит. Уверенность в ее близости как пеплом накрыла эти измученные лица, превратив подростков в молчаливых и сдержанных старичков. Никто из них не мог отвести глаз от гроба с телом Анны. Он стоял перед алтарем в окружении девственно белых цветов и сверкал гипнотическим блеском отраженного света больших восковых свечей.

— Пойдем, — прошептала Амайя Хонану. — Я хочу попасть на кладбище раньше, чем туда потянутся люди.

Кладбище Элисондо располагалось на покатом склоне холма в районе Ансанборда, хотя называть районом три хутора, которые можно было охватить взглядом от кладбищенских ворот, не поворачивался язык. Склон, едва заметный у входа, становился все внушительнее по мере удаления от него. Амайя решила, что подобное расположение места вечного упокоения выбрано не случайно, но для того, чтобы вода от частых дождей не застаивалась в склепах. Некоторые гробницы были приподняты над землей и закрывались массивными воротами, хотя в нижней части кладбища виднелись другие, более скромные захоронения с ушедшими глубоко в землю надгробными плитами. Эти могилы вызвали в ее памяти другие приподнятые над землей склепы, которые она видела в Новом Орлеане два года назад. Она попала туда по программе обмена полицейскими с академией ФБР в Квантико, штат Вирджиния. Эта программа включала в себя симпозиум по созданию вероятностных психологических портретов преступников, завершившийся визитом в Новый Орлеан. В этом городе проходила практическая часть курса по идентификации признаков сокрытия преступления, поскольку под прикрытием урагана Катрина было совершено множество убийств, и в последовавшие за стихийным бедствием годы продолжали всплывать останки жертв и улики, указывавшие на насильственный характер их смерти. Амайю поразило то, что, несмотря на прошедшее после урагана время, в городе все еще были заметны следы постигшего его несчастья, что не помешало ему сохранить свое декадентское и мрачноватое величие, напоминающее блеклую роскошь, которая в некоторых культурах является неотъемлемой частью смерти. Один из сопровождавших ее полицейских, спецагент Дюпре, предложил ей пройти за одной из пышных похоронных процессий, которую до самого кладбища Сент-Луис сопровождал джазовый оркестр.

— Здесь все могилы приподняты над землей, чтобы регулярные наводнения не вымывали трупы из земли, — пояснил Дюпре. — Стихия обрушивается на нас не впервые. В прошлый раз она явилась под именем Катрина, но она бывала здесь и прежде под другими именами.

Амайя в растерянности смотрела на него.

— Вас, наверное, удивляет, что агент ФБР пользуется подобной терминологией, но, поверьте мне, это проклятие моего города. Мертвые здесь не могут быть погребены, поскольку город расположен на шесть футов ниже уровня моря. Трупы складывают в каменные склепы, в которых может лежать много поколений целых семей. Думаю, что причина наших бед кроется именно в этом, в том, что в Новом Орлеане мертвых не хоронят по христианскому обычаю и они не могут упокоиться. Это единственное место в Соединенных Штатах, где кладбища называются не кладбищами, а городами мертвых, как будто наши усопшие продолжают каким-то образом жить.

Прежде чем ответить, Амайя в упор посмотрела на Дюпре.

— По-баскски кладбище называется hilerri. Это буквально означает «селение мертвых».

Дюпре улыбнулся.

— Вот, у нас уже есть еще что-то общее: близость к французскому народу и название наших кладбищ.

Амайя вернулась в настоящее. Возможно, именно желание избежать затопления заставило жителей Элисондо разбить новое кладбище на холме. Старое кладбище согласно традиции окружало церковь, которая в то время стояла рядом с ратушей, на городской площади. Позже ее разобрали, камень за камнем перенесли и вновь возвели на ее нынешнем месте. То же самое произошло и с кладбищем, переместившимся на улицу Алдуидес в районе Ансанборда. В хрониках сохранилось только одно упоминание о причинах переноса кладбища на новое место: «по санитарным соображениям». Однако нетрудно предположить, что мощное наводнение, разрушившее церковь и унесшее камни одной из ее башенок так далеко, что их не удалось найти, не могло не затронуть окружавшие храм могилы.

Точно так же, как над воротами города находится его герб, на воротах кладбища красовался череп, пустыми глазницами взиравший на посетителей и предупреждавший их о том, что они входят во владения этого конкретного губернатора города мертвых. Сразу за воротами, справа от входа рос единственный кипарис, чуть подальше виднелась плакучая ива, а в конце дорожки — бук. В центре кладбища вздымался величественный крест, от подножия которого расходились четыре дорожки, делившие кладбище на четыре идеальных квадрата, внутри которых помещались захоронения. Склеп семьи Арбису находился непосредственно у основания одного из этих ответвлений. На гробнице лежал ангел, и по его апатичному лицу было видно, что он бесконечно далек от человеческих страданий. Казалось, что он со скучающим видом наблюдает за могильщиками, которые сдвинули каменную надгробную плиту, приподняв ее железными ломами. Амайя остановилась за спиной Хонана, погрузившегося в изучение основания креста.

— Я думала, что кресты ставят только на перекрестках дорог, — заметила она.

— Это ошибочное мнение, шеф. Происхождение крестов весьма древнее и столь же туманное. Несмотря на то что их связь с христианством не вызывает сомнений, кресты на перекрестках дорог скорее объясняются суевериями и убеждениями, имеющими отношение к потустороннему миру, а не к миру живых.

— Но разве их ставит не церковь?

— Не обязательно. Церковь их скорее охристианила, чтобы поглотить языческий обычай, который оказался слишком живучим и трудноискоренимым. С глубокой древности точка, где сходятся и пересекаются дороги, считалась местом сомнений и неуверенности, вызванных необходимостью принять решение относительно того, какой путь следует избрать и с кем в результате сделанного выбора встретиться: кто будет идти нам навстречу по избранной нами дороге. Представьте себе человека перед подобным выбором глубокой ночью, в полной темноте и без знаков, подсказывающих нужное направление. Путника охватывал такой ужас, что, дойдя до перекрестка, он останавливался и долго стоял на дороге, по которой пришел, вслушиваясь, напрягая все органы чувств, пытаясь разглядеть во мраке злонамеренный призрак терзающейся души. Существовало глубоко укоренившееся убеждение, что люди, умершие насильственной смертью, а также те, кто стал причиной этой смерти, не могут упокоиться и бродят по дорогам в поисках того места, где они будут отмщены или где они найдут того, кто поможет им справиться с непосильной ношей. Согласно тому же верованию, встреча с подобным призраком может привести к болезни или безумию.

— Погоди, насчет перекрестков все ясно, но что крест делает здесь, на кладбище?

— Ты видишь это место в его нынешнем виде. Но возможно, что в прошлом здесь сходилось несколько дорог. Две из них вполне очевидны — из Элисондо в Беартсун, но, может быть, с этого холма спускалась еще одна, ведущая из Эчайде и исчезнувшая с появлением всех этих шоссе. Не исключена также возможность того, что это место было необходимо освятить.

— Хонан, это кладбище, здесь вся земля освящена.

— Возможно, в хрониках сохранилось упоминание о каком-нибудь событии, происшедшем задолго до возникновения здесь кладбища… Кресты также ставили в местах совершения богомерзких действий в попытке их очистить. Это могла быть насильственная смерть или какое-то другое преступление… Кресты появлялись и в местах, где собирались ведьмы, а здешние края ими изобилуют. Таким образом, у креста двойная задача — освящать место и предостерегать о том, что некто оказался на зыбкой и ненадежной почве. Хотя данный крест могли поставить и уже на кладбище, с учетом его расположения. Четыре дороги, — пояснил он, указывая на планировку кладбища. — Они расположены под прямым углом друг к другу и сходятся строго в центре, но также и под крестом, в потустороннем мире, где, возможно, кишат и томятся души убийц и их жертв.

Амайя с восхищением наблюдала за молодым помощником инспектора.

— Но разве на кладбищах хоронили убийц? Я считала, что их отлучали от Церкви и это делало невозможным погребение на освященной земле, вынуждая хоронить их за оградой.

— Да, да, это так. Но если даже сейчас некоторые убийства остаются нераскрытыми, представьте себе, что было в пятнадцатом веке. Серийный убийца мог жить как в раю, потому что его преступления, скорее всего, вменялись в вину какому-нибудь безграмотному и умственно отсталому крестьянину. Кресты ставили на всякий случай, скорее как защиту от неизвестного, чем от видимого глазу. Существует еще одно объяснение, которое в данном случае не имеет силы, поскольку крест уже находится внутри кладбищенской ограды. Только в первой половине двадцатого века на кладбищах позволили хоронить детей, умерших до крещения, мертворожденных младенцев и выкидыши. Это представляло серьезную проблему для родственников, которые хотели защитить их души от опасностей, подстерегающих их в потустороннем мире. Но закон запрещал захоронение таких детей на кладбище. Часто, если мать умирала при родах вместе с ребенком, семьи прятали младенца у нее под коленями и хоронили их вместе. Кроме того, место у основания креста считается святым, и умершего ребенка тайно хоронили здесь глухой ночью. После этого на кресте высекались инициалы младенца или просто маленький крест. Именно это я и высматривал, но здесь, похоже, ничего такого нет.

— Понятно, по этому вопросу я могу прочитать тебе небольшую лекцию, если позволишь. В долине Бастан, если младенец умирал, не успев пройти обряд крещения, его хоронили возле родительского дома.

Амайя наклонилась и взглянула в сторону ворот. Ей показалось, что среди кустарников, живой изгородью окружавших кладбище, кто-то есть. Она тут же резко выпрямилась в полной уверенности, что узнала того, кто там прячется.

— Кто это? — спросил Хонан у нее за спиной.

— Фредди, мой зять.

Осунувшееся лицо Фредди казалось потемневшим из-за огромных черных кругов, залегших под его покрасневшими глазами. Амайя сделала шаг к ограде, но лицо исчезло среди листвы. А затем пошел дождь. Бесчисленные зонтики и стремление прихожан спрятаться под ними неимоверно затруднили процесс видео-и фотосъемки похорон. Амайя заметила Монтеса, который расположился рядом с родителями Анны. Он поздоровался с ней кивком головы, и ей показалось, что он хочет что-то сказать. Она сделала ему знак молчать.

По возрасту родители Анны могли бы быть ее бабушкой и дедушкой. Анна появилась в их семье, когда казалось, что надежды завести детей уже нет. С тех пор она стала смыслом их жизни. Мать, явно находящаяся под воздействием транквилизаторов, не плакала. Она стояла очень прямо и почти держала на себе другую женщину, возможно, свою невестку. Она обнимала ее одной рукой и смотрела куда-то в пространство между гробом дочери и вырытой в земле могилой. Амайя знала обеих с детства, хотя не была уверена в степени их родства. Отец плакал. Он стоял впереди и, наклонившись, беспрестанно гладил гроб, как будто боялся утратить единственную связь, соединявшую его с дочерью. Он резко отталкивал руки, протягивавшиеся, чтобы его поддержать, и зонтики, которые тщетно пытались защитить его от дождя. Дождевые капли стекали по его лицу, смешиваясь со слезами. Когда гроб начали опускать в яму и мокрая деревянная крышка выскользнула из-под его пальцев, он рухнул, как срубленное под корень дерево, обессиленно упав в лужу, образовавшуюся на присыпанной гравием земле.

Амайя была тронута до глубины души тем, как осиротевший отец до последнего отказывался выпустить руку дочери, которую для него символизировал ее гроб. Этого свидетельства сильнейшей родительской любви оказалось достаточно, чтобы разрушить барьеры, которые ей, как сотруднику отдела по расследованию убийств, приходилось возводить вокруг своих собственных чувств. Отцовская рука и этот жест, которому она втайне всегда завидовала, прорвали дамбу ее эмоций, и в образовавшуюся огромную брешь ринулся океан ее страхов, тревог и нереализованных желаний. Спасаясь от этого губительного прилива чувств и стремясь скрыть от окружающих свое смятение, Амайя попятилась, а затем подошла к кресту. Рука. Это она вывела ее из равновесия. Несмотря на то что она уже несколько лет пыталась забеременеть, ее не особенно привлекали младенцы и маленькие дети, которых она видела у своих подруг. Она никогда не провожала глазами малышей, которых матери держали на руках. Но она остро ощущала, чего лишена, когда смотрела на мать, ведущую своего ребенка за руку. Доверие, о котором говорил этот интимный жест, для нее было превыше любого другого доверия, которое только могло существовать между двумя человеческими существами. Детская ладошка, заключенная в сильной руке взрослого, символизировала для нее всю любовь, самоотдачу и преданность материнства, в котором ей пока было отказано, которому, возможно, вообще не суждено было наступить, что навеки лишило бы ее почетного права взять за руку своего сына или дочь. Материнство означало для нее возможность предоставить другому человеческому существу, плоти от ее плоти, крови от ее крови, счастливое детство, которого сама она была лишена, и любовь, которой она никогда не ощущала со стороны своей собственной измученной болезнью матери.

18

Когда похороны закончились, все пришедшие на кладбище люди как будто испарились, оставив после себя лишь облако густого тумана, поднявшегося от реки Бастан. Этот туман длинным языком вытянулся вдоль долины и расползся по улицам Элисондо, погрузив их в еще более глубокую грусть, если только это было возможно. Закоченевшая от холода Амайя топталась у входа в цех, пока не увидела приближающуюся к ней сестру.

— Ого, сеньора инспектор! Какая честь! — насмешливо произнесла Флора. — Ты, случайно, не убийцу здесь разыскиваешь?

Амайя улыбнулась и ткнула в сестру пальцем.

— Именно этим я и занимаюсь.

Флора застыла с ключом в руке. Слова Амайи ее взволновали и, похоже, даже несколько испугали.

— Здесь, в Элисондо?

— Да, здесь. Обычно эти убийцы оказываются людьми довольно близкими к своим жертвам. Если бы только мы имели дело с одним убийством, — вздохнула она. — Но их уже три. Он просто обязан жить здесь или где-то совсем рядом.

Они вошли в цех, и их встретил знакомый аромат, который Амайя вдыхала с детства. Ей казалось, что стоит ей закрыть глаза — и она увидит отца в белых брюках и майке, который огромной стальной скалкой раскатывает листы слоеного теста, пока мать руками, испачканными мукой, смешивает ингредиенты начинки в глиняной миске, источая аромат анисовой эссенции, который для Амайи с детства ассоциировался только с ней. Она посмотрела на ларь с мукой, и по ее спине пополз холодок, а к горлу подступила тошнота.

На нее внезапно нахлынула темная волна тягостных воспоминаний, и эхо прошлого полностью заслонило от нее настоящее. Она закрыла глаза и с силой зажмурилась, пытаясь закрыть распахнутую этим зрелищем дверь, в которую уже ринулся ужас.

— О чем ты думаешь? — спросила Флора, удивленная исказившимся лицом сестры.

— Об айте и аме, о том, как они тут работали и какими счастливыми выглядели, — солгала Амайя.

— Это верно, они работали… — отозвалась Флора, моющая руки под струей воды из крана. — Но их было двое, а мне теперь приходится делать гораздо больше работы, но в одиночку… Хотя непохоже, чтобы тебя это особенно беспокоило, верно, сестра?

— Флора, я понимаю, что у тебя много работы, но ты не обратила внимания на вторую часть моего предложения: они были счастливы, выполняя эту работу. Вне всякого сомнения, это было ключом к их успеху, точно так же, как твоя любовь к своей работе привела к успеху тебя.

— Ах, вот как? Что бы ты понимала… Ты думаешь, что я счастлива, занимаясь всем этим?

С этими словами Флора резко развернулась к сестре, одновременно поднимая жалюзи на окнах кабинета.

— Ну, у тебя все так хорошо получается… Я бы даже сказала, изумительно. Ты пишешь книги, собираешься делать передачу на телевидении, бисквиты Саласар известны половине Европы, и ты богата. Я бы назвала все это признаками успеха.

По лицу ее сестры было заметно, что она внимательно вслушивается в слова Амайи, оценивая степень их искренности и наверняка пытаясь уловить фальшь.

— Я думаю, что ты не стала бы преуспевающей бизнес-леди, если бы не вкладывала в свою работу душу, — продолжала Амайя. — У тебя есть все основания быть довольной своей жизнью, а от этого и до счастья рукой подать.

— Да, — согласилась Флора, приподнимая брови, — возможно, сейчас это так, но прежде чем к этому прийти…

— Флора, каждый из нас должен пройти свой путь.

— Да ну? Неужели? — возмутилась Флора. — Позволь полюбопытствовать, какой путь пришлось пройти тебе?

— Уверяю тебя, мне пришлось немало потрудиться, чтобы достичь того, что я имею, — ответила Амайя тихим и спокойным голосом, так раздражавшим ее сестру.

— Да, но ты сама выбрала себе профессию, а мне мои дела были навязаны. Я не могла рассчитывать ни на чью помощь, меня все бросили. Ты уехала, Виктор начал закладывать за воротник, а твоя сестра…

Несколько секунд Амайя хранила молчание, размышляя над упреками, которые менее чем за одни сутки она выслушала от обеих своих сестер.

— Ты тоже могла сделать свой выбор, если это было не то, чего ты хотела.

— И кто меня спрашивал, чего я хочу?

— Флора…

— Нет, ты мне ответь, кого интересовало, хочу ли я остаться здесь и всю жизнь месить тесто для слоек?

— Флора, ты могла выбирать, как любой другой человек, но ты предпочла не выбирать… Меня тоже никто ни о чем не спрашивал. Я приняла решение и выбрала свой путь.

— Наплевав при этом на всех остальных.

— Флора, это неправда. От моего отъезда никому хуже не стало. В отличие от тебя и Роз, цех мне никогда не нравился, даже когда я была совсем маленькой… Я пользовалась любой возможностью, чтобы убежать, и удерживали меня здесь только силой, и тебе это известно не хуже, чем мне. Я не хотела здесь работать и уехала учиться. И родителей это вполне устраивало.

Аме это не очень-то и понравилось. Но, как бы то ни было, мама с папой были спокойны, потому что для продолжения семейных традиций у них были Роз и я.

— И все же ты имела право на свой выбор.

Флора взорвалась.

— Ты даже представления не имеешь о том, что такое чувство ответственности, — воскликнула она, разворачиваясь к сестре и указывая на нее пальцем.

— Прошу тебя… — взмолилась Амайя, которой до тошноты надоел этот спор.

— Не надо меня просить… Ни ты, ни твоя сестра, ни этот забулдыга Виктор даже не догадываетесь о значении этого слова.

— Я поняла, сейчас нам всем достанется. — Она устало улыбнулась и, не повышая голоса, продолжила: — Флора, ты меня совсем не знаешь. Я уже не девятилетняя девочка, увиливающая от работы в цехе. Смею тебя уверить, что на моей работе каждый день…

— На твоей работе, — перебила ее сестра. — Кто тут говорит о твоей работе? Только ты, сестричка. Я говорю о семье, кто-то из членов которой должен был продолжать заниматься бизнесом.

— О господи, тоже мне, Майкл Корлеоне… Бизнес, семья, мафия. — Амайя насмешливо помахала в воздухе рукой со стиснутыми пальцами, и это вызвало еще более сильное негодование ее сестры.

Она швырнула на стол полотенце, которое продолжала держать в руках, и уселась в кресло так резко, что освещавшая кабинет настольная лампа задрожала. А Амайя продолжала говорить:

— Флора, вы обе, Роз и ты, жили здесь и с раннего возраста проявляли интерес к нашей кондитерской. Вы могли находиться тут часами. Роз было всего три года, когда она научилась делать пончики и кексы…

— Твоя сестра… — презрительно пробормотала Флора. — Ее любви к кондитерской хватило ненадолго. Роз испарилась, как только убедилась в том, что это по-настоящему тяжелая работа. Или ты, возможно, считаешь, что этот бизнес продержался бы сколько-нибудь долго, если бы я оставила все так, как это было при родителях? Я тут все модернизировала, от фундамента до крыши. Я сделала бизнес современным и конкурентоспособным. Ты и представить себе не можешь, какой контроль качества должна проходить продукция, чтобы ее выпустили в Европу. Единственное, что сохранилось, это название, «Бисквиты Саласар», и надпись, которой наши прапрадеды известили народ об открытии кондитерской.

— Флора, но ты сама только что подтвердила мою правоту. Только ты могла совершить подобные перемены, потому что ты обожаешь этот бизнес.

Ее последние слова дошли до сознания Флоры. Амайя с удовлетворением отметила, что искаженное возмущением и презрением лицо сестры разгладилось. Негодование уступило место горделивому самодовольству. Она огляделась вокруг и выпрямилась в кресле.

— Да, — согласилась она, — но дело было вовсе не в том, обожала я этот бизнес или нет, и не в том, что, как ты выразилась, это занятие принесло мне счастье. Кто-то должен был это делать, и, как всегда, это выпало мне, тем более что ни у кого, кроме меня, не хватило бы способностей достичь того, чего удалось добиться мне. Так что это чистой воды здравомыслие и чувство ответственности. Но в любом случае это тяжелая ноша, и на меня ее просто взвалили. Я была вынуждена сохранить родительское наследие, предприятие, в которое айта и ама вложили столько сил, а также его репутацию и традиции. Я потратила много сил, но я горжусь тем, чего достигла.

— Ты так говоришь, как будто вынуждена держать на своих плечах тяжесть всего мира. Как ты думаешь, что бы произошло, если бы ты посвятила свою жизнь чему-то другому?

— Я тебе уже сказала — кондитерской уже не существовало бы.

— Возможно, дело продолжила бы Роз. Ей всегда нравился этот бизнес.

— Нет, ей нравился не бизнес. Она любит делать печенье, а это совсем другое. Я не хочу и пытаться представлять себе, как все было бы, если бы тут всем заправляла Роз, ты просто не понимаешь, что говоришь… Она и себе не даст ладу. Роз — это воплощение безответственности и инфантильности. Кажется, она до сих пор уверена в том, что деньги падают с неба. Если бы родители не оставили ей дом, ей сейчас было бы негде жить. Да еще этот ублюдок, которого она взяла себе в мужья, наркоман и бездельник, только и знающий, как тянуть у нее деньги и морочить голову барышням. Это она, по-твоему, способна двигать этот бизнес вперед? У нее для этого ничего нет и негде взять. А если я ошибаюсь, то скажи мне, где она сейчас? Почему она не спешит продемонстрировать свои таланты здесь, в кондитерской?

— Возможно, если бы ты не была к ней так строга…

— Жизнь — это суровая штука, сестра, — презрительным тоном оборвала ее Флора.

— Я думаю, что Розаура хорошая девочка, а ошибиться в выборе супруга способен кто угодно.

Флора вспыхнула, как будто ее осветил луч света. Она молчала, пристально глядя на сестру, и Амайя поняла, что она думает о Викторе.

— Флора, я не имела в виду Виктора.

— Понятно! — прозвучало в ответ, и Амайя почувствовала, что сестра готовится пустить в ход всю свою тяжелую артиллерию.

— Флора…

— Да, вы обе такие хорошие и хотите только добра, но скажи мне одну вещь, хорошая девочка, где была ты, когда ама заболела?

Амайю даже передернуло от отвращения. Она сокрушенно покачала головой.

— Флора, давай не будем об этом?

— Что случилось, хорошая девочка? Тебе неприятно говорить о том, как ты покинула свою больную мать?

— Черт возьми, Флора. Кто тут болен, так это ты, — возмутилась Амайя. — Мне было двадцать лет, я училась в Памплоне и каждую неделю на выходные приезжала домой. А ты и Роз все время находились здесь. Вы здесь жили и работали и уже были замужем.

Флора поднялась из кресла и подошла к ней.

— Этого было недостаточно. Ты приезжала в пятницу, а в воскресенье уже уезжала. Тебе известно, сколько дней в неделе? Семь. А при них семь ночей, — произнесла она, поднося к лицу Амайи раскрытую ладонь и два пальца второй руки. — И знаешь, кто находился у постели амы каждую ночь? Я. Не ты, а я. — Она яростно ударила себя кулаком в грудь. — Я кормила ее с ложки, купала, укладывала, меняла пеленки и снова укладывала. Я ее поила, а она мочилась снова и снова. Она отвешивала мне затрещины, оскорбляла меня и проклинала. Меня, единственную из своих дочерей, кто был с ней рядом. Единственную, кто всегда был с ней рядом. Утром приходила Роз и везла ее гулять в парк, а я открывала цех, проведя всю ночь на ногах. А когда я возвращалась домой, все повторялось сначала. Изо дня в день одно и то же. Я ни от кого не видела помощи, потому что на Виктора тоже нельзя было положиться. Хотя, в конце концов, это была не его мать. Он ухаживал за своей матушкой, когда она заболела и умерла. Но ему повезло больше. Это была пневмония, которая унесла ее за два месяца. Мне пришлось сражаться три года. Так что, хорошие девочки, скажите мне, где вы были, а также имею ли я право обвинять вас в безответственности.

Она отвернулась от Амайи и медленно вернулась к столу, где снова села в кресло.

— Я думаю, что ты несправедлива. Насколько я помню, Роз брала дополнительные ночные смены, чтобы сменить тебя утром, и ты сама настояла на том, чтобы ама жила с тобой, когда умер айта. Ты всегда хорошо с ней ладила. У вас с ней были особенные отношения, которых у нее не было с Роз, не говоря уже обо мне. Кроме того, ты и Роз — старшие дочери, а я была совсем девчонкой и к тому же жила в другом городе. Я всегда приезжала, когда могла, и ты знаешь, что мы обе согласились поместить ее в больницу, когда ее состояние ухудшилось. Мы единодушно тебя поддержали, когда пришлось признать ее недееспособной. Мы даже предложили деньги, чтобы оплатить ее содержание в центре.

— Заплатили, и все в порядке. В этом наглядно проявилась ваша безответственность. Заплатили и свалили проблему на меня. Нет, дело было не в деньгах. Ты отлично знаешь, что когда умер айта, денег осталось предостаточно. Просто вы не захотели исполнить свой долг. И идея признать ее недееспособной принадлежала не мне, а этому проклятому врачу, — срывающимся голосом произнесла Флора.

— О господи, Флора, мне трудно поверить в то, что мы снова об этом говорим. Ама была больна. Она была не в состоянии позаботиться о себе, не говоря уже о бизнесе. Доктор Салаберриа предложил это, потому что знал, к каким проблемам приводит эта ситуация. У судьи тоже не было ни малейших сомнений по этому поводу. Я не знаю, почему это так тебя беспокоит.

— Этот врач полез туда, куда его никто не приглашал, а вы дали ему зеленый свет. Вы не должны были позволять класть ее в лечебницу. Этого не произошло бы, если бы мы лечили ее от пневмонии дома. Я это знала. Я знала, что она очень ранимая и что больница — это плохая идея. Но вы и слушать ничего не хотели, и все получилось очень скверно.

Амайя смотрела на сестру с глубокой грустью, которую всегда испытывала, становясь свидетелем подобной злобы и злопамятности. Раньше она уже бы подскочила, как пружиной подброшенная, и позволила бы втянуть себя в этот обмен упреками, обвинениями и попытками оправдаться. Но работая в полиции, она научилась контролировать свои эмоции и ситуацию в целом, руководствуясь, прежде всего, здравым смыслом. Эти навыки ей уже сотни раз приходилось пускать в ход, имея дело с такими ужасными созданиями, по сравнению с которыми Флора казалась всего лишь упрямой и легкомысленной школьницей. Она еще сильнее понизила голос и почти шепотом произнесла:

— А знаешь, Флора, что я думаю? Я думаю, что ты одна из тех женщин, которые самозабвенно жертвуют собой во имя блага семьи, несмотря на то что никто их об этом не просит. Ты делаешь это только для того, чтобы сделать остальных виноватыми и получить право осыпать их упреками, напоминая надгробную плиту, которая в конце концов упадет и похоронит всех, кто тебя окружает. И тогда ты останешься наедине и со своим самопожертвованием, и со своими упреками, которые никто не хочет слушать. Вот что с тобой происходит. В своем стремлении морализировать, манипулировать и лезть не в свои дела ты добьешься только того, что всех от себя оттолкнешь. Тебя никто не просил становиться героиней или мученицей.

Флора смотрела куда-то в пространство, опершись локтями о стол и прижав обе ладони ко рту, как будто пытаясь заставить себя молчать. Но это молчание длилось недолго. Ровно столько, сколько было необходимо, чтобы улучить момент и метнуть свое отравленное копье. И вот тут уже на пощаду рассчитывать не приходилось. Когда она заговорила, ее голос обрел прежнюю уверенность и присущую ему требовательную интонацию.

— Я полагаю, что ты пришла не только для того, чтобы изложить, что ты обо мне думаешь. Так что если у тебя есть какие-то конкретные вопросы, задавай их сейчас. Если нет, тебе придется уйти. Я не могу позволить себе терять время понапрасну.

Амайя извлекла из сумки маленькую картонную коробочку, открыла крышку и, прежде чем извлечь содержимое, посмотрела на сестру.

— То, что я тебе покажу, является уликой, обнаруженной на месте преступления. Я обращаюсь к тебе за помощью как к консультанту. Надеюсь, ты понимаешь — то, что ты увидишь, необходимо сохранить в тайне. Ты ни с кем не должна это обсуждать, включая членов семьи.

Флора кивнула. Выражение ее лица изменилось, и теперь на нем был написан живой интерес.

— Вот и хорошо. А теперь посмотри на это и скажи мне, что ты думаешь, — произнесла Амайя, извлекая из коробочки пакет, в котором лежало ароматное пирожное, обнаруженное на теле Анны.

Чачингорри? Вы обнаружили его на месте убийства?

— Да.

— Последнего или на других тоже?

— Флора, я не имею права тебе это сказать.

— Возможно, убийца его ел?

— Нет, скорее похоже на то, что он хотел, чтобы это пирожное там нашли. Кусочек, которого не хватает, мы отослали в лабораторию на анализ. Так что ты можешь мне сказать?

— Мне можно к нему прикасаться?

Амайя протянула пакет Флоре. Она извлекла пирожное, поднесла его к носу и несколько секунд нюхала. Держа его большим и указательным пальцами, она ногтем отковырнула крошечный кусочек.

— Оно может содержать какие-то отравляющие вещества или яд?

— Нет, в лаборатории сделали анализ. Опасности нет.

Флора положила крошку в рот и попробовала на вкус.

— Ну что ж, в таком случае тебе, наверное, уже сообщили, какие ингредиенты использовались при его изготовлении…

— Да, и я хочу, чтобы ты рассказала мне все остальное.

— Ингредиенты самого высокого качества. Свежие и смешанные в правильной пропорции. Выпекли это пирожное еще на этой неделе. Я бы сказала, что ему не больше четырех дней. Судя по цвету и пористости, думаю, его пекли в традиционной дровяной печи.

— Невероятно, — не скрывая восхищения, произнесла Амайя. — Как ты можешь все это знать?

Флора улыбнулась.

— Просто я хорошо разбираюсь в своем деле.

Амайя решила не обращать внимания на завуалированное оскорбление.

— Кто, кроме кондитерской Саласар, печет эти пирожные?

— Ну, я думаю, это может делать кто угодно, у кого есть рецепт. А это не тайна. Я опубликовала его в своей первой книге как рецепт от айты. Кроме того, это традиционное для нашей местности лакомство. Полагаю, что в нашей долине наберется с десяток вариантов его рецепта… Хотя подобное качество с такими выверенными пропорциями встретишь нечасто.

— Я хочу, чтобы ты составила для меня список пекарен, кондитерских и магазинов, которые их производят или продают.

— Это несложно. Пирожные такого качества делаю я и еще Салинас из Туделы, Санта Марта де Вера и, возможно, цех в Логроньо… Ну, честно говоря, последние несколько хуже. Я могу дать тебе список моих клиентов, но, насколько мне известно, здесь, в Элисондо, их покупают не только местные, но также гости и туристы. Так что я не знаю, чем это может вам помочь.

— Пусть это тебя не волнует. Просто составь список. Когда он будет готов?

— Только к вечеру. У меня слишком много работы, и ты уже знаешь, благодаря кому.

— Меня это устраивает. — Она не собиралась реагировать на провокационное замечание и попадаться в расставленную Флорой ловушку. Протянув руку, Амайя забрала пакет с остатками пирожного. — Спасибо, Флора, инспектор Монтес зайдет за списком…

Флора продолжала невозмутимо смотреть на нее.

— Мне сказали, что вы уже знакомы.

— Что ж, приятно слышать, что ты в кои-то веки хорошо проинформирована. Да, я его знаю, и он очень симпатичный. Инспектор Монтес заходил засвидетельствовать мне свое почтение, я как раз закрывалась, и он вызвался меня проводить. Я немного показала ему город, мы выпили кофе, он обрушил на меня все свое обаяние, и мы болтали обо всем на свете, включая тебя.

— Меня? — удивленно переспросила Амайя.

— Да, тебя, сестричка. Инспектор Монтес рассказал мне, как тебе пришлось изощряться, чтобы тебе поручили это дело.

— Он так и сказал?

— Другими словами. Он очень образованный человек, и у него доброе сердце. Тебе повезло, что ты работаешь со специалистом такого уровня. Может, чему-то и научишься, — улыбнувшись, добавила Флора.

— Это тебе тоже Монтес сказал?

— Разумеется, нет, но это сразу видно. Да, сеньора, он бесподобен.

— Я тоже так думала, — отозвалась Амайя, вставая, чтобы поставить чашку в раковину.

— А у тебя все сотрудники ничего… Сегодня утром я видела тебя на кладбище с одним красавчиком.

Амайя улыбнулась, забавляясь коварством сестры.

— Вы стояли, очень близко склонив головы, и он, кажется, что-то шептал тебе на ухо. Я спросила себя, что сказал бы Джеймс, если бы он это увидел.

— Я тебя не видела, сестра.

— Я не стала заходить. Я не смогла присутствовать на отпевании, потому что у меня была назначена встреча с представителями издательства. А потом я пешком пришла на кладбище. Там еще никого не было, и я увидела, что вы стоите у какой-то могилы… Ты наклонилась над склепом, а он тебя обнял.

Амайя закусила губу изнутри и, улыбнувшись, покачала головой.

— Флора, Хонан Эчайде гомосексуалист.

Флора не сумела скрыть ни свое удивление, ни свою досаду.

— Я наклонялась только над могилой одной моей учительницы из начальной школы, Ирен Барно. Ты ее помнишь? Я поскользнулась, и он меня поддержал.

— Это так мило с твоей стороны, — поддела ее Флора. — Ты ходишь на ее могилку?

— Нет, я наклонилась, чтобы поправить перевернутый ветром цветочный горшок, и только после этого прочла имя.

Флора пристально посмотрела ей в глаза.

— Ты никогда не заходишь к аме.

— Да, Флора, я никогда не захожу к аме. Но скажи мне, кому это сейчас нужно?

Флора отвернулась к окну и прошептала:

— Теперь уже никому.

Возле магазина взревел мощный мотор, и лицо Флоры на мгновение омрачилось.

— Это наверняка Виктор, — прошептала она.

Они подошли к задней двери цеха, где бывший супруг Флоры уже искал место для старого мотоцикла.

— О, Виктор, какой чудесный аппарат! Где ты его раздобыл? — воскликнула Амайя вместо приветствия.

— Я купил его на свалке Сори. Но смею тебя уверить, когда я его оттуда извлек, он выглядел совершенно иначе.

Амайя обошла мотоцикл с другой стороны, чтобы получше его разглядеть.

— Я не знала, зять, что ты этим увлекаешься.

Она продолжала называть его зятем и нисколько не сомневалась в том, что будет делать это всегда.

— Это относительно недавнее увлечение. Я заинтересовался мотоциклами всего пару лет назад. Я начал с «Бультако Меркурио» и «Монтеса Импала-175 Спорт». С тех пор я отреставрировал четыре мотоцикла, включая этот. Это «Осса-175 Спорт»… Один из мотоциклов, которыми я особенно горжусь.

— Я и не догадывалась, но результат просто потрясающий.

Флора фыркнула, демонстрируя свое негодование, и направилась к двери со словами:

— Когда закончишь играться, заходи, я буду у себя… Займусь делом.

Она с грохотом захлопнула дверь и скрылась внутри.

Виктор с извиняющимся видом улыбнулся.

— Просто Флора не любит мотоциклы. Для нее мое увлечение — это пустая трата времени и денег. — Он пытался оправдать ее грубость. — До женитьбы у меня была «Веспа», и мне даже удавалось уговорить ее прокатиться со мной.

— Точно! Я помню этот мотоцикл. Он был белый с красным! Ты заезжал за ней прямо сюда, к магазину, а когда вы прощались, она всегда говорила тебе одно и то же: чтобы ты был осторожен и чтобы ты… — Она осеклась, не закончив фразу.

— …чтобы я не пил, — договорил за нее Виктор. — Как только мы поженились, она уговорила меня продать мотоцикл. Как видишь, я выполнил только первую часть ее просьбы.

— Виктор, я не хотела тебя обидеть.

— Не переживай, Амайя, я и сам знаю, что я алкоголик. Мне понадобилось время, чтобы это признать, но это часть меня, и я с этим живу. Я как диабетик, только вместо того, чтобы отказаться от тортов, я остался без твоей сестры.

— Как твои дела, Виктор? Тетя сказала, что ты живешь в усадьбе своих родителей…

— Все хорошо… Кроме усадьбы мать оставила мне ежемесячную ренту, на эти деньги я и живу. Я езжу на встречи анонимных алкоголиков в Ирун, реставрирую мотоциклы… Одним словом, грех жаловаться.

— А что с Флорой?

— Видишь ли… — Он улыбнулся, глядя на дверь магазина. — Как обычно… Ты же ее знаешь.

— Но…

— Амайя, мы так и не развелись. Она и слышать об этом не хочет, мне это тоже не нужно, хотя, наверное, по другой причине.

Амайя обвела взглядом Виктора, который стоял перед ней, опершись на мотоцикл. Он был чисто выбрит, одет в свежевыглаженную синюю рубашку и благоухал одеколоном… Она помнила его женихом сестры, которым он когда-то был, и ее охватила уверенность, что он все еще любит Флору, что, несмотря ни на что, он никогда не переставал ее любить. От этой уверенности она даже смутилась немного, и на нее тут же нахлынула волна нежности к зятю.

— Честно говоря, я очень осложнил ей жизнь. Ты и представить себе не можешь, что способен вытворять человек под воздействием спиртного.

«Лучше скажи, что ты не знаешь, до чего может довести человека двадцать лет жизни с ведьмой запада[18], — подумала Амайя. — Если бы ты не пил, ты ее вообще не смог бы выносить».

— Почему ты ездишь на собрания в Ирун? Неужели нет ничего поближе?

— Конечно есть, при церкви. Но я предпочитаю оставаться для здешних жителей известным забулдыгой.

Весна 1989 года

Это, вне всякого сомнения, был самый безобразный школьный портфель, какой она когда-либо видела. Темно-зеленого цвета с коричневыми пряжками. Уже много лет никто с такими портфелями в школу не ходил. Она к нему не прикоснулась. Во всяком случае, в этот день. К счастью, учебный год подходил к концу, и она с облегчением подумала, что до сентября им можно будет не пользоваться. Но в этот день она к нему даже не притронулась. Она стояла и молча смотрела на этот ужас на кухонном стуле. Совершенно безотчетно она подняла руку и провела ладонью по своим коротким волосам, подравнять которые ее тете стоило больших трудов. Казалось, теперь ее волосы служат своеобразной точкой отсчета, с которой начинались все обиды и оскорбления. Ее глаза наполнились слезами девочки, которую в день рождения постигло горькое разочарование. Обе ее сестры наблюдали за ней, широко раскрыв глаза и пытаясь спрятаться за огромными мисками с дымящимся молоком. Девочки молчали, хотя иногда, когда Росарио набрасывалась на Амайю, Розаура принималась тихо плакать.

— Можно поинтересоваться, что с тобой на этот раз? — раздраженно спросила мать.

Она хотела сказать так много. Что это ужасный подарок. Что она не надеялась получить джинсовый комбинезон, но и не ожидала ничего подобного. Что некоторые подарки делают для того, чтобы позорить, унижать и причинять боль, и что не должна девочка усваивать такой урок в тот день, когда ей исполняется девять лет. Амайя все это знала и в отчаянии смотрела на этот кошмар, и слезы сами собой катились по ее щекам. Она сумела понять, что этот жуткий портфель не является результатом небрежности или поспешного, а потому неудачного выбора. В нем даже необходимости не было. Парусиновая сумка через плечо, в которой она носила учебники, была в превосходном состоянии. Нет, этот подарок выбирали с величайшим тщанием, стремясь достигнуть определенного, заранее задуманного эффекта. Полный успех.

— Он тебе не нравится? — спросила мать.

Она так много хотела ей сказать: все, что она знала и чувствовала и что ее детскому мозгу не удавалось осмыслить и упорядочить.

— Он мальчиковый, — только и сумела выдавить из себя она.

Снисходительная улыбка Росарио красноречиво говорила о том, какое удовольствие доставляет ей вся эта сцена.

— Не говори глупостей, портфели делают для всех одинаковые.

Амайя не ответила. Она медленно повернулась и направилась к двери.

— Ты куда собралась?

— Я пойду к тете.

— И не думай, — резко ответила мать. — Ты что же, думаешь, что можешь побрезговать подарком, который сделали тебе родители, а потом пойти и нажаловаться своей тетке-сорхинье? Ты хочешь, чтобы она предсказала тебе будущее? Хочешь узнать, когда у тебя будет такой комбинезон, как у твоих подружек? Об этом можешь забыть. Если тебе не нравится здесь, отправляйся в цех помогать отцу.

Амайя продолжала идти к двери, не осмеливаясь даже посмотреть на мать.

— Прежде чем выйти из дома, отнеси подарок к себе в комнату.

Амайя продолжала идти не оборачиваясь. Она ускорила шаги, но все равно услышала, что мать окликнула ее еще два раза. А потом она выскочила на улицу.

Цех встретил ее сладким ароматом анисовой эссенции. Отец перетаскивал мешки с мукой к ларю, с тем чтобы затем их в него высыпать. Увидев дочь, он резко остановился и подошел к ней, отряхнув муку с фартука, прежде чем обнять девочку.

— Что за грустная мордашка?

Ама сделала мне подарок, — пробормотала она, пряча лицо на груди отца и тем самым заглушая собственные слова.

— Не переживай, все уже позади, — начал утешать Амайю отец, гладя стриженые волосы, все, что осталось от роскошной шевелюры. — А ну-ка, — произнес он, отстраняясь, чтобы посмотреть ей в лицо, — хватит плакать. Беги, умой свое личико. Я еще не вручил тебе свой подарок.

Амайя умылась в расположенной возле стола раковине, не сводя взгляда с отца. Он держал в руке конверт, на котором было написано ее имя. В конверте лежала новенькая банкнота в пять тысяч песет. Девочка закусила губу и испуганно посмотрела на отца.

Ама у меня их заберет, — встревоженно произнесла Амайя. — А тебя будет ругать, — после короткой паузы добавила она.

— Я об этом подумал, — улыбнулся он, — поэтому в конверте есть кое-что еще.

Амайя заглянула внутрь и увидела, что там лежит ключ. Она вопросительно посмотрела на отца. Он взял у нее конверт и вытряхнул ключ на ладонь.

— Это ключ от цеха. Я подумал, что ты могла бы хранить деньги здесь. Когда тебе понадобится какая-то сумма, ты сможешь войти сюда, когда ама будет дома. Я уже договорился с тетей. Она купит брюки, которые ты хотела, в Памплоне, а эти деньги для тебя, чтобы ты могла покупать себе, что захочешь. Постарайся быть осторожной и не трать все сразу, или твоя мать обо всем догадается.

Амайя огляделась вокруг, предвкушая свободу и преимущества, которые давало ей обладание ключом. Отец продел в отверстие в головке ключа тонкий шнурок, завязал его и, прежде чем повесить на шею дочери, прижег зажигалкой концы, чтобы они не растрепались.

— Постарайся, чтобы ключ не увидела ама. Но если она его увидит, скажешь, что он от дома тети. Выходя, убедись, что дверь заперта, и все будет хорошо. Ты можешь хранить конверт за этими графинами с эссенцией. Мы их не трогали уже много лет.

Скоро Амайя накопила в своей школьной сумке множество маленьких сокровищ, которые она покупала за свои деньги в магазине канцелярских товаров. Здесь была записная книжка, на обложке которой был изображен хорошенький Пьеро, сидящий на роге убывающей луны, шариковая авторучка, украшенная цветочным узором, краски с розовым ароматом, пенал, имитирующий верхнюю часть брюк с карманами и молниями, печать в форме сердечка с тремя коробочками краски разных цветов.

19

В четыре часа отец Анны принял их в идеально чистой, как и следовало с фотографий его дочери, гостиной. Не учитывая легкую дрожь в руках, когда он наливал им кофе, мужчина вел себя сдержанно и казался спокойным.

— Вам придется извинить мою жену. Она приняла успокоительное и легла, но если это необходимо…

— Не волнуйтесь. Мы всего лишь хотим задать вам несколько простых вопросов. Если только вы сами не сочтете это целесообразным, я думаю, что не стоит ее беспокоить, — произнес Ириарте с волнением в голосе, которое не осталось незамеченным Амайей.

Она вспомнила, как был потрясен инспектор, опознав тело Анны на берегу реки. Отец Анны улыбнулся. Амайе уже приходилось видеть такую улыбку, и она хорошо знала, что она означает: перед ней был сломленный человек.

— Вам уже лучше? Я видела вас на кладбище…

— Да, спасибо, это было нервное напряжение. Врач сказал, чтобы я принимал эти пилюли, — он кивком головы указал на маленькую коробочку, — и чтобы не пил кофе.

Он снова улыбнулся, глядя на дымящиеся чашки на столе.

Амайя несколько секунд внимательно смотрела на мужчину, пытаясь оценить степень его горя, а затем спросила:

— Что вы можете рассказать нам об Анне, сеньор Арбису?

— Только хорошее. Я хочу сообщить вам, что Анна появилась у нас не биологически.

Амайя обратила внимание на то, что он не произнес «Анна не была нашей дочерью».

— С того самого дня, когда мы принесли ее домой, это было сплошное счастье… Она была изумительной девочкой. Взгляните.

Он извлек из-под подушки рамочку с фотографией, с которой смотрел белокурый улыбающийся младенец. Амайя догадалась, что он смотрел на снимок перед тем, как они пришли, а потом, повинуясь бессознательному импульсу, накрыл его подушкой. Она посмотрела на фотографию, а затем протянула ее Ириарте, который прошептал:

— Красавица.

Он вернул рамочку со снимком отцу, и тот снова накрыл ее подушкой.

— В школе она училась очень хорошо. Спросите у ее учителей. Она очень умная… была очень умная. Гораздо умнее нас с женой и очень хорошая, никогда нас не огорчала. Она не пила и не курила, как другие девочки ее возраста, и парня у нее не было. Она говорила, что из-за учебы у нее на все это нет времени.

Он замолчал и перевел взгляд на свои руки. Несколько секунд он сидел молча с видом человека, которого только что ограбили и он не может понять, куда подевалось то, что он всего мгновение назад держал в руках.

— Такой дочерью можно было гордиться, — прошептал он, как будто разговаривая сам с собой.

— Сеньор Арбису, — нарушила молчание Амайя, и он встрепенулся, как будто только что пробудился от долгого летаргического сна. — Вы позволите нам взглянуть на комнату вашей дочери?

— Конечно.

Они вместе прошли по коридору, на обеих стенах которого висели фотографии Анны. Анна на первом причастии, трех-или четырехлетняя Анна в школе, семилетняя Анна в костюме ковбоя… Перед каждым снимком отец останавливался, чтобы рассказать им какую-то историю. Спальня оказалась разворочена Хонаном и полицейскими, которые приходили, чтобы забрать компьютер Анны, и искали ее дневники. Амайя огляделась, пытаясь составить общее представление о комнате и ее хозяйке. Розовые и фиолетовые оттенки преобладали в целом классической комнате. Качественная мебель кремового цвета. Пуховое стеганое одеяло с цветочными мотивами, повторяющимися на занавесках, и книжные полки, на которых было больше мягких игрушек, чем книг. Амайя подошла к полкам и присмотрелась к названиям. Книги по математике, шахматам и астрономии стояли вперемешку с любовными романами. Она удивленно обернулась к Ириарте, который поспешил ответить на ее молчаливый вопрос:

— Это все есть в отчете, включая перечень книг.

— Я же вам сказал, что моя Анна была очень умной, — напомнил неуклюже топчущийся у двери отец.

Он наблюдал за полицейскими от входа в комнату, и его губы судорожно подрагивали, что, по опыту Амайи, указывало на с трудом сдерживаемые слезы. Напоследок она бегло осмотрела содержимое платяного шкафа и увидела одежду, которую любая практикующая христианка купила бы своей дочери. Она закрыла шкаф и вслед за Ириарте вышла из комнаты. Отец проводил их до входной двери.

— Сеньор Арбису, вы допускаете, что Анна могла что-то от вас скрывать, что у нее были какие-то важные тайны или друзья, с которыми вы и ваша супруга были незнакомы?

Отец отрицательно затряс головой.

— Это невозможно. Анна рассказывала нам все, мы знали всех ее друзей, у нас был с ней очень хороший контакт.

Когда они уже спускались во двор, мать Анны преградила им путь. Видимо, она сидела на ступеньках, отделяющих входную дверь от лужайки, ожидая их появления. Она была одета в коричневый мужской халат, надетый поверх голубой и тоже мужской пижамы.

— Амайя… простите, инспектор… ты меня помнишь? Я знала твою мать, моя старшая сестра с ней дружила… Ты ее все равно не вспомнишь…

Бормоча все это, она заламывала руки таким чудовищным образом, что Амайя не могла оторвать от них глаз. Они напоминали ей двух раненых зверьков, тщетно пытающихся укрыться от неминуемой опасности.

— Я ее помню, — ответила она, протягивая женщине руку.

Никто из присутствующих не ожидал того, что произошло в следующую секунду. Внезапно она упала перед Амайей на колени, и ее руки, эти раненые руки как клещами стиснули пальцы Амайи с силой, которую невозможно было даже заподозрить в этой хрупкой женщине. Она подняла глаза и взмолилась:

— Поймайте чудовище, которое убило мою принцессу, мою сказочную девчушку. Он отнял ее у меня, и пусть ему не будет покоя.

— Боже мой, милая, что же ты делаешь! — запричитал ее супруг.

Он сбежал с лестницы и попытался обнять жену. Ириарте поднял ее за подмышки, но она все равно не выпустила руки Амайи.

— Я знаю, что это мужчина, потому что видела, как жадно мужчины смотрят на мою Анну… как голодные волки… От матери такое не укроется, она сразу это видит, и я видела, как они алчут ее тела, ее лица, ее изумительного рта… Вы же ее видели, инспектор? Она была ангелом. Таким идеальным, что в это с трудом верилось.

Супруг молча смотрел на нее, и из его глаз беззвучно катились слезы. Амайя заметила, что Ириарте судорожно сглотнул и сделал медленный глубокий вдох.

— Я помню день, когда я стала матерью, день, в который мне ее доверили и я взяла ее на руки. Я не могла иметь детей, крохотные существа умирали в моей утробе в первые недели после зачатия. Выкидыши происходили внезапно, не оставляя после себя ничего. Их называли естественными абортами, как будто может быть что-то естественное в том, что твои дети умирают внутри твоего тела. У меня случилось пять выкидышей, прежде чем мы отправились на поиски Анны. К этому времени я уже утратила всякую надежду когда-нибудь стать матерью, потому что я не хотела… не хотела снова через все это проходить. Я и представить себе не могла, что когда-нибудь смогу держать в руках что-то большее, чем один из этих кровянистых мешочков… все, что мне удавалось выносить. В тот день, когда я принесла домой Анну, я не могла унять дрожь. Меня трясло так сильно, что мой супруг опасался, как бы я не выронила девочку. Ты помнишь? — спросила она, глядя на мужа. Он молча кивнул головой. — По пути домой, пока мы ехали в машине, я не могла оторвать глаз от ее идеального личика. Она была такой красивой, что казалась нереальной. Когда мы вошли в дом, я положила ее на свою кровать и полностью ее раздела. В документах было написано, что она здоровая девочка, но я была убеждена, что обнаружу дефект, какой-нибудь изъян, ужасное пятно, одним словом, что-нибудь, что обезобразит ее совершенство. Я осмотрела все ее тельце, изумляясь тому, что предстало моему взгляду. Она производила странное впечатление… Казалось, что передо мной не ребенок, а мраморная статуя. — Амайя вспомнила неподвижное тело девушки, которое напомнило ей статую мадонны, совершенную в своей белизне. — Все последующие дни я, как зачарованная, любовалась ею. Всякий раз, беря ее на руки, я испытывала такую признательность, что не могла удержаться от слез. Меня переполняло счастье, к которому примешивалась острая тревога. И так получилось, что в эти сказочные дни я снова забеременела. Когда я это поняла, мне уже было все равно. Понимаете, я уже была матерью. Я родила свое дитя сердцем и выносила дочь в своих объятиях. Возможно, именно потому, что желание выносить ребенка перестало быть целью моей жизни, беременность продолжала развиваться. Мы никому не стали об этом рассказывать. Нас столько раз постигали разочарования, что мы научились держать мои беременности в секрете. Но на этот раз беременность развивалась успешно и дошла до пятого месяца. Мой живот стал более чем заметен, и люди начали обращать на это внимание. Анне в то время было почти столько же, что и существу в моей утробе, — около шести месяцев. Она была красавицей — у нее уже отросли белокурые волосики, завивавшиеся на висках в изумительные шелковистые локоны, а по-прежнему безупречное личико озаряли большие синие глаза с длинными ресницами. Я возила ее в коляске, одетую в синий костюмчик, который храню до сих пор. Когда кто-то наклонялся к коляске, чтобы на нее посмотреть, меня так распирало от гордости, что я почти светилась от эйфории. Как-то раз ко мне подошла одна из моих невесток. Она меня поцеловала. «Я тебя поздравляю, — сказала она, — потому что я вижу, в каком ты положении. Чтобы не потерять беременность, тебе всего-то надо было расслабиться. Теперь ты наконец-то сможешь родить свою собственную кровинушку». Услышав это, я похолодела. «Дети — это не кровь, — едва сдерживая дрожь, ответила я. — Дети — это любовь». «Да, да, я тебя понимаю. Взять ребенка из приюта — это очень благородно и все такое, но если ты выносишь это, — тут она коснулась моего живота, — да тут еще рано о чем-то говорить». Я вернулась домой чуть жива. Меня тошнило, и у меня кружилась голова. Я схватила на руки дочь и прижала ее к груди. Я пыталась справиться с охватившей меня паникой, но она продолжала нарастать. В том месте, где эта ведьма коснулась моего живота, его жгло, как огнем, и это жжение быстро распространялось по всему животу. В эту же ночь я проснулась вся в поту и в ужасе от уверенности, что мой ребенок рвется на части внутри меня. Я чувствовала, как рвутся тонкие нити, соединяющие его со мной, и, хотя боль продолжала усиливаться, одновременно я ощущала какую-то мощную силу, уничтожающую меня изнутри и парализовавшую меня до такой степени, что я не могла даже протянуть руку, чтобы разбудить спящего рядом со мной мужа. Я не могла вымолвить ни слова и только тяжело и молча дышала, пока по моим ногам не заструилась жгучая жидкость. Врач показал мне погибшего ребенка. Это был мальчик с полностью сформированным фиолетовым личиком и прозрачным в некоторых местах тельцем. Он сказал, что ему придется сделать мне чистку, потому что плацента вышла не полностью. И я, не сводя взгляда с ужасного личика моего мертвого сына, сказала ему, чтобы он перевязал мне трубы или удалил матку, потому что они мне не нужны, моя утроба не колыбель, а могила для моих детей. Врач колебался, говорил мне, что, возможно, позже я еще захочу стать матерью. Но я ответила, что у меня уже есть ребенок, что я мать ангела и не хочу быть больше ничьей мамой.

Амайя с грустью наблюдала за глубокой драмой этой женщины, которая была ей близка и понятна: ее утроба тоже была могилой нерожденных ею детей. Мать Анны продолжала говорить, как будто исповедуясь и изливая перед ними душу, сжигаемую изнутри неизбывной болью.

— Я не разговаривала со своей невесткой целых пятнадцать лет, а эта сукина дочь даже не знала почему. До сегодняшнего дня, когда она подошла ко мне после отпевания. Ее лицо было залито слезами, и она прошептала: «Прости меня». Мне стало так ее жаль, что я ее обняла и стояла так, пока она плакала у меня на плече. Но я ничего ей не ответила, потому что я никогда ее не прощу. Я уже не мать, инспектор, потому что кто-то похитил розу, которая, как в том стихотворении, выросла из моего сердца. Теперь у меня одна могила в животе и вторая в груди. Поймайте его, остановите его, а когда найдете его, пристрелите, как бешеного пса, потому что, если этого не сделаете вы, это сделаю я. Я клянусь всеми моими мертвыми детьми, что я всю свою жизнь посвящу мести. Я буду преследовать и подстерегать его, и я не упущу возможности с ним поквитаться.

Когда они вышли на улицу, Амайя чувствовала себя очень странно, как будто она только что приземлилась после длительного перелета.

— Вы видели стены, шеф? — спросил Ириарте.

Она кивнула, вспомнив фотографии, покрывавшие стены этого дома, превратившегося в некое подобие мавзолея.

— Мне казалось, что она смотрит на нас отовсюду. Я не знаю, как они смогут справиться с потерей, живя в такой обстановке.

— Они этого не сделают, — с сожалением произнесла Амайя.

Внезапно она увидела, что через улицу прямо к ним бежит какая-то женщина с явным намерением преградить им путь. Когда женщина остановилась перед ними, Амайя ее узнала. Это была тетка Анны, та самая невестка, с которой мать погибшей девочки не здоровалась много лет.

— Вы были у них? — спросила она, задыхаясь от быстрого бега.

Амайя не ответила, в полной уверенности, что подобные усилия были затрачены не для того, чтобы узнать, откуда они идут.

— Я… — Женщина замялась. — Я очень люблю свою золовку, и то, что произошло… это так ужасно. Я тоже иду к ним, чтобы… ну, просто побыть с ними. Что еще я могу для них сделать? Это так страшно, и все же…

— И все же..?

— Эта девочка, Анна, она была не такой, как все… Я не знаю, поймете ли вы меня. Она была очень умной и красивой, но в ней было что-то странное, что-то злое.

— Что-то злое? И что же это было?

— Она сама. Она была этим злом. Анна была белагилью, ее тело было белым, а душа черной, как ночь. Даже когда она была маленькой, ее взгляд как будто прожигал насквозь, а ее глаза сверкали злобным блеском. Но ведьмы не обретают покой после смерти. Вот увидите. Анна еще не ушла.

Она произнесла это с такой уверенностью, как будто выступала перед судом инквизиции. Слово, которое в современном мире можно встретить только в фильме ужасов, прозвучало без следа смущения или сомнения. И, тем не менее, Амайя видела, что ей очень не по себе. Более того, она казалась ужасно напуганной. Они смотрели вслед женщине, которая удалялась с таким видом, как будто только что исполнила какой-то тягостный, но в то же время почетный долг.

Амайя и инспектор Ириарте несколько секунд стояли в растерянности, а затем зашагали дальше по улице Акуллеги. Но тут зазвонил телефон Ириарте.

— Да, она со мной. Хорошо, мы сейчас же явимся в комиссариат. Да, уже едем.

Амайя вопросительно посмотрела на него.

— Инспектор, это насчет вашего зятя, Альфредо… Он в больнице Наварры в Памплоне после попытки самоубийства. Один из его друзей зашел к нему домой и увидел, что он с петлей на шее висит на перилах лестницы. К счастью, помощь подоспела вовремя, хотя его состояние все равно очень тяжелое.

Амайя посмотрела на часы. Четверть шестого. Роз должна была с минуты на минуту вернуться с работы.

— Инспектор, вы поезжайте в комиссариат, а я отправлюсь домой. Я не хочу, чтобы моя сестра узнала об этом от кого-то постороннего. После этого я поеду в больницу. Я постараюсь вернуться как можно скорее, а вы тут пока займитесь нашим делом, и…

Он не дал ей договорить.

— Инспектор, это звонил комиссар. Он попросил меня сопровождать вас в Памплону… Судя по всему, попытка самоубийства вашего зятя имеет отношение к нашему делу.

Амайя изумленно посмотрела на него.

— Имеет отношение к нашему делу? К какому делу? К делу басахауна?

— Помощник инспектора Сабальса ожидает нас в больнице. Он сможет рассказать вам больше, а я знаю столько же, сколько и вы. После того, как мы побываем в больнице, нам предписано явиться в комиссариат Памплоны. Комиссар будет ожидать нас в восемь часов.

20

Улица Браулио Ириарте некогда называлась Калле-дель-Соль[19], потому что фасады всех ее домов обращены на юг и жаркие солнечные лучи заливают улицу до самого заката. Со временем улицу переименовали, назвав ее в часть местного благодетеля, который съездил в Америку и обогатился, создав пивную империю Коронита. Вернувшись в родной город, он финансировал ремонт фасада одного из зданий, основал дом призрения и совершил еще какие-то акты добродетели. Но Амайя всегда считала, что название Калле-дель-Соль было гораздо более уместным. Оно говорило об ушедших временах и связи с предками, которые жили в согласии с природой, но было незаслуженно отброшено в сторону влиятельным господином по имени Деньги. Амайя наслаждалась робкими лучами светила, согревавшими ее лицо и плечи, несмотря на февральский холод, а также на другой, гораздо более мучительный холод, который поднимался наружу, как мелко захороненный труп, и от слов Ириарте стиснувший все ее внутренности. От всего услышанного у нее до сих пор шла кругом голова. В отчаянной попытке осмыслить случившееся она забросала своего спутника вопросами, но он благоразумно отказался высказывать какие-либо предположения. В конце концов, Амайя погрузилась в угрюмое молчание и за всю дорогу до своего дома не проронила больше ни слова. Подойдя к входной двери, она увидела у тротуара припаркованный автомобиль. Это был «Форд Фиеста», который водила Роз.

— Привет, сестра, — радостно поздоровалась с ней Роз, открывая дверцу.

— Роз, войди в дом, мне нужно с тобой поговорить, — вместо приветствия произнесла Амайя.

Улыбка сползла с лица Роз.

— Не пугай меня, — произнесла она, толкая дверь и входя в гостиную.

Амайя пристально смотрела на сестру.

— Присядь, Роз, — продолжала она, указав на стул.

Роз села к столу, выбрав то же место, на котором она гадала на картах.

— Где тетя? — поинтересовалась Амайя, внезапно осознав, что она не видит Энграси.

— Не знаю. Господи боже мой! С ней что-то случилось? Она говорила мне, что они с Джеймсом хотят съездить в Ероски за продуктами …

— Нет, с тетей все хорошо… Роз, беда случилась с Фредди.

— Фредди? — повторила Роз с таким видом, как будто слышала это имя впервые.

— Он попытался покончить с собой, повесившись на перилах лестницы твоего дома.

Похоже, эта новость не взволновала Роз. Она смотрела на Амайю с безмятежным видом. Пожалуй, даже чересчур безмятежным.

— Он умер? — только и спросила она.

— Нет, к счастью, в это время в дом вошел кто-то из его друзей и… Вы прятали ключ где-то у входа?

— Да, мы много раз из-за этого ссорились. Мне не нравилось, что его друзья могут в любой момент к нам войти.

— Роз, мне так жаль, — прошептала Амайя.

Роз прикусила губу изнутри и продолжала молчать, глядя куда-то в пространство за правым плечом Амайи.

— Роз, я сейчас же выезжаю в Памплону. Нам сообщили, что его доставили в центральную больницу Наварры.

Она не стала упоминать о предположительной связи между Фредди и расследуемым ею делом.

— Напиши тете записку, а Джеймсу позвоним по пути.

Роз не шелохнулась.

— Амайя, я не поеду.

Амайя, которая уже направлялась к двери, резко остановилась.

— Как не поедешь? Почему? — изумленно спросила она.

— Я не хочу никуда ехать. Не могу. У меня нет на это сил.

Несколько секунд Амайя смотрела на сестру, а затем кивнула.

— Ладно, я тебя понимаю, — солгала она. — Я позвоню тебе, когда что-то узнаю.

— Да, так будет лучше.

Уже в машине Амайя посмотрела на севшего за руль Ириарте.

— Если честно, я ничего не понимаю, — произнесла она, глядя ему в глаза.

Он не знал, что ей ответить, и лишь с сожалением покачал головой.

Больница встретила их характерным запахом дезинфицирующих средств и перегородившей весь вестибюль морозильной камерой.

— В задней части больницы ремонтируют старый вход в приемное отделение. Оттуда и притащили эту морозилку, — пояснил Ириарте.

— Где здесь реанимация?

— Вон там, — кивнул он, — сразу за операционными. Я вас провожу, мне уже случалось тут бывать.

Шагая по нарисованной на полу зеленой линии, они миновали коридор за коридором, пока из какой-то двери не появился помощник инспектора Сабальса. Войдя в эту дверь, Амайя увидела небольшую комнату, в которой не было ничего, кроме стола и полудюжины кресел, несколько более удобных, чем пластиковые стулья, выстроившиеся вдоль стен в коридорах.

— Входите, здесь никого нет, и мы сможем поговорить, — пригласил их Сабальса.

Сам он снова выглянул в коридор, сделал какой-то знак медсестре за столиком поста и вернулся в комнату.

— Сейчас придет врач, его позовут, — сообщил он Амайе.

Он уже собирался сесть, но, увидев, что Амайя продолжает стоять, взглядом понуждая его продолжать, извлек записную книжку и начал читать свои записи.

— Сегодня около часу дня Альфредо встретился с одним из друзей, с тем самым, который его позже обнаружил и вызвал скорую. Последний утверждает, что Фредди выглядел плохо, как будто сильно заболел или страдал от невыносимой боли.

Амайя вспомнила, каким подавленным и больным показался ей Фредди, когда она утром увидела его на кладбище. Сабальса продолжал:

— Он сказал, что вид Альфредо его напугал и он попытался с ним поговорить, но Фредди пробормотал что-то нечленораздельное и ушел. Это обеспокоило друга еще больше, и, пообедав, он отправился к нему домой. Он постучал в дверь и после того, как ему не открыли, заглянул в окно и увидел включенный телевизор. Он снова начал стучать и, не дождавшись ответа, вошел, воспользовавшись ключом, который, по его словам, лежал под каким-то цветочным горшком у входа, чтобы друзья могли заходить к нему в гости, когда захотят. Он утверждает, что всем его друзьям известно о существовании этого ключа. Он вошел и увидел Фредди висящим напротив лестничного пролета. Преодолев свой страх перед смертью, он схватил кухонный нож, взбежал по лестнице и перерезал веревку. По его словам, Фредди еще дергал ногами. Он позвонил в службу спасения и сопровождал Фредди на скорой в больницу. Если вы хотите с ним поговорить, он сейчас в комнате для посетителей.

Амайя вздохнула.

— Это все?

— Да, друг утверждает, что Альфредо уже несколько дней находился в удрученном состоянии. Он не уверен, что дело именно в этом, но, по его словам, его жена… — Сабальса замялся, — …что ваша сестра от него ушла.

— Это действительно так, — подтвердила она.

— Тогда это действительно могло толкнуть его на самоубийство. Он оставил записку.

Сабальса показал им пакет для улик, внутри которого виднелся грязный обрывок бумаги. Он выглядел влажным и помятым.

— Записка помята, потому что он держал ее в кулаке. Ее извлекли из его руки уже в карете скорой помощи. А влажная она, наверное, от слизи из носа и слез. Но ее все равно можно прочитать. «Я люблю тебя, Анна. Я всегда тебя буду любить».

Амайя посмотрела на Ириарте и снова перевела взгляд на Сабальсу.

— Сабальса, мою сестру зовут Роз, Розаура. Я думала, что мы все знаем, кто такая Анна.

— О, — только и произнес Сабальса, — простите… Я…

— Приведите сюда этого друга, — распорядился Ириарте, укоризненно глядя на помощника инспектора.

Когда тот вышел, Ириарте обернулся к Амайе.

— Извините его, он не знал, а мне обо всем этом рассказали по телефону. Эта записка устанавливает связь между Фредди и Анной, и именно по этой причине комиссар хочет нас видеть.

Сабальса вернулся через несколько минут в обществе смуглого и сухощавого мужчины, которому на вид можно было дать лет тридцать с небольшим. Он был одет в джинсы, которые были ему велики, и черный пуховик и как будто терялся внутри одежды, из-за чего казался еще более тощим. Несмотря на тягостное событие, которое ему пришлось пережить, его лицо сияло удовлетворением, вызванным, вероятно, переполохом, источником которого он стал благодаря Фредди.

— Это Анхель Остоласа. Инспекторы Саласар и Ириарте.

Амайя протянула Анхелю руку и уловила легкую дрожь в его пальцах. Он, похоже, собирался рассказать им всю историю с самого начала и со всеми подробностями и поэтому был немного разочарован, когда Амайя повернула разговор в еще неисследованное русло.

— Насколько хорошо вы знали Фредди?

— Мы знакомы с детства, вместе учились в школе, а потом в колледже, который он затем бросил. Но мы всегда были членами одной компании.

— Но вы были достаточно близки, чтобы рассказывать друг другу, скажем, очень интимные вещи?

— Ну… Я не знаю… Да, пожалуй.

— Вы знали Анну Арбису?

— Ее все знали. Элисондо — очень маленький городок, — произнес он таким тоном, как будто это все объясняло. — Анну невозможно было не заметить. Вы понимаете, о чем я? — добавил он, улыбаясь присутствующим в комнате мужчинам в поисках мужской солидарности, в которой ему было отказано.

— У Фредди были какие-нибудь отношения с Анной Арбису?

Он, несомненно, сразу понял, что от его ответа будет зависеть дальнейшее направление разговора.

— Нет, с чего вы взяли? Конечно нет, — возмущенно ответил он.

— Вы когда-нибудь слышали от него замечания насчет того, что он считает ее привлекательной или желанной?

— Вы о чем? Она была девчонкой… Очень красивой девчонкой… Ну, может, мы когда-нибудь и говорили что-нибудь по этому поводу, вы же знаете нас, мужиков. — Он снова взглядом поискал поддержки у Ириарте и Сабальсы, которые снова его проигнорировали. — Может, мы и говорили, что она становится очень хорошенькой и что она не по годам развита. Но я даже не уверен, что эти слова принадлежали Фредди. Скорее всего, один из нас это сказал, а остальные с ним согласились.

— Кто это был? Кто это сказал? — сурово настаивала Амайя.

— Я не знаю, уверяю вас, я не знаю.

— Хорошо. Возможно, нам еще понадобится ваша помощь. А пока можете идти.

Такой поворот его явно удивил. Он опустил взгляд на руки, и его лицо исказилось такой растерянностью, как будто он не знал, что ему с ними делать. Наконец, он нашел выход и спрятал их глубоко в карманах пуховика. Не проронив больше ни слова, он вышел в коридор.

Вошел врач. Вид у него был чрезвычайно недовольный. Он обвел взглядом полицейских, и его раздражение, похоже, только усилилось. После краткого обмена приветствиями он начал рассказывать о состоянии Фредди, обращаясь исключительно к Ириарте и Сабальсе, полностью игнорируя Амайю.

— У сеньора Альфредо Беларраина серьезное повреждение спинного мозга и частичный разрыв трахеи. Вы осознаете серьезность того, о чем я вам говорю? — Он перевел взгляд с одного мужчины на другого и продолжал: — Другими словами, непонятно, как он выжил. Его жизнь висела на волоске. Спинной мозг беспокоит нас в первую очередь. Мы считаем, что со временем при условии должной реабилитации Альфредо сможет обрести некоторую подвижность, но я сомневаюсь, что он когда-нибудь сможет ходить. Вы меня понимаете?

— Повреждения получены в процессе попытки самоубийства? — уточнил Ириарте.

— По моему мнению, да, вне всякого сомнения, повреждения соответствуют самоудушению. Классический случай.

— Указывает ли что-нибудь на вероятность того, что ему «помогли»?

— На его теле нет ран или царапин, указывающих на то, что он защищался или что его куда-то тащили. Нет и гематом, которые могли бы означать, что его толкнули или применили к нему насилие иного рода. Судя по всему, он поднялся по лестнице, привязал веревку к перилам и прыгнул. Полученные повреждения соответствуют удушению. Под отпечатком веревки нет следов, заставляющих заподозрить, что его задушили, а уже после этого повесили. Я понятно изъясняюсь? Считайте, что это дело вы раскрыли. А теперь, если у вас больше нет вопросов, я возвращаюсь к работе.

Амайя пристально смотрела на него, слегка склонив голову набок.

— Погодите, доктор… — она сделала шаг вперед, остановившись в считанных сантиметрах от врача, и наклонила голову, читая его имя на бейдже, — …доктор… Мартинес-Ларреа, верно?

Он испуганно попятился.

— Я инспектор Саласар, из отдела убийств полиции Наварры. Я возглавляю расследование, в котором сеньор Беларраин играет важную роль. Вам это понятно?

— Да, но…

— Для расследования жизненно важно его допросить.

— Это невозможно, — запинаясь и разводя руками, ответил врач.

Амайя сделала еще один шаг вперед.

— Я вижу, что, хотя вы такой умный, что сделали за нас нашу работу, вы ничего не поняли. Этот человек основной подозреваемый в серии преступлений, и я должна его допросить.

Врач попятился еще на несколько шагов и очутился в коридоре.

— Если он убийца, можете не волноваться: он никуда не уйдет. У него перелом позвоночника, разорвана трахея, а изо рта торчит трубка, ведущая к легкому. Кроме того, он находится в искусственной коме, и, даже если бы я сумел его разбудить, чего сделать не получится, он не смог бы ни говорить, ни писать, ни шевелить веками. — Он попятился дальше в коридор. — Пойдемте со мной, сеньора, — прошептал он. — Я позволю вам на него взглянуть, но только на две минуты и через стекло.

Она кивнула и пошла за врачом.

Помещение, в котором находился Фредди, объединяло с обычной больничной палатой неизбежное наличие кровати. В остальном оно вполне могло представлять собой лабораторию, кабину самолета или декорации футуристического фильма. Фредди едва виднелся за сплетением трубок, проводов и повязок, подобно шлему обхватывавших его голову. Из его рта выходила трубка, показавшаяся Амайе необычно толстой, прикрепленная к его лицу полоской белого лейкопластыря, на фоне которого бледность Фредди еще больше бросалась в глаза. Лишь распухшие веки были фиолетового оттенка, да на виске блестел серебристый след сползшей от уголка глаза до уха слезы. Перед Амайей то и дело вставал облик Фредди, каким она видела его утром за кладбищенской оградой. Она разглядывала его еще несколько секунд, пытаясь понять, испытывает ли она к нему сочувствие, и решила, что испытывает. Ей действительно было жаль эту впустую растраченную и сломанную жизнь. Но даже самое сильное сочувствие не было способно остановить ее в поиске истины.

Выйдя из реанимации, она столкнулась с матерью Фредди, которой предстояло на следующие две минуты сменить ее у стеклянной перегородки. Амайя хотела было поздороваться с женщиной, как вдруг та обрушила на нее поток брани.

— Что ты здесь делаешь? Врач сказал мне, что ты собираешься допрашивать моего сына… Почему ты не можешь оставить нас в покое? Тебе кажется, что твоя сестра причинила нам недостаточно страданий? Она его бросила, разбив ему сердце, и бедняга не смог этого вынести. Он утратил рассудок… И ты еще хочешь его допрашивать? О чем ты собралась его спрашивать?

Амайя вышла в коридор, где ее ожидали Сабальса и Ириарте. Застекленная дверь приглушила крики женщины.

— Что происходит?

— Спросите у доктора… Этот идиот сообщил матери Фредди, что его подозревают в совершении убийства.

21

Комиссар принял Амайю и Ирарте в своем кабинете, и, хотя он предложил им присесть, сам остался стоять.

— Я сразу перейду к делу, — провозгласил он. — Инспектор, когда я принял решение поручить вам это расследование, разумеется, рассчитывая на поддержку шефа полиции Элисондо, я и предположить не мог, что дело примет такой оборот. Я думаю, вы и сами понимаете, что, если окажется, что в деле действительно замешан ваш родственник, это существенно подрывает ваши позиции. Мы не можем допустить, чтобы подобная ошибка заранее перечеркнула все дальнейшие судебные действия.

Он пристально посмотрел на Амайю, которая невозмутимо встретила его взгляд, хотя от нервного напряжения у нее мелкой дрожью вибрировали колени, как будто кто-то подключил ее к проводам высокого напряжения. Комиссар отвернулся к окну и целую минуту молчал, глядя на улицу. Затем он с шумом выдохнул из легких весь воздух и поинтересовался:

— Как вы думаете, каким образом этот человек может быть замешан в деле?

Оставалось неясно, к кому из них двоих он обратился с этим вопросом. Амайя посмотрела на Ириарте, который подбодрил ее взглядом.

— Нам было известно, что Анна Арбису состояла в отношениях с каким-то женатым мужчиной, но, просмотрев все материалы в ее компьютере, проверив все телефонные звонки и прочитав дневники, мы не смогли узнать, о ком идет речь. Было ясно только одно — совсем недавно эти отношения прекратились по инициативе самой девушки. Если предположить, что Анна встречалась с Фредди, то он совершенно не соответствует психологическому портрету разыскиваемого нами убийцы. Фредди ленив и неорганизован, и все его поступки носят беспорядочный, стихийный характер. Кроме того, я убеждена, что тот, кто убил Анну, был убийцей и первых двух девочек.

— А что думаете вы, Ириарте?

— Я полностью согласен с инспектором.

— Мне совершенно не нравится эта ситуация. Несмотря на это, я даю вам сорок восемь часов на то, чтобы установить алиби Альфредо Беларраина, если таковое у него имеется, и исключить его из числа подозреваемых. Но если этот человек имеет хоть малейшее отношение к смерти Анны Арбису или к смерти одной из двух других девочек, мне придется отстранить вас от дела. В этом случае у руля вас сменит инспектор Ириарте. Я уже поговорил с комиссаром Элисондо, и он со мной согласен. А теперь прошу меня извинить, я спешу. — Он открыл дверь, но, прежде чем выйти, обернулся к подчиненным. — Сорок восемь часов.

Амайя медленно выдохнула.

— Спасибо, Ириарте, — произнесла она, глядя ему в глаза.

Он улыбаясь встал со стула.

— Пойдемте, у нас много работы.

Когда они подъехали к дому, уже стемнело. В гостиной тети Энграси девочек из веселой шайки сменило нечто вроде семейного бдения у гроба. Не хватало только усопшего. Джеймс расположился у камина. Еще никогда Амайя не видела его таким озабоченным. Тетя сидела на диване рядом с Роз, которая, как ни странно, выглядела самой спокойной из этой троицы. Хонан Эчайде и инспектор Монтес занимали стулья у игрового стола. Едва завидев входящую в дом Амайю, тетя вскочила на ноги.

— Дочка, как он? — спросила она, пытаясь решить, следует ей подойти к Амайе или лучше остаться на месте.

Амайя взяла стул и села напротив Роз. Сестер разделяло всего несколько сантиметров. Она внимательно всмотрелась в лицо Розауры и ответила:

— Он очень плох. Его трахея разрезана веревкой, которая едва не разорвала ему позвоночник. У него поврежден спинной мозг, и он уже никогда не сможет ходить.

Слушая причитания тети и Джеймса, она не переставала изучать лицо Роз. Едва дрогнувшие ресницы, досадливо поджатые на мгновение губы. И больше ничего.

— Роз, почему ты не поехала в больницу? Почему ты не поехала к мужу, который попытался покончить с собой после того, как ты с ним порвала?

Роз бросила на нее быстрый взгляд и начала отрицательно качать головой. Однако она так ничего и не ответила.

— Ты все знала, — утвердительно произнесла Амайя.

Роз с видимым усилием сглотнула.

— Я знала, что у него кто-то есть, — наконец выговорила она.

— Ты знала, что это Анна?

— Нет, но я знала, что у него есть другая женщина. Если бы ты это видела… Он изменял, как по учебнику. Постоянно находился в эйфории, перестал курить траву и пить, принимал душ по три раза в день и даже начал пользоваться одеколоном, который я подарила ему на Рождество три года назад и к которому он за это время даже не прикоснулся. Я не глупа, все признаки измены были налицо. То, что у него кто-то есть, было ясно, как божий день.

— И ты знала, кто это?

— Нет, клянусь, этого я не знала. Но я поняла, что все кончено, в тот день, когда вернулась домой за своими вещами и увидела, что он плачет, как ребенок. Он был мертвецки пьян. Он уткнулся лицом в подушку и плакал так горько, что я с трудом его понимала. Он был воплощением отчаяния, и я подумала, что его мать или одна из его тетушек… Потом ему удалось немного успокоиться, и он начал рассказывать мне, что он все испортил, что это он во всем виноват, а теперь все кончено, что он еще никого никогда так не любил, что он этого не вынесет. Вот идиот! На мгновение я подумала, что он говорит о нас, о наших отношениях, о нашей любви. Но потом он произнес что-то вроде: «Я люблю ее так, как никогда в жизни никого не любил»… Понимаешь? Я была готова его убить.

— Он сказал тебе, кто это был?

— Нет, — прошептала Роз.

— Ты была сегодня у себя дома?

— Нет, — еле слышно произнесла она.

— Где ты находилась сегодня с часу до двух?

— Что это за вопрос? — возмутилась Роз, внезапно повысив голос.

— Это вопрос, который я обязана тебе задать, — хладнокровно откликнулась Амайя.

— Амайя, ты что, считаешь… — Роз замолчала, не договорив.

— Роз, это стандартная процедура. Отвечай.

— Ровно в час дня я вышла с работы и, как всегда, отправилась обедать в кафе «Лекароз», потом выпила кофе и в половине третьего вернулась на работу, где и находилась до пяти часов.

— А сейчас я должна задать тебе еще один вопрос, — стараясь говорить как можно мягче, произнесла Амайя. — Прошу тебя, Роз, отвечай честно. Ты знала, с кем встречается твой супруг? Я помню, что ты мне сказала, но, возможно, кто-то тебе об этом говорил или хотя бы намекал.

Роз молчала, опустив глаза и пристально глядя на свои руки, с силой теребившие бумажную салфетку.

— Сестра, заклинаю тебя всеми святыми, скажи мне правду. Если ты этого не сделаешь, я не смогу тебе помочь.

Роз начала беззвучно плакать. Крупные слезы скатывались по ее лицу, пытавшемуся изобразить какое-то подобие улыбки. Амайе показалось, что земля уходит у нее из-под ног. Она наклонилась вперед и обняла сестру.

— Пожалуйста, скажи мне, — прошептала она, прижавшись губами к ее уху. — У нас есть свидетели того, что ты ссорилась на улице с какой-то женщиной.

Роз резко высвободилась из ее объятий и подошла к камину.

— Она была белагилью, — с тоской в голосе пробормотала она.

Амайя подумала, что уже во второй раз за сегодняшний день она слышит это определение применительно к Анне.

— О чем вы говорили?

— Мы не разговаривали.

— Что она тебе сказала?

— Ничего.

— Ничего? Инспектор Монтес, повторите то, что вы вчера рассказали Сабальсе, — произнесла Амайя, на мгновение обернувшись к инспектору, который, насупившись, сидел в углу и до сих пор не произнес ни слова.

Услышав просьбу Амайи, он встал со стула, как будто готовясь давать показания в суде, одернул пиджак и провел ладонью по напомаженным волосам.

— Вчера, когда уже стемнело, я гулял по эту сторону реки, а на противоположном берегу, как раз напротив школы, лицом друг к другу стояли Розаура и еще какая-то женщина. Я не слышал, о чем они говорят, зато слышал смех девушки. Она смеялась так громко, что это было отчетливо слышно даже на другом берегу.

— А больше ничего и не было, — вмешалась Роз, испуганно обводя взглядом собравшихся в комнате людей. — Вчера вечером, когда я вышла из своего дома, я была так потрясена тем, что услышала от мужа, что решила немного пройтись по противоположному берегу реки. Анна Арбису шла мне навстречу. Она накинула на голову капюшон, который закрывал и верхнюю часть ее лица. Когда мы уже должны были с ней поравняться, я заметила, что она смотрит мне в глаза. Хотя я знала ее в лицо, мы никогда не разговаривали. Я подумала, что она хочет о чем-то меня спросить. Но вместо этого она остановилась в двух шагах передо мной и начала издевательски смеяться, не сводя с меня глаз. Она смеялась надо мной.

Амайя заметила удивление на лицах остальных, но продолжила расспрашивать сестру:

— Что она тебе сказала?

— Ничего. Зачем? Я все сразу поняла. Ей незачем было что-то говорить, она просто надо мной смеялась. Это было так унизительно и в то же время страшно… Если бы ты видела ее глаза. Я клянусь тебе, что еще никогда в жизни не видела во взгляде столько злобы и коварства. В то же время ее глаза были такими проницательными, как будто передо мной стояла злобная старуха, исполненная одновременно мудрости и презрения к жизни и людям.

Амайя громко вздохнула.

— Роз, я хочу, чтобы ты еще раз хорошо подумала о том, что ты мне рассказала. Я знаю, что ты беседовала с какой-то женщиной. Это видел инспектор Монтес. Но это не могла быть Анна Арбису, потому что вчера, в то время, когда ты возвращалась после визита к себе домой, Анны уже двадцать один час как не было в живых.

Роз задрожала, как будто мощный порыв ветра начал трясти ее во всех направлениях сразу, и в растерянности развела руками.

— С кем ты беседовала, Роз? Кто была эта женщина?

— Я тебе уже сказала, это была Анна Арбису, эта белагиль[20], эта демоница.

— Бог ты мой! Хватит лгать! Так я не смогу тебе помочь, — воскликнула Амайя.

— Это была Анна Арбису, — вне себя от отчаяния, вскакивая на ноги, закричала Роз.

Амайя долго молчала. Затем она посмотрела на Ириарте и кивнула, приглашая его вступить в разговор.

— Возможно, это была очень похожая на Анну Арбису женщина? Вы сами сказали, что никогда с ней не разговаривали. Что, если вы обознались и на самом деле это была другая девушка? Тем более что она накинула на голову капюшон, и вам, вероятно, трудно было разглядеть ее лицо, — заговорил Ириарте.

— Не знаю. Может быть… — неохотно и без убежденности в голосе произнесла Роз.

Инспектор подошел и остановился перед ней.

— Розаура Саласар, мы запросили ордер на производство обыска в вашем жилище, ваших мобильных телефонах, компьютерах, что также включает привезенные вами вчера из дома ящики, — спокойным голосом произнес Ириарте.

— Зачем вам ордер? Вы можете искать все, что хотите. Наверное, такой у вас порядок. Амайя, в ящиках нет вещей Фредди, все только мое.

— Я так и думала…

— Погоди, я теперь подозреваемая? Я?

Амайя не ответила. Она посмотрела на тетю, которая сидела, прижав одну руку к груди, а ладонью второй накрыв рот. У нее сжалось сердце при виде того, какую боль причиняет Энграси вся эта история. Ириарте сделал шаг вперед, стремясь разрядить нарастающее с каждой секундой напряжение.

— Ваш муж состоял в связи с Анной Арбису. Она умерла насильственной смертью, а он попытался покончить с собой. В настоящий момент главным подозреваемым является он. Но вам также было известно о его похождениях. Сначала вы узнали об этом от него самого, а затем эта женщина начала смеяться над вами прямо посреди улицы.

— А вот такого поворота события я точно не ожидала… Вы, кажется, искали серийного убийцу, который охотится за девочками? Или вы готовы извлечь из рукава новую теорию? Фредди, конечно, тупица, бездельник и мерзавец, не считая того, что он просто никчемный тип. Но он не убивает девочек.

Помощник инспектора Сабальса посмотрел на Амайю и вмешался:

— Розаура, это обычный порядок ведения следствия. Мы составляем опись имущества, и если среди вещей не обнаруживается ничего странного, то нам остается только подтвердить алиби хозяина этих вещей и вычеркнуть его из списка подозреваемых. В этом нет ничего личного, мы всегда так работаем. Вам не о чем тревожиться.

— Ничего странного? Все, что происходило в последние месяцы, было странным. Все.

Она снова села в кресло и закрыла глаза, пытаясь справиться с сильнейшим утомлением.

— Розаура, нам необходимо, чтобы вы сделали заявление, — осторожно произнес Ириарте.

— Я его только что сделала, — ответила Роз, не открывая глаз.

— В комиссариате.

— Понятно.

Она проворно вскочила на ноги, взяла сумку и пальто, лежавшие на краю дивана, и направилась к двери, по пути поцеловав тетю и не глядя на сестру.

— Давайте покончим с этим поскорее, — произнесла она, обращаясь к Ириарте.

— Благодарю вас, — отозвался он, выходя из дома вслед за ней.

Амайя оперлась руками о каминную полку и ощутила, что ее брюки так сильно нагрелись, что, казалось, вот-вот вспыхнут. Ее мобильный телефон, а также телефоны Монтеса и Хонана почти в унисон просигналили о том, что на них поступило сообщение. Не глядя на телефон, Амайя поинтересовалась:

— Ордер на обыск?

— Да, шеф.

Она проводила их в прихожую и закрыла за собой дверь в гостиную.

— Вас уже ждут местные полицейские. Монтес, вы и Эчайде можете им помочь. Я подожду вас в комиссариате, чтобы не компрометировать следствие.

— Но шеф… Я не думаю, что… — запротестовал Хонан.

— Это дом моей сестры, Хонан. Осмотрите дом, поищите подтверждения тому, что между Анной и Фредди существовали определенные отношения, а также, если это возможно, доказательства того, что моей сестре было известно об этой связи еще до гибели Анны. Будьте скрупулезны: это могут быть письма, книги, сообщения на мобильный телефон, электронная почта, фотографии, предметы личного пользования, сексуальные игрушки… Получите в его телефонной компании список его звонков, а еще лучше, счет-фактуру на их оплату. Опросите друзей обоих любовников. Кто-то должен был об этом знать.

— Я просмотрел всю почту Анны и смею вас заверить, что в ней не было ничего на имя Фредди. В ее списке звонков и сообщений также нет ни намека на то, что она ему когда-нибудь звонила. Несмотря на это, ее подруги убеждены в том, что она встречалась с женатиком. Если верить им, Анна собиралась разорвать эти отношения, потому что, по ее собственным словам, дядька ей слишком надоел. Вы считаете, что он так болезненно воспринял разрыв, что решил ее убить?

— Я так не считаю, Хонан. Не будем забывать о других убийствах. Если наши мнения в чем-то и совпадают, так это в том, что мы имеем дело с серийным убийцей. Тем более что убийство Анны не является имитацией. Оно было совершено по тому же шаблону, что и предыдущие два. Таким образом, если Фредди убил Анну, он должен был убить и других девушек. Он, конечно, полный идиот, если связался с несовершеннолетней девочкой в десять раз умнее его самого. Но он совершенно не соответствует психологическому портрету хладнокровного и методичного убийцы, который полностью контролирует ситуацию и стремится к максимально полной реализации своего извращенного замысла. Подобная скрупулезность в принципе чужда Фредди. Кроме того, серийные убийцы не испытывают угрызений совести и не пытаются наложить на себя руки в отчаянии от гибели собственной жертвы. Осмотрите дом, а там разберемся, что нам делать дальше.

Дверь за Хонаном затворилась, и Амайя вернулась в гостиную. Джеймс и тетя молча смотрели на нее.

— Амайя… — начал Джеймс.

— Не надо мне ничего говорить. Пожалуйста, мне и без этого тошно. Я очень вас прошу, не надо. Я сделала все, что могла. Теперь вы своими глазами увидели, с чем мне приходится сталкиваться каждый день, и знаете, в каком дерьме я вынуждена копаться на работе.

Она схватила пуховик, выскочила на улицу и быстрыми шагами направилась к реке. Дойдя до середины моста, она остановилась, а затем по собственным следам вернулась на улицу Браулио Ириарте, откуда решительно зашагала к Мендитурри, где находилась принадлежащая их семье кондитерская.

22

Она подошла к двери и ощупала замок. Сердце бешено колотилось у нее в груди. Неосознанно подняв руку, она коснулась шеи в поисках шнурка, на котором когда-то висел ключ.

— Амайя, — раздалось у нее за спиной.

Она вздрогнула и резко обернулась, привычным жестом выхватив из кобуры оружие.

— О господи, Джеймс! Что ты здесь делаешь?

— Тетя мне сказала, что ты придешь сюда, — ответил ее супруг, растерянно глядя на дверь цеха.

— Тетя… — прошептала она, мысленно проклиная свою предсказуемость. — Я в тебя едва не выстрелила, — пробормотала она, возвращая «Глок»[21] в кобуру.

— Я беспокоился… Мы с тетей о тебе беспокоились…

— Пойдем отсюда, — внезапно заторопилась Амайя, настороженно глядя на дверь.

— Амайя… — Джеймс подошел к жене и привлек к себе, одной рукой обняв ее за плечи.

Они медленно пошли по улице обратно к мосту.

— Я не понимаю, почему ты вдруг начала вести себя так, как будто мы все настроены против тебя. Я знаю, кем ты работаешь, и понимаю: ты делаешь то, что должна делать. Тетя тоже это знает. Роз совершила ошибку, сразу не рассказав тебе об этой девочке, но я могу ее понять. Ты у нас, конечно, крутой полицейский, но, кроме этого, ты еще и ее младшая сестренка. Я думаю, что Роз было перед тобой стыдно. Ты должна попытаться ее понять, потому что мы с тетей ее понимаем. Мы также отдаем себе отчет в том, что ты попыталась облегчить для нее ситуацию, допросив ее дома, а не в комиссариате.

— Да, пожалуй, — согласилась с ним Амайя, чувствуя, как напряжение уходит из ее тела. Она расслабилась и позволила мужу крепче прижать ее к себе. — Возможно, ты прав.

— Амайя, это еще не все. Мы женаты уже пять лет и за все это время не провели и двух суток подряд в Элисондо. Я всегда считал, что с тобой произошло то, что происходит со многими из тех, кто родился в маленьких городках и кто, пожив в большом городе, превращается в радикально настроенных горожан. Я думал, что это также и твой случай. Я считал тебя девочкой, родившейся в сельской местности, а затем переехавшей в город, ставшей офицером полиции и отрекшейся от своих корней… Но ведь есть что-то еще… Я угадал?

Он остановился и попытался заглянуть ей в глаза, но она отвела взгляд в сторону. Но вместо того чтобы в очередной раз ей уступить, Джеймс взял ее за плечи и заставил взглянуть ему в лицо.

— Амайя, что с тобой происходит? Ты что-то недоговариваешь? Я очень обеспокоен. Если в твоей жизни есть что-то важное, от чего страдают наши отношения, ты должна мне об этом рассказать.

Вначале поведение супруга не на шутку возмутило Амайю. Но затем она поняла, что он искренне озабочен, а за настойчивостью, с которой он требовал ответов, сквозила растерянность.

— Призраки, Джеймс, — с грустной улыбкой ответила она. — Призраки прошлого. Твою жену, которая не верит в магию, гадания, басахаунов и демонов, преследуют призраки. Я много лет пыталась спрятаться от них в Памплоне. У меня есть жетон и пистолет, и я не хотела сюда приезжать. Я уже очень давно здесь не была, потому что знала — если я вернусь, они меня найдут. Дело в этом зле, в этом чудовище, которое убивает девочек и оставляет их в реке. Таких девочек, как я, Джеймс. — Он еще шире раскрыл глаза, силясь понять, о чем она говорит. Но она уже на него не смотрела. Она смотрела куда-то вдаль, в бесконечность. — Зло заставило меня вернуться, и призраки поднялись из своих могил, вдохновленные моим присутствием. Они меня уже нашли.

Джеймс обнял жену, и она уткнулась лицом ему в грудь. Эта поза всегда казалась ей необыкновенно интимной и неизменно ее утешала и успокаивала.

— Таких девочек, как ты… — прошептал Джеймс.

23

Патрульная машина, которая доставила ее сюда, остановилась под выступом, образованным вторым этажом комиссариата. Полицейский пожелал ей спокойной ночи, но Амайя еще несколько секунд медлила, делая вид, что ищет мобильный телефон. Она ожидала, пока ее сестра и инспектор Ириарте выйдут и сядут в его автомобиль, который затем доставит ее обратно домой. Когда она уже переступала порог комиссариата, начался мелкий дождь. Дежурный, явно практикант, болтал по мобильному телефону, но, едва увидев Амайю, вскочил и поспешно сунул его в карман. Она, не останавливаясь, прошла к лифту, нажала кнопку и снова обернулась к полицейскому за стойкой.

— Вы не могли бы показать мне свой телефон? — попросила она, неторопливо вернувшись обратно.

— Простите, инспектор, я…

— Я хочу на него взглянуть.

Он протянул ей серебристый телефон, матово сверкнувший в свете яркой лампы над входом. Взяв аппарат в руки, Амайя принялась внимательно его разглядывать.

— Это новая модель? Он очень красивый.

— Да, он довольно неплохой, — с гордостью счастливого обладателя престижного мобильника ответил парень.

— С виду дорогой.

— Да, это точно, он стоит восемьсот евро. Лимитированный выпуск.

— Я видела такой у другого человека.

— Думаю, это было недавно, потому что я купил его всего неделю назад. Он десять дней как поступил в продажу, и мне достался один из первых.

— Поздравляю, — кивнула Амайя и бросилась бежать, чтобы успеть к лифту, прежде чем он закроет двери.

На столе стоял компьютер, лежал мобильный телефон и груда каких-то счетов и пакетов для улик, в которых находилось что-то похожее на анашу. Хонан держал в руке листок бумаги и сличал напечатанный на нем текст с данными на мониторе компьютера.

— Добрый вечер, — поздоровалась Амайя.

— Привет, шеф, — пробормотал Хонан, не отрывая взгляда от монитора.

— Что тут у нас?

— В электронной почте ничего, зато мобильник забит звонками и сообщениями самого жалобного свойства… Но не на номер Анны.

— На номер Анны, только на другой, — уточнила она.

Он удивленно обернулся к ней.

— Я только что видела такой же мобильный телефон, какой был у Анны Арбису. Это очень дорогой и эксклюзивный девайс, который появился на рынке всего десять дней назад, как раз тогда, когда Анна решила, что она сыта по горло звонками и сообщениями Фредди. Она просто избавилась от старого аппарата… Она не могла потерять только карточку и поэтому «потеряла» весь телефон, после чего попросила своего айту, чтобы он купил ей другой, а также карточку с новым номером.

— О черт, — буркнул Хонан.

— Спроси у ее родителей. Если ее старый номер будет фигурировать в телефонном счете Фредди, этого нам будет достаточно. Еще что-нибудь удалось найти?

— Ничего, если не считать анаши. В ящиках Роз только личные вещи. Я еще просмотрю ее почту, но там только счета и реклама. Ничего, что указывало бы на то, что ваша сестра могла знать о его интрижке. — Амайя фыркнула и отвернулась к большим окнам, выходящим на улицу. Фонари заливали подъездную аллею желтоватым светом, но дальше чернел мрак. — Инспектор, я все это могу сделать сам, — окликнул ее Хонан. — Тут еще есть с чем повозиться. Отправляйтесь отдыхать. Если появится что-то интересное, я тут же вам сообщу.

Она обернулась к нему и улыбнулась, застегивая молнию пуховика.

— Спокойной ночи, Хонан.

Она попросила патрульного высадить ее возле бара Сайоа, где заказала чашку черного кофе, который владелец бара безропотно ей приготовил, несмотря на то что уже вымыл кофеварку. Кофе был очень горячим, и она пила его маленькими глотками, наслаждаясь вкусом и крепостью напитка и делая вид, что не замечает интереса, который ее появление вызвало среди малочисленных завсегдатаев, в этот поздний час потягивающих джин-тоники из бокалов для сидра, доверху набитых кубиками льда, невзирая на сибирский холод на улице. Когда она вышла из бара, ей показалось, что температура воздуха внезапно понизилась еще градусов на пять. Она спрятала руки в карманы и перешла через дорогу. Большая часть домов в Элисондо, так же, как и во всей долине, представляла собой сооружения, хорошо приспособленные к влажному и дождливому климату этой местности. Это были трех-или четырехэтажные здания с квадратным или прямоугольным основанием и покатыми черепичными крышами с большими свесами, которые служили самым неприхотливым пешеходам хоть и слабым, но все же укрытием от дождя. По утверждению Барандиарана, узкая полоска земли, на которую сбегала с крыши дождевая вода, в старину служила местом для захоронения выкидышей и умерших в родах младенцев. Существовало поверье, согласно которому маленькие духи этих погибших существ, майру, охраняли дом, не впуская в него зло. Они также навсегда оставались в своем родительском доме в качестве вечных детей. Амайя вспомнила, как тетя рассказывала ей о том, что однажды, когда во время сноса дома перерыли прилегающую к нему территорию, в земле под свесом крыши обнаружили кости, принадлежащие более чем десятку младенцев, которые за много веков подобно часовым окружили дом, взяв его под свою охрану.

Она шла по улице Сантьяго, стараясь держаться поближе к парадным в попытке защититься от ветра, который усилился, как только она вышла на улицу Хавьер Сига, возле богатого дома, давшего название мосту. Рев падающей с дамбы воды показался Амайе просто оглушительным и заставил ее задаться вопросом, как могут спать люди, чьи окна выходят на этот небольшой водопад. Все фонари на Тринкете были погашены. Улица выглядела пустынной, как будто находилась в городе-призраке. Шаг за шагом, следуя за течением той, другой реки, которая струилась у нее внутри, она углубилась в улицу Калле-дель-Соль и направилась к Чокото. И вот уже она снова стоит у двери кондитерской. Она вытащила руку из кармана пуховика и оперлась о ледяной замок. Наклонившись вперед и уткнувшись лбом в шероховатую деревянную дверь, Амайя беззвучно заплакала.

24

Она умерла. Она это знала с той же уверенностью, с которой раньше знала, что жива. Она умерла. И она осознавала не только собственную смерть, но и все, что происходило вокруг. Она видела кровь, которая продолжала бить фонтаном из ее головы, остановившееся на полувздохе сердце.

Странная тишина, объявшая ее тело, изнутри казалась почти оглушительной, но позволяла ей слышать все остальные звуки вокруг. Раз за разом падающая на лист железа капля воды. Усилие, с которым кто-то настойчиво дергал за ее безжизненные руки и ноги. Хриплое и учащенное дыхание. Шепот… Возможно, приближающаяся опасность. Но это уже не имело значения, потому что все окончилось. Смерть положила конец всем страхам, и осознание этого сделало ее почти счастливой, потому что она была мертвой девочкой в белой могиле, и рядом с ней кто-то запыхался от усилий, необходимых для того, чтобы ее похоронить.

Земля была мягкой и ароматной. Она теплым и рыхлым покрывалом укутывала ее остывшие члены. Она подумала, что земля милостива к усопшим. Чего нельзя было сказать о том, кто ее хоронил. Он забрасывал пригоршнями пыли ее руки, ее рот, ее глаза и нос, засыпая ее тело, пытаясь скрыть ото всех этот ужас. Земля просыпалась ей в рот и превратилась в плотную вязкую глину. Она прилипла к ее зубам и коркой засохла на губах. Она проникла ей в нос, забивая носовые полости. А затем, несмотря на то что она считала себя мертвой, она вдохнула эту милостивую землю и закашлялась. Пригоршни земли начали все чаще падать ей на лицо, сопровождаемые сдавленным криком. Этот панический крик издавало безжалостное чудовище, которое ее хоронило. Земля ее белой могилы забила ей рот, но она все равно в отчаянии закричала:

— Я ведь только девочка, я ведь только девочка!

Но ее рот был залеплен глиной, и слова не смогли прорваться сквозь границу зубов, опечатанных мучным клейстером.

— Амайя, Амайя, — тряс ее за плечо Джеймс.

Она смотрела на него, все еще объятая ужасом, но уже ощущая, как она выныривает из сна. Как будто скоростной лифт стремительно поднимал ее на поверхность из бездны, в ловушке которой она очутилась, одновременно заставляя ее забыть все подробности кошмарного сновидения. Когда она посмотрела на Джеймса и смогла ему ответить, в ее памяти сохранилось лишь воспоминание об ужасе и об удушье, которые, тем не менее, преследовали ее всю оставшуюся ночь и напоминали о себе даже утром. Джеймс ласково гладил ее по голове, и его ладонь нежно скользила по волосам.

— Доброе утро, — прошептала Амайя.

— Доброе утро. Я принес тебе кофе, — с улыбкой ответил Джеймс.

Привычка пить кофе в постели сохранилась у Амайи еще со студенческих времен, когда она жила в Памплоне, в ветхой квартире без отопления. Она вставала, чтобы приготовить себе кофе, и возвращалась с ним в постель, чтобы насладиться им, укутавшись в одеяло. Согревшись, она ощущала себя достаточно проснувшейся для того, чтобы выскочить из постели и стремительно одеться. Джеймс никогда не завтракал в постели, но потакал привычке жены и каждый день, прежде чем ее разбудить, готовил ей кофе.

— Который час? — спросила она, потянувшись к лежащему на тумбочке телефону.

— Полвосьмого. Успокойся, ты никуда не опаздываешь.

— Я хочу поговорить с Роз, прежде чем она уйдет на работу.

Джеймс досадливо покачал головой.

— Она только что ушла.

— Вот черт, это было важно. Я хотела…

— Возможно, так даже лучше. Мне она показалась спокойной, но я думаю, что будет мудрее оставить ее на несколько часов в покое, чтобы она окончательно пришла в себя. Сегодня вечером ты сможешь с ней поговорить, и я уверен, что к этому времени жизнь вернется в свое привычное русло.

— Ты прав, — согласилась Амайя. — Но ты же меня знаешь. Я предпочитаю решать проблемы, не откладывая их в долгий ящик.

— В таком случае пей свой кофе и решай проблему вот с этим мужем, который чувствует себя заброшенным.

Она поставила чашку на столик и потянула Джеймса за руку. Он, рассмеявшись, упал на нее.

— Вот, все решено!

Она прижалась к его губам в страстном поцелуе. Она обожала его поцелуи, его обыкновение медленно подходить к ней, внимательно глядя ей в глаза, и охватывающую ее при этом уверенность, что они займутся любовью, как только он к ней прикоснется. Сначала она брала его за руки и клала их либо себе на грудь, либо на талию. Потом ее взгляд скользил от его глаз ко рту, и она представляла себе, как вскоре тот же путь проделают ее губы. Когда же наконец его губы начинали ее целовать, ей казалось, что она парит в воздухе. Когда Джеймс ее целовал, она ощущала страсть и едва сдерживаемую мощь титана, но потом приходили нежность и уважение, которые может испытывать только человек, который любит того, кого целует. Она думала, что ни один мужчина в мире не целуется так, как Джеймс, что поцелуи Джеймса соответствуют древнему, как мир, закону, согласно которому влюбленные всегда ищут и находят друг друга. Джеймс принадлежал ей, а она принадлежала ему, и это было воплощением замысла, созданного задолго до того, как на Земле появились первые признаки жизни. И его поцелуи были предвестниками ощущений, которые обрушивались на них во время секса. Джеймс любил ее самым восхитительным образом. Секс с ним был танцем для двух партнеров, в котором оба играли одинаково важную роль. Джеймс овладевал ее охваченным страстью телом, но делал это неторопливо и без излишнего давления. Он покорял каждый сантиметр ее плоти. Он ласкал ее ловкими пальцами и покрывал ее кожу горячими поцелуями, заставляя ее трепетать от каждого прикосновения. Он покорял владения, в которых по праву был королем, но в которые всегда возвращался с благоговением и нежностью первого раза. Он позволял ей быть самой собой, он ни к чему ее не принуждал, но увлекал за собой на небеса. И она чувствовала, что все остальное сейчас не имеет значения. Только он и она.

Они лежали рядом, обнаженные и обессиленные. Джеймс внимательно смотрел на Амайю. Он нежным взглядом скользил по ее лицу в поисках признаков тщательно скрываемой тревоги. Она улыбнулась, и он ответил ей улыбкой, в которой Амайя с удивлением отметила обеспокоенность, несвойственную обычно самонадеянному Джеймсу с его несколько детским характером, присущим многим североамериканцам, живущим за пределами своей страны.

— Как ты?

— Отлично, а ты?

— Хорошо, только немного замерзла, — капризно пожаловалась она.

Он немного приподнялся, поднял соскользнувшее на пол одеяло и укрыл Амайю, прижав ее к себе. Несколько секунд он молчал, наслаждаясь ее теплым дыханием на своей коже.

— Амайя, вчера… — начал было он.

— Не тревожься, любовь моя, ничего страшного не произошло. Это всего лишь был результат чрезмерного напряжения.

— Нет, любовь моя, я уже видел тебя ушедшей с головой в работу. На этот раз это что-то другое. Я уже не говорю об этих твоих ночных кошмарах… Они стали повторяться слишком часто. И то, что ты сказала мне вчера, когда я нашел тебя возле кондитерской…

Она приподнялась, чтобы заглянуть ему в глаза.

— Джеймс, я уверяю тебя, тебе не о чем беспокоиться. Со мной все в порядке. У меня очень трудное дело, а тут еще Фермин со своим странным поведением… и эти мертвые девочки… Стресс, вот и все, ничего такого, с чем я еще не сталкивалась.

Она поцеловала его в губы и встала с постели.

— Амайя, это еще не все. Вчера я звонил в клинику Ленокс, чтобы перенести назначенный на эту неделю визит, и они сказали, что ты уже отменила процедуры.

Она молча смотрела на него.

— Мне кажется, я заслуживаю объяснений. Я думал, что мы с тобой договорились о том, что начнем проходить процедуры по подготовке к оплодотворению.

— Вот видишь? Это как раз то, о чем я говорила. Ты и в самом деле считаешь, что я сейчас в состоянии об этом думать? Я только что сказала тебе, что нахожусь в состоянии постоянного стресса, и ты только усугубляешь ситуацию.

— Прости, Амайя, но я не собираюсь отступать. Для меня это очень важно, и я думал, что ты тоже этого хочешь. Мне кажется, что ты по меньшей мере должна бы сообщить мне, собираешься ты проходить эти процедуры или нет.

— Джеймс, я не знаю.

— Я думаю, что знаешь, иначе почему ты их отменила?

Она села на кровать и начала пальцем рисовать невидимые круги на одеяле. Не решаясь поднять на мужа глаза, она произнесла:

— Я не могу пока тебе ответить. Мне казалось, что я все решила, но в последние дни меня все больше одолевают сомнения, вплоть до того, что я больше не уверена в том, что хочу зачать ребенка таким образом.

— Ты говоришь о технологии оплодотворения или о нас с тобой?

— Джеймс, не надо со мной так, между нами не происходит ничего плохого, — не на шутку встревожившись, отрезала она.

— Ты мне лжешь, Амайя, и ты от меня что-то скрываешь. Ты отменяешь процедуры, не считаясь с моим мнением, как будто ты собиралась зачинать ребенка в одиночку, а потом заявляешь, что между нами ничего особенного не происходит.

Амайя встала и направилась в ванную.

— Сейчас неудачный момент для этого разговора, Джеймс, мне пора уходить.

— Вчера звонили мои родители, они передавали тебе привет, — произнес он, когда она уже закрывала дверь ванной.

Мистер и миссис Уэстфорд, родители Джеймса, похоже, развернули кампанию под названием «лечь костьми, но заполучить внука». Амайя вспомнила, что в день их с Джеймсом свадьбы ее свекор замучил гостей тостами, в которых умолял как можно скорее подарить им внуков. Когда после нескольких лет брака дети так и не появились, приветливое отношение к ней свекров сменилось скрытыми упреками, которые в разговорах с Джеймсом, вероятно, были не такими уж и завуалированными.

Джеймс остался лежать на кровати. Пристально глядя на дверь ванной, из-за которой доносился шум льющейся из крана воды, он пытался ответить на вопрос, что же с ними происходит.

25

Когда Джеймс Уэстфорд познакомился с Амайей, он жил в Памплоне уже полгода. Она тогда была молодым офицером-практикантом, и ее прислали в галерею, в которой он собирался выставлять свои работы, чтобы предупредить владельца о том, что в этом районе происходят мелкие хищения. Она была в форме и, стоя рядом со своим напарником, восхищенно смотрела на одну из его скульптур. Джеймс стоял, согнувшись, над одним из ящиков и сражался с упаковкой, скрывавшей произведения, которые ему еще предстояло установить. Он выпрямился, не сводя с нее глаз, и совершенно безотчетно подошел к ней и протянул ей один из буклетов, которые галерея подготовила для презентации. Амайя без улыбки взяла у него буклет и поблагодарила, хотя, как ему показалось, не обратила на глянцевую брошюру особого внимания. Его охватило разочарование, особенно после того, как после ухода полицейских он обнаружил буклет на столике возле входной двери.

В следующую субботу на открытии выставки он снова ее увидел. Амайя была в черном платье, длинные волосы зачесаны назад и распущены. Сначала он не был уверен в том, что это та самая девушка, но затем она подошла к той же скульптуре, которая привлекла ее внимание в прошлый раз, и обратилась к нему:

— С тех пор как я ее увидела, этот образ не идет у меня из головы.

— В таком случае с тобой происходит то же, что и со мной, — сообщил ей Джеймс. — С тех пор как я тебя увидел, твой образ не идет у меня из головы.

Она улыбнулась, склонив голову набок.

— Я вижу, что ты очень талантливый и у тебя умелые руки. Что еще ты умеешь хорошо делать?

Когда галерея закрылась, они очень долго гуляли по улицам Памплоны и без умолку рассказывали друг другу о своей жизни и работе. Было уже почти четыре часа утра, когда пошел дождь. Они хотели добежать до ближайшей улицы, но ливень вынудил их спрятаться под узким свесом одного из домов. Амайя дрожала от холода в своем тонком платье, и он, как настоящий кавалер, предложил ей свою ветровку. Глядя на укутанную в его куртку Амайю, он вдыхал ее аромат, а дождь все усиливался, вынуждая их вжаться в стену. Он посмотрел на нее с лукавой улыбкой, и окончательно окоченевшая Амайя сделала шаг и подошла к нему вплотную.

— Ты можешь меня обнять? — cпросила она, глядя ему в глаза.

Он привлек ее к себе и крепко обнял. Вдруг Амайя начала смеяться. Он удивленно посмотрел на нее.

— Над чем ты смеешься?

— Ни над чем. Просто я подумала, что для того, чтобы ты меня обнял, мне пришлось попасть под проливной дождь. И теперь я спрашиваю себя, что должно произойти, чтобы ты меня поцеловал.

— Амайя, если тебе от меня что-то нужно, тебе достаточно об этом попросить.

— В таком случае поцелуй меня.

26

За огромными окнами комиссариата полиции сеял мелкий дождь, начавшийся еще накануне вечером, и было так темно, что казалось, день уже никогда не наступит, а черные деревья так и останутся обнаженными в объятиях вечной зимы. Амайя смотрела в окно, сжимая стаканчик кофе закоченевшими от холода пальцами, и уже в который раз спрашивала себя, что происходит с Монтесом. Его неповиновение и дерзость вышли за все мыслимые рамки. Она знала, что время от времени он заглядывает в участок, чтобы поболтать с помощником инспектора Сабальсой или с Ириарте. Но он уже два дня не отвечал на ее звонки и даже не попадался на глаза. Он неохотно явился на перекрестный допрос Роз, но на совещании сегодня утром его не было. Она в очередной раз сказала себе, что с этим необходимо что-то делать, но ей была ненавистна даже мысль о том, чтобы подать на Фермина жалобу.

Она не могла понять, что происходит у него в голове. На протяжении двух последних лет они были приятелями, а в последний год, возможно, даже друзьями, особенно сблизившись после того, как Фермин признался ей, что его жена ушла от него к более молодому мужчине. Она слушала его молча, не поднимая взгляда, твердо решив не смотреть ему в глаза. Она понимала, что такой мужчина как Монтес не просто делится с ней своим горем. Это была исповедь.

Как будто подстегиваемый духом противоречия, он перечислял свои недостатки и причины, по которым он был недостоин любви своей жены, зато вполне заслуживал того, чтобы его бросили. Она выслушала, не произнеся ни единого слова, а затем в качестве отпущения грехов протянула ему бумажную салфетку и отвернулась, чтобы не видеть его слез, столь неуместных у такого мужчины, как он. Он держал ее в курсе всех подробностей своего развода, и она выпила с ним не один бокал вина или пива, отравленного горьким ядом обиды на его бывшую супругу. Она приглашала его к себе на обед по воскресеньям, и, несмотря на первоначальную сдержанность, они с Джеймсом сдружились. Он был хорошим полицейским, возможно немного старомодным, зато проницательным и наделенным развитой интуицией. Он также зарекомендовал себя хорошим товарищем, который всегда держался с ней уважительно и неизменно выступал миротворцем, сталкиваясь с шовинистическим отношением к ней других полицейских. Тем более неожиданным оказался для нее этот приступ ревности низложенного альфа-самца. Амайя обернулась к столу и панели, на которой были размещены фотографии девочек, решив, что в настоящий момент у нее есть более серьезные проблемы, чем поведение Монтеса.

В час ночи она встретилась с сотрудниками отдела преступлений против малолетних, которых это касалось, поскольку две из трех жертв разыскиваемого ею убийцы не достигли совершеннолетия. Ей с самого начала было ясно, что речь идет не о типичных преступлениях против малолетних и что психологические портреты как их жертв, так и преступников и близко не соответствуют убийствам, раскрыть которые предстоит ей. Вероятностный портрет басахауна вышел пугающим, потому что он был как будто списан из учебника. Амайя хорошо помнила курс составления психологических портретов, который она прошла во время стажировки в ФБР. В числе прочего она усвоила там то, что вся эта психосексуальная параферналия, которую затевают вокруг трупов многие серийные убийцы, указывает на их желание персонифицироваться для жертв, чтобы установить с ними определенную связь, которую невозможно было бы установить любым другим способом. В его действиях присутствовала логика, и ничто не указывало на какие-либо умственные или психические расстройства. Преступления были тщательно спланированы и продуманы до такой степени, что убийце раз за разом удавалось воспроизвести одно и то же преступление с разными жертвами. В его действиях не было спонтанности и небрежности, он не выбирал жертв наугад и не пользовался подворачивающимися возможностями, а поэтому не совершал ошибок. Убить девочку было недостаточно. Убийство было всего лишь одним из многих шагов, необходимых для завершения постановки, реализации его образцового плана, его психосексуальной фантазии, которую он повторял снова и снова, хотя по какой-то причине это не оправдывало его ожиданий и ему не удавалось утолить толкающую его на эти зверства жажду. Ему было необходимо вступить с жертвой в определенные отношения, чтобы сделать ее частью своего мира, установить с ней связь, способную соединить его с девочкой неразрывно и навеки, в отличие от ничего не значащего сексуального обладания.

Его образ действий указывал на развитый интеллект, позволявший ему тщательно оберегать тайну своей личности и каждый раз располагать временем, достаточным для доведения до конца своего ужасного замысла. В итоге он без малейших затруднений покидал место преступления, ставя под ним свою подпись, недвусмысленный знак, не оставлявший ни малейших сомнений относительно авторства очередного убийства. Басахаун выбирал своих жертв из группы низкоuj риска. Они не были ни проститутками, ни наркоманками, готовыми последовать за кем угодно. И хотя на первый взгляд девочки-подростки могут показаться уязвимыми, на самом деле современные девочки умеют за себя постоять и способны это сделать достаточно неплохо. Они знают о подстерегающих их на улицах опасностях, об убийцах и насильниках, и перемещаются достаточно плотными группами. Таким образом, вероятность того, что юная девушка согласится составить компанию незнакомцу, практически отсутствовала. Следовало учитывать и то, что Элисондо был совсем небольшим городком и, как во всех таких городках, тут почти все друг друга знали. Амайя не сомневалась в том, что басахаун знал своих жертв, что, скорее всего, он был взрослым мужчиной и что он должен был располагать автомобилем, в котором он перевозил жертву, а затем скрывался в ночи. Вероятнее всего, тот же автомобиль использовался и для того, чтобы поймать девушку. Если житель маленького городка видит на автобусной остановке кого-то из знакомых, он чаще всего останавливает автомобиль и предлагает подвезти соседа, хотя бы до следующего поселка. Карла осталась в горах одна, после того как поссорилась с парнем. Айноа опоздала на свой автобус. По всей вероятности, она стояла на остановке. Принимая во внимание ее переживания в ожидании отрицательной реакции родителей на свое позднее возвращение, нетрудно было предположить, что она согласилась сесть в машину знакомого мужчины. Скорее всего, это был человек средних лет, которого она знала всю свою жизнь и который не вызвал у нее опасений.

Она внимательно изучала лица девочек. Ярко красные губы Карлы соблазнительно улыбались, демонстрируя идеальные зубы. Айноа робко смотрела в объектив по обыкновению людей, которые знают, что они не особенно фотогеничны. И в самом деле, снимок не передавал расцветающей красоты самой юной из жертв. Оставалась Анна. У Анны был неприветливый взгляд императрицы, и, несмотря на улыбку, выражение ее лица было хитрым и скрытным одновременно. Амайя пристально всматривалась в зеленые глаза девушки, и ей не составляло труда представить себе, как они вспыхивают едким блеском насмешливого презрения и злорадства. Ей казалось, она видит, как Анна злобно смеется прямо в лицо Роз. А впрочем, этого не могло быть, потому что, когда Роз, по ее утверждению, видела Анну, девушка уже была мертва. Белагиль. Ведьма. Не предсказательница и не целительница. Женщина, наделенная силой, но представляющая силы тьмы. Заключившая с ними жуткий договор и продавшая им свою душу. Служительница зла, способная искажать и извращать события в соответствии со своими желаниями. Белагиль. Она уже много лет не слышала этого слова. В современном эускера оно сменилось словами соргин, соргинья[22]. Белагиль было устаревшим словом, обозначающим человека, посвятившего себя служению злу. Эти размышления навели ее на воспоминания детства о том, как ее амона[23] Хуанита рассказывала им истории о ведьмах. Это были легенды, являющиеся частью местного фольклора и одним из средств для привлечения в долину туристов. Однако не так давно все жители Наварры верили в существование ведьм и других служителей зла и в их зловещие способности сеять вокруг себя хаос и разрушения и даже нести смерть тем, кто посмеет встать у них на пути.

Она снова взяла в руки томик «Ведьмовства и ведьм» Хосе Мигеля Барандиарана, который по ее просьбе разыскали в библиотеке. Знаменитый антрополог утверждал, что согласно поверью, глубоко укоренившемуся на севере Испании, но прежде всего в Стране Басков и Наварре, женщина, вне всякого сомнения, являлась белагилью, если на всем ее теле не было ни единого пятнышка или родинки. Амайю упорно преследовали воспоминания об обнаженной коже Анны, лежащей на столе для вскрытия, рассказ ее матери о том дне, когда она принесла девочку домой, и постоянные упоминания о белизне ее мраморно гладкой кожи. Именно эта особенность кожи Анны и встревожила невестку ее матери.

Амайя прочитала определение слова «ведьма». «Я называю ведьмовством некоторые проявления, которые присущи определенным людям, наделенным сверхъестественными способностями в силу овладения ими магией или сотрудничества с силами зла». Можно было бы отмахнуться от всего этого как от пустых предрассудков, если бы в окружающих Элисондо долинах Наварры вера в ведьм и колдунов не привела к смерти, пыткам и жесточайшим мучениям сотни людей, обвиненных в сделке с дьяволом. В своем большинстве это были женщины, обвинение против которых выдвинул свирепый инквизитор Пьер де Ланкр из епархии Байоны, к которой в пятнадцатом веке относилась большая часть Наварры. Упомянутый инквизитор безжалостно преследовал ведьм, поскольку был твердо убежден в их существовании и их демонической силе, что нашло отражение в его эпохальном труде, в котором он красочно описывал подробности адской иерархии и ее пособников на земле. Эта книга, представляющая собой свидетельство безумной фантазии и паранойи ее автора, также содержала описание абсурдных доказательств и смехотворных подтверждений присутствия зла в том или ином человеке.

Анна подняла глаза и снова встретилась взглядом с Анной.

— Ты была белагилью, Анна Арбису? — вслух спросила она.

Ей почудилось, что из зеленых глаз Анны к ней потянулась какая-то тень. По ее спине пополз холодок. Она со вздохом закрыла книгу, проклиная систему отопления этого сверкающего новизной полицейского комиссариата, которая с трудом справлялась с леденящим холодом февральского утра. Из коридора до ее слуха доносился все усиливающийся гул голосов. Взглянув на часы, она с удивлением отметила, что уже наступил полдень. В комнату начали входить полицейские, заполняя просторное помещение шумом отодвигаемых стульев, шорохом документов и влагой, подобно хрустальной пленке покрывающей их одежду. Когда все расселись, инспектор Ириарте без всяких околичностей тут же перешел к делу.

— Я подтвердил все алиби. В канун Нового года Розаура и Фредди ужинали у его матери. Там же присутствовали все тетки и несколько друзей семьи. Около двух часов ночи они ушли и отправились гулять. На протяжении всей ночи и до самого утра их видели во многих барах города, при этом они не расставались ни на минуту. Тот день, когда была убита Айноа, Фредди провел дома. К нему постоянно заходили друзья. Они сменяли друг друга, и я установил, что он ни на мгновение не оставался в одиночестве. Они играли на приставке, заказывали бутерброды в таверне Чокото и смотрели какой-то фильм. Сам Фредди дом не покидал. По словам друзей, он был простужен.

— Что ж, это снимает с него всякие подозрения, — заметил Хонан.

— Только относительно Карлы и Айнои, но не в убийстве Анны. Выяснилось, что в последние дни он был гораздо менее общителен, чем обычно. Розаура с ним уже не жила, а друзья говорят, что, хотя они несколько раз к нему заходили, он выпроваживал их, ссылаясь на плохое самочувствие. Все клянутся, что понятия не имели о его связи с Анной и верили в то, что он действительно болен. Он говорил, что у него болит живот, а в тот день, когда была убита Анна, якобы собирался поехать в больницу.

— Вы опросили всех, включая Анхеля? Как там его? Того, кто вынул его из петли? Кажется, он беспокоился о Фредди больше других. Может, он мог бы нам что-то сообщить?

— Остоласа, — уточнил Сабальса. — Анхеля Остоласа.

— Он единственный, кого я не нашел. Он работает в какой-то мастерской в Вера-да-Бидасоа, но его мать не помнит, как эта мастерская называется, хотя у нее отыскался номер телефона. Анхель ездит обедать домой, так что около половины второго он зайдет сюда.

— У нас есть что-нибудь еще?

— Насчет мобильника девочки вы попали в точку, шеф. Две недели назад она поменяла телефон. Она сказала отцу, что потеряла телефон и не хочет сохранять старый номер. В почте Фредди мы нашли последний счет. Поскольку жена от него ушла, он не потрудился его спрятать или уничтожить. Все его звонки и сообщения поступали на старый номер Анны. Содержимое компьютера Анны свидетельствует о ее интенсивной общественной жизни. Много приятелей, но ни одного близкого друга или подруги. Она никому не доверяла и не рассказывала своих секретов, хотя открыто хвасталась связью с женатым мужчиной. У меня все.

Когда совещание окончилось, Хонан задержался на несколько секунд, листая страницы «Ведьмовства и ведьм». Амайя обратила внимание на его заинтересованность, и он улыбнулся в ответ.

— Только не говорите, шеф, что вы собираетесь взглянуть на это дело с другой точки зрения.

— Честно говоря, Хонан, я уже сама не знаю, с какой точки зрения на него смотреть. Мы все лучше узнаéм нашего убийцу и проделали большую работу. Но события развиваются с такой скоростью, что у меня уже голова идет кругом. Как бы то ни было, не будем смешивать логику и здравый смысл с дремучими суевериями. Во время учебы в Квантико я очень много узнала о серийных убийцах. И самый первый урок заключается в том, что, сколько бы мы не анализировали их поведение, они всегда будут опережать нас на один шаг. Я не верю в ведьм, Хонан, но в них вполне может верить убийца. Во всяком случае, он, возможно, верит в какую-то конкретную разновидность зла, присущую совсем юным женщинам. И в выборе жертв он руководствуется какими-то конкретными признаками, которые трактует на свой извращенный манер. А здесь, — добавила она, кивая на книгу, — описывается то, что я слышала об Анне от разных людей. И это наводит меня на размышления.

И снова поведение Анхеля Остоласы вызвало у нее ощущение, что он как-то уж чересчур наслаждается собственной вовлеченностью в расследование. Ей уже приходилось сталкиваться с подобным явлением, но она не переставала удивляться тому, что кто-то способен втайне гордиться причастностью к насильственной смерти.

— Дайте-ка вспомнить. Анну Арбису убили в понедельник, верно? Ну, так вот, в тот день Фредди мне позвонил, потому что у него ужасно болел живот. С ним это часто случается, знаете ли. Пару лет назад у него была не то язва, не то гастрит, в общем, что-то в этом роде, и с тех пор он мучается с желудком. Особенно после выходных, когда он выпивает и не закусывает… Ну, в общем, ясно. Прошло злополучное воскресенье, а в понедельник ему стало так плохо, что он от боли на стенку лез. Когда он мне позвонил, уже была половина четвертого. Я еще вкалывал и сказал ему, чтобы он ехал в больницу, но Фредди самостоятельно никогда никуда не ездит. С ним всегда ездит Роз или я. Поэтому, выйдя с работы, я заехал за ним и отвез его в больницу.

— В котором часу это было?

— Ну, я заканчиваю в семь, значит, было что-то около половины восьмого.

— Сколько времени вы провели в больнице?

— Вы еще спрашиваете? Это был настоящий кошмар. Мы просидели там почти два часа. Из-за этого гриппа там была толпа народу. Когда дошла очередь до нашего приятеля, он уже был просто никакой. Ему выписали номерок, сделали какие-то анализы и, наконец, вкололи ему нолотил[24]. Мы вышли оттуда в одиннадцать часов. У Фредди уже ничего не болело, и нам ужасно хотелось есть. Поэтому мы отправились в бар Сайоа, чтобы перекусить бутербродами с мясом и картошкой с острым соусом.

— Фредди обратился за помощью из-за болей в желудке и тут же отправился есть острый соус?

— Я же говорю, что желудок у него уже не болел. Кроме того, когда он не ест, ему еще хуже.

— Понятно. Так во сколько вы вышли из бара?

— Я не знаю. Но мы там пробыли довольно долго. Не меньше часа, это уж точно. Потом я проводил его домой, и мы сыграли одну партию на приставке. Но я не стал задерживаться, потому что мне рано вставать. — Анхель опустил глаза и несколько секунд молчал. Когда он издал странный звук, похожий на тихий визг, Ириарте понял, что парень плачет. Анхель поднял глаза, и инспектору стало ясно, что он уже не в состоянии держать себя в руках. — Что же теперь будет? Он ведь уже не сможет ходить. Он такого не заслуживает, он отличный мужик. Он такого не заслуживает.

Он закрыл лицо руками и разрыдался. Ириарте вышел в коридор и через минуту вернулся со стаканчиком кофе, который поставил перед Анхелем. Потом он обернулся к Амайе.

— Если друг Анхель говорит правду, а я думаю, что так и есть, — покровительственным тоном добавил он, улыбнувшись Анхелю, который смущенно поглядывал на инспектора, вытирая глаза, — все это будет совсем нетрудно подтвердить. Я съезжу в пункт неотложной помощи, у них есть камеры наблюдения. Если они действительно там были, видеозапись послужит в качестве алиби. Я отправлю к комиссару курьера с отчетом, снимающим с Фредди все подозрения.

— Спасибо, — кивнула Амайя. — А мне необходимо встретиться со специалистами по медведям.

27

Флора Саласар приготовила себе чашку кофе, расположилась за столом у себя в кабинете и посмотрела на часы. Ровно шесть. Ее сотрудники уже потянулись к выходу. Они прощались друг с другом и махали ей рукой сквозь стеклянную дверь, которую она оставила приоткрытой после того, как предупредила Эрнесто о том, что ему придется задержаться еще на час. Эрнесто Муруа работал на Флору уже десять лет и совмещал должности управляющего цехом и старшего кондитера.

Флора услышала шум двигателя подъехавшего к кондитерской грузовика, а через минуту в дверь просунулось недоумевающее лицо Эрнесто.

— Флора, тут приехал грузовик из фирмы Устаррос. Мужик говорит, что мы заказали муку. Сто мешков по пятьдесят кило. Я сказал ему, что это ошибка, но он не уезжает.

Она взяла шариковую ручку, сняла с нее колпачок и сделала вид, что что-то пишет в своем ежедневнике.

— Нет, это не ошибка. Я сделала этот заказ. Я знала, что его доставят сегодня, и поэтому попросила тебя остаться.

Эрнесто растерянно смотрел на нее.

— Но, Флора, у нас склад забит мукой. Кроме того, я думал, что тебя полностью устраивает качество муки и обслуживание фирмы Лаза. Ты не забыла, что мы еще год назад попробовали эту муку и пришли к выводу, что она более низкого качества?

— Ну и что, а теперь я решила попробовать ее еще раз. В последнее время меня не вполне устраивала наша мука. В ней комки, помол как будто изменился, да она даже пахнет иначе. Мне сделали выгодное предложение, и это окончательно склонило меня к решению сменить муку.

— А что мы будем делать с той мукой, которая уже у нас есть?

— Я обо всем договорилась с Устарросом. Муку со склада они вывезут сами, а ту, которая уже в чанах, ты выбросишь. Я хочу, чтобы ты сменил всю имеющуюся в цехе муку. Всю старую партию надо выбросить. Использовать ее нельзя, потому что она плохая.

Эрнесто кивнул, хотя выражение его лица говорило о том, что убедить его ей не удалось. Выйдя на улицу, он указал водителю грузовика, куда выгружать только что доставленные мешки с мукой.

— Эрнесто, — снова окликнула его Флора. Он вернулся в кабинет. — Разумеется, я надеюсь, что ты понимаешь, что все это строго конфиденциально. Если станет известно о том, что мы пользовались некачественной мукой, это может нанести большой урон нашей репутации. Никому ни слова. Если кто-то из работников заинтересуется тем, что происходит, просто скажи ему, что нам сделали выгодное предложение. А лучше всего просто избегать этой темы.

— Разумеется, — заверил ее Эрнесто.

Флора провела у себя в кабинете еще пятнадцать минут, которые потребовались ей для того, чтобы вымыть чашку из-под кофе и вычистить кофеварку. Все это время в ее сознании росли и крепли зловещие опасения. Убедившись в том, что дверь заперта на замок, она подошла к стене и внимательно всмотрелась в украшающую кабинет картину Хавьера Сиги, которую она купила двумя годами ранее. Она осторожно сняла полотно со стены и поставила его на диван, обнаружив скрывавшийся за картиной бронированный сейф. Ловкими пальцами она принялась вращать серебристый диск замка, который вскоре открылся с тихим щелчком. Конверты с бумагами, пачки денег для выплаты заработной платы и папки с документами были сложены в аккуратную стопку, рядом с которой лежал бархатный мешочек. Осторожно взяв всю стопку, она извлекла ее из сейфа. В глубине сейфа, прислоненная к стене, виднелась приходо-расходная книга в кожаной обложке. Флора взяла ее в руки, и ей показалось, что книга весит больше, чем в последний раз, когда она ее доставала, а обложка пропитана влагой. Она подошла с книгой к столу и села в кресло, глядя на книгу с волнением, к которому примешивалась тревога. Наконец, она решилась ее открыть и с облегчением убедилась в том, что вырезки не склеились. Возможно, благодаря тому, что они так долго были спрессованы между страницами книги, они лежали там же, где она их оставила больше двадцати лет назад. Они даже почти не пожелтели, хотя типографская краска утратила яркость и шрифт казался серым и затертым, как будто его много раз смывали водой. Флора осторожно переворачивала страницы, стараясь не нарушить хронологический порядок, в котором размещались вырезки. Снова и снова она читала имя, которое с тех пор, как Амайя покинула ее кабинет, звучало у нее в голове так отчетливо, как будто его произносил чей-то голос. Тереза Клас.

Тереза была дочерью иммигрантов из Сербии, которые приехали в долину в начале девяностых годов. Кое-кто утверждал, что они бежали от правосудия своей страны, хотя эти обвинения так и остались слухами. Они быстро нашли себе работу в городе, а когда Тереза, которая не блистала успехами в учебе, окончила школу, она начала работать на хуторе Берруэта. Ей поручили ухаживать за престарелой матерью владельца, испытывавшей затруднения при ходьбе. Недостаток ума Тереза с лихвой компенсировала красотой. Она знала, что нравится мужчинам, и в самом деле, ее длинные белокурые волосы и не по годам развитая фигура притягивали внимание противоположного пола. Она провела на хуторе Берруэта всего три месяца, когда ее мертвое тело обнаружили в поле за скирдой сена. Полиция допросила всех работавших на хуторе мужчин, но так никого и не арестовала. Стояло лето, в долине было много приезжих, и детективы пришли к выводу, что девушка отправилась в поле с каким-то незнакомцем, который ее изнасиловал и убил. Тереза Клас. Тереза Клас. Тереза Клас. Стоило Флоре закрыть глаза, и ей начинало казаться, что она видит лицо этой потаскушки.

— Тереза, — прошептала она. — Прошло столько лет, а ты продолжаешь осложнять мне жизнь.

Она закрыла книгу и снова спрятала ее вглубь сейфа, заслонив кипой документов, рядом с которыми она снова положила мешочек. Поколебавшись мгновение, она не устояла и потянула за шелковый шнурок, которым был завязан мешочек. В тусклом освещении кабинета матово заблестела красная лакированная кожа туфель. Указательным пальцем Флора коснулась плавного изгиба каблука, и на нее нахлынула волна тревоги. Это чувство было для нее совершенно непривычным и очень неприятным. Поспешно заперев сейф, она повесила картину и тщательно выровняла раму. Затем она взяла сумку и вышла в цех, чтобы проверить, как идет работа по разгрузке муки. Поздоровавшись с водителем и попрощавшись с Эрнесто, она отправилась домой.

Убедившись в том, что Флора ушла, Эрнесто вошел в кондитерскую, взял рулон пятикилограммовых пакетов и начал наполнять их мукой из чана. Он зачерпнул очередной ковш и, поднеся его к носу, принюхался. Мука пахла как обычно. Кончиками пальцев он взял щепотку муки и попробовал ее на вкус.

— Чокнутая женщина, — пробормотал он себе под нос.

— Что ты говоришь? — спросил водитель, решив, что Эрнесто обращается к нему.

— Я спрашивал, не хочешь ли ты привезти домой несколько пакетов с мукой.

— Конечно хочу. Спасибо, — удивленно отозвался водитель.

Эрнесто наполнил десять пятикилограммовых пакетов. Решив, что этого достаточно, он отнес муку в кузов припаркованного у ворот автомобиля. Остатки муки он высыпал в большой пакет для мусора, завязал его и поставил в мусорный бак. Водитель тем временем уже почти закончил разгрузку.

— Это последние мешки, — сообщил он Эрнесто.

— Тогда не надо заносить их на склад. Тащи их сюда и высыпь муку в чан, — распорядился управляющий.

Весна 1989 года

В доме Росарио ужинали рано, как только Хуан возвращался из цеха, и девочкам часто приходилось заканчивать домашнее задание уже после ужина. Пока сестры убирали со стола, Амайя подошла к отцу, который сидел на диване рядом с матерью.

— Мне нужно сбегать к Эстичу. Я не записала задание и не знаю, какую страницу учить на завтра.

— Что ж, беги, только не задерживайся, — ответил отец.

Девочка напевала всю дорогу до кондитерской, улыбаясь и нащупывая под свитером ключ. Прежде чем подойти к двери, она обвела взглядом обе стороны улицы, чтобы удостовериться, что рядом нет никого, кто мог бы рассказать о ее визите в цех матери. Вставив ключ в замочную скважину, она с облегчением вздохнула, когда защелка подалась и открылась с громким щелчком, прогремевшим, как ей показалось, на весь склад. Она вошла в темный коридор и закрыла за собой дверь, не забыв повернуть рычажок замка. Только после этого она включила свет и огляделась в тревоге, которая охватывала ее всякий раз, когда она сюда входила. Сердце билось у нее в груди с такой силой, что каждый толчок, посылающий кровь в ее вены, отдавался в ушах. В то же время осознание того, что их с отцом объединяет общая тайна, и то, что он считает ее достаточно взрослой, чтобы доверить ей ключ от кондитерской, доставляло ей огромное удовольствие. Она поспешно направилась к канистрам и наклонилась, чтобы достать спрятанный за ними конверт с деньгами.

— Что ты здесь делаешь? — прогремел в тишине цеха голос ее матери.

Ее тело напряглось и выгнулось, как будто от мощного разряда тока. Ладонь, которая успела коснуться конверта, отдернулась назад так резко, как будто все сухожилия руки оборвались одновременно. От этого рывка она потеряла равновесие и, пошатнувшись, села на пол. Ей было страшно, и ее страх был вовсе не безоснователен, но в то же время она пыталась понять, как могло так получиться, что она оставила мать дома в халате и шлепанцах на диване перед телевизором, и, тем не менее, она, вне всяких сомнений, поджидала ее в темноте кондитерской. Ровный и полностью лишенный интонаций тон ее голоса внушал ей такой ужас, которого она не испытывала никогда в жизни.

— Ты не собираешься мне отвечать?

Малышка медленно обернулась к матери, оставаясь сидеть на полу, и встретилась глазами с ее жестким взглядом. Она была одета в верхнюю одежду. Наверняка эта одежда весь вечер была скрыта под ее домашним халатом. Только тапочки сменили туфли на среднем каблуке. Даже в этот ужасный момент Амайя испытала прилив гордости за эту женщину, которая ни за что не вышла бы на улицу в халате и не приведя себя в порядок.

— Я только хотела кое-что здесь взять, — задыхаясь, выдавила из себя девочка и тут же поняла, что эти слова не только ничего не объясняют, но еще и бросают на нее подозрение.

Ее мать продолжала стоять у двери. Она лишь слегка приподняла подбородок, откинув голову назад, прежде чем все тем же размеренным тоном произнести:

— Здесь нет ничего твоего.

— Нет, есть.

— Ах, вот как? Позволь взглянуть.

Не сводя глаз с матери, Амайя начала пятиться, а упершись спиной в колонну, медленно поднялась на ноги. Росарио сделала два шага, отодвинула тяжелый бидон так легко, как если бы он был пуст, подняла конверт, на котором было написано имя ее дочери, и высыпала его содержимое себе на ладонь.

— Ты воруешь у своей собственной семьи? — спросила она, швырнув деньги на стол для замешивания теста с такой силой, что одна монета отскочила, упала на пол, откатившись на три или четыре метра до самой входной двери, ударилась о нее и замерла на ребре.

— Нет, ама, это все мое, — запинаясь, пролепетала Амайя, не в силах отвести взгляд от смятых банкнот.

— Этого не может быть. Это немалые деньги. Где ты их взяла?

— Это подарки на мои дни рождения, ама, я их накопила, клянусь, — бормотала Амайя, стискивая перед собой ладони.

— Если они твои, почему ты не держишь их дома? И откуда у тебя ключ от цеха?

— Мне его дал… айта.

Амайя почувствовала, что у нее внутри все как будто оборвалось. Она понимала, что только что предала отца.

Росарио несколько секунд молчала, а когда заговорила, ее голос превратился в голос священника, изобличающего грешника.

— Твой отец… Твой отец всегда тебе во всем потакает… балует тебя… Он добьется того, что ты превратишься в беспутную девку. Я не сомневаюсь, что это он дал тебе деньги, чтобы ты могла покупать себе все эти мерзости, которые теперь хранятся у тебя в портфеле…

Амайя молчала.

— Но ты не волнуйся, — продолжала мать. — Я выбросила весь этот мусор, как только ты вышла за дверь. Ты думала, что тебе удалось меня провести? Я уже давным-давно в курсе. Но я не могла понять, как ты сюда попадаешь, потому что не знала, что у тебя есть ключ.

Амайя безотчетно подняла ладонь к груди и прижала к себе ключ, спрятанный под тканью свитера. Из ее глаз струились слезы. Она неотрывно смотрела на кучку банкнот, которые ее мать сложила вдвое и собиралась сунуть в карман юбки. Затем Росарио улыбнулась, посмотрела на дочь и с напускной лаской произнесла:

— Не плачь, Амайя, я все это делаю для твоего же блага, потому что я тебя люблю.

— Нет, — выдавила из себя девочка.

— Что ты сказала? — изумленно переспросила мать.

— Я сказала, что ты меня не любишь.

— Что я тебя не люблю?

В голос Росарио вкрались угрожающие мрачные нотки.

— Да, не любишь, — повторила Амайя, повышая голос. — Ты меня ненавидишь.

— Что я тебя не люблю… — как будто не веря своим ушам, повторила Росарио. Ее с трудом сдерживаемая ярость не укрылась от внимания дочери. Девочка отрицательно трясла головой, не переставая плакать. — Так ты говоришь, что я тебя не люблю… — прошипела мать, прежде чем выбросить руки вперед и потянуться к шее ребенка.

Она вся тряслась в приступе слепой ярости. Амайя попятилась и сделала шаг назад. Шнурок, на котором у нее на шее висел ключ, зацепился за согнутые, как крючья, пальцы, и они тут же мертвой хваткой сомкнулись вокруг него. Девочка растерянно рванулась, запрокинув голову назад. Шнурок скользнул по шее и обжег ее, как огнем. Она почувствовала два сильных рывка и подумала, что еще немного, и шнурок порвется, но отец очень хорошо прижег концы, и узел устоял. Амайя оступилась и зашаталась, как кукла-марионетка, попавшая во власть урагана. Хватая воздух ртом, она уткнулась лицом в грудь матери, которая так сильно ударила ее по щеке, что она упала бы на пол, если бы не шнурок, удержавший ее на ногах и еще сильнее впившийся в ее кожу.

Девочка подняла глаза, встретившись взглядом с матерью. Струящийся по ее жилам адреналин придал ей смелости, и она выпалила:

— Да, ты меня не любишь и никогда не любила. — Рванувшись изо всех сил, она высвободилась из рук Росарио.

Изумление на лице матери сменилось озабоченностью, и она начала поспешно обшаривать взглядом цех, как будто в поисках чего-то очень важного.

На Амайю нахлынула волна такого ужаса, какого она не испытывала еще никогда в жизни. Она интуитивно поняла, что ей необходимо бежать. Повернувшись к матери спиной, она опрометью бросилась к двери, но в спешке покачнулась и упала на пол. И тут она ощутила странные изменения в своем восприятии окружающего. Вспоминая этот эпизод, она снова и снова видела туннель, в который неожиданно превратился цех. Углы заволокло тьмой, а все выступы закруглились. Все в ее поле зрения изогнулось, превратившись в жуткую гусеницу, наполненную холодом и туманом. В конце этого туннеля далекая дверь светилась так ярко, как будто ее освещало с обратной стороны мощное сияние. Лучи этого сияния просачивались в щели между дверью и косяком, но не могли дотянуться до Амайи. Вокруг нее все потемнело, а цвета утратили яркость, а затем и вовсе исчезли, как будто ее глаза внезапно утратили способность их различать.

Обезумев от страха, она обернулась к матери, успев увидеть опускающуюся на нее стальную скалку, которой отец раскатывал слоеное тесто. Она вскинула руку в тщетной попытке защититься и почувствовала, как ломаются ее пальцы, а в следующее мгновение стальной цилиндр обрушился ей на голову. После этого ее обступил беспросветный мрак.

Росарио прислонилась к косяку двери их маленькой гостиной и пристально посмотрела на мужа, который рассеянно улыбнулся ей, продолжая смотреть спортивную передачу по телевизору. Она молчала, но ее грудь часто вздымалась от учащенного после бега дыхания.

— Росарио, — встревожился он. — Что происходит? — Хуан вскочил с дивана. — Ты себя плохо чувствуешь?

— Амайя, — произнесла, наконец, она. — С ней что-то случилось…

В наброшенном на пижаму халате он бегом преодолел улицы, отделяющие их дом от кондитерской. Легкие огнем горели у него в груди. Но он продолжал бежать, не обращая внимания на одышку и острую боль в боку, подгоняемый жутким предчувствием, оглушительно стучавшим в самой глубине его души. Он гнал от себя уверенность в том, что уже знал, и только твердая решимость не верить в худшее заставляла его бежать и молиться с удвоенной силой. Его отчаянная молитва была одновременно и мольбой и требованием. Пожалуйста, нет, пожалуйста. Хуан еще издалека заметил, что в окнах кондитерской нет света. Если бы он был включен, он пробивался бы сквозь щели ставен и узкое слуховое оконце под крышей, которое никогда не закрывалось ни зимой, ни летом.

Росарио догнала его возле самой двери и вытащила из кармана ключ.

— Но… Амайя здесь?

— Да.

— Почему она в темноте?

Жена ему не ответила. Она открыла дверь, и они вошли внутрь. Только когда дверь снова закрылась, Росарио нажала на клавишу выключателя. Несколько секунд Хуан ничего не мог разглядеть. Он часто моргал, привыкая к яркому освещению, и лихорадочно обшаривал взглядом цех в поисках дочери.

— Где она?

Росарио не ответила. Она стояла, опершись спиной о дверь и искоса глядя в угол. На ее губах играло некое подобие улыбки.

— Амайя, — в испуге закричал отец. — Амайя! — снова крикнул он.

Он вопросительно обернулся к жене, и выражение ее лица заставило его похолодеть. Он шагнул к ней.

— Боже мой, Росарио, что ты с ней сделала?

Еще один шаг, и он обнаружил, что стоит в скользкой луже. Он уставился на кровь, которая уже начинала приобретать коричневатый оттенок, и снова в ужасе поднял глаза на жену.

— Где девочка? — ледяным голосом спросил он.

Она не ответила, но ее глаза широко открылись, и она прикусила изнутри нижнюю губу, как будто испытывая невероятное наслаждение. Взбешенный и насмерть испуганный Хуан одним прыжком оказался рядом с ней. Схватив ее за плечи, он начал трясти ее так сильно, как будто в ее теле вообще не было костей. Вплотную приблизив искаженный рот к лицу Росарио, он закричал:

— Где моя дочь?

В глазах его жены заблестело глубочайшее презрение. Ее губы вытянулись в тонкую линию, напоминающую лезвие ножа. Она протянула руку и показала на чан с мукой.

Этот чан больше всего напоминал огромную мраморную чашу и вмещал четыреста килограммов муки. Сырье из мешков высыпали в эту чашу для последующего использования в производстве. Хуан посмотрел, куда указывала Росарио, и увидел две жирные капли крови, которые подобно пыльным лепешкам вздулись на поверхности муки. Он снова обернулся к жене, но она уже развернулась лицом к стене, отказываясь смотреть ему в глаза. Он медленно двинулся к чану, неотрывно глядя на кровь, напрягая все органы чувств, вслушиваясь и пытаясь уловить то, что от него явно ускользало. Он заметил легкую зыбь на мягкой и ароматной поверхности муки, и вдруг из этого белоснежного моря вынырнула маленькая рука, которую сотрясала дрожь. У Хуана вырвался крик ужаса. Схватив пальцы дочери обеими руками, он вытащил из муки тело девочки, показавшееся на поверхности подобно тому, как из воды выныривает утопленник. Он положил дочь на стол для замешивания теста и начал осторожно удалять муку, набившуюся в глаза, рот и нос. Все это время он, не замолкая ни на секунду, разговаривал с девочкой. Слезы, льющиеся из его глаз, падали на ее лицо, оставляя в покрывающей кожу малышки муке соленые борозды.

— Амайя, Амайя, девочка моя…

Девочка дрожала, как будто ее тело пронизывали разряды электрического тока, который резкими рывками сотрясал ее хрупкое тельце.

— Иди за врачом, — приказал он жене.

Она не сдвинулась с места. Сунув в рот большой палец, она сосала его, как маленький ребенок.

— Росарио, — закричал Хуан, теряя терпение.

— Что? — выпалила охваченная внезапной яростью жена, оборачиваясь к нему.

— Немедленно приведи сюда врача.

— Нет.

— Что? — не веря своим ушам, переспросил Хуан, поднимая на нее глаза.

— Я не могу идти, — совершенно спокойно ответила она.

— Что ты такое говоришь? Ты должна привести врача, потому что девочка в очень тяжелом состоянии.

— Я тебе уже сказала, что не могу, — прошептала Росарио, глядя на него с робкой улыбкой. — Почему бы тебе самому не сходить за врачом? А я пока побуду с ней.

Хуан выпустил руки продолжавшей дрожать девочки и подбежал к жене.

— Послушай меня, Росарио. Ты немедленно отправишься к врачу и приведешь его сюда, — произнес он, обращаясь к ней как к упрямому ребенку.

Открыв дверь кондитерской, он вытолкал жену на улицу. Только тут он заметил, что вся ее одежда присыпана мукой, а на пальцах, которые она все это время не переставала облизывать, виднеются остатки крови.

— Росарио…

Она отвернулась и зашагала по улице.

Час спустя врач вымыл руки под краном и вытер их полотенцем, которое протянул ему Хуан.

— Нам очень повезло, Хуан, — произнес он. — Девочка будет в порядке. У нее сломаны мизинец и безымянный палец на правой руке, хотя гораздо больше меня беспокоит рана на голове. Мука выступила в роли естественной повязки, закупорив сосуды и образовав корку, которая почти мгновенно остановила кровотечение. Что касается спазмов, то после сильной травмы головы это обычное явление…

— Это я во всем виноват, — оборвал его Хуан. — Я дал ей ключ, чтобы она могла входить в цех, когда захочет, и вот… Я никак не мог предположить, что, оставшись здесь одна, девочка может так пострадать…

— Итак, Хуан, — продолжал врач, в упор глядя на собеседника, чтобы видеть выражение его лица, — это еще не все. У нее была мука в ушах, в носу, во рту… Фактически, твоя дочь была полностью покрыта мукой.

— Да, наверное, она поскользнулась на постном или сливочном масле, ударилась головой и упала в чан.

— Она могла упасть в него лицом или спиной, но она была полностью покрыта мукой, Хуан.

— Возможно, она упала лицом в муку и перевернулась, почувствовав, что задыхается.

— Возможно, — согласился врач. — Но у твоей дочери для этого не хватило бы роста. Если бы она ударилась о край стола, ей было бы сложно угодить в чан. Вероятнее всего, поскользнувшись, она растянулась бы на полу. Кроме того, — добавил он, опустив голову, — обрати внимание, где находится лужа крови.

Хуан закрыл лицо руками и разрыдался.

— Мануэль, я…

— Кто ее обнаружил?

— Моя жена, — в отчаянии прошептал Хуан.

Врач сделал глубокий вдох и с шумом выпустил воздух через рот.

— Хуан, Росарио принимает лекарство, которое я ей прописал? Ты отлично знаешь, что она не должна прекращать лечение ни под каким предлогом.

— Да… Не знаю… Что ты хочешь сказать, Мануэль?

— Хуан, ты знаешь, что мы друзья, и ты знаешь, как я к тебе отношусь. То, что я тебе сообщу, останется между нами. Я говорю тебе это как друг, а не как врач. Убери девочку из своего дома и держи ее подальше от жены. Она страдает от нервного расстройства, при котором больные обрушивают всю свою злобу на кого-то из близких родственников. В твоем случае этим кем-то, и ты сам это отлично знаешь, стала твоя дочь. Я думаю, что мы оба подозреваем, что это произошло не впервые. В присутствии девочки ее поведение меняется, она приходит в ярость. Если ты их разлучишь, твоя жена успокоится. Но прежде всего, ты должен сделать это ради дочери. В следующий раз она может ее действительно убить. То, что произошло сегодня, слишком серьезно. Как врач я должен сообщить о том, чему стал свидетелем, в полицию. Но как врач я также знаю, что, если Росарио будет принимать назначенные ей лекарства, все будет хорошо. И еще я знаю, какой вред подобная информация может нанести твоей семье. Поэтому как друг и как врач я умоляю тебя — убери девочку из дома, в котором ей угрожает серьезная опасность. Если ты этого не сделаешь, я буду обязан сообщить обо всем в полицию. Я хочу, чтобы ты меня понял и послушал.

Хуан оперся о стол, не сводя глаз с лужи запекшейся крови, сверкающей в электрическом свете подобно грязному зеркалу.

— Ты уверен в том, что это не мог быть несчастный случай? Что, если девочка поранилась и Росарио растерялась при виде крови? Что, если она положила ее на чан с мукой и побежала за мной? — Внезапно эти доводы ему самому показались достаточно убедительными. — Она же пришла за мной, это ведь о чем-то говорит?

— Ей был нужен сообщник. Она пришла, чтобы обо всем тебе рассказать, потому что она тебе доверяет. Она рассчитывала, что ты попытаешься ей поверить и закроешь глаза на правду. Кстати, это именно то, чем ты сейчас занимаешься. И ты занимался этим все эти годы с того самого дня, когда родилась Амайя. Или ты хочешь, чтобы я напомнил тебе о том, что тогда произошло? Хуан, открой глаза, прошу тебя. Она больной, психически неуравновешенный человек. Но мы можем компенсировать ее состояние при помощи лекарственных препаратов. Но если подобному положению дел не положить конец сейчас, вскоре тебе придется принимать более радикальные меры.

— Но ведь… — прошептал Хуан.

— Хуан, в раковине лежит свежевымытая стальная скалка, а кроме раны на верхней части головы Амайи имеется еще один след от удара над правым ухом. Сломанные пальцы говорят о том, что она защищалась, пытаясь закрыться от первого удара вот так. — Врач поднял руку в форме козырька. — Потом она наверняка потеряла сознание. Второй удар не рассек кожу, потому что был скользящим. Крови нет, но волосы такие короткие, что даже тебе все прекрасно видно. У твоей дочери большая шишка, а в том месте, куда пришелся удар, череп слегка вдавлен. Именно второй удар беспокоит меня больше всего, потому что он был нанесен, когда девочка уже была без сознания… Твоя жена хотела убить ее наверняка.

Хуан снова закрыл лицо и горько расплакался, а его друг начал смывать с пола кровь.

28

— Шеф, у нас еще одна мертвая девочка, — объявил Сабальса.

Прежде чем ответить, Амайя сглотнула. Сабальса произнес это таким тоном, как будто речь шла об очередном экземпляре коллекции. Дело набирало обороты с невиданной скоростью. Если количество преступлений будет нарастать, убийца войдет в штопор и, вполне вероятно, совершит ошибку, которая позволит его задержать. Вот только цена этой поимки будет слишком высока. Сколько для этого понадобится загубленных жизней? Их уже было слишком много.

— Где? — твердым голосом поинтересовалась она.

— В этом заключается различие. Эту нашли не у реки.

— Так где же? — теряя терпение, повторила Амайя.

— В какой-то заброшенной хижине в горах неподалеку от Лекароса.

Амайя внимательно смотрела на него, пытаясь оценить важность этой новой информации.

— Это значительно меняет образ действий убийцы… Он где-то оставил туфли? Как ее нашли?

— Видите ли, — медленно произнес Сабальса, как будто взвешивая свои слова для того, чтобы придать им больший вес, — тут имеется еще одна особенность. Судя по всему, ее вчера нашли какие-то мальчишки. Но они никому ничего не сказали. Один сегодня проговорился родителям, и отец тут же отправился в эту хижину, чтобы убедиться, что сын говорит правду, а затем обратился в Гражданскую гвардию. Поблизости как раз оказался их патруль. Они подтверждают, что в хижине имеется труп и что он принадлежит совсем юной девушке. Они уже открыли следствие по делу об убийстве и сексуальном преступлении. Судя по всему, это может оказаться девочка, об исчезновении которой несколько дней назад заявили родители.

Амайя тут же перебила его словами:

— Почему мы об этом ничего не знали?

— Мать сообщила об исчезновении дочери в штаб Гражданской гвардии Лекароса, и вы же знаете, как это бывает.

— Понятно. Какие в вашей долине отношения между полицией и Гражданской гвардией?

— В общем, хорошие. Они делают свою работу, мы — свою. Они сотрудничают с нами, когда в этом есть необходимость.

— А как начальство?

— Ну, это другая тема. Всегда существует проблема конкуренции, каких-то обид, придерживаемой информации. Ну, вы понимаете.

— Таким образом, в долине могут быть и другие девочки, об исчезновении которых нам неизвестно, поскольку заявления были поданы в штаб Гражданской гвардии?

— Это расследование поручили лейтенанту Падуа. Он приехал, чтобы встретиться с вами. Лейтенант утверждает, что официальное заявление так и не было подано, хотя мать являлась в штаб несколько дней подряд и повторяла, что с ее дочерью что-то случилось. Тем не менее, есть свидетели того, что девочка ушла из дома по собственной воле.

Падуа был одет в штатскую одежду, хотя вышел из служебного патрульного автомобиля в сопровождении другого гвардейца, одетого в форму. Он представился и представил своего спутника, крепко пожал руку Амайе и зашагал рядом с ней.

— Девочку звали Йохана Маркес. Пятнадцать лет. Доминиканка по происхождению, жила в Испании с четырех лет, а в Лекарос переехала, когда ей исполнилось восемь, после того как ее мать снова вышла замуж за другого доминиканца. У этой пары есть еще одна дочь. Ей сейчас четыре года. У девочки были проблемы с родителями. Она отказывалась соблюдать режим и два месяца назад уже убегала из дома и жила у подруги. На этот раз все выглядело точно так же. Судя по всему, у нее был парень, и считали, что она убежала с ним. Свидетели подтверждали эту версию. Но мать все равно каждый день приходила в штаб. Она убеждала нас в том, что ее дочь не сбегала из дому и что с ней случилось что-то ужасное.

— Выходит, она была права.

Падуа не ответил.

Она обратила внимание на его молчание и предложила:

— Давайте поговорим позже.

— Конечно, — кивнул он.

С шоссе хижина была совершенно незаметна. Лишь подойдя поближе, Амайя смогла разглядеть ее наполовину скрытые за деревьями стены, так густо оплетенные вьюнком, что она почти полностью сливалась с окружающим ее густым и темным лесом. Она кивнула жандармам, расположившимся по обе стороны от двери, и вошла внутрь. В хижине было холодно и темно. Воздух был пропитан зловонием, которое невозможно было спутать ни с чем — запахом трупа, который уже начал разлагаться. Кроме того, здесь пахло чем-то сладковатым и мускусным, похожим на ароматизированный нафталин. Этот второй запах живо напомнил Амайе бельевой шкаф ее бабушки Хуаниты, заполненный стопками отутюженных простыней с вышитыми в уголке инициалами. В этом шкафу царил идеальный порядок, а с полок свисали прозрачные мешочки с камфарой, обрушивавшие свой навязчивый аромат на любого, кто дерзал отворить дверцы.

Она замерла на несколько секунд, ожидая, пока ее глаза привыкнут к полумраку. Крыша лачуги провалилась, не выдержав снегопадов минувшей зимы, но деревянные стропила выглядели достаточно прочными, чтобы пережить еще несколько зим. С поперечных балок свисали почерневшие обрывки ткани и кожи. Плети вьюнка проникли внутрь хижины сквозь дыру в потолке, и на них виднелось не меньше сотни ярких ароматизаторов воздуха в форме различных фруктов. Амайя опознала эту удивительную комбинацию как источник удушающего запаха. Хижина состояла из единственной прямоугольной комнаты, меблировку которой составляли старый, внушительных размеров стол с перевернутой скамьей, валяющейся на полу возле его ножек, и двуспальный диван, расположенный в центре комнаты. Это чудовищно разбухшее и покрытое пятнами плесени и мочи ложе стояло напротив почерневшего камина, набитого мусором, который кто-то явно, но безуспешно пытался поджечь. Из-за спинки дивана виднелся прислоненный к нему довольно чистый поролоновый матрас. Пол, похоже, был покрыт тонким слоем земли, более темной в тех местах, куда с потолка стекала вода, образуя уже успевшие высохнуть лужи. В остальном тут было чисто. Казалось, в хижине недавно подметали. На полу даже виднелись следы от веника, который теперь был прислонен к камину. Трупа нигде не было видно.

— Где..?

— За диваном, инспектор, — махнул рукой Падуа.

Она направила луч фонаря туда, куда он показал.

— Нам нужны прожекторы.

— За ними уже поехали. Скоро привезут.

Луч ее фонаря осветил серебристые кроссовки и белые носки, немного измазанные землей. Амайя отступила на два шага, ожидая, пока установят прожекторы и сделают первые снимки. Закрыв глаза, она прочитала короткую молитву о душе умершей девочки и перешла к делу.

— Я хочу, чтобы все, кроме моей группы, криминалистов и лейтенанта Падуа из Гражданской гвардии, вышли за дверь и ожидали, пока мы окончим свою работу, — вместо приветствия произнесла она, обращаясь ко всем присутствующим. За исключением одного из жандармов, она была единственной здесь женщиной, и ее опыт в ФБР научил ее важности соблюдения профессиональной этики. Она понимала, что взялась за расследование преступления, над которым уже работали другие полицейские. — Гражданская гвардия обнаружила труп и уведомила об этом нас, — продолжала она, — тем самым продемонстрировав уважение к нам. Но я хочу знать, кто входил в хижину и что-либо здесь трогал, включая детей и отца мальчика, который сообщил о трупе. Хонан, иди сюда. Здесь необходимо все сфотографировать. Сабальса, помогите нам. Этот матрас необходимо очень осторожно убрать. Смотрите, куда становитесь.

— Ничего себе! — вдруг воскликнул Хонан. — Это убийство отличается от других.

Погибшая девочка-подросток была невероятно худой и смуглой, хотя ее кожа уже обрела оливковый оттенок и вздулась. Ее одежда была грубо и неуклюже разрезана и отвернута в стороны от тела, хотя некоторые ее лоскуты прикрывали лобок. С распухшей и посиневшей шеи свисали обрывки шнура, полностью скрывшегося в складках разбухшей плоти. Одна безжизненная рука покоилась на животе, сжимая букет белых цветов, перехваченных белой же лентой. Ее глаза были приоткрыты, и между ресниц виднелась белесая и слизистая пленка. Десятки маленьких цветочков, в той или иной степени увядших, окружали ее голову, покрывали темные вьющиеся волосы, образуя опускавшуюся до самых плеч тиару, и силуэтом обводили все тело.

— Черт! — пробормотал Ириарте. — Это еще что такое?

— Белоснежка, — шепотом ответила Амайя, силясь прийти в себя от потрясения, вызванного увиденным.

Только что вошедший доктор Сан-Мартин обернулся к дивану и остановился рядом с Амайей. Натянув перчатки, он осторожно коснулся нижней челюсти и плеча девочки.

— Состояние трупа указывает на то, что с момента смерти прошел не один день.

— Некоторые цветы довольно свежие. Их принесли сюда не раньше чем вчера, — произнесла Амайя, указывая на букет, который девочка держала у себя на животе.

— Я бы сказал, что тот, кто принес сюда первые цветы, возвращался каждый день, чтобы принести свежих. Некоторым из этих, — вслух размышлял он, — не меньше недели. Кроме того, кто-то облил труп духами.

— Я уже обратила на это внимание, — кивнула Амайя. — Это в придачу к ароматизаторам. — Она приподнялась на цыпочки, чтобы взглянуть на Ириарте. — Я думаю, что флакон может находиться в куче мусора в камине.

Она заметила этот темный продолговатый пузырек, едва войдя в хижину. Два года назад Роз подарила ей дорогущий флакончик этих духов, которыми она пользовалась от силы пару раз. Джеймсу они нравились, но ей навязчивые нотки сандала казались приторными. Она знала, что больше никогда не сможет ими надушиться. Ириарте поднял руку в перчатке, сжимая выпачканный пеплом флакон.

— Тело, — продолжал Сан-Мартин, — уже прошло хроматическую стадию и вошло в энфизематозную. Как вам уже известно, более точные данные я смогу сообщить только после вскрытия. Но я бы сказал, что она умерла около недели назад. — Он потрогал кожу, защипнув ее между пальцами. — Кожа еще не начала лопаться и не выглядит пересохшей. Но сохранности тела, видимо, способствовало нахождение в этом темном и холодном помещении. Тем не менее, оно уже начало вздуваться из-за скопления трупного газа. Это заметно здесь и вот здесь, — добавил он, указывая на живот, который приобрел зеленоватый оттенок, и на шею, настолько воспаленную и распухшую, что концы шнура едва виднелись среди темных волос девочки.

Сан-Мартин склонился над телом, разглядывая что-то, что привлекло его внимание. Между приоткрытыми губами трупа виднелись личинки насекомых, отложивших там свои яйца.

— Взгляните на это, инспектор. — Амайя прикрыла рот маской, которую протянул ей Сан-Мартин, и наклонилась к телу. — Посмотрите на шею. Вы видите то же, что и я?

— Я вижу два огромных и совершенно отчетливых кровоподтека по обе стороны от трахеи.

— Да, сеньора, и наверняка мы найдем такие же и на затылке, как только сможем ее поднять. Эта девочка, хотя и присутствует веревка, была задушена руками, и эти кровоподтеки оставили на ее шее большие пальцы убийцы. Сфотографируйте это, — произнес он, обращаясь к Хонану. — На этот раз я рассчитываю увидеть вас на вскрытии.

Хонан опустил фотоаппарат и посмотрел на Амайю, которая продолжала беседовать с доктором, не обращая внимания на своего помощника.

— Доктор, вы считаете, что ее убили здесь?

— Я бы сказал, что да, хотя установить это предстоит вам. Но если ее убили не здесь, ее привезли сюда не позднее чем через два часа после наступления смерти, потому что после этого труп уже явно не перемещали. Причиной смерти, скорее всего, стало удушение, асфиксия. Чтобы установить точную дату, необходимо изучить состояние личинок, но я сказал бы, что она была убита неделю назад. И произошло это, скорее всего, здесь. Температура тела уравнялась с температурой воздуха в хижине. Судя по цвету кожи различных частей тела, после смерти девочку уже не перемещали. Окоченелость исчезла почти полностью, что соответствует данной фазе. Признаки обезвоживания смягчены высокой влажностью окружающей среды.

Амайя взяла пинцет и, приоткрыв гениталии девочки, отклонилась назад, чтобы позволить Хонану сделать фотографии.

— О чем нам говорят внешние повреждения? Я бы сказала, что ее изнасиловали.

— Все указывает именно на это, но на этой стадии разложения гениталии обычно сильно вздуваются. Все станет ясно во время вскрытия.

— О нет! — воскликнула Амайя.

— Что случилось? Что вы заметили?

Амайя вскочила, как подброшенная пружиной.

— Помогите мне, — обратилась она к Ириарте, разворачиваясь к дивану.

— Что вы хотите сделать?

— Подвинуть диван.

Они взялись за диван с двух сторон, приподняли его над полом, убедившись, что, несмотря на свой внушительный вид, на самом деле он чрезвычайно легкий, и переставили сантиметров на пятнадцать вперед.

— О черт! — воскликнул Сан-Мартин.

Судья Эстебанес, которая в этот момент вошла в хижину, осторожно приблизилась к ним.

— Что тут у вас?

Амайя внимательно на нее посмотрела, но судье показалось, что она смотрит сквозь нее, сквозь стены хижины, сквозь леса и древние скалы долины. Наконец, к инспектору вернулся дар речи.

— У девочки нет правой руки ниже локтя. Ее отрезали острым предметом, и крови нет. Это означает, что руку отняли уже после того, как девочка умерла. И здесь ее конечность мы не найдем. Тот, кто отрезал руку, унес ее отсюда.

Судья отшатнулась. К ужасу на ее лице примешивалось негодование.

Весна 1989 года

С этого времени Амайя жила у тети Энграси. Она ежедневно навещала отца в кондитерской, а домой заходила только по воскресеньям, к обеду. Эти обеды становились для нее настоящим испытанием. Она садилась во главе стола напротив матери, как можно дальше от нее, и ела молча, односложно отвечая на жалкие попытки отца завязать разговор. Потом она помогала сестрам убрать со стола и, когда на кухне воцарялся порядок, направлялась в гостиную, где ее родители смотрели трехчасовой выпуск новостей. Там она прощалась с ними до следующей недели. Она наклонялась и целовала отца, а он вкладывал в ее ладошку туго свернутую банкноту. После этого она стояла рядом с ними еще пару минут, выжидательно глядя на мать, которая продолжала смотреть телевизор, не удостаивая ее даже взглядом. Затем отец произносил:

— Амайя, тетя уже, наверное, тебя заждалась.

И она молча выходила из дома, ощущая, как по ее спине ползет холодок. На ее губах играла торжествующая улыбка, пока она мысленно благодарила всемогущего Бога детей за то, что сегодня мать снова не захотела к ней прикоснуться, поцеловать ее или проводить ее до двери. Она предпочитала, чтобы все оставалось, как есть. Какое-то время она опасалась, что мать каким-либо образом даст понять, что ей хотелось бы вернуть дочь домой. Ее страшила даже мысль о том, что мать может задержать взгляд на ее лице дольше чем на две секунды, потому что, когда она это делала, пока отец искал в шкафу вино или склонялся над камином, чтобы подбросить в него дров, ее охватывал такой ужас, что у нее дрожали ноги, а во рту все пересыхало, как будто он был набит мукой.

Ей пришлось остаться наедине с матерью всего дважды. Первый раз это случилось следующей весной, спустя год после нападения. Ее волосы уже отросли, да и сама она сильно вытянулась за зиму. Это были выходные, в которые переводили время, но они с тетей забыли это сделать. Результатом этого стало то, что она явилась в родительский дом на час раньше. Она позвонила в дверь, и, когда мать открыла ей и отступила в сторону, впуская ее внутрь, Амайя поняла, что отца дома нет. Дойдя до середины гостиной, она остановилась и обернулась, чтобы посмотреть на мать, которая стояла в коридоре и оттуда наблюдала за дочерью. Она не видела ни ее глаз, ни выражения лица, потому что в коридоре царил полумрак, резко контрастировавший с лучами солнца, заливающими гостиную. Зато она явственно ощущала исходящую от нее враждебность. Казалось, в коридоре притаилась стая волков. Амайя не успела снять пальто, но все равно ее охватила такая дрожь, как будто мягкое весеннее тепло внезапно сменилось свирепым сибирским морозом. Должно быть, прошло всего несколько секунд, но ей они показались вечностью, заполненной сдавленными всхлипываниями и прерывистым дыханием плачущей девочки, которую она не видела, зато отчетливо слышала. Амайя замерла на месте, пристально наблюдая за притаившимся в коридоре и угрожающим ей злом. Легкий шорох, шаг, и плачущая девочка перешла на крик, как будто охваченная паникой. Сдавленные рыдания рвались из ее горла и прерывались судорожными вздохами. Она кричала в тщетной попытке спастись от караулящего ее безумия. Такие вопли издают девочки, когда им снятся кошмары, во время которых им кажется, что они кричат до хрипоты, в то время как до окружающих доносится едва слышный шепот. Еще один шаг. Еще один крик, возможно являющийся частью одного несмолкающего вопля. Ее мать уже стояла в дверях гостиной, и Амайя наконец смогла разглядеть ее лицо. Этого оказалось достаточно. Она поняла, что сдавленно плачущая девочка — это она сама, и осознание этого заставило ее утратить контроль над своим мочевым пузырем в тот миг, когда входная дверь отворилась и в дом вошли отец и сестры.

29

Всю дорогу до Памплоны она молчала, охваченная внутренним беспокойством, которое не покидало ее с того мгновения, когда она увидела труп Йоханы. В этом преступлении было столько разных аспектов, что она не понимала, с какой стороны к нему подступиться, несмотря на то что напряженно обдумывала его на протяжении всего пути. Цветы, духи, букет на животе девочки, лоскуты одежды, чуть ли не целомудренно прикрывающие наготу трупа… Все это противоречило явной жестокости, с которой кто-то наносил удары по ее лицу и остервенело рвал в клочья одежду, а затем, окончательно утратив контроль над собой, зверски изнасиловал и задушил жертву собственными руками. Кроме того, ей не давал покоя вопрос о похищенной руке. Многие серийные убийцы уносят с собой что-либо, принадлежавшее жертве, чтобы, уединившись, снова и снова проживать момент ее смерти, по крайней мере до тех пор, пока эта фантазия не перестанет удовлетворять и не придется выйти на улицу в поисках новых жертв и новых ощущений. Но чтобы они забирали части тел… Такое случалось крайне редко, поскольку было сложно обеспечить сохранность подобных трофеев, одновременно имея к ним свободный доступ, позволяющий насладиться ими всякий раз, когда убийца ощутит такую потребность. Обычно они присваивали себе волосы или зубы жертвы, но никак не такие части тел, которые подвержены стремительному разложению. Человек, унесший предплечье с кистью руки, плохо вписывался в психологический портрет сексуального хищника. В то же время трудно было представить его изливающим заботу и чуть ли не нежность на убитую им девочку на протяжении многих дней после убийства.

Когда они приехали в Памплону, уже подошло время обеда. Дыхание пассажиров автомобиля паром оседало на окнах и, соприкасаясь с ледяными стеклами, превращалось в осязаемое доказательство удушающей жары в салоне. Присутствие лейтенанта Падуа, настоявшего на том, чтобы приехать сюда с ними, но не проронившего ни единого слова, сделало поездку особенно дискомфортной. Когда, наконец, машина остановилась перед наваррским институтом судебной медицины, какая-то женщина, полностью скрывшаяся под зонтиком, отделилась от маленькой группы людей, ожидавших у входа, и, сделав несколько шагов вперед, остановилась перед лестницей.

Едва увидев ее, Амайя поняла, кто перед ней. Ей уже приходилось встречаться с родственниками жертв, ожидающими у дверей морга. Ни за что на свете им не позволили бы присутствовать на вскрытии. Никаких исключений из этого жесткого правила быть не могло. Даже распространенное мнение, что для проведения вскрытия требуется согласие родственников, было ошибочным. Вскрытие производилось в рамках судебной процедуры по распоряжению судьи. В случаях, когда было необходимо опознать труп, это делалось посредством экрана телевизора, а в зал для вскрытия никто никогда не допускался… Родным жертв нечего было там делать, но они все равно собирались у дверей морга, повинуясь какому-то внутреннему зову, и топтались на улице, как будто в любой момент из этой двери могла показаться медсестра и объявить им, что все прошло хорошо и их любимый человек в считанные дни будет на ногах.

Приближаясь к женщине в твердой решимости во что бы то ни стало не смотреть ей в глаза, она обратила внимание на ее мертвенную бледность, на протянутую в мольбе руку и на маленькую девочку лет трех-четырех, которую мать почти волочила за собой, спеша навстречу Амайе. Амайя ускорила шаги.

— Сеньора, сеньора, я вас умоляю, — произнесла женщина, шероховатыми холодными пальцами касаясь руки Амайи.

Затем, как будто решив, что она зашла в своей дерзости слишком далеко, она попятилась назад и еще крепче стиснула ручонку малышки.

Амайя резко остановилась, взглядом обратившись за помощью к Хонану, который попытался встать между женщинами.

— Сеньора, пожалуйста, — взмолилась женщина. Амайя молча смотрела на нее, приглашая ее продолжать. — Я мать Йоханы, — представилась она, как будто это грустное звание не нуждалось в каких-либо разъяснениях.

— Я знаю, кто вы, и мне очень жаль, что с вашей дочерью случилось такое несчастье.

— Это вы расследуете преступления басахауна, верно?

— Да, это я.

— Но мою дочь убил не басахаун, верно?

— Боюсь, что я не смогу ответить на этот вопрос. Еще слишком преждевременно делать какие-либо выводы. Расследование находится в предварительной стадии, на которой нам необходимо выяснить, что же, собственно, произошло.

Женщина сделала еще один шаг вперед.

— Но вы уже должны это знать. Вы это знаете. Вы знаете, что мою Йохану убил не этот убийца.

— Почему вы так говорите?

Женщина прикусила губу и огляделась вокруг, как будто пытаясь найти ответ в крупных каплях непрекращающегося проливного дождя.

— Ее… Ее изнасиловали..?

Амайя перевела взгляд на девчушку, которая, похоже, была поглощена созерцанием выстроившихся у обочины патрульных автомобилей.

— Я вам уже ответила, что еще слишком рано. Мы не можем этого знать, пока не сделаем… Э-э…

Она замялась. Внезапно слово «вскрытие» показалось ей слишком жестоким. Женщина подошла еще ближе. Теперь она стояла так близко, что Амайя ощущала ее горькое дыхание и запах лавандовых духов, исходивший от ее мокрой одежды. Схватив Амайю за руку, она стиснула ее пальцы, и в этом жесте объединились признательность и отчаяние.

— По крайней мере, сеньора, скажите мне, как давно она умерла.

Амайя накрыла второй рукой пальцы женщины.

— Я поговорю с вами, когда завершится… Когда ее закончат осматривать. Даю вам слово.

Она высвободила руку из пальцев женщины, стискивавших ее собственную ладонь подобно ледяным когтям, и шагнула к двери.

— Она умерла неделю назад, верно? — произнесла женщина дрожащим от неимоверного усилия голосом. — В тот самый день, когда она исчезла.

Амайя обернулась к ней.

— Она мертва уже семь дней. Я это знаю, — повторила женщина. Ее голос сорвался, и она разрыдалась, перемежая всхлипывания хриплыми стонами.

Амайя вернулась и снова остановилась перед ней, обводя взглядом своих спутников и пытаясь определить их реакцию на слова матери Йоханы.

— Откуда вы это знаете? — прошептала Амайя.

— В тот день, когда умерла моя девочка, я ощутила, как вот здесь, внутри, у меня что-то оборвалось, — ответила женщина, прижимая ладонь к груди.

Амайя заметила, что малышка крепко прижимается к ногам матери и беззвучно плачет.

— Сеньора, идите домой и заберите отсюда ребенка. Я обещаю поговорить с вами, как только смогу вам что-то сообщить.

Женщина посмотрела на плачущую девочку с выражением бесконечной любви на лице, как будто внезапно осознала ее присутствие и была потрясена удивительным фактом ее существования.

— Нет, — решительно ответила она. — Я буду ожидать, пока они все сделают, здесь. Я буду ожидать, когда меня пустят к моей девочке.

Амайя толкнула тяжелую дверь, но в последний момент до нее донеслась мольба матери:

— Присмотрите за моей дочкой там, внутри.

Верный обещанию, данному Сан-Мартину, Хонан явился в зал для вскрытий. Амайя знала, что он здесь не впервые, но, как правило, он избегал этой тягостной и заведомо мучительной процедуры. Он молча стоял, опершись на стальной стол, и его лицо сохраняло бесстрастное выражение, возможно, потому, что он понимал, что за ним наблюдают. Кое-кто из коллег часто подтрунивал над ним, недоумевая, что доктор (а Хонан был доктором антропологии и археологии) испытывает затруднения с вскрытиями. Тем не менее, от внимания Амайи не ускользнуло то, что он заложил руки за спину, как будто провозглашая свою твердую решимость ни к чему не прикасаться, ни физически, ни эмоционально. Перед тем как войти сюда, она подошла к нему и сказала, что он может под любым предлогом отклонить приглашение Сан-Мартина. К примеру, она могла поручить ему побеседовать с матерью жертвы или продолжить изучение собранных улик в комиссариате. Но он решил остаться.

— Я должен сюда войти, шеф, потому что это преступление приводит меня в полное замешательство и того, что я знаю, недостаточно для того, чтобы набросать даже самый предварительный психологический портрет убийцы.

— Это будет неприятно.

— Это всегда неприятно.

Обычно, когда она приходила на вскрытие, помощники судмедэксперта уже успевали снять с трупа одежду, взять образцы ногтей и волос и часто даже вымыть тело. Амайя просила Сан-Мартина, чтобы он дождался ее, прежде чем удалять с тела Йоханы одежду. Она интуитивно чувствовала, что то, как она была разорвана, позволит ей получить какие-то новые данные. Она подошла к столу, завязывая на спине полы одноразового халата.

— Ну что ж, леди и джентльмены, — произнес Сан-Мартин, — приступим.

Криминалисты начали брать образцы волокон, пыли и семян, прилипших к ткани. Затем они сняли пластиковый пакет, надетый на руку девочки, на которой было сломано, почти сорвано два ногтя. Под ногтями виднелись остатки кожи и крови.

— Что говорит вам это тело? Какую историю оно хочет нам поведать? — спросила, обращаясь ко всем сразу, Амайя.

— В глаза бросаются детали, ставящие это преступление в один ряд с предыдущими убийствами. Однако также имеется и много отличий, — отозвался Ириарте.

— Например?

— Возраст девочки, разорванная и отвернутая в стороны одежда, веревка вокруг шеи… И, возможно, отчасти, последующее оформление места преступления, — ответил вместо Ириарте Хонан.

— В каком смысле?

— Я понимаю, что с виду тело оформлено совершенно иначе, но в том, как расположены цветы, ощущается что-то девственное. Возможно, мы имеем дело с эволюцией фантазий убийцы, или же он хотел как-то по-особенному выделить эту жертву.

— Кстати говоря, а мы знаем, что это за цветы? Сейчас февраль, я сомневаюсь, что горы покрыты цветами.

— Да, я поместил фотографию одного цветка на форум садоводов и тут же получил ответ. Маленькие желтые цветочки — это calendula officinalis[25]. Они растут на обочинах дорог. Белые цветы — это camellia japonica[26], разновидность камелий, которая выращивается исключительно в садах. Весьма маловероятно, чтобы они росли в дикой природе. Однако в обоих случаях мы имеем дело с сезонными цветами. И те, и другие относятся к числу раннецветущих. Порывшись в Интернете, я выяснил, что в некоторых культурах они издревле использовались в качестве символов чистоты, — выдал точную справку хорошо осведомленный Хонан.

Амайя несколько секунд молчала, взвешивая полученную информацию.

— Не знаю, меня это не убеждает, — произнес Ириарте.

— Различия?

— За исключением возраста, девочка не попадает под описание вероятной жертвы нашего убийцы. Одевалась она почти по-детски, в джинсы и куртку, и хотя одежду развернули в стороны, это выглядит так, как будто сделано наспех и задним числом. Начать с того, что убийца разорвал одежду очень грубо. Некоторые предметы изорваны в клочья. Обувь, в этом случае кроссовки, тоже осталась на ногах. Судя по внешнему виду, жертву жестоко изнасиловали, но лобковые волосы не сбриты. Руки… Пальцы на оставшейся руке скрючены, полусорванные ногти свидетельствуют о том, что девочка сопротивлялась. На ладони тоже остались следы ногтей. Это говорит о том, что она так сильно сжимала кулаки, что ногти впились в кожу, — произнес Ириарте, указывая на раны. — Ну и конечно, остается открытым вопрос ампутации.

— Что можно сказать о том месте, где ее нашли?

— В этом случае оно совершенно другое. Вместо берега реки, открытой местности, предполагающей чистоту, мы нашли ее в закрытом, грязном и заброшенном помещении.

— Кто может знать о существовании этой хижины? — поинтересовалась Амайя, обращаясь к Падуе.

— Почти все жители округи, которые ходят в горы. До того как прошлой зимой провалилась крыша, ею пользовались охотники, туристы и любители пикников на природе. Как бы то ни было, судя по мусору, сравнительно недавно в ней кто-то был.

— Причина смерти, доктор?

— Как я и думал, и я вам уже об этом говорил, ее задушили руками. Эту веревку набросили на шею уже после смерти. Кроме того, это совершенно другой шнур, и к тому же его завязали на узел.

— Возможно, он вернулся с веревкой позже? Может даже, после того как в газетах сообщили подробности преступлений басахауна… — предположила Амайя.

— Да, у меня тоже возникло ощущение, что мы имеем дело с подражателем.

— Скорее, кто-то попытался замаскировать свое преступление под басахауна. Подражатель убивает, имитируя действия другого убийцы. А случайный убийца и не думает о том, чтобы воздавать почести своему кумиру. Он всего лишь маскирует свое убийство, пытаясь повесить его на кого-то другого.

Доктор снова склонился над телом и взял мазок из влагалища девушки.

— Тут есть сперма, — произнес он, передавая колбочку с тампоном помощнику, который тут же ее запечатал и наклеил этикетку. — На внутренних стенках влагалища видны разрывы и следы легкого кровотечения, которое прекратилось с наступлением смерти. Возможно, девочка умерла во время изнасилования, потому что кровь так и не успела вылиться наружу. Либо она уже была мертва, когда ее насиловали.

Амайя подошла ближе к телу.

— А что можно сказать об ампутации?

Post mortem[27]. Рана не кровоточила. Ампутацию совершили необыкновенно острым предметом.

— Да, я вижу, как обрезана кость. И все же, плоть выше места ампутации выглядит несколько измочаленной.

— Да, я уже это заметил, но склоняюсь к мнению, что это может быть укус какого-то животного. Мы сделаем слепок, и тогда я смогу что-то сказать наверняка.

— А что вы скажете по поводу веревки, доктор?

— Невооруженным глазом видно, что она отличается от других. Она толще и имеет пластиковую оболочку. Это бельевая веревка. Судить вам, но я не думаю, что на этой стадии убийца внезапно решил сменить тип веревки.

Криминалисты удалили последние остатки одежды, и труп остался лежать обнаженным в холодном освещении операционной. Трупные пятна распространились по спине и плечам, по ягодицам и голеням, где под собственным весом после остановки сердца собралась кровь, превратив это тело, на котором едва виднелись признаки полового созревания, в фиолетовую карту, а вздутие обезобразило его еще больше. После того как смыли землю, которой было испачкано лицо, стали видны следы многочисленных пощечин и отпечаток, оставшийся после удара кулаком, почти выбившего девочке зуб. Сан-Мартин осторожно извлек этот зуб щипчиками и бросил угрожающий взгляд на Хонана, приглашая его подойти ближе. Даже после того, как труп тщательно вымыли струей из душа, в воздухе продолжал витать отчетливый аромат духов, который самым тошнотворным образом смешивался с запахом сильно разложившегося трупа. Хонан побелел, как стена, и не сводил потрясенного взгляда с лица девочки, но держался мужественно. Его дыхание оставалось размеренным, и время от времени он нарушал гнетущую тишину вопросами технического свойства.

Амайя размышляла о большой любви телезрителей к сериалам о патологоанатомах и судмедэкспертах. Самым возмутительным в этих сериалах было то, что следователи раскрывали преступление, а порой и парочку преступлений за одну ночь, и все благодаря вскрытию, опознаниям и допросам, а также анализам ДНК, в то время как на них в условиях максимальной спешки уходило не менее пятнадцати дней, а если не оказывать на лабораторию постоянного давления, то что-то около полутора месяцев. И все это с учетом того, что в Наварре не было лаборатории судебной экспертизы, способной сделать анализ ДНК. Для этого приходилось отправлять образцы в Сарагосу. Стоило также учесть неимоверно высокую стоимость некоторых анализов, иногда делавшую их проведение практически невозможным. Но прежде всего ее изумляла непринужденность, с которой следователи в этих фильмах склонялись над трупом, обмениваясь записями, и непринужденно болтали прямо возле тела, которое в самом лучшем случае источало газы и невыносимо зловонные запахи. Амайя читала, что некоторые судьи и полицейские считают вредными поверхностные знания присяжных о процессе судмедэкспертизы, зачастую приобретенные в процессе просмотра упомянутых сериалов, которые побуждали их совершенно безосновательно требовать предъявления улик и результатов анализов. С другой стороны, некоторым экспертам удавалось таким образом изложить имеющуюся у них информацию, что их работа переставала казаться присяжным китайской грамотой. Взять хотя бы судебных энтомологов. Всего десять лет назад как сами энтомологи, так и то, чем они занимаются, казалось чем-то невразумительным, в то время как теперь почти всем было известно, что, выяснив возраст личинок и трупной фауны, можно с большой степенью точности установить дату и место смерти.

Амайя подошла к тазу, в который сложили остатки одежды.

— Падуа, тут у нас лежат остатки синих джинсов, флисовая куртка «Найк» бледно-розового цвета, серебристые кроссовки и белые носки. Скажите, согласно заявлению матери, какая одежда была на девочке в день ее исчезновения?

— Джинсы и розовая толстовка, — прошептал Падуа.

— Доктор, могла она умереть в тот же день, когда исчезла?

— Это весьма вероятно.

— Вы позволите мне воспользоваться вашим кабинетом, доктор?

— Располагайтесь, инспектор.

Амайя развязала узел халата и, бросив последний взгляд на труп, направилась к умывальникам.

— Хонан, выйди на улицу и приведи сюда мать Йоханы, — распорядилась она.

Несмотря на то что ей очень часто приходилось бывать в наваррском институте судебной медицины, она еще ни разу не входила в кабинет Сан-Мартина. В этом не было необходимости, поскольку подписывать отчеты она могла в примыкающей к залу вскрытий маленькой комнатушке, предназначенной для криминалистов. Амайя ожидала увидеть помещение столь же странное, как и его обитатель, и роскошь, с которой был обставлен этот кабинет, ее удивила. Начать с того, что он был гораздо более просторным, чем того требовала простая логика. Простая и удобная мебель, которую можно было ожидать в кабинете выдающегося ученого, была выдержана в сдержанном и современном стиле, контрастируя с коллекцией расставленных с большим тщанием и умело подсвеченных бронзовых скульптур. На обширном столе для совещаний стояла фигура Богоматери, скорбящей над телом снятого с креста Спасителя. Амайе она показалась необыкновенно тяжелой. Она задалась вопросом, переставляют ли ее в какое-нибудь другое место, когда стол приходится использовать по назначению.

За другим концом стола сидела маленькая сестренка Йоханы, чье внимание, казалось, было поглощено толстой пачкой листов белой бумаги и коробкой шариковых ручек, которые дал ей Хонан. Ее мать, как зачарованная, смотрела на мертвого Христа в объятиях матери. На ее лице отражалось душевное волнение, присущее людям, погруженным в молитву, а ее губы подрагивали.

Хонан подошел к Амайе.

— Она молится, — пояснил он. — Она спросила меня, освящена ли, по моему мнению, эта статуя.

— Как ее зовут?

— Инес, Инес Лоренсо. Девочку зовут Гизела.

Амайя медлила, не желая прерывать молитву, но женщина почувствовала ее присутствие и обернулась к ней. Амайя пригласила ее присесть на один из стульев, а сама села рядом. Хонан остался стоять у двери, а инспектор Ириарте уступил Амайе главную роль, выбрав один из стульев у стола совещаний и расположившись так, чтобы видеть ее из-за спины женщины.

— Инес, меня зовут инспектор Саласар. Кроме того, здесь присутствуют инспектор Ириарте, помощник инспектора Эчайде и лейтенант Падуа из Гражданской гвардии. Думаю, вы с ним уже знакомы.

Падуа взял кресло из-за стола доктора и передвинул его в сторону. Амайя мысленно поблагодарила его за то, что он не уселся за стол.

— Инес, — начала она, — как вам известно, сегодня патруль Гражданской гвардии обнаружил тело вашей дочери.

Женщина пристально и внимательно смотрела на нее. Она сидела очень прямо и, казалось, даже дыхание затаила.

— Во время вскрытия мы установили, что она умерла несколько дней назад. Она была одета в ту же одежду, которую вы указали в заявлении о ее исчезновении, поданном в штаб Гражданской гвардии в тот день, когда Йохана пропала.

— Я это знала, — прошептала мать, глядя на лейтенанта. В ее глазах светился упрек, которого он, несомненно, заслуживал. Амайя опасалась, что она вот-вот разрыдается. Вместо этого женщина снова перевела взгляд на нее и спросила: — Он ее изнасиловал?

— Все указывает на то, что она подверглась сексуальной агрессии.

Инес поджала губы с видом, который говорил о внутреннем конфликте.

— Это был он, — заявила она.

— Вы думаете, что вам известно, кто это сделал? — поинтересовалась Амайя.

Инес обернулась, чтобы посмотреть на почти скрытую за скульптурой малышку, которая тем временем забралась коленями на стул и принялась увлеченно рисовать, полулежа на столе. Мать перевела взгляд на Амайю.

— Я не думаю, я знаю. Это был мой муж. Мой супруг убил мою девчушку.

— Почему вы так считаете? Он вам об этом сказал?

— Нет, ему незачем мне об этом говорить. Я просто это знаю. Я с самого начала это знала, только не хотела верить. Вскоре после рождения Йоханы я осталась вдовой. Затем я переехала в Испанию и здесь познакомилась с ним. Мы поженились, и он растил мою дочь, как свою собственную… Но потом все изменилось. Йохана начала его избегать, но я думала, что это проблемы переходного возраста, понимаете? Йохана выросла красавицей, вы же ее видели, и ее приемный отец начал мне говорить, что с ней необходимо быть строже и лучше ее контролировать, потому что в таком возрасте девочки начинают кокетничать и думать только о мальчиках. А я… Видите ли, Йохана всегда была очень хорошей девочкой, у меня никогда не возникало с ней никаких проблем. Она хорошо училась в школе, преподаватели были ею довольны. Они часто мне это говорили, если хотите, можете сами их об этом спросить.

— В этом нет необходимости, — кивнула Амайя.

— Она была не из тех подростков, которые становятся нелюдимыми, замыкаются в себе. Она помогала по дому, присматривала за сестренкой, но он все больше на нее давил, требуя соблюдения режима, следя, куда и когда она ходит. Она мне на него жаловалась, но я… Я ему это позволяла, потому что думала, что он очень о ней беспокоится, хотя иногда я отдавала себе отчет в том, что в своем желании контролировать Йохану он перегибает палку. Я иногда ему об этом говорила, но он мне отвечал: «Если дать ей волю, она начнет гулять с мальчиками и забеременеет». Я этого очень боялась. Но иногда я замечала, как он на нее смотрит, и мне это не нравилось, сеньора, мне это совершенно не нравилось. Но я молчала. Я возмутилась только один раз. Йохана была одета в короткую юбку и наклонилась к сестре. Я увидела, как он на нее смотрит, и это вызвало у меня отвращение. Я его упрекнула, и знаете, что он мне ответил? Он сказал: «Вот так смотрят мужчины на твою дочь, если она их провоцирует». Она уже была не его дочерью. Раньше он считал ее своей, но теперь он начал говорить «твоя дочь». И единственное, что я сделала, это послала ее переодеться.

Амайя посмотрела на лейтенанта Падуа, прежде чем задать следующий вопрос.

— Хорошо… Ваш муж очень беспокоился о Йохане, возможно, чрезмерно, но почему вы считаете, что он имеет какое-то отношение к ее смерти?

— Вы его не видели. Он вел себя, как одержимый. Даже подключил эту услугу в телефоне, которая в любой момент позволяет узнать, где находится девочка. Сразу после того, как она исчезла, я ему сказала: «Найди ее с помощью этого своего локатора». И он мне ответил: «Я уже отказался от этой услуги. Я ее отменил. Она нам ни к чему. Твоя дочь ушла из дома, потому что она пропащая девка. Ты ее поощряла, и она больше не вернется. Она не хочет, чтобы ее нашли, и так будет лучше для всех». Вот что он мне сказал.

Амайя открыла папку, которую ей протянул Падуа, на протяжении всего разговора предпочитавший хранить молчание.

— Давайте посмотрим. Йохана исчезла в субботу, и на следующий день, в воскресенье, вы подали заявление в штаб Гражданской гвардии. Тем не менее, в среду вы позвонили в штаб и сообщили, что Йохана вернулась домой, пока вы были на работе, чтобы забрать свои вещи, взять документы и немного денег. Ваша дочь заявила, что уходит с мальчиком. Я правильно все поняла?

— Да, я позвонила, потому что муж сказал мне, что Йохана приходила и снова ушла с вещами. Почему я не должна была ему верить? Йохана уже два раза уходила, когда он ее бранил, и по несколько дней жила у подруги. Но я всегда знала, что она вернется, и так ему и говорила: «Она вернется». Знаете почему? Потому что она не забирала мышонка. Это такая игрушка, которая была у нее с детства. Она всегда сидела у нее на кровати. И я знала, что, если когда-нибудь моя дочь уйдет из дома, она заберет с собой Зубастика, так она его называла. Так что, когда я вошла в комнату и увидела, что мышонка нет, у меня оборвалось сердце. Я ему поверила.

— Что потом изменилось? Что заставило вас на следующий день снова прийти в штаб с просьбой продолжить розыски дочери?

— Одежда. Я не знаю, в курсе ли вы, как подростки относятся к одежде. Но мне это очень хорошо известно, и, когда я увидела, какая одежда исчезла из шкафа, я поняла, что моей дочери дома не было. Она оставила свои любимые джинсы, некоторые ансамбли были раскомплектованы. Не знаю, понимаете ли вы меня. К примеру, у нее была особенная блузка, которую она надевала с определенной юбкой или с определенными брюками. Исчезла летняя одежда, которую сейчас носить невозможно, свитер, из которого она давно выросла… Дома осталась даже новая одежда, от которой она была без ума. Не прошло и недели с тех пор, как я уступила ее просьбам и купила ей эти вещи.

— Где сейчас находится ваш муж?

— Когда сегодня утром приехали жандармы, чтобы сообщить нам, что обнаружено тело Йоханы, он побелел, как бумага. Ему стало так плохо, что он едва держался на ногах. Ему пришлось лечь в постель. Но я думаю, что он болен, потому что знает, что он сделал, и знает, что за ним скоро придут. Ведь его арестуют, правда?

Амайя поднялась на ноги.

— Оставайтесь здесь, я распоряжусь, чтобы вас отвезли домой в патрульной машине. — Женщина начала возражать, но Амайя ее перебила. — Пока тело вашей дочери должно оставаться здесь, а мне нужна ваша помощь. Поэтому вы должны вернуться домой. Я хочу покончить с этой историей, чтобы Йохана и те, кто ее любят, смогли обрести покой. Но для этого вы должны сделать то, о чем я вас попрошу.

Инес подняла глаза и встретилась взглядом с Амайей.

— Я сделаю все, что вы скажете.

И тут она начала плакать.

Полицейские молча смотрели на согнувшуюся пополам Инес. Она прижимала к лицу белый хлопчатобумажный платок, который достала из своей сумки и который уже промок насквозь. Малышка стояла в двух шагах от нее и с расстроенным видом смотрела на мать, не решаясь к ней прикоснуться.

— Как зовут мужа?

Падуа, который до этого момента не проронил ни слова, откашлялся, пытаясь прочистить горло, но его голос все равно звучал очень тихо, и было видно, как трудно ему говорить.

— Джейсон, Джейсон Медина, — произнес наконец он, буквально обмякнув в кресле.

— Вы обратили внимание на то, что она ни разу не назвала его по имени?

Падуа, похоже, задумался над ее словами.

— Вы должны сказать мне, как нам лучше поступить. Я хочу допросить Джейсона Медину, но я оставляю за вами решение, где я это сделаю — в штабе или в комиссариате, — добавила Амайя.

Лейтенант Падуа немного выпрямился и отвел взгляд, уставившись в одну точку на стене.

— По правилам это необходимо сделать в штабе, — наконец ответил он. — В конце концов, этим делом занимаемся мы, и мы обнаружили тело. И если версия о том, что это убийство совершил басахаун, исключается… Я сейчас же позвоню и распоряжусь, чтобы Медину задержали и привезли в штаб. В любом случае я внесу в протокол сведения о вашем участии.

Падуа встал, и его лицо вновь обрело сдержанное и спокойное выражение. Пошарив в кармане пиджака, он извлек мобильный телефон, набрал какой-то номер и, неуклюже извинившись, вышел из кабинета.

— В любом случае я внесу в протокол сведения о вашем участии, — передразнил его Хонан. — Вот ублюдок.

— Что вы обо всем этом думаете? — спросила Амайя.

— Как я уже и говорил, я думаю, что девочку убил подражатель, — отозвался Ириарте. — Не похоже на басахауна. Ну и, конечно, нельзя упускать из виду тот факт, что муж не приходится девочке отцом. Сексуальная агрессия очень часто исходит от партнеров матерей пострадавших девочек. Он перестал называть Йохану дочерью, и это позволяло ему держаться отстраненно, рассматривая ее всего лишь как очередную женщину, а не как члена его семьи. Не следует забывать и о том, что он солгал насчет того, что девочка возвращалась в среду домой.

— Возможно, он это сделал, чтобы успокоить мать? — предположил Хонан.

— Возможно также, он это сделал, потому что изнасиловал и убил Йохану и знал, что она никогда не вернется домой. Поэтому его одержимость девочкой внезапно испарилась до такой степени, что он отказался от услуги установления местонахождения.

Амайя с задумчивым видом наблюдала за дискуссией мужчин. Упрямо поджатые губы говорили о том, что ее раздирают какие-то сомнения.

— Не знаю, — медленно произнесла она. — Я почти уверена, что отец имеет ко всему этому отношение, но есть подробности, которые не вписываются в эту версию. Несомненно, басахаун тут ни при чем. В этом случае убийцей является неуклюжий подражатель, начитавшийся газет и решивший замаскировать преступление с помощью имеющихся у него данных. С одной стороны, преступление имеет ярко выраженный сексуальный характер. Попытка доминировать заставила его утратить самообладание, и он начал яростно избивать жертву, разорвал на ней одежду, а затем изнасиловал и задушил… В то же время в нем чувствуется утонченность, граничащая с обожанием. Это подразумевает два противоречащих друг другу психологических портрета убийцы. Я рискнула бы предположить, что на самом деле убийц было двое, если бы они настолько не отличались друг от друга по своему образу действий и реализации фантазий, что просто невозможно представить себе их участие в одном и том же преступлении. Все выглядит так, как будто здесь одновременно действовали мистер Хайд, жестокий, звероподобный, кровожадный, и доктор Джекилл[28], методичный, щепетильный и одолеваемый угрызениями совести. Он не останавливается перед тем, чтобы унести с собой руку девушки, но в то же время хочет как можно дольше сохранить труп, для чего поливает его духами. Возможно, тем самым он пытается продлить иллюзию жизни, возможно, просто оттягивает окончание своей фантазии.

В кабинет ворвался Падуа. В руке он держал свой мобильный телефон.

— Джейсон Медина скрылся. Патруль только что побывал у него дома, чтобы доставить его в штаб. Но дом оказался пуст. Он так спешил, что даже забыл запереть дверь. Комоды и шкафы перерыты, как будто он поспешно собирал все необходимое для бегства. Автомобиль тоже исчез.

— Как можно скорее доставьте домой его супругу. Пусть проверит, забрал ли он деньги и паспорт. Возможно, он попытается покинуть страну. Не оставляйте ее одну. Поручите кому-нибудь находиться с ней в доме. И получите ордер на арест Джейсона Медины.

— Я знаю, что я должен делать, — резко ответил Падуа.

30

Дождь, который не прекращался весь день, усилился, когда они уже подъезжали к Элисондо. Стремительно сгустившиеся сумерки, крадучись, улизнули на запад, и Амайя в который уже раз почувствовала себя обворованной. Это ощущение неизменно сопровождало все зимние вечера, но ей никак не удавалось к нему привыкнуть, и у нее каждый день портилось настроение, заставляя ее бороться с разочарованием, извечным спутником жертв мошенничества и обмана. Густой туман медленно спустился по горным склонам, всей своей тяжестью навалившись на долину. Плотная пелена колыхалась всего в нескольких метрах от земли, усиливая сходство нового полицейского комиссариата Элисондо с болтающимся посреди моря кораблем.

Амайя загрузила в компьютер фотографии, которые они сегодня утром сделали в хижине, и на целый час погрузилась в детальное изучение снимков. Место, избранное убийцей Йоханы, само по себе говорило о многом. Картина преступления настолько отличалось от того, что им стало известно о предыдущих убийствах, что волей-неволей заставляло задуматься. Почему он выбрал именно это, а не какое-либо другое место? Падуа сказал, что этой хижиной часто пользуются охотники и туристы, но охотничий сезон давно окончился, а туристы явятся весной, никак не раньше. Тот, кто привез в нее Йохану, должен был об этом знать. Наверняка он сделал это в полной уверенности, что ему никто не помешает совершить задуманное. Она снова вернулась к фотографии, сделанной в том месте, где начиналась тропинка и откуда хижина была совершенно незаметна. Она взяла телефон и набрала номер лейтенанта Падуа.

— Инспектор Саласар, я как раз собирался вам звонить. Мы привезли Инес к банкомату, и она подтвердила, что ее супруг полностью опустошил их банковский счет. Судя по всему, он сделал это, как только она ушла из дома. Паспорта дома тоже нет. Мы уже уведомили вокзалы и аэропорты.

— Хорошо, но я звоню вам по другому поводу.

— Слушаю вас.

— Кем работал Джейсон Медина?

— Он автомеханик, работал в какой-то из местных мастерских… менял масло и покрышки… Мы уже запросили ордер на обыск…

В комиссариате было очень тихо. После напряженного дня, проведенного в Памплоне, Амайя отправила Хонана и Ириарте перекусить, как только они вернулись в Элисондо.

— Мне кажется, мне кусок в горло не полезет, — сознался Хонан.

— Все равно иди, поешь. Бутерброд с кальмарами и бокал вина способны сотворить чудо, вот увидишь.

Держа в руке чашку такого горячего кофе, что его приходилось пить крохотными глоточками, Амайя изучала фотографии места преступления в полной уверенности, что в них содержится нечто такое, чего она пока не заметила. За ее спиной раздавалось тихое шуршание бумаги, доносящееся от стола Сабальсы.

— Вы провели здесь весь день? — обратилась она к помощнику инспектора.

Его спина вдруг напряглась, как будто ему стало не по себе.

— Я был здесь утром, а после обеда выходил.

— Полагаю, без особых результатов.

— Да, особых новостей нет. Фредди по-прежнему находится в стабильно тяжелом состоянии, и из лаборатории пока ничего не сообщили. Хотя звонили спецы по медведям и говорили что-то насчет того, что у вас была назначена с ними встреча, на которую вы не явились. Я им уже объяснил, что сегодня вы не могли с ними встретиться. Они оставили несколько телефонных номеров и свой адрес. Они остановились в отеле «Бастан». Это километрах в пяти отсюда.

— Я знаю, где это.

— Точно. Вечно я забываю, что вы местная.

Амайя подумала, что никогда еще не чувствовала себя менее местной, чем сейчас.

— Я позвоню им попозже…

Какое-то мгновение она колебалась, спрашивать о Монтесе или нет, и в конце концов решилась:

— Сабальса, вам случайно неизвестно, заглядывал ли сюда сегодня инспектор Монтес?

— Около часу дня. Мы как раз получили ордер на анализы муки, и он ездил со мной в один из цехов в Вера-де-Бидасоа, после чего мы посетили еще пять кондитерских в долине. Покончив с этим, мы вернулись сюда и отправили образцы в лабораторию.

Рассказывая о своей работе, Сабальса заметно нервничал, как будто стоял перед экзаменатором. Амайя вспомнила инцидент в больнице и решила, что, возможно, помощник инспектора Сабальса относится к людям, которые любую критику воспринимают как что-то личное.

— …Инспектор?

— Простите, я отвлеклась.

— Я говорил, что мне кажется, что все идет хорошо. Мы ведь делаем все возможное…

— О да, все хорошо, очень хорошо. Мы сделали все, что могли, и теперь нам только остается дождаться результатов.

Сабальса не ответил. Он уже снова погрузился в изучение и сопоставление информации, распечатанной на целой стопке бумаги у него на столе. Когда Амайя отвернулась к компьютеру, он поднял на нее глаза. Она ему не нравилась. Он и раньше слышал об этой женщине, звезде сыска, стажировавшейся в ФБР в Соединенных Штатах. Теперь, познакомившись с ней, он считал ее заносчивой и хитрой выскочкой, которая, похоже, ожидала, что все будут перед ней благоговеть и расшаркиваться. Он испытывал в ее присутствии неловкость, потому что понимал, что в этой истории с сестрой инспектор Саласар оказалась не на высоте, но с тех пор, как она здесь очутилась, даже Ириарте был склонен смотреть сквозь пальцы на подобные вещи, которые, если честно, не имели особого значения. А теперь еще эта ее озабоченность Монтесом. Этот парень был представителем старой школы, и уж он точно нравился Сабальсе, хотя он и отдавал себе отчет в том, что отчасти эта симпатия объясняется тем, что инспектор оказался настоящим мужиком и сумел дать отпор этой зазнайке. Ну а сам он… Порой на него наваливалось отчаяние, вызванное тем, что им никак не удавалось сдвинуть расследование с мертвой точки, и необходимостью сносить озарения инспектора Саласар, которая, по его мнению, только и делала, что ошибалась. Он задавался вопросом, сколько времени потребуется главному комиссару, чтобы передать это дело толковому инспектору, вместо того чтобы позволять этой Саласар изображать из себя блестящего детектива из американского сериала. У него в кармане завибрировал мобильный телефон, подавая ему беззвучный сигнал о том, что он получил новое сообщение. Еще не открыв сообщение, он узнал номер, с которого оно пришло. Он удалил его номер еще несколько месяцев назад, но он продолжал слать ему сообщения, и Сабальса продолжал их открывать. На дисплее светился мужской торс, покрытый мелкими каплями пота. Он мгновенно узнал это тело, и его охватил мучительный приступ желания, заставивший его бессознательно провести языком по губам. Внезапно он вспомнил, где находится, и, стыдливо прикрыв телефон ладонью, оглянулся через плечо, как будто опасаясь увидеть кого-то у себя за спиной. Он закрыл фото, но удалять его не стал. Он отлично знал, что будет дальше. На протяжении нескольких дней его настроение будет неуклонно ухудшаться по мере того, как будет разрастаться его чувство вины. Он хотел продолжать развивать отношения с Марисой. Они были вместе уже восемь месяцев, и он любил эту красивую милую женщину. Они отлично ладили, но… Этот снимок будет терзать его всю неделю, только потому, что набраться смелости и удалить его он не сможет. Он знал, что будет говорить себе, что обязательно это сделает, но вечерами, оставаясь в одиночестве, после того как Мариса вернется к себе домой, он будет просматривать фотографии в «самый последний раз» перед тем, как их стереть. И он не только их не удалит, но ему придется сделать над собой огромное усилие, чтобы не набрать номер Санти и не попросить его приехать к нему, чтобы победить безумное желание, завладевшее его телом.

Они познакомились год назад в тренажерном зале. На тот момент Санти уже два года встречался с девушкой, а у Сабальсы не было никого. Они несколько раз договаривались о совместных пробежках, иногда встречались, чтобы пропустить стаканчик-другой, и он даже познакомил приятеля с двумя девушками, с которыми у него были скоротечные романы. Но однажды утром, когда они вернулись с пробежки, Санти принимал душ у него дома, потому что из них двоих Сабальса жил ближе к их беговым маршрутам. Дело было прошлым летом… Санти вышел из душа обнаженный и влажный… Они посмотрели друг другу в глаза и мгновение спустя уже лежали в постели. На протяжении недели они каждое утро встречались у него дома. Каждое утро мощное желание брало верх над его смятением, после чего он принимал твердое решение — это не должно повториться. Спустя неделю он снова появился на работе. И начал серьезно встречаться с Марисой. Он сообщил Санти о том, что они больше не увидятся, и попросил его больше ему не звонить. Оба исполнили свои обещания, но Санти оказывал постоянное пассивное сопротивление его решению разорвать отношения. Он ему больше не звонил. Вместо этого он присылал ему фотографии своего обнаженного тела, которые будоражили его так сильно, что Сабальса не мог думать ни о чем, кроме Санти и секса с ним. Эти фотографии завладевали его сознанием, приводя его в состояние неописуемого возбуждения. А с учетом того, что секс с Марисой сводился к некому подобию кошачьих воплей, убивавших его желание, снова и снова в его памяти возникали страстные, головокружительные и лихорадочные встречи с Санти. Он испытывал постоянное раздражение и беспокойство, как человек, ожидающий каких-то изменений, которые позволят разрешить его проблему, или бури, способной все разметать и раз и навсегда покончить с его смятением. И тогда наступит новое утро, и он встанет с постели и поймет, что его больше не преследуют последние восемь месяцев его жизни, что он свободен. Спрашивая себя, как долго он способен выдержать подобное давление, он снова посмотрел на инспектора Саласар. Она сидела за компьютером, прокручивая фотографии, на которые каждый из них таращился не один час, и возненавидел ее за все сразу.

Амайя в сотый раз, не меньше, впилась взглядом в снимки, сделанные в хижине. К камину была прислонена старая соломенная метла, частично прикрывающая небольшую кучку мусора. Она вернулась к предыдущему кадру и в несколько раз увеличила изображение. Наконец, обретя полную уверенность относительно того, что она видит, она набрала домашний номер Инес.

— Добрый вечер, Инес, это инспектор Саласар, — произнесла она, когда в трубке раздался голос несчастной женщины.

В течение двух или трех минут она выслушивала подробности того, что мать Йоханы обнаружила, вернувшись домой, включая рассказ о пропавших деньгах и исчезнувших документах. Она терпеливо ожидала, пока женщина выговорится, выплеснув все свое граничащее с торжеством волнение, вызванное тем, что ее подозрения подтвердились. Когда лавина слов иссякла, Амайя заговорила:

— Полчаса назад мне позвонил лейтенант Падуа, так что все это мне известно… Но есть еще кое-что, в чем вы, возможно, могли бы мне помочь. Ваш супруг, кажется, работает автомехаником?

— Да.

— Он всегда этим занимался?

— В Доминиканской республике — да. Но когда он приехал сюда, поначалу он не мог найти работу по специальности и целый год работал скотником.

— В чем заключалась его работа?

— Он пас овец. Ему приходилось выгонять их в горы, и иногда он проводил там по несколько дней.

— Я хочу, чтобы вы заглянули в холодильник, кухонные шкафы, кладовую и всюду, где вы храните продукты. Посмотрите и скажите мне, все ли на месте.

Телефон Инес, видимо, был беспроводным, потому что несколько минут Амайя слушала учащенное дыхание женщины и ее торопливые шаги.

— Матерь Божья! Инспектор, он забрал всю еду.

Амайя окончила разговор со всей любезностью, на которую была способна, и позвонила лейтенанту Падуа.

— Джейсон Медина не собирается бежать из страны, во всяком случае традиционным способом. У него запас еды на несколько недель, и он, вне всякого сомнения, укрылся в горах. Он знает все пастушьи тропы, как свои пять пальцев. Если он и покинет страну, он сделает это, перевалив через Пиренеи. Тот, кто хорошо знаком с местностью, может пересечь долину и горы, оставшись незамеченным. Джейсону было прекрасно известно о существовании этой хижины. На месте преступления имелись овечьи фекалии, хотя пол и подметали. Они лежали кучкой возле камина. На вашем месте я бы связалась с его бывшим работодателем. Инес сообщила мне, что это кто-то из скотоводов Арискуна. Поговорите с ним, он может оказать бесценную помощь, указав тропы и стоянки. Я уверена, что ребятам из подразделения по защите окружающей среды также известны все горные маршруты.

Падуа молчал, но Амайя чувствовала, какой стыд переживает ее собеседник. Внезапно ее охватила досада. Лейтенант сплоховал, и поздравлять его было не с чем, но ведь она и сама очутилась в подвешенном состоянии, увязнув в расследовании без единого подозреваемого.

— Лейтенант, как полицейский полицейскому — это останется между нами.

Падуа сбивчиво пробормотал слова благодарности, и в трубке раздались гудки.

31

— Я всего лишь девочка, — шептала она, — я всего лишь девочка, почему ты меня не любишь?

Девочка плакала, пока земля покрывала ее лицо. Но чудовище было неумолимо.

Где-то поблизости шумела река, и она ощущала ее свежий запах. Ледяные камни впивались ей в спину. Убийца склонился над ней, чтобы расчесать ее волосы по бокам от лица, расправляя роскошные золотистые пряди, почти скрывающие ее обнаженную грудь. Она искала взглядом его глаза, надеясь заметить в них проблеск сострадания. Лицо убийцы замерло совсем рядом, так близко, что она ощутила исходящий от него древний аромат леса, реки и скал. Она посмотрела ему в глаза, и там, где должна была обитать его душа, она обнаружила два темных колодца, черных и бездонных. Она хотела закричать, дав выход парализовавшему ее тело и сводящему ее с ума ужасу. Но ее рот не открывался, и вопли, нарастающие глубоко внутри, не могли вырваться из ее горла, потому что она умерла. Она знала, что так умирают жертвы убийц. Им не удается выплеснуть с криком весь испытываемый ими ужас, и он остается внутри… Навсегда. Он увидел ее мучения, увидел ее боль и обреченность и начал смеяться. Он хохотал, пока его ужасный смех не заполнил все вокруг. Затем он снова склонился над ней и прошептал:

— Не бойся своей амы, маленькая лисичка. Я тебя не съем.

Телефон загудел на деревянном столике, издавая звук, напоминающий жужжание работающей пилы. Амайя села в постели, растерянная и испуганная, почти уверенная в том, что она кричала. Отводя в сторону пряди пропитавшихся потом и прилипших ко лбу и шее волос, она смотрела на аппарат, который, вибрируя, полз по столу, напоминая огромного, зловещего и злобного скарабея.

Она выждала несколько секунд, пытаясь успокоиться. Когда она поднесла трубку к уху, удары сердца продолжали отдаваться у нее в голове подобно щелканью бича.

— Инспектор Саласар?

Голос Ириарте с головокружительной скоростью вернул ее к реальности.

— Да, слушаю.

— Я вас разбудил? Прошу прощения.

— Не беспокойтесь, это не имеет значения, — перебила его Амайя.

«Более того, за мной должок», — мысленно добавила она.

— Я тут кое-что вспомнил. Когда вы увидели тело, вы произнесли слово, которое у меня все это время не шло из головы. Вы сказали: «Белоснежка». Помните? Это очень зловещая ассоциация, но я подумал о том же, и ваше замечание лишь усилило ощущение того, что я уже видел нечто подобное, только в другом месте и при других обстоятельствах. И мне удалось вспомнить, где это было. Прошлым летом мы с женой и детьми отдыхали на побережье в Таррагоне и остановились в отеле с большим бассейном и клубом для детей. Однажды утром мы заметили, что дети ведут себя как-то странно. Они выглядели потрясенными и взволнованными одновременно. Они ходили по всему саду, собирая палочки, камушки и цветы. При этом вид у них был необыкновенно загадочный. Я пошел за ними и увидел, что не меньше десятка самых младших детишек собрались в круг в углу сада. В центре круга стоял крошечный гробик для мертвого воробья. Он стоял на стопке бумажных салфеток в окружении круглых камней и ракушек с пляжа. Вокруг самой птички детишки разложили цветы в форме гирлянды. Я был очень тронут, поблагодарил их за приложенные усилия и предостерег о болезнях, разносчиками которых являются птицы, пояснив, что теперь им необходимо хорошенько вымыть руки. Уводить их оттуда мне пришлось чуть ли не волоком. Чтобы заставить их выбросить птичку из головы, я целый день играл с детьми. Но в последующие дни я видел, как группки детей собирались в том углу сада, где лежал воробей. Я рассказал об этом управляющему отелем, и он его оттуда забрал под возмущенные вопли детишек, хотя к этому времени птичка была уже полностью покрыта червями.

— Так вы думаете, что это сделал мальчик, который нашел труп?

— Его отец рассказал мне, что сын ходил в горы с друзьями. И мне пришло в голову, что, возможно, мальчишки нашли тело не в тот день, когда они об этом рассказали, а раньше. Мне кажется, что, обнаружив труп, они решили подготовить его к бдению, принесли цветы… Вероятно, это они ее прикрыли. Кроме того, я отметил, что отпечатки на флаконе из-под духов были очень маленькими. Мы предположили, что они принадлежат женщине, но их могли оставить и дети. Я почти уверен в том, что это были они.

— Белоснежка и ее гномы.

***

Микелю было восемь лет, и он уже знал, что такое серьезные проблемы. Сидя на диванчике в кабинете Ириарте, он то вытягивал ноги вперед, то поджимал их под себя в попытке успокоиться. Родители наблюдали за сыном, подбадривая его улыбками, которые, вместо того чтобы успокоить мальчика, свидетельствовали об их крайней озабоченности. Они отчаянно пытались ее скрыть, но она все равно была написана на их лицах. Мать поправила его одежду и волосы не меньше трех раз, и в каждом случае она смотрела ему в глаза с выражением тревоги, которую она испытывала только тогда, когда совершенно не была уверена в том, что происходит. Отец был более прямолинеен: «Не волнуйся, никто тебе ничего не сделает. Тебе просто зададут несколько вопросов, а ты должен честно и как можно более внятно на них ответить». Честно. Все плохое с ним случалось именно тогда, когда он говорил честно и внятно. Он уже видел, как по коридору мимо приотворенной двери проходили его друзья, волочась позади своих родителей. Исполненные отчаяния глаза мальчишек на мгновение встретились, и он понял — отговорками отделаться не удастся. Хон Сорондо, Пабло Одриосола и Маркел Мартинес. Маркелу уже исполнилось десять лет, и, возможно, он смог бы продержаться, но Хон был слюнтяем. Микель не сомневался, что он расскажет обо всем, как только ему начнут задавать вопросы. Он еще раз посмотрел на родителей, вздохнул и обратился к Ириарте:

— Это были мы.

Добрых полчаса ушло на то, чтобы успокоить его родителей и убедить их в том, что им не нужен адвокат, хотя они вполне могут ему позвонить, если им так этого хочется. Детей никто ни в чем не обвиняет. Просто следователям жизненно важно с ними побеседовать. В конце концов, взрослые уступили, и Амайя решила перевести всех в зал для совещаний.

— Итак, ребята, — начал Ириарте, — кто-нибудь хочет рассказать мне о том, что произошло?

Мальчишки переглянулись между собой, потом покосились на своих родителей и в итоге не проронили ни звука.

— Ну, хорошо, может быть, вы предпочитаете, чтобы я задавал вам вопросы?

Они закивали.

— Вы часто ходили в эту хижину?

— Да, — хором ответили дети, похожие на робких и запуганных учеников, плохо выучивших урок.

— Кто ее нашел?

— Мы с Микелем, — ответил Маркел шепотом, в котором слышались горделивые нотки.

— Это очень важно, вы помните, какой был день, когда вы ее нашли?

— Это было воскресенье, — ответил Микель. — У моей бабушки был день рождения.

— Выходит, что вы нашли девочку, рассказали об этом остальным и начали ходить туда каждый день, чтобы проведать ее?

— Чтобы заботиться о ней, — уточнил Микель.

Его мать в ужасе прикрыла рот ладонью.

— Но, бог ты мой, она же была мертва! — воскликнул отец.

Чувство растерянности и отвращения охватило всех взрослых. Они начали перешептываться, и Ириарте попытался их успокоить.

— Дети воспринимают мир иначе, чем взрослые, — пояснил он, — и к смерти они относятся с любопытством. Итак, вы возвращались в хижину, чтобы позаботиться о ней, — снова обернулся он к детям. — И вы это делали очень хорошо. А кто принес цветы? Вы?

Молчание.

— Где вы взяли столько цветов? В лесу их еще нет…

— В саду у моей бабушки, — признался Пабло.

— Это правда, — подтвердила его мать. — Мама мне звонила и рассказывала об этом. Она сказала, что ее внук каждый день приходит в сад, чтобы нарвать цветов с какого-то куста. Она спросила, не мне ли он их дарит, и я ответила, что нет. Я предположила, что он носит их какой-то девочке.

— Так и было, — кивнул Ириарте.

Мать испуганно вздрогнула и задумалась.

— Духи тоже вы принесли?

— Я взял их у мамы, — еле слышно произнес Хон.

— Хон! — воскликнула его мать. — Как..?

— Ты же ими почти не душишься — в шкафчике в ванной комнате стоял полный пузырек…

Мать прижала ладонь ко лбу, осознав, что ее сын взял самые дорогие духи, которыми она пользовалась крайне редко, приберегая для особых случаев.

— Черт, ты забрал «Бушерон»?

Казалось, ее гораздо больше возмущает то, что он взял духи за пятьсот евро, чем то, что он вылил их на труп.

— Для чего вам понадобились духи? — оборвал ее Ириарте.

— Для запаха. Она с каждым днем пахла все хуже…

— Вы и ароматизаторы поэтому развешали?

Все четверо дружно кивнули.

— Мы потратили на это все свои деньги, — добавил Микель.

— Вы прикасались к телу?

Амайя заметила, что этот вопрос привел родителей в смущение. Они начали вздыхать, ерзать на стульях и бросать на Ириарте укоризненные взгляды.

— Она была обнаженная, — заявил в свою защиту один из мальчиков.

— Она была голая, — добавил Микель.

Мальчишки было захихикали, но тут же притихли при виде ужаса, написанного на лицах родителей.

— И вы ее прикрыли?

— Да, ее одеждой… она была разорвана, — ответил Хон.

— И матрасом, — добавил Пабло.

— Вы не обратили внимания на то, что у девочки чего-то не хватало? Подумайте хорошо, прежде чем ответить.

Они снова переглянулись, но заговорил один Микель.

— Мы хотели подвинуть ее руку, чтобы она держала букет, но увидели, что у нее нет кисти. Поэтому мы оставили все как есть. Мы не хотели видеть ее рану, потому что нам было страшно.

Противоречия детского мышления приводили Амайю в изумление. Они боялись раны, но были неспособны понять, что обнаружение изнасилованного трупа подразумевает, что им тоже может угрожать серьезная опасность. Жестокий, но чистый срез кости их пугал, но в последние несколько дней они все свое свободное время проводили, ухаживая за стремительно разлагающимся трупом и не испытывая при этом ни малейших опасений. Хотя, возможно, преодолевать страх им помогало любопытство и так часто присущее детям сектантское подобострастие, с которым ей уже приходилось сталкиваться, но которое от этого не переставало ее удивлять.

— В хижине было очень чисто, — вмешалась она в разговор. — Это вы там убирали?

— Да.

— Вы подмели пол, развешали ароматизаторы и хотели сжечь мусор…

— Было очень много дыма, и мы испугались, что кто-то его увидит и придет, чтобы посмотреть, что происходит, и тогда…

— Вы видели что-нибудь, напоминающее кровь или похожее на сухой шоколад?

— Нет.

— Возле трупа ничего не было разлито?

Мальчишки отрицательно затрясли головами.

— Вы ведь ходили туда каждый день? Вы не заметили, за это время там бывал кто-нибудь, кроме вас?

Микель пожал плечами. Амайя направилась к двери.

— Спасибо за помощь, — произнесла она, обращаясь к родителям. — А вам, ребята, следует знать, что, если вы обнаружили труп, необходимо немедленно сообщить об этом в полицию. У этой девочки есть семья, которая о ней очень скучала. Кроме того, ее смерть не была естественной, и чем позже полиция обо всем узнает, тем выше вероятность того, что убийца, человек, который ее убил, сумеет скрыться. Вы понимаете важность того, что я вам говорю?

Мальчишки закивали.

— Что теперь будет с этой девочкой? — поинтересовался Микель.

Ириарте улыбнулся, думая о своих собственных детях. Гномы Белоснежки. Они находились в полицейском комиссариате, их только что допрашивали, их родители сидели красные от стыда, в ужасе от всего происшедшего и с трудом веря своим ушам, а детей волновала судьба их мертвой принцессы.

— Мы вернем девочку маме, и ее похоронят… Ей принесут цветы…

Они переглянулись и одобрительно кивнули.

— Возможно, вы сможете приходить на ее могилу на кладбище.

Дети радостно заулыбались, а шокированные ее предложением родители в последний раз обдали ее возмущенными взглядами и ринулись к выходу, волоча за собой своих отпрысков.

Амайя сидела на стуле перед панелью, на которую уже добавили фото Йоханы, и изумленно качала головой, размышляя над тем, на какие чудеса способен детский разум. Вошли Ириарте и Сабальса, и инспектор широко улыбнулся, поставив перед ней стаканчик кофе с молоком.

— Белоснежка, — засмеялся он. — Мне жаль бедняжек, родители точно потащат их прямиком к психологу. И им теперь наверняка запретят гулять в горах.

— А что сделали бы вы, если бы это были ваши дети?

— Во всяком случае, я попытался бы не быть слишком суровым. Разумеется, было время, когда я ответил бы на этот вопрос иначе, но теперь у меня есть дети, инспектор, и смею вас уверить, за последние годы я многому научился. Мы все в детстве делали вылазки в горы или в лес, во всяком случае, те из нас, кто вырос в сельской местности. Я уверен, что вы тоже любили спускаться к реке и исследовать лесную чащу.

— Да, это вполне нормально, потому что говорит о детской любознательности. Но в этом случае речь идет о трупе. Можно было бы предположить, что при виде мертвого тела детишки с криками бросятся наутек.

— Возможно, большинство так и сделало бы, но если первоначальный испуг удалось преодолеть, то ситуация будет развиваться иначе. Детей гораздо больше пугают воображаемые, чем реальные ужасы. Именно поэтому в большинстве случаев дети становятся жертвами преступников. Им просто не удается отличить реальный риск от выдуманного. Я полагаю, что они здорово перепугались, когда увидели ее в первый раз, но потом любопытство и нездоровая тяга к чернухе взяли верх. Болезненное любопытство — очень распространенное среди детей явление. Я понимаю, что этот случай не идет ни в какое сравнение с тем, что я сейчас расскажу, но все же может послужить неплохой иллюстрацией. Когда мне было семь лет, мы с братом нашли мертвого кота. Мы похоронили его под кучкой гравия, который притащили с какой-то стройки, соорудили крест из палочек, положили на могилку цветы и даже помолились за него. Но через неделю друзья моего брата откопали кота, чтобы взглянуть на него, а затем снова похоронили.

— Да, этот случай хорошо вписывается в мое представление о детском любопытстве, но ведь это был всего лишь кот. Труп человека должен был их ужаснуть. Отождествление с человеческой формой мертвого тела интуитивно вызывает в живых людях отторжение.

— Так происходит у взрослых, но у детей все иначе. Подобные случаи не такая уж редкость. Несколько лет назад в окрестностях Туделы обнаружили труп девушки, которая за несколько дней до этого ушла из дома и не вернулась. Она умерла от передозировки, а мальчишки, которые ее нашли, вместо того чтобы сообщить в полицию, прикрыли труп кусками полиэтилена и досками. Когда его нашла полиция, никто не мог понять, что произошло. Вскрытие указало на передозировку, но мальчишки так наследили, что следствие, в конце концов, вышло на них. Как бы то ни было, из-за их вмешательства обстоятельства ее смерти в глазах следователей выглядели совершенно искаженно.

— Невероятно.

— Но факт.

Хонан постучал костяшками пальцев по двери и заглянул в кабинет.

— Инспектор, звонил лейтенант Падуа. В Гораменди задержали Джейсона Медину. Он прятался в какой-то хижине в горах неподалеку от Эрацу. Свой автомобиль он бросил в десятке километров оттуда, спрятав его за деревьями. В багажнике лежала спортивная сумка с женской одеждой, документами Йоханы и плюшевым мышонком. Его отвезли в штаб Гражданской гвардии в Лекарос. Падуа сказал, что подождет вас, прежде чем начать допрос.

— Как мило! — усмехнулся Ириарте.

— Вы не поверите, но за ним должок, — пояснила Амайя, хватая сумку.

Здание штаба Гражданской гвардии показалось ей древним по сравнению с полицейским комиссариатом Элисондо. Тем не менее, она обратила внимание на то, что он оснащен современной системой наблюдения с видеокамерами последнего поколения. У двери их встретил жандарм в форме и проводил в офис справа от входа. Другой жандарм провел их по узкому и плохо освещенному коридору, и они оказались сразу перед несколькими обшарпанными дверями, носившими следы многочисленной смены замков. Жандарм толкнул одну из дверей, и они вошли в просторную, хорошо натопленную комнату. Сразу у входа была ниша с иконой Непорочное Зачатие, украшенной букетом из сухих колосьев. Справа и слева расположились столы и стулья. За одним из столов сидел невысокий худощавый мужчина лет сорока пяти в наручниках. Смуглая кожа только сильнее подчеркивала его бледность и красные пятна под глазами и вокруг рта.

Закованными в наручники руками он держал бумажный платок, которым, похоже, пользоваться не собирался, несмотря на то что слезы и сопли стекали по его лицу до самого подбородка, откуда затем капали на темную поверхность стола. Рядом с ним молоденькая, назначенная судьей адвокат, которой, наверное, не исполнилось еще и тридцати лет, раскладывала какие-то бланки. Одновременно она сосредоточенно вслушивалась в распоряжения, которые кто-то давал ей по телефону, и с явным неудовольствием взирала на своего клиента.

У них за спиной остановился лейтенант Падуа.

— Он не переставал реветь и визжать с того момента, как его задержали ребята из подразделения защиты окружающей среды. Он во всем сознался, едва увидев жандармов. Они говорят, что, пока они сюда ехали, он не замолкал ни на минуту. А с тех пор, как мы его тут усадили, он только и делает, что голосит. Мы были просто вынуждены взять у него показания, потому что с момента своего появления здесь он твердил, что убийца он и что он хочет сознаться. Мне кажется, что он скоро упадет замертво от собственного рева.

Они подошли к столу. Дежурный жандарм включил магнитофон, после чего все присутствующие обменялись приветствиями и представились друг другу. Назвав дату и время начала допроса, они расселись вокруг стола.

— Прежде всего, я хочу заявить, что вы нарушили все правила, — пожаловалась адвокат. — Я не понимаю, как вы могли взять у моего клиента признание в мое отсутствие.

— Ваш клиент не переставал выкрикивать свое признание с момента задержания и настоял на том, чтобы дать показания, едва переступив порог штаба.

— …Тем не менее, я могу добиться того, что их признают недействительными…

— Мы его еще не допрашивали, сеньора. Почему бы вам не обождать немного и не выслушать то, что он расскажет?

Адвокат поджала губы и на несколько сантиметров отодвинула свой стул от стола.

— Сеньор Джейсон Медина, — начал Падуа. Упоминание его имени как будто вывело мужчину из транса, в который он был погружен. Он выпрямился на стуле и посмотрел на листы бумаги в руках лейтенанта. — Согласно вашим показаниям, в субботу, четвертого февраля вы попросили свою падчерицу, Йохану Маркес, чтобы она поехала с вами и помогла вам помыть автомобиль, но вместо того, чтобы отправиться на заправку, где вы обычно мыли машину, вы поехали в горы. Приехав в уединенное место, вы остановили автомобиль и попросили падчерицу, чтобы она вас поцеловала. После ее отказа вы пришли в ярость и ударили девочку. Йохана пригрозила рассказать обо всем матери, а в придачу обратиться в полицию. Это разозлило вас еще больше, и вы вышли из себя. Вы ударили ее еще раз, и она потеряла сознание. Вы это подтверждаете? — Джейсон кивнул, и Падуа продолжил читать: — Вы завели автомобиль и еще какое-то время ехали. Но глядя на неподвижную девочку, которая как будто спала, вы подумали, что могли бы вступить с ней в интимные отношения, не встретив с ее стороны сопротивления. Вы нашли уединенное место на лесной дороге, остановили машину, откинули назад спинку пассажирского кресла и навалились на Йохану с намерением вступить в сексуальные отношения. Но тут она очнулась и начала кричать. Это верно?

Джейсон Медина беспрерывно кивал. Складывалось впечатление, что он просто раскачивается взад-вперед, а с его носа продолжали капать слезы вперемешку с соплями.

— По вашим собственным словам, вы ее два раза ударили. Чем громче кричала Йохана, тем в большее возбуждение вы приходили. Вы снова дали волю кулакам, но она отбивалась и не собиралась уступать. Поэтому вам пришлось ударить ее сильнее. Несмотря на это, она продолжала кричать и защищаться. Вы схватили ее за шею и сжимали, пока она не перестала двигаться. Когда вы увидели, что убили ее, то решили найти подходящее место, чтобы спрятать труп. Вам было известно об этой горной хижине, поскольку, работая пастухом, вы часто в ней останавливались. Вы ехали по лесной дороге, пока не оказались неподалеку от нужного вам места. Вы отнесли труп в хижину и оставили его там. Но прежде чем уйти, вы вспомнили о том, что недавно читали в прессе о басахауне, и решили, что можете придать вашему преступлению сходство с его убийствами. Вы разорвали одежду Йоханы так, как, по вашему представлению, это делает басахаун, и это вас так возбудило, что вы изнасиловали труп.

Джейсон на мгновение закрыл глаза, и Амайя подумала, что это может объясняться приступом раскаяния, но он явно заново переживал момент смерти падчерицы, запечатленный в его памяти в мельчайших подробностях. Он пошевелился на стуле, чем привлек к себе внимание адвоката, которая с отвращением отпрянула, увидев образовавшуюся у него в брюках припухлость неотвратимой эрекции.

— О господи! — воскликнула она.

Падуа продолжал читать, как будто ничего не заметил.

— Но у вас не было ни веревки, ни шнура, чтобы инсценировать то, что вы запомнили из газет. Поэтому вы приехали домой и, воспользовавшись тем, что ваша супруга еще не пришла с работы, взяли кусок веревки, оставшийся у вас после того, как вы оборудовали сушилку для белья, и снова отправились в хижину, чтобы затянуть его на шее своей падчерицы. Затем вы вернулись домой. Когда ваша супруга настояла на том, что об исчезновении девочки необходимо заявить в полицию, вы собрали одежду и личные вещи Йоханы, спрятали их в багажнике своего автомобиля, сообщили жене, что Йохана побывала дома, и убедили ее забрать заявление… Сеньор Медина, я правильно записал ваши показания, вы их подтверждаете?

Джейсон опустил глаза и кивнул.

— Я должен услышать вас, сеньор. Это необходимо для протокола.

Мужчина наклонился вперед, как будто собираясь поцеловать магнитофон, и отчетливо произнес:

— Да, сеньор, все верно. Это все правда, Бог тому свидетель.

Его голос прозвучал вкрадчиво, с оттенком деланого подобострастия, заставившего поморщиться даже его адвоката.

— Я не могу в это поверить, — прошептала она.

— Сеньор Медина, вы подтверждаете свои показания?

Джейсон снова наклонился вперед.

— Да.

— Вы согласны со всем, что я прочитал, или, возможно, хотите что-то добавить или изменить?

Снова пародия на раболепие.

— Я согласен со всем.

— Хорошо, сеньор Медина, теперь, хотя все достаточно ясно, мы хотели бы задать вам несколько вопросов.

Адвокат немного выпрямилась, как будто поняла, что наконец-то у нее появилась работа.

— Я уже представил вам инспектора Саласар из полиции Наварры, которая хочет вас допросить.

— Я возражаю, — выпалила адвокат. — Вы уже достаточно осложнили жизнь моему клиенту с этими показаниями. Он уже во всем сознался. Не думайте, что я не знаю, кто вы такая, — обернулась она к Амайе, — и что вы собираетесь сделать.

— И что, по вашему мнению, я собираюсь сделать? — терпеливо поинтересовалась Амайя.

— Повесить на моего клиента преступления басахауна.

Амайя рассмеялась и покачала головой.

— Успокойтесь, я вам официально заявляю, что почерк этого преступления нисколько не напоминает все предыдущие убийства. Мы с самого начала знали, что это не басахаун, а учитывая информацию, которую он сообщил нам относительно использованной им веревки, мы уже почти готовы вычеркнуть его из числа подозреваемых.

— Почти?

— В этом преступлении есть одна деталь, которая привлекла наше внимание. От того, сможет ли ваш клиент предложить нам правдоподобное объяснение этого феномена, зависит, как будет развиваться это расследование.

Адвокат прикусила губу изнутри.

— Послушайте, давайте сделаем так: я спрашиваю, но ваш клиент отвечает, только если вы даете свое согласие…

Адвокат тоскливо посмотрела на расползающуюся по столу лужу и кивнула.

Падуа хотел было встать, чтобы уступить ей место напротив Медины, но Амайя его остановила, обернулась к столу и встала слева от арестованного. Теперь она стояла так близко к нему, что почти касалась его одежды. Слегка наклонившись вперед, она заговорила:

— Сеньор Медина, вы заявили, что избивали Йохану и что вы ее изнасиловали. Вы уверены, что больше ничего с ней не сделали?

Джейсон обеспокоенно заерзал на стуле.

— О чем вы говорите? — вмешалась адвокат.

— У трупа было полностью ампутировано все правое предплечье и кисть руки, — ответила Амайя, положив на стол увеличенные фотографии, наглядно демонстрирующие зверское увечье.

Адвокат наморщила лоб и наклонилась, чтобы что-то прошептать на ухо своему клиенту. Он отрицательно покачал головой.

Терпение Амайи истощалось с каждой секундой.

— Послушайте меня, после того, что вы заявили, отрезанная рука выглядит чем-то второстепенным. Возможно, вы это сделали для того, чтобы мы не смогли опознать труп по отпечаткам пальцев?

Это предположение, похоже, его удивило.

— Нет.

— Посмотрите на снимки, — настаивала Амайя.

Джейсон мельком взглянул на фотографии и поспешно отвел глаза. Его лицо исказилось от отвращения.

— О боже! Нет, это не я. Когда я вернулся с веревкой, она уже была такой. Я подумал, что это сделало какое-то животное.

— Сколько времени ушло на то, чтобы съездить домой и вернуться в хижину? Подумайте хорошо.

Джейсон начал плакать. Глубокие рыдания рвались откуда-то из живота и сотрясали в конвульсиях все его тело.

— Его следует оставить в покое. Сеньор Медина нуждается в отдыхе, — снова вмешалась адвокат.

Терпение Амайи лопнуло.

— Я сама решу, когда сеньор Медина будет отдыхать.

Она с силой ударила кулаком по столу, отчего крохотные капли влаги из лужицы разлетелись во всех направлениях. Амайя наклонилась, и ее лицо оказалось совсем рядом с лицом Джейсона. Всхлипывания мгновенно прекратились.

— Отвечайте, — не допускающим возражений тоном потребовала она.

— От силы полтора часа. Я спешил, потому что моя супруга должна была скоро прийти домой с работы.

— И когда вы приехали к хижине, руки уже не было?

— Нет, я клянусь вам, я подумал…

— Кровь была?

— Что?

— Возле раны была кровь?

— Возможно, немного. Совсем чуть-чуть. Крохотная лужица, скорее даже пятно…

Амайя посмотрела на лейтенанта.

— Мальчишки? — предположил он.

— …на полиэтилене, — пробормотал Джейсон.

— На каком полиэтилене?

— Кровь была на белом полиэтилене, — промямлил он.

Амайя выпрямилась. От этого человека исходило такое зловоние, что ее начало мутить.

— Хорошо подумайте. Когда вы возвращались, вы никого не видели около хижины?

— Нет, там никого не было, хотя…

— Хотя?

— Мне показалось, что рядом кто-то есть, но я просто очень нервничал. Мне даже чудилось, что за мной кто-то наблюдает. Я подумал, что это Йохана…

— Йохана?

— Ее дух, понимаете? Призрак.

— Подъезжая к хижине, вы не видели автомобиль? Возможно, где-то поблизости была припаркована машина?

— Нет, но когда я уходил, я услышал звук мотоцикла. Это была одна из этих горных штуковин. Они производят ужасный шум. Я подумал, что это кто-то из Сепроны. Они пользуются ими в горах. Я бросился бежать и поспешил уехать.

Другие весны

В следующий раз все было совершенно иначе. Прошло много лет. Амайя уже жила в Памплоне, хотя на выходные всегда возвращалась в Элисондо. Ее мать была тяжело больна и прикована к больничной койке воспалением легких с серьезными осложнениями. Кроме этого, ее уничтожал Альцгеймер. Она с большим трудом выговаривала считанные слова, когда ей нужна была помощь в осуществлении бытовых потребностей. Она уже неделю лежала в Университетской больнице, куда ее поместили по настоянию ее участкового врача и вопреки желанию старшей сестры. Флора изо всех сил сопротивлялась этой госпитализации. В конце концов, ей пришлось уступить, потому что дыхание Росарио стало затрудненным и, чтобы не позволить ей умереть, ее пришлось подключить к кислородному аппарату и доставить в больницу в специализированной карете скорой помощи. Под всеми мыслимыми и немыслимыми предлогами Флора отказывалась отходить от изголовья матери, не упуская случая обвинить сестер в том, что они редко навещают Росарио.

Прежде чем войти в палату, Амайе пришлось на протяжении десяти минут выслушивать упреки Флоры. Наконец, ей удалось отправить сестру в кафетерий, пообещав подежурить возле постели матери. Когда дверь за Флорой закрылась, Амайя обернулась и посмотрела на старушку, которая дремала, полулежа на койке. Такая поза позволяла облегчить ее затрудненное дыхание. Амайя отдавала себе отчет в том, что ей страшно, и в том, что она впервые за долгие годы осталась наедине с матерью. В последний раз это случилось, когда она была еще совсем ребенком. Она на цыпочках прошла перед кроватью, чтобы сесть в кресло у окна, молясь о том, чтобы мать не проснулась и ни о чем ее не попросила. Она и представить себе не могла, как она к ней прикоснется и что будет при этом чувствовать.

Осторожно, как будто имела дело с взрывчаткой, она села в кресло, медленно откинулась на его спинку и взяла с подоконника один из журналов Флоры. Переведя взгляд на мать, она не сумела сдержать испуганный возглас. Ее сердце билось с такой силой, что казалось, вот-вот выскочит из груди. Мать смотрела на нее, лежа на левом боку. Ее губы изогнулись в кривой усмешке, а в глазах светились ум и злоба.

— Не бойся своей амы, маленькая лисичка. Я тебя не съем.

Она перевернулась на спину и закрыла глаза. В ту же секунду ее дыхание снова стало громким и хриплым. Амайя сидела, съежившись от ужаса и совершенно безотчетно стискивая и скручивая журнал сестры. Несколько секунд она не двигалась с места. Сердце рвалось из груди, а логика кричала, что ей все это привиделось, что усталость и грустные воспоминания сыграли с ней злую шутку. Не сводя глаз с лица матери, такого же безразличного и бессмысленного, как и все последние месяцы, она встала. Старушка что-то прошептала. Тонкая струйка слюны стекала по ее щеке, глаза были закрыты. Сдавленный и невразумительный шепот. С ее уха свешивалась, изгибаясь, кислородная трубка, издавая еле слышный шорох. Казалось, ей что-то снится и она лепечет во сне. Может, это шум воды? Она приблизилась к кровати и прислушалась.

— Наааа ауаааг.

Амайя наклонилась над постелью матери, пытаясь понять, что она говорит.

Росарио открыла глаза, такие проницательные и жестокие, что было ясно, как это все ее забавляет. Она улыбнулась.

— Нет, я тебя не съем, хотя я бы это сделала, если бы могла подняться.

Амайя, спотыкаясь, бросилась к двери, уже не думая о том, что она должна дежурить возле матери. Ее провожал сатанинский взгляд и хохот матери, злорадствующей, что ей удалось нагнать на Амайю столько страха. Трудно было поверить, что человек, испытывающий такие серьезные проблемы с дыханием, способен так громко смеяться. Амайя захлопнула за собой дверь и стояла в коридоре, пока не вернулась Флора.

— Что ты здесь делаешь? — воскликнула она при виде Амайи. — Ты должна находиться в палате.

— Я вышла посмотреть, где ты. Мне уже пора.

Флора посмотрела на часы и подняла брови. Амайя хорошо знала это выражение лица сестры, с которым она так часто обрушивала на нее попреки.

— А как ама?

— Она спит…

И действительно, когда они снова вошли в палату, старушка спала.

32

Когда она пришла домой, на столе лежала записка от Джеймса, в которой говорилось, что они с тетей Энграси отправились обедать, а затем собираются посетить сельву Ирати и вернутся домой только к вечеру. Еду для Амайи они оставили в холодильнике. Коротенькое «Я тебя люблю» рядом с именем Джеймса заставило Амайю остро ощутить свое одиночество. Мир, в котором люди ходят на экскурсии и обедают в ресторанах, показался ей бесконечно далеким от ее реальности, в которой она допрашивала омерзительных насильников собственных дочерей. Она поднялась по лестнице, прислушиваясь к своему дыханию и гнетущей тишине дома, в котором никогда не выключался телевизор. Она сняла одежду и бросила ее в корзину. Ожидая, пока вода в душе стечет и станет горячей, она разглядывала в зеркале свою фигуру. За последние дни она часто забывала поесть, существуя почти исключительно на кофе с молоком, и заметно похудела. Она провела ладонью по животу и осторожно его пощупала. Затем она уперлась руками в поясницу, прогнувшись, отклонилась назад и улыбнулась своему отражению в зеркале. Пройдя курс лечения от бесплодия, Джеймс начал набирать вес. Она знала, как сильно он хочет ребенка, и чувствовала, какое давление оказывают на него родители. Но при одной мысли о том, какие физические и эмоциональные испытания ее ожидают, у нее все сжималось внутри. Зато Джеймс, похоже, считал, что он нашел панацею. Он дни напролет заваливал ее видеозаписями и брошюрами из клиники, где с каждой страницы улыбались счастливые родители с детишками на руках. О чем там не было ни слова, так это о бесконечных и унизительных попытках, многочисленных анализах крови, воспалениях, вызванных приемом гормонов, беспрестанных перепадах настроения из-за приема целой пригоршни пилюль. Она согласилась на все это под влиянием момента, но теперь ей казалось, что она поспешила. У нее из головы не шли слова, произнесенные матерью Анны: «Я родила свое дитя сердцем и выносила дочь в своих объятиях».

Она встала под душ, и горячая, почти обжигающая вода заструилась по ее спине. Ее кожа раскраснелась, и Амайю охватило блаженство. Она прижалась лбом к облицованной кафелем стене и немного успокоилась, осознав, что своим плохим настроением она, прежде всего, обязана тому факту, что Джеймса нет дома. Она устала, и ей хотелось немного поспать. Но она также знала, что, если Джеймса не будет рядом, когда она проснется, ей будет так плохо, что она пожалеет о том, что спала. Она закрыла кран и несколько секунд стояла в душе, ожидая, пока с ее кожи стечет вода. Выйдя из кабинки, она завернулась в огромный и длинный, до самого пола, махровый халат, подарок Джеймса. Она села на кровать, чтобы немного просушить волосы. Внезапно на нее навалилась такая усталость, что идея сиесты, которую она совсем недавно отмела, показалась ей весьма привлекательной. «Всего несколько минут, — сказала она себе. — Возможно, мне вообще не удастся уснуть».

«Глок-19»[29] — это удивительный пистолет. Он не имеет предохранителя, а также очень легкий, поскольку у него пластиковый корпус. Без патронов он весит пятьсот девяносто пять граммов, а в заряженном состоянии восемьсот пятьдесят. Будучи лишенным систем безопасности, которые необходимо дезактивировать перед тем, как произвести выстрел, пистолет готов к стрельбе в любой момент. Это прекрасное оружие для полицейских, которым необходимо патрулировать улицы. Тем не менее, раздавались голоса, высказывающиеся против того, чтобы полиция использовала пистолеты без предохранителя, а некоторые эксперты утверждали, что щелчок предохранителя пугает человека больше, чем сам выстрел. Амайя не увлекалась оружием, но «Глок» ей нравился, он был легким, незаметным и чрезвычайно простым в обращении. Тем не менее, время от времени ей приходилось разбирать и смазывать свой пистолет. Для этого она всегда улучала момент, когда оставалась дома одна. Она разобрала «Глок», разложив его части и механизмы на полотенце, почистила ствол и снова собрала оружие.

Но, занимаясь пистолетом, она смотрела на свои руки, которые казались слишком маленькими для того, чтобы держать оружие. Она внезапно поняла, что видит не свои руки, а руки маленькой девочки. Она отступила на шаг назад, и ее взгляду предстало полное видение: на кровати сидела девочка, которой была она сама, и держала в маленькой бледной руке большой черный пистолет. Второй рукой она гладила себя по голове, едва прикрытой короткими светлыми волосами, которые уже начали отрастать, но все еще позволяли разглядеть белесый рубец шрама. Девочка плакала. Бесконечная любовь и сострадание к этой малышке, которой была она сама, переполняли душу Амайи. При виде страдающей девчушки у нее в груди возникла пустота, которую она не ощущала уже много лет. Девочка что-то говорила, но Амайе не удавалось ее понять. Она наклонилась вперед и увидела, что у девочки нет шеи. Вместо нее под подбородком чернела бездонная тьма. Она напряженно вслушивалась, пытаясь определить значение звуков, которые девочка издавала вперемешку со всхлипываниями.

Малышка, девятилетняя Амайя, плакала черными и густыми слезами, похожими на машинное масло. Они сверкающей лужей собирались у ее ног, там, где прежде стояла кровать. Амайя подошла еще ближе и в движениях губ девочки уловила монотонный ритм молитвы, которую девочка твердила без пауз и интонации. Отче-наш… сущий-на-небесах… да-святится-имя-твое…да-придет-царствие-твое…

Девочка обеими руками подняла пистолет, повернула его к себе и прижала ствол к уху. Затем она безвольно уронила правую руку на колени, и Амайя увидела, что у нее исчезло все предплечье вместе с кистью. Она закричала что было сил, отчасти отдавая себе отчет в том, что она находится во власти сна, в то же время пребывая в полной уверенности, что это зло уже ничем не исправить.

— Не делай этого! — кричала она, но черные слезы, которыми плакала девочка, попали ей в рот и заглушили ее слова. Она собрала все силы, стремясь проснуться и покинуть этот кошмар, прежде чем все будет кончено… — Не делай этого.

Она кричала, и ее крик вышел за пределы сна. Амайя ощутила, как она с головокружительной скоростью покидает этот ад, осознавая, что она на самом деле кричит, что ее будит ее собственный крик, а девочка остается позади. Она обернулась, чтобы в последний раз взглянуть на нее, и успела увидеть, как она поднимает обрубленную руку и говорит:

— Я не могу допустить, чтобы ама съела меня целиком.

Она открыла глаза и увидела темную фигуру, склонившуюся над ее лицом.

— Амайя.

Этот голос перенесся на много лет назад, чтобы вернуться к своей хозяйке, в то время как логика вторглась в обрывки ее сна, заявляя, что это невозможно. Она еще шире открыла глаза и заморгала, пытаясь вырваться из сна, который подобно песку слепил ее глаза, давя на них и делая их совершенно бесполезными.

На ее лоб легла невероятно холодная рука. Ей показалось, что к ней прикоснулся мертвец, и этого ощущения оказалось достаточно, чтобы заставить ее открыть глаза. Рядом с кроватью стояла какая-то женщина. Она наклонилась над ее лицом и с любопытством разглядывала Амайю. Она явно потешалась. Прямой нос, высокие скулы и идеальные волнистые пряди зачесанных в стороны от лица волос.

Ама, — закричала она, задыхаясь от ужаса и неуклюже дергая пуховое одеяло.

Она дергалась и пятилась, сжимая одеяло, пока не уселась на подушку.

— Амайя, Амайя, проснись, ты спишь, проснись!

Щелчок, который раздался у нее в голове, залил комнату светом, струящимся от стоящей на столике лампы.

— Амайя, ты хорошо себя чувствуешь?

Явно побледневшая Роз растерянно смотрела на сестру, не решаясь к ней прикоснуться. Амайю мучила непереносимая жажда, все ее тело покрылось тонкой пленкой пота под халатом, в который она до сих пор была одета.

— Я в порядке. Мне приснился кошмар, — пояснила она, задыхаясь и обводя взглядом комнату, как будто для того, чтобы удостовериться в том, где она находится.

— Ты кричала, — испуганно пробормотала сестра.

— Правда?

— Ты так кричала, а я не могла тебя разбудить, — добавила Роз, как будто это что-то объясняло.

Амайя молча смотрела на нее.

— Прости, — наконец произнесла она.

Она чувствовала себя измученной, как будто была преступником на допросе.

— …Когда я попыталась тебя разбудить, ты меня насмерть перепугала.

— Да, — призналась Амайя, — когда я открыла глаза, я тебя не узнала.

— Это я и сама знаю. Ты в меня прицелилась.

— Что?

Роз кивнула на кровать, и Амайя увидела, что все еще держит в руке пистолет. Внезапно сон, в котором девочка подняла к голове ствол пистолета, всплыл в ее памяти во всех ужасающих подробностях. Она отбросила пистолет, как будто обжегшись, и накрыла его подушкой.

— О, Роз, прости! — воскликнула она, оборачиваясь к сестре. — Наверное, я заснула сразу после того, как почистила его. Но он не заряжен, честное слово…

Похоже, ее слова показались Роз не слишком убедительными.

— Прости, — снова принялась извиняться Амайя, — последние дни были очень трудными. Только сегодня мне пришлось допрашивать типа, который убил собственную падчерицу. Это помимо расследования убийств басахауна… Неудивительно, что накопилось напряжение.

— А тут еще я со своими проблемами, — сокрушенно произнесла Роз.

Ее губы подрагивали, напомнив Амайе девочку, которой она когда-то была. На нее нахлынула волна нежности к сестре.

— Наверное, мы все хотим сделать как лучше? — улыбнувшись, ответила она.

Роз села на кровать.

— Прости, Амайя. Я знаю, что должна была все тебе рассказать. Я только хочу, чтобы ты знала, что так получилось не потому, что я пыталась что-то от тебя скрыть. Мне просто было слишком стыдно за все, что со мной происходит. Я сама не понимала, что делаю.

Амайя протянула руку и коснулась пальцев сестры.

— Именно это мне сказал Джеймс.

— Вот видишь? Твой муж даже в этом просто идеальный. Скажи, как я могу жаловаться на свои супружеские несчастья обладательнице такого мужчины?

— Роз, я тебя никогда не осуждала.

— Я знаю. Прости, — прошептала Роз, склоняясь к плечу сестры, которая горячо ее обняла.

— Это ты меня прости, Роз. Я клянусь тебе, что это был один из самых мучительных моментов моей жизни, но у меня не было другого выхода, — произнесла Амайя, поглаживая сестру по волосам.

Разомкнув, наконец, объятия, они обменялись веселыми и искренними улыбками, как могут улыбаться только сестры, которым уже много раз приходилось смотреть друг другу в глаза. Примирение с Роз позволило Амайе почувствовать себя так хорошо, как она давно себя не чувствовала. Подобное ощущение счастья обычно переполняло ее, только когда она вечерами возвращалась домой и, приняв душ, обнимала Джеймса. В глубине души ее уже какое-то время тревожила мысль о том, что с ней все-таки случилось то, чего так опасаются следователи, занимающиеся убийствами, — что ужас, с которым им приходится иметь дело каждый день, прорвет шлюзы того мрачного места, в рамках которого ему надлежит находиться, и затопит всю их жизнь. Больше всего на свете Амайя боялась превратиться в одного из тех угрюмых и разуверившихся в людях полицейских без личной жизни, одолеваемых гнетущим сознанием того, что они сами виноваты в том, что позволили злу разрушить все преграды и лишить их всего, что было им дорого. В последние дни ее преследовало неотступное ощущение неясной и зловещей угрозы, нависшей над ней подобно проклятию. Старые псалмы были бессильны изгнать зло, с которым ей пришлось столкнуться и которое сопровождало ее повсюду, как облепивший тело мокрый саван.

Она стряхнула с себя отрешенность и заметила, что Роз внимательно за ней наблюдает.

— Возможно, теперь тебе пора прекратить скрытничать.

— О, ты имеешь в виду… Роз, ты же знаешь, что я ничего не могу рассказывать. Эта информация имеет отношение к расследованию.

— Я не об этом, а о том, что заставляет тебя кричать во сне. Джеймс говорит, что кошмары снятся тебе почти каждый раз, когда ты засыпаешь.

— О господи, Джеймс! Это действительно так, но это всего лишь дурные сны, не более того. Это совершенно нормально, учитывая мою работу. Когда я поглощена расследованием, они снятся мне чаще, но прекращаются, когда преступление раскрыто. Ты же знаешь, что я уже много лет сплю с включенным светом.

— Сегодня он был выключен, — произнесла Роз, глядя на лампу.

— Я забыла ее включить. Когда я чистила оружие, было еще светло. А потом я сама не заметила, как заснула. Но обычно со мной такого не бывает. Я всегда включаю лампу именно для того, чтобы избежать таких случаев, как сегодня, потому что больше всего меня беспокоят не кошмары. Я постоянно настороже, и у меня очень поверхностный сон. На протяжении ночи я часто просыпаюсь и пугаюсь, но, осознав, где я нахожусь, снова засыпаю… Поэтому мне так важно, чтобы в комнате горел свет. Он позволяет мне успокоиться, едва открыв глаза.

Роз, внимательно наблюдавшая за выражением ее лица, отрицательно покачала головой.

— Ты сама слышишь, что ты говоришь? То, что ты описываешь, это состояние постоянной тревоги. Никто не может так жить. Если тебе нравится спать с включенным светом, отлично, это твое право. Но ты сама знаешь, что то, что произошло сегодня, ненормально. Амайя, ты в меня чуть не выстрелила.

Слова сестры напомнили ей о том, что два дня назад сказал ей Джеймс у двери кондитерской.

— Кошмары тоже можно считать нормальным явлением, но только до определенной степени. Что ненормально, так это то, что они причиняют тебе столько страданий и что ты просыпаешься в панике и не можешь понять, спишь ты или уже проснулась. Я видела тебя, Амайя, и ты была в ужасе.

Амайя смотрела на сестру и вспоминала женский профиль, склонившийся над ее лицом в момент пробуждения.

— Позволь мне тебе помочь.

Амайя кивнула.

Они молча спустились по лестнице. В отсутствие тети Энграси все в доме было каким-то странным. Мебель, растения и многочисленные безделушки без нее как будто впали в летаргический сон. Казалось, все принадлежавшие хозяйке дома вещи утратили свою подлинность и реальность, а их физические границы расплылись и стали туманными и неотчетливыми. Роз подошла к шкафу и взяла узелок из черного шелка, в котором были карты. Положив их в центре стола, она направилась в гостиную. Через секунду Амайя услышала звук работающего телевизора. Она улыбнулась.

— Зачем ты это сделала? — спросила она.

— Чтобы лучше слышать, — прозвучало в ответ.

— Ты сама понимаешь, что это чепуха.

— И, тем не менее, это так.

Она села и осторожно развязала узел. Развернув лоскут тонкой ткани, она взяла колоду и положила ее перед Амайей.

— Ты сама знаешь, что тебе необходимо сделать. Перетасуй карты, мысленно задав вопрос.

Амайя взяла колоду, которая показалась ей неожиданно холодной, и на нее нахлынули воспоминания о шелковистых картах, скользящих между ее пальцами, о странном аромате, который они источали при каждом прикосновении, и об умиротворяющем чувстве единения с ними, возникавшем в тот момент, когда она достигала определенного состояния. Как только это происходило, открывался канал и вопрос формулировался сам собой. Затем она выбирала карты, повинуясь интуиции, и торжественно переворачивала каждую из них. Зачастую она заранее знала, что ей предстоит увидеть на обратной стороне. Затем наступало решающее мгновение, позволявшее понять связь между всеми картами и постичь тайну, ответив на мысленно заданный вопрос. Толкование карт таро было занятием одновременно простым и сложным, как толкование карты незнакомой местности. Сделать это было так же легко, как провести линию, соединяющую твой дом с каким-то конкретным пунктом назначения. Требуется лишь отчетливо представить себе цель и ничему не позволять отвлекать тебя в пути. И тогда ответы сами собой начинали раскрываться перед тобой подобно дороге, ведущей к ответу на главный вопрос, который, как и дороги, не всегда бывал прямым и однозначным. «Иногда ответы не становятся разгадкой тайны», — говорила ей Энграси, когда они оставались только вдвоем. Бывает так, что ответы лишь порождают новые вопросы и новые сомнения.

— Почему? — спрашивала она. — Если я задаю вопрос и получаю ответ, это и должно быть разгадкой.

— Так и было бы, если бы ты знала, какой вопрос следует задать в каждый момент времени.

Она вспоминала наставления тети Энграси. «Вопрос. У тебя всегда должен быть вопрос. Если его не будет, в сеансе не будет никакого смысла. Ты откроешь канал, через который ворвутся вперемешку ответы, похожие на крики миллионов душ, которые будут взывать, вопить и лгать. Ты должна руководить сеансом, начертить путь на карте и никуда с него не сворачивать, не позволить волку заманить тебя в лес за цветами, потому что, если ты это сделаешь, он доберется до цели раньше тебя. А когда ты тоже туда попадешь, это будет уже совсем не то место, в которое ты направлялась. Тебе придется беседовать с переодетым чудовищем, которое ты примешь за свою бабулю, но которое будет стремиться лишь к тому, чтобы тебя проглотить. И оно это сделает. Оно поглотит твою душу, если ты отклонишься от пути». Предостережения, которые она столько раз слышала в детстве, прозвучали у нее в голове, произнесенные голосом тети Энграси.

«Карты — это дверь, которую, как и любую другую, нельзя открывать из праздного любопытства и которую необходимо плотно закрыть, выходя. Дверь, Амайя, не может причинить вред. Опасность представляет то, что может через нее войти. Помни, что ты должна затворить ее, завершив сеанс, чтобы тебе открылось то, что ты должна знать, а то, что принадлежит тьме, осталось во мраке».

За этой дверью ей открылся мир, который там был всегда. Всего через несколько месяцев она подобно опытной путешественнице научилась чертить маршруты на карте непознанного, руководя сеансом и под бдительным взором Энграси всякий раз тщательно закрывая дверь. Ответы были ясными, четкими и настолько понятными, что казались ей колыбельной песней, которую ей кто-то напевал прямо на ухо.

Когда ей было восемнадцать лет и она училась в Памплоне, движимая любопытством, она часами не расставалась с колодой карт. Она спрашивала о мальчике, который ей нравился, о результатах контрольных, о замыслах соперниц. И она начала получать беспорядочные, путаные и противоречивые ответы. Порой она окончательно запутывалась и в попытке прояснить ответ проводила всю ночь, тасуя и бросая карты, которые уже ни о чем ей не говорили, но оставляли в ее сердце странное ощущение, как будто ее лишили чего-то принадлежащего ей по праву. Она настаивала, снова и снова добиваясь ответа, и, наконец, совершенно безотчетно начала оставлять дверь открытой. Она уже не всегда убирала колоду, которая часто оставалась лежать на кровати, и сама себе устраивала бесконечные сеансы гадания с единственной целью разглядеть неразличимое. И она его увидела. Однажды утром, вместо того чтобы выйти из дома и отправиться на учебу, она занялась гаданием. Это в очередной раз вылилось в бесконечный и бесцельный сеанс, но в это утро путешествие в никуда привело ее к ответу без вопроса. Когда она начала переворачивать карты, их зловещее значение проникло сквозь гладкий картон, на котором оно было отпечатано. Едва она коснулась первой карты, ее руку встряхнуло с такой силой, как будто ее свело судорогой. Она по очереди переворачивала карты, отражавшие царящую в ее душе безысходность. Дойдя до последней, она осторожно коснулась ее кончиком указательного пальца, так и не перевернув ее, потому что в это мгновение ее окружил весь холод Вселенной. Испустив нечеловеческий вопль, она поняла, что волк ее соблазнил. Он ее обманул, вынудив сойти с пути. Сукин сын ее опередил, достигнув цели раньше нее, и она столько времени отдала беседам со злом, замаскировавшимся под бабулю.

Энграси сняла трубку после первого звонка и сказала ей то, что она уже знала: ее отец умер, пока она собирала цветы. Амайя больше никогда не прикасалась к картам.

Вопрос.

Этот вопрос уже много дней гремел у нее в голове вперемешку с другими вопросами: где он? Почему он это делает? Но прежде всего: кто он? Кто этот басахаун.

Она положила колоду на стол, и Роз разложила карты в ряд.

— Дай мне три карты, — попросила она.

Амайя по очереди коснулась трех карт кончиком пальца. Роз их взяла и перевернула, разложив лесенкой.

— Ты кого-то ищешь, и это мужчина. Он не молод, но и не стар. И он близко. Дай мне три карты.

Амайя выбрала еще три карты, которые Роз положила справа от лесенки.

— Этот мужчина поставил перед собой цель. Он убежден, что должен ее выполнить, несмотря на опасность, которой подвергается. То, что он делает, наполняет его жизнь смыслом и утихомиривает его гнев.

— Утихомиривает его гнев? Преступление утихомиривает переполняющий его гнев?

— Дай мне три карты.

Она перевернула карты, разложив их рядом с теми, что уже смотрели на них со стола.

— Оно утихомиривает гнев, который терзает его уже очень давно, и помогает подавить панический ужас.

— Расскажи мне о его прошлом.

— Он был подчинен, порабощен, но сейчас свободен, хотя над ним висит ярмо. Он всю жизнь вел войну сам с собой, пытаясь одолеть свой гнев. Сейчас он уверен, что у него это получилось.

— Он в этом уверен? В чем он уверен?

— Он уверен, что это законно, что он руководствуется здравым смыслом и то, что он делает, хорошо. Он очень хорошего мнения о себе самом. Он считает, что ему удалось восторжествовать над злом, он чувствует себя победителем, но это всего лишь поза.

— Дай мне три карты.

Роз медленно разложила карты на столе.

— Временами силы его покидают, и тогда на поверхность выходит его убожество.

— …и тогда он убивает.

— Нет, когда он убивает, он не убог. Я понимаю, что это звучит бессмысленно, но, когда он убивает, он хранитель чистоты.

— Почему ты это сказала? — резко спросила Амайя.

— Что я сказала? — спросила Роз, как будто пробуждаясь ото сна.

— Хранитель чистоты, тот, кто охраняет природу, хранитель леса, басахаун. Проклятый и самонадеянный ублюдок. Что, по его мнению, он охраняет, убивая девочек? Я его ненавижу.

— А он тебя нет. Он тебя не ненавидит. Он тебя не боится. Он делает свою работу.

Амайя хотела указать на одну из карт и невзначай столкнула одну из карт колоды. Карта упала на пол и перевернулась, показав им свою лицевую сторону.

Роз посмотрела на карту и подняла глаза на сестру.

— Это совсем другое. Ты открыла другую дверь.

Амайя опасливо посмотрела на карту, ощутив присутствие волка.

— Какого черта..?

— Задай вопрос, — решительно потребовала Роз.

Шум у двери заставил их обернуться. В дом вошли Джеймс и тетя Энграси, нагруженные многочисленными пакетами. Они шутили и смеялись, но смех оборвался, как только Энграси остановила взгляд на картах. Она уверенными шагами подошла к столу, оценила все, что предстало ее глазам, и ободряюще обернулась к Роз.

— Задай вопрос, — повторила она.

Амайя смотрела на карту, вспоминая нужную формулировку.

— Что я должна узнать?

— Три.

Амайя подала ей три карты.

— То, что ты должна знать, это то, что в этой игре есть еще кое-что… Еще один игрок. — Она перевернула вторую карту. — От него исходит угроза… Он гораздо более опасен. — Она перевернула последнюю карту. — Это и есть твой враг, ему нужна ты и… — голос Роз дрогнул, — …и твои близкие. Он уже появился на сцене. Он будет бороться за твое внимание, пока ты не примешь его игру.

— Но что ему нужно от меня и моей семьи?

— Дай мне одну карту.

Она перевернула карту, и на них своими пустыми глазницами взглянул костлявый скелет.

— О, Амайя, ему нужны твои кости.

Несколько секунд Роз молчала. Затем она собрала карты, завернула их в шелковый лоскут и подняла глаза.

— Дверь закрыта, сестра. То, что за ней находится, меня слишком пугает.

Амайя посмотрела на тетю, которая ужасно побледнела.

— Тетя, может, ты могла бы…

— Да, но не сегодня. И не этой колодой… Я должна все обдумать, — ответила она, поспешно направляясь на кухню.

33

Расположенный возле самого шоссе отель «Бастан» находился километрах в пяти от Элисондо. С виду это был один из отелей, ориентированных на группы школьников, туристов, семьи и компании друзей. Его полукруглый фасад был испещрен террасами, выходившими на площадку для парковки автомобилей и уставленными столиками и стульями из желтого пластика, которые, несомненно, предназначались для отдыха летними вечерами. Тем не менее, дирекция упорно отказывалась убирать их даже на зиму, отчего фасад имел цветистый тропический вид, более приличествующий пляжному мексиканскому отелю, чем уединенному горному заведению. Несмотря на то что стемнело несколько часов назад, было еще довольно рано, что явствовало из забитой автомобилями парковки и количества завсегдатаев, заполнивших просторное кафе с большими стеклянными дверями.

Амайя припарковалась рядом с автокараваном с французскими номерами и направилась к входу. За стойкой регистратуры совсем юная девушка с волосами, заплетенными в толстую косу, играла онлайн в какую-то игру, судя по всему, требовавшую немалой сноровки.

— Добрый вечер, вы не могли бы известить о моем приходе ваших гостей, сеньора Рауля Гонсалеса и сеньору Надю Ткаченко?

— Одну минуту, — отозвалась девушка излюбленным подростками скучающим тоном, ставя игру на паузу. Когда она подняла глаза на Амайю, она уже полностью преобразилась, превратившись в излучающего любезность администратора. — Слушаю вас.

— У меня назначена встреча с вашими гостями. Их зовут Рауль Гонсалес и Надя Ткаченко. Вы не могли бы сообщить мне, в каком номере они остановились?

— Ах да, ученые из Уэски, — улыбаясь, закивала девушка.

Амайя предпочла бы, чтобы они были чуть менее демонстративны. Тот факт, что в долине появились эксперты, разыскивающие следы медведей, мог породить слухи, которые в свою очередь могли просочиться в прессу и еще больше осложнить и без того дьявольски трудное расследование.

— Они сейчас в кафе и попросили направлять туда всех, кто будет их спрашивать.

Амайя толкнула внутреннюю дверь, соединяющую вестибюль с кафе, и вошла в бар. Почти все столики были заняты толпой студентов в одежде для горного туризма. Парни и девушки громко разговаривали и смеялись, уплетая ветчину, жареный картофель и биточки. Амайя увидела, что какая-то женщина машет ей рукой из-за расположенного в глубине заведения столика, и ей потребовалось несколько секунд, чтобы осознать, что это доктор Ткаченко. Она с улыбкой подошла к женщине, которую поначалу не узнала, потому что она накрасилась и распустила волосы. Надя была одета в брюки цвета карамели и бежевый блейзер поверх модной блузки, а на ее ногах были изящные ботинки на каблуке. Амайя испытывала неловкость, думая о том, что в глубине души ожидала увидеть ее в чудаковатом оранжевом комбинезоне. Надя, улыбаясь, протянула ей руку.

— Я очень рада вас видеть, инспектор Саласар, — произнесла она с чудовищным акцентом. — Рауль делает заказ у стойки. Мы хотим уехать сегодня вечером, но прежде решили чего-нибудь поесть. Я надеюсь, вы к нам присоединитесь? Да?

— Боюсь, что нет, но если вы не возражаете, я хотела бы с вами немного побеседовать.

Вернулся доктор Гонсалес с тремя бокалами пива, которые он поставил на столик.

— Инспектор, я уже думал, что нам придется отправлять вам отчет по почте.

— Мне очень жаль, что я не смогла встретиться с вами раньше, потому что на самом деле мне очень интересно, что вы смогли выяснить. Но, как вам уже сообщил помощник инспектора Сабальса, я была очень занята.

— Боюсь, что прийти к однозначным выводам нам не удалось. Мы не обнаружили следов лежки или экскрементов, хотя видели следы, которые могут принадлежать крупному стопоходящему животному, а также обрывки мха и коры и шерсть, совпадающую с предоставленными вами образцами и явно принадлежащую самцу.

— Итак?

— Возможно, что в этой местности действительно побывал медведь, но шерсть могла находиться здесь уже давно. Более того, она производит впечатление довольно старой, хотя это также может быть обусловлено линькой. Я вам уже говорила, что медведям еще рановато просыпаться от спячки. Хотя есть данные, что в этом году некоторые самки не впадали в спячку. Возможно, это объясняется потеплением климата, или они не успели вовремя подготовиться к спячке из-за того, что у них было недостаточно еды.

— Как вы узнали, что найденная шерсть принадлежит одному животному?

— Точно так же, как мы узнали, что она принадлежит самцу, — с помощью анализа.

— Анализа ДНК?

— Ну, конечно.

— И у вас уже есть результаты?

— Они у нас были еще вчера.

— Как это может быть? Я еще не получила результаты анализа образцов, которые отправила в лабораторию тогда же, когда передала вам эту шерсть.

— Это потому, что мы отправляли свои образцы в Уэску, в свою собственную лабораторию.

Амайя даже не пыталась скрыть свое изумление.

— Вы хотите сказать, что ваша лаборатория в центре изучения окружающей среды располагает такими продвинутыми технологиями, которые позволяют сделать анализ ДНК за три дня?

— За двадцать четыре часа, если в этом есть необходимость. Обычно этим занимается доктор Ткаченко, но, поскольку она находится здесь, анализы делал студент, который работает с нами.

— Позвольте уточнить — вы можете сделать анализ ДНК человека, животного или минерала и установить идентичность тех или иных образцов?

— Разумеется. Это именно то, чем мы занимаемся. В нашей области мы получаем данные путем сравнения и исключения отдельных элементов. У нас нет банка данных, подобного тому, которым располагают судебно-медицинские лаборатории, но результаты наших сравнительных анализов не вызывают ни малейших сомнений. Шерстинка одного самца медведя и шерстинка другого самца медведя хоть и принадлежат разным животным, но имеют много общих аллелей.

Амайя молчала, вглядываясь в лицо собеседницы.

— Если я предоставлю вам различные образцы одного и того же вещества, скажем, муки, но от различных производителей, сможете ли вы определить, какая из них была использована при выпечке данного хлеба?

— Вероятно, да. Я уверена, что на каждой фабрике помол и перемешивание муки происходит по-разному, не считая того, что сорта зерна и его происхождение также могут различаться. Хроматографический анализ позволяет окончательно все прояснить.

Амайя прикусила губу и задумалась. Тем временем официант поставил на стол тарелки с кальмарами в сухарях и глиняные мисочки с биточками в еще кипящей подливке.

— Мы используем совокупность методов, основанных на принципе удержания, целью которого является разделение различных составляющих смеси, что позволяет установить наличие упомянутых компонентов и их количество в данной смеси, — пояснила доктор Ткаченко.

— Насколько я поняла, вы уезжаете сегодня вечером?

Доктор Ткаченко улыбнулась.

— Я знаю, о чем вы думаете, и буду счастлива вам помочь. А если вы еще сомневаетесь, то я скажу вам, что у себя на родине я работала в судебно-медицинской лаборатории. Если вы сейчас дадите мне образцы, завтра у меня будут результаты анализов.

Амайя лихорадочно размышляла, пытаясь определить преимущество, которое она получит, если уже через двадцать четыре часа у нее будут необходимые ей данные. Разумеется, эти результаты не смогут быть использованы в суде, но они позволят ускорить расследование, исключив ряд образцов. Если по каким-то из них она получит позитивный результат, ей все равно придется ожидать подтверждения официальной лаборатории. Зато, если они поймут, в каком направлении им следует двигаться, расследование оживится.

Она встала со стула, быстро набирая номер на своем мобильном телефоне.

— Я надеюсь, что не причиню вам слишком много неудобств, но я еду с вами. Хотя результаты и не будут иметь юридической ценности, я должна обеспечить безопасность образцов и наблюдать за процессом анализа.

Она отвернулась в сторону, чтобы поговорить по телефону.

— Хонан, приезжай в отель «Бастан» и привези все образцы муки. Прихвати и свою сумку. Мы едем в Уэску.

Закончив разговор, она с довольным видом посмотрела на ученых и на расставленные на столе тарелки с едой, решив, что к ней вернулся аппетит.

Двадцать минут спустя улыбающийся Хонан уже садился за их столик.

— Итак, куда едем? — вздохнул он.

— На пиренейскую станцию наблюдения за медведями в комарке[30] Собрарбе, которая территориально совпадает с королевством или графством с тем же названием, возникшим больше тысячи лет назад на севере провинции Уэска, хотя в навигатор лучше ввести название Айнса.

— Знакомое местечко. Насколько я помню, Айнса — это городок, сохранивший средневековую планировку и здания и мощенные булыжником мостовые, верно?

— Да, в средние века Айнса, видимо, имела большое значение, прежде всего благодаря своему привилегированному стратегическому положению между национальным парком Ордеса-и-Монте-Пердидо[31], заповедником Сьерра де Гуара и национальным парком Посетс-Маладета. Обладание Айнсой в те времена означало огромное преимущество.

— И в тех местах водятся медведи?

— Боюсь, что медведи — это гораздо более сложные существа, чем большинство людей может себе представить.

— Сложные медведи, — произнесла Амайя, улыбаясь Хонану. — Готовься, нам придется и для них составлять вероятностный психологический портрет.

— Не думайте, что это такое уж нелепое допущение. Пока нам удалось лишь отчасти постичь склад ума и психики медведей, если, конечно, мы имеем право использовать такие понятия как ум и психика. Но если согласиться с тем, что каждый медведь обладает своим собственным характером, который и определяет его образ существования и поведение, то это позволит понять, какие трудности сопряжены с наблюдением за каждой отдельной особью.

— Мы с доктором, — рассказывал Рауль, глядя на свою спутницу, — ездили в Центральную Европу, в Карпаты, в Венгрию, побывали во многих крошечных затерянных в лесах селениях между Балканами и Уралом и, конечно же, в Пиренеях. Нельзя сказать, чтобы Айнса славилась своими медведями, но она располагает развитой инфраструктурой центров наблюдения за природой, и, прежде всего, за птицами. Она предлагает нам обширные возможности, в основном за счет использования собственной лаборатории. Она также является центром восстановления исчезающих видов, на развитие которого идут деньги, получаемые от туристов и экскурсантов, которых в Айнсе очень много, притом круглый год.

— Так, значит, там изучают не только медведей?

— Ну, конечно, нет. В этой комарке водится множество видов птиц, для которых она является идеальной средой обитания. Большинство естественных ареалов очень хорошо сохранилось, и поэтому многие виды нашли в этих долинах последнее экологическое убежище. Здесь изобилуют дневные хищники: беркуты, коршуны, сапсаны, ястребы и ночные птицы: филины, совы, сычи… Тут можно встретить и крупных падальщиков наподобие орлов-ягнятников и грифов… и множество более мелких птиц. Но мы с доктором в основном занимаемся крупными млекопитающими: дикими кабанами, оленями, лисами… хотя там гораздо больше мелких зверей наподобие летучих мышей, землероек, кроликов, белок, сурков, байбаков… Как видите, нам не приходится скучать круглый год, хотя нашей главной заботой остается миграция крупных медведей по всей Европе. Мы откликаемся на любой сигнал, который может означать присутствие медведя, как, например, в вашем случае.

— И к каким выводам вы пришли? Вы допускаете, что в наших местах мог появиться медведь? Или вы согласны с лесничими, утверждающими, что это был басахаун? — поинтересовался Хонан.

Доктор Гонсалес озадаченно посмотрел на него, но доктор Ткаченко улыбнулась.

— Я знаю, что это такое… Как вы его назвали? Басахауно?

— Басахаун, — поправил ее Хонан.

— Да-да, — воскликнула она, оборачиваясь к своему спутнику. — Это то же самое, что снежный человек, йети, бигфут, сасквоч. Я слышала, что в месте под названием Бал-Донсера жил великан. Считают, что это был снежный человек. Говорят, что он всегда ходил в сопровождении огромного медведя. В моей стране тоже существуют легенды о большом и сильном человеке, который сохранился с доисторических времен. Он живет в лесах для того, чтобы поддерживать равновесие природы. Это то же самое, что басахаун?

— Да, практически то же самое. Только басахауна наделяют еще и определенными магическими свойствами. Это скорее мистическое существо, герой местных легенд.

— Я думал, что это просто имя, которым пресса наделила преступника… потому что он убивает в лесу, — пояснил доктор Гонсалес.

— О, но это очень плохо, — воскликнула доктор Ткаченко. — Басахаун не убивает. Он охраняет природу, заботится о ее чистоте.

Амайя пристально посмотрела на нее, припомнив слова сестры. Хранитель чистоты.

— Значит, лесники считают, что басахаун — это убийца, которого вы ищете? — удивился Рауль.

— Скорее, они верят в существование басахауна, — пояснил Хонан, — и полагают, что то, что мы приняли за медведя, могло быть басахауном. Но, разумеется, он не имеет к этим убийствам ни малейшего отношения, и его присутствие может объясняться тем, что он был призван сюда силами природы, чтобы сдержать хищника и восстановить равновесие в долине.

— Очень красивая история, — признал доктор Гонсалес.

— Но это всего лишь легенда, — произнесла Амайя, поднимаясь на ноги и давая понять, что считает этот разговор оконченным.

Она вышла на парковку, кутаясь в пуховик. Она уже решила, что поедет в машине Хонана, а свою оставит возле отеля. Она вытащила мобильный телефон, чтобы позвонить Джеймсу и предупредить его о том, что уезжает в Уэску. Фонарей на парковке почти не было, но с одной стороны ее освещала яркая белая полоса, проникающая сквозь стеклянные двери кафе, а с другой озарял более мягкий рассеянный свет, струящийся из окон трапезной в деревенском стиле. Ожидая ответа Джеймса, Амайя разглядывала посетителей этой трапезной. Одетая в облегающую черную блузку Флора наклонилась вперед и замерла в делано кокетливой позе. Амайя изумленно смотрела на сестру. Влекомая любопытством, она начала пробираться между автомобилями, чтобы выбрать угол зрения, который позволил бы ей лучше разглядеть тех, кто внутри. Наконец, в трубке раздался голос Джеймса, и она коротко объяснила ему, что она задумала.

— Я позвоню тебе, когда буду возвращаться, — пообещала она.

Едва она успела попрощаться с Джеймсом, как ее сестра отошла от окна, одновременно наклонившись, чтобы взять под руку своего спутника. Инспектор Монтес улыбался и что-то говорил Флоре. Амайя не слышала его слов, но видела, как они насмешили ее старшую сестру, которая смеялась, расчетливо соблазнительным движением откинув голову назад. Отсмеявшись, она посмотрела в окно. Амайя вздрогнула и отвернулась, пытаясь укрыться от ее взгляда и уронив телефон, который упал между автомобилями, прежде чем она сообразила, что Флора никак не может разглядеть ее на этой плохо освещенной парковке.

Пока она искала телефон, из кафе вышли Хонан и ученые. Амайя позволила своему помощнику сесть за руль, едва слыша, что он ей говорит. Когда они отъехали от отеля, она с облегчением вздохнула, немного смущенная собственной реакцией на то, что ей пришлось увидеть.

34

Энграси разорвала полоску бумаги, опоясывавшую новую колоду карт. Затем она вытащила колоду из коробки и приступила к ритуалу контакта, заключающемуся в том, что она молилась, одновременно тасуя карты. Она знала, что имеет дело с чем-то иным, хотя и не новым. Это был старый враг, которого она когда-то очень давно уже заметила. Это случилось в тот день, когда еще совсем маленькая Амайя решила себе погадать. И сегодня, когда Роз пыталась помочь сестре, эта давняя угроза снова вернулась, подобно гнетущему воспоминанию, чтобы сунуть свое грязное слюнявое рыло в жизнь ее девочки.

С самого раннего детства Амайи Энграси отождествляла себя с ней. Так же, как и девочка, она питала отвращение к тому месту, где ей выпало родиться, отвергая его застарелые обычаи, традиции и историю. Она сделала все, чтобы его покинуть, что ей, в конце концов, удалось. Она училась, прикладывая максимум усилий, чтобы получать стипендии, позволявшие ей уезжать все дальше и дальше от дома — сначала в Мадрид, а затем в Париж. В Сорбонне она изучала психологию. В передовом и трепещущем новыми идеями и мечтами о свободе Париже перед ней открылся целый мир. Энграси казалось, что ее удостоили большой чести, пригласив в эту увлекательную жизнь. Приняв приглашение, она напрочь отреклась от темной долины с низко нависшим свинцовым небом и оглушительно ревущей по ночам рекой. Благоуханный, исполненный любви Париж и молчаливо несущая свои воды царственная Сена навсегда покорили сердце девушки, и она утвердилась в своем давнем решении никогда больше не возвращаться в Элисондо.

С Жаном Мартином, авторитетным профессором психологии, она познакомилась в последний год своей учебы. Он был из Бельгии и работал в университете по приглашению. Ей только что исполнилось двадцать пять лет. Они встречались тайно, но как только она окончила университет, поженились в маленькой приходской церкви недалеко от Парижа. На свадьбе присутствовали три сестры Жана со своими мужьями и детьми и не меньше сотни его друзей. Там не было ни единого родственника Энграси. Своим золовкам она сказала, что у нее очень маленькая семья, в которой все поглощены работой, а ее родители уже престарелые, и им сложно путешествовать. Жану она сказала правду.

Она не хотела их видеть. Не хотела разговаривать с ними и интересоваться, как дела у соседей и старых знакомых, не хотела знать, что происходит в долине, опасаясь, что влияние ее родного города настигнет ее в Париже, и предчувствуя, что они привезут с собой эту энергию воды и гор, этот зов, входящий в плоть и кровь каждого родившегося в Элисондо. Жан улыбался, слушая ее, как будто перед ним была маленькая девочка, рассказывавшая ему страшный сон. И утешал он ее тоже, как маленькую девочку, мягко пожурив за необоснованные страхи.

— Энграси, ты взрослая женщина. Если ты не хочешь, чтобы они приезжали, пусть не приезжают.

И он снова погрузился в чтение книги, как будто бы речь шла о чем-то столь же тривиальном, как выбор между шоколадными и лимонными пирожными.

Жизнь щедро одарила ее счастьем. Она жила в самом красивом городе мира, где ее окружала интеллектуальная университетская обстановка, стимулировавшая ее ум. В ее сердце жила нелепая уверенность, что у нее есть все, о чем она мечтала, за исключением детей, которые так и не появились на протяжении тех пяти лет, что длилась эта сказка… До того самого дня, когда Жан умер от инфаркта в сквере, немного не дойдя до своего парижского кабинета.

О тех днях у нее не сохранилось ни единого воспоминания. Видимо, она провела их в состоянии шока. Впрочем, она помнила собственную безмятежность и самообладание. Этот самоконтроль объяснялся, прежде всего, тем, что она была не в состоянии поверить в то, что произошло. Недели шли в чередовании снотворных таблеток и слезливых визитов ее золовок, которые считали своим долгом оберегать ее от мира, как будто это было возможно, как будто на одном из парижских кладбищ не было похоронено ее сердце, такое же холодное и мертвое, как сердце Жана. Наконец, однажды ночью она проснулась в поту и слезах и поняла, почему она не плачет днем. Она встала с постели и принялась безутешно бродить по огромной квартире в поисках следов присутствия Жана. И хотя на тумбочке все еще лежали его очки и книга, открытая на отмеченной им странице, в прихожей стояли его тапочки, а листы календаря на кухне были испещрены скупыми пометками, сделанными его почерком, его самого нигде не было, и эта уверенность опустошила ее душу, выстудив их некогда общее жилище и сделав дальнейшую жизнь в Париже невозможной.

И тогда она вернулась в Элисондо. Жан оставил ей достаточно денег, и она могла не волноваться о том, на что она будет жить. Она купила дом в этом городе, который, как ей казалось, она никогда не любила, и с тех пор уже никогда не покидала долину Бастан.

35

По улицам Айнсы с воем носился ветер. За те три часа, которые ушли у них на то, чтобы сюда добраться, Хонан трещал, не переставая, но на последних километрах угрюмое молчание Амайи заставило умолкнуть и его. Спустя какое-то время он включил радио и принялся подпевать модным песенкам. Улицы Айнсы были безлюдны, и холодному оранжевому свету фонарей не удавалось рассеять впечатление, что они находятся в скованном морозом средневековом городе, а порывы шквалистого сибирского ветра покрывали окна автомобиля плотной изморозью. Хонан вел машину, следуя за внедорожником ученых, и шины громко стучали по древним булыжникам улиц, пока они, наконец, не въехали на четырехугольную площадь, протянувшуюся до входа в похожее на крепость сооружение. Ученые остановились у стены, и Хонан припарковался рядом с ними. Мороз болезненно стиснул лоб Амайи. Казалось, чья-то невидимая рука пытается вонзить в ее голову толстый гвоздь. Амайя потянула за капюшон пуховика, пытаясь защитить от холода голову, и бросилась бежать за учеными, уже входившими в крепость. Не считая того, что внутри не было ветра, там было ненамного теплее, чем снаружи. Их повели по узким коридорам, стиснутым серыми каменными стенами. Наконец, они оказались в просторном зале, занятом огромными клетками, в которых спали гигантские птицы, отчетливо разглядеть которых в этом полумраке было невозможно.

— Здесь выздоравливают и восстанавливаются птицы, пострадавшие от жестокого обращения, от ударов током на линиях электропередач высокого напряжения, лопастей ветряных мельниц… а также с огнестрельными ранениями.

Они прошли по еще одному узкому коридору и преодолели лестничный марш из десяти ступеней, прежде чем ученые остановились перед ничем не примечательной дверью, тем не менее снабженной несколькими надежными замками. Лаборатория состояла из трех светлых и очень просторных залов, в которых царил идеальный порядок. Амайя изумленно разглядывала ультрасовременное оборудование. Если бы ее привели сюда с завязанными глазами, она ни за что не установила бы связь между тем, что она увидела, и местом, в котором все это находилось. Кто бы мог подумать, что нечто подобное может располагаться в сердце средневековой крепости. Ученые повесили пальто в шкаф, и доктор Ткаченко надела странный приталенный халат с широкой юбкой в складку и пуговицами на боку.

— Моя мать в России была стоматологом, — пояснила она. — Единственное, что осталось мне после ее смерти — это здоровые зубы и ее халаты.

Они прошли вглубь лаборатории, где на стойке из нержавеющей стали стояла разнообразная аналитическая аппаратура. Амайя узнала термоциклер для ПЦР[32], потому что ей уже приходилось иметь с ним дело. Внешне он походил на маленький кассовый аппарат без клавиатуры или на футуристическую йогуртницу, но в незамысловатый корпус из дешевого пластика был заключен мощный электронный мозг одного из самых сложных аналитических устройств. В резервуар на его боку помещались микропробирки типа «Эппендорф», напоминающие маленькие полые пластмассовые пули, с генетическим материалом, подлежащим анализу.

— Это и есть ПЦР, о котором мы говорили. Как правило, сам анализ занимает от трех до восьми часов. Затем необходимо провести агарозный гель-электрофорез для того, чтобы увидеть результаты. На это уйдет еще не меньше двух часов. А вот это, — продолжал говорить доктор, — ВЭЖХ[33], аппарат, который мы используем для того, чтобы расщепить муку в предоставленных вами образцах, потому что ПЦР всего лишь сможет нам сообщить, не примешан ли к муке какой-либо иной биологический материал.

Он взял с этажерки несколько маленьких пластиковых шприцев, похожих на те, которыми когда-то пользовались для уколов инсулина.

— Вот этими шприцами мы впрыснем в прибор образцы муки, предварительно растворенные в жидкости. Одно впрыскивание для каждого образца. И чуть больше чем через час мы получим результат. Тут мы обойдемся без электрофореза, который необходим при работе на ПЦР, зато нам потребуется компьютер со специальным программным обеспечением, чтобы проанализировать все «пики», полученные для каждого образца. Каждый пик указывает на присутствие какого-то конкретного вещества, так что мы сможем выявить наличие углеводородов, различных минералов, воды, пшеницы, биологических веществ, которые нам затем необходимо будет исследовать посредством другого анализа и прочего… Самое главное в нашей работе — это правильно задать приборам параметры поиска. Чем больше различий между образцами мы обнаружим, тем легче будет выявить происхождение каждой муки. Весь процесс займет у нас от четырех до пяти часов.

Амайя восхищенно слушала рассказ доктора.

— Я не знаю, что меня удивляет больше — то, что вы располагаете подобной лабораторией, или то, что такой гениальный человек, как вы, занимается тем, что ищет следы медведей, — улыбаясь, произнесла она.

— Нам очень повезло заполучить в свои ряды доктора Ткаченко, — заявил доктор Гонсалес. — Она много лет работала у себя в стране, делая все то, о чем я вам рассказал. Но два года назад она прислала нам свое резюме и решила присоединиться к нам. Мы очень обрадовались ее появлению.

Надя улыбнулась.

— Как насчет того, чтобы приготовить для наших гостей кофе, доктор? — предложила она.

— С удовольствием, — рассмеялся он. — Доктор Ткаченко терпеть не может комплименты. Вам придется немного обождать, потому что мне придется сходить в другой конец здания, — извиняющимся тоном добавил он.

— Хонан, сходи, пожалуйста, с доктором. Здесь достаточно присутствия одного из нас. Доктор Гонсалес очень приятный человек, — произнесла Амайя, когда мужчины вышли из лаборатории.

— Трудно не согласиться, — согласилась Надя, вновь демонстрируя свой акцент. — Он само обаяние.

Амайя приподняла одну бровь.

— Он вам нравится?

— О, иначе и быть не может. Ведь он мой муж. Было бы скверно, если бы он мне не нравился, вы не находите?

— Но… Он называет вас доктором, и вы его тоже…

— Ну да. — Она пожала плечами. — А как ему меня называть? Я очень серьезно отношусь к работе, и у него это вызывает улыбку.

— Бог ты мой, мне необходимо поработать над своей наблюдательностью. Я совершенно ничего не заметила.

Не меньше часа доктор Ткаченко работала за компьютером, вводя в него параметры анализа. Она сосредоточенно приготовила растворы образцов муки, привезенных Хонаном из Элисондо, и крошек чачингорри, обнаруженного на трупе Анны. Затем она ловко и уверенно впрыснула в аппарат полученные растворы.

— Вам лучше присесть, это займет некоторое время.

Амайя подошла к стулу на колесиках и расположилась за спиной доктора Ткаченко.

— Ваш муж уже сообщил нам, что вы не любите комплименты и похвалу, но я все равно должна вас поблагодарить. Результаты этих анализов могут подстегнуть изрядно застопорившееся расследование.

— Не за что. Поверьте, я это делаю с большим удовольствием.

— В два часа ночи? — рассмеялась Амайя.

— Я рада вам помочь. То, что происходит в Бастане, просто ужасно. Если то, что я умею делать, может вам пригодиться, для меня это самая лучшая благодарность.

Воцарилось неловкое молчание, заполняемое лишь тихим жужжанием аппарата.

— Вы ведь не верите в то, что у нас побывал медведь, верно?

Надя оставила свое занятие и, развернув свой стул, в упор посмотрела на Амайю.

— Да, я в это не верю… И все же что-то там есть.

— Например? Видите ли, шерсть, обнаруженная на месте преступления, принадлежит самым разным животным. Мы нашли даже следы выделанной козьей кожи.

— А если вся эта шерсть принадлежит одному и тому же существу?

— Существу? Что вы хотите этим сказать? Что басахаун действительно существует?

— Я ничего не хочу сказать, — отозвалась Надя, вскидывая руки, — кроме того, что вам, возможно, не помешало бы открыть сознание и взглянуть на вещи шире.

— Любопытно, что это говорит мне представитель науки.

— Пусть это вас не удивляет. Я занимаюсь наукой, но я также очень умная.

Надя улыбнулась и вернулась к своему занятию.

Часы тянулись медленно. Амайя наблюдала за точными, выверенными движениями доктора Ткаченко и слушала болтовню Хонана и Рауля, оживленно беседующих в другом конце лаборатории. Время от времени доктор Ткаченко подходила к монитору и всматривалась в бегущие по нему нескончаемые графики, после чего снова погружалась в изучение какой-то книги, напоминающей толстый технический учебник, вне всякого сомнения, очень скучный, но, тем не менее, поглощающий все ее внимание.

Наконец, в четыре часа утра доктор Ткаченко снова подсела к компьютеру, и через несколько минут принтер выплюнул отпечатанный лист бумаги. Она взяла этот лист и с глубоким вздохом протянула его Амайе.

— Мне очень жаль, инспектор, но совпадений мы не обнаружили.

Амайя долго смотрела на листок. Даже не будучи специалистом, она видела разницу между долинами и горами, соответствующими образцам муки для чачингорри. Она молчала, не сводя глаз с испещренной графиками страницы и пытаясь осмыслить значение этих результатов.

— Я все делала очень тщательно, инспектор, — произнесла Надя, встревоженно глядя на Амайю.

Амайя вдруг поняла, что ее разочарование может быть принято за недовольство или пренебрежительное отношение к работе доктора Ткаченко.

— О, простите, я думала о своем, а вам я чрезвычайно благодарна. Вы всю ночь не спали, стремясь мне помочь. Просто дело в том, что я была почти уверена, что мы найдем какое-то соответствие.

— Мне очень жаль.

— Да, — пробормотала Амайя, — мне тоже очень жаль.

***

Она вела машину молча, не включая ни музыку, ни радио, предоставив Хонану возможность спать всю обратную дорогу в Элисондо. Она пребывала в ужасном настроении и изо всех сил боролась с одолевающим ее разочарованием. Впервые с начала расследования этих преступлений ее начали одолевать сомнения относительно того, что ей когда-либо удастся их раскрыть. Анализ муки ни к чему не привел, и если преступник купил чачингорри не в одной из местных кондитерских, то что это могло означать? Флора сказала ей, что пирожное наверняка выпекали в каменной печи, но от этой информации тоже было мало проку. Каменная печь имелась почти во всех ресторанах и закусочных от Памплоны до Сугаррамурди, и это без учета мелких пекарен и хуторов, где до сих пор сохранились такие печи, хотя ими мало кто пользовался.

Шоссе, ведущее из Хаки, было новым. Учитывая хорошее состояние дорожного покрытия, часа через три они должны были въехать в Элисондо. Одиночество раннего утра действовало на ее и без того растревоженную душу угнетающе. Она пару раз покосилась на безмятежное лицо Хонана, который спал, укутавшись в свое пальто и свернувшись клубочком. Ей почти хотелось, чтобы он не спал и она не чувствовала себя такой одинокой. «Что я делаю в полседьмого утра на этом ведущем из Хаки шоссе? — спрашивала она себя. — Почему я не дома, в постели с мужем? Что, если Фермин Монтес прав и это дело мне не по плечу?» Мысль о Фермине заставила ее вспомнить о том, что она увидела в окне ресторана и что на несколько часов она так далеко задвинула на задворки своего сознания, что почти об этом забыла. Монтес и Флора. Было в этой паре что-то такое, что вызывало у нее тревогу. Возможно, это объяснялось ее странной верностью Виктору и нежеланием разрывать родственную связь с ним? Хонан уже говорил ей о том, что видел их вместе. Она вспомнила свой разговор с Флорой в кондитерской. Сестра ясно дала ей понять, что считает Монтеса очень обаятельным мужчиной. Тогда она подумала, что это всего лишь язвительное замечание, столь типичное для ее сестры. Но то, что она увидела в отеле, не оставляло места сомнениям: ее сестра пустила в ход против Монтеса все свое оружие, и он выглядел абсолютно счастливым. Но и Виктор показался ей счастливым в своей выглаженной рубашке и с букетом роз. Она невольно поджала губы и покачала головой. Черт, черт, черт…

Когда они подъехали к Элисондо, уже рассвело. Амайя остановила автомобиль напротив бара Галарсы, на улице Сантьяго и потрясла Хонана за плечо. Кафе источало аромат кофе и горячих круассанов. Она сама принесла чашки и поставила их на стол, ожидая, пока Хонан вернется из туалетной комнаты, откуда он вышел с влажными волосами и гораздо более бодрым видом.

— Можешь поспать еще пару часов, — сообщила она ему, прихлебывая кофе.

— Обойдусь. Я, по крайней мере, вздремнул в машине. А вот вы, наверное, очень устали.

Мысль о том, что ей снова придется спать в одиночестве, ей абсолютно не улыбалась. Она чувствовала, что ей лучше не ложиться.

— Мне нужно в комиссариат. Я должна перепроверить все собранные данные. Кроме того, сегодня мы, возможно, получим какие-то результаты по компьютерам остальных девочек, — произнесла Амайя, подавив зевок.

Когда они вышли из бара, по улицам гуляли мощные порывы влажного ветра, а высоко в небе неслись тяжелые тучи. Амайя подняла глаза и замерла, удивленно наблюдая за ястребом, который бросил вызов ветру и совершенно неподвижно парил в сотне метров над землей, демонстрируя людям свой царственный полет. Ей показалось, что он тоже пристально наблюдает за ней, проникая взглядом в самую душу. При виде этого невозмутимого охотника, бесстрашно борющегося с почти ураганным ветром, ее сердце стиснула тревога, потому что сама она по сравнению с ним чувствовала себя хрупким листком, сорванным с дерева и носящимся по воле ветра.

— Шеф, вы в порядке?

Она удивленно взглянула на Хонана, осознав, что стоит посередине улицы.

— Поехали в комиссариат, — коротко бросила она, садясь в машину.

Объяснять, что заставило ее отправиться в Уэску, было бессмысленно, с учетом результатов этой поездки. Тем не менее, Ириарте согласился с тем, что это была хорошая идея.

— Идея, которая ни к чему не привела, — со вздохом констатировала она. — Что у вас?

— Мы с помощником инспектора Сабальсой сосредоточились на компьютерах девочек. На первый взгляд в них нет ничего, что указывало бы на то, что они посещали одни и те же группы в социальных сетях или что у них есть общие друзья. К компьютеру Айнои Элизасу никто не прикасался, но компьютер Карлы после ее смерти достался ее младшей сестре, и она почти все из него поудаляла. Несмотря на это, на жестком диске сохранилась история посещений страниц в Интернете. Единственное, что нам удалось установить наверняка, это то, что все они посещали блоги, связанные с модой и стилем. Правда, совершенно разные. Они довольно активно участвовали в различных форумах, прежде всего на Туэнти[34], но группы, к которым они принадлежали, были довольно закрытыми. Ни следа назойливых ухажеров, педофилов или каких-либо Интернет-преступников.

— Что-нибудь еще?

— Немного. Звонили из лаборатории в Сарагосе. Похоже, что в прилипшей к бечевке коже, которая оказалась кожей козы, присутствуют следы еще какого-то вещества. Им только предстоит сделать анализ этого вещества, так что пока я больше ничего не могу вам сообщить.

Амайя громко вздохнула.

— Вещество, присутствующее в коже козы, — повторила она.

В ответ Ириарте развел руками, давая понять, что все это ему тоже порядком надоело.

— Ну, хорошо, инспектор, я хочу, чтобы вы обошли все кондитерские из нашего списка и расспросили их владельцев обо всех, кто там работает сейчас или работал раньше и умеет выпекать чачингорри. Пусть даже речь пойдет о людях, которые ушли от них несколько лет назад. Мы все равно встретимся с каждым из этих работников. Кто-то где-то научился выпекать пирожные такого качества. Также необходимо заново опросить всех подруг погибших девочек. Возможно, кто-то из них что-то вспомнил. Например, что какой-нибудь тип слишком пристально и долго на них смотрел, предлагал их подвезти или подходил к ним под каким-то другим предлогом. Кроме этого, я хочу, чтобы вы еще раз побеседовали с их одноклассниками, а также с учителями. Попытайтесь выяснить, не был ли кто-то из них чрезмерно любезен со своими ученицами. Я обратила внимание на то, что как минимум два учителя в разное время преподавали у всех трех девочек. Я подчеркнула их имена. Сабальса, наведите о них справки, разузнайте об их прошлом, выясните, не ходили ли о них какие-то слухи. Часто мелкие скандалы замалчиваются из соображений корпоративизма.

Она замолчала, изучающе всматриваясь в лица стоящих перед ней мужчин. Они внимательно слушали ее распоряжения, глядя на нее одновременно озабоченно и выжидательно.

— Сеньоры, мы с вами одна команда, и нам предстоит выследить и поймать убийцу, возможно, самого хитроумного из всех, с кем полиции приходилось сталкиваться за последние годы. Это означает, что всем нам придется очень трудно, но мы должны приложить все усилия и сделать это именно сейчас. Мне кажется, от нас что-то ускользает, какая-то маленькая подробность, едва заметный след. В таких преступлениях, когда убийца вступает с жертвой в такие интимные отношения, и я говорю не о сексе, а обо всем, что окружает место совершения преступления до, во время и после наступления смерти, всегда остаются улики. Преступник убивает девочек, переносит их на берег реки, иногда выбирая невероятно труднодоступные места, а потом укладывает и готовит их, как актрис, исполняющих роли в его пьесе. Очень много работы, очень много усилий, очень близкие отношения с телами жертв. Мы уже знаем, как он это делает, но если в ближайшие дни мы не выясним ничего нового, расследование может застопориться. Учитывая страх местного населения и усиление полицейских патрулей по всей долине, маловероятно, чтобы он снова взялся за дело, пока шумиха не утихнет. В настоящий момент все выглядит так, как будто убийства происходят все чаще и чаще и промежутки времени между ними становятся все более короткими. Все же я чувствую, что мы имеем дело не с безумцем, который вошел в штопор. Я думаю, что он просто воспользовался предоставившимися ему возможностями. Он не глуп. Если ему покажется, что риск слишком велик, он затаится и вернется к своей обычной жизни, не вызывающей ни у кого ни малейших подозрений. Таким образом, наш единственный шанс заключается в том, что мы будем работать, не совершая ошибок и ничего не упуская из виду.

Мужчины согласно кивнули.

— Мы его поймаем, — произнес Сабальса.

— Мы его поймаем, — повторили остальные.

Воодушевлять полицейских, принимающих участие в расследовании, ее тоже научили в Квантико. Требовательность в сочетании с подбадриванием становились жизненно важными, когда расследование затягивалось, не принося позитивных результатов, и люди начинали падать духом. Она посмотрела на свое туманное и похожее на призрак отражение в стекле огромного окна опустевшего зала для совещаний и задалась вопросом, кто из ее команды больше нуждается в произнесенных ею словах — кто-то из мужчин или она сама? Она подошла к двери и закрыла ее на задвижку. Затем она достала из кармана мобильный телефон в ту же секунду, когда он начал звонить.

Джеймс в течение пяти минут допрашивал ее, спала ли она, завтракала ли она и хорошо ли она себя чувствует. Она ему солгала, сказав, что машину вел Хонан, а она всю дорогу спала. Видимо почувствовав, что ей не терпится закончить разговор, Джеймс вырвал у нее обещание быть дома к ужину и наконец попрощался. Амайя понимала, что вместо того, чтобы успокоить супруга, она встревожила его еще сильнее. Она никого не любила сильнее, чем Джеймса, и, тем не менее, так дурно с ним обращалась. Осознание своей вины перед ним тяжелым грузом навалилось на ее совесть.

Она перелистала записную книжку. Алоизиус Дюпре. Взглянув на часы, она быстро подсчитала время в штате Луизиана. В Элисондо было полдесятого, значит, в Новом Орлеане полтретьего ночи. Если ей повезет и если специальный агент Дюпре не изменил своим привычкам, он не должен был еще спать. Она нажала кнопку вызова. Ожидать пришлось недолго. Не успел отзвучать второй гудок, как ее слуха достиг хриплый голос агента Дюпре, напомнив ей об очаровании юга, которым так гордились жители Луизианы.

Mon Dieu! Инспектор Саласар! Чем я обязан этому неожиданному удовольствию?

— Привет, Алоизиус! — отозвалась она, улыбаясь и удивляясь радости, охватившей ее при звуке его голоса.

— Привет, Амайя, как дела? У тебя все хорошо?

— Увы, mon ami, нет, у меня не все хорошо.

— Я тебя слушаю.

На протяжении получаса Амайя безостановочно говорила, выдвигая и снова отметая различные теории, пытаясь изложить все как можно более кратко и при этом ничего не упустить. Когда она закончила, повисшая на линии тишина показалась ей такой абсолютной, что на мгновение она испугалась, что связь оборвалась. Но затем она услышала вздох Алоизиуса.

— Инспектор Саласар, ты, вне всякого сомнения, самый лучший следователь из всех, кого я когда-либо знал, а я знал и знаю очень многих. И это объясняется отнюдь не безупречным использованием всевозможных полицейских методов. Помнишь, мы часто это обсуждали, когда ты была здесь? То, что делает тебя исключительным следователем и что заставило твоего босса поручить тебе руководство этим расследованием, это то, что ты нутром чуешь правильный след, и это, mon amiе, именно то, что отличает уникальных детективов от обычных полицейских. Ты обрушила на меня гору информации, составила психологический портрет убийцы не хуже любого следователя ФБР, и ты постепенно продвигаешься к раскрытию преступления… Но ты ничего не сказала мне о том, что ты чувствуешь нутром, что говорит тебе интуиция. Как ты его воспринимаешь? Он близко? Он болен? Ему страшно? Где он живет? Как он выглядит? Что он ест? Верит ли он в Бога? Насколько хорошо у него работает кишечник? Живет ли он регулярной половой жизнью? И самое важное — как это все началось? Если ты остановишься и хорошенько задумаешься, ты найдешь ответы на все эти вопросы и не только. Но прежде всего, ты должна ответить на самый главный вопрос: что мешает расследованию, что забило его русло? И не говори мне, что все дело в этом ревнивом полицейском, потому что ты, инспектор Саласар, выше всей этой ерунды.

— Я знаю, — почти шепотом ответила она.

— Вспомни то, чему тебя научили в Квантико: если ты чувствуешь на своем пути помехи, отступи, перезагрузись, начни все сначала. Иногда это единственный способ разблокировать мозг, неважно, человеческий или кибернетический. Перезагрузись, инспектор. Выключись и снова включись и начни сначала.

Выйдя в коридор, она успела заметить кожаную куртку инспектора Монтеса. Она помедлила несколько мгновений, а когда услышала характерное шипение дверей закрывающегося лифта, вошла в кабинет, в котором работал помощник инспектора Сабальса.

— Здесь был инспектор Монтес?

— Да, он только что ушел. Вы хотите, чтобы я его вернул? — произнес Сабальса, вставая со стула.

— Нет, в этом нет необходимости. Вы не могли бы сообщить мне, о чем вы говорили?

Сабальса пожал плечами.

— Да так, ни о чем особенном: о расследовании, о новостях, я ввел его в курс дела, поскольку его не было на совещании, вот и все, пожалуй… Ах да, мы обсудили вчерашний матч между «Барселоной» и мадридским «Реалом»…

Амайя внимательно посмотрела на помощника инспектора и уловила исходящую от него неуверенность.

— Я поступил неправильно? Монтес ведь входит в нашу группу, верно?

Амайя молча смотрела на него. У нее в голове продолжал звучать голос специального агента Алоизиуса Дюпре.

— Нет, не беспокойтесь, все хорошо…

Спускаясь в лифте, в котором все еще витали наиболее пикантные нотки одеколона Монтеса, она думала о том, что она грубо солгала Сабальсе. Ему было о чем беспокоиться, потому что все было плохо.

36

Мелкий дождь, который не прекращался несколько часов, промочил долину так сильно, что трудно было представить себе, что она когда-нибудь сможет высохнуть. Все вокруг было мокрым и блестящим, потому что солнечные лучи неуверенно пробивались сквозь плотную пелену облаков, отрывая клочья тумана от крон обнаженных деревьев. У Амайи из головы не шел вопрос специального агента Дюпре: что забило русло расследования? Ее как всегда изумила гениальность этого потрясающего ума. Не случайно, несмотря на всю неординарность своих методов, Дюпре был одним из лучших аналитиков ФБР. Менее чем за тридцать минут телефонного разговора Алоизиус Дюпре расчленил ее дело и ее саму и с ловкостью хирурга указал на проблему. Вот здесь, произнес он, как будто воткнув булавку в карту. Несомненным было и то, что все это она знала сама. Она знала это еще прежде, чем набрала номер Дюпре. Она знала это прежде, чем он ответил ей с берегов Миссисипи. Да, специальный агент Дюпре, что-то забило русло расследования, но она не была уверена в том, что ей хочется смотреть туда, куда вонзилось острие булавки.

Она села в машину, захлопнула дверцу, но не спешила заводить двигатель. В салоне было холодно, и стекла, усыпанные микроскопическими жемчужинами дождя, усиливали ощущение сырости и грусти.

— Что забило русло расследования, — прошептала Амайя.

У нее в душе нарастала безумная ярость, поднимаясь из живота, как столб дыма от пожара. Но вслед за яростью поднялся страх, иррациональный и острый, желание бежать, спрятаться от всего этого, бежать очертя голову, куда глаза глядят, найти место, где она сможет чувствовать себя в безопасности, где ее не будет терзать ощущение неминуемой и чудовищной опасности, раздирающей ее душу в последнее время. Зло уже ее не подстерегало, зло окружало ее своим враждебным присутствием, преследовало по пятам, окутывая ее тело подобно туману, дыша ей в затылок и насмехаясь над ужасом, который ему удавалось ей внушить. Она ощущала его близость, бдительную, молчаливую и неотвратимую, как ощущают болезнь и смерть. У нее в душе звенел сигнал тревоги, умоляя ее бежать, спасаться, и ей хотелось это сделать, но она не знала, где можно скрыться от этой угрозы. Она опустила голову на руль и сидела так несколько минут, ощущая, как страх и ярость овладевают всем ее существом. Внезапный стук в окно заставил ее вздрогнуть. Она хотела опустить стекло, но сообразила, что до сих пор не завела двигатель. Она открыла дверцу, и к ней наклонилась молодая девушка в полицейской форме.

— Вы хорошо себя чувствуете, инспектор?

— Да, отлично. Это просто усталость. Сами понимаете.

Девушка кивнула, как будто знала, о чем говорит Амайя, и добавила:

— Если вы очень устали, возможно, вам не следует вести автомобиль? Хотите, я найду кого-нибудь, кто отвезет вас домой?

— Нет, я справлюсь сама, — ответила Амайя, пытаясь выглядеть как можно бодрее. — Спасибо.

Она завела двигатель и выехала с парковки под бдительным взглядом девушки. Некоторое время она бесцельно ездила по Элисондо. По улице Сантьяго, а затем по Франциско Хоакина Ириарте до рынка, по Гилчаурди до Мендитурри и снова на Сантьяго, по Алдуидес до кладбища. Она остановила машину у входа и, не выходя наружу, залюбовалась двумя лошадьми из близлежащей деревушки, которые стояли на краю поля, свесив свои царственные головы над шоссе. Железная калитка в каменной стене кладбища выглядела запертой, хотя, пока она там сидела, из нее вышел мужчина, который в одной руке нес раскрытый зонтик, несмотря на то что дождь давно прекратился, а в другой туго завернутый пакет. Она задумалась об этой привычке мужчин, живущих в деревне или на берегу моря, никогда не носить сумок. Они просто заворачивали то, что им приходилось нести, что бы это ни было: одежда, инструменты, обед, в кусок ткани или собственную рабочую одежду и перевязывали этот сверток веревкой. Определить, что находится в таком пакете, было совершенно невозможно. Мужчина зашагал по дороге, ведущей в Элисондо, а Амайя снова посмотрела на калитку, которую он оставил приоткрытой. Выйдя из автомобиля, она подошла к решетке и плотно ее закрыла, одновременно бросив беглый взгляд внутрь города мертвых. Затем она вернулась в машину и завела двигатель.

Здесь не было того, что она искала.

У нее в душе одновременно бушевали досада, грусть и негодование, заставляя ее сердце биться так сильно, что внезапно она ощутила, что воздуха в салоне автомобиля не хватает, чтобы обеспечить потребность ее легких. Она опустила стекла и долго ехала с открытыми окнами, глубоко вдыхая свежий воздух и забрызгивая салон каплями воды, прилипшими к корпусу ее машины снаружи. Звонок телефона, брошенного на переднее пассажирское сиденье, прервал череду ее мрачных мыслей. Она недовольно посмотрела на телефон и немного сбросила скорость, прежде чем протянуть руку к аппарату. Это был Джеймс.

— Черт, ты что, не можешь ни на минуту оставить меня в покое? — пробормотала она, глядя на экран.

Она нажала кнопку сброса, негодуя на навязчивость Джеймса, и швырнула телефон на заднее сиденье. Она была так зла на мужа, что была готова отхлестать его по щекам. «Почему весь мир считает, что имеет право давать мне советы? — спрашивала она сама себя. — Почему все уверены в том, что знают, что мне нужно? Тетя, Роз, Джеймс, Дюпре и даже эта дежурная из комиссариата».

— Идите вы все в жопу! — прошептала она. — Пошли к черту и оставьте меня в покое.

Она ехала в горы. Извилистая дорога заставила ее сосредоточиться на процессе управления автомобилем, что мало-помалу помогло ей успокоиться и расслабиться. Она вспомнила, как много лет назад, когда она была студенткой и напряжение во время экзаменов приводило ее в такое состояние, в котором она не могла запомнить больше ни одного слова, у нее появилась привычка садиться за руль и покидать Памплону. Иногда она доезжала до Хавьера или даже до Эунате, а когда возвращалась домой, напряжение улетучивалось и она снова могла заниматься.

Места показались ей знакомыми, и она вспомнила, что встречалась здесь с лесниками. Свернув на лесную дорогу, она проехала еще пару километров, объезжая лужи, которые образовались здесь во время дождя, в последние дни лившего почти беспрерывно, и которые на этой глинистой почве уже начали напоминать небольшие озера. Она выбрала место, свободное от глины, остановилась и вышла из машины. Тут снова зазвонил телефон, и она с грохотом захлопнула дверь.

Амайя зашагала было по дороге, но глина тут же начала налипать на плоские подошвы ее туфель, с каждым шагом все больше затрудняя ходьбу. Вытерев подошвы о траву, она углубилась в лес, как будто идя на какой-то мистический зов. Ночной дождь не сумел проникнуть сквозь густое сплетение ветвей, и земля под кронами деревьев казалась сухой и чистой, как будто ее недавно подметали горные ламии, эти феи леса и реки, которые расчесывали свои волосы гребнями из золота и серебра, днем спали под землей и выходили на поверхность только с сумерками, с тем чтобы соблазнять путешественников. Они вознаграждали мужчин, которые соглашались лечь с ними, и карали тех, кто пытался украсть у них гребень, наделяя их ужасными уродствами.

Под сводом леса, образованным кронами деревьев, Амайя ощутила то же, что всегда чувствовала в храме, — уединение и присутствие Бога. Она в изумлении подняла глаза, чувствуя, как ярость, подобно мощному кровотечению, покидает ее тело, унося с собой как зло, так и силы. Она расплакалась. Слезы потоком хлынули из ее глаз. Отчаянные рыдания, казалось, рвутся из глубины души. Чтобы не упасть обессиленно на землю, она, как обезумевшая друидесса, обхватила ствол дерева, как это, возможно, делали ее предки, и плакала, уткнувшись лицом в ствол, смачивая слезами кору дерева. Не в силах больше превозмогать слабость, она соскользнула вниз, не выпуская дерево из объятий, и села на землю. Плач постепенно затих, но она продолжала сидеть, обреченно и опустошенно прижимаясь к стволу. Собственную душу она сравнивала с домом, построенным на скалистом берегу. Беспечные хозяева забыли закрыть окна и двери и защитить дом от бури, и теперь в нем бушевала нечестивая злоба, разрушив всю обстановку, уничтожив всякое подобие порядка, который она так тщательно наводила. Здесь больше не было ничего, кроме ярости, выползающей из темных углов, занимающей все опустевшее пространство ее души. У ярости не было цели и имени, она была слепой и глухой, и Амайя чувствовала, как она растет и крепнет, захватывая ее внутренности, подобно пожару, раздуваемому ветром.

Свист был таким громким, что на мгновение заполнил все вокруг. Амайя резко развернулась в поисках источника звука, а ее рука метнулась к пистолету. Она напряженно вслушивалась в тишину леса. Ничего. Свист прозвучал снова, совершенно отчетливо, на этот раз у нее за спиной. Один длинный свисток и сразу вслед за ним второй, короткий. Амайя вскочила на ноги и начала всматриваться в чащу в полной уверенности, что там кто-то есть. Она никого не увидела.

Снова раздался короткий свисток, как будто кто-то пытался привлечь к себе внимание. Она удивленно обернулась и успела разглядеть между деревьями высокий бурый силуэт, тут же скрывшийся за толстым стволом дуба. Амайя хотела выхватить пистолет, но передумала, потому что интуитивно чувствовала, что этот силуэт не таит в себе угрозы. Она стояла неподвижно, всматриваясь в то место, где он скрылся из вида и от которого до нее не было и ста метров. Метрах в трех правее величественного дуба закачались нижние ветки, и из-за них вышла прямая фигура с длинной каштановой шевелюрой с проседями. Существо двигалось неторопливо, как будто исполняя между деревьями какой-то древний танец, и избегало смотреть в сторону Амайи. Тем не менее, оно позволило разглядеть себя достаточно отчетливо, чтобы не оставить ни малейшего места сомнениям. Затем оно скрылось за дубом и исчезло. Было так тихо, что Амайя слышала собственное дыхание. Поступок гостя наполнил ее душу умиротворением, на которое она уже считала себя неспособной. От этой бесконечной тишины и осознания того, что она наблюдала чудо, ее губы сами собой расплылись в блаженной улыбке, которая продолжала озарять ее лицо, когда она взглянула в зеркало заднего вида. Она застегнула кобуру пистолета, которую инстинктивно открыла, но из которой так и не извлекла свой «Глок». Она вспомнила ощущение ужаса, вначале охватившее ее при появлении существа, и глубокую безмятежность, тут же сменившую страх. Безграничная детская радость распирала ее грудь, как будто снова наступило волшебное рождественское утро ее детства.

Амайя села за руль и проверила телефон. Шесть пропущенных вызовов, все от Джеймса. Она нашла в записной книжке номер доктора Ткаченко и нажала кнопку вызова. В трубке зазвучали гудки, но Амайя прервала звонок. Она завела двигатель и осторожно поехала обратно. Выбравшись на шоссе, она нашла безопасное место, остановилась на широкой обочине и снова набрала номер Нади. Резкий акцент доктора Ткаченко поприветствовал ее с другого конца линии.

— Инспектор, где вы? Я слышу вас очень плохо.

— Доктор, вы говорили мне, что оставили в лесу видеокамеры, расположенные в тщательно выбранных местах. Это действительно так?

— Да, так и есть.

— Я только что побывала в том месте, где мы с вами встретились в первый раз. Вы его помните?

— Да, там находится одна из наших камер…

— Доктор… Мне кажется, что я видела… медведя.

— Вы так думаете?

— …Мне так кажется.

— Инспектор, не то чтобы я вам не доверяла, но, если бы вы увидели медведя, вы были бы в этом твердо убеждены. Поверьте мне, это зрелище не оставляет места сомнениям.

Амайя молчала.

— Или, возможно, вы не знаете, что именно вы видели.

— Я это знаю совершенно точно, — прошептала Амайя.

— …Конечно, инспектор, — это прозвучало, как инспекторра. — Я просмотрю записи и позвоню вам, если увижу медведя.

— Спасибо.

— Не за что.

Амайя попрощалась с Надей и набрала номер Джеймса. Когда он ответил, она просто произнесла:

— Я возвращаюсь домой, любимый.

37

Извечный звук включенного телевизора, аромат рыбного супа и горячего хлеба заполняли дом, но на этом нормальность заканчивалась. Будучи следователем, она сразу отметила признаки того, что обстановка вокруг нее изменилась. Она почти кожей чувствовала, какие разговоры о ней шли здесь в ее отсутствие, но прекратились с ее появлением, зависнув над ее головой подобно грозовой туче. Она села в кресло перед камином и в ожидании ужина начала пить чай, который ей подал Джеймс. Она сделала глоток и отметила, что это простое действие несколько ослабило напряжение, с которым наблюдали за ней ее близкие. То, что они говорили о ней, не вызывало ни малейших сомнений, как и то, что они были очень встревожены. Тем не менее, Амайя ничего не могла с собой поделать, и их беспокойство восприняла как посягательство на свою частную жизнь.

«Почему вы не можете оставить меня в покое?» — снова воскликнул ее внутренний голос. Слепая ярость, обуревавшая ее в лесу, вспыхнула с новой силой, раздуваемая косыми взглядами, сдержанными движениями и примирительными словами ее близких. «Неужели они не понимают, что это только раздражает меня? — спрашивала себя Амайя. — Почему они не могут вести себя нормально и не хотят оставить меня в покое? В таком покое, как тот, который я нашла в лесу».

Этот полнозвучный свист, все еще звучащий у нее в голове, и воспоминание о промелькнувшем перед ней видении, помогли ей снова обрести спокойствие и безмятежность. Она вспомнила тот момент, когда он вышел из-под нависающих ветвей дерева. Как спокойно он повернулся, не глядя на нее, но позволяя смотреть на себя. Ей на ум пришли истории о явлении Девы Марии Бернадетте и пастушкам из Фатимы, которые когда-то рассказывал ей священник, обучавший ее катехизису. Ей всегда хотелось понять, почему дети не испугались привидения и не убежали прочь. Откуда они могли знать, что перед ними Пресвятая Дева? Почему в них не было страха? Она вспомнила, как ее собственная рука дернулась в поисках оружия, которое вдруг показалось ей совершенно ненужным. Как ее охватило чувство глубокого умиротворения и безграничной радости, заполнившее грудь и не оставившее в сердце ни тени сомнения, ни следа тревоги и боли.

Но даже в глубине души она не решалась наделить его именем. Та ее часть, которая была офицером полиции, женщиной ХХI века, образованной горожанкой, отказывалась даже поднимать вопрос об имени, потому что, вне всякого сомнения, это был медведь. Это не могло быть ничем иным. И все же…

— Над чем ты смеешься? — поинтересовался наблюдавший за ней Джеймс.

— Что? — удивленно спросила она.

— Ты смеялась… — не скрывая радости, заявил Джеймс.

— А… — немного растерялась Амайя, изумившись тому, как подействовало на нее это воспоминание. — Видишь ли, это одна из тем, на которые я не могу говорить, — начала оправдываться она.

— Ничего страшного, — успокоил ее Джеймс, — я в любом случае очень рад. Я уже очень давно не видел тебя такой веселой.

Ужин прошел спокойно. Тетя что-то рассказывала об одной из своих подруг, собравшейся в поездку в Египет, а Джеймс подробно описал Амайе свой день, который он провел на зимнем рынке, расположенном где-то неподалеку от Элисондо, где, судя по всему, продавалась лучшая зелень в долине. Роз в основном молчала и лишь подолгу задерживала на лице Амайи обеспокоенный взгляд, чем сумела снова испортить ей настроение. Едва встав из-за стола, Амайя направилась к лестнице, сославшись на усталость.

— Амайя, — окликнула ее тетя. — Я знаю, что тебе необходимо поспать, но, мне кажется, вначале мы должны поговорить о том, что с тобой происходит.

Она замерла посередине лестницы и медленно обернулась, запасясь терпением, но, не сумев скрыть свое раздражение.

— Спасибо за заботу, тетя, но со мной ничего не происходит, — произнесла она, обращаясь одновременно к сестре и Джеймсу, которые стояли за спиной тети, напоминая древнегреческий хор, остановившийся у подножия лестницы. — Я провела две ночи без сна, а кроме того, нахожусь в состоянии постоянного стресса…

— Амайя, я это понимаю, еще как понимаю, но сон не всегда приносит отдых.

— Тетя…

— Ты помнишь, о чем ты попросила меня вчера, когда твоя сестра тебе гадала? Что ж, сейчас настал нужный момент, я тебе погадаю, и мы поговорим о том зле, которое тебя мучает.

— Тетя, прошу тебя, — взмолилась Амайя, покосившись на Джеймса.

— Именно поэтому, Амайя. Ты не считаешь, что твоему мужу пора обо всем узнать?

— Пора узнать о чем? — вмешался Джеймс. — Что я должен знать?

Энграси смотрела на Амайю, как будто спрашивая у нее позволения продолжать говорить.

— О боже! — выдохнула Амайя, обессиленно опускаясь на ступеньки. — Смилуйтесь надо мной. Я вымоталась, и сегодня у меня уже ни на что не осталось сил. Я больше не могу. Подождем до завтра. Я взяла на завтра выходной, и даю вам слово, что мы обязательно поговорим. Но сегодня у меня от усталости уже даже мысли путаются.

Джеймса явно обрадовала перспектива провести день с женой, и, хотя он был заинтригован, в конце концов он встал на ее сторону.

— Отлично, завтра как раз воскресенье. Мы собирались с утра отправиться в горы, а потом тетя приготовит нам жаркое из барашка. Мы пригласили к ужину твою сестру Флору.

Перспектива ужинать со старшей сестрой ей абсолютно не улыбалась, но продолжать этот разговор ей хотелось еще меньше, и она капитулировала.

— Прекрасная идея, — вздохнула она, поднимаясь и поспешно взбегая по лестнице, прежде чем ее близкие успели еще что-то добавить или возразить.

Специальный агент Алоизиус Дюпре взял из рук Антуаны пакет, который она извлекла из подсобки своего битком набитого всякой всячиной магазинчика. Туристы, приезжающие на карнавал, обожали такие местечки, как это, заваленные безделушками и побрякушками, имеющими отношение к древней религии этих мест и выхолощенному вуду. Все гости Нового Орлеана стремились увезти из него всевозможные ожерелья и амулеты, чтобы дома похвастаться перед своими друзьями. Он прямиком направился к Антуане Мейре и сунул ей в руку список необходимых ему ингредиентов и две банкноты по пятьсот долларов. Это было дорого, но он знал, что Нана не примет посредственные продукты из какого-либо другого источника. Он остановился под балконами одной из старых гостиниц улицы Сен-Шарль, глядя на красочное шествие Марди-Гра, популярного новоорлеанского карнавала, двигающегося по улицам Французского квартала и постоянно впитывающего в себя волны шумных и потных горожан. Тридцатиградусная жара и наползающая с Миссисипи влажность обволакивали всех, кто находился на улицах, а воздух казался плотным и тяжелым, что поощряло потреблять пиво тех поклонников карнавала, которые и без того не нуждались в особом поощрении. Алоизиус дождался, пока основная толпа пройдет мимо, и перешел дорогу, углубившись в один из узких проходов между домами, где от жары трескались деревянные фасады, на побелку которых муниципалитет так и не выделил средства. На стенах все еще виднелись следы, позволявшие определить, до какого уровня поднялась вода во время рокового для города урагана Катрина. Он поднялся по наружной лестнице, скрипевшей, как высохшие кости старца, и вошел в темный коридор, скудно освещенный старинной лампой Тиффани, которая казалась подлинной и, вероятно, таковой и являлась. Лампа стояла на подоконнике крохотного оконца в конце коридора, насыщенного запахами эвкалипта и пота. Алоизиус направился прямиком к последней двери и постучал костяшками пальцев. Изнутри донесся шепот, вопрошающий о том, кто пришел.

— Je suis Aloisius [35] .

Дверь открылась. Старушка, едва достававшая головой до его груди, бросилась к нему в объятия.

— Mon cher et petit Aloisius[36]. У тебя какое-то дело к твоей старой Нане?

— О, Нана, от тебя ничего не скроешь. Откуда ты все знаешь? — смеясь, ответил Алоизиус.

— Parce que je suis très vieille[37]. Такова жизнь, mon cher. Когда я, наконец, стала мудрой, оказалось, что я уже слишком стара, чтобы участвовать в Марди-Гра, — с улыбкой посетовала старушка. — Что ты мне принес? — поинтересовалась она, глядя на коричневый пакет без надписей, который он держал в руке. — Это случайно не подарок?

— В каком-то смысле подарок, Нана, но не для тебя, — ответил он, протягивая ей пакет.

— Поверь мне, mon cher enfant[38], мне вряд ли когда-нибудь захочется получать от тебя такие подарки, — произнесла женщина, изучая содержимое пакета. — Я вижу, ты побывал в магазине Антуаны Мейре.

— Oui [39] .

Il est le meilleur[40], — одобрительно кивнула старушка, обнюхивая какие-то сухие белесые корни, которые в полумраке ее комнаты напоминали кости человеческой кисти.

J’aide une amie, une femme qui est perdue et doit trouver sa voie[41].

— Заблудилась, говоришь? Comment perdue[42]?

— Она заблудилась в своей собственной преисподней, — ответил Алоизиус.

В пакете лежало более тридцати ингредиентов, тщательно завернутых в пакетики из плотной бумаги, упакованных в маленькие коробочки и разлитых в крошечные бутылочки, наполненные маслянистыми и запрещенными в пятидесяти штатах жидкостями. Все это Нана разложила на большом дубовом столе, который занимал почти всю комнату.

C’est bien[43], — произнесла она, — но тебе придется помочь мне передвинуть мебель, чтобы у меня было достаточно места, и нарисовать пентограммы на полу. Твоя бедная Нана очень умная, но это не освобождает ее от артрита.

38

Настольная лампа озаряла все вокруг белым и слишком ярким светом. Амайя обошла весь дом в поисках менее мощной лампочки. Она выяснила два факта: Энграси заменила все лампочки этими жуткими энергосберегающими лампами, а патроны в ее спальне были меньшего диаметра, что отличает их от всех остальных патронов в доме. Джеймс молча наблюдал за ней, лежа на кровати. Он был хорошо знаком с этим ритуалом и знал, что жена не успокоится, пока не изыщет способ почувствовать себя хорошо. Она села на кровать и, не скрывая раздражения, уставилась на лампу, как будто перед ней находилось какое-то омерзительное насекомое. Взяв со стула фиолетовую пашмину, она прикрыла абажур и посмотрела на Джеймса.

— Слишком много света, — пожаловалась она.

— Ты права, — согласился он.

Она взяла лампу за подставку и поставила ее на пол, между стеной и тумбочкой. Затем она открыла одну из картонных папок, стопкой лежавших на ее туалетном столике, и в виде ширмы установила ее в нескольких сантиметрах от света. Теперь лампа была почти закрыта в углу. Амайя обернулась к Джеймсу, чтобы убедиться, что освещенность комнаты значительно снизилась, а затем со вздохом легла и прижалась к нему. Он тут же приподнялся на локте и принялся гладить ее лоб и волосы.

— Расскажи мне, что ты делала в Уэске?

— Попусту теряла время. Я была почти уверена, что мы найдем какое-то соответствие между предметами, обнаруженными на местах преступлений. Эти ученые взялись сделать нам кое-какие анализы, до которых в нашей лаборатории еще не добрались. Если бы мы получили результаты, на которые я рассчитывала, это предоставило бы нам возможность сосредоточиться на более конкретном участке работы. Мы смогли бы опросить торговцев. Поселки в долине маленькие, и наверняка продавцы вспомнили бы, кто покупал… эти штуки, на след которых мы никак не можем выйти. Но мы так ничего и не выяснили, и это открывает перед нами бесконечное количество вариантов: их привезли из другой местности, из другой провинции, или, что более вероятно, убийца изготовил их самостоятельно или попросил сделать это кого-то из членов семьи. Это должен быть кто-то очень близкий, к кому он мог бы обратиться с такой просьбой.

— Не знаю, мне трудно представить себе серийного убийцу, который что-то изготавливает кустарным способом…

— С этим типом такое вполне возможно. Мы считаем, что на самом деле он стремится к возрождению традиций, а эта вещь уж точно традиционная. Да и вообще, другие убийцы обнаруживали склонность к изготовлению бомб, кустарного оружия, ядов… Они считали, что в том, что они делают, есть смысл.

— И что теперь?

— Не знаю, Джеймс. Фредди из числа подозреваемых мы исключили, парня Карлы тоже, отец Йоханы не имел к первым трем преступлениям никакого отношения, кроме того, он приезжий. Мы ничего не выяснили ни у ближайших родственников, ни у друзей. Подозрительных личностей или педофилов в окрестностях никто не заметил, а преступники, осужденные за сексуальное насилие, либо имеют алиби, либо сидят в тюрьме. Единственное, что нам остается, это то, что ненавидят все следователи.

— Ожидать, — кивнул Джеймс.

— Ожидать, пока этот мерзавец проявит себя еще раз, ожидать, что он совершит ошибку, что он занервничает или в своем тщеславии предоставит нам какую-то деталь, которая приведет нас прямиком к нему.

Джеймс наклонился к жене и поцеловал ее. Затем он слегка отстранился, чтобы посмотреть ей в глаза, и поцеловал ее снова. Сначала Амайя хотела его оттолкнуть, но после второго поцелуя ощутила, как напряжение улетучилось куда-то очень далеко. Она положила ладонь на затылок Джеймса и скользнула рукой вниз по его телу, прижимая его к себе, стремясь еще сильнее ощутить вес его тела на своем. Нащупав край его футболки, она потянула ее наверх, обнажая грудь возлюбленного, одновременно избавляясь от своей майки. Она обожала ощущение его напрягшегося тела, прижимающегося к ней все сильнее. Он был великолепен в своей наготе, напоминал древнегреческого атлета, а тепло его кожи сводило ее с ума. Она лихорадочно скользила пальцами по его спине, пока ее ладони не легли на ягодицы, наслаждаясь ощущением напрягшихся мышц и исходящей от него силы, а также поцелуями, которыми Джеймс покрывал ее шею и грудь. Ей нравилось заниматься любовью плавно и неторопливо, и обычно их секс бывал элегантным и исполненным взаимного доверия. Тем не менее иногда желание охватывало ее внезапно, нарастая стремительно и безудержно, и она сама изумлялась его мощи. Оно туманило рассудок и заставляло почувствовать себя животным, способным на все. Когда они отдавались друг другу, она испытывала потребность говорить, рассказывать ему, как она его хочет, как она его любит и сколько счастья дарит ей секс с ним. Она ощущала себя в плену у собственного восторга, и она знала, что ей никогда не удастся выразить словами все, что она чувствует. Она не подбирала ласковые слова, они приходили к ней интуитивно. Их тела скользили в жарком танце, как будто перетекая друг в друга. Но как бы они ни стремились к этому, их губам и рукам не удавалось передать друг другу всю силу их страсти, а рвущиеся из души слова любви звучали хрипло и прерывисто. И она ощущала, как где-то глубоко внутри нарастает и набирает силу водоворот чувств, страстей и инстинктов, подобно цунами вырывается на поверхность, сметая рассудок и здравый смысл и увлекая ее в безбрежность, которая ее пугала, но одновременно безудержно влекла, похожая на пропасть, скрывающую в своей бездонной глубине все, что нельзя произносить, все самые мучительные желания, пылающие страсти, дикие инстинкты, отчаяние и нечеловеческую боль. Все это вихрем проносилось сквозь нее перед мгновением высшего наслаждения, и она не могла понять, что ей открылось — сердце Бога или двери в преисподнюю. Это было познание пути к вечности бытия или жестокое откровение о том, что дальше ничего нет, которое ее разум милосердно стирал уже через мгновение после кульминации, и ее горячей паутиной опутывала дремота, погружая ее в глубокий сон, где ей что-то шептал голос Дюпре.

Она открыла глаза и моментально успокоилась, узнав знакомые очертания спальни, подсвеченные молочно-белым сиянием задвинутой в самый угол лампы. Она различала не меньше сотни различных оттенк