Book: Генерал Деникин



Генерал Деникин

Владимир Черкасов-Георгиевский

Генерал Деникин

В историографии XX века генерал А. И. Деникин наиболее известен выдающимся полководцем Белой армии, в то время как он являлся и замечательным военным деятелем им пера то рекой России, заслуженным офицером на фронтах русско-японской и Первой мировой войн. Эта книга также раскрывает образ Деникина-публициста и писателя. Благодаря архивным исследованиям, личной встрече автора этой биографии с дочерью генерала М. А. Деникиной во Франции, читатель может познакомиться с совершенно новыми фактами из жизни бывшего белогвардейского главкома в эмиграции.

Пролог

«Деникина из маленького и большого Парижа»

Для меня город, носивший славное имя Государыни Императрицы Екатерины Великой, достопримечателен и поныне дважды. Во-первых, оттого что даже «в роли» Краснодара он описан в романе В. И. Лихоносова как «Наш маленький Париж» – одноименный своим названием белоэмигрантской Мекке во Франции. Во-вторых, здесь была столица белых Вооруженных Сил Юга России (ВСЮР), и в начале марта 1919 года на Соборной улице Екатеринодара у Главнокомандующего добровольцев генерала Антона Ивановича Деникина родилась дочка Марина, которую я отлично знаю, встречаюсь с нею в Версале и переписываюсь как автор книг «Генерал Деникин», «Вожди Белых армий» и готовящейся к печати в московском издательстве «Центрполиграф»: «Барон Петр Николаевич Врангель – последний рыцарь Российской Империи».


Как выглядел А. И. Деникин екатеринодарского периода своей жизни? Член Особого совещания – правительства ВСЮР, управлявший его Отделом пропаганды, «главный идеолог деникинской диктатуры» профессор К. Н. Соколов описывал:


«Наружность у наследника Корнилова и Алексеева самая заурядная. Ничего величественного. Ничего демонического. Просто русский армейский генерал, с наклонностью к полноте, с большой голой головой, окаймленной бритыми седеющими волосами, с бородкой клинышком и закрученными усами. Но прямо пленительна застенчивая суровость его неловких, как будто связанных, манер, и прямой, упрямый взгляд, разрешающийся добродушной улыбкой и заразительным смешком… В генерале Деникине я увидел не Наполеона, не героя, не вождя, но просто честного, стойкого и доблестного человека, одного из тех «добрых» русских людей, которые, если верить Ключевскому, вывели Россию из Смутного времени».

Князь Е. Н. Трубецкой:

«Неясность его мыслей и недальновидность его планов… кристальная чистота и ясность нравственного облика».


Член Совета государственного объединения в Киеве А. М. Масленников:

«Чудесный, должно быть, человек. Вот такому бы быть главою государства, ну, конечно, с тем, чтобы при нем состоял премьер-министр, хоть сукин сын, да умный».


Сам же диктатор Антон Иванович, которого сотрудники за глаза добродушно прозвали «царем Антоном», мечтал, «когда все кончится», купить себе клочок южнорусской, кубанской земли. Грезилось ему, чтобы участок был около моря, с садиком и небольшим полем, где ловко сажать капусту. Так он и писал жене со ставропольского фронта:

«Ох, Асенька, когда же капусту садить?»


Заявил генерал и посетившей его в Екатеринодаре группе представителей кадетской партии:

– Моя программа сводится к тому, чтобы восстановить Россию, а потом сажать капусту.


Загорелось солнышко на семейном небосклоне Деникина, старшего на 19 лет своей жены (с какой повенчался в Новочеркасском соборе на Рождество 1918 г. под перестук выстрелов), когда у них в бывшем доме предпринимателя Фотиади, который сейчас в Краснодаре занимает театр «Премьера», родилась дочь. О сыне Антон Иванович мечтал, но и девочка от красавицы-жены – тоже хорошо.


Родилась Марина, которая станет во Франции крупной писательницей Мариной Деникиной-Грей, у «хозяина» юга России в полунищенской обстановке. Сам «царь Антон» ходил по теплой весне в тяжелой черкеске, и по секрету пояснял ее необходимость:

– Штаны последние изорвались, а летняя рубаха их не может прикрыть.


«Рубахой» тогда называли гимнастерку. Сапоги у генерала тоже были дырявы, а разродившаяся жена сама стряпала в чаду кухни на Соборной улице, где в парадных комнатах наносила ей визиты, например, графиня Панина. Очевидец свидетельствовал, что Деникин «довольствовался таким жалованьем, которое не позволяло ему удовлетворить насущные потребности самой скромной жизни». Аскет Антон Иванович и офицерство приучал к этому, о чем «особист» К. Н. Соколов позже писал, что данная практика выводила «на выбор между героическим голоданием и денежными злоупотреблениями». Соколов также отмечал:


«Если взятки и хищения так развились на Юге России, то одной из причин тому являлась именно наша система голодных окладов».

Многие указывали Деникину на большую разницу в «зарплате» его офицеров с донским, кубанским войском и предрекали:

«Такое бережливое отношение к казне до добра не доведет, нищенское содержание офицеров будет толкать их на грабежи».


С присылкой в Новороссийск к началу лета 1919 г. запасов английского обмундирования Антон Иванович приоделся и продолжил из разъездов изливать душу в письмах жене, пестующей дочку в Екатеринодаре:

«Нет душевного покоя. Каждый день – картинахищений, грабежей, насилий по всей территории вооруженных сил. Русский народ снизу доверху пал так низко, что не знаю, когда ему удастся подняться из грязи. Помощи в этом деле ниоткуда не вижу. В бессильной злобе обещаю каторгу и повешение… Но не могу же я сам один ловить и вешать мародеров фронта и тыла…»

«Особое совещание определило мне 12 000 рублей в месяц. Вычеркнул себе и другим. Себе оставил половину (около 6 300 рублей). Надеюсь, ты не будешь меня бранить…»

* * *

Как же началась моя Деникиниана?


После санкт-петербургских похорон в июле 1998 года останков, найденных под Екатеринбургом, я позвонил из Москвы 79-летней дочери генерала Деникина Марине Антоновне, отдыхавшей в семье сына в Аркашоне на французском побережье Атлантики. В августе она должна была возвратиться домой в Версаль, и мы договаривались о будущей там встрече. Я уже начал писать книгу «Генерал Деникин» и ждал – не мог дождаться встречи с дочкой великого русского генерала.


Когда коснулись минувших царских торжеств в Петербурге, Марина Антоновна сообщила, что французское телевидение пригласило ее в это время выступить с рассказом о Государе Императоре Николае II, но она отказалась. Среди причин отказа госпожа Деникина многозначительно выделила такой:


– После известия о расстреле царя папа во главе Добровольческой армии приказал отслужить панихиду по нему как по Верховному Главнокомандующему Русской армией, а не как по императору.


Вы понимаете?..

В связи с двурушным отношением Московской патриархии к похоронам екатеринбургских останков я вышел из ее прихожан, и заявление в таком же ключе дочери белого вождя меня смутило. В петербургских торжествах, когда российский президент пожал руку главе Дома Романовых князю Николаю Романовичу, я видел высокое отдание чести старой Императорской России, независимо от того, царственные ли останки наконец упокоились.


«Вы понимаете?» – спросила меня дочь легендарного генерала. Я не очень понимал.

* * *

По приезду в августе в Париж до М. А. Деникиной мне довелось увидеть одну из русских парижанок, чей отец дрался в Белой армии. Даме было за шестьдесят, но стройность ее фигуры и оживленнолюбезное выражение красивого породистого лица привлекали в лучших традициях этой истинной столицы мира.


Я уже видел белоэмигрантов и их потомков в США, в разных странах Западной Европы, но в Париже, гражданском оплоте отступивших белых, они ожидались особенными. Поэтому с почтительностью выслушал замечание дамы о том, что белые генералы мели в Париже улицы и жили на чердаках.


Генерал Деникин

Версаль, Франция, конец 1990-х. Марина Антоновна Деникина беседует у себя дома с писателем В. Г. Черкасовым-Георгиевским


Дама закончила Сорбонну по славистике и хорошо знала русскую и советскую литературу. Она невольно подчеркнула ее отношение к нам, бывшим «совкам», упомянув о своем знакомстве с популярным нашим литератором Булатом Окуджавой. Он в его последний визит в Париж направил ей приглашение на свое здешнее выступление, но неожиданно заболел и скончался в местном госпитале.


Генерал Деникин

Версаль, Франция, конец 1990-х. Фотографии А. И. Деникина на стене квартиры его дочери Марины Антоновны. На верхней – юнкерские годы, на нижней – заслуженный генерал. Фото В.Г. Черкасова-Георгиевского


Дама сказала:

– Окуджава пытался казаться значительнее того, что из себя представлял. Он вел себя так, будто окружающие не существовали.


Это я отнес к «необходимому» высокомерию белых. Потом сообщил: собираюсь в Брюссель, чтобы встретиться с внуком генерала Корнилова. (Этого теперь покойного пожилого господина, сына дочери генерала, в честь деда звали Лавр, хотя фамилия по отцу, бывшему адъютантом генерала Алексеева, потом – Деникина, Шапрон дю Ларре.)


Дама в ответ небрежно повела великолепными бровями и произнесла:

Да, некоторые еще ездят к нему на поклон…


Я осекся, о предстоящей встрече с Деникиной не захотелось упоминать. Перешли на «узко» парижские темы. Опытным гидом дама поведала, что в Музей эротики рядом со знаменитым кабаре «Мулен Руж» на площади Пигаль не стоит заходить:

– Я там не обнаружила для себя ничего выдающегося.


Опять я свернул на родное и поинтересовался патриотизмом русских парижан из «бывших, императорских». Дама ответила с ударением, но неопределенно:

– Все русские – страшные националисты.


Впрочем, некоторая определенность была: она-то уж, вроде, и не русская. И я спросил, в каких частях Белой армии сражался ее отец.

– Он был поручиком, – рассеянно сказала она, – кажется, корниловцем. Об этом – все вопросы к моему брату.


Дама светила с королевского лица элегантной парижской улыбкой, но мне не захотелось знакомиться с ее братом, хотя тот все же удосужился быть в курсе о боевом прошлом их отца. Я хорошо знал, что такое белый поручик…


Я помнил своего старого дядю перед смертью, его седые кудри, выцветшие васильки глаз: все словно слиняло после десятилетий советского укрывища офицерского прошлого и привело доживать век в Харькове. Тогда, в 1960-х годах, даже на уединенных с ним прогулках по заросшей окраине Харькова, в центре которого когда-то осыпали цветами белых освободителей, я не осмелился спросить его, в каких частях Добровольческой армии он воевал после того, как сражался на фронтах Первой мировой войны. Это ведь был не Париж с Музеем эротики и «Мулен Ружем»!


Зато при мне, мальчишке, когда дядя появлялся у нас в Москве, мой отец напоминал ему о том бое в Ташкенте в январе 1919 года при офицерском Осиповском восстании:

– Да как же ты один на пулемете держал красных?


Дядя остался последним в живых из пулеметчиков на колокольне ташкентского перекрестка, откуда его группа отсекала огнем наступавших красногвардейцев. Он и стрелял до последнего патрона.


Отец был таким же, как я, глазеющим мальчиком, когда дядя Саня уходил в этот бой. Дядя пилил дрова с соседом на запас семье во дворе, когда туда вошли за ним двое офицеров из подпольного «Туркестанского союза борьбы с большевизмом». Дядя выслушал их, отложил пилу. Взял свою фронтовую фуражку. Так же не говоря ни слова, надел ее и ушел с офицерами.


Мой отец тоже офицером воевал всю Вторую мировую войну в Советской армии, потом – в Войске Польском, несмотря на то, что перед ней дважды арестовывался за «контрреволюционную деятельность»: два года отсидел в Верхнеуральском политизоляторе и три – в Воркутинских лагерях, где в 1937-м был под расстрелом. Последний раз его взяли после войны на шесть лет в Кайские лагеря Вятлага. Но он самоотверженно нес свои бои, может быть, потому что всегда помнил старшего брата одиноким пулеметчиком на ташкентской церковной звоннице.


Поэтому странен мне был в белообетованной стране такой разговор с неувядающей дочкой поручика. Я с надеждой ждал встречи с дочерью генерала, хотя уже начал кое-что понимать, пусть Марина Антоновна и совершенно риторически осведомилась по телефону на этот счет.

* * *

Дочь генерала Деникина, несмотря на еще более преклонные года, нежели первая встреченная мной русская парижанка, не уступала той изяществом фигуры и движений, а чертами лица превзошла.


Генерал Деникин

Марина Антоновна с публикациями о своем отце


Пробыв с Мариной Антоновной у нее дома полдня, я так и не смог увериться, что этой голубоглазой природной блондинке тогда было под восемьдесят лет. Ее внешность потомственной дворянки и по матери выдерживала сравнения с лучшими обликами русских светских женщин XIX века. Антон Иванович Деникин был жгучим брюнетом с несколько закругленным носом, хотя и отличной формы. Дочь унаследовала от красавиц по материнской линии чарующий распах глаз, милый точеный нос.

– Мой нос короче папиного! – весело восклицала она, перебирая тонкими пальцами в кольцах дымящуюся сигарету, от которых Марина Антоновна не отказывается по сей день.


Начать курить Деникиной для солидности пришлось, когда в 24 года она начала работать в газетах Шарля де Голля. На посту главного редактора одной из них ей подчинялось пятнадцать журналистов-мужчин. Тогда-то Мари стала носить ненужные очки и закурила. С большим одобрением относится Марина Антоновна к русским папиросам, которые пробовала в нескольких своих поездках в Россию.


Генерал Деникин

Марина Антоновнарядом с бюстом генерала А.И.Деникина


Во вкусе жизни госпожа Деникина понимает. Подали бутылку шампанского, и она, отпив вина, с гордостью заявила, что этот сорт «Брют» (см. фото внизу) они с мужем, графом Жаном Франсуа де Кьяппом уже более трех десятков лет берут из одного редкостного французского виноградника.

Мадам Деникина – известная во Франции писательница, издала по-французски с полтора десятка книг под именем Марины Грей. Это фамилия ее бывшего мужа-англичанина, какую пришлось ставить на титулах, потому что «Деникина» показалась издателям слишком длинной.


Марина Антоновна закончила исторический факультет Сорбонны, и главные ее писательские пристрастия в судьбе династии Романовых и эпохе русской революции. У нее есть трилогия романов о белой эмиграции на автобиографическом материале, действие которых начинается в России, Константинополе, происходит в Англии, Франции, вплоть до французского «старческого» дома. Интересны книги о Ледяном походе белых, о парижском похищении агентами ГПУ генерала Кутепова.


Предпоследнее исследование Марины Антоновны посвящено Григорию Распутину, а в октябре 1998 года ожидалось поступление в парижские магазины ее последней книги – о Государе Павле I. Имеется у Деникиной и книга воспоминаний об отце, переводить и издавать которую на русском она отдала еще в начале Перестройки ловким людям в Москву. С тех пор, хотя имеет договор на руках, ничего об этом не слыхала.


В общем, лучшей собеседницы мне как биографу Белых было не сыскать. Живейший ум и отличная русская грассирующая речь Марины Антоновны сделали наш разговор кладезем для моей книги о генерале Деникине. А из окна ее многокомнатной квартиры, уставленной антикварной мебелью, виднелся Версальский замок. Королевская резиденция Людовика XIV палево-карминным орнаментом горела под тогдашним тридцатиградусным во Франции августовским светилом. В его лучах сам Король-Солнце величаво простирал руку на позеленевшем от времени коне.


Муж Марины Антоновны граф Жан Франсуа де Кьяпп – француз, корсиканец, он тоже историк, специализирующийся на эпохах Людовика XV, Людовика XVI, французской революции. У графа де Кьяппа связано с этим много книг, хотя свою последнюю он посвятил Монтескье. Для Жана Франсуа здешние пенаты бесценны, и они с Мариной Антоновной прожили в этом версальском доме уже тридцать три года, ровно столько, сколько берут свое шампанское с особенного виноградника. А сын Деникиной от первого брака Михаил когда-то служил парашютистом. На его свадьбе шафером был внук Петра Столыпина. В квартире, где мы сидели, бывал и сын сего знаменитого российского премьера Аркадий Петрович.


Благодаря этим фактам мне удалось вернуться к теме, затронутой нами в моем телефонном разговоре из Москвы.

– Папа недолюбливал Николая Второго, – объяснила Марина Антоновна. – Он не мог простить его поведения в дни, когда умирал после покушения Столыпин. Тогда император проводил смотр войск киевского округа, где был полк Деникина. Папа удивился, что в такое время на приеме царем старших офицеров играла легкая музыка, кажется, мазурка. Папа поклонялся Столыпину.


Я, хотя ничего подобного не встречал в описании этого киевского приема А. И. Деникиным в его мемуарах «Путь русского офицера», вежливо промолчал и спросил:

– Вы тоже не очень-то жалуете последнего русского Царя?

Деникина летуче усмехнулась.

– По изученным мной материалам Романовы выглядят не особенно умными. Выдающимся был лишь Петр Великий, несмотря на все его недостатки. Замечателен еще Александр Второй как освободитель крестьян. В общем-то неплох и Александр Третий своей суровостью. А Александр Первый и Николай Первый не производят никакого впечатления. Ну, а Николай Второй… Не предвидели, что он будет царствовать. В ином случае его отец, Александр Третий, быть может, другому бы наследника научил.




Вокруг нас, сидящих в кабинете Деникиной перед камином, кругами бродила прекрасная белая кошка. Я восхитился ее мехом совершенно белоснежного цвета. Марина Антоновна заметила:

– Я приютила эту три месяца назад, слежу за ее питанием, даю то рыбу, то мясо, то консервы. У меня было четыре кошки.

– Эту безупречно можно звать «Белая Гвардия», – сказал я.

Деникина расхохоталась и показала на одну из фотографий, стоявших в рамочках на старинном столике.

– А вон Рыжик, тот «говорил» только по-русски.


Перевел я взгляд с фото выдающегося кота на соседнее и увидел лидера Национального фронта Франции Ле Пена, широко известного и в нашей стране своими ультрапатриотическими воззрениями. Месье Ле Пен стоял в обнимку с женщиной, одетой в русский национальный костюм.


– Этот снимок сделан на русском костюмированном балу, – объяснила Марина Антоновна. – Ле Пен личный друг моего мужа уже свыше двадцати лет. Мой муж монархист. Но я не монархистка, – она улыбнулась, – хотя мы дружим, например, и с генералом Лебедем, я встречалась с ним в Париже, – упомянула Деникина здравствовавшего тогда крупного российского политического деятеля, выдававшего себя за рьяного патриота.


Генерал Деникин

Марина Антоновна с шашкой своего отца


– Вы республиканка? – подхватил я.

– Во Франции я за республику, но для спасения современной России нужны кулаки. Чтобы взять вашу ситуацию в руки, бороться против капитала, мафии, требуется более сильный лидер, чем престарелый президент, – она имела в виду находившегося тогда у власти Ельцина, а, очевидно, предпочитала на его посту Лебедя.


Подивился я последнему заявлению от самой почти восьмидесятилетней дамы. Неприятно отдало то, что сказала эта французская графиня, жена монархиста о соотношении прекрасной Франции (которая в ее революцию повально гильотинировала свою элиту) и «не особенно умной» России. Меня вдруг снова будто осыпала слюда былого разговора с парижской дочкой поручика.


На прощание я затронул типично русский вопрос о смерти.


– Я ее не боюсь, – уверенно сказала Марина Антоновна. – Правда, я верю в Бога не так, как православные или католики. У меня своя вера. Я верю, что душа умершего входит в другое живое человеческое тело…

Она стала объяснять, что почерпнула эту уверенность из Евангелия от Матфея, своеобразно истолковав слова Христа, сказанные Иисусом ученикам после Преображения о приходе Илии в образе Иоанна Крестителя. По этому поводу Марина Антоновна обращалась и к французскому католическому священнику, который замолчал и потом якобы подтверждающе обронил:


– Кто имеет уши, да слышит…


Все это было мутно-оккультно, и, прощаясь с Мариной Антоновной, я ее, как бы предохраняя, по-православному трижды поцеловал.

* * *

На следующий день я был в Брюсселе, но не смог разыскать там внука генерала Корнилова по телефону, данному Деникиной, близко дружащей с ним. Не было господина Лавра и в его парижской квартире, куда при нашей встрече звонила Марина Антоновна. Он в последнее время тяжело заболел, накануне моего приезда перенес сложную операцию и, наверное, уехал лечиться подальше. Вскоре после этого внук генерала Корнилова Лавр Шапрон дю Ларре скончается. Как жаль: в его брюссельской квартире был целый музей Белой Гвардии, в нем – и мундиры разных полков, чего истинный наследник своего деда был воодушевленным хранителем.


Оставалось мне, вернувшись из Бельгии в Париж, рассматривать городские достопримечательности, непременно минуя тусклый Музей эротики, благодаря предостережению хорошо знающей этот предмет парижско-русской дамы. Но меня, ставшего в Москве после императорских похорон прихожанином Русской Православной Церкви Заграницей, прежде развлечений потянуло пойти в ее парижский приход.


В Москве у нас в единственном приходе не было церковного храма, какие теперь многочисленны и роскошно просторны у Московской патриархии. Молились мы плечом к плечу на верхнем этаже в классной комнате школьного здания перед дощатым входом в алтарь. Разыскал я на окраине Парижа тоже единственный здесь приход РПЦЗ. Не был и он в храмовом здании, а в половине обычного двухэтажного дома.


Зато основал сей приход сам Чудотворец святитель Иоанн, архиепископ Шанхайский и Сан-Францисский, а настоятель храма отец Вениамин Жуков являлся сыном офицера, дравшегося за Белое Дело до конца. Он ушел с генералом Врангелем за море, и был в белом войсковом лагере турецкого Галлиполи до его роспуска.


Генерал Деникин

Париж, конец 1990-х. Дом (сейчас под номером 15) на углу улицы Lourmel, где жил с семьей генерал А. И. Деникин в квартирке в начале 1930-х годов. Это пятнадцатый округ Парижа, здание рядом с госпиталем Бусико, от которого минут десять идти до набережной Сены. Вблизи также длинная улица Вожирар


Я словно вдохнул тесный сумрак этой церкви, столь привычный мне и в Москве. Знакомые мне дочь поручика и Марина Антоновна Деникина никогда не ходили сюда. Их приходами были великолепные архитектурой храмы, отторгнутые от РПЦЗ митрополитом Евлогием: пятиглавая церковь Александра Невского на улице Дарю и Сергиевское подворье, где Богословский институт. Дочка поручика отметила, что отпевали на улице Дарю и Окуджаву, который, о чем она не подозревала, был атеистом.


Так случалось со всем, что оказалось под рукой митрополита Евлогия. В двадцатых годах церковные либералы, обновленцы «парижской школы» во главе со священником Сергием Булгаковым создали «братство Святой Софии, Премудрости Божией», больше напоминавшим тайный орден. Приблизительно за сорок лет епархия владыки Евлогия семь раз меняла свой юрисдикционный статус. Например, в 1944 году этот иерарх в очередной раз перешел из юрисдикции Константинопольского патриархата в Московский, приняв советский паспорт.


Раскалывалась белая эмиграция, что началось еще во времена Гражданской войны. Белые монархисты спорили с однополчанами, приверженными либерализму, феврализму, республиканству, даже – социалистическим воззрениям. В немалом из-за этого явился и конфликт смены главнокомандования либерального Деникина на монархического Врангеля. РПЦЗ, в основании которой участвовали врангелевцы, была обречена выстаивать против Западно-Европейской епархии митрополита Евлогия.


Мы стояли с седым отцом Вениамином у неярко горящей лампочки за конторкой в пустом после окончания вечерни храме. Он, хорошей выправки, рассказывал, как выживали на чужбине галлиполийцы и их дети. Вспоминал, что белые камни для памятника павшим и умершим в изгнании бойцам в греко-турецком городе Галлиполи («Голое поле») живые издалека носили на своих руках. В 1949 году его разрушило очередное там землетрясение, но на русском кладбище Сент-Женевьев-дю-Буа под Парижем стоит уменьшенная копия Галлиполийского памятника.


– Мой отец был Алексеевского полка, галлиполийцем, и я как его сын имею право носить Галлиполийский крест, – сказал он, сверкнув глазами.

Батюшка помолчал и добавил:

– Обязательно поезжайте на Сент-Женевьев-дю-Буа. Там – уцелевшая Белая Гвардия. Вся там лежит…


Дрожали в полумраке огоньки свечек, вилось пламя лампад в этом храме, где около входа в алтарь стоит посох святителя Иоанна Шанхайского и Сан-Францисского, а на втором этаже – покои святого, где он всегда почивал в кресле, так как в аскезе никогда не ложился. Я подумал, что и мы, старый парижанин и пожилой москвич, сын и племянник долго не погибавших белых, возможно, скоро тоже умрем. И мне легко и драгоценно было это сознавать рядом с сыном алексеевца Жукова.

* * *

Русское кладбище под Парижем в Сент-Женевьев-дю-Буа встретило меня прекрасной церковью Успения Богородицы, выстроенной в духе псково-новгородского зодчества XV–XVI веков по проекту архитектора А. А. Бенуа. В ее крипте захоронен митрополит Евлогий.

Храм был закрыт, пусто на церковном дворе. Я пошел к живым камням памятников Белым воинам.


Этот день опять был очень жарким. На кладбище по-французски мало деревьев, под кронами которых так хорошо посидеть на могилах российской земли. Никого не было видно далеко вокруг, лишь француз-служитель в аккуратных перчатках вез куда-то тачку с песком между восьмиконечными православными крестами, плитами, обихоженными по европейскому классу.


Генерал Деникин

Кладбище Сент-Женевьев-де-Буа под Парижем, конец 1990-х. Внизу надпись на памятнике Белой Гвардии: «ГЕНЕРАЛУ ДЕНИКИНУ, первымъ ДОБРОВОЛЬЦАМЪ и участникамъ походовъ: КУБАНСКАГО, СТЕПНОГО И ЯССЫ-ДОНЬ»


Я дошел к бело сверкающему под солнцем Галлиполийскому памятнику Белой Гвардии. Он – в форме круглого ступенчатого некрополя с каменным куполом под крестом. На его основании плиты, гласящие: «ГЕНЕРАЛУ ЛАВРУ ГЕОРПЕВИЧУ КОРНИЛОВУ И ВСЕМЪ КОРНИЛОВЦАМЪ, павшимъ за РОДИНУ и на чужбине скончавшимся», «ГЕНЕРАЛУ ДЕНИКИНУ, первымъ ДОБРОВОЛЬЦАМЪ и участникамъ походовъ: КУБАНСКАГО, СТЕПНОГО И ЯССЫ-ДОНЪ», «ГЕНЕРАЛУ ВРАНГЕЛЮ, ЧИНАМЪ КОННИЦЫ и КОННОЙ АРТИЛЛЕРИИ, за ЧЕСТЬ РОДИНЫ павшимъ», «АДМИРАЛУ КОЛЧАКУ и всемъ МОРЯКАМЪ РОССІЙСКИМЬ».


Памятник, словно последний пулеметный дзот, кряжисто упирался среди лежащих окрест надгробий с именами офицеров – будто расстрелянными пулеметными лентами.


Дальше был памятник кадетам, где на плитах вокруг цветными погончиками значились училища, за честь которых дрались упокоившиеся во французской земле. Имелся неподалеку и громадный мраморный крест казакам. Но я вернулся к белому гвардейскому памятнику, отыскав вблизи его редкую здесь скамейку.


Сел, достал французский кусок хлеба с сыром и, перекрестившись, стал его с кока-колой есть, поминая гранитно запечатленные имена. Вина мне нельзя было пить, слишком много я его выпил в советский период истории России, до слез, несбыточно мечтая о таком помине на Сент-Женевьев-дю-Буа.


Кладбище жег острый французский зной, а я словно изнурялся в заваленных снегом донских, кубанских степях 1918 года…


Четыре тысячи офицеров, солдат, юнкеров, гимназистов, сестричек милосердия идут в легендарном белом Ледяном походе. Бесконечны, кровавы зимние ночи и дни. Мало патронов, но нужно брать очередные станицы. Добровольцам не до промозглой стужи – пробиться бы следующей штыковой, в которые все из этих золотопогонных рядов ходят в полный рост. Тон задают знаменитые офицеры.


Впереди шагает худой, маленький бывший Верховный Главнокомандующий Русской армии Корнилов, внука которого не дал Бог счастья мне увидеть, но я рад был и встрече с дочкой поручика-корниловца, пусть она меня и раздражила. Генерала убьют в предстоящих боях за Екатеринодар, который в первый раз так и не возьмут рыцари тернового венца. До штурма красного Екатеринодара сему ядру Белой Гвардии еще надо добираться в сплошных боях, переходя вброд студеные реки, за что и назовут это «первопоходничество» Ледяным.


Вот седоусый другой бывший Верховный Главнокомандующий Русской армии Алексеев. Он умрет осенью этого года во взятом со второго раза Екатеринодаре, понимая, что черно послужил России генералом-адъютантом Его Императорского Величества, склонив того к отречению от Престола. Но в белом полку имени Алексеева будет доблестно драться отец батюшки Вениамина.


Здесь и бывший начальник штаба Западного, Юго-Западного фронтов в Первой мировой войне Марков. Он станет любимцем добровольцев за свой беспримерный героизм даже среди этих храбрецов. Генерала убьют летом в самом начале Второго Кубанского похода.


Марширует в редких рядах бывший командир Его Императорского Величества Лейб-Гвардии Преображенского полка Кутепов. И со своей неторопливой ухваткой идет, вскинув карабин на плечо в дырявых сапогах бывший начальник штаба Верховного Главнокомандующего Русской Императорской армией Антон Иванович Деникин…


Я счастлив, что в свой первый приезд в Версаль откупоривал и наливал шампанское дочери этого генерала. Если от всего русского сердца сказать, не очень важно, чем напоминают и не напоминают красавицы дочки своих «мемориальных» отцов. Главное, они тогда были живы, и неподдельным наследником белого воина остался в душе батюшка Вениамин.

* * *

Когда мой «Генерал Деникин» вышел в 1999 году, я получил от Марины Антоновны письмо, соль которого была в следующих строках:

«Конечно, я не совсем согласна со всеми Вашими выводами, но нахожу, что биография объективна, и Вы очень хорошо объясняете всю эту эпоху, и рисуете хорошие портреты всех акторов».

«Акторы» – что-то вроде действующих лиц. Ценна мне была высокая оценка такого профессионального историка и биографа. А упомянутые Мариной Антоновной мои «выводы» касались того, что генерал Деникин был либералом, февралистом, неприязненно относился к Государю Николаю Второму, которого теперь прославила за рубежом и в России Русская Православная Церковь святым, и я преклоняюсь перед нашим последним Царем как монархист.


Дальнейший мой путь в «деникинский» Версаль пролег через Краснодар – Екатеринодар, куда я приехал летом 2000 года в гости к писателю В. И. Лихоносову.


Специально мы с Виктором Ивановичем отправились фотографировать от него неподалеку дом на Соборной, где родилась и жила до годика маленькой – маленькой девочкой «подпарижская» графиня Деникина, дочь славного «екатеринодарского» генерала. Я смотрел на запруженные зеленью и людом улицу, ее окрестности, слушал окружающую тягучую южно-русскую речь, переводя взгляд на изумительный модерн фасада бывшей резиденции главкома Деникина, и вспоминал, как однажды мы вот так же стояли около моего московского дома с Лихоносовым. Дело в том, что в моем дворе был особняк, где когда-то родился великий Пушкин. И Лихоносов, похожий на того кольцами волос, стремительностью жеста, великорусской своей тоской по человечьей породе, вдруг сказал:


– А ты знаешь, Пушкин здесь, – он, подобно мне на «деникинской» улице, «мистически» оглядывался в «пушкинском» дворе. – Исчезает временной провал…


Щелкая напротив бывшего дома Фотиади затвором фотоаппарата, я ловил и схватывал в душе, как осторожно шествовала по этим узеньким тротуарам Ксения Васильевна Деникина с большущим животом, где притаилась малюсенькая Марина. Как потом «генеральша» семенила в екатеринодарских круговертях скверов и улочек с младенцем в колясочке. И чего только не происходило за голубыми стенами теперь превратившегося в театр дома? Там был великолепное действо семейных покоев, где робеющий перед молодой женой «царь Антон» брал на руки дочку, словно последний патрон «на вес жизни». И что же мог думать о будущем этого голубоглазого комочка отец, чьи полки взрослых мужчин, самых храбрых русских офицеров истекали кровью в недалеких степях, откуда ветер дул вон через ту форточку…


Эту фотографию дома ее рождения я показывал Марине Антоновне в версальской квартире в то же 2000-тысячное лето по Рождеству Христову в августе. На этот раз мы говорили с ней о самом простом, близком или тревожном сердцу. Она по-прежнему курила, подала любимое шампанское с «семейного» виноградника, хотя недавно сломала бедро и долго была в гипсе. Дочь Деникина, родившаяся под гулкую канонаду русских пушек, привычно не унывала, хотя вот и невестка ее не так давно внезапно умерла от рака, и теперь уж не так уютно было у сына в Аркашоне.


– Отчего же вы не взяли фамилию мужа де Кьяпп, так и не став полноправной графиней? – спросил я на этот раз.

– Я считаю, что быть дочерью такого русского генерала, как мой отец, важнее, чем французской графиней, – отвечала она с неколебимой деникинской искрой в глазах, а ведь ей уже был 81 год.


Конечно, тут и целая школа «неувядаемости». Ведь после Второй мировой войны Мари Деникина была популярной ведущей телепередачи французского телевидения по розыску пропавших, потерявших друг друга в военные годы типа нашей «Жди меня».


В ноябре 2002 года по каналу Российского телевидения Марину Антоновну снова показали почти на час в документальном сериале «Русский век». Она с обычной живостью беседовала в своих «антикварных» версальских стенах. Потом продолжала рассказ под липами, ведущими к Версальскому дворцу, и ветерок ласково бил по ее стройной фигурке, легко вышагивавшей, будто не стукнуло Мари уже 83 года…


В 2001 году, с разрешения Марины Антоновны, мне пришлось открыть тайну Марины и ее матери в разгромной рецензии в Ex Libris «Независимой газеты» под названием «Кривые зеркала Белого движения» о романах В. Поволяева «Колчак. Верховный правитель» и А. Марченко «Деникин. За Россию – до конца». Вот что я там сообщил:

«Об адмирале Колчаке написал известный советский писатель В. Поволяев, о генерале Деникине – тоже былой романист и главный редактор журнала «Пограничник» А. Марченко. Казалось, такое только бы приветствовать – личностями белых полководцев на Родине занимаются уже не идеологи, историки, а прозаики. Увы, обречены заслуженные в СССР литераторы их пресловутым «внутренним цензором»! Хотят – не хотят, а перо надсаживает «беляков» в изверги, душегубы. Новую серию издательства ACT правильнее назвать: «Белое движение советскими глазами»…




Марченко, видимо, как бывший глава «Пограничника», органа воинских частей, подчинявшихся КГБ СССР, сделал свой роман о Деникине со шпионской интригой. Бывший поручик Бекасов, агент ЧК, оказавшись по ее заданию в белом окружении главкома Деникина, предает начальников с Лубянки, выказывает преданность генералу и в эмиграции, до самой кончины в 1947 году, чтобы потом немедленно обратиться в советское посольство, раскаяться и попроситься домой.


Рисунок жизни этого перевертыша очень совпадает с изложенной мною в биографии Антона Ивановича (В.Черкасов-Георгиевский. Генерал Деникин. Смоленск, Русич, 1999) версией судьбы полковника Колтышева со слов дочери белого главкома Марины Антоновны Деникиной, с которой я встречался во Франции. В 1998 году она утверждала, что Колтышев, служивший в ближайшем окружении ее отца во ВСЮР и оставшийся его самым преданным помощником во Франции, был советским агентом, как подозревал сам генерал.


Полную же правду об этом человеке Деникина сказала мне только в 2000 году, после выхода моего «Генерала Деникина», когда объяснила истинную причину к нему своей неприязни. Колтышев, оказывается, сначала за спиной Антона Ивановича приставал к его жене, а потом и к дочери Марине, еще девочке. То есть Деникину лишь привиделся шпион в этом молодчике, а его глубоко оскорбленная дочь уже безапелляционно произвела Колтышева в чекисты из-за присущей ему аморальности. Однако, во всяком случае, полковник Колтышев перед советскими никогда не каялся, а умер во французской богадельне в 1988 году 94-летним стариком и непоколебимым белогвардейцем.


Таким образом, списывал или не списывал Марченко с «моего» Колтышева (а в романе есть прямые заимствования из моей книги), но Бекасов, от имени которою написана половина романа, – «всесторонне» надуманная фигура. Его образ в марченковском исполнении немыслим своим хамелеонством. Императорский поручик становится чекистом, вскоре преображается в рьяного деникинца, а в итоге превращается в «советского белогвардейца»…»


«Колтышевская» история снова всплыла в 2002 г., когда Марина Антоновна по ТВ в «Русском веке» сослалась на уверение ее самозванного племянника В. И. Деникина (в прошлом – Горшкова), будто бы полковник Колтышев все-таки был завербован чекистами. Однако сам источник данной информации – подполковник, заместитель полномочного представителя президента РФ в Центральном Федеральном округе Деникин-Горшков, сын СМЕРШиста и племянник работника КГБ, ею за родственника не признавался. Очевидно, окончательное разрешение «колтышевского» вопроса явится лишь с официальным заявлением по этому поводу Центрального архива КГБ – ФСБ.


В 2002 году в московском издательстве «Вагриус» вышел составленный мною однотомник избранных произведений А. И. Деникина под названием «Путь русского офицера». Я собрал в него сокращенные главы из шести мемуарных томов генерала с одноименными воспоминаниями и «Очерками Русской Смуты», написав вступительную статью. Дорого, что на одном из фотоснимков сборника есть изображение Марины Антоновны, сделанное мною в 2000 г. в Версале, который рядом с Парижем. На нем она держит в руке как раз то фото ее дома рождения в Екатеринодаре, которое мы отсняли вместе с В. И. Лихоносовым. Вот и таким способом «побратался» большой Париже екатеринодарским маленьким Парижем, запечатленным этак в лихо-носовском романе.


Получив посланную мной «вагриусовскую» мемуарную книгу отца, Марина Антоновна ответила мне в сентябре 2002 г. письмом, где были такие слова:

«Большое спасибо за посылку «Пути Русского Офицера». Хорошее издание, хорошие иллюстрации. Ваше же предисловие мне очень понравилось и сильно тронуло…


Сердечно Ваша Марина Деникина».


Ничего знаменательнее и драгоценнее такой подписи такого лица в моей судьбе биографа Белых нет, да, очевидно, и быть не может.

Часть первая (1872–1892 г.г.)

Сын офицера

Родители. Во Влоцлавске. Реалист. «Пифагор». Старший. В юнкерах. Погоны.


Судьба человека – от Бога, а происхождение и детство каждого из нас во многом определяют его дальнейшую жизнь. Отцом будущего главнокомандующего Белой армии генерала А. И. Деникина был русский офицер Иван Ефимович Деникин, мамой – полька, швея Елизавета Францисковна Вржесинская.

Деникин-старший родился в 1807 году в деревне Ореховке Саратовской губернии в крепостной семье. Она рано распалась. Родители Ивана Деникина умерли в его молодые годы, вскоре отправились на заработки брат и сестра. Иван же остался крестьянствовать, и в двадцать семь лет помещик сдал Деникина в рекруты.

Это был «золотой век» русской государственности (вторая половина XVIII– первая половина XIX столетий), правил император Николай I. В детстве царя главным надзирателем за воспитанием был генерал М. И. Ламсдорф, и в основном образование Николая Павловича упрочилось на военных науках. До восшествия в монархи он не участвовал в государственных делах, командуя гвардейской дивизией, исполняя обязанности генерал-инспектора по инженерной части.

При вступлении императора на престол произошло восстание декабристов, и упрямый воински жесткий государь взялся за укрепление власти. В семейном же кругу Николай I был весьма добродушным человеком, лишь на людях демонстрируя строгость. Как бы то ни было, а в горячо любимой императором армии спуску служивым не полагалось.

Служить солдату надлежало 25 лет при суровой дисциплине. Либерально настроенные современники называли государя Николаем Палкиным и потому, что тогда солдат наказывали прогоном сквозь строй, иногда забивая провинившихся ружейными шомполами до смерти. Рассказывал об этом Иван Ефимович маленькому Антону всегда без злобы и осуждения, обязательно заканчивая:

– Строго было в наше время, не то что нынче!

Иван Деникин знал, что говорил. Двадцать два года он был под ружьем, наконец выслужившись в фельдфебели. Это по продолжительности – совершенно исключительный марафон в муштре, поту и крови боевых походов. Немногие выдерживали такие сроки.

Удалось Ивану Ефимовичу при очередном полковом марше отыскать в одном русском городишке своего брата. Деникин узнал, что у того званый обед, и радостно, сюрпризно шагал к нему на богатую квартиру. Брат раньше его вышел в люди… Но перед Иваном появилась лишь братова жена. Она вынесла солдату столовый прибор на кухню, не пригласила в покои… Деникин ушел, не простившись.


Генерал Деникин

Отец Антона Деникина Иван Ефимович Деникин (1807–1885)


После этого он никогда с братом не встречался. Иван Ефимович даже представлять себе не хотел, что такое компромисс. На таком отцовском оселке правился и характер Деникина-младшего.

В 1856 году фельдфебеля Деникина, доблестно показавшего себя в Венгерском боевом походе и Крымской войне, допустили экзаменоваться на офицера. Еще до военной службы Иван был грамотен, а с опытом и знаниями более чем двух десятков лет службы экзамен успешно выдержал, его произвели в прапорщики. Это был грандиозный поворот в судьбе 49-летнсго Ивана Ефимовича. Даже самый младший офицерский чин обеспечивал получение личного дворянства.

Как и во всей Европе, в России со становления офицерского корпуса «иноземного строя» в XVII веке «дворяне шпаги» даже формально пользовались некоторыми преимуществами перед «дворянами мантии», вошедшими в высшее сословие по заслугам на гражданской службе. Долгое время и потом «боевые» дворяне отказывались признавать этих братьев по сословию равными себе. А уж потомственные дворяне-офицеры, наследники воинских династий, поголовно «произвели» штатских в «шпаков», «штафирок».

Один из таких потомков, чьи предки служили еще «из чести», покрывая свои офицерские расходы из собственного кармана, уже во второй половине XIX века писал: «Никогда не следует забывать, что не только деды, но и отцы и дяди наши – все сплошь почти были армейские и гвардейские отставные поручики и штаб-ротмистры».

Бывший фельдфебель, представитель низшего командного звена: унтер-офицерского, – Иван Деникин, перейдя в среднее: благородное, обер-офицерское, – стал весьма ответственным лицом в основном, ротном подразделении армии. Прочность роты стояла на трех начальных офицерских чинах, как писалось еще в «Учении и хитрости ратного строения пехотных людей»: «Та рота гораздо устроена, когда капитан печется о своих солдатах, а поручик мудр и разумен, а прапорщик весел и смел». Его благородие прапорщик должен был нести ротное знамя, «печаловаться» о солдатах и им «смельства наговаривать» – поднимать боевой дух. Слово «прапорщик» происходит от старославянского «прапор» – знамя.

Офицерство Деникин получил через год после восшествия на престол императора Александра II, прозванного Освободителем за избавление крестьян от крепостной зависимости в 1861 году. В 1863 году он отменил телесные наказания и клеймение преступников, открыл народные школы, женские гимназии, университеты в Одессе и Варшаве. И, как ни странно, в это время заполыхало самое яркое Польское восстание, продлившееся до 1864 года.

В преддверии восстания 55-летний Деникин командовал отрядом Александровской бригады пограничной стражи. Его подразделение прикрывало на польской стороне Российской империи прусскую границу около уездного городка Пстрокова. Однажды ночью отрядному на кордон донесли, что в имении неподалеку идет съезд польских' заговорщиков.

Деникин дружил с хозяином этого имения и хорошо знал подходы к господскому дому. Он ринулся туда со взводом пограничников.

Вокруг особняка Деникин рассредоточил солдат. Кратко приказал:

– Если через полчаса не вернусь, атаковать дом!

Один пошел прямо в парадный вход. Прошагал в главный зал. Сидевшие там за длинным столом разом вскочили… Многие отлично знали командира пограничников. Несколько человек, выхватывая оружие, бросились к нему. Бледный хозяин, нередко выпивавший с офицером под звуки мазурки, попробовал остановить их…

Деникин размеренно произнес:

– Зачем вы тут – я знаю… Но я солдат, а не доносчик. Вот когда придется драться с вами, не взыщите. А сейчас одно скажу: затеяли вы глупое дело. Никогда вам не справиться с русской силой. Лишь погубите зря много народу… Одумайтесь.

Он вышел. Собрал пограничников и ускакал на заставу.

Когда польские повстанцы начали бои, Деникин бился с ними, как и обещал, за что получил чин и орден. Его сотня смерчем носилась по приграничью, рубясь с отрядами Милославского, Юнга, Рачковского… Однажды, увлекшись преследованием, залетели в прусский городок, из-за чего едва не началась уж дипломатическая баталия.

На русских партизански наваливались конники-«косиньеры», вооруженные косами. Своим оружием они виртуозно действовали и в пешем строю. В одной рукопашной косиньер поразил Деникина глубокой раной в руку, но тот не посчитал ее серьезной и никогда не заносил в свой служебный формуляр. Как-то косиньеры чуть не застали деникинцев в бане. Но пограничники, кто натянув лишь штаны, кто голым, успели выскочить, хватая шашки и винтовки. Бросились к коням и бешено понеслись вперед.

Их седовласый прямоносый усатый командир в бою глазом не вел под разлетом густых бровей, но менялся, когда смолкали выстрелы. Крутой, горячий Иван Ефимович был добряком. Особенно он переживал за пленных, среди которых сплошь и рядом была гимназическая, студенческая молодежь. Прямой начальник Деникина неумолимый майор Шварц приказывал без разбора гнать пленных повстанцев под конвой, обрекая их на беспощадное будущее. Деникин всегда рисковал, распоряжаясь для формы:

– Всыпать мальчишкам по десятку розог.

Потом отпускал их при молчаливом одобрении сотни, из которой о таком никто не донес.

Семилетний Антон увидит, как помнится добро. Раз они с отцом в поездке остановятся зимой в придорожной корчме. В углу за столом сидел высокий плотный человек в медвежьей шубе. Он долго поглядывал в их сторону и вдруг вскочил и бросился к отцу, стал его обнимать. Этот поляк был из «мальчишек», скрывшихся по воле Ивана Ефимовича.

В 1869 году Деникин-старший вышел в отставку в чине майора, что в старорусском строе соответствовало «полковому сторожеставцу». Это был первый из старших, штаб-офицерских рангов, за которым шли подполковник («большой полковой поручик»), полковник. Спустя два года в возрасте шестидесяти четырех лет вдовец Иван Ефимович, первая жена которого задолго до этого умерла, женился на 26-летней польке Елизавете Вржесинской.


Генерал Деникин

Мать Антона Деникина Елизавета Фёдоровна (Францисковна) Вржесинская (1843–1916)


Елизавета происходила из мелких землевладельцев города Стрельно, попавшего под прусскую оккупацию. Там она родилась и росла в обедневшей семье. Чтобы заработать себе и старику отцу на жизнь шитьем, молодая Вржесинская перебралась в Петроков, который защищали пограничники Деникина. Еще во время его службы состоялось их знакомство.

Жена майора-отставника была не шляхетских кровей, но с глубочайшим чувством национального достоинства и католицизма. Она предпочитала говорить только по-польски, сохранив это со своей горничной-полькой и потом, живя на русской территории империи до своей кончины в 1916 году.

Молодая Елизавета Деникина явилась впечатляющим украшением лысеющего ветерана Ивана Ефимовича, еще и отрастившего седую как лунь раздвоенную бороду, нависающую до половины плечей и почти до колодок ордена и медалей, которые он надевал в торжества. Супруга была элегантной польской пани, любящей высокие кружевные воротнички и атласные банты на строгих платьях. Рисунок ее привлекательного лица, в особенности красиво вырезанных ноздрей плавного носа, перешел к Антону Деникину.

* * *

Антон родился 4 декабря (отсюда до февраля 1918 г. – старым стиль) 1872 года в Варшавской губернии, в пригороде города Влоцлавска за Вислой – деревня Шпеталь Дольный. Штаб бригады отца был в городе, после его отставки семья из-за нужды осела неподалеку в предместье. Только здесь на пенсию Деникина-старшего могли разместиться и существовать майор с женой и родившимся сыном, тестем и нянькой Аполонией, прозываемой Пол осей.

В первый год жизни Антона по случаю семейного праздника, по старинному поверью родители решили погадать на его судьбу. Разложили на подносе крест, детскую саблю, книгу и поставили рюмку. Предметы обозначали духовную будущность, карьеры воинскую и книжную, а также столь расхожее на Руси пристрастие.

Принесли малыша. Антон сразу потянулся к сабле, потом поиграл рюмкой. Ни до чего больше не стал дотрагиваться. Иван Ефимович обреченно подумал:

«Плохо дело – будет рубакой и пьяницей».

Никак не сбылось «рюмочное» будущее Деникина-младшего, он и пьян-то был всего раз в своей жизни: в день офицерского производства.

Когда подошло время идти Антону в школу, семья перебралась жить во Влоцлавск. Как чувствовал себя мальчуганом будущий знаменитый генерал? Об этом хорошо написал Н. Д. Бутковский как раз в конце XIX века в своих «Очерках современного офицерства»:

«Что такое сын офицера? В большинстве это человек, который с детских пеленок проникается оригинальной прелестью военной жизни. В младенческом возрасте он уже бывает счастлив, когда ему импровизируют военный мундир. Едва он начинает лепетать, как уже учат его военной молитве за Царя, и образ Государя, столь обаятельный в военном мире, чудно рисуется в его детском воображении. Он засыпает под звуки военной зари и далеко уносится в своих мечтах в область героизма, слушая солдатские песни, исполненные военной поэзии. Учения, маневры, стрельбы, стройные линии солдат, военная музыка, знамя, окруженное своими защитниками, – все это становится ему близким, родным, он тоскует по этой обстановке, если отрывается от нес, и его совсем не тянет в какой-нибудь иной мир; он мечтает о кадетском корпусе. Там он получает удовлетворение, чувствует себя как бы на службе и привыкает гордиться этим».

Антон во Влоцлавске немедленно протоптал дорожку на местные военные стоянки. Он часами пропадал в гимнастическом городке 1-го Стрелкового батальона. С литовскими уланами ездил на водопой и купанье коней, стрелял в тире пограничников. За три версты отправлялся на стрельбище стрелковых рот. Вместе со счетчиками пробоин мальчишка пробирался в укрытие под мишенями, где пули свистели над головой. Он шел обратно вместе со строем, подтягивая:

Греми слава трубой,

За Дунаем, за рекой…

У солдат, бывших его приятелями, Антон за деньги, вырученные от продажи старых тетрадок, покупал боевые патроны. Сам их разряжал, а порохом палил из старинного отцовского пистолета, взрывал фугасы.

В доме на Пекарской улице, где жили Деникины, отчаянно пребывало двое корнетов уланского полка. Когда они лихо не уносились в седлах на ученье, из их окон гремела канонада гитарных струн, песен и гвалта. Иногда корнет Павел фон Ренненкампф появлялся на покатом подоконнике своего третьего этажа, выделывая штуку из офицерских развлечений, запечатленную Л. Толстым в «Войне и мире».

Корнет с полным бокалом вина садился на подоконник, опуская ноги на улицу. Ни за что не держась свободной рукой, он попивал и бурно приветствовал знакомых, проходящих внизу… Через четверть века удалой корнет станет генералом, прославленным в японскую войну, а Деникин – его боевым начальником штаба…

Что ж молодая уланская «слава трубой»? Пятилетний Антон видел, что произошло при первом звуке боевой трубы с его отцом, которому тогда шел семидесятый год. Началась русско-турецкая война, и Иван Ефимович внезапно замкнулся. Он не находил себе места, угрюмо за молчал. Близкие не знали, что и подумать, а старый майор втайне от всех подал прошение: вновь принять его на действительную службу! Он нетерпеливо ждал ответа.

Приказ пришел: майору Деникину отправиться в крепость Новогеоргиевск для формирования запасного батальона, с которым надлежит отправиться на театр войны…

– Боже мой, куда тебе, старику? – закричала не очень сдержанная мать. – Как ты мог, Ефимыч, сделать это, ни слова не сказав?

Все плакали, кроме майора. Глотал слезы Антон, но больше от горячей гордости: «Папа мой идет на войну». И все же счастье, что из-за окончания войны Иван Ефимович не успел отъехать.

Деникин-старший был, так сказать, до мозга и беззаветности военной косточки. Ведь он прослужил 35 лет: 22 года в солдатах, унтерах и 13 лет офицером.

Его 36-рублевой пенсии на многое не хватало, но майор протестовал против покупки ему и самой дешевой штатской одежды, потому что она его тяготила. Он заносил свое старое обмундирование, а на новое средств не было. Но майор все равно никогда не расставался с вылинявшей военной фуражкой. В сундуке он сберегал свой последний более или менее приличный мундир и армейские брюки. Лишь в дни великих праздников и торжеств доставал и Аккуратно надевал эту форму, бережно пересыпанную от моли нюхательным табаком. Он говорил, любуясь ею:

– На предмет непостыдная кончины, чтобы хоть в землю лечь солдатом.

Антон Деникин стал учеником городской начальной школы. Ему не припало осуществить мечту сыновей офицеров – попасть в кадетское училище, потому что туда принимали, кроме «своекоштных», в основном детей неимущих и умерших офицеров и дворян. Его же отец был «крайне» малоимущим, хотя не признался бы в этом и под пытками.

Однажды первоклассник, семилетний Антон в своем затрапезном пальтице играл на улице с ребятами. Подошел его великовозрастный приятель-гимназист и стал Антона по-дружески подкидывать. Проходящий мимо инспектор реального училища брезгливо скривил губы, заметив гимназисту:

– Как вам не стыдно возиться с уличными мальчишками.

Хлестнуло горькой обидой Антона, в слезах он прибежал домой.

Иван Ефимович схватил фуражку и выскочил на улицу. Он разделал инспектора, не жалея крепких слов. Потом отец долго не утихомиривался, повторяя:

– Ах он, сукин сын! Гувернантки, видите ли, у нас нет.

Иван Деникин не выслужил потомственного дворянства, что обеспечивал только чин полковника, и Антон относился к некоему особому сословию «штаб-офицерских детей». Эта и своя собственная «промежуточность» во многом томила Деникина-старшего.

Они имели убогую квартирку во дворе Пекарской улицы. В одной комнате принимали гостей, обедали, работали, в другой родители спали вместе с Антоном. На кухне ночевала Полося, ставшая потом из прислуги членом семьи на многие годы; в чуланчике спал отец Елизаветы Федоровны, как ее польское отчество стали на русский манер называть.

Всегда до получения пенсии приходилось занимать 5—10 рублей. На этот подвиг Иван Ефимович ежемесячно собирался с духом дня два. Но происходил ежегодный праздник, когда из корпуса погранстражи сваливалось его отставнику пособие в 100–150 рублей. Елизавета Федоровна могла «перефасонить» ее неброский наряд. Чтобы внести свой вклад в семью, она дни напролет портила глаза над мелким вышиванием, но получала гроши. Возможно, из-за этого у нее развилась тяжелая мигрень с конвульсиями.

Кремень и добряк Деникин во многом раздражал жену. В день получения пенсии он умудрялся из последнего раздавать заведомо без отдачи еще большим беднякам.

– Что ж это такое, Ефимыч? Ведь нам самим нечего есть! – восклицала она.

Майор всем рубил свою точку зрения до такой степени, что оппоненты переставали с ним при встрече раскланиваться. Жена гневалась:

– Ну кому нужна твоя правда? Ведь с людьми живем! Зачем заводить врагов?

Только перед супругой Деникин отмалчивался. Он аскетически применял это оружие.

Однажды она упрекнула:

– В этом месяце и до его половины не дотянем. А твой табак сколько стоит?

Майор бросил курить в этот же день. В следующие он посерел, исчез аппетит, Ефимыч похудел и замогильно замолк. К концу недели жена и сын стали его просить снова закурить, но старый солдат еще день стоял в своем окопе.

Елизавета Федоровна часто жаловалась на судьбу, майор Деникин – никогда. Он жил с православным самоотвержением, будто перед последней атакой. Антон всегда был на стороне отца, так же понимая их нужду естественным промыслом Божьим.

Конечно, неприятно Антону было, когда рассматривали его мундирчик, выкроенный из старого отцовского сюртука. Карандаши у него ломались, были не «фаберовские», как у других. Нельзя купаться в красивой купальне на Висле, вход туда стоил целых три копейки. А зимой Антон мечтал о коньках. Но он твердо знал: выйду в офицеры – будет шикарный мундир, и не то что коньки – верховая лошадь!

* * *

До девяти лет Антон учился в двух классах начальной школы. Городок вокруг, насчитывающий тысяч двадцать населения, около половины которого составляли местечковые евреи, жил тишайше. Никакие общественные ураганы и бурные культурные начинания ему не грозили. Во Влоцлавске даже не было городской библиотеки, и газеты выписывали немногие. Правда, имелся театр, в котором иногда выступали заезжие труппы.

Значительным происшествием явилась поимка «социалиста». В течение нескольких дней двое жандармов на допросы к начальству из кутузки по улицам его водили, как и слона, всякий раз их конвоировала толпа мальчишек. Сильный эффект вызвало также, что провалился потолок в доме богатого купца, придавив хозяина. Полгорода, включая и незнакомых, ходило навещать больного, посмотреть на тот потолок, в том числе Антон Деникин. Повезло и его Пекарской улице. Директор находящегося на ней банка, захватив крупные суммы, сбежал за границу. Тут несколько дней нельзя было пройти из-за нахлынувших влоцлавчан.

Неподдельно ярким событием в это время стал проезд и остановка на вокзале государя императора. Александр II через Александр-пограничный возвращался из-за рубежа. Царский поезд должен был остановиться во Влоцлавске на десять минут. Встретить государя городское начальство пригласило лишь нескольких выдающихся жителей. Среди них – И. Е. Деникина.

Майор решил взять на высочайшую встречу сына. Антон, по отцову примеру, мистически поклонявшийся монарху, был вне себя от счастья. Мать, не вставая из-за машинки день и ночь, сшила ему плисовые штаны и шелковую рубашку. Отец до огненного сияния выдраил орлы на пуговицах своего парадного мундира.

На вокзале Антон увидел, что тут он – единственный из детей… Сердце его почти замерло.

Подошел поезд государя, плавно остановился. Усатый, с красивыми бакенбардами – белый крест офицерского Георгия на груди, – император подошел к открытому окну вагона, стал приветливо беседовать со встречавшими. Майор Деникин застыл с поднятой к козырьку рукой. Антон, затаив дыхание, не отрывал взгляда от государя…

Когда царский поезд отошел, один из господ на перроне осведомился у Деникина-старшего:

– Что это, Иван Ефимович, сынишка ваш непочтителен к государю? Так шапки и не снимал.

Майор ошеломился, заполыхал ярче своих мундирных пуговиц. Антон будто б грянул оземь с ангельских крыл, такое чувство несчастья он ощутил впервые в жизни. А главное, придется помалкивать перед ребятами: узнают, что от восторга шапку забыл снять, жестоко засмеют.

Вскоре убили императора. Студент-поляк Гриневицкий бросил в Петербурге в его карету бомбу… Православные церкви Влоцлавска были переполнены молящимися. В доме, где жили Деникины, в русских семьях города плакали.

Сын русского и польки Антон Деникин говорил на двух этих языках, обращаясь на каждом в отдельности к отцу и матери, плохо знавшей русский. Воспитывался же строго в русскости и православии. Иван Ефимович глубоко веровал и водил сына в церковь сызмальства, не пропуская служб. Костел Антон иногда посещал с матерью по своему желанию.

В Великую Субботу под Пасху ксендзы и полковые батюшки обходили дома горожан для освящения на разговление столов. Деникины приглашали к себе и ксендза, и отца Елисея. Православный батюшка к такой странности относился благодушно, но ксендзы иногда отказывались служить. Елизавета Федоровна горевала, Ефимыч гневался.

Все это вылилось в скандал, когда однажды Елизавета Федоровна вернулась из костела заплаканная, в крайнем потрясении. Она долго отказывалась отвечать на расспросы мужа. Потом рассказала, что ксендз на исповеди не дал ей отпущения грехов и не допустил к причастию. Он потребовал, чтобы впредь она тайно воспитывала сына в католичестве и польскости.

Иван Ефимович сильно выругался и двинулся к ксендзу. Деникин объяснился с ним до полного католического расстройства. Ксендз взмолился не губить его. Такая «попытка к совращению» могла кончиться для польского священника ссылкой в Сибирь. На такую огласку майор, конечно, не пошел.

После этого Антон сам решил никогда не ходить в костел. Он и раньше бывал там лишь из-за любви к маме, но богослужение в импозантном, высоченном костеле больше воспринимал интересным зрелищем. В русской убогой полковой церквушке Антон чувствовал родное. Да девятилетний мальчик и был в ней далеко не последним прихожанином. Антон с воодушевлением прислуживал в алтаре, звонил в колокола, пел на клиросе, потом ему на службах доверили читать «Шестипсалмие» и «Апостола».

Антон веровал со всей чистотой. Как-то в школе его оставили за провинность после уроков на час в классе. За это еще должны были «пилить» дома, и он встал на колени перед висевшей тут иконой с молитвой:

– Боженька, дай, чтобы меня отпустили домой!

Когда он поднялся, открылась дверь и заглянувший учитель вдруг сказал:

– Деникин Антон, можешь идти домой…

Много Антон молился по разным поводам. Понимал, что надо нести наказание за грехи, но предпочитал порку вместо «пилки». Тогда он призывал:

– Господи, дай, чтобы меня лучше посекли – только не очень больно, – но не пилили!

Да почему-то чаще ему доставались материнские нотации.

Русско-польские отношения обострялись из-за нелепой русификации, наглядной и в школьном быте. Например, ксендз обязан был в реальном училище, где позже учился Антон, польским ученикам преподавать Закон Божий на русском. Польский язык был предметом необязательным, неэкзаменационным, преподавали его также на Русском. На польском в училищных стенах и ограде, на Ученических квартирах строжайше запрещалось говорить.

Против подобных несуразиц восставал даже варшавский генерал-губернатор Гурко, герой русско-турецкой войны, считавшийся поляками «гонителем польскости». Другое дело, что такие выверты жизни мало касались: ксендз на уроках лишь для виду бросал несколько русских фраз, польские ученики никогда не говорили между собой по-русски.

Болезненно переживая такое мальчиком, подростком, по которому это рикошетило, на склоне жизни в своих воспоминаниях А. И. Деникин отмечал:

«Я должен, однако, сказать, что эти перлы русификации бледнеют совершенно, если перелистать несколько страниц истории, перед жестоким и диким прессом полонизации, придавившей впоследствии русские земли, отошедшие к Польше по Рижскому договору 1921 года. Поляки начали искоренять в них всякие признаки русской культуры и гражданственности, упразднили вовсе русскую школу и особенно ополчились на русскую церковь. Польский язык стал официальным в делопроизводстве, в преподавании Закона Божьего, в церковных проповедях и местами – в богослужении. Мало того, началось закрытие и разрушение православных храмов: Варшавский собор – художественный образец русского зодчества – был взорван; в течение одного месяца в 1937 году было разрушено правительственными агентами 114 православных церквей – с кощунственным поруганием святынь, с насилиями и арестами священников и верных прихожан. Сам примас Польши в день святой Пасхи в архипастырском послании призывал католиков в борьбе с православием «идти следами фанатических безумцев апостольских»… Отплатили нам поляки, можно сказать, с лихвою!»

В 1882 году накануне своего десятилетия Антон Деникин выдержал экзамен в 1-й класс Влоцлавского реального училища. Он надел форменную фуражку будто офицерскую. Впервые в жизни родители отвели его в кондитерскую, где угощался шоколадом и пирожными.

Начал Антон учиться отлично, но во втором классе заболел оспой и чуть не умер. Лечивший его военврач-старичок однажды посмотрел на мальчика, мечущегося в бреду, и, перекрестив его, молча ушел. Тогда, плюнув на полковое братство, Ефимыч бросился к городскому врачу, который поднял сына на ноги.

Пропустив несколько месяцев, Антон отстал особенно по математике – главному, как считалось, предмету училища.

* * *

Реальные училища, основанные в Германии в XVIII веке, начали развиваться в России с тридцатых годов XIX столетия. В противовес классическим гимназиям эти общеобразовательные учебные заведения преследовали практические цели. Вместо налегания в гимназиях на изучение древних языков, сочинений латинских и греческих классиков, реальные училища больше упирали на хорошее знание математики, физики, химии, космографии, естественной истории, рисования и черчения. Они выпускали «реально» компетентную молодежь для поступления в высшие специальные учебные заведения, инженерные училища.

С трудом Антон перешел в третий класс, потом едва перевалил в четвертый, а тут взялся умирать отец.

Ефимычу в этом 1885 году было 78 лет, но Антону всегда казалось, что он вечен. Отец стоиком никогда не гнулся под жизненными невзгодами. В старости он словно снова обратился в продубленного фельдфебеля, старшего из унтеров, первого помощника ротного по административным и хозяйственным делам. Он сына не поучал, не наставлял. Как при свисте пуль, Деникин-старший своими поступками «командовал»: делай, как я! А в бесхитростных рассказах о себе и людях отец душевно ярился лишь на человеческую неправду, против которой прямолинейно стоял будто в штыковой.

Казалось, совсем недавно отец с развевающейся седой бородищей кряжисто топал с Антоном по городу, когда увидел, что парнишка стоит над тяжеленным мешком с мукой и плачет. Сбросил тот его со спины, чтобы передохнуть, а один снова поднять не может. Отец, не раздумывая, вскинул ношу на плечи парню. А дома выяснилось, что надорвался от этого «фельдфебель» грыжей.

Последние годы прижимали Ефимыча мучительные боли в желудке, но не привык он звать себе докторов, да и не на что было. Когда весною от страданий майор уже не смог встать с постели, пришел врач и определил рак желудка.

Иван Ефимович сразу успокоился, стал готовиться к смерти. Он говорил о ней невозмутимо, но от этого жгучей болью стегало по Антонову сердцу. Однажды, когда они остались одни, отец сказал:

– Скоро я умру. Оставляю тебя, милый, и мать твою в нужде. Но ты не печалься – Бог не оставит вас. Будь только честным человеком и береги мать, а все остальное само придет. Пожил я довольно. За все благодарю Творца. Только вот жалко, что не дождался твоих офицерских погон…

Шел Великий пост. Отец молился вслух:

– Господи, пошли умереть вместе с Тобою.

В Великий Пяток Антон был в церкви на выносе плащаницы и пел, как всегда, на клиросе. К нему подбежал знакомый мальчик:

– Иди домой, тебя мать требует!

Прибежал Антон домой – отец уж мертв. Чудесно исполнилось отцово желание умереть вместе с Иисусом, чтобы потом, конечно, и воскреснуть.

Хоронили Ивана Ефимовича на третий день Пасхи. Гремел похоронным маршем оркестр 1-го Стрелкового батальона. Гроб опустили в землю под выстрелы пограничной сотни.

Могильную плиту Деникина-старшего его друг ротмистр Ракицкий увековечил надписью: «В простоте души своей он боялся Бога, любил людей и не помнил зла».

* * *

Тринадцатилетний реалист 4-го класса Антон Деникин впервые почувствовал, как тяжело на плечи ложится ответственность. После смерти отца, их последнего взрослого мужчины (дед Вржесинский умер раньше), оставшимся квартира показалась пустыней. И нельзя было выжить подростку, его матери и Полосе на пенсию, сократившуюся до двадцати рублей. После смерти военных их вдовы получали ее пожизненно, сыновья – до 17 лет, дочери – до 21 года.

Антон тянул в училище, лавируя между двойкой и четверкой, но теперь он стал Деникиным-старшим. Чему-то же он научился в этой жизни! И принялся за репетиторство двоих училищных второклассников. Антоний Деникин, плотный парнишка, со внимательным взглядом темных глаз на благородной физиономии, впечатлил родителей этих окончательных двоечников. Подрядился он за уроки получать 12 рублей в месяц.

Тяжело было в педагогах, особенно зимой, когда рано смеркалось. Возвращался Антон из училища часа в четыре, наскоро обедал. Бежал на один урок, потом на другой в противоположный конец города. Снова являлся домой к ночи, и надо было свои уроки готовить. Он забыл про игры и чтение любимых Густава Эмара, Жюля Верна. Праздников ждал манной небесной.

Зато с первого гонорара репетитора купил себе Антон коньки. Но недоступны ему были прекрасно пахнущие «сердельки», как эти смачные колбаски назывались. Во время полуденного перерыва они миражно дымились на буфетной стойке училищного коридора… Готовальню с чертежными инструментами пришлось приобрести на толкучке. Была она неполна, неисправна, и из-за этого учитель математики вкатил Деникину в четверть очередную Двойку, чертежником-то Антон был хорошим.

Надо было выкручиваться. Математика его доканывала, зато писателем Деникин оказался. Наловчился строгать для однокашников-поляков пачками домашние сочинения. Нелегкое это дело, требовалось изготовлять по три-четыре штуки на одинаковую тему к одному сроку. Но талантливо творил. Однажды занудный преподаватель литературы и русского инспектор Мазюкевич, прочитав работу Деникина под другим именем, обратился к реалисту, представившему сочинение:

– Сознайтесь, это не вы писали? Должно быть, заказали знакомому варшавскому студенту.

Трудился Антон больше за право пользоваться хорошей готовальней, другими учебными принадлежностями, отменными у «нанимателей». А поздними вечерами под своей фамилией писал стихи:

Зачем мне жить дано

Без крова, без привета?

Нет, лучше умереть —

Ведь песня моя спета.

Посылал их в журнал «Нива», лихорадочно ждал ответов, которых не получал.

Пришлось самостоятельно мыслящему литератору Антону столкнуться и с местным «главным» по художественному творчеству – инспектором Мазюкевичем. Тот задал классное сочинение на такие слова известного тогда поэта:

Куда как упорен в труде человек,

Чего он не сможет, лишь было б терпенье,

Да разум, да воля, да Божье хотенье.

Мазюкевич тенденциозно объяснил:

– В последней фразе поэт разумел удачу.

Деникин же, не разлучавшийся с церковью и после кончины отца, дерзко закончил это свое сочинение: «…И, конечно, Божье хотенье! Не «удача», как судят иные, а именно «Божье хотенье». Недаром мудрая русская пословица учит: «Без Бога – не до порога».

За такой пассаж «иной» Мазюкевич влепил Деникину тройку. Потом до самого выпуска Антон, несмотря на вес усилия, у инспектора больше четверки не поднимался.

В результате пилюль судьбы Антон Деникин остался в пятом классе на второй год. В среднем он получил по каждому из трех основных математических предметов в пятибальной системе – два с половиной. Обычно в таких случаях педсовет прибавлял для перевода недостающую «половинку». Директор Левшин настаивал на этом, но принципиальный преподаватель математики Епифанов категорически резюмировал:

– Нет – для его же пользы.

Деникин был, так сказать, урожденно самолюбив. Став второгодником, он измучился от стыда. К тому ж, мать жалко объясняла все понимающим знакомым, будто Антон оставлен «по молодости лет».

В то лето Антон работал репетитором со своими подшефными в деревне. Все свободное от занятий с учениками время он отдал сокрушению крепости математики. Учебники по алгебре, геометрии, тригонометрии проштудировал от корки до корки. Полностью перерешал включенные в них задачи…

Воскликнул Деникин в конце лета:

– Ну, Епифаша, теперь поборемся!

Преподаватель Епифанов был влюблен в математику, лиц, не знающих ее, считал дураками. В классе он всегда выбирал двоих-троих особенно способных к предмету и только с ними занимался серьезно, относясь едва ли не как к равным. Этих вундеркиндов реалисты называли «Пифагорами». Элита никогда не вызывалась к доске, неизменно аттестовывалась Епифановым в четверти круглыми пятерками. Лишь когда класс тонул в его страстных объяснениях, учитель приглашал кого-то из «пифагоров» их повторить. И те, бывало, разъясняли гораздо понятнее.

Во время классной задачи «Пифагоры» сидели отдельно. Епифанов давал им более грандиозное, многотрудное задание или колдовал с интеллектуалами над последними новинками из «Математического журнала». Класс единодушно признавал гениальность «пифагоров» и часто обращался к ним за помощью.

Звездный час Антона Деникина пришел сразу после каникул. На уроке математики он сел за парту невдалеке от «пифагоров», чтобы и с ними померяться.

Первую же классную задачу Деникин решил за десять минут. Сдал ее и подслушал, что Епифаша толкует асам на «пифагоровой» скамье:

– В прошлом номере «Математического журнала», господа, была предложена задача: «Определить среднее арифметическое всех хорд круга». А в последнем номере сообщено, что ее решения не прислано. Не хотите ли попробовать?

«Пифагоры» вонзились в расчеты. Деникин напрягся со всем арсеналом, выбитым в знойные летние дни, когда так зовет река. Суетливыми пальцами он испещрял бумагу. Наконец, не веря своим глазам, подумал:

«Что это? Неужели решил?!»

Он услышал, что «Пифагоры» сзади обеспокоенно шепчутся: не осилили решения. Деникин, заливаясь краской, встал и дрожащими руками подал свой лист Епифанову.

– Кажется, я решил.

Епифанов воткнулся глазами в его решение. Прочел и ни слова не произнес. Прошел к кафедре, развернул журнал, чтобы видел весь класс. Четко вывел – пятерку!

С этой минуты Антон. Деникин стал «Пифагором» с величием надлежащих привилегий и почета. В пятом классе по высоким математическим баллам он занял третье место, а в шестом весь год прошел лидером.

Это было первое деникинское сражение, в котором он доблестно победил. Он прорвался, потому что мосты сзади были сожжены. Три года до виктории Антон в троечниках изнемогал от укоров и вымученных объяснений. Самолюбие жестоко страдало. И в старости Деникин не мог забыть того изнурительного боя за «пифагорову» высоту, он писал:

«В моем характере проявилась какая-то неуверенность в себе, приниженность, какое-то чувство своей «второсортности»… С этого же памятного дня я вырос в собственных глазах, почувствовал веру в себя, в свои силы, и тверже и увереннее зашагал по ухабам нашей маленькой жизни».

Многое удалось Антону почерпнуть от сближения с талантливым преподавателем математики Александром Зиновьевичем Епифановым. Тот – москвич из старообрядцев, народник толстовского направления – закончил Московское высшее техническое училище и с молодой супругой прибыл на службу во Влоцлавск. Нравы столичной пары сразу начали раздражать местных обывателей. Называли Епифанова, по польской склонности преувеличивать, «пан профессор», а он сам таскал ведро с отбросами в дворовую помойную яму. «Пани профэссорова» своими руками стирала и развешивала белье перед домом. Когда рабочие доставили и расставили им мебель, хозяева усадили тех обедать вместе с собой…

«Приличные» люди помягче посчитали Епифановых «тронутыми», другие определили их грязно пахнущим словом «социалисты». Вскоре жена главного местного представителя карающих органов, жандармского подполковника, проболталась, что над Александром Зиновьевичем установлен негласный надзор. Насколько учитель был «противоправительственным», точно Деникин не понял, потому что тот даже с ними, «Пифагорами», политических тем старался не касаться. А будучи классным наставником, Епифанов показывал себя превосходно: прикрывал от придирчивых инспекторов, наказывал и прощал справедливо.

«Пифагоры» имели право на свободное общение с математиком. Они бывали у него вечерами за чаем, Епифанов всегда приглашал, если «появятся волнующие вопросы». В таких беседах он не морализировал, не навязывал своей позиции, а раскованно спорил с ребятами, что по жизни, что по литературным проблемам, какие обязательно волновали юношей в конце XIX века. Антон впервые слышал горячее слово русского интеллигента, Епифанов будил разум, сердца его и товарищей.

Кончилось тем, что как-то помощник классных наставников вечером проводил рейд по квартирам, проверяя времяпровождение реалистов. Узнал, что целая их группа (Деникин в том числе) заседает у Епифанова. Училищное начальство немедленно приказало им прекратить эти посещения.

Не ужился Александр Зиновьевич во влоцлавском училище, перевели его в реальное еще меньшего городка Ловича. Но там Епифанов бурно протестовал против системы «доносительства», которое руководство поощряло среди учеников. Тогда загнали его на низшее жалованье уж в Замостье, то ли в прогимназию, то ли в училище ремесленное. А потом о белой вороне Епифанове вовсе слух пропал.

Осиротели «Пифагоры», да и другие школяры добрым словом поминали оригинала-математика, человека, не носившего масок. А статус Деникина – первого ученика в классе, добытый им благодаря своевременному «нет» Епифаши, – помог всей семье пятнадцатилетнего Антона. Ее судьба прижала окончательно. Елизавета Федоровна, Антон и Полося решили, что если не удастся им держать дома квартиру для учеников, то за бедностью обрушится нищета.

Пошел Деникин с матерью просить на это разрешение у директора училища Левшина. Тот любил Антона, потому что он хорошо пел в созданном им ученическом церковном хоре, да и «пифагорство» сумел добыть, несмотря на то, что Левшин пытался ему медвежьи помочь перед забиякой Епифановым. И мало того, что директор разрешил матери с сыном содержание квартиры, а и поставил Антона старшим над проживающими. Деникины получили право восемь человек поселить, 20 рублей плата – с каждого!

Беспросветная нужда семейства с этих пор кончилась. Елизавета Федоровна стала относиться к посерьезневшему сыну по-новому, ни в косм случае не «пилила». Наоборот, мать делилась с мужающим на глазах юношей своими переживаниями, советовалась по домашним вопросам. А он просто помнил предсмертный наказ отца.

* * *

Реальное училище, где учился шестиклассник Антон, включало семь классов. Но молодежь, оказавшаяся «прогрессивной» и в тишайшем Влоцлавске, так заявила о себе, что выпускной класс испарился.

Дело в том, что реалисты-семиклассники с пробиванием пуха на верхней губе ввели традицию ходить вне училища в штатском. В едином свободомыслии они болтались по ресторанам, где нахально выпивали, плюнув на установленный срок, после которого учащимся не разрешалось появляться на улице. Директор Левшин был гуманным человеком, но любил порядок, в соответствии с чем распрощался с Епифановым. Он попробовал приструнить ухарей, распоясавшихся уже до прямых дерзостей педагогам. И один из семиклассников в жарком отстаивании своих «прав» ударил директора по лицу!

Негодяя исключили с «волчьим билетом» – без права приема в любое учебное заведение. Директора же погнали по нисходящей в Лович, а 7-й класс вообще закрыли. Соломонова справедливость восторжествовала, если не считать, что влоцлавским шестиклассникам пришлось заканчивать выпускной класс в других местах. Деникин отправился за этим в реальное училище того же Ловича, городишка ближе к Варшаве, где было механико-техническое отделение.

Снова оказавшийся тут директором господин Левшин представил новичка превосходно. Антон, уже привыкший пяди не уступать, оправдал его рекомендацию, сразу начав в седьмом классе брать призы по математике. По левшинской же, возможно, протекции получил он на ученической квартире, где поселился, должность «старшего», как и у себя дома во Влоцлавске. Это было крайне небесполезное обстоятельство – «старший» платил лишь половину содержания. Но такие скидки просто так не давали.

Деникину надлежало следить за внутренним порядком в помещении одиннадцати квартирующих с ним человек. А самое неприятное – заполнять месячную отчетность с графой: «Уличенные в разговоре на польском языке».

Антон Деникин всегда чувствовал себя русским не по принадлежности к Российской империи, а подуху. Став реалистом и по училищу, он вел себя среди подавляющего коллектива польских учеников, пожалуй, также, как его мама, демонстрировавшая свою «природность» в их семье. Только Антон подчеркивал в училище «русака». Как и дома с «интернациональными» родителями, он разговаривал с поляками по-польски, а с русскими – по-русски. Но русских в классах было немного, в каждом – человека три-четыре. И те, «природные русаки», пытались подстраиваться к окружающим, ополячивали родную речь. Это выводило Антона из терпения. Деникин вызывающе вел себя с такими, непременно четко выговаривая русские слова, и дрался.

Однажды после подобной стычки к Деникину подошел однокашник – такой же боевой среди поляков – и пожал Антону руку.

– Я уважаю тебя за то, что ты говоришь по-русски со своими, – он подчеркнул последнее слово.

Поляки выделяли в Деникине эту независимость, они за такое право шли на восстание косиньерами, когда не имели боевого оружия. Бывало, что гуляли с Антоном за городом вместе и кто-то затягивал бунтовскую «3 дымом пожарув» или «Боже, цось Польске». Другие поляки останавливали певца:

– Брось, нехорошо, ведь с нами русский.

Как же мог «старший» Деникин, воспитанный в непререкаемых заветах чести, указывать на своих товарищей, говоривших по-польски напропалую? Рискуя потерять большие льготные деньги, которые в его семье по-прежнему считали, Антон стал выводить в злосчастной графе: «Таких случаев не было».

Через три месяца Деникина вызвали к Левшину. Директор произнес сурово:

– Вы уже третий раз пишете в отчетности, что уличенных в разговоре на польском языке не было.

– Да, господин директор.

– Я знаю, что это неправда.

Деникин молчал. Вздохнул Левшин.

– Вы не хотите понять, что такой меры требуют русские государственные интересы. Мы должны замирить и обрусить этот край.

Директор пристально смотрел ему в лицо. Молчал Антон. У Левшина изменились глаза, приблизительно так, как когда-то после приговорного «нет» Епифанова, и он сказал:

– Ну, что же, подрастете и когда-нибудь поймете. Можете идти.

Деникин до выпуска продолжал «не уличать» поляков, но со «старшего» его не сняли.

Когда генерал Деникин станет белым вождем, глава нового Польского государства Пилсудский увидит в нем врага Польши. Это будут повторять некоторые комментаторы истории. Безосновательность такого ярлыка очевидна. Тенденциозность же – от того, что, свято храня свое право на независимость, такие люди отказывают в нем другим. А ведь Антон, ставший Антоном Ивановичем, лишь продолжал честную позицию старого императорского офицера, своего отца. Тот тоже сталкивался с поляками, лишь когда этого требовали высшие интересы России.

Таким в кабинете директора Антон не посчитал мелочное «обрусительство», но впоследствии офицером он потребовал «равноправия» от его бывших поляков-однокашников. Немало из них закончили высшие технические училища и, встречаясь с ним, продолжали разговаривать по-польски, рассчитывая от него на такой же язык. Теперь Деникин стал говорить с ними только по-русски, отчего многие обиделись и отвернулись.

Лишь в 1937 году Антона Ивановича разыскал за границей, прочитав его книги, училищный одноклассник, сделавшийся высоким лицом. Это был вышедший в отставку первый директор государственного банка Польши, занимавший пост и министра финансов Станислав Карпинский. Он прислал Деникину свою книгу воспоминаний, несмотря на упреки на генерала в «антипольскости». Стали переписываться, и в одном из писем Антон Иванович многозначительно отметил:

«Память моей покойной матери-польки и детские и юношеские годы, проведенные на берегах Вислы, оставили во мне глубокий след и создали естественную близость, понимание и расположение к польскому народу».

Карпинский жил с Антоном в Ловиче вместе и являлся одним из тех в их общежитии, в основном польском, кто горячо брался за «мировые вопросы». Тогда Деникин был круглосуточно в обществе своих 16-17-летних сверстников, их юношеское воображение кипело в поисках правды, смысла жизни. Чем только не интересовались: и новейшими техническими изобретениями, и «четвертым» измерением.

Много читали художественной литературы, штудировали труды по социальным проблемам. Отчаянно спорили. Поляки старались не касаться при русских лишь политических вопросов, поляков всегда тайно томила одна идея: «Еще Польска не сгинэла». Деникин же тогда бросил что писать, что читать стихи, определив заодно и Пушкина, Лермонтова «ерундой». Их прелесть он оценит позже. Зато с жюль-верновской тематики переключился на «Анну Каренину», может быть, потому что такой роман был строго запретен в тогдашнем Антоновом возрасте.

Страстнее всего эту здравую молодежь в конце XIX столетия по Рождеству Христову занимал религиозный вопрос. Они не вникали в разницу вероисповеданий, а доискивались главного – о бытии Бога. Вот когда их души подлинно волновались, взмывая и обессилевая до дна. Наряду с Библией прорабатывали сочинения «физиологического» Эрнеста Ренана о Христе, христианстве и другие безбожные книжки. Ночи уходили на дискуссии.

Давно неподдельно воцерковленный Деникин в этом богоискательстве со своих высот не падал, а товарищи дружно ломились в открытые двери. Один русский пошел с крамольными сомнениями к православному преподавателю Закона Божьего. Тот выслушал, промолчал и влепил ему, чтобы не сомневался, двойку в четверть, обещал срезать и на выпускном экзамене. А поляки к своему ксендзу по такому и обращаться боялись, опасаясь его доноса. Этот неукоснительно представлял начальству списки уклонившихся от исповеди, за что их родителей на неприятный разговор вызывал директор, и виновникам снижался балл за поведение.

Богоискателям-полякам все же больше повезло. Один из них, вопреки правилам, отправился на исповедь к ксендзу не из училища. Молодой священник, выслушав его покаяние в маловерии, смиренно сказал:

– Прошу тебя, сын мой, исполнить одну мою просьбу, которая тебя ничем не стеснит и ни к чему не обяжет.

– Слушаю вас, – смятенно ответил реалист.

– В минуты сомнений твори молитву: «Боже, если Ты есть, помоги мне познать Тебя».

Это произвело сильнейшее впечатление на все общежитие. Старший же в нем Деникин больше бился со своими колебаниями в одиночку. И однажды ночью Антона так озарило, что он горячо произнес про себя:

«Человек – существо трех измерений – не в силах осознать высшие законы бытия и творения. Отметаю звериную психологию Ветхого Завета, но всецело приемлю христианство и православие!»

В своих воспоминаниях генерал Деникин записал, что тогда «в одну ночь пришел к окончательному и бесповоротному решению… Словно гора свалилась с плеч! С этим жил, с этим и кончаю лета живота своего».

В записках старый генерал не захотел разобраться, как православие с его иерархичностью, так сказать, с классическим монархизмом, потом ужилось в нем с тем, что Деникин «приял российский либерализм в его идеологической сущности». Это он так же указал в цитируемой книге «Путь русского офицера». Но подобная двойственность во многом определит судьбу Антона Ивановича и Белого дела.

Что ж, судьба, корнево обозначающая: «суть-Бога», – немало проявляется через отношение человека к личностям, ярко возникающим на его жизненном пути. Таким со знаком плюс, в первую очередь, был для Деникина либерал-народник, нецерковный человек Епифанов. Все другие учителя, призванные сеять как доброе, так и вечное, невыгодно запечатлелись у Антона Ивановича, о чем он написал:

«Перебирая в памяти ученические годы, я хочу найти положительные типы среди учительского персонала моего времени и не могу. Один Епифанов… Это были люди добрые или злые, знающие или незнающие, честные или корыстные, справедливые или пристрастные, но почти все – только чиновники. Отзвонить свои часы, рассказать своими словами по учебнику, задать «отсюда досюда» – и все. До наших душонок им не было никакого дела».

После падения русского «православного царства» и убийства его императора монархисты и на склоне XX века не уставали удивляться этим событиям. Действительно, они дики, принимая во внимание прекрасно одухотворенную личность государя Николая II. Это Николай Александрович пронзительно свидетельствовал в своем тобольском, екатеринбургском заключении, приняв смерть венцом смиренного мученичества. А если посмотреть глазами того современника-мальчика, подростка хотя бы на этих учителей-«чиновников», прежде всех олицетворявших у юного царское самодержавие, на них, воспитателей, кому нет никакого дела до «душонок»?

Тогда становится понятнее чудовищное раздвоение русского предреволюционного общества, сильных мира его, офицерского корпуса, всего народа. Я не собираюсь в этой книге анализировать, что «лучше»: например, монархизм или республиканство, вера или идеология. Хочу только констатировать и сопоставить факты и обстоятельства, как и положено в историческом репортаже-исследовании. Так вот, «типов и фактов анекдотических», по выражению Деникина в своей автобиографии, в его юной жизни невпроворот.

Клоуном выглядел в начальной школе немец – учитель немецкого языка, потрясающе коверкавший русскую речь. Он и ученики плохо друг друга понимали. Но после нескольких уроков его настоятельных объяснений ребята, наконец, осознали учительскую главную идею: величайшим поэтом в мире является Клопшток.

На смену фанатику Клопштока появился учитель-взяточник. Этот на очень доходчивом русском обращался к намеченной ученической жертве:

– Вы не успеваете в предмете. Вам необходимо брать у меня частные уроки.

За месяц дополнительных занятий два-три раза еженедельно по полчаса он запрашивал 25 рублей, гарантировался хороший балл в году и на экзамене. Добрался мздоимец и до Деникина. Тот по многим причинам сдержанно сказал:

– Нам, господин учитель, платить за уроки нечем. А на тройку, надеюсь, я знаю достаточно.

Не слаще было и по русской литературе – это в польском крае, который столь желали русифицировать! Казенщина преподавания и у русских школьников отбивала охоту к чтению, за что и расплатился реалистом Антон, сбросив с корабля его современности Пушкина и Лермонтова.

В ловичском же училище четыре предмета полюбившейся Деникину прикладной математики преподавал полупаралитик. Начальство заботилось, чтобы он дослужил несколько лет до полной пенсии, мало беспокоясь об инвалидности учеников. Математик пользовался синекурой злобно и раздражительно. В классе бывал редко, никогда не объяснял уроков, лишь задавал их и спрашивал, сокрушительно сыпля двойками и единицами. Домашние работы он, очевидно, не проверял. Они возвращались от него без поправок, зато с подписью – жены.

Седьмой класс, в котором состояли влоцлавские «Пифагоры», взбунтовался. Верховодить утвердили единодушно Деникина. Когда математик появился в классе, Антон встал.

– Сегодня мы отвечать не будем. Никто нам урока не объяснил, мы не понимаем заданного.

У математика началась истерика. Он закричал, что здесь идиоты, не понимающие простых вещей. Потом притих, но все равно не стал заданного объяснять, снова лишь спрашивал. Правда, отметок в этот день не ставил.

Лопалось терпение и у родителей учащихся. Скандал разгорелся в горячке предстоящих выпускных экзаменов. Отец одного из семиклассников, какого математик замучил двойками да еще не допустил к экзаменам, пожаловался о его художествах в Варшавский учебный округ. От производства экзаменов убогого во всех смыслах математика отстранили, но в преподавателях училища оставили…

На решающих сражениях выпуска по математике оказалось, что выходки полупаралитика лишь цветочки. Ягодкой стала беспрецедентная диверсия преподавателя «чистой математики». Этот горел, потому что два года подряд результаты его подопечных по выпускной работе «приложения алгебры к геометрии» оказывались неудовлетворительными. А они шли в округ, где немилосердно судили об успешности преподавания предмета.

«Чистый» математик и решился «сдать» свой проект экзаменационных тем, задач – самим выпускникам. Пошел на учебное святотатство! Все математики окрестных училищ должны были посылать свои проекты попечителю округа секретным порядком. Тот выбирал из них основную и запасную тему экзаменационного проекта, отсылал его в училища в запечатанных конвертах, вскрыть которые надлежало лишь в час экзамена.

Лихой ловичский математик был уверен, что его проект обязательно на экзамен пройдет, и поведал семикласснику, бывшему с ним на короткой ноге:

– Хотя это государственное преступление, но я дам тебе для класса проект моего задания. Под одним только условием: учащийся Яский не должен знать; ему не доверяю, – и вручил реалисту пакет.

Вот уж закипели подпольные страсти в седьмом классе! За заслуженным общежительным старшим Деникиным, уже признанным лидером класса, и тут было авторитетное слово. Решили, что раз «чистый» дал шанс не только любимчикам, то никакое это не преступление, а нормальное средство защиты от истинных тиранов в округе. Ломали голову, как поступить с Яским. Ошибался в нем математик: тот был человек и товарищ что надо.

Поручили Деникину подсунуть Яскому это задание, не объясняя его назначения, чтобы тот его тренировочно решил. Антон хитро то сделал, неведомо во всеоружии оказался и Яский… Да возник другой «благородный» вопрос: имеют ли моральное право ловичане диверсантством попользоваться, когда варшавские выпускники-реалисты могут срезаться? Постановили, что так нечестно. Выслали в Варшаву гонца, тот призвал варшавян к «ганнибаловой» клятве о полной тайне и передал задание.

Как никогда бодро сидел седьмой класс на экзамене по «чистой» математике. Вскрывает комиссия конверт, пишется на доске задание… Что такое? Не та задача, которую диверсант подсунул! И непроходимо трудная…

Деникин быстро прикидывает ее условие в уме, пытается рассчитать… Никак не получается, он снова напрягается – опять выходит чепуха. Антон переглядывается с «Пифагорами». Те тоже в недоумении.

Встает Деникин, берет свой пустой штампованный лист, идет к столу комиссии. Кладет на него чистую бумагу.

– Задание составлено неверно.

Командно поднимаются со своих мест «Пифагоры», выкладывают перед комиссией их пустые листы. Зашептались за длинным столом, побежали к директору… Наконец, выяснилось: чиновник окружной канцелярии, переписывая задание, пропустил целую строчку, обессмыслив его.

Собирается снова комиссия, вскрывает запасной конверт. Класс едва не восклицает в один голос – то самое диверсантское задание! По «приложению алгебры к геометрии» блестяще прошел экзамен в Ловиче и Варшаве, «чистый» учитель был удостоен благодарности от окружного начальства.

На «сдаче» Закона Божьего «его» преподаватели действовали попроще. Ксендз заранее распределял между поляками билеты, каждый из которых «прикреплялся» к назначенному выпускнику, для видимости бравшему билетик с экзаменационного стола. Отвечал же тот ксендзу перед ловящим мух председателем комиссии по билету «незаконному».

В связи сданной «папистской» политикой, прибывший на экзамен полковой отец Елисей, знакомый Антону с детства, собрал четверых православных выпускников и сказал:

– Систематически плутует ксендз! Негоже и нам, православным, ударить в грязь лицом перед римскими католиками. Билет билетом, а спрашивать я буду вот что.

Указал батюшка каждому из присутствующих его тему и продолжил:

– А потом, будто невзначай, задам еще по вопросу. Вас спрошу, – он обратился к Антону, – «Не знаете ли, какой двунадесятый праздник предстоит в ближайшее время?» Вы ответите и объясните значение праздника. А вас спрошу, – батюшка кивнул другому реалисту, – «Не знаете ли, какого святого память чтит сегодня Святая Церковь?» Вы ответите. «А чем примечательна его кончина?» – снова я вас спрошу. Ответите вы: «Распилен был мучителями деревянной пилой». Спрошу я вас опять…

Деникин на экзамене бойко объяснил ближайший двунадесятый праздник. Да не повезло его однокашнику с рассказом, как пилили святого человека деревянной пилой. Председатель комиссии, обычно промаргивавший звездохватов католиков, вдруг навострился… Очень трудно было изложить православному деревянную «пилку», от какой на этом экзамене окончивший реальное училище Антон Деникин окончательно избавился.

Завершил он училищное «пифагорство» семью пятерками тю математическим предметам.

Осенью 1890 года Антон долгожданно стал юнкером. Предварительно записавшись в 1-й Стрелковый полк, накануне своего 18-летия Деникин поступил в Киевское юнкерское училище на двухлетний военно-училищный курс.

В 1860-е годы в России прошли крупные реформы по военному образованию. Они отделили общеобразовательный курс в военноучебных заведениях от военно-специального. К концу 80-х годов для подготовки офицеров были училища двух типов. Это однородные по воспитанию и образованию военные училища, так как комплектовались выпускниками кадетских корпусов, и юнкерские училища, куда принималась молодежь всех категорий, сословий и разного уровня образования. Юнкерские были с облегченной программой и выпускали в звании, средним между офицерским и сержантским, только в пехоту и кавалерию. Питомцы же военных училищ выходили во все роды оружия офицерами.

В 1888 году для постепенного преобразования в военные училища юнкерских их стали переводить на военно-училищный курс. Первыми это коснулось юнкерских Московского, Киевского, куда после этого попал Деникин, и Елисаветградского кавалерийского. Начали принимать сюда «военно-училищно» только лиц с законченным высшим или средним образованием гражданских учебных заведений. У этих юнкеров стали те же, что и в военных Училищах, программа и права. Их выпускники 1-го и 2-го разрядов получали подпоручиков, лишь «третьеразрядники», как и в военных училищах, выходили унтерами.

Позже, в 1911 году преобразуют в военные училища все юнкерские, которые как тип военно-учебных заведений перестанут существовать. Таким образом, перед Первой мировой войной русский офицерский состав по своей квалификации не уступал германскому и был выше французского.

Юнкерами назывались как учащиеся юнкерских, так и военных училищ. В общем, юнкер военно-училищного курса Киевского юнкерского Антон Деникин чувствовал себя не второсортнее претендовавших на элитарность бывших кадетов. А среди юнкеров, поступивших в Киевское на обычный курс, он в числе своих девяноста товарищей являлся птицей высокого полета.

Училище было в старинном крепостном здании, глядевшем окнами с пушечными амбразурами в поля, за которыми стелился Днепр. В этих сводчатых стенах-нишах замкнулась юнкерская жизнь, уличная воля которой выпадала лишь в отпускные дни. Оказавшихся здесь бывших гимназистов, студентов томили припечатавшие их неукоснительным распорядком казематы. Антона, с детства пристрастного к военному быту, режим не тяготил. Но и он в теплые ночи вместе с тоскующими новобранцами торчал в открытых амбразурах, вдыхая полевой ветер.

Некоторые не выдерживали. Спускались на жгутах из простыней вниз, а к утренней перекличке их вздымали наверх. На случай обхода дежурного офицера на кроватях самовольщиков лежали под одеялами отличные муляжи. Уходили в самоволку и лишенные увольнений. Эти вечерами пробирались назад через классные комнаты нижнего этажа, где юнкера допоздна сидели за самоподготовкой. Припало и Антону возвращаться из вылазки.

Постучал условленно Деникин в окно класса своего отделения. Быстро оно распахнулось, закинул он туда фуражку, шинель, штык, который юнкер должен носить по полной форме. Запрыгнул сам, приземлился за парту и уткнулся в книгу.

Теперь надо незаметно переправить в ротное помещение то, в чем и с чем выходил. С фуражкой, штыком нетрудно, но шинель придется тащить на виду. Накинул Антон ее на плечи, двинулся в роту. И вот несчастье – навстречу дежурный офицер.

– Вы почему в шинели?

– Что-то знобит, господин капитан.

Капитана, видимо, в юнкерах тоже «знобило», он отводит глаза, советуя:

– Вы бы в лазарет пошли.

– Как-нибудь перемогусь, господин капитан.

Уличенные самовольщики платили исключением из училища. Строгости были предельные, жестко наказывали даже за минутное опоздание из увольнения. А уж если кто-то в нем выпил, пиши пропало. За пьяное состояние сразу выгоняли, даже за «винный дух» – под арест и светил на выпуске «третий разряд по поведению». Героически выкручивались как могли. Если дежурный офицер не знал в лицо прибывшего под шафе из увольнения, за него на вечерней перекличке рапортовал кто-то из его друзей, что практиковалось и в российских военных училищах в конце XX века.

Не всегда везло. Как-то «подстав ни к» докладывал капитану Левуцкому:

– Господин капитан, юнкер Ромский явился…

Под пристальным взглядом дежурного его голос дрогнул и глаза забегали. Левуцкий мрачно произнес:

– Приведите ко мне юнкера Ромского, когда проспится.

Утром оба, ни живы, ни мертвы, стояли перед капитаном. Тот обратился к Ромскому:

Ну-с, батенька, видно, вы не совсем плохой человек, если из-за вас товарищ рискнул своей судьбой. Губить не хочу, ступайте.

Капитан ничего не доложил о случившемся по начальству. Он был бравым офицером, как и многие училищные педагоги, уже этим замечательно отличавшиеся от учительской шатии, под которой маялся в учениках Антон. Те «полупаралично» больше не привлекали, а отлучали от веры, царя и Отечества. Да и как юнкерам было не выпить? Им 18–23 года, на общем же юнкерском курсе бродили орлы и под тридцать лет. А в армии тогда по военным праздникам подносилась казенная чарка водки.

Все с пониманием относились к этому типичному грешку военных, но дисциплина по исполнению прямого приказа и чинопочитанию была на большой высоте. Другое дело, что ее устои юнкерские традиции немного подправляли. Обман, вредящий кому-то, считался подлым, но обманывать преподавателя на уроках и экзаменах дозволялось.

Шпаргалки, особенно по баллистике и химические формулы, писали на манжетах иль на листочках, выскакивавших из рукава на резинке. Отвечать Закон Божий выходили прямо с учебником. Для письменного экзамена по русской литературе каждый юнкер заранее заготовлял сочинение по определенному билету. Потом результаты общего творчества втихую раскладывали в парты по порядку билетных номеров. На экзамене, взяв билет, юнкер шел к месту, где его ждала соответствующая шпаргалка.

Грех было не дурить француза-преподавателя французского языка, который плохо помнил юнкеров в лицо. Асом здесь парил юнкер Нестеренко, отлично знавший французский. Он умудрялся отвечать преподавателю за троих, перевоплощаясь по-разному. То выходил в мундире с чужого плеча, то с подвязанной щекой, то катая леденец во рту, чтобы изменить голос. И надо же было случиться, что погорел он в «роли» Деникина.

Обычно Нестеренко читал по-французски и переводил с него умышленно с запинками, добывая товарищам неплохие 8–9 баллов по училищной 12-балльной системе. А тут забылся, понесся по французскому тексту с прекрасным произношением. Француз, приблизительно помня достижения Деникина в этой области, насторожился. Нестеренко-Деникин же и переводить начал, будто б родился в Париже.

Осенило подлинного француза… Он напрягся, выискал глазами всамделишного Деникина. Торжественно прошествовал к нему, взял его за рукав. По пути прихватил и Нестеренко. Повел их к выходу – наверняка, к инспектору классов! Деникин и Нестеренко лихорадочно переглянулись и взвыли:

Ваше превосходительство, не губите!

Весь класс речитативом взревел:

– Не-гу-би-те!

Остановился около дверей француз. Вдруг улыбнулся и отпустил юнкеров. Он-то, возможно, и впрямь родился в великолепном и великодушием Париже.

Удаль и бесстрашие за последствия всемерно уважались юнкерами. Особенно это демонстрировалось самоволками и рукопашными с «вольными», когда доходило и до применения штыков в глухих киевских предместьях. Выручка товарищей и юнкерская честь были превыше всего.

Кредо предельно воплощалось в принципе – не выдавать. Однажды товарищ Деникина избил доносчика, и его перевели в «третьеразрядники», какие могли рассчитывать на выпуске лишь на унтер-офицерские отличия. Тогда не только юнкера, а и некоторые училищные начальники встали за неудачника горой. Побитого же прижимали как могли.

Первокурсником Деникин по этому неписаному кодексу чести попал в крупную неприятность. Он относился к юнкерам не училищного курса без предвзятости, имел среди них приятелей. И вдруг те от него отвернулись, а их офицеры стали преследовать Антона при любом удобном случае, вплоть до доклада дежурному офицеру.

Дело в том, что «училищных» юнкеров, каким был Деникин, для классных занятий распределили по трем отделениям с особым составом преподавателей. По размещению же, довольствию, обмундированию и строевому обучению слили с юнкерами «юнкерского курса». Их офицеры и командовали первой ротой, куда входил Деникин, внезапно избранный мишенью.

Ни Антон, ни его «училищные» однокашники не могли понять причину отчаянной немилости. Наконец бывший приятель Деникина из противоположного юнкерского стана объяснил ему, что карают за оскорбление, которое тот им нанес. Якобы на вечерней самоподготовке, когда в отделение Деникина заглянул один из юнкеров «юнкерского курса», Антон сказал:

– Терпеть не могу, когда к нам заходят эти шморгонцы.

Это была ошибка, тот «шморгонец» обознался! Такая фраза действительно прозвучала, но не от Деникина, а от Силина второй роты. Прекрасно понимал законы «кодекса» весьма порядочный в этом отношении Силин, какой немедленно пошел в первую роту к фельдфебелю и заявил, что сакраментальные слова произнес он. Вендетту Деникину отменили, но сделанного возмущенными офицерами было не воротить: Антон до конца первого курса остался во «второразрядниках» по поведению. Несмотря на другие хорошие баллы, его перворазрядно не произвели в училищные унтер-офицеры.

Жили юнкера почти на солдатском положении. 25 копеек суточного пайка были лишь на десять выше солдатского, а белье и обмундирование одинаковые. Большинство кое-что получало из дому, Деникину пять рублей ежемесячно присылала мать, но и эти ели скромно. А из совсем бедных семей могли налично рассчитывать лишь на казенное жалованье: ежемесячно рядовому двадцать две с половиной копейки, ефрейтору – тридцать три с половиной. Им не на что было купить табаку, зубной щетки, почтовых марок. Но все это переносили безупречно.

Юнкера стоически готовились к своему будущему, в котором тогда младший офицер имел в месяц небольшие пятьдесят рублей содержания. Правда, дважды его им в начале XX века увеличивали, но стандарт офицерской жизни в императорской России всегда был низкого уровня.

Странно было офицерам в революцию, когда большевики на митингах клеймили их «буржуазией». Нет, в основном русский офицерский корпус принадлежал к служилой малоимущей интеллигенции.

* * *

На выпускном курсе Деникин был крепко сбитым, среднего роста брюнетом с острым взглядом немного выпуклых темных глаз. Гордой посадкой высоколобой головы он стал во многом обязан немилосердной строевой подготовке училища. Она неузнаваемо изменила и бывших гимназистиков, студентиков, которые когда-то в томительные ночи использовали окна с пушечными амбразурами не по назначению. Особенная стать отличала заправских юнкеров.

Солдатская служба у них была обстоятельна: первый год учениками, второй – учителями молодых юнкеров. Причем, «старики» над молодежью ни в коем случае не куражились, не угнетали. Строевыми успехами гордились, роты соревновались между собой. Поэтому однокашники Деникина однажды горько обиделись на несправедливый разнос, тем более от знаменитого генерала Михаила Ивановича Драгомирова.

Крупный военный теоретик, педагог генерал М. И. Драгомиров (1830–1905 гг.) был героем русско-турецкой войны, раненым при обороне Шипки. Командир суворовской школы, он налегал на моральный фактор в бою, личный пример со стороны офицеров. Много генерал сделал для развития тактики стрелковых цепей. Во время юнкерства Деникина Драгомиров был командующим войсками Киевского военного округа.

Как-то прибыв в Киевское училище, генерал, не зная, что новый набор прошел только взводные учения, приказал провести батальонный смотр. Увидев беспорядок, он прогнал курс Деникина с плаца. Потом недоразумение выяснилось, и в следующий раз командующий горячо поблагодарил юнкеров на маневрах. Им повезло тогда отличиться в первом в русской армии ученье с боевыми патронами и стрельбой артиллерии через головы пехоты.

Драгомиров переживал за него, потому что это было его нововведением. Раньше опасались несчастных случаев и пехота впереди батарей в огромном секторе не развертывалась, а такое совершенно искажало картину действительного боя. На этот раз артиллеристы били боевыми неподалеку от юнкерских цепей. Батарейцы нервничали, снаряды иногда взрывались близко от атакующих. Ряды же юнкеров шли без малейшего замешательства.

Военные предметы и им подсобные изучались со всей обстоятельностью, на этих уроках всегда царили тишина и порядок. Но тогда в невоюющей России больше нажимали на теорию, «военный ренессанс» вспыхнул позже, после русско-японской войны, когда программы изменились к практичности. Из гражданских предметов проходили химию, механику, аналитику, Закон Божий, два иностранных языка и русскую литературу. На них не делали упора, потому что до этого юнкера курса Деникина закончили вузы и средние заведения.

Примечательно, что литература изучалась не современная, а только древняя. Юнкеров оберегали от «вредных идей», не давая им и социальных знаний, всего из области государствоведения. А в конце XIX века русская жизнь уже бурлила, закипая в будущие революции.

В то время нигде в мире университетская молодежь так деятельно не участвовала в политическом быте страны, как в России. Русские студенты упивались вхождением в революционные организации, «ходили в народ», бастовали, творили разнообразнейшие сходки и «резолюции».

Например, в Петербургском Технологическом институте 80 процентов из них состояло в партийных организациях, причем «левых» из этого числа был 71 процент, а «правых» – лишь пять процентов. Эта подавляющая левая молодежь в основном питалась подпольной литературой, она отрывалась от национальной почвы, отчуждалась от военных, возмущенно, злобно смотря на «отсталых» юнкеров. Поэтому-то из русской «молодой гвардии» лишь эти юноши в мешковатых гимнастерках пойдут умирать в Питере и в Москве в боях против захватывающих власть большевиков.

Воинские училища предохраняли своих питомцев от духовной немочи и незрелого политиканства. Но делали это методом исключения «проклятых» вопросов, не давали расширяться кругозору воспитанников. В юнкерских училищах, куда притекали те же студенты, молодежь еще осознавала важность политического самообразования, коль не было учебного, и пыталась сама вникать в колокольные проблемы окружающей жизни. В военных же училищах бывшие господа кадеты больше наливались безотчетным презрением к их «передовым» сверстникам из студенчества, платя им взаимной монетой.

Что такое отсталость? От чего? Если от духовности, то это бессмысленно. Духовность «обязана» быть консервативной. Но правда, что отставали юнкера от знания социальных проблем. Ведь все «передовое», «прогрессивное» связано только с ними или с научными, техническими достижениями. Будущих офицеров в этом плане идеалистично «отсекали». И потому в революционном хаосе многие из них заплутаются. Вставшие же к красным будут у большевиков париями. А те, кто консервативно, духовно останутся верными себе, выберут лучшее из. того, что умели: в Белой гвардии героически погибать.

Об этой закалке становой офицерской косточки вспоминал бывший юнкер А. И. Деникин:

«В нашем училище… вся окружающая атмосфера, пропитанная бессловесным напоминанием о долге, строго Установленный распорядок жизни, постоянный труд, дисциплина, традиции юнкерские – не только ведь школьнические, но и разумно-воспитательные – все это в известной степени искупало недочеты школы и создавало военный уклад и военную психологию, сохраняя живучесть и стойкость не только в мире, но и на войне, в дни великих потрясений, великих искушений».

Уклад военной школы был способен «сделать человека», перемалывая и своих самых разнородных, случайных абитуриентов. Вот история промелькнувшего в судьбе Деникина Н. Лепешинского – брата известного большевистского деятеля П. Лепешинского, ставшего видным советским бонзой.

Этого Н. Лепешинского за революционную деятельность исключили из университета с «волчьим билетом». Он сжег его и, сделав вид, что получал домашнее образование, сдал экстерном за среднее учебное заведение. С выправленным таким образом свидетельством Лепешинский поступил в Московское юнкерское училище.

Несколько месяцев юнкер Лепешинский отлично вел себя и учился, как вызвали его к инспектору классов Лобачевскому. На столе того лежал проскрипционный список из Министерства народного просвещения, который оттуда периодически высылался для уличения «волчебилетников». В нем инспектором красным карандашом была подчеркнута фамилия Лепешинского, и он спросил:

– Это вы?

Побледнел Лепешинский и промямлил:

– Так точно, господин капитан.

Инспектор Лобачевский пристально глядел ему в глаза, что-то думая. Потом сказал:

– Ступайте.

Никому он не разгласил содержания «волчьего» списка. Лобачевский свято верил в «иммунитет» воинской школы. И инспектор не ошибся. Лепешинский окажется с Деникиным однополчанином в начале их службы. Всегда он будет продолжать выглядеть большим скептиком, но служить усердно. Брат будущего крупного коммунистического деятеля станет доблестно драться в русско-японскую войну и погибнет в бою.

Чтобы лучше понять ход русской революции и Гражданской войны, уместно здесь привести следующий кусок из воспоминаний генерала Деникина:

«Наш военный уклад имел два огромных, исторического значения последствия.

Недостаточная осведомленность в области политических течений, и особенно социальных вопросов, русского офицерства сказалась уже в дни первой революции и перехода страны к представительскому строю. А в годы второй революции большинство офицерства оказалось безоружным и беспомощным перед безудержной революционной пропагандой, спасовав даже перед солдатской полу-интеллигенцией, натасканной в революционном подполье.

И второе последствие, о котором человек социалистического лагеря (статья профессора Г. Федотова «Революция идет»), вряд ли склонный идеализировать военный быт, говорит:

«Интеллигент презирал спорт так же, как и труд, и не мог защитить себя от физического оскорбления. Ненавидя войну и казарму как школу войны, он стремился обойти или сократить единственную для себя возможность приобрести физическую квалификацию – на военной службе. Лишь офицерство получило иную школу, и потому лишь оно одно оказалось способным вооруженной рукой защищать свой национальный идеал в эпоху Гражданской войны».

Завершился у Антона Деникина двухлетний юнкерский курс. Его «похороны» торжественно устраивали в казарме тайно от начальства перед выходом в последний лагерный сбор. По традиции хоронили науки в виде учебников, а «покойничком» – согласившегося на то юнкера, оканчивающего училище по низшему третьему разряду.

За снятой с петель дверью-«гробом» шагали «родственники», а впереди его – «духовенство» в «ризах» из простынь и одеял. «Священники» несли зажженные свечи. Дымили «кадилами» с дешевым табаком, возглашали поминание. Хор пел, чередуя с исполнением похоронных маршей. Чинно двигались по всем казематам, пока не напарывались на дежурного офицера и бежали во главе с «покойником».

В этих и других исконных училищных «колядках» напоследок рьяно «отпевали» начальников-офицеров по достоинству, кого хвалили, кого поддевали. Раньше такое запевали подпольно, а перед выпуском горланили даже ротно в строю, возвращаясь с ученья. Руководство училища традиционность тоже чтило и не вмешивалось.

Второй год Деникин отучился без всяких взысканий, тем более типа «шморгонского» недоразумения. Его произвели в училищного унтера, Антон набрал хороший выпускной балл 10,4 и мог рассчитывать на одну из лучших офицерских вакансий.

Вакансии юнкерам «училищного курса» котировались так. Одна давалась в гвардии, пять-шесть – в полевой артиллерии, столько же – в инженерных войсках, остальные, мало престижные, являлись пехотными. Единственная (потом их увеличат) гвардейская вакансия была с возможным сюрпризом. По негласной традиции в гвардию допускались только потомственные дворяне. Не знающие этого выпускные юнкера из других сословий, бывало, с восторгом добивались высшей вакансии, чтобы потом вылететь из гвардейских полков. Эти громкие скандалы доходили до государя, но и он не нарушал аристократического отбора.

Поэтому, когда первый из авангарда киевских выпускников, их фельдфебель, ухватился за гвардейскую вакансию, Деникин не переживал. Он был рад получить свою – подпоручиком в полевую артиллерию.

Разбор вакансий был во многом определяющим перстом юнкерской судьбы. Он предопределял следующий уклад их большой жизни, а у военных это и жизнь, и смерть. Для аутсайдеров из конца выпускного списка оставались лишь «штабы», как называли отдаленные казармы, стоянки, например, в кавказских урочищах или в отчаянной сибирской глуши. Там за оградой полковых кладбищ бывали и бугорки могил самоубийц. Не все новоиспеченные офицеры выдерживали тоскливую глухомань.

Из выпуска Деникина, помимо его будущей известности, лишь двое выдвинулись на военном поприще.

Один – Павел Сытин, получивший подпоручика и такое же престижное распределение, как Антон. Их, шестерых будущих артиллеристов, вместе посылали на стажировку в соседнюю с училищным лагерем батарею. Впоследствии Сытин выучится в Академии Генштаба, а в конце Первой мировой войны будет, генералом, командовать артиллерийской бригадой. В революционном 1917 году он преобразится, станет выступать с неудержимой демагогией и одним из первых офицеров перейдет на службу к большевикам. В Гражданскую войну его назначат командующим красным Южным фронтом.

Другой, Сильвестр Станкевич, вышел подпрапорщиком в пехоту. Свой первый Георгиевский крест он добудет ротным сибирских стрелков уже в 1900 году, знаменито возьмет китайский форт Таку. В Первую мировую Станкевич станет командиром полка, позже – бригадным в Железной дивизии Деникина, которую потом примет от Антона Ивановича. Когда императорская армия распадется, поляк Станкевич сможет высоко взлететь в нарождающемся польском войске, но он не оставит русской родины. Станет драться в Белой армии.

В 1918 году бывший генерал Сытин поведет красные полки на Дону против белых частей генерала Деникина. А в 1919 году в Донбассе красные Сытина столкнутся с Добровольческой дивизией белых Станкевича…

Ожидая производство в офицеры в Киевском юнкерском училище в августе 1892 года, эти трое не могли представить такое свое будущее даже в чудовищном сне. Их выпуск здесь являлся первым офицерским, и «колумбы» были вне себя от волнения. Они знали, что в Петербурге подобное торжество идет на блестящем параде в Красном Селе, где новых офицеров поздравляет Император.

Наконец донеслась весть: в Питерс уже произвели! Киевляне горько себя почувствовали. Но на следующий день звонко закричал дежурный юнкер:

– Господам офицерам строиться на передней линейке!

Они летели туда, на ходу застегивая пояса.

Их смутило, что весь парад был в чтении начальником училища высочайшей поздравительной телеграммы и в его небольшом задушевном напутствии. Но бывших юнкеров ведь ждала на плечиках новенькая офицерская форма. Ринулись ее надевать!

Вечером по ресторациям, кафе, кабачкам Киева будто бы заполыхал пожар. По ним кочевали оравы свежеиспеченных под лихой командой большинства офицеров училища. Пели, обнимались, ведрами пили, клялись в святой верности во всю отчаянную ивановскую. Деникину хотелось взять в охапку весь мир и расцеловать! Так же, без любых запретов, «разрешалось» гулеванить лишь студентам в Татьянин день.

Тогда Антон Деникин напился в первый и последний раз в своей жизни. Он едва не рыдал хмельными слезами и потому, что помнил, как стоял рядом с умирающим офицером-отцом. А тот, кривя твердые губы, чтобы сын не запомнил его слабодушным, шептал:

– Только вот жалко, что не дождался твоих офицерских погон.

Часть вторая (1892–1902 гг.)

Аксельбанты

Армейское захолустье. Дуэли. Академия Генштаба. Политика. Государь император. Скандал. Виктория.


Осенью 1892 года двадцати летний подпоручик Антон Деникин прибыл к своему первому месту службы – во 2-ю полевую артиллерийскую бригаду Варшавского военного округа. Квартировалась она в 159 верстах от Варшавы в городке Бела Седлецкой губернии, которая позже, в 1921 году по Рижскому договору перейдет к Польше.

Это захолустье было типичным для стоянок большинства российских частей Варшавского, Виленского, частично Киевского округов. В таких местечках иногда проходила половина судьбы армейцев, поэтому их быт тесно сплетался с окружающим. В Беле из восьмитысячного населения проживало пять тысяч евреев, остальные – поляки; немного русских, в основном служащих по гражданскому ведомству.


Генерал Деникин

А.Деникин выпускник Киевского юнкерского училища, 1893 год


По всему этому Бела была копией городка детства Деникина Влоцлавска. Как и там, в Беле евреи – поставщики, подрядчики, мелкие комиссионеры («факторы») – задавали тон городу, держа в руках торговлю. Например, нельзя было обходиться офицерам без «факторов». Те доставали артиллеристам все что угодно. Через них – обстановка квартиры и возможность одеваться в долгосрочный кредит. И весьма важно военному перехватить денег под вексель, офицерский бюджет у младших чинов очень скромен. Деникину положили ежемесячное содержание в 51 рубль.

Деловые взаимоотношения полезно пересекались, но нельзя было шагнуть ни тем, ни другим за определенную грань. Мужчины с пейсами, в длинных лапсердаках и женщины в своеобразных париках строго держались своих древних законов и обычаев. Детей они направляли не в правительственную начальную школу, а в старинные хедеры – еврейские религиозные школы талмудистского средневекового характера. Эти учебные заведения допускались властями, но не давали прав по дальнейшему образованию. Редкие еврейские юноши проходили курс в гимназиях, чтобы сразу же исчезнуть на приволье крупных городов.

В иудейской среде особенных религиозных и экономических порядков были под руководством кагала свои суд и наказания, которые поддерживали цадики, раввины. Существовало свое финансовое обложение, взимаемое также исправно, как и государством. Царили негласные нотариальные функции, система бойкота провинившихся. Самый богатый бельский еврей Пижиц был привержен укладу не менее бедняков-соплеменников. Единственным исключением являлся местный доктор.

Отношение офицерства к местечковому еврейству с дебошами, которое еще проступало в 1860—70-х годах, стало преданием. Случайные выходки буянов резко карались командирами, потерпевшим выплачивали деньги. Бывший офицер А. Куприн, служивший в эту пору, выйдя в отставку в 1894 году, позже в своих произведениях «Поединок», «На переломе» исказит военный быт. В повести «Поединок» – как раз в таком же «бедном еврейском местечке», что и Бела.

В действительности иногда припадало наоборот. Во время службы Деникина немолодой подполковник 2-й бригады влюбился в красивую, небогатую еврейскую девушку. Он поселил ее у себя, зажили душа в душу. Подполковник сделал все, чтобы она получила хорошее домашнее образование. Вместе они никому на глаза не показывались, так что бригадное начальство не вмешивалось. Помалкивала и еврейская община, но когда узнала, что девушка готовится принять другую веру, взволновалась необычайно. Самые рьяные пригрозили убить соплеменницу.

Однажды их толпа в отсутствие подполковника ворвалась в его квартиру, и счастье, что изменницы не оказалось дома. В следующий раз большая группа евреев подстерегла офицера на окраине Белы и напала. По офицерскому кодексу чести, подполковник, не сумевший защитить себя от оскорбления, должен быть уволен в отставку. Дознание производилось по распоряжению командующего войсками округа. И окончилось тем, что влюбленного подполковника перевели в другую бригаду. Позже он женился на этой девушке.

Польское общество городка сторонилось русских. Особенно нетерпимы были пани, хотя с поляками офицеры выпивали в ресторане, играли в карты в городском клубе. Бывало, что и приятельствовали, но никогда не дружили семьями. Впрочем, и здесь неписанное вето на тесные взаимоотношения рушилось, если вмешивалась страсть накала того злосчастного подполковника. Столкновений не возникало, но «русско-польский» Деникин чувствовал себя все же неуютно.

Общение артиллеристов в основном замыкалось на военных и местных русских. В этом обществе дружили, выбирали невест. Из года в год тянулись одни и те же темы, шуточки. Как позже напишет Деникин:

«Ни один лектор, ни одна порядочная группа не забредала в нашу глушь. Словом, серенькая жизнь, маленькие интересы – «чеховские будни». Только деловые и бодрые, без уездных «гамлетов», без нытья и надрывов. Потому, вероятно, они не засасывали и вспоминаются с доброй улыбкой».

Как в любом глубинном городке Российской империи, были и в Беле два-три дома, где беседовали по серьезным вопросам. Сюда стали приглашать подпоручика Деникина, когда поближе узнали. Потом на него даже стали звать:

– Приходите, поговорим – Деникин будет.

По своей духовности и начитанности подпоручик выглядел выше рядового офицерства. Он стремился анализировать жизнь, умел ярко и глубоко излагать мысли. Убежденно высказывался о современном офицерстве:

– Выросло новое поколение людей, обладающих менее блестящей внешностью и скромными требованиями к жизни, но знающих, трудолюбивых, разделяющих достоинства и недостатки русской интеллигенции.

Его низкий голос звучно наполнял комнату. Из-под густых бровей светили проницательные глаза. Большие смоляные усы и борода клином чеканили открытое лицо.

Когда на досуге Антон Деникин появлялся в офицерском кругу, на его коренастую фигуру, окаймленную сталью погон сюртука, поглядывали с теплотой или уважением. Незаурядный ораторский талант подпоручика вскоре отличили. Его просили как о тостах в застолье, так и о приветствиях юбилярам, прощальных речах тем, кто покидал бригаду. Он не стеснялся выговориться и по злободневным военным проблемам.

Предпочитал же Деникин общество своих сверстников. Здесь он был не очень разговорчив, может быть, потому, что молодежь с маху решала все вопросы. Сомнений и споров не было: «За Веру, Царя и Отечество».

Любопытства к общественным, народным движениям не проявляли, с предубеждением относились клевым, к либеральным партиям.

Деникин любил трунить над своими двумя близкими товарищами, вышедшими одновременно с ним в бригаду. Немало они извели времени, чтобы сделать визиты для представления всем в городе. Подпоручик поглаживал усы, улыбаясь.

– Навестили всех, у кого только был звонок у подъезда.

Молодежь, собираясь другу друга, играла в винт, много пела под гитару и фортепьяно. Пили умеренно, тому следовало учиться. А единодушным хорошим армейским тоном было глотать рюмку залпом, медлить с закусыванием, никогда не морщиться. Это на флоте офицеры-аристократы в своих сияющих кают-компаниях довели приемы употребления водки до изощренности. Даже на разных кораблях пили наособицу: и «ополовинивали» рюмку, и в неком ритуале шевелили после глотков пальцами, и крякали после выпивки для традиции.

Независимо от происхождения и достатка, офицерская молодежь армии горячо верила в свое Отечество. Все они в бельском захолустье были из разночинцев. Исконный дворянский состав уже тогда сохранился лишь в гвардии. На плечи таких армейских подпоручиков ляжет тяжесть русско-японской войны, а потом Первой мировой. В ту войну, последнюю для императорской русской армии, ее поведет корпус офицеров на 60 процентов из разночинцев.

Сказывалась противоречивость российского общества конца XIX – начала XX века. Разночинцы-интеллигенты тогда презирали или ненавидели существовавший государственный строй. А большинство их собратьев в погонах явилось оплотом русской государственности. И не, аристократы, а сыновья рядовых, выслужившихся в офицеры, – генералы Алексеев, Корнилов и Деникин первыми начнут организованную вооруженную борьбу против захватчиков-большевиков.

* * *

Когда подпоручик Деникин начал службу во 2-й артиллерийской, бригадой командовал очень пожилой генерал Сафонов. Старик был из армейских динозавров, слишком мягкий, не очень сведущий, малодеятельный, чтобы соответствовать своему посту. Но между бригадным и офицерами царила сердечность, они старались не уронить честь артиллеристов и не подвести добряка.

Боевой дух Варшавского округа был заложен командовавшим когда-то им генералом Гурко, прозванным в русско-турецких сражениях «генералом Вперед». К тому же, артиллеристы традиционно отличали свою роль, культово служили врученному оружию. Они, как и офицеры флота, военные инженеры, относились к интеллектуальной элите армии.

Киевское юнкерское училище, выпустив Деникина с несколькими однокашниками в артиллерию, не дало им глубокой подготовки по этому роду войск. На первом году службы подпоручику пришлось много трудиться, чтобы овладеть делом. Ему повезло постепенно входить в него, потому что сразу Деникину поручили не артиллерийскую специальность, а батарейную школу. Но к началу первого лагерного сбора он был уже на высоте, а потом Деникина даже назначили преподавателем бригадной учебной команды, готовившей унтер-офицеров.

В бригаде было на кого равняться. Лучшими батареями и в артиллерийском сборе округа командовали два замечательных, талантливых офицера Гомолицкий и Амосов. Лихих командиров всеобще обожали за мастерство в деле и веселость на офицерских пирушках. Молодежь безотказно находила у них совет и заступничество.

На втором году службы Деникина генерал Сафонов умер. С прибытием его замены жизнь бригады резко повернулась.

Новоиспеченный командир, недавно получивший генеральское звание, был так презрителен, что никому из старших офицеров не подавал руки. Природный грубиян, он словно не замечал вокруг себя ни военных, ни штатских. Быт подчиненных генерала не интересовал, а на батареи он заходил лишь в дни бригадных церемоний. Уже на втором году своего командования бригадный однажды заблудился среди казарменного расположения. Вся часть, собранная в конном строю, ожидала его около часа.

Обычно командир сидел в канцелярии и сыпал оттуда предписаниями, запросами, взысканиями и даже арестами офицеров на гауптвахту, чего в бригаде сроду не бывало. В его служебных записках просвечивали отжившие воинские взгляды, да и просто незнание артиллерийского дела.

Удалец Амосов ушел, получив свою бригаду. Гомолицкого командир не выносил, стал преследовать, тот совершенно замкнулся в себе. Начались в гарнизоне дрязги, ссоры, пьянство, безудержный картеж. Многие офицеры будто бы забыли дорогу в казармы.

Разор бригадной жизни особенно подавлял молодежь, какая во многом прислушивалась к Деникину. Молодые офицеры демонстративно отказывались от приглашений бригадного на пасхальные разговения или на его домашние торжества. А трое из них застрелились. Совершили самоубийства, вроде бы, по своим личным причинам, но ведь главное для офицера – его военная семья.

Честь бригады меркла, и артиллеристы 2-й полевой, переживая, держались среди офицеров других частей едва ли не вызывающе. И так традиционно была рознь среди родов войск. Гвардия, в которой соперничали кавалергарды и конногвардейцы, свысока относилась к армии. Кавалеристы небрежно смотрели на иные виды оружия. Полевая артиллерия недолюбливала кавалерию и конную артиллерию, снисходительно глядела на пехоту. Конная артиллерия сторонилась полевой и искала дружбы с кавалерией. Пехотинцы терпели от всех.

2-я полевая артиллерийская бригада отлично общалась с пехотой своей дивизии, но избегала отношений с конной артиллерией и конницей ее корпуса. И вот сослуживец Деникина, храбрец и превосходный пистолетный стрелок, штабс-капитан Славинский сидел во время лагерных сборов в ресторане Брест-Литовска, когда туда пожаловали два конно-артиллерийских поручика.

Штабс-капитан, оказавшийся вне бригады с ее сыр-бором, в одиночестве расслабился, но сразу насторожился, когда присевшие за его стол поручики начали шутить о различии их и полевых артиллерийских частей. Славинскому показалось, что метят не вообще в полевых, а в его несчастную бригаду. Он вспылил. Постояли за себя и конно-артиллеристы.

Отходчивый Славинский остыл, когда понял, что поручики взялись не за его бригаду, а попросту зубоскалили. Чтобы предотвратить дуэль, штабс-капитан извинился. Разойтись миром решили и конноартиллерийские офицеры.

Так бы и осталось, если б не нрав командира конной батареи поручиков подполковника Церпицкого. Узнав о происшествии в ресторане, он потребовал от обоих этих офицеров послать вызовы Славинскому. Не уступили и во 2-й полевой, на бригадном суде чести обязали Славинского принять дуэли. Драться штабс-капитану предстояло с двумя противниками по очереди.

Как раз в те времена (20 мая 1894 года) вышел долгожданный ревнителями офицерской чести закон о дуэлях. На его основании правила о разборе ссор в офицерской среде гласили:

«I) Командир полка о всяком оскорблении, роняющем достоинство офицерского звания, нанесенном офицером своему товарищу, а равно нанесенным офицеру посторонним лицом или офицером другой части, передает на рассмотрение суда общества офицеров;

2) суд общества офицеров принимает меры к примирению в том случае, если признает примирение согласным с достоинством офицера и с традициями части; в противном же случае постановляет, что поединок является единственным приличным средством удовлетворения оскорбленной чести офицера;

3) когда поссорившиеся согласно определению суда решат окончить ссору поединком, суд общества офицеров употребляет свое влияние на секундантов в том смысле, чтобы условия дуэли наиболее соответствовали обстоятельствам данного случая;

4) если в течение двух недель по объявлении решения суда общества офицеров поединок не состоится и отказавшийся от поединка офицер не подаст просьбы об увольнении со службы, то командир полка входит по команде с представлением об его увольнении без прошения;

5) обязанности суда общества офицеров, указанные в предыдущих параграфах, возлагаются непосредственно на командиров частей в таких случаях, когда названного суда в части не имеется или когда самый случай, не касаясь обер-офицеров, превышает пределы его ведомства».

Накануне поединков вечером в бригадном лагере около адъютантского барака офицеры взволнованно обменивались мнениями. Пришли поддержать Славинского и офицеры из других полевых артиллерийских бригад. Все были возмущены, что двоих против одного выставил Церпицкий. Один из ветеранов резюмировал:

– Какова же честь его батареи, ежели ее надо защищать вдвое превосходящими силами?

Этой ночью Деникин, как и все молодые офицеры бригады, не сомкнул глаз. Не спали и солдаты, с которыми служил штабс-капитан.

Дрались на опушке леса возле бригадного лагеря. В назначенные четыре утра у прибывших конных артиллеристов случилась заминка. С ними не приехала лазаретная линейка, посланный за ней фейрверкер вернулся ни с чем. К возможным услугам стоявшей здесь бригадной линейки они прибегать не желали. Было очевидно, что конно-артиллеристы никаких компромиссов в поединках не хотели.

Дуэль установили на пистолетах, 25 шагов дистанция, по одному выстрелу, огонь по команде. Первым вышел против Славинского поручик Квашнин-Самарин. Отлично стреляющий штабс-капитан сразу после секундантской команды нажал на курок. Попал Квашнину-Самарину в живот, и тот рухнул.

Это была тяжелая рана, но конно-артиллеристы от помощи присутствовавшего бригадного врача отказались наотрез. Увезли своим ходом поручика в госпиталь.

Требовалось продолжать. Побледневший Славинский мрачно курил одну папиросу за другой. Спустя несколько минут он через своих секундантов предложил принести извинение второму конноартиллерийскому дуэлянту. Поручик отказался это принять.

Славинский хорошо знал и такие слова из дуэльных правил:

«Подлежит изгнанию из полка, когда обнаружится, что офицер, защищая свою честь или давая удовлетворение оскорбленному, не проявил при этом истинного чувства чести и личного достоинства, а обнаружил старание соблюсти лишь одну форму».

Штабс-капитан стал перед вторым противником. После команды он не стрелял. Поручик же дал по Славинскому промах. Тогда штабс-капитан выстрелил в воздух.

Самарин-Квашнин спустя два дня умер в госпитале. В следствии по этим дуэлям поведение штабс-капитана Славинского признали джентльменским. На подполковника Церпицкого наложили взыскания.

В другой заварушке Деникину самому пришлось горячо участвовать. Его бригада шла походом через Седлец, где стоял Нарвский гусарский полк. Артиллеристы расположились здесь отдохнуть до утра. И тут их подпоручик Катанский связался с гусарским корнетом. Катанского уважали в бригаде за его порядочность и хорошую образованность, но имел он и буйную натуру.

Катанский заспорил с корнетом на почве все той же корпоративной розни, за которой сослуживцам Деникина все чудился подвох их родной бригаде с горе-командиром. Подпоручик, как когда-то и Славинский, тягавшийся с конно-артиллеристами, без заминки оскорбил корнета.

Выделялся Катанский своим норовом среди сдержанных артиллеристов, а корнет с его исторически беззаветным гусарством вмиг воспламенился. К тому ж был корнет Карницкий поляком со всеми комплексами своего национального самолюбия. Гусар немедленно вызвал Катанского на дуэль и моментально прислал секундантов.

Гусарские и артиллерийские секунданты заседали всю ночь. Пригласили на совещание и Деникина, как старшего среди подпоручиков. Улаживать дело приходилось артиллеристам. Деникин трудился со всей осмотрительностью и красноречием. Гусары же фыркали и демонстрировали, что и сами готовы стать на барьер.

Не с этой ли дискуссии Антон Деникин начал осваивать азы труднейших переговоров, искусство чего так пригодится ему в роли Главнокомандующего Белой армии? Только к утру стало удаваться оставить ссору без последствий. И лишь на рассвете, когда бригадные трубачи заиграли «Поход», артиллеристы помирились с гусарами.

Последствия все-таки оказались. В Нарвском гусарском полку, как когда-то и у конно-артиллеристов, задним числом вдруг сочли, что оскорбление корнета Карницкого все же перевешивает примирение. Собрание гусар решило, что не стрелявшийся по такому поводу Карницкий не может оставаться в их полку.

Для окончательного выяснения происшедшего уже в Белу приехала делегация гусарского суда чести. Снова заседал Деникин со своими офицерами, бывшими секундантами в Седлеце. Теперь им требовалось проработать позицию, с которой корнет Карницкий выглядел бы в благоприятном свете. Артиллеристам удалось убедить высокую депутацию гусар, что поведение Карницкого было безупречным. Благодаря этому и многим усилиям лично Деникина, корнета Карницкого суд общества офицеров его полка оправдал и оставил на службе.

Знал бы тогда подпоручик Деникин, как аукнется его доброе дело. Через четверть века к Главнокомандующему Вооруженными Силами Юга России генералу Деникину прибудет посланник Польши, бывший гусарский корнет, ставший генералом Карницким. Им надо будет договориться о взаимодействии добровольцев и польской армии на противобольшевистском фронте.

В Таганроге в 1919 году генерал Карницкий сразу же сделает вид, что никогда Деникина не встречал. А в донесениях своему правительству приложит все силы, чтобы Белая армия выглядела в самых черных красках. Он исказит политику белогвардейцев и их отношение к Польскому государству. Такой вклад генерала Карницкого уместно послужит Пилсудскому в предательстве Белого движения. Тот тайно от белых и их союзников заключит соглашение с большевиками…

Так шли два первых года службы Антона Деникина во 2-й артиллерийской. А на третий он с головой ушел в работу, которая только и могла вознаградить его беспощадную целеустремленность. Отец Антона грустил, что не увидит на плечах сына офицерские погоны, теперь сам подпоручик грезил, чтобы продеть под погон «ученый», серебряно-витой аксельбант офицера Генерального штаба.

Он замкнул себя в батареи учебников, решившись поступить в Николаевскую академию Генерального штаба. С этих пор, кроме служебных обязанностей и занятий, мир для Деникина не существовал. Требовалось проработать уйму материала, повторив весь научный курс военного училища. А также по расширенной программе – изучить иностранные языки, математику, историю, географию, ряд других общеобразовательных предметов.

Об этой поре Деникин вспоминал:

«Нигде больше не бывал. Избегал и пирушек у товарищей. Начиналось настоящее подвижничество, академическая страда в годы, когда жизнь только еще раскрывалась и манила своими соблазнами».

* * *

Начальным испытанием на прочность уже поручика Антона Деникина был предварительный экзамен в Академию при окружном штабе. Просеивали абитуриентов немилосердно. Набралось их по округам полторы тысячи, а на вступительные экзамены в Академию допускалось лишь 400–500 офицеров. И Деникин, взяв эту первую высотку, попал в их число.

Летом 1895 года поручик прибыл на конкурсные экзамены в Петербург. Здание Академии размещалось в монументальном месте столицы около Суворовского музея, но Деникину было не до экскурсий. Из полутысячи абитуриентов, приехавших вместе с ним, попасть в «академисты» предстояло только полутора сотне.

Окончившие полный трехлетний курс этого высшего элитного военного заведения, основанного в 1832 году и существующего в России и через сто лет, выходили в корпус офицеров Генерального штаба. Русская армия единственной в мире имела такой корпус генштабистов, отличавший его командиров высокой образованностью и интеллектом. Талантливая офицерская молодежь больше стремилась в него не из-за аксельбантов.

Пестрота мундиров и лиц, довольно разных выражением, царила в сводчатых академических коридорах. Самоуверенно поглядывали лейб-гвардейцы. Для них, под стать великим князьям, учившимся здесь, провал на экзаменах был не крахом надежд. Для непривилегированного же офицерства сделать военную карьеру в мирные годы без Академии являлось почти невозможным. Например, перед Первой мировой высшие командные должности подавляюще займут офицеры из корпуса Генштаба: четверть полковых командиров, приблизительно семьдесят процентов начальников пехотных и кавалерийских дивизий, шестьдесят процентов корпусных командиров.

Большинство офицеров, возбужденно вышагивавших в ожидании экзаменов, чувствовали себя как перед решающим сражением судьбы. Среднему армейцу с его небольшим ежемесячным содержанием в 81 рубль, да еще семейному, предстояло биться подлинно за право на существование. Провалившиеся в Академию возвращались в части с печатью неудачника, с весьма неопределенным будущим. Бывало, что, не доезжая обратно до полка, стрелялись.

На Деникина и его товарищей-артиллеристов с их воротниками из черного бархата посматривали неприязненно. Артиллеристы всегда отличались хорошими знаниями по математике. И как обычно в предэкзаменационной горячке, старожилы, поступавшие сюда уж не раз, дополнительно нагоняли страху. Рассказывали о свирепстве экзаменаторов. Например, обязательно впутывали генерала М. И. Драгомирова, по «Учебнику тактики» которого счастливчикам предстояло учиться:

– Да что ж, без ножа на экзаменах режут… А Драгомиров офицеру из сибирских полков так и сказал: «Охота была вам из такой дали тащиться, чтобы нам лапти плести». Другого он в конце экзамена спрашивает: «Знакома ли вам песня «Огород городить»? Офицер отвечает: «Я знаю другую – о камаринском мужике». А Драгомиров говорит: «За находчивость хвалю. И потому поставлю вам за удачный ответ вместо нуля единицу…» – Генерал еще душа-человек был, а нынешние-то неумолимы.

Генерал Драгомиров сам заканчивал эту Академию. С 1878 по 1889 год являлся ее начальником. Уважался и за то, что выступал за внедрение в армии строгой законности, обязательной для всех военнослужащих. Благодаря таким преподавателям вышел «Протест Ста Шести» – призыв 106-ти офицеров Академии Генштаба и Царскосельской стрелковой школы против телесных наказаний.

Треп старожилов в академических коридорах был небезоснователен. Абитуриент не должен был путать артикли в немецком языке, весьма грамотно писать на русском, не ошибиться в глубине устья Рейна или высоте пиков Апьп, давать исчерпывающие характеристики крупных военачальников старины. И ко всему этому в данном офицерском вузе не существовало понятия «шпаргалка». Честь офицера в этих стенах была такой же нормой, как вычищенный мундир…

Коренастый поручик Деникин взял свою первую академическую высоту. Он стоял в конференц-зале Академии среди ста пятидесяти счастливцев, уже рассеянно слушая напутствия на учебу. А жаль, что несколько расслабился, это настроение подведет его через год. Новоиспеченным «академистам» строго внушали, что любая оплошность в учебе или дисциплине незамедлительна отчислением.

Теоретический курс Академии, который Деникин начал изучать на лекциях, был, на первый взгляд, необъемен. Кроме массы военных предметов, он трещал от общеобразовательных: иностранные языки, история с основами государственного права, славистика, госправо, геология, высшая геодезия, астрономия, сферическая геометрия.

Правда, пройти курс требовалось за два года, но он, как позже утверждал Деникин, «был едва посилен для обыкновенных способностей человеческих».

В снятой Деникиным квартирке стопок учебников на столе, в сравнении с теми, по которым он готовился в Беле, куда как прибавилось. И к ним неутомимый поручик накупал и накупал самой разной литературы, приносил ее из библиотек: книги, брошюры, журналы. Его остро интересовали новые труды о войне, современная проработка армейских вопросов, и еще очень занимала художественная, очерковая литература. Бывший сочинитель стишков Антон Деникин теперь мечтал попробовать себя в серьезном литераторстве. Он засиживался, читая, Делая пометки на полях, за полночь.

Опаздывать же на занятия невозможно: каждый из «академистов» должен был расписываться в специальном журнале о своем прибытии в Академию.

В это время многие горячие головы были недовольны столпами Академии Генштаба. Шестой год ее начальником был генерал Г. А. Леер накануне своего 80-летия. Он имел заслуженную мировую известность по стратегии и философии войны. Его теория о неизменных основах боевого искусства была базой преподавания всех академических военных кафедр. Но по ней, на взгляд Деникина, выходило, что во многом приемы и в эпоху Цезаря, и Ганнибала, и Наполеона, и в современности не очень различаются. Догмы, переживал поручик, состарились вместе с их проповедником-генералом…

Деникин был слишком эмоционален. Труды и педагогическая деятельность крупнейшего русского военного мыслителя Г. А. Леера, которого всегда ставили рядом с М. А. Драгомировым, осталась золотым фондом отечественного военного искусства. После кончины генерала его память Академия будет глубоко чтить.

Деникин считал, что Академия отстает от жизни. Исходил из того, что масштабность вооруженности государств сменила одиозность регулярных армий. И это должно было резко отразиться на будущей тактике войн (что и докажут русско-японская, Первая мировая). Бурно ломала стереотипы только что появившаяся скорострельная артиллерия. Уже не выдерживало критики и, например, учение о крепостной обороне страны. Жадно изучая свежую военную печать, Деникин окунался в горячие споры на все эти темы.

Деникина поразило, что в Академии изучали военную историю с древнейших времен, но не читали курса по последней русско-турецкой войне. А ее полководцы еще были в строю, тот же генерал Драгомиров командовал войсками Киевского военного округа. В товарищеском кругу Деникин возмущался:

– Вот показатель нравов военных верхов! Семнадцать лет минуло после окончания русско-турецкой, а наша военная наука еще не имеет ее документальной истории. В то же время где-то в недрах Главного штаба уже много лет существует соответственная историческая комиссия.

Поручик переживал за недочеты, за нередкое загромождение курса несущественным и ненужным, отчего Академия иногда отставала в актуальном прикладном искусстве. А в общем сразу ее полюбил и отдавал должное своей «альма матер». Она неизмеримо расширяла кругозор, обеспечивала методом, глубоким критерием познания военного дела. И главное, Академия очень серьезно вооружала тех, кто хотел продолжать учиться в своих офицерских жизнях и боях.

* * *

Однокашник Деникина по Академии спустя годы так аттестовал его в то время:

«Антон Иванович учился плохо. Не потому, конечно, что ему трудно было усвоение академического курса. Но Академия требовала от офицера, подвергнутого строгой учебной дисциплине, всего времени и ежедневной регулярности в работе. Для личной жизни, для участия в вопросах, которые ставила жизнь общественная и военная вне Академии, времени почти не оставалось. А по свойствам своей личности Деникин не мог не урывать времени у Академии для внеакадемических интересов в ущерб занятиям. И если все же кончил ее, то лишь благодаря своим способностям».

С первых месяцев в Петербурге Деникин, выросший и служивший в провинции, с большим интересом вошел в общение со столичной интеллигенцией разных толков. Он жадно вбирал в себя все, что могло расширить его кругозор. Был близок и с университетской молодежью, разнообразным студенчеством.

Однажды к нему домой заглянули две знакомые курсистки. В один голос взволнованно затараторили:

– Ради Бога помогите! У нас ожидается обыск. Нельзя ли спрятать у вас на несколько дней «литературу»?

Речь шла о подпольных пропагандистских изданиях, на которых воспитывались широкие студенческие круги. До того ни эти девушки и никто из студентов, приятельствовавших с офицером, не только не заикался о подобных услугах, а и не заговаривал о нелегальных делах. Но он знал, сколько искреннего чувства, пламенного горения влагала молодежь в эту деятельность, и сколько молодых судеб и высоких талантов исковеркало подполье.

Поручик Деникин сказал:

– Извольте. Но с условием, что я с «литературой» ознакомлюсь.

– Пожалуйста! – радостно воскликнули курсистки, сияя голубыми глазами.

Три объемистых чемодана притащили они к Деникину вечером. Была ему напряженная читальня…

С первых же брошюрок этой духовной пищи передовой молодежи поручик удивился ее нежизненности, начетничеству. Ничего не встречалось созидательного, лейтмотивом – разрушение, злоба и ненависть. Православного офицера словно бы обдало кипятком. Он считал, что власти дают достаточно поводов для их осуждения, обличения, но «литература» часто опиралась на заведомую неправду.

Деникин провел в одиноком «подпольном семинаре» несколько бессонных ночей. Убедился, что в освещении рабочего и крестьянского вопроса была демагогия, игра на низменных страстях, без всякого учета государственных интересов. Его поразило удивительное незнание анонимными авторами военного быта и армейских взаимоотношений. Они не понимали сущности армии как государственно-охранительного начала.

«Что этими возмущаться, – думал Деникин, – если бывший офицер Л. Толстой, автор отличных произведений «Севастопольские рассказы», «Война и мир», в роли яснополянского философа пишет брошюры «Письмо к фельдфебелю», «Солдатская памятка», «Не убий». Они также зовут армию к мятежу и поучают: «Офицеры – убийцы… Правительства со своими податями, с солдатами, острогами, виселицами и обманщиками-жрецами – суть величайшие враги христианства…»

Спустя несколько дней поручик подумал, что, возможно, в этих чемоданах низкосортная пропагандистская литература – ведь, в основном, анонимные авторы. Он обратился к наиболее «передовым» из своих знакомых интеллигентов дать почитать серьезную нелегальщину. Ему предоставили кипу журналов, издававшихся за границей, ходивших по рукам в России: «Освобождение» Струве, «Красное Знамя» Амфитеатрова… Но и здесь Деникин нашел демагогию, особенно грубая хлестала со страниц «Красного Знамени».

На них ему попалось даже такое откровение: «Первое, что должна будет произвести победоносная социалистическая революция, это, опираясь на крестьянскую и рабочую массу, объявить и сделать военное сословие упраздненным».

Поручик схватился за голову, подумав:

«Какую же участь старается подготовить России «революционная демократия» перед лицом надвигающихся, вооруженных до зубов паназиатской, японской и пангерманской экспансий?»

Складывалось политическое мировоззрение Антона Деникина. В итоге оно выглядело так. Он не сочувствовал народничеству и его преемникам социалистам-революционерам (эсерам) из-за ставки этих партий на террор и крестьянский бунт. Отрицал марксизм из-за преобладания в нем материалистического над духовным с уничтожением человеческой личности. Деникин идеологически принял российский либерализм. Политическим кредо офицера стали: конституционная монархия, радикальные реформы. Позже это приобретет оттенок республиканства.

Странна готовность, с какой Деникин схватился за «подпольные» чемоданы. Ведь при производстве в офицеры он подписал документ, неизменный с первой половины XIX века:

«Я, нижеподписавшийся, дал сию подписку в том, что ни к каким масонским ложам и тайным обществам, Думам, Управам и прочим, под какими бы они названиями ни существовали, я не принадлежал и впредь принадлежать не буду, и что не только членом оных обществ по обязательству, чрез клятву или честное слово не был, да и не посещал и даже не знал об них, и чрез подговоры вне лож, Дум, Управ, как об обществах, так и о членах, тоже ничего не знал и обязательств без форм и клятв никаких не давал».

Это было, конечно, не присягой, но обязательством и в дальнейшем не замарывать свою честь вольнодумством, общением с бунтовщиками. Безусловно, офицер должен быть в курсе всех современных проблем, но одно дело – взять по ним у кого-то почитать, и другое – спрятать у себя антигосударственную библиотеку. Выглядит такое подобно тому, если б глубоко православный человек (каким до конца своей жизни оставался Деникин) кланялся бы, например, в буддийском храме.

«Чайные» разговоры с учителем Епифановым не прошли для Деникина даром. Сын фельдфебеля, и майором предпочитавшего глядеть на мир святорусски, незамутненно, уверовал в либерализм, который плохо сосуществует с иерархичностью. Возможно, «плюрализм» впитался в Антона, так сказать, с молоком матери-католички, хотя внешне он готику рационализма в образе костела и отверг? Бывший церковный служка не смог и не захотел стать консерватором, ортодоксом. Поручик встал на путь, во многом духовно взаимоисключающийся.

После восстания декабристов офицеры незначительно участвовали в антиправительственной деятельности. Тем более в Академии Генштаба не могло быть никаких политических кружков или вхождения ее слушателей в конспиративные организации. «Академисты» традиционно чтили слова, как-то сказанные на этот счет генералом Драгомировым:

– Я с вами говорю как с людьми, обязанными иметь свои собственные убеждения. Вы можете поступать в какие угодно политические партии. Но прежде чем поступить, снимите мундир. Нельзя одновременно служить своему царю и его врагам…

В результате страстного овладения поручиком Деникиным политикой вместо сферической геометрии и других скрупулезных предметов у него и пошло прахом. На экзаменационной сессии первого курса он провалился.

Деникин благополучно ответил по истории военного искусства профессору Гейсману и перешел экзаменоваться к профессору полковнику Баскакову. Тот предложил рассказать о Ваграмском сражении. Поручик более или менее помнил эту решающую битву между наполеоновской армией и австрийцами эрцгерцога Карла в 1809 году. Он, все более воодушевляясь, говорил некоторое время, как Баскаков прервал:

– Начните с положения сторон ровно в 12 часов дня.

Деникин лихорадочно подумал:

«Ровно в двенадцать! Дрались пятого и шестого июля… Шестого французы нанесли решающий таранный удар колонной Макдональда. Это самое главное при Ваграме – применение глубокого таранного боевого порядка… Но что творилось именно в 12 часов? И разве часовой расклад так важен?..»

Поручик, сбиваясь, продолжал рисовать общую картину.

Баскаков монотонно сказал:

– Ровно в двенадцать.

Деникин замолчал, соображая:

«Да вроде б в двенадцать никакого перелома и не было. Чего ж от меня он хочет?»

Снова заговорил, и опять полковник, глядя в пространство рыбьими глазами, раздраженно произнес:

– Ровно в 12 часов.

Поручик замолк окончательно. Баскаков, держа свой обычный презрительно-бесстрастный взгляд выше его головы, осведомился:

– Быть может, вам еще минут шестьдесят подумать нужно?

Деникин, бледнея, отчего резко выделились усы и клин бороды, отчеканил:

– Совершенно излишне, господин полковник.

После окончания этого последнего экзамена сессии преподавательская комиссия долго совещалась. И вот вышел Гейсман, прочитал отметки и произнес:

– Кроме того, комиссия имела суждение относительно поручиков Иванова и Деникина и решила обоим прибавить по полбалла. Таким образом, поручику Иванову поставлено семь, а поручику Деникину шесть с половиной баллов.

Для перевода на второй курс требовалось не менее семи! Прибавка в полбалла Деникину была злым издевательством, конечно, по инициативе Баскакова. Теперь кровь бросилась в лицо поручику, но он сдержанно сказал:

– Покорнейше благодарю комиссию за щедрость…

В 1905 году подполковник Деникин будет начальником дивизионного штаба в Мукденском сражении, после которого он получит орден и чин полковника – «за боевые отличия». Начальником штаба в тамошний Конный отряд пришлют знатока сражения Ваграмского полковника Баскакова. Перед началом боя он спешно прискачет на наблюдательный пункт Деникина с диким вопросом:

– Как вы думаете, что означает это движение японцев?

Деникин с трудом удержится от улыбки и ответит с прилежанием экзаменующегося «академиста»:

– Это начало общего наступления и охвата правого фланга наших армий.

– Я с вами совершенно согласен, – пролепечет потерявший свое бесстрастие полковник.

Грянет сражение, и Баскаков еще четырежды будет залетать на деникинский НП за разъяснениями, предваряя их очень вежливым:

– Как вы думаете?

Лишь после того, как расположение Деникина накроют бешеным пулеметным огнем, Баскакова тут не увидят.

Все же в 1896 году поручика Деникина отчислили из Академии за те самые недостающие полбалла, потому что на второй год здесь не оставляли.

Деникин ощутил чувства тех, кто пускал себе пулю в лоб после провала на вступительных экзаменах. А ему после того, как вошел в семью «академистов», было еще горше. Как возвращаться в бригаду после подобного афронта? Он был в отчаянии, думал об отставке. На что теперь такой поручик мог рассчитывать? Перевод к черту на кулички…

Сын боевого офицера, он сумел подавить истерику. Вернулся в бригаду, решив через три месяца снова держать экзамен на первый академический курс.

В эти длинные недели в Беле сердце отводил поручик в семействе Чиж, с которым давно дружил. Его глава Василий Иванович недавно вышел в отставку из артиллерии и служил местным податным инспектором. Добрые отношения у Антона Деникина с его четырехлетней дочкой Асей. В прошлом году на Рождество Деникин подарил ей куклу, у которой открываются и закрываются глаза. Для девочки это самая любимая игрушка.

Не может и подозревать расстроенный поручик, что Ася, превратившись в красивую девушку, обвенчается с ним в Новочеркасске перед уходом Добровольческой армии в свой первый знаменитый Ледяной поход и станет верной женой на всю жизнь…

Деникин в это время знает лишь одно: он должен снова встать в строй Академии! И превосходно снова сдает экзамены – четырнадцатым по отметкам из ста пятидесяти принятых. Не подвели «спецотличие» артиллериста и любовь к русскому языку: по математике – одиннадцать с половиной баллов, по русскому сочинению – высшие 12.

После нового зачисления Деникина в Академию, в 1897 году в ней состоялось-таки рассмотрение вопроса, который волновал его и многих, – о наследии русско-турецкой войны 1877—78 годов. Предыдущая медлительность, как оказалось, диктовалась и деликатностью из-за того, что немало ветеранов сражений было живо. Но государь император Николай II решился и лично пожелал, чтобы выяснить: «Возможно ли появление в печати истории войны при жизни ее видных участников?»

Лектору Академии подполковнику Мартынову по материалам комиссии, изучавшей войну, поручили прочесть стратегический очерк кампании в присутствии старейшего генералитета. Слушателям Академии разрешили присутствовать на этих заседаниях, начавшихся в одной из ее аудиторий.

Деникин непременно был здесь. Его очень впечатлило яркое изображение доблести русских войск, талантов некоторых полководцев. И вместе с тем лектор подчеркивал плохое общее ведение войны, хотя и победоносной. На этих высокосановных собраниях находился и бывший главнокомандующий на том военном театре великий князь Михаил Николаевич. Квалифицированность его и ряда присутствовавших сильно задевалась. Поэтому мужественный Мартынов однажды перед очередным докладом обратился к залу:

– Мне сообщили, что некоторые из участников минувшей кампании выражают крайнее неудовольствие по поводу моих сообщений. Я покорнейше прошу этих лиц высказаться. Каждое слово свое я готов подтвердить зачастую собственноручными документами лиц, выражающих эту претензию.

Никто подполковнику не отозвался. Но в итоге вопрос, поставленный государем, был провален. Выпуск истории опять отложили, издадут ее только в 1905 году.

Во время учебы в Академии Деникин неоднократно видел государя и его семью. Впервые это произошло на открытии офицерского «Собрания гвардии, армии и флота», заложенного повелением императора Александра III. В громадном, переполненном зале Собрания – государь, великие князья, высший генералитет и масса рядового офицерства на рядах кресел. На кафедру вышел профессор Академии полковник Золотарев, чтобы рассказать о царствовании основателя Собрания.

Пока полковник говорил о довольно консервативной внутренней политике Александра III, зал слушал в напряженном молчании. Но вот он коснулся внешней, резко очертив:

– Пронемецкая политика предшественников Александра III была унизительной для русского достоинства, крайне вредной и убыточной для интересов России. Большая заслуга его величества Александра III в установлении им лозунга: «Россия для русских». Очень важно, что император отказался от всех обязательств в отношении Гогенцоллернов и возвратил себе свободу действий по отношению к другим западным державам.

Первые ряды с сановниками зашумели. Их лица саркастически исказились, пролетел шепот возмущения, они демонстративно задвигали креслами. Деникин ошеломился крайней беспардонностью в присутствии государя и таким ярым германофильством высшей знати.

Когда Золотарев закончил речь, государь порывисто встал и направился к нему. С радушием заговорил:

– Весьма благодарю вас за беспристрастную и правдивую характеристику деятельности моего отца…

Периодически в Зимнем дворце в узком кругу высшей родовой и служебной знати давались балы. На более же широкий первый бал сезона съезжалось до полутора тысячи гостей. Гофмаршальской частью приглашались и офицеры петербургского гарнизона, столичных военных академий. Здесь были еще Михайловская артиллерийская, Николаевская инженерная, Военно-юридическая. Академия Генштаба получала двадцать приглашений, и одно из них однажды вручили Антону Деникину.

Чуть не подвел Деникина казус, которыми столь пестра его судьба. Одеваясь к балу, в последний момент он вдруг заметил, что эполеты мундира недостаточно свежи! Бросился к соседу-артиллеристу. Слава Богу, что тот оказался дома и выручил его новенькими. Прилаживая черно-серебряные парадные озерки, Деникин, впопыхах уже не смотря в зеркало, пристегнул их.

Выскочил Деникин на улицу и, лишь подъезжая к Зимнему, с ужасом увидел, что цифра на эполетах не 2 – не номер его родной 2-й артиллерийской бригады! На этих эполетах красовался номер части соседа… Времени, чтобы заменить его, не было.

Много потов сошло с Деникина, когда он подходил к казачьим офицерам, пропускающим во дворец. Ведь им достаточно было сверить номер бригады в его удостоверении с эполетным, чтобы несмываемо оскандалиться будущему генштабисту. Но охрана почтительно взглянула лишь в карточку деникинского приглашения.

«Как же так? Ведь моим приглашением мог воспользоваться и другой», – недоумевал Деникин, приходя в себя. Но быстро забылся, двигаясь в роскошных волнах военных, статских мундиров и туалетов дам. Он с двумя однокашниками вступил в грандиозный бальный зал.

Здесь окружающая феерия умопомрачила провинциального Деникина: невиданная импозантность, великолепие придворного ритуала. И вместе с тем он не чувствовал никакого стеснения от неравенства с ним многих присутствовавших. То же читалось на лицах всего бального общества.

Вот придворные чины, быстро скользя по паркету, привычными жестами очистили середину зала. Портьеры соседней гостиной распахнулись. Оттуда под звуки полонеза вышли парами государь и государыня Александра, члены царской семьи. Они двинулись вдоль круга гостей, приветливо кивая.

Потом император и императрица удалились в другую открытую гостиную. Там уселись, наблюдая за начавшимися танцами, беседуя с приглашаемыми туда. В зале нетанцующие гости по придворному этикету стояли, здесь стулья отсутствовали.

Не очень интересующийся танцами Деникин подошел ближе к гостиной государя, чтобы полюбопытствовать. О придворном быте он много слышал от знатоков балов из Академии.

Деникин присматривался к императорским собеседникам, делая вид, что слушает музыку. Это было не ротозейство, а уже некоторый литераторский интерес. В том 1898 году он отличился как писатель. Первый рассказ офицера был напечатан в военном журнале «Разведчик» под псевдонимом И. Ночин. Деникин описал случай из жизни артиллеристов и получил ободрительные отзывы.

В императорской гостиной дело было в подборе и очередности удостоенных беседы. Приглашение туда того или другого посла держав знаменовало нюансы русской внешней политики, причем отличие касалось и последовательности их появления в гостиной. Деникин увидел зашедшего к государю министра, о снятии которого ходили упорные слухи. Значит, они были пустые, такая аудиенция полностью его реабилитировала…

Подглядывать все же было неловко, Деникин устремился с товарищами к «прохладительным буфетам». Их троица стала переходить от одного к другому, посильно прикладываясь к царскому шампанскому. Тогда подавали его французских марок. Но вскоре государь сумеет преодолеть эту иностранщину, введя на балах и приемах новороссийское «Абрау-Дюрсо». Мода на отечественное шампанское мгновенно польется по всей России, сильно подкосив французский экспорт.

После танцев гости направились в верхний этаж. Там в галерее залов был сервирован ужин. По особому списку рассаживались только за царским столом и в соседней ему зале. Во всех прочих застольях располагались без чинов. Когда к окончанию ужина подали кофе, государь пошел по анфиладе залов. Он останавливался около самых разных столов, заговаривая с гостями.

Еще более был доступен Зимний дворец для всех офицеров ежегодно 26 ноября. Это день орденского праздника святого Георгия, в честь которого было именовано высшее российское боевое отличие. Тогда во дворец главными гостями приглашались на молебен и к царскому завтраку все находившиеся в Петербурге кавалеры ордена Святого Георгия.

Деникин бывал на этих высочайших выходах. Благоговейно замирал строй офицеров, прибывших почтить ветеранов. Между его шпалер из внутренних покоев во дворцовую церковь шли герои севастопольской кампании, турецкой войны, кавказских и туркестанских походов. Шагала седая боевая доблесть России. В конце шествия Георгиевских кавалеров были государь, государыня и вдовствующая императрица Мария Федоровна.

* * *

Академическое обучение в общем насчитывало три года. Первые два годовых теоретических курса в основном включали слушание лекций, а на третьем году, практическом, «академисты» самостоятельно работали в различных областях военного знания. Третьекурсники должны были защитить три диссертации, темы которых доставались по жребию.

С 1894 года правила выпуска изменились. Было установлено, что основная задача Академии – распространение высшего военного образования в армии. Поэтому после второго курса стали выпускать слушателей в войска. Они получали вместо заветных аксельбантов нагрудный знак из чистого серебра, на нем двуглавый орел распростер крылья в обрамлении лаврового венка.

Только лучшие второкурсники переходили на третий. Лишь окончившие его причислялись к Генеральному штабу. Причем и из этих ударных выпускников далеко не все становились генштабистами, завися от имеющихся там вакансий.

Антон Деникин попал на третий курс. Весной 1899 года он заканчивал его в звании штабс-капитана артиллерии, и тут Деникина настиг очередной серьезнейший казус судьбы.

Год назад ставший военным министром генерал А. Н. Куропаткин, которому предстоит печально прославиться главнокомандующим на русско-японской войне, решил произвести перемены в Академии Генштаба. Начальник Академии Леер ушел в отставку, на его место повысили профессора Академии генерала Сухотина. Уход престарелого Леера сначала вдохновил «академистов», но вскоре выяснилось, что хрен редьки действительно не слаще.

Генерал Сухотин взялся за дело в полном сумбуре своего властного, безапелляционного характера. Все силы он направил, чтобы уничтожить даже воспоминание о школе Леера, а сам нисколько не приблизил преподавание к жизни. Генерал умел лишь ломать, но не строить. Его безоглядность определяло то, что он являлся личным другом министра Куропаткина. Во многом Сухотин был ему под стать.

Известность Куропаткина началась со времен завоевания Средней Азии виднейшим полководцем генералом М. Д. Скобелевым, у которого капитан Куропаткин был начальником штаба. Позже он отличился при взятии Плевны и в других сражениях. Перед тем как занять пост военного министра, пятидесятилетний бравый генерал имел Георгиевскую ленту на портупее, офицерский Георгий в петлице и еще орден Георгия на шее.

О том, как относился генерал Скобелев к Куропаткину, описывала после смерти Скобелева его сестра княгиня Белосельская Белозерская:

«Брат очень любил Куропаткина. Всегда говорил, что он очень хороший исполнитель и чрезвычайно храбрый офицер. И в то же время отмечал, что Куропаткин как военачальник является совершенно неспособным во время войны, что он может только исполнять распоряжения, но не имеет способности распоряжаться. У него нет для этого надлежащей военной жилки, военного характера. Он храбр в том смысле, что не боится смерти, но труслив, потому что никогда не в состоянии будет принять решение и взять ответственность на себя».

Коллега Куропаткина, знаменитый министр финансов, потом глава Совета Министров граф С. Ю. Витте отзывался о нем так:

«Генерал Куропаткин представлял собою типичного офицера Генерального штаба 1860—70-х годов, но не получившего домашнего образования и воспитания. Иностранных языков он не ведал, не имел никакого лоска, но мог говорить и писать обо всем и сколько хотите».

Пророческую характеристику Куропаткину дал контр-адмирал А. М. Абаза, который станет в 1903-05 годах управляющим делами Особого комитета Дальнего Востока: – Кончится тем, что все в нем разочаруются. Потому что умный генерал, храбрый генерал, но душа у него штабного писаря…

Новый начальник Академии генерал Сухотин отличался от своего высокого друга внешней самонадеянностью, а боевую бравость иногда компенсировал грубостью, словно забыл, что из профессоров. Над выпускным курсом Деникина (даром, что ли, он был «лееровской» закваски?) Сухотин мудрил как мог.

Дело в том, что из ста выпускников, год назад непросто пробившихся на элитный третий курс, только половина направлялась в сам лучезарный Генштаб – по числу имеющихся в нем вакансий. Избранность этих пятидесяти рассчитывалась по старшинству баллов, набранных за три академических года. Окончательным считался средний балл из двух: среднего за теоретический двухлетний курс и среднего за три диссертации последнего года.

По этим показателям Деникин попал в заветные полсотни «академистов», распределяющихся в Генеральный штаб. Были составлены и опубликованы соответственные списки. Пятидесяти офицерам, недобравшим нужного выпускного балла, предстояло после торжественного выпуска отправиться в свои части. А причисленных к Генштабу собрали и поздравили от имени Сухотина. Последующие две недели у них шли практические занятия по службе Генерального штаба.

В ожидании торжественного выпуска во дворце будущие генштабисты подбивали свои дела в Петербурге, готовились к новым назначениям. Как вдруг первый список причисленных к Генштабу сняли и вывесили другой… В него включили выпускников на основе нового подсчета баллов, изобретенного генералом Сухотиным в совершенном отличии от традиционного, закрепленного законом. Тут окончательный средний балл выводился уже не из отметок за двухгодичный курс и практический, а по четырем категориям: средний за теоретический курс и средний за каждую из трех диссертаций на выпускном.


Генерал Деникин

Слушатель курсов Академии Генерального штаба поручик Деникин, Санкт-Петербург, 1895 год


Список полностью перетасовали, несколько офицеров вылетело из него и было заменено другими. В новом списке Деникин уцелел, но почувствовал себя неспокойно. Он никогда не являлся отличником, ходил среди «академистов» середнячком. К тому ж штабс-капитан не был родовит и не имел высоких покровителей, что весьма заиграло роль в начавшейся чехарде.

Его настороженность оправдалась. Через несколько дней и второй список отменили. А в третьем фамилии Деникина не оказалось.

При новом подсчете к четырем параметрам второго списка добавили еще один коэффициент – балл за «полевые поездки». Но он имел сомнительную ценность.

Эти летние занятия по геодезии и топографии проводились в конце второго года обучения. «Академисты» выезжали в сельскую глубинку, где селились в деревнях. При помощи триангуляционной съемки и других закреплений теории на практике они составляли собственные карты. Не переживая ни о каких зачетных баллах, все относились к жизни на природе больше как к каникулам. Спали на сеновалах, в избах на полатях. По утрам с фырканьем умывались, поливая друг другу на руки из ковшика. Ездили верхом по окрестностям в сдвинутых на затылок фуражках и расстегнутых мундирах, приударяя за встречными молодайками.

На прощальном обеде традицией было, чтобы партия обратилась к своему руководителю за товарищей, кому не хватало «дробей» для обязательного переходного балла на третий курс. Он был в 10, и обычно таким офицерам доставлялась недостающая дробная часть. А иногда добрый начальник партии одаривал баллами и до высшей планки в 12. Этот артельно натянутый балл «академисты» шутливо называли «благотворительным».

Чуждый искательства, избегающий благодетельства Деникин данной выгодой не заботился. У него и так для перехода на выпускной курс тогда были честно заработанные 11 баллов. Но кто ж мог думать, что баллы, случайно выпавшие за стаканом вина, станут решать судьбу по причудам воспламененного новшествами Сухотина?

Из-за этого «полевого коэффициента» вышло, что в третий список попали четыре офицера, получившие во второкурсниках тот самый «благотворительный» балл в 12. А четверо, среди которых Деникин, из него выпали. «Благотворительные» заместили законных! Сухотин, как бывший преподаватель, должен был знать о подобных «полевых» случаях, но захотел опереться лишь на формальный подсчет. Большинство в Академии возмутилось.

Начальство снова стало кроить с системой вывода баллов и вот вывесило окончательный список – четвертый! Деникин и его трое товарищей по несчастью в нем опять отсутствовали.

Бурлили академические кулуары и буфет, где кипели страсти выпускников. Никто не был уверен, что завтра не падет жертвой очередных прихотей начальства. А вскоре узнали, как вершились суд да дело. Оказалось, генерал Сухотин прокручивал все самолично. С докладами об этих «академических реформах» он запросто ездил к министру Куропаткину, и тот доверительно подмахивал их: «Согласен». Действовал Сухотин помимо преподавательской конференции Академии и ведома Главного штаба, которому она подчинялась.

Четверка выброшенных за борт Генштаба устремилась в атаку. Но их обращение по команде к академическому начальству обернулось пустышкой. Один из них попытался напрямую прорваться на прием к военному министру Куропаткину. Не удалось, потому что на это требовалось разрешение начальства Академии. Тогда другой попытался использовать личные связи с начальником канцелярии военного министерства, заслуженным профессором Академии генералом Редигером. Но тот на аудиенции только развел руками, устало сказав:

– Знаю все. Но ни я, ни начальник Главного штаба ничего сделать не можем. Это осиное гнездо опутало совсем военного министра.

Однокашники Деникина выложились на то, что позволили им семейные и личные связи в принятых рамках. Осталась по дисциплинарному уставу единственная возможность в таких обстоятельствах. Жалоба! Деникин призвал своих товарищей всем подать по жалобе, но они не решились.

Тогда безродный штабс-капитан Деникин пошел в свою штыковую. Раз нарушение прав выпускников произошло по резолюции Куропаткина на бумагах Сухотина, жалобу предстояло подать прямому начальнику военного министра – государю императору. Это по такому поводу было невиданным. Штабс-капитан жаловался на министра… А Деникин помолился и написал в «Канцелярию прошений, на Высочайшее имя подаваемых».

Поступок Деникина стал подобен снаряду не только для Академии, но и для высших чиновничьих кругов Петербурга. Скандал против Сухотина назревал. Его хотели Главный штаб, канцелярия военного министерства и лучшая профессура Академии, но не осмеливались. Батареец Деникин будто бы поджег запал на артиллерийском складе.

Канонада разразилась на высшем уровне, но прямой огонь обрушился на штабс-капитана. Целыми днями его стали мытарить дознаватели Академии. Допрашивали резко и пристрастно, чтобы спровоцировать. Только и ждали деникинского необдуманного заявления, неосторожного слова. Приемы такого давления в военной среде извечны. Его обвиняли и грозили судом за «преступление» – подачу жалобы без разрешения лица, на которое жалуешься… Это смехотворно и нелепо, если б дознаватели явно не желали снять вопрос, немедленно отчислив Деникина из Академии.

Скандал так разросся, что Куропаткин приказал собрать конференцию Академии для разбора этого дела. И она вынесла решение: «Оценка знаний выпускных, введенная начальником Академии генералом Сухотиным, в отношении уже окончивших курс незаконна и несправедлива, в отношении же будущих выпусков нежелательна».

Четверо обойденных вздохнули облегченно. Их немедленно вызвали в Академию к заведующему выпускным курсом полковнику Мошнину. Он бодро сказал вставшим перед ним в ряд офицерам:

– Ну, господа, поздравляю вас! Военный министр согласен дать вам вакансии в Генеральный штаб. – Полковник пристально взглянул на Деникина. – Только вы, штабс-капитан, возьмете обратно свою жалобу… И все вы, господа, подадите ходатайство, этак, знаете, пожалостливее. В таком роде: прав, мол, мы не имеем никаких, но, принимая во внимание потраченные годы и понесенные труды, просим начальнической милости и так далее.

Вот они, серебряные «ученые» аксельбанты, почти в руках! Трое товарищей Деникина радостно переглянулись. Но штабс-капитан взглянул с побагровевшего лица и отчеканил:

– Я милости не прошу. Добиваюсь только того, что мне принадлежит по праву.

Мошнин изумленно уставился на него. Проговорил со зловещими паузами:

– В таком случае нам с вами, штабс-капитан, разговаривать не о чем. Предупреждаю, что вы окончите плохо. – Он перевел взгляд на других офицеров. – Пойдемте, господа.

Те трое, опустив глаза, шагнули к полковнику из строя. Мошнин улыбнулся, распахнул руки и повел их из кабинета, придерживая за спины. Деникин одиноко стоял. Штабс-капитан стоял как капитан, последний на корабле чести, проваливающемся в пучину.

Его товарищи в соседней аудитории быстро написали нужные ходатайства. Через несколько дней в буфете Академии, где безвылазно охотились за новостями выпускники, полковник Мошнин сказал во всеуслышание:

– Дело Деникина предрешено: он будет исключен со службы.

* * *

После того, как у троих из четверых, выражавших претензию, благополучно решилось, Деникин вполне выглядел подавшим «ложную жалобу». Но штабс-капитан в своей штыковой, уже ставшей рукопашной, не думал отступать.

Раз Мошнин распускал слухи о его увольнении вообще со службы, Деникин обратился в Главное Артиллерийское управление. Там генерал Альтфатер его заверил, что в рядах артиллерии он во всяком случае останется. Пообещал доложить о творившемся главе артиллерии великому князю Михаилу Николаевичу.

Потом Деникин направился на прием к начальнику Канцелярии прошений. В приемной был самый разный люд, добивавшийся правды по своим бедам. К Деникину подсел артиллерийский капитан с блестящими, блуждающими глазами. До этого он провозглашал какую-то околесицу дежурному чиновнику, а теперь хриплым шепотом заговорил Деникину на ухо:

– Являюсь обладателем важной государственной тайны… Ряд высокопоставленных лиц старается выпытать ее. Постоянные преследования меня. Но я доведу до государя…

Деникин подумал, что вот и его могут допечь до такого же умопомешательства. Год ведь потерял из-за баскаковского полбалла, а за целый «полевой» делают все, чтобы заморочить.

Когда он вошел в кабинет директора, тот вдруг встал из-за стола и осторожно указал Деникину на его дальний конец. Сзади в полуотворенной двери маячила бдительная фигура лобача-курьера. Директор очень странно смотрел на штабс-капитана.

– Простите, ваше превосходительство, – сказал Деникин, – здесь недоразумение. На приеме у вас сегодня два артиллериста. Один, по-видимому, ненормальный, а перед вами – нормальный.

Директор засмеялся, сел в кресло, пригласив Деникина напротив. Он внимательно выслушал его и усмехнулся.

– Вся эта катавасия, чтобы протащить в Генеральный штаб каких-то маменькиных сынков. Чем я вам могу помочь?

– Прошу только об одном – сделайте как можно скорее запрос по мрей жалобе военному министру.

Директор с готовностью кивнул.

– Обычно у нас это довольно длительная процедура. Но я обещаю вам в течение двух-трех дней исполнить вашу просьбу.

Не подвел директор Канцелярии прошений. Когда в военном министерстве получили запрос, дело Деникина передали на рассмотрение в Главный штаб. Академия от него отстала, и еще повезло, что Деникиным в Главном штабе занялся пользующийся большим уважением в Генштабе генерал Мальцев. Он твердо заявил, что выпуск в Академии произведен незаконно и в действиях штабс-капитана Деникина нет состава служебного проступка и тем более преступления.

К составлению ответа на запрос Канцелярии прошений привлекли юрисконсультов Главного штаба и военного министерства. Но Куропаткин заворачивал один за другим проекты ответа, говоря раздраженно:

– И в этой редакции сквозит между строк, будто я не прав.

Недели протянулись в разбирательствах. А из-за этого задерживалось представление государю выпускников четырех петербургских военных академий. Помимо «генштабистов» страдали выпускные и в Артиллерийской, Инженерной, Юридической, потому что вместе производились в следующие звания и представлялись во дворце. Им всем уже прекратили выплачивать добавочное жалованье и квартирные деньги по Петербургу. Прижало особенно семейных. Так что имя Деникина среди элитного офицерства было широко известно с его первого бескровного столичного боя.

Наконец из военного министерства что-то ответили в Канцелярию прошений на запрос по жалобе Деникина. Состоялся Высочайший приказ о производстве выпускных офицеров в следующие чины. В нем Деникин вдруг увидел, что ему присвоено звание капитана… Как это было ему понимать? Но теперь оставалось только ждать.

За день до торжества у государя выпускники Академии Генштаба представлялись военному министру. Они выстроились в парадном зале, генерал Куропаткин шел по рядам. Он с каждым здоровался и вел краткий разговор. Около Деникина генерал натужно вздохнул. Тяжело посмотрел на него со своего продубленного лица и прерывающимся голосом сказал:

– А с вами, капитан, мне говорить трудно. Скажу только одно: вы сделали такой шаг, который не одобряют ваши товарищи.

Деникин промолчал. Ему было обидно. Куропаткин не знал, как за него, опального, стояли все это время даже совсем бедствующие офицеры. И впервые за существование Академии на днях состоялся общий обед выпускных, где они единодушно протестовали против академического режима и нового начальства со всей резкостью. Капитан Деникин ждал следующего дня во дворце, там вопрос о его принадлежности к Генштабу должен был проясниться окончательно.

Для следования на торжество в Царское Село выпускникам четырех академий и начальствующим лицам был подан особый поезд. Уже на вокзале Деникин перехватывал пристальные взгляды генералов-«академистов», опасались его возможной дерзости на высочайшем приеме.

Во дворце капитана сразу воодушевила приятная неожиданность. К нему вдруг подошел сам председатель Государственного совета, генерал-фельдмаршал великий князь Михаил Николаевич. Он сказал, что генерал Альтфатер из Главного Артиллерийского докладывал ему о нем. Великий князь выразил капитану сочувствие, сообщил, что доложил государю его дело во всех подробностях.

Выпускники стали строиться в одну линию вдоль анфилады залов. Деникин, по старшинству баллов в злополучных последних списках, встал перед троими офицерами, вылетевшими сначала с ним за генштабистскую черту. Капитан вдруг увидел, что Сухотин о чем-то оживленно переговаривается с Куропаткиным, смотря в его сторону. Вот Сухотин кивнул головой слушающему их курсовому полковнику Мошнину.

Мошнин быстро направился к шеренге Деникина. Он вывел из строя троих его бывших товарищей-неудачников, провел их к ряду, причисленных в Генштаб, и поставил в него. Отделил строй будущих генштабистов интервалом в два шага… Деникин остался на фланге выпускников, не удостоенных в Генштаб.

Все стало капитану ясно. Генеральный штаб – мимо! Его сердце словно бы покатилось, и Деникин сжал зубы, чтобы не измениться лицом.

Тихо скомандовали по рядам:

– Господа офицеры!

У императорской двери вытянулся и замер дворцовый арап. Деникин заметил, как генерал Куропаткин, стоявший напротив нее, низко склонил голову.

Вышел государь. Человек скромный, он, как всегда, смутился парадом сотен вытянувшихся офицеров. Каждого из них ему предстояло о чем-то спросить, обогреть приветливостью. Государь шел по строю, останавливался, беседуя с томительными паузами. Словно тосковал своими добрыми глазами, смущенно подергивал шнуры аксельбанта.

Приблизился государь к Деникину. Капитан взглянул на сопровождавших его Куропаткина, Сухотина и Мошнина. Они впились в Деникина сумрачно-тревожными глазами. Государь остановился напротив него.

– Капитан Деникин, – представился офицер.

Деникин увидел, что государь его вспомнил. Спросил капитана очень учтиво:

– Ну, а вы как думаете устроиться?

– Не знаю. Жду решения вашего императорского величества.

Государь повернулся к свите и вопросительно взглянул на Куропаткина. Военный министр поклонился низко, но четко сказал:

– Этот офицер, ваше величество, не причислен к Генеральному штабу – за характер.

Некоторое смятение пронеслось по лицу государя, он нервно обдернул аксельбанты. Потом любезно поинтересовался у Деникина, долго ли он служит и где расположена его бригада. Получил ответы, кивнул приветливо и пошел дальше.

Физиономии Куропаткина, Сухотина, Мошнина просветлели так, что в свите заулыбались. Деникин горько воскликнул про себя:

«Вот тебе и правда воли монаршей! Каким чертополохом поросли пути к правде!»

* * *

Один из близко знавших А. И. Деникина людей написал по поводу этой истории:

«Обиду несправедливостью молодой капитан Деникин переживал очень болезненно. По-видимому, след этого чувства сохранился до конца дней и у старого генерала Деникина. И обиду с лиц, непосредственно виновных, перенес он – много резче, чем это следовало, – на режим, на общий строй до самой высочайшей, возглавляющей его вершины».

Думаю, что «недолюбливание» Николая Второго Деникиным, что подчеркнула его дочь в версальском разговоре со мной, родилось из данных событий. Поздние претензии Деникина к императору лишь наслоятся на эту обиду крайне самолюбивого капитана.

У Деникина опустились руки, но его еще пытались отстоять. Перед возвращением в бригаду капитану предстояло отбыть лагерный сбор в одном из штабов Варшавского военного округа. И начальник варшавского штаба генерал Пузыревский взял его к себе на вакантную должность Генштаба. Он послал в Петербург отличные аттестации Деникина и трижды ходатайствовал о его переводе в Генеральный штаб. На третий раз пришел ответ: «Военный министр воспретил возбуждать какое бы то ни было ходатайство о капитане Деникине».

Получил и Деникин официальную бумагу из Канцелярии прошений: «По докладу военным министром Вашей жалобы, Его Императорское Величество повелеть изволил – оставить ее без последствий». Куропаткин окончательно закольцевал сухотинскую и свою оборону.

Пузыревский призывал Деникина все равно не унывать, остаться у него в прикомандировании. Но Деникин не имел привычки плавать неким предметом в проруби: не приставая к Генеральному штабу и отставая от строя. Весной 1900 года он вернулся во 2-ю артиллерийскую бригаду.

Уже в Беле капитан узнал, что его одинокое петербургское сражение выиграно. По прецеденту с Деникиным антикуропаткинская партия в военных верхах настояла твердо определиться с правилами выпуска. И было принято впечатляющее решение: всем офицерам, когда-либо успешно окончившим третий курс Академии Генштаба, независимо от балла, предоставить перейти в Генеральный штаб. Оно не коснулось только зачинщика баталии Деникина.

В бригаде тоже наладилась нормальная служба. За это однополчане Деникина бились тут не хуже, чем он в столице. Разор в бригаде из-за командовавшего ею самодура дошел до предела. Стал процветать один мерзавец-подполковник, которому командир доверил батарею. Он так отличался в грязных похождениях, что многие офицеры перестали отдавать ему честь и протягивать руку.

Артиллеристы были вынуждены сойтись на необычайное в офицерской среде собрание заговорщиков. Провели его около лагеря на глухом берегу Буга. Всякое коллективное выступление по военным законам считается преступлением. И капитан Нечаев подал свой рапорт по команде с претензией собравшихся. Дошло до начальника артиллерии корпуса, но негодяя подполковника лишь перевели в другую бригаду.

Тогда офицеры 2-й бригады решились на коллективный афронт – 28 из них подписали рапорт великому князю Михаилу Николаевичу, всегда отстаивавшему благородство в своей епархии. Они заявили: «Просим дать удовлетворение нашим воинским и нравственным чувствам, глубоко и тяжко поруганным».

После расследования ушли в отставку начальник артиллерии корпуса и ненавистный командир 2-й артиллерийской, а Проходимца-подполковника выгнали со службы. Офицеры за незаконный коллективный рапорт отделались лишь выговорами.

Новый командир бригады генерал Завацкий был отличным строевиком, а воспитывал своим примером. Однажды он вместо проспавшего поручика провел его занятия, ни слова не сказав начальнику того. В другой батарее произвел учения при орудиях, о которых тут почти забыли. Прибежавшего запыхавшимся командира любезно успокоил:

– Мне нетрудно, я по утрам свободен.

После такого самый беспутный офицеришко стал являться на занятия минута в минуту. Карточный штос, царивший где только не присаживались офицеры, вывелся, как только Завацкий сказал:

– Я никогда не позволю себе аттестовать на батарею офицера, ведущего азартную игру.

Бригадный искоренял «помещичью психологию» некоторых командиров батарей, смотревших на них как на свое имение. А главное, перестал сажать офицеров на гауптвахту.

Это дорогого стоило. Позорные аресты офицеров за маловажные служебные проступки широко применялись в войсках. Но основатель регулярной армии Петр Великий приказывал: «Всех офицеров без воинского суда не арестовать, кроме изменных дел». Таким рыцарским понятием об офицерской среде славился и старый командир 20-го корпуса генерал Мевес. Он говорил:

– Арест на гауптвахту – высшая обида личности, обида званию нашему. Признаю только выговор начальника и воздействие товарищей. Если же эти меры не действуют, то офицер не годен, и его нужно удалить.

Вслед за Мевесом генерал Завацкий вовсе не накладывал дисциплинарных взысканий. Он только приглашал на беседу, после которой один из провинившихся рассказывал:

– Легче бы сесть на гауптвахту… Бригадный непередаваем. В безупречно корректной форме он за час доказывает, что ты тунеядец или держишься не вполне правильного взгляда на офицерское звание.

Деникин был назначен старшим офицером и заведующим хозяйством в батарею подполковника Покровского. Тот был отличный артиллерист и опытнейший хозяйственник. Навыки по войсковому хозяйству очень пригодятся потом Деникину. Как правило, генштабисты-командиры совершенно не знали этой области и поневоле зависели от небескорыстных интендантов.

Вскоре Деникин выдвинулся по тактике и маневрированию в бригаде в авторитеты. Его фиаско с причислением в Генштаб не уронило капитана среди однополчан. Деникина выбрали членом бригадного суда чести и председателем распорядительного комитета бригадного Собрания.

Однажды в Белу приехал офицер Генштаба для проверки тактических знаний артиллеристов. Он был бывшим однокурсником Деникина. Проверяющий стал задавать вопросы, в том числе и Деникину. Приказал всем явиться вечером в офицерское собрание для его резюме… Командир дивизиона возмутился такой бестактностью к Деникину и приказал ему туда не ходить. А молодежь в собрании, молчаливо выслушав замечания генштабиста, обрушилась на него за капитана.

Все прекрасно на уровне городка Белы. Деникина по-прежнему тянут в самые интеллигентные гостиные, теплы и вечера в семье Чиж. Но тяжелы для него ночи, и Деникин всерьез берется за писательское перо.

После первой публикации в «Разведчике» Деникин – И. Ночин выступал там с очерками из армейской жизни. Теперь он начал сотрудничать и в единственной газете, обслуживающей русскую Польшу, – «Варшавский дневник». В своих «Армейских заметках» хлестко рисовал негативные стороны военного быта, отсталость многих из командного состава. Под постоянной опасностью дисциплинарных притеснений Деникин писал невзирая на лица.

Много шума наделал один фельетон. В нем Деникин врезался в самую гущу окружающей жизни. Под вымышленными именами он сатирически осветил «вендетту» местного дельца Финкельштейна первому богачу Белы Пижицу. Оба они наживались на арендах и подрядах военному ведомству, но Финкельштейн не выдержал конкуренции и разорился. Пижиц стал монополистом на всю губернию, потому что успешнее подмазывал взятками губернатора и штабистов округа.

Когда сына Пижица Лейзера стали «забривать» в солдаты, отец привычно роздал «денежные подарки» членам Вельского военного присутствия. И Лейзера незамедлительно признали негодным по слабому зрению. Это должна была утвердить особая военно-медицинская комиссия в Варшаве. Но и ее председателя купить было нетрудно, так что Пижиц невозмутимо собрался к нему на прием.

В этот момент и дождался своего часа Финкельштейн. Он опередил Пижица в Варшаве. Заявился домой к председателю комиссии, представился Пижицем, отцом призывника Лейзера, начал нагло торговаться. Специально наговорил возмутительное. И даже падкий на дары председатель вытолкал его за дверь. И когда на следующий день попросился к тому на прием настоящий Пижиц, председатель приказал секретарю не пускать его на порог. Так молодой Лейзер Пижиц загремел в один из полков Сибири.

После появления газетного фельетона Пижиц полмесяца не выходил из дому. С Деникиным перестали здороваться члены Вельской призывной комиссии, а ее начальник немедленно перевелся в другой город. В негодовании «писакой» были губернатор и варшавское военное чиновничество…

В ту ненастную осеннюю ночь 1901 года Деникину долго не спалось. Ему захотелось полностью отвести душу. Капитан положил перед собой чистый лист бумаги и начал личное письмо «Алексею Николаевичу Куропаткину»:

«А с вами мне говорить трудно». С такими словами обратились ко мне Вы, Ваше превосходительство, когда-то на приеме офицеров выпускного курса Академии. И мне было трудно говорить с Вами. Но с тех пор прошло два года, страсти улеглись, сердце поуспокоилось, и я могу теперь спокойно рассказать Вам всю правду о том, что было…»

Деникин изложил свою историю со всеми подоплеками. Запечатал письмо и отправил. Ответа на него не ждал.

Как раз перед Новым годом Деникину вдруг вручили телеграмму из Варшавы. Он не поверил своим глазам, она адресовалась: «Причисленному к Генеральному штабу капитану Деникину»! Он непослушными пальцами вскрыл ее – там были поздравления о зачислении его в генштабисты…

Не писарским оказалось понятие чести у боевого генерала Куропаткина. Он захотел взглянуть на происшедшее не только глазами генерала Сухотина, которого с начальников Академии уже сняли и отправили дослуживать из Петербурга. Получив письмо Деникина, военный министр не постеснялся направить частное послание ему на заключение в Академию. Конференция Академии, как и когда-то по всей четверке обойденных, подтвердила неправоту к Деникину.

На ближайшей аудиенции у государя Куропаткин отрапортовал:

– Выражаю сожаление, что поступил несправедливо. Испрашиваю повеление вашего величества на причисление капитана Деникина к Генеральному штабу.

В 1902 году капитан Деникин продел под правый погон аксельбант офицера Генштаба. Когда-то он был отличительным знаком только у адъютантов. У них один из металлических наконечников аксельбанта поначалу служил просто карандашом для записи распоряжений. Давно уж особый серебряный аксельбант «академиков» являлся лишь декоративным отличием, как и золотой у офицеров придворных званий. Но сколько карандашей и перьев исписал Антон Деникин, чтобы его аксельбант был подлинно «ученым»!

Деникин выстоял в своем первом офицерском испытании на волю и выносливость. Другое дело, что с таким упрямством и «вездеходностью» дворянин, например, стараться не стал. Но провинциал Деникин был сыном фельдфебеля, «добывшего» майора, и светским условностям чужд. В этой виктории он невольно воплотил девиз офицеров Генерального штаба:

«Больше быть, чем казаться!»

Часть третья (1902–1905 гг.)

Деникинская сопка

Русский солдат. Начало войны. На Дальний Восток. Хунхузы. Отряд Ренненкампфа. Первый бой. Мукден. Отряд Мищенко. Набег. Полковник «за отличия».


Летом 1902 года 29-летнего капитана Антона Деникина перевели в Генеральный штаб и назначили на должность старшего адъютанта в штаб 2-й пехотной дивизии, квартировавшей в Брест-Литовске. Вскоре для ценза его нового генштабистского статуса Деникину надлежало командовать ротой. Осенью капитан вернулся в Варшаву, где принял командование ротой 183-го Пултусского полка.

Об этой поре Антон Иванович писал: «До сих пор, за время 5-летней фактической службы в строю артиллерии, я ведал отдельными отраслями службы и обучения солдата. Теперь вся его жизнь проходила перед моими глазами. Этот год был временем наибольшей близости моей к солдату. Тому солдату, боевые качества которого оставались неизменными и в турецкую, и в японскую, и в Первую, и во Вторую мировые войны. Тому русскому солдату, которого высокие взлеты, временами глубокие падения (революции 1917 года и первый период Второй мировой войны) были непонятны даже для своих, а для иностранцев составляли неразрешимую загадку».

Армия состояла на восемьдесят процентов из русских крестьян. Инородцев было мало, но они легко уживались в казарме. Здесь не пахло и подобием австрийских, где швабы, мадьяры смотрели на однополчан-славян как на представителей низшей расы. А в Германии прусские офицеры издевались над поляками, презирая и соотечественников с юга, называя тех «зюд каналие».

В казарме роты Деникина вдоль стен тянулись нары и топчаны, покрытые тюфяками и подушками из соломы, никакого белья. Накрывались солдаты шинелями, грязными после ученья, мокрыми от дождя. Деникин, как и все ротные, мечтал добыть одеял, но казенных средств на них не было. Некоторые командиры выкручивались, предлагая служивым оплачивать их из редких денежных писем от домашних. Деникин на такое не шел, приобретал только за счет экономии полковых денег. Лишь в 1905 году введут солдатам постельное белье и одеяла.

Вплоть до японской войны не ассигновали деньги также на теплые солдатские вещи. Тонкую шинель носили и на юге, и на севере, летом и в морозы. Более богатая кавалерия из-за экономии фуражных средств заводила полушубки, а пехотинцам приходилось делать куртки из изношенных шинелей.

С утра подопечные капитана пили чай с черным хлебом, в обед были борщ или мясной, рыбный супы и каша, на ужин ели ее заправленную салом. Порой это было питательнее, чем крестьянская еда дома. Заботливо следили за качеством пищи, ее неукоснительно пробовали и самые высокие командиры. Государь обязательно снимал пробу, когда оказывался в казармах в обед или ужин.

«Палочные» времена, которых хлебнул отец Деникина, остались в воспоминаниях. С 1860-х годов телесно наказывали лишь по приговору суда, но и это прекратится в 1905-м. А в британской армии поголовно секли до 1880 года, на королевском же их флоте – до 1906-го.

Изуверской была германская армия, уже в 1909 году ее 583 офицера будут осуждены военными судами за жестокое обращение с солдатами. Там глумились, заставляя нижних чинов в наказание есть солому, слизывать пыль с сапог, вышибали зубы, разбивали барабанные перепонки. А австрияки до 1918 года будут заковывать и подвешивать своих солдат. Коротко прикованный правой рукой к левой ноге скрюченно томился по шесть часов. По несколько часов висели на столбах с вывернутыми назад руками, касаясь земли лишь большими пальцами ног.

Бывало, что и русский офицер пускал солдата матом, в горячности бил в ухо, но с конца 1880-х годов – крайне редко, такое его товарищи единодушно осуждали. Поэтому так возмутило офицерство «живописание» Куприным в его произведениях. Наказывали солдат гауптвахтой, внеочередными нарядами, отменой отпуска, понижением в должности. «Дедовщина» появится в солдатской среде лишь в советской армии.

Русские солдаты и офицеры закалки того времени героически проверяли свою сплоченность, неразрывность в любых обстоятельствах. В близящейся войне попадет в японский плен раненый капитан Каспийского полка Лебедев. Его тяжело изуродованную ногу можно будет спасти, лишь прирастив к ней пласт человеческой плоти с кожей. Двадцать других израненных русских солдат, лежащих в лагерном лазарете, предложат для этого себя. Выпадет стрелку Ивану Канатову, которого японский врач прооперирует без наркоза.

Возможно, такое было по плечу, потому что в начале XX века продолжали жить еще по душе, христианский, не умом. Жизнь брала свое, в 1902 году в армии ввели поголовное обучение грамоте, а всеобщей народной начальной грамотности правительство должно было добиться в 1922 году. «Научились» гораздо раньше. Уже в 1902-OS годах начали вспыхивать уличные беспорядки, но солдаты продолжали безотказно исполнять свой долг, не применяя оружия. Их оскорбляла и унижала толпа.

Офицеры выглядели идеалистами. В округе Деникина, в городе Радоме революционная толпа напала на дежурную роту Могилевского полка. Солдаты вскинули винтовки, но впереди их вырос командир полковник Булатов.

– Не стрелять! Тут женщины и дети.

Без оружия он пошел на переговоры. Из-за спин бунтующих в него выстрелил мальчишка-мастеровой, убил полковника наповал…

Варшавской роте Деникина не пришлось подавлять беспорядки, зато она иногда охраняла Варшавскую крепость. Был тут Десятый павильон, в котором находились важные политические преступники. В городе «патриоты» поляки надрывно утверждали, что в этом каземате заключенных систематически отравляют. Поэтому дежурному по караулам Деникину специальный параграф инструкции предписывал дважды в день пробовать пищу павильона. Он убеждался, что она не хуже, чем в любом офицерском собрании.

В одной из камер длинного коленчатого коридора незадолго до этого содержался будущий диктатор Польши Юзеф Пилсудский. Словно чувствуя, что их дальнейшие судьбы пересекутся, Деникин размышлял в караулах об этом уже знаменитом поляке.

Пилсудский был шляхтичем, исключенным за студенческие волнения с медфакультета Харьковского университета. За подготовку покушения на Александра III во главе с Александром Ульяновым двадцатилетний Пилсудский получил пять лет сибирской ссылки. Вернулся и вступил в «Польскую социалистическую партию», марксистски поднимавшую очередное польское восстание, стал редактором ее подпольной «Рабочей газеты». В 1900 году его арестовали, посадив в Десятый павильон.

Бежать отсюда никому не удавалось, Пилсудский стал симулировать сумасшествие. Помогал ему «свободомыслящий» офицер штаба крепости Седельников, доставлявший с воли инструкции психиатра. Поляк ел только вареные яйца, отказываясь от другого из-за «отравленности», при появлении военных впадал якобы в клиническое неистовство. Подобно Седельникову, выручил Пилсудского видный варшавский психиатр Шабашников, настоявший на госпитальном лечении узника. Когда того переправили в петербургскую психбольницу, поляк без затруднений бежал за рубеж.

Позже Деникин подытоживал:

«Старая русская власть имела много грехов, в том числе подавление культурно-национальных стремлений российских народов. Но когда вспоминаешь этот эпизод, невольно приходит на мысль, насколько гуманнее был «кровавый царский режим», как его называют большевики и их иностранные попутчики, в расправе со своими политическими противниками, нежели режим большевиков, да и самого Пилсудского, когда он стал диктатором Польши».

В 1905-07 годах, вернувшись в Российскую империю, Пилсудский станет польским националистом, создаст террористические «боевые группы» его партии, будет грабить казначейства. С 1904 года он попытается сотрудничать с японской разведкой, потом взаимодействовать с австровенгерским штабом, основав в Галиции диверсионно-террористическую организацию «Стрелец». В Первую мировую будет воевать за Австро-Венгрию командиром польского легиона.

Став офицером Генштаба, Деникин удалился от интереса к политике. Со своим природным полководческим талантом и на посту ротного он вникал в недочеты системы боевого обучения, писал по начальству и в журнальных статьях на эту тему.

Например, тогда в вооружение армий вводилась скорострельная артиллерия и пулеметы. В военной печати раздавались голоса, предостерегавшие об обязательной «пустынности» полей сражений. Деникин так же горячо утверждал, что теперь на них любую компактную цель уничтожат огнем. Но даже в их передовом, пограничном Варшавском округе пехота «ходила ящиками». Густые ротные колонны стрелковыми цепями на ученьях под предполагаемым огнем передвигались шагом и в ногу! Поэтому всамделишные пули будут косить их в первые месяцы японской войны.

* * *

Осенью 1903 года в Варшаве Деникина перевели в старшие адъютанты здешнего штаба 2-го кавалерийского корпуса.

В это время общественные круги России вглядывались в ее пока бескровный конфликт с Японией. Последние годы было очевидно, что японцы готовятся к локальной войне в Корее и Маньчжурии против российского влияния. Они хотели взять реванш за русское вмешательство в итоги японо-китайской войны и окончательно установить свою гегемонию в Корее.

Дело в том, что в 1896 году Россия получила от китайского правительства концессию на постройку ветки Транссибирской железной дороги через Маньчжурию, а в 1898 арендовала у Китая Квантунский полуостров, создав на нем военно-морскую базу Порт-Артур. В 1900 году, помогая с другими державами китайцам подавить ихэтуаньское («боксерское») крестьянское восстание против «заморских чертей» в Северном Китае, русские оккупировали Маньчжурию. В Корее же российским советникам и военным инструкторам пришлось отступить, японцы начали обосновываться там. Это серьезно угрожало российскому Приамурью, Транссибу и плаванию наших дальневосточников через Корейский пролив.

Масла в огонь подливала закулисная авантюристическая политика правительственных чиновников. В центре ее с 1903 года стоял Управляющий делами Особого комитета Дальнего Востока А. М. Абаза, за глаза выставлявший военного министра Куропаткина «штабным писарем». В пару ему действовал отставной штаб-ротмистр Безобразов, неожиданно удостоившийся звания статс-секретаря Его Величества. Они в компании других высокопоставленных приобрели концессию на эксплуатацию лесов Северной Кореи и якобы для охраны лесорубов собирались вводить туда военные отряды.

Оценивая царское правительство, Деникин позже так это комментировал:

«Комитет министров не представлял из себя объединенного правительства, обладающего инициативой и коллегиальной ответственностью. Решения огромной государственной важности принимались в Петербурге нередко без широкого обсуждения или вопреки мнению другого министра, иногда безответственного лица. Тайные дипломаты, вроде Абазы, ставили не раз членов правительства перед совершившимся фактом. А страну и те, и другие держали в полном неведении».

Результатом небескорыстных дворцовых интриг в июле 1903 года стало учреждение государем наместничества на Дальнем Востоке со включением в него Приамурского генерал-губернаторства, Квантунского округа и российских учреждений и войск в Маньчжурии. Наместником назначили адмирала Алексеева, находившегося под сильным влиянием «команды» Абазы-Безобразова. Был тот бесцветным человеком: ни флотоводцем, ни полководцем, ни дипломатом. Решительного поборника мира на Дальнем Востоке графа Витте убрали с поста министра финансов, тоже недовольный Куропаткин подал прошение об отставке.

Все это было на руку Англии, заключившей с Японией в 1902 году союз. Поддерживали страну Восходящего солнца и Соединенные Штаты. Позже, с апреля 1904 года по май 1905-го британцы и американцы выделят Японии четыре займа на 410 миллионов долларов, которыми она покроет 40 процентов своих военных расходов. Пестовали агрессивность Японии, готовя бумеранг по себе через десятилетия. И с конца XIX века германский император Вильгельм систематически провоцировал Россию на дальневосточный конфликт, чтобы, ослабив ее, развязать себе руки на Западе. Лишь французы исторически держались на стороне русских.

Данную ситуацию и происшедшее потом умудренный Антон Иванович оценивал так:

«Теперь, после всех событий Второй мировой войны, потрясших мир, подход к возникновению русско-японской войны должен быть коренным образом пересмотрен. Несомненно, более прямая и дружественная политика русского правительства к Китаю и устранение закулисной работы темных сил могли бы отдалить кризис. Но только отдалить. Ибо тогда уже выявилась паназиатская идея, с главенством Японии, овладевшая водителями молодой, недавно выступившей на мировую арену державы, и проникавшая в толщу народа. И если в течение ряда последовавших лет сменявшиеся у кормила власти японские партии минсейто и сейюкай и обособленная военная группа («Черный Дракон») весьма расходились в методах, сроках и направлениях экспансии, то все они одинаково представляли себе «историческую миссию» Японии.

России суждено было противостоять первому серьезному натиску японской экспансии на мир. Конечно, русское правительство виновно в нарушении суверенитета Китая выходом к Квантунским портам. В морально-политическом аспекте все великие державы не были безгрешны в отношении Китая, используя его слабость и отсталость путем территориальных захватов или экономической эксплуатации; практика иностранных концессий и поселений была вообще далека от идиллии содружества… Но последующие события свидетельствуют, что, при отказе от оккупации Маньчжурии и при уважении там договорных прав иностранных держав, русская акция была неизмеримо менее опасной и для них, и для Китая, нежели японская».

К 1904 году Япония была готова действовать. Развертывание японских войск на суше зависело от преобладания флота на море. Поэтому сначала Японии требовалось уничтожить русский Дальневосточный флот, захватив его базу в Порт-Артуре. Этот порт являлся единственным незамерзающим в Тихом океане, сдача русскими крепости не давала им воевать на море зимой.

В декабре 1903 года в ответ на ультимативность японцев русское правительство пошло на уступки, предоставив им полную свободу действий в Корее. Но 24 января 1904 года Япония все-таки разорвала с Россией дипломатические отношения. А в ночь на 27 января десять японских эсминцев атаковали русскую эскадру в гавани Порт-Артура, повредив 8 из ее семнадцати кораблей.

Утром этого дня японская эскадра из шести броненосных крейсеров и восьми миноносцев блокировала в нейтральном корейском порту Чемульпо русские крейсер «Варяг» и канонерскую лодку «Кореец». «Варягом» командовал потомственный морской офицер Всеволод Федорович Руднев. Почти полвека он прожил на свете, а также знал, что его крейсер, построенный несколько лет назад, чего-то стоит. Он нес 26 орудий, 6 торпедных аппаратов и 570 моряков, готовых на смерть.

Капитан решил прорываться с боем. «Варяг» и «Кореец» приняли его у острова Йодолми. Русские потопили один миноносец и подбили два крейсера у японцев. Но тонул «Кореец» и более пятой части команды «Варяга» лежало убитыми и ранеными. И все же негоже было сдаваться. Экипаж «Корейца» взорвал свою лодку. На «Варяге» открыли кингстоны. «Последним парадом» с криками «Ура!» уходили под воду его моряки в окровавленных тельняшках.

28 января 1904 года Япония официально объявила войну России.

* * *

Начало войны застало Деникина в Варшаве травмированным. Перед этим на зимних маневрах под ним упал конь, придавил капитану ногу, проволок под гору. Один палец раздавило, другой вывихнуло, порвались связки. Деникин лежал в постели, но как только получили манифест о войне, подал рапорт в штаб округа о посылке его в действующую армию.

В штабе отказали. На второй рапорт капитана его запросили: «Знаете ли английский язык?»

Деникин ответил: «Английского языка не знаю, но драться буду не хуже знающих».

Штаб окончательно замолк. В Варшаве же поляки реагировали на войну гробовым молчанием, скрытым злорадством. Оно прорывалось, когда по улицам шли русские группки с хоругвями и пением: «Спаси, Господи, люди Твоя». Партия польских социалистов единственной среди российских революционеров пошла на прямое изменничество. Пилсудский хотел сформировать польский легион для японской армии, организовать в русском тылу шпионаж и диверсии, взрывая сибирские мосты. С этим предложением в мае он направится в Токио, но японцы откажут ему в главном – деньгах, оружии, снаряжении для нового польского восстания.

Не вышло тогда у польских экстремистов объединить против России революционеров Закавказья, Финляндии, Прибалтики и других окраин империи. В Закавказье патриотически манифестировали мусульмане, их муфтий обратился к верующим – «в случае надобности принести и достояние, и жизнь». Финский сенат свидетельствовал «непоколебимую преданность Государю и великой России», ассигновав миллион марок на имперские военные нужды.

Правая русская общественность была патриотична, либералы и «патриотически» тревожились, и подчеркивали нейтралитет. Пораженцами стали левые, эсеры выпустили брошюру «К офицерам русской армии». Выражая чаяния марксистов, предвосхищая пораженчество и в следующей войне, они писали: «Всякая ваша победа грозит России бедствием упрочения «порядка»; всякое поражение приближает час избавления. Что же удивительного, что русские радуются успехам наших противников». Русские моряки, захлебнувшиеся своей кровью и водами Тихого океана, были им не указ.

Мобилизация шла спокойно, но армия, как позже отмечал Деникин, «пошла на войну без всякого подъема, исполняя только свой долг». Оценивал он так, возможно, потому что сам был либералом. Но как бы ни было с политическими деникинскими пристрастиями, капитан являлся прирожденным воякой, штабную работу плохо переваривал. Он-то «с подъемом» добивался у своего начальника генерала Безрадецкого, чтобы тот послал телеграмму в Петербург с просьбой Деникина об отправке на войну.

Генерал телеграфировал в Главный штаб. И вскоре оттуда распорядились командировать Деникина в Заамурский округ пограничной стражи штаб-офицером для особых поручений при штабе 8-го армейского корпуса.

У капитана плохо действовала нога, но дожидаться выздоровления он не мог. Решил, что по вокзалам как-нибудь прохромает, а за шестнадцать дней пути нога окрепнет. 17 февраля Деникина провожали в Варшавском собрании офицеров Генштаба. На «дорожном посошке» ему подарили хороший револьвер, и старейший из офицеров, помощник командующего округа генерал Пузыревский, давно зная Деникина, тепло высказался, подчеркнув, что, как всегда, и не выздоровевший капитан рвется в бой.

На вокзал Деникина провожала мать и уже старушка нянька Полося. Они изо всех сил старались не заплакать, делая вид, что уходить хромающему офицеру на войну – обычное дело. Сумели не проронить ни слезинки, чтобы Антон не расстроился. Когда поезд скрылся, они наплакались вдоволь.

Капитан тоже ничего не сказал им о своем завещании, оставленном в штабе. На случай своей гибели он просил друзей позаботиться о матери. Никакого имущества Деникин не имел, поэтому указал в бумаге, из каких его литературных гонораров можно оплатить расходы, покрыв и небольшие капитанские долги.

Доехал Деникин до Москвы и, радуясь, что не подвела нога, пересел в сибирский экспресс. В нем встретил товарищей по Генштабу, тоже едущих японцу в зубы, а главное, узнал: этим же поездом отправляется назначенный командующим Тихоокеанским флотом адмирал Макаров со своим штабом.

Вице-адмирал С. О. Макаров был надеждой флота. Он прославился в последнюю русско-турецкую войну, когда Россия не успела восстановить свои силы на Черном море. Макаров, приспособив на коммерческий пароход четыре минных катера, налетал на турецкие порты, а в море взорвал броненосец, потопил транспорт с полком пехоты. Потом с отрядом моряков доблестно дрался у генерала Скобелева. Значительный вклад он внес в развитие русского флота и его тактики. Исходивший Ледовитый и Тихий океаны, адмирал за научные достижения был удостоен премии Академии наук. Он построил первый русский ледокол «Ермак».

Когда поезд тронулся, в отдельном вагоне адмирала закипела работа. Трудились над планом реорганизации флота, улучшением его маневрирования и ведения боев. Иногда обаятельный Степан Осипович заходил в общий салон-вагон: окладистая борода, очень русское лицо с умными глазами. 24 февраля Макаров прибудет на побережье, сразу же начнутся военно-морские операции по прорыву японской блокады. А 31 марта флагман Макарова взорвется на японской мине. За две минуты корабль пойдет ко дну, погибнут все на борту. Русская эскадра катастрофически замрет в порту, начнется изнурительная оборона Порт-Артура.

В экспрессе едет и генерал, с которым связана мальчишечья жизнь Деникина и сойдется ближайшая боевая судьба. Это Павел Карлович фон Ренненкампф, который уланским корнетом во Влоцлавске выкидывал фокус с бокалом вина на высоком подоконнике. Теперь он назначен командиром Забайкальской казачьей дивизии.

Ренненкампф широко известен среди военных за Китайский поход, где получил два Георгиевских креста. Его кавалерийский рейд в 1900 году против повстанческих отрядов ихэтуаней, прозванных «боксерами» за китайское созвучие со словом «кулак», отличался редкой лихостью и отвагой. Начал Ренненкампф боевой марш вблизи Благовещенска, с небольшим отрядом разбил сильную позицию китайцев на Малом Хингане. С 450 казаками и батареей обогнал свою пехоту и за три недели в непрерывных перестрелках прошел четыреста километров, с налету взял крупный маньчжурский город Цицикар.

Здесь командование готовилось к наступлению на второй по величине населения и значению маньчжурский город Гирин. Для этого собирались три пехотинских, шесть конных полков и 64 орудия. Но фон Ренненкампф не стал ждать этих сил. С десятью казачьими сотнями и батареей он двинулся по долине Сунгари. В Бодунэ ему сдались полторы тысячи застигнутых врасплох повстанцев. Потом взял Каун-Чжен-цзы, оставив там пятьсот казаков и батарею для прикрытия тыла. А с остальными, проделав за сутки 130 километров, вихрем влетел в Гирин… Китайские разведчики докладывали о бесподобном русском, и тот оправдал себя, с горстью казаков атаковал молниеносно. Большущий гарнизон Гирина сложил оружие!

В длинной сибирской дороге офицеры донимают Павла Карловича просьбами рассказать о его знаменитом рейде, он охотно делится, умалчивая лишь про себя. Нередко зовут Рснненкампфа для консультаций в вагон Макарова. Чтобы скоротать время, офицеры выступают с докладами о ходе фронтовых действий, тактике конницы, о японской армии. Фон Ренненкампф, остро поглядывая из-под нависших, густых бровей, разглаживая пышные усы, спускающиеся до подбородка, с удовольствием сидит и на товарищеских пирушках в вагоне-ресторане.

Оживленно проходят «литературные вечера», на них трое военных корреспондентов читают свои материалы, посылаемые с дороги в редакции. Деникин, хотя и внештатно сотрудничает в прессе, ревниво к репортерам приглядывается. На него не производит впечатления подпоручик, сотрудник «Биржевых ведомостей», пишущий скучно. Больше всех нравится журналист «Нового Времени» Кравченко. Тот и хороший художник, рисует замечательный портрет Ренненкампфа, оделяет всех дорожными этюдами. Его газетные корреспонденции теплы и очень правдивы.

Третий же – будущий генерал, глава Всевеликого Войска Донского, пока 35-летний подъесаул Петр Николаевич Краснов. Он представляет официальный орган военного министерства газету «Русский Инвалид». Окончив Александровский кадетский корпус и Павловское военное училище, Краснов вышел хорунжим в Лейб-Гвардии Атаманский полк. После года учебы в академии Генштаба был отчислен в строй, произведен в сотники. Еще в 1895 году вышел его первый сборник повестей и рассказов. Даровитым журналистом и обозревателем сотрудничал в журналах «Военный инвалид», «Разведчик», «Вестник русской конницы» и многих других. Был начальником конвоя русской миссии в Абиссинии. Во время «боксерского» восстания находился в Китае.

Ныне, прибыв на русско-японский фронт корреспондентом, Краснов будет участвовать в боях и заслужит ордена, включая Святого Владимира 4-й степени. Чтобы понять отношение Деникина к этому офицеру, который станет его болезненным соперником и едва ли не врагом, предоставим слово самому Антону Ивановичу:

«Это было первое знакомство мое с человеком, который впоследствии играл большую роль в истории Русской Смуты, как командир корпуса, направленного Керенским против большевиков на защиту Временного правительства, потом в качестве Донского атамана в первый период гражданской войны на Юге России; наконец – в эмиграции, и в особенности в годы Второй мировой войны, как яркий представитель германофильского направления. Человек, с которым суждено мне было столкнуться впоследствии на путях противобольшевистской борьбы и государственного строительства.

Статьи Краснова были талантливы, но обладали одним свойством; каждый раз, когда жизненная правда приносилась в жертву «ведомственным» интересам и фантазии, Краснов, несколько конфузясь, прерывал на минуту чтение:

– Здесь, извините, господа, поэтический вымысел – для большего впечатления…

Этот элемент «поэтического вымысла», в ущерб правде, прошел затем красной нитью через всю жизнь Краснова – плодовитого писателя, написавшего десятки томов романов; прошел через сношения атамана с властью Юга России (1918–1919), через позднейшие повествования его о борьбе Дона и, что особенно трагично, через «вдохновенные» призывы его к казачеству – идти под знамена Гитлера».

Подъехав к Омску, офицеры поезда узнали, что командующим Маньчжурской армии назначен генерал Куропаткин. Все они, в общем, это приветствовали, Деникин добром вспомнил его конечную справедливость в своих генштабистских приключениях. Так же отнеслись к новому командующему в основном военные и по России.

Над Куропаткиным веял ореол скобелевского начальника штаба, хорошо он командовал войсками и управлял Закаспийской областью. Очень ценили, что до поста военного министра генерал добрался без всякой протекции, только личными заслугами. А так как недавно из-за некрасивой суматохи в верхах Куропаткин подал в отставку, впал в немилость, общественность и большая часть прессы отстаивали его лучшим кандидатом в Маньчжурию.

По мнению многих, к чему и прислушался император, сравниться с ним мог лишь генерал М. И. Драгомиров, но тот на склоне лет уже серьезно болел. Сам же Драгомиров с самого начала нелицеприятно определил новоиспеченного командующего:

– Я, подобно Кассандре, часто говорил неприятные истины, вроде того, что предприятие, с виду заманчивое, успеха не сулит; что скрытая бездарность для меня была явной тогда, когда о ней большинство еще не подозревало.

Вторил ему и большой специалист в интригах Абаза. Что поделать, выбирать на верхах русского командования тогда особенно было не из кого.

Нога Деникина поправлялась, в Иркутске он уже смог пройтись по платформе, лишь прихрамывая. А когда прибыл 5 марта экспресс в Харбин, капитан снова прочно стоял на своих двоих.

* * *

В Харбине Деникин явился в штаб округа и получил назначение на вновь утвержденную из-за войны должность начальника штаба 3-й Заамурской бригады пограничной стражи. Этот пост для капитана был на две ступеньки выше его чина.

Деникин обрадовался солидному окладу содержания, из которого за несколько месяцев можно было покрыть его варшавские долги и обеспечить мать, но и крепко разочаровался. Его 3-я бригада стояла на одной из станций, охраняя железную дорогу между Харбином и Владивостоком. Капитан мечтал попасть в бои с японцами, а оказался на третьестепенном театре войны, где можно было столкнуться лишь с китайцам и-хунхузам и.

Деникин так расстроился, что один из штабных офицеров стал его подбадривать:

– Ожидается движение японцев из Кореи в Приамурский край, на Владивосток! Третья бригада непременно войдет в сферу военных действий.

Капитан вежливо кивал, думая, что такая комбинация маловероятна. Он решил пока осмотреться и при первой возможности «перескочить» на японский фронт.

Посмотреть ему было на что. Заамурская погранстража, теперь подчинявшаяся командованию Маньчжурской армии, до японской войны называлась Охранной стражей. Ее создавали из казаков и офицеров-добровольцев для прикрытия маньчжурской «железки». Их слава началась со времен прокладки там первых шпал. Постоянная возможность получить пулю из тайги определяла службу стражника, не говоря уж о других лишениях в дремучем краю.

Являться русским стражником значило быть смельчаком, удальцом, гулякой в свободное время, следопытом и бойцом, атакующим противника в любой его численности. Патроном этих дерсу узала в мундирах был министр финансов Витте, высочайше их отличавший и плативший орлам побольше, чем в армии. Деникину его новые однополчане показались родными и потому, что его батька командовал такими же, хотя и на западной границе.

Деникин должен был отвечать за строевую, боевую службу и разведку. Милейший командир бригады полковник Пальчевский в первый же день прибытия начштаба усадил его на дрезину, и они начали исследовать подопечную 500-километровую линию, знакомясь со службой каждого поста.

Четыре бригады пограничников в 24 тысячи пехоты и конницы, при 26 орудиях протянулись по Восточной (Забайкалье – Харбин-Владивосток) и Южной (Харбин – Порт-Артур) веткам Маньчжурских дорог. Но их паутина вдоль «железки» была тонка – одиннадцать бойцов на километр. Такой тыл Маньчжурской армии в Китае, уже показавшем свои «боксерские» зубы, тревожил, налагал на пограничников большую ответственность.

В первое время Деникин не слезал с дрезины, пока трижды не прочесал участок бригады, штаб которой дислоцировался на станции Хандаохэцзы. С конными отрядами он устремился на сотни километров по краю, изучая местный быт, знакомясь с правительственными китайскими войсками, охранявшими внутренний порядок.

Половина пограничников была в резерве на станциях, другая стояла по «железке». На более опасных пунктах средневековыми мини-замками высились «путевые казармы» с круглыми бастионами, рядом косых бойниц, в окружении высоченных каменных стен с наглухо запечатанными воротами. Между казармами – прикрытые окопчиками посты-землянки на 4–6 стрелков.

Служить беспокойно, сегодня восемь часов патрулируешь «железку», завтра столько же стоишь на посту. Нужно в секунду определить, кто подходит к дороге: мирный китаец или враг. Это непросто: и «манза»-рабочий, и бандит-хунхуз, и китайский солдат одеты одинаково. Солдаты и рады бы носить форму, приметные отличия, да начальство кладет деньги на обмундирование в свой карман…

Деникин сидит на несущейся дрезине вместе с Пальчевским и видит, как впереди трое китайцев с ружьями крадутся через рельсы.

– Что за люди? – спрашивает он полковника.

– Китайские солдаты, – невозмутимо отвечает тот.

– Как вы их отличаете?

– Главным образом потому, что не стреляют по нам, – улыбается бригадный.

Не проходит и недели, чтобы местные патриоты не пытались изуродовать железнодорожное полотно. Хорошо, что пока действуют кустарно, без помощи японских диверсантов, которые уже взялись за Южную ветку. Иногда хунхузы вырезывают русские посты.

Чем больше знакомился Деникин с краем, тем больше удручался. Такой консервативности, ненависти к чужой культуре он еще не встречал. Совершенно безынициативные, невежественные маньчжуры и китайцы раболепно подчинялись начальству от мелкого чиновника до губернатора провинции – дзян-дзюня. Те распоряжались их судьбами с предельной корыстью и жестокостью. Об охране труда здесь нельзя и мечтать, зависимость рабочего от хозяина кабальна. Первобытно разоряют свою землю и недра. Чтобы подготовиться к распашке и посевам, поджигают покосы и леса. На копях в долине реки Муданзян Деникин с удивлением видит, что золото моют с лопатой на деревянном корыте, как века назад…

Однажды капитан едет по просторной дороге, которую вдруг пересекает топь. Вереницы китайских арб, ползущих рядом с ним, останавливаются. Китайцы начинают на горбах перетаскивать поклажу к другой стороне болота. Деникин через переводчика обращается к самому старшему здесь деду:

– Почему не загатите это место?

Старожил строго мотает головой.

– Такой порядок много-много лет. Не нам его менять.

Маньчжурия покрыта сетью заводов по производству крепчайшей китайской водки «ханшин». Они – и центры меновой торговли, общественного времяпрепровождения. Заключается же оно в том, что пьют ханшин до упаду, курят опиум до одури и режутся в азартные игры в притонах-«банковках». Но самый грандиозный местный колорит – хунхузы.

Эта публика, перед которой блекнут все разбойники большой дороги, стала неотделимой частью маньчжурского народного быта.

Например, только в провинции Гирина водилось хунхузов до восьмидесяти тысяч. В эту золоторотную армию шли все, выброшенные за борт жизни нуждой, неудачами, преступлением, искательством приключений. В хунхузские ряды вставал разоренный пауками-чиновниками «манза» и крестьянин; игрок, продувшийся в «банковке»; «бой», обокравший господина; провинившийся солдат. Причем, бывший солдат, когда прискучивало ему хунхузское житье, просто возвращался служить в другую провинцию.

Главарь банды хунхузов был выборным и пользовался неограниченной властью. Эти лидеры предвосхитили будущую деятельность мафиози по всем статьям. Главари с китайской аккуратностью делили территорию и никогда не сталкивались в чужих районах действий. Хунхузы методично «рэкетирствовали», облагая данью заводы, «банковки», богачей, грабили подрядчиков и время от времени поголовно реквизировали населенные пункты.

Банды брались и за поселки с русскими гарнизонами. Основывая международный криминальный «институт заложников», они хитроумно атаковали. Одни хунхузы оттягивали на себя пограничников, а другие захватывали строго намеченных заложников для получения выкупа. В конце операции организованно отступали. Когда пограничники отрезали им отход, хунхузы дрались до последнего.

Китайская администрация и войско не боролись с хунхузами. Как повсеместно выродилось в последующем XX веке, власть была коррумпирована. В лучшем случае ее нейтралитет опирался на вековую китайскую мудрость, вроде: «Вы нас не трогайте, и мы вас не тронем». В древнем ключе мыслили и рядовые беззащитные китайцы, видевшие в окружающем хунхузском терроре нечто судьбоносное…

Как-то Деникин вместе с разъездом шел по следам хунхузов. Пограничники заскочили в очередную деревню и начали обыскивать фанзы, спрашивать о бандитах жителей. Те подобострастно отвечали, что ничего о хунхузах и не слышали. Когда разъезд выехал к другой околице, сзади грянули выстрелы. Двое пограничников – наповал. Разъезд спешился и бросился назад, перебил хунхузов.

Теперь выяснилось, что они здесь уже несколько часов поочередно грабили фанзы.

Пленных хунхузов пограничники сдавали ближайшим китайским властям. Те их допрашивали, изощренно избивая бамбуковыми палками, но никогда ни один хунхуз не выдал своих. Потом разбойников судили и публично казнили, отрубая головы. Шли хунхузы на смерть с величайшим спокойствием.


Генерал Деникин

28 октября (10 ноября) 1904 года в чине подполковника А. И. Деникин был направлен в Цинхечен в Восточный отряд и принял должность начальника штаба Забайкальской казачьей дивизии генерала П.К. фон Ренненкампфа – его фото


В Имянпо Деникин видел пойманного пограничниками знаменитого хунхузского предводителя Яндзыря. Тот пел песни, веселил остротами столпившихся поодаль китайцев. Увидев Деникина, засмеялся и на русском сказал:

– Шанго, капитан, руби % голова скорей!

Маньчжурия находилась на военном положении, числилась в оккупации, но вне железнодорожной зоны пограничники не вмешивались в управление краем. На подконтрольной же территории русские сталкивались с китайцами из-за постоя, реквизиций, во многом местные власти их игнорировали. Деникин пытался разобраться в причинах. Свои выводы он докладывал по начальству; как всегда, перелагал умозаключения на бумагу, чтобы опубликовать их в печати при удобном случае. Капитан ясно видел язвы колониальной и концессионной практики.

Предприниматели и подрядчики из России, как и других промышлявших здесь держав, со всей алчностью эксплуатировали труд китайцев. Но попытки помешать им, например, упирались в рабскую зависимость от переводчиков. Некоторые офицеры в бригаде Деникина служили с закладки трассы, но лишь один сносно говорил по-китайски. Приходилось использовать или китайцев, знающих русский, или двоих-троих старых пограничников, кое-как объяснявшихся с местными. Китайские и русские толмачи пользовались своей исключительностью с крайней наглостью. Бессовестно вымогали, погубили не одну китайскую жизнь.

Все же было немало плюсов. С приходом русских появилась масса рабочих мест, распахнулся местный производственный рынок, плоды которого оплачивались полноценной российской валютой. Благосостояние страны росло из-за открытия торговых границ.

* * *

На Пасху Деникина произвели в подполковники. И все лето потом он напряженно ловил случай, чтобы попасть на долгожданный фронт.

В это время, добившись господства на море, японцы реализовывали свою следующую цель – уничтожение сухопутных русских войск в Маньчжурии. Хотя Россия имела армию в 1,1 миллиона кадровиков и три с половиной миллиона запасных, она сумела выставить против врага здесь только 83 тысячи, не считая пятидесяти тысяч пограничников и оккупационных гарнизонов. Подкрепления ей из-за пропускной способности тогдашнего Транссиба могли поступать лишь на шести сквозных поездах в сутки.

Совершенно недооцененная Россией Япония могла поставить под ружье около трех миллионов человек. Русские же предполагали, что и на пределе японцы способны мобилизовать лишь 348 тысяч, причем ввести в бой тысяч двести пятьдесят. Но у этой маленькой страны «оказалось» только 400 тысяч хорошо обученных резервистов. Их тринадцать бригад по организации и вооружению могли драться наряду с полевыми дивизиями. Из призывников всего ушло на войну 1,2 миллиона японцев. И в первой половине 1904 года их кулак в 283 тысячи с 870 орудиями против 322 русских пушек быстро разворачивался по суше.

Почему русские все это прохлопали? Во-первых, японская душа оказалась гораздо таинственней пресловутой загадочности русской души. Разведчики всех мировых держав работали в Японии как впотьмах. Здесь завербовать кого-то было невозможно, и японское командование было гениальными секретчиками.

О качестве и духе японской армии русские офицеры плохо «подозревали», до конца XIX века военные специалисты не обращали на это внимания. Лишь в 1901 году генштабисты начали черпать знания из «не подлежавшего оглашению» «Сборника военных материалов по Азии». Но особенно не напрягались, потому что, например, знаток данного вопроса военный агент полковник Ванновский уверял, что вооруженные силы Японии – блеф, а армия ее опереточна. Не интересовал Дальний Восток ни российскую печать, ни научные круги, что подытожил Витте:

«В отношении Китая, Кореи, Японии наше общество и даже высшие государственные деятели были полные невежды».

В марте 1904 года армия генерала Куроки высадилась в Корее. В апреле на реке Ялу она нанесла поражение русскому Восточному отряду, обеспечив высадку армии генерала Оку, которая перерезала «железку» на Порт-Артур, отбросив небольшой русский отряд, прикрывавший к нему дальние подступы. Оставив одну дивизию на Квантунском полуострове, японцы начали наступать на север, к Ляояну, а на Порт-Артур отдельно двинулась армия генерала Ноги.

На выручку Порт-Артуру пошел 1-й Сибирский корпус генерала Штакельберга, но в июне его разбили под Вафангоу. Русские потеряли около десяти тысяч солдат, японцы – 1163, захватив триста пленников и четырнадцать орудий.

Ляоянское же сражение шло в августе. 125 тысяч, как всегда, наступающих японцев дралось против усилившихся корпусами из Европы 158 тысяч русских. На этот раз у японцев было убито двадцать три тысячи, у русских – девятнадцать. Несмотря на это, Куропаткин отвел войска на север, к Мукдену.

Генерал Куропаткин не дерзал, потому что еще в 1901 году военным министром принял план этой войны. По нему предстояло плотно прикрыть Владивосток и Порт-Артур, сосредоточить главные силы в районе Мукдена– Ляояна – Хайчена, постепенно отступать к Харбину, пока не соберутся могучие силы русских. Командующий и отступал себе, не помышляя об активности. Генерал граф Келлер, пытавшийся на своем участке под Ляояном контратаковать, едва ли не единственный мужественно высказался в своем донесении: «Неприятель превосходит нас только в умении действовать».

К середине сентября русская армия окрепла до 195 тысяч штыков, 19 тысяч сабель, 758 орудий против 150 тысяч штыков и сабель, 648 орудий японских армий. В начале октября Куропаткин объявил о наступлении, отмстив в приказе: «Пришло для нас время заставить японцев повиноваться нашей воле, ибо силы Маньчжурской армии стали достаточны для перехода в наступление». Его старинный план победы в этой войне обрел реальность.

В результате же последующих боев на реке Шахэ, длившихся до начала октября, русские потеряли свыше сорока тысяч человек, а японцы – свыше двадцати тысяч. Русские всегда умели доблестно идти на смерть. В этом сражении появилась в императорской армии традиция называть плацдармы, на которых бились геройски, именами командиров. Бригада 5-й сибирской дивизии генерала Путилова потеряла на сопке 15 офицеров и 532 солдата, было ранено около восьмидесяти офицеров и двух с половиной тысяч солдат. Но бригада не сдала высоту, выстлав полутора тысячью японских трупов склоны своей «Путиловской сопки».

На этом рубеже войны противники выдохлись, перейдя к обороне. Между ними протянулся позиционный фронт в шестьдесят километров.

Летом нетерпеливый подполковник Деникин побывал в Харбине у начальника округа генерала Чичагова, который решительно отказался отпустить его в действующую армию. В августе Деникин отправился в штаб Маньчжурской армии в Ляоян. Он хорошо знал его начальника генерала Сахарова по службе в Варшавском округе. Сахаров был рад бы помочь, но объяснил, что Заамурский округ подчинен командующему лишь оперативно, ни тому, ни ему распоряжаться его личным составом нельзя.

Вернулся подполковник к своим «стражникам» опять удрученным. Хотелось быть в главном деле, хотя Деникин понимал, что и от пограничников многое зависит.

Все беспокоились: подымется ли против русских Китай? Это было бы тяжелой пилюлей. Против правого фланга и тыла Маньчжурской армии стоял десятитысячный китайский отряд генерала Ма и пятидесятитысячный Юань-Шикая. Правда, в Северной Маньчжурии не очень значительны были небольшие военные отряды китайцев, народной милиции и банды хунхузов. Но они могли стать прекрасными партизанами, которым ничего не стоило обрушиться на тонкую паутину пограничников между Забайкальем и Владивостоком, железнодорожно отрезать воюющую русскую армию от «материка» России. Счастье, что в конце концов китайцы предпочтут русскую оккупацию японской, сохранив в войне нейтралитет.

Вскоре выручил Деникина тот самый случай. Один капитан Генштаба попросился из-за болезни убыть из фронтовых маньчжурцев в части поспокойнее. Сахаров и предложил Чичагову «обменять» того на Деникина. В середине октября пили «посошок» пограничники, провожая своего начштаба.

Прибыл Деникин в штаб Маньчжурской армии, и – новый сюрприз! Офицер по назначениям сразу сказал:

– Получена телеграмма: тяжело ранен и эвакуирован полковник Российский – начальник штаба Забайкальской дивизии генерала Ренненкампфа. Не хотите ли на эту должность?

Радостно воскликнул Деникин:

– Охотно принимаю назначение!

Штабист усмехнулся.

– Должен вас предупредить, штаб этот серьезный… Голова там плохо держится на плечах.

– Ничего, – отвечал подполковник, – Бог не без милости.

В полчаса Деникин собрался, велел седлать ординарцу Старкову коней. Засуетился и конный вестовой подполковника со вьючной лошадью, на которую требовалось пристроить деникинскую походную кровать-чемодан «Гинтера», в чем помещался весь скарб начальника. Расторопный Старков порадовался давно невиданному оживлению Антона Ивановича. Он, донской казак, бывалый пограничник, был готов за командиром в любые огонь и воду. Тронулись к затерянному в горах отряду Ренненкампфа.

28 октября 1904 года Деникин прибыл в Цинхечен в Восточный отряд генерала Ренненкампфа и вступил в должность начальника штаба Забайкальской казачьей дивизии и штаба отряда, располагающегося здесь. Отряд состоял из трех полков 71-й пехотной дивизии и трех полков Забайкальской казачьей дивизии с артиллерией и приданными более мелкими частями. Он делился на три группы с дислокацией центральной в Цинхечене, прикрывавшей левый фланг Маньчжурской армии.

Лишь часть отряда в Цинхечене жила в фанзах и дворовых постройках, большинство же месяцами холодной осени, морозной маньчжурской зимы – в землянках, по сути, ямах. Их рыли глубиной в аршин, ставили жерди, крыли гаоляновой соломой и засыпали землей. Стены, потолок, пол, двери были из гаоляна. Чтобы согреться, весь день жгли каменную печку с трубой из керосиновых банок.

Штаб жил в фанзе с двумя длинными рядами кан – отапливаемых кирпичных лежанок. В ее закутке спал и генерал Ренненкампф. Работа тоже шла здесь. На циновках кан спали, сидели, писали, ели, потому что маленького стола, затиснутого в проход, всем не хватало. Пробиться маркитантам сюда по горному бездорожью, под пулями налетчиков непросто, хлеба недоставало, пекли лепешки. Мясом выручал обильный местный скот. Офицерская еда почти не отличалась от солдатской. Праздновали, когда удалой маркитант с уцелевшей провизией пробивался к ним, хотя и заламывал двойные цены.


Генерал Деникин

Генерал от кавалерии Павел Карлович фон Ренненкампф


Бюрократией в здешнем штабе и не пахло. Административная и хозяйственная часть корпела над справками и отчетами далеко за перевалом, изредка оттуда прибывали к Деникину с докладом. А у его здешних подчиненных не было ни пишущей машинки, ни ротатора, карманные полевые книжки – для всех приказов, распоряжений, донесений.

Генерал фон Ренненкампф был очень своеобразной фигурой. Природный солдат, храбрец, он не боялся никакой ответственности, отлично ориентировался в бою, не поддаваясь сумятице переменчивых и тревожных донесений; умел приказывать, всегда стремился вперед и зря не отступал. Командующий Куропаткин после поражений Восточного отряда Засулича и корпуса Штакельберга этим летом писал государю: «Резкое отношение генералов Засулича и Штакельберга, в особенности последнего, к подчиненным помешало установить правильные отношения между ними и войсками… Генералы Мищенко и Ренненкампф пользовались авторитетом и любовью».

Деникин мог бы подписаться под этими оценками. Засулича войска не любили, а Штакельберга, положившего десять тысяч под Вафангоу и отступившего, хотя измотанные японцы не преследовали, ненавидели. Но Деникин мог бы кое-что и уточнить. Мишенко, с которым ему предстоит воевать дальше, любил людей. Лихого Ренненкампфа подполковник наблюдал и корнетом, потом невольно присматривался к его натуре. Этот генерал смотрел на людей лишь как на солдатиков, выскакивающих из шкатулки, как на орудие боя и его личной славы. Чуяли это и бойцы, но из-за боевой косточки смельчака Павла Карловича верили в него, беспрекословно повиновались, хотя близости не было.

Ренненкампф мог мало с кем из генералов сравниться по боевой репутации, в отряд тучей налетали корреспонденты. В штабе Деникина всегда толклись и чины высших штабов, а также суетился рой порученцев-офицеров, «задержавшихся», «свернувших с дороги». Все они мечтали в чем-нибудь здесь поучаствовать, чтобы занести в свои послужные списки имя прославленного отряда.

Неподдельно же повезет тут тезке Краснова по имени-отчеству, тоже будущему сопернику Деникина – барону Петру Николаевичу Врангелю. Бывший кавалерийский корнет, он, как и Деникин, по своему желанию прибыл на войну, дрался в отряде Ренненкампфа в составе 2-го Аргунского полка Забайкальского казачьего войска. В декабре 1904 года 27-летний хорунжий барон Врангель, как и Деникин потом, «за отличие в делах против японцев» будет произведен в следующий чин, сотника, что соответствовало поручику в пехоте и кавалерии. По окончании войны барон удостоится орденов Св. Анны IV степени с надписью «За храбрость» и Св. Станислава с мечами и бантом.

Начштаба Деникин посмеивался в усы и крутился по тысяче своих дел. Он начал понимать, почему китайцы все же предпочтут русскую оккупацию японской. Тут, где населенные пункты переходили из рук в руки, можно было сравнить оба «рейтинга». Японцы безупречны лишь в том, что, отступая, оставляли постройки в порядке по своей национальной аккуратности. Наши солдаты, особенно казаки, проходили по ним мамаем. Остроглазый Ренненкампф, учтя и это, стал заставлять роты и сотни при новом взятии местности квартировать в тех же строениях, что и до того.

В остальном китайцам не приходилось между русскими и японцами выбирать. Русские общительны, не высокомерны. Японцы же «китаез» за людей не считали. Среди них японцев интересовали только женщины. Их по установленному режиму отбирали и уводили с собой. Развлекались они с секс-рабынями даже на своих аванпостах. Бывало, захватывали разведчики японскую заставу и обнаруживали на ней в самом жалком состоянии китайских узниц.

Зависимость от переводчиков, которой хлебнул Деникин в пограничниках, здесь стала угрожающей. Среди китайцев масса их расплодилась, и все были готовы шпионить как для русских, так и для японцев. По всему фронту эти уличенные двойные агенты гибли сотнями, но на смену им грибно вырастали новые «добровольцы».

При расследованиях сводили счеты, оговаривали друг друга кто ни попало, шпиономанией пользовались проходимцы…

Деникин сидит на циновке кана и пьет чай с дивизионным врачом Маноцковым. Тот рассказывает:

– Был у нас никуда не годный прапорщик, призванный из Петербурга, тосковал по молодой жене, а больше по доходному делу, что там оставил. Пуль боялся, но однажды привозят ко мне его казаки раненным в ногу, а также двух китайцев, которых их косами вместе связали. Объясняют, что ехал прапорщик с казаками в Шахеду, в обоз. Захотел дорогой по надобности в рощу. Они остановились, вдруг слышат через несколько минут выстрел за деревьями, куда прапорщик ушел. Побежали туда и видят: лежит прапорщик раненным, а невдалеке эти два китайца убегают. «Это мои убийцы!» – прапорщик кричит.

Маноцков закурил и продолжил:

– Посмотрел я прапорщика: температура высокая, но рана пустяковая. Смутило, что вокруг входного пулевого отверстия ожог, как при выстреле в упор бывает… Китайцев тут же допрашивают через переводчика. Китаец-переводчик много чего-то на своих земляков наговорил. Так постарался, что срубили тем головы… Потом слышу из лазарета, бредит кто-то, стонет. Зашел в него, а прапорщик с выкаченными глазами на кане сидит и что-то бормочет, сам с собой разговаривает. Увидел меня и кричит: «Где эти манзы, что с ними сделали?» Я отвечаю: «Казнили». Забился, завыл прапорщик: «Боже, какой ужас! Ведь это я сам в себя выстрелил…»

Нахмурившийся Деникин спрашивает:

– А потом?

– Эвакуировали прапорщика.

– Почему же вы его не уличили?

Маноцков раздраженно гасит папиросу.

– Потому что я врач, а не прокурор… К тому ж, отрубленные головы не приставишь.

В октябре наместник Дальнего Востока адмирал Алексеев, бывший главнокомандующим Маньчжурской армии над командующим Куропаткиным, наконец, в третий раз добился своей отставки у императора. С устранением одного «главного никчемного» другой стал главнокомандующим – сам Куропаткин. Маньчжурскую армию преобразовали в три. Во главе 1-й, восточной, стал генерал Линевич; 2-й, западной, – генерал Грипенберг; 3-й, центральной, – генерал барон Каульбарс. Отряд Ренненкампфа вошел в 1-ю армию Линевича.

Из штаба Куропаткина постоянно нацеливали ренненкампфовцев на дорогу из Цзянчина в Синцзинтин, по которой противник мог обойти Мукден. Поэтому ее непрестанно разведывали. 19 ноября Ренненкампф, давно тяготившийся затишьем, лично повел по ней три батальона, четыре сотни и двенадцать орудий на деревню Уйцзыюй. Отправился с ним и более вышестоящий генерал Экк, хотя распоряжался всем Павел Карлович. Рядом с ним ехал начштаба Деникин.

Холодным утром отряд двигался по широкой лощине между сопками, откуда в любой миг могли застучать пули. Опережая колонну, конные заставы подскакивали к склонам, казаки спрыгивали, лезли на сопки, прикрывая отряд. Перекатами действовали заставы: одни, отнаблюдав, пристраивались в хвост, другие впереди устремлялись на сопки.

Остановились на привал. Воздух чист и прозрачен, Деникин выводит донесение в штаб армии. «Вззы… вззы!» – услышал вдруг. Будто шмели!» «Вззы, вззы, вззы…» – прямо над головой. А Ренненкампф весело говорит ему:

– Ну-с, Антон Иванович, поздравляю вас с боевым крещением!

Да это японские пули! Неприцельно бьют откуда-то с вершины. Никто не обращает на них внимания.

20 ноября был для Деникина первый в жизни бой. Отряд сбивает японцев с перевала Шунхайлин, потом гонит их из Уйцзыюя. Заночевали в деревне, на прилегающих сопках выставили аванпосты.

В одной фанзе спят Ренненкампф, Экк, Деникин и другие штабисты. На рассвете – бешеный огонь с сопок! Что такое? Там же отрядные дозоры… Выясняется, что обманули японцы. Ночью они, громко говоря по-русски, подошли к двум заставам и перебили их. Захватили гряду и полосуют сверху деревню. К вершине на подмогу спешит батальон.

Пули горохом лупят по крыше и стенам командирской фанзы. Но бравый обычай, заведенный Ренненкампфом, непреложен. Офицеры, будто не слыша «музыки», неторопливо собираются. Они выходят сделать утренний туалет во двор, где пули завывают. Во главе с совершенно невозмутимым фон Ренненкампфом под выстрелами пьют чай – дольше обычного.

Потом идут в лощину к резерву, открыто стоящему у перекрестка дорог. Сверху и по нему начинается шквальный огонь. Санитары оттаскивают троих раненых.

Бравада хороша, если не затрагивает других, Деникин обращается к Ренненкампфу:

– Ваше превосходительство, надо отвести резерв под сопку.

– Погодите, после ночной тревоги люди нервничают, – поглаживая усы, отвечает генерал. – Надо успокоить.

Деникин не выдерживает:

– Мы и останемся здесь для «успокоения»! А резерву все-таки разрешите укрыться.

Ренненкампф соблаговоляет разрешить. В этом генерал ведет себя корнетом, рискующим сорваться с подоконника третьего этажа. За войну он получит пули в шею и ногу. Головы у его штабных, действительно, «плохо держатся на плечах». Все генеральские ординарцы-офицеры будут перебиты, переранены, как и два адъютанта. К полковнику Российскому, которого Деникин заменил, тяжело ранят подполковника Гурко. Убиты подполковники Можейко, Шульженко, ротмистр Сахаров. Зато на штабных здесь любуются всегда, как и на командира.

Отряд вернулся на базу, и 23 ноября в штаб докладывают, что японцы теснят аванпосты у Цинхечена. Следующим утром противник наступает по лощине густыми колоннами. Началось Цинхеченское сражение.

Ренненкампф со штабными летит на горный НП, с которого открывается картина боя. Подскакивает связной: начальник авангарда, командир казачьего полка тревожно, сбивчиво доносит обстановку. Этого Ренненкампф не переваривает, он матерится и пишет тому оскорбительную записку. Цедит сквозь зубы:

– Боюсь, этот… мне все напутает!

Деникин восклицает:

– Ваше превосходительство, разрешите мне принять авангард.

– С удовольствием! Желаю успеха.

Подполковник скачет к полку, заранее переживая реакцию на это его командира. А тот, узнав о смене, вдруг снимает папаху и крестится.

– Слава Тебе, Господи! По крайней мере, теперь в ответе не буду.

Деникину грустно. Сколько раз он уже натыкался на безусловных храбрецов, у которых только от одного уходила душа в пятки – от ответственности.

Он разворачивает авангард в полтора батальона, четыре казачьи сотни с горной батареей. Своим «передком» – левым крылом отряда Деникин прикрывает лощинный вход на Цинхечен. На него идет с двумя батареями японская пехотинская бригада и несколько эскадронов конницы.

В этот день на своей сопке деникинцы отбивают огнем все атаки. У соседа на его сопке по центру, подполковника Бугульминского полка Береснева японцы иногда врывались на позицию. Тогда бересневцы сбрасывали их вниз штыковыми контратаками.

Ночь была очень холодная. В напряженном ожидании лежали стрелки Деникина с винтовками в закоченелых руках на гребне сопки. Подполковник спустился вниз к резерву. Некоторые грелись у скрытно разведенных костерков, а многие заснули на разостланной соломе, хотя мороз покрепчал. Ординарец Старков раздобыл лом, вырубил в промерзлой земле ямку, сделал в ней соломенную постель для Антона Ивановича. Тот попробовал прилечь: нет, холодище.

Все равно спать не удалось. Японская пехота снова ринулась на вершину. Деникин взлетел на нее, разгруппировал цепи. Было очень темно, дрались, только стреляя, лишь вначале. То тут, то там наседал враг. Из-под огня вдруг выныривали юркие япончики и кидались на гребень. Тогда русские вставали в штыковую…

В конце XX века всемирно раздули неуязвимость восточных единоборств и суперменство их родоначальников – японцев, китайцев. В эту войну русские навалили горы японских трупов своими рукопашными приемами. Российская армия была закалена русским рукопашным боем.

Задавали тон ее восемьдесят процентов крестьянских парней, сызмальства бившихся в родных деревнях стенка на стенку. В рукопашно-штыковую науку входили «крестьянские», «разбойничьи», «военные», «казачьи», «ритуальные» стили, причем некоторые – из определенной российской местности. Не уступали солдатам, казакам и офицеры, по неотвратимому дуэльному закону выходившие на поединки. Их «спецподготовка», честь давала очки впереди самурайскому кодексу. Я пончики в единоборствах против русских никак не выстаивали.

25 ноября японцы, усилившиеся подкреплениями, обрушились на Деникина по всему его фронту. Они охватывали позицию слева, чтобы пробиться на Синцзинтинскую дорогу. Подполковник бросил туда спешенных казаков: не дать японцам удлинить радиус охвата. Станичники начали косить с высоток прицельными выстрелами.

Наступающие несокрушимо рвались наверх, вот уже на полторы тысячи шагах…

Деникин лежит здесь на возвышении, едва поднимая голову из-за настила встречного огня. Он вдруг видит, что командир ближней роты капитан Чембарского полка Богомолов идет во весь рост по цепи своих стрелков, проверяя винтовочные прицелы.

Деникин кричит:

– Капитан, зачем вы это делаете? Нагнитесь!

Богомолов отвечает, перекрикивая гром выстрелов:

– Нельзя, господин подполковник… Люди нервничают, плохо целятся.

Капитан шагает дальше по цепи в снежных прогалинах. Кругом утыкаются навечно в землю солдаты. Корчатся раненые: японские пули медные, старого образца, тяжело увечат. Капитан Богомолов, не склоняя головы, идет. Вот ударяет пуля в унтера, тот вскидывает руки и умирает. Это любимец капитана. Богомолов приседает около него, целует в лоб. Сидит рядом минуту, закрыв лицо руками. Опять встает и опять шествует в полный рост по цепи.

В японских окопах при таком огне обычно все живое врастало в землю. Деникин думает:

«Сколько таких Богомоловых шагает по маньчжурским полям! Оттого почтительны японцы к храбрости русского офицера. И оттого офицерская убыль в боях всегда процентно много выше солдатской…»

Деникин удерживает свою сопку и против артиллерии. Выехавшую напрямки японскую батарею горные батарейцы подполковника заставляют замолчать после третьего выстрела. Пять дней отбивал Деникин японцев со своего плацдарма.

После Цинхеченского сражения в труды по истории войны вошли наименования: «Ренненкампфовская гора», «Берсеневская сопка». Появилась и «Деникинская сопка»!

Это совсем другое, нежели позже в XX веке стали называть знаменитыми и популярными фамилиями современников некие звездочки, планетки, виданные только астрономами в телескоп. Та география была кровава, ее создатели в мундирах щупали «свои» высоты вспотевшими на морозе телами.

В декабре Деникин участвовал в усиленных разведках по левому флангу отряда. Они, дважды сбивая передовые части японцев, ходили к Цзянчану. Во главе самостоятельного отряда Деникин сбросил японцев с перевала Ванцелин.

Перед Новым годом подполковнику Деникину припало увидеться с главнокомандующим Куропаткиным. Тот прибыл в их район, Ренненкампф взял Деникина на высокую встречу. Выстроился почетный караул роты со знаменем, Деникин стоял на фланге. Когда Куропаткин приблизился, Ренненкампф представил подполковника главкому.


Генерал Деникин

Незадолго до Мукденского сражения, 18 (31) декабря 1904 года, А.И. Деникин был назначен начальником штаба Урало-Забайкальской дивизии генерала П. И. Мищенко – его фото в Маньчжурии, 1900 год


Куропаткин несколько раз крепко пожал руку Деникину и сказал:

– Как же! Давно знакомы, хорошо знакомы.

В этом не было двусмысленности. Воин-скобелевец Куропаткин не был злопамятен и уже слышал о здешних отличиях Деникина. Ничем не поминая их «академическую» баталию, главком за завтраком очень любезно расспрашивал подполковника о его службе.

Ренненкампф был озабочен предстоящим рейдом Западной конницы, который он мечтал возглавить. Об этом шел его главный разговор с Куропаткиным. Когда тот уехал, генерал мрачно сказал Деникину:

– Поведет конницу Мищенко.

20 декабря 1904 года пал Порт-Артур. Против Маньчжурской армии освободилась армия генерала Ноги, и поэтому, не дожидаясь общего наступления, 9 января бросили в набег конный отряд генерала Мищенко. 77 эскадронов и сотен при 22 орудиях должны были сокрушить «железку» Хайчен-Кайчжоу, станцию и порт Инкоу. Но отряду, скованному обозом, потом транспортом с ранеными, мало что удалось.

Ренненкампф торжествовал, немедленно запустив крылатую фразу:

Это не наБЕГ, а наПОЛЗ!

С тех пор между этими двумя выдающимися генералами неприязнь переросла во вражду. Но неудача «наполза» не подорвала высочайшей боевой репутации Мищенко.

В это время силы у японцев и русских были приблизительно равными, наши с нетерпением ждали «настоящего» наступления. В конце января состоялось Хейкотайское сражение. Русские атаковали в снежный шторм и были близки к победе, если б Куропаткин действовал решительнее. Но после двух дней боев снова отошли.

Натри недели фронт замер. Новое наступление главком назначил на февраль. Назревала последняя, самая грандиозная Мукденская битва. Японцы перебросили на русский аванпост записку:

«Мы слышали, что через пять дней вы переходите в наступление. Нам будет плохо, но и вам нехорошо».

В предыдущих боях генералу Мищенко раздробили кость ноги, он лежал в лазарете Мукдена. Командовать Западной конницей назначили Ренненкампфа. Тот спросил Деникина:

Не желаете ли, Антон Иванович, ехать со мной?

– С удовольствием.

Так подполковник вступил в должность начальника штаба Урало-Забайкальской дивизии в составе конного отряда генерала Мищенко.

6 февраля примерно по 310 тысяч русских и японских солдат на сорокамильном фронте начали Мукденское сражение. Ренненкампфа срочно отозвали в его прежний отряд. Генерал хотел забрать Деникина с собой, но в начавшейся заварухе Ставке было не до этого. Деникин вошел в сражение под командой нового начальника Западной конницы генерала Грекова.

Дивизия Деникина стояла на правом фланге армии у Убаньюлы. Она первой встретила армию Ноги, пытавшуюся обойти русских справа. Казаки ударили по ее колоннам.

Они сцепились с японцами, но вынуждены были медленно, с боями отходить. План японского окружения не удался за счет этой трагедии Западной конницы. В следующие дни ею, призванной быть ударной, разноречиво командовали по очереди три бездарных генерала. К концу сражения конница распалась, ее полки оказались в девяти местах.

1 марта Деникин в числе десяти сотен и двух батарей дрался под Сифантаем в полуокружении. Японцы дорывались на триста шагов к нашим цепям. Выручали блестящие артиллеристы. Они безукоризненно мели японцев, не давая им подняться в окончательную атаку…

Японские орудия пытаются своими снарядами-«шимозами» расстрелять русский НП, где Деникин, как старый пушкарь, любуется предельным спокойствием командира артиллерийского дивизиона полковника Гаврилова. Будто в ученье на Царскосельском лугу, тот ровным голосом отдает приказания своим артистическим батарейцам. На коленях у полковника записная книжка, куда он аккуратно заносит баллистические данные стрельбы, что-то вычисляет.

Шимозы ураганно бьют по НП, вот-вот разрыв снесет осколками. Гаврилов пишет, приговаривая:

– Очень, очень интересный случай…

Среди нескольких особо заслуженных маньчжурцев-казачьих офицеров Гаврилов получит почетное свитское звание «флигель-адъютанта Его Величества» – в нарушение традиции давать его только высшей аристократии и гвардейцам.

В героической летописи Мукденского сражения и «Знаменная сопка» на участке отряда Ренненкампфа. Когда русские силы сопротивления истощились, кончились все резервы, фронт дрогнул. И тогда другой артиллерист – генерал Алиев под этой сопкой, которую обязательно нужно отбить, построил остатки своих последних знаменных рот четырех полков. Он встал впереди знаменосцев и повел в атаку.

Они шли как на параде. Лишь ближе к гряде бросились в штыковую. Знаменные роты, те самые прапорщики, обливаясь кровью, шагая через павших, дрались врукопашную, будто на вершине реяла победа России. Они пробились. На заваленной трупами сопке взвились русские знамена, изорванные шквалом встречных пуль. Блекло над ними самурайское солнце.

Этот штыковой парад ничтожной горсти атакующих всколыхнул войска на позициях, они приостановили японское наступление…

Сифантай не удалось удержать. Отряд с Деникиным отходил на север вдоль фронта. На никем не прикрытом стыке южного и западного фронтов, сосредоточении больших артиллерийских и продовольственных складов, они увидели японцев. Отряд развернулся и отбил японскую атаку, стоял до подхода головной бригады.

Ночью они воевали за рекой Хуньху. Была адская артиллерийская канонада, огненные бичи хлестали темную высь – бешеный хаос света и звуков.

За эти полмесяца боев Деникин прошел по всему западному фронту до Унгентуя. В первые дни нигде не было упадка настроения и чувства безнадежности, хотя уставали. Все ждали приказа об общем наступлении, делали что могли. Упорно, кровопролитно контратаковали, но разрозненно и не могли сбить боковые японские авангарды. На севере же мелкие отряды, заставы обессилели держать неприятельские колонны. Тесное кольцо противника сжималось вокруг Мукдена.

От отряда, где был со штабом Деникин уже под командой генерала Павлова, осталось две сотни. Но ни командир, ни Деникин со штабными не хотели уходить в тыл с боевой линии. Их вызвали в штаб армии. После доклада Деникина им разрешили «стать, где угодно».

Деникин спросил штабного генерала:

– А когда же общее наступление?

– Все обозы направлены спешно в тыл, а армии приказано удерживать позиции…

У Мукдена русские войска очутились как бы в бутылке, узкое горлышко которой все суживалось к северу. В этом финале отряд Деникина был у западного края «горлышка». В первый раз за войну подполковник увидел панику. Поле усеялось мчавшимися в разных направлениях обозными повозками, лазаретными фургонами, конями без всадников, брошенными зарядными ящиками, грудами багажа. Ища выход из мертвой петли, солдаты то сбивались в группы, то бежали врассыпную. Разъезды отряда Деникина были для многих маяком. Но некоторые части пробивались с боем, сохраняя порядок.

Позже случившееся Антон Иванович оценил так:

«Я не закрываю глаза на недочеты нашей тогдашней армии, в особенности на недостаточную подготовку командного состава и войск. Но, переживая в памяти эти страдные дни, я остаюсь при глубоком убеждении, что ни в организации, ни в обучении и воспитании наших войск, ни, тем более, в вооружении и снаряжении их не было таких глубоких органических изъянов, которыми можно было бы объяснить беспримерную в русской истории мукденскую катастрофу. Никогда еще судьба сражения не зависела в такой фатальной степени от причин не общих, органических, а частных. Я убежден, что стоило лишь заменить заранее несколько лиц, стоявших на различных ступенях командной лестницы, и вся операция приняла бы другой оборот, быть может, даже гибельный для зарвавшегося противника».

Все же главкому Куропаткину удалось вывести армию из битвы разгромленной, но не побежденной на Сыпингайские позиции в 160 километрах севернее Мукдена, где она оставалась до заключения мира. Русских при Мукдене погибло сто тысяч, японцев – семьдесят тысяч. В дальнейшем в войне на суше крупных активных боевых действий не велось.

* * *

В конце Мукденского сражения недолечившийся генерал Мищенко не выдержал и снова встал во главе своего конного отряда. Он собрал его, и до конца битвы отряд, охраняя правый фланг русской армии, в непрерывных боях отходил шаг за шагом.

После Мукдена Куропаткина сняли и назначили главкомом добродушного старого генерала Линевича, плохо ориентирующегося в стратегии, солдаты называли его «папашей». Войсками больше командовал при нем его начштаба генерал Орановский.

С возвращением в конный отряд генерала Мищенко Деникин попал в щекотливое положение, так как когда-то прибыл в него вместе с ярым мищенковским недругом фон Ренненкампфом. Мищенко отнесся к начштаба Урало-Забайкальской казачьей дивизии Деникину сухо, сдержанно. Тем же ответил подполковник, ни малейше не подлаживаясь. Он, как всегда, служил не лицам, а делу.

Это Мищенко оценил. Когда вышестоящий начальник захотел заменить у него начштаба отряда и дивизионного начштаба Деникина, генерал сказал:

– Штабы мои работают исправно. А характер у меня, как вам известно, тяжелый и неуживчивый. Зачем же подвергать новых людей, которых пришлете, неприятностям?

В апреле и мае, когда начштаба отряда полковник князь Вадбольский все-таки ушел, Деникин исполнял и его обязанности.

Конникам Мищенко поручили делать набеги на японцев, «чтобы своевременно раскрыть обход противником нашего фланга». Они должны были истреблять неприятельские склады и транспорты, портить пути подвоза.

17 мая отряд выступил в первый рейд, где рядом с Мищенко скакал Деникин, уже пришедшийся генералу по душе. Отрядные 45 сотен и шесть орудий за четыре дня углубились в японское расположение на 170 километров к реке Ляохе и окрестностям Синминтина.

На первом же переходе их боковой авангард попал под огонь японцев. Прикрылись двумя спешенными сотнями и двинулись дальше. Мищенко доложили, что авангард потерял ранеными восемь казаков. Генерал быстро спросил:

– Раненых вынесли, конечно?

– Невозможно, ваше превосходительство. В ста пятидесяти шагах от японской стрелковой стенки лежат.

– Чтобы я этого «невозможно» не слышал, господа!

Еще две сотни скачут назад. Они соскакивают на землю, стреляя, бросаются вперед. Шквал японского огня не дает забрать товарищей. Из цепи вылетает сотник Чуприна с командой сорвиголов! Они бегут к раненым, падая под японскими пулями. Казачьи цепи открывают свой ураганный огонь….

Один у Чуприны убит и уже четверо ранено. Но сотник, кошкой передвигаясь вперед, командует станичниками. Его казаки подхватывают всех раненых, волокут их и убитого под бешеным валом огня назад… Полностью вынесли!

Это – неколебимая традиция отряда. Из-за нее во многом провалился старый рейд Мищенко, обозванный «наползом». Тогда генерал связал отряд транспортом раненых, не бросив их в деревнях. Тогда же колонна помогавшего Мищенко генерала Самсонова, чтобы вынести тело французского атташе Бертона, стала вкопанной и дралась несколько часов, потеряв семерых убитыми и 33 ранеными…

Так везде в русской армии. Это вопрос не целесообразности, а духа. Казаки, в особенности уральские, которыми командовал Деникин, считали бесчестием попасть в японский плен. Однажды он видел, как в ста шагах от японской позиции убили в атаке уральского урядника. Сменить уральцев прибыли забайкальские казаки, но уральцы решили во что бы то ни стало вынести мертвого земляка.


Генерал Деникин

Дивизия генерала Мищенко специализировалась на конных рейдах в тыл противника, на фото рейд казаков Мищенко к японцам


Восемь из них остались в цепи и пробыли под сильнейшим огнем до ночи. Тогда и вытащили урядника, чтобы не остался он без «честного погребения»…

Первые три дня рейда отряд Мищенко смерчем несется по японскому тылу, налетая на встречные обозы и склады. 20 мая забайкальцы 1-го Читинского полка прорываются через завесу японских постов, выскакивают на – новую подвозную японскую дорогу и видят огромный обоз, тянущийся на семь километров! Казаки в клочья рубят его прикрытие, волокут в кучи повозки, подпаливают. Отряд уходит дальше, оставляя зарево костров.

Отлично укрепленная деревня Цинсяйпао встретила их пулеметами. Три сотни сходят с коней и идут в атаку. Встречный огонь косит неумолимо. Хорунжий Арцишевский с двумя орудиями выскакивает на открытое поле. Встал перед японцами на 600 шагов! Ударил шрапнелью…

На пригорке дрогнула и отходит одна из японских рот. Сотни вскакивают на коней. Кавалерийская атака!

Деникин вместе со штабом тоже несется вперед и врубается в японские ряды.

Роты японцев храбры и погибают честно. Среди остатков своих солдат японский офицер стреляет себе в висок. У другого нет секунд на харакири, он втыкает кинжал в горло… Две японские роты изрублены, в плен попадает лишь шестьдесят человек. Казаки подбирают своих раненых и японских. Тех вместе с персоналом до этого захваченного японского госпиталя оставляют на воле. Русские хоронят своих убитых, отпевает старообрядческий поп из уральских казаков.

Впереди еще налеты и бои. В одном из них по боковому авангарду колонн японцы неожиданно врезают так, что он отскакивает прямо на Мищенко и штаб. Генерал останавливает отступающих криком:

– Стой, слезай! В цепь, молодцы!

У Мищенко давно раздроблена и не проходит нога, он, опираясь на палку, идет в атаку впереди цепи. Рядом с ним Деникин со штабом.

После боя Мищенко Деникину смущенно говорит:

– Я своих казаков знаю. Им, понимаете ли, легче, когда видят, что и начальству плохо приходится…

Здесь у штабных, как и у Ренненкампфа, «плохо держится голова». У мищенковского штаба, состоящего из пяти офицеров, за войну будет убито четверо, двое пропадет без вести, из раненых одного изувечат три раза, другого – четыре. Всего урон в 22 человека, не считая ординарцев и офицеров связи.

Выполнив поставленные задачи, отряд возвращался, когда из деревни Тасинтунь по нему открыли огонь. Можно было уйти, но сотники уральцев и терцев самочинно повели своих казаков на деревню: «не желая оставить дело, не доведя его до славного конца». В этом бою, когда ворвались в деревню, Деникин залюбовался старым японским капитаном, командиром роты, которая вплотную отбивалась от казаков. Старик во весь рост спокойно стоял на крыше фанзы, руководя огнем, пока не упал мертвым.

В результате «Майского набега» отряд Мищенко разгромил две транспортные дороги со складами, запасами, телеграфными линиями, уничтожил более восьмисот повозок с ценным грузом. Увел более двух сотен лошадей, взял в плен около двухсот пятидесяти японцев с пятью офицерами, захватив спецкурьера с большой корреспонденцией генералу Ноги; полтысячи врагов вывел из строя. Мишенковцам же рейд обошелся в 187 человек убитыми и ранеными.

Деникин позже писал:

«Но не в материальной стороне – главное. При неподвижном стоянии обеих армий на месте трудно было достигнуть большего. Важен был тот моральный подъем, который явился следствием набега – как в отряде, так, до некоторой степени, и в армии. Картины бегущего и сдающегося в плен противника не слишком часто радовали нас на протяжении злополучной кампании».

Главком прислал в отряд телеграмму:

«Радуюсь и поздравляю генерала Мищенко и всех его казаков с полным и блестящим успехом. Лихой и отважный набег. Сейчас донес о нем государю».

14 мая погиб русский флот в Цусимском проливе. Русские 2-я и 3-я Тихоокеанские эскадры под командой вице-адмирала 3. П. Рожественского сделали сюда переход в 32,5 тысячи километров из Балтийского моря вокруг Африки. Бой с главными японскими морскими силами, в котором Рожественского ранили, продолжался два дня. Из двенадцати тысяч десять тысяч русских моряков легли на своих палубах и в волнах убитыми и ранеными.

За девять месяцев в океанских бурях, тропической жаре похода русские эскадры изнурились, корабли грузно обросли водорослями, потеряв ход. Это не дало им шанса доплыть до желанного Владивостока, тем более что японцы по скорости в 15 узлов превосходили русских, делавших не более девяти. Но когда ранним полуднем на горизонте замаячил перерезавший путь японский флот, русские моряки пошли в это смертное сражение без права на победу.

Эскадры мечтали лишь умереть с честью. Они помнили, как уходил под воду «Варяг», и не могли срамиться перед героями, смотрящими на них с неба.

Бой начался, морс от взрывов снарядов и мин превратилось в лес фонтанов. Их делали кровавыми десятки японских миноносцев, впервые массово применявшихся в этой войне. Первым, отстреливаясь, погиб «Ослябя», засыпанный японскими снарядами. Они были отменны, кося большие секторы, а многие наши не разрывались, попадая же, наносили малый урон.

Загорелся и утонул «Бородино». Огромный броненосец «Александр III» опрокинулся и уходил в пучину. На его киле стояло несколько последних офицеров и матросов гвардейского экипажа. Они кричали «Ура!» другим командам, идущим на смерть…

Уже не было «Урала». Горящий как костер флагман «Суворов» погибал, отчаянно оправдывая свое имя. Адмирала Рожественского забрал подоспевший «Буйный», но горстка моряков все еще держалась на тонущем корабле. Японцы дважды предлагали им сдаться. Флагманские «суворовцы» отстреливались из винтовок до последнего, потому что ни одной пушки не осталось.

Был пожар над побуревшей бездной. «Суворова» прикрывал от снарядов броненосец «Наварин». Его изорвали минами и снарядами, перебили почти всех и ранили в голову и грудь командира барона Фитингофа. Он решил утонуть вместе с кораблем. Уцелевшие также выразили желание умереть, но не сдаться. Вынесли Фитингофа на палубу, выстроились. Офицеры простились с командой, потом все друг с другом по-братски перецеловались…

Против броненосца «Адмирал Ушаков» в четыре тысячи тонн с четырьмя орудиями, зарывающегося носом от двух тяжелых пробоин, вышли два японских крейсера, каждый около двадцати тысяч тонн с 36-ю пушками.

«Советуем вам сдать ваш корабль», – сигналили с одного японцы, выкидывая флажками еще что-то.

– Нечего дальше разбирать, – сказал командир «Ушакова» Миклуха. – Огонь!

Расстреляв снаряды, остановили машины. Открыли кингстоны, взорвали бомбовые погреба. Легли на правый борт и перевернулись.

Израненный после девяти минных атак «Владимир Мономах» ушел под воду с поднятым Андреевским флагом. Так же погибал крейсер «Дмитрий Донской», «Адмирал Нахимов». Были подвиги «Буйного», «Грозящего», «Стерегущего»…

На следующий день полуразбитый крейсер «Светлану» настигли два японских крейсера и миноносец. Боеприпасов у русских почти не осталось. Военный офицерский совет постановил:

«Вступить в бой. Когда будут израсходованы снаряды – затопить крейсер».

Они бились несколько часов. Тонули с реющим флагом…

Такими были русские моряки. На смену им придут матросы, которые в 1917 году будут пулями «мочить» своих офицеров. В питерском порту они станут главными потребителями кокаина, исторически запечатлятся лихо заломленными бескозырками, плечищами, перекрещенными пулеметными лентами. Этих назовут «матросней», ее в плен белогвардейцы не брали.

* * *

Летом в отряд Мищенко всеми правдами и неправдами сбежались десятки офицеров и сотни солдат, рвавшихся в боевое дело, которое здесь не увядало. Это были не пижоны, оравами мелькавшие у Ренненкампфа, а вояки, истомленные бездействием.

Бежали на этот фланг с других частей замерших Сыпингайских позиций: приходили без всяких документов или с неясным формуляром и сбивчивыми объяснениями. Прослышав о Мищенко, в России офицеры брали краткосрочные отпуска, добирались сюда, чтобы «застрять». Пылкая молодежь, штаб-офицеры, пожилые запасные – как один прекрасные бойцы.

Мищенко встречал их с напускной угрюмостью и… принимал всех. Генерал был легендарен своей любовью к подопечным, никогда никого не давая в обиду. Внутренне горячий, он внешне выглядел крайне медлительно и спокойно. Один его вид снимал тревогу в самом отчаянном бою. А за общей трапезой, в гостях у полков генерал расковывался совершенно непринужденно.

Начштаба Деникин однажды прикинул их незаконный состав, забеспокоился возможной инспекцией и доложил Мищенко о «дезертирских» цифрах. Генерал вздохнул.

– Что ж, надо покаяться.

Деникин донес в штаб армии. Но командующий генерал барон Каульбарс вдруг «благословил»! Учел побуждения «дезертиров», разрешил принимать и очередных новичков. Поставил барон одно условие: его решение не разглашать, чтобы не вызвать в отряд массового паломничества.

Последний бой конного отряда Мищенко был последним боем русско-японской войны. 1 июля под Санвайзой он взял штурмом левофланговый опорный пункт позиции противника, уничтожив батальон японской пехоты.

26 июля 1905 года 32-летний А. И. Деникин высочайшим приказом был произведен в полковники – «за отличие в делах против японцев». К этому чину, обеспечившему его роду потомственное дворянство, Деникин удостоился орденов Св. Станислава и Св. Анны 3-й степени с мечами и бантами и 2-й степени с мечами. В августе конный отряд Мищенко был преобразован в Сводный кавалерийский корпус под его же командованием, Антона Ивановича назначили начальником корпусного штаба.

«Запорожская Сечь», как называл Деникин свою казачью вотчину, закончив с японцами, начала разбираться между собой. С кургана около штаба он увидел, как на лугу казачки сбегаются в круги и спорят, ожесточенно жестикулируя. Деникинский приятель, уралец конвойной сотни объясняет:

– Сотни судятся с сотенными командирами. Это у нас после каждой войны старинный обычай. Добиваются, чтобы не лишиться права на недоданное. Казаки правильно доказывают. Один вон говорит: «С 12 января по февраль пятая сотня была на постах летучей почты, и довольствия я не получал от сотенного шесть ден…» Другой: «3 марта под Мукденом наш взвод спосылали для связи со штабом армии – десять ден кормились с конем на собственные…»

Вечером Деникин интересуется у него:

– Ну как там?

– Кончили. В некоторых сотнях скоро поладили, в других горячо было. Особенно одному сотнику досталось. Тот и шапку оземь кидал, и на колени становился: «Помилосердствуйте, много требуете, жену с детьми по миру пустите…» Сотня стоит на своем: «Знаем, грамотные, не проведешь!» Уступил сотник: «Ладно, жрите мою кровь!» Отчаянно матерился.

23 августа 1905 года в Нью-Хэмпшире при посредничестве американского президента Т. Рузвельта Россия и Япония заключили Портсмутский мирный договор. Россия отдала Японии арендные права на Квантунскую область вместе с Порт-Артуром, южную ветку Китайской Восточной железной дороги, а также южную половину Сахалина. Русские согласились уйти из Маньчжурии и признали Корею японской сферой влияния. Японцы получили все, из-за чего начали войну, и более.

С русской армией об этом не посоветовались. Она ж имела уже около 450 тысяч бойцов, на Сыпингайских позициях войска располагались не как раньше – в линию, а эшелонированно в глубину. Было в общем и армейских резервах более чем половина ее состава, что предохраняло от случайностей, давало большую активность. Фланги армии надежно прикрывались частями генералов Ренненкампфа и Мищенко. Войска омолодились, новые подкрепления прибывали бодро, весело. Войска значительно усилились гаубичными батареями, вместо тридцати шести пулеметов, с которыми начали воевать, стало 374; наладили беспроволочный телеграф, полевые железные дороги, с Россией связывались теперь не шестью, а двадцатью четырьмя поездами.

У японцев же было в это время бойцов на треть меньше, чем у русских. В плен уже попадали мобилизованные старики и подростки. Япония истощилась, прошел боевой подъем. Пол года после Мукдена японцы не отваживались, на новое наступление.

Деникин до старости возмущался:

«Что касается лично меня, я, принимая во внимание все «за» и «против», не закрывая глаза на наши недочеты, на вопрос – «что ждало бы нас, если бы мы с Сыпингайских позиций перешли в наступление?» – отвечал тогда, отвечаю и теперь:

– Победа!

Россия отнюдь не была побеждена. Армия могла бороться дальше. Но… Петербург «устал» от войны более, чем армия. К тому же, тревожные признаки надвигающейся революции, в виде участившихся террористических актов, аграрных беспорядков, волнений и забастовок, лишали его решимости и дерзания, приведя к заключению преждевременного мира».

В русско-японской войне доблестно показали себя будущие сподвижники Антона Ивановича по созданию Белой армии и первым ее боям. С октября 1904 года М. В. Алексеев был генералом-квартирмейстером штаба 3-й Маньчжурской армии, за отличия награжден многими боевыми орденами и Золотым оружием. Подполковник Л. Г. Корнилов воевал с сентября 1904 года начальником штаба 1-й стрелковой бригады. При Мукдене он прикрывал отход армии, находясь с бригадой в арьергарде. Был окружен японцами в деревне Вазые, прорвал окружение штыковой атакой и вывел бригаду с другими присоединенными частями к армии. Награжден орденами, в том числе Георгием 4-й степени, Георгиевским оружием, произведен в чин полковника «за боевые отличия».

Добровольцем прибыл на войну в июне 1904 года 26-летний выпускник Генштаба, Лейб-Гвардии артиллерист С. Марков, воевал старшим адъютантом штаба 1-го Сибирского армейского корпуса. Награжден боевыми орденами, в том числе Св. Владимира 4-й степени с мечами и бантами. Сражался здесь в 85-м пехотном Выборгском полку и выпускник Петербургского пехотного юнкерского училища 22-летний А. Кутепов. «За оказанные боевые отличия» переведен после войны в Лейб-Гвардии Преображенский полк.

В Маньчжурии полковник Генштаба Деникин еще некоторое время служил штаб-офицером для особых поручений при штабе 8-го армейского корпуса под командой недавно заступившего генерала Скугаревского.

Этот генерал был типичным объектом для ненависти недовольных в разгорающейся и последующей революциях. В корпусе едва ли не все его возненавидели. Скугаревский различат только закон, устав и людей лишь в роли их исполнителей. Генерала не интересовали в подчиненных ни душевные состояния, ни личность, ни боевые заслуги. Выискивал мелочи и карал от рядового до начальника дивизии: за пропущенный пунктик в смотровом приказе, за «неуставную длину шерсти» на папахе, за «неправильный поворот» солдатского каблука.

Однажды доведенный до отчаяния генеральским разносом капитан Генштаба Толкушкин выскочил на улицу и закричал, что услышал Скугаревский:

– Я убью его!

Генерал отреагировал на это своим неподвижным выражением лица.

Как-то Скугаревский за офицерским обедом обратился к Деникину:

– Отчего вы, полковник, никогда не поделитесь с нами своими боевыми впечатлениями? Вы были в таком интересном отряде. Скажите, что из себя представляет генерал Мищенко?

Давно у Деникина язык чесался. Он начал:

– Есть начальник и – начальник. За одним войска пойдут куда угодно. За другим не пойдут…

Развернул Антон Иванович совершенно определенное сравнение между командиром типа сидящего перед ним Скугаревского и Мищенко. Замерла столовая. Скугаревский по окончании рассказа ледяно полковника поблагодарил.

Несмотря на отчаянную прямоту Деникина, генерал его самобытность запомнил. Через три года Скугаревский станет во главе Комитета по образованию войск и будет просить военного министра привлечь в Комитет Деникина.

Действовала на нервы вышедшему из боев Деникину служба в таком штабе. Причем, его, как всегда, горячие точки манили. А печкой уже стал центр Европейской России, где полыхал костер революции. Полковник воспользовался начавшейся эвакуацией войск, сославшись на последствия еще варшавской травмы ноги, которая, действительно, всю войну покоя ему не давала.

В ноябре 1905 года Антон Иванович был в Харбине, чтобы пробираться оттуда в Петербург через забушевавшую и на Дальнем Востоке Россию-матушку.

Часть четвертая (1905–1914 гг.)

Полковник генштаба

Сибирские «республики». Последствия революции. Опять в Варшаве. Саратов. Разведчик «Разведчика». Неколебимый начштаба. Киевский округ. Убийство Столыпина.


В Харбине в ноябре 1905 года полковник Деникин попал в море страстей. Здесь был центр управления Китайских железных дорог, средоточие тыловых армейских учреждений и солдатской массы, подлежащей обратной переброске на «материк».

Изданный императором Манифест от 17 октября, наконец давший России конституцию, ударил вином в голову. Люди не удовлетворились, не успокоились, а взволновались во всю ширь русского сердца. Многие ринулись к «полным» свободам и власти народа. На Дальнем Востоке в этот сумбур оживленно вмешались марксисты. Они не возглавили революционные действия, но отделения местных социалистических партий сыпали кучами постановлений и воззваний.

Ораторы их надрывались на митингах: – Долой лишенное доверия самодержавное правительство! Долой его здешних гражданских и военных сатрапов! Вся власть – народу!

Далеко вперед по Транссибу уже действовали «революционные комитеты», «советы рабочих и солдатских (тыловых) депутатов», «забастовочные комитеты». Из Читы, Иркутска, Красноярска сообщали о создании там «республик». «Смешанные забастовочные комитеты» фактически захватили власть над железной дорогой. Во Владивостоке солдатская и городская толпа арестовала коменданта крепости генерала Казбека.

В Харбине начальник тыла армии генерал Надаров не принимал никаких мер против самоуправства. В полной растерянности был штаб главнокомандующего генерала Линевича. Он, отрезанный от России почтово-телеграфными забастовками, вел переговоры с забастовочным комитетом Восточно-Китайской железной дороги и уступал его требованиям…

«Левоуклонный» полковник Деникин хватил этого хмеля после опубликования Манифеста еще в отряде Мищенко. Старший адъютант штаба капитан Хагандоков, не афишируя, созывал некоторых офицеров для обсуждения его проекта «Офицерского союза». Деникин был на двух таких собраниях и со вниманием слушал об офицерском сообществе на выборном начале, целенаправленном на оздоровление армии. Не понравилась ему форма осуществления идеи: что-то вроде «офицерского совдепа», несродное иерархическому военному строю. Деникин в его основатели не пошел, а мищенковские «революционеры» рьяно взялись за дело.

В мае 1906 года в Петербурге, по разрешению военного министра Редигера, пройдет заседание этого общества, названного «Обновление». На его первом открытом собрании будет большая офицерская аудитория, решившая, что сюда записался сам генерал Мищенко. Председатель «Обновления» капитан Хагандоков неверный слух рассеет и изложит устав и программу союза: самообновление и самоусовершенствование; подготовка кадров, соответствующих современным требованиям войны; борьба с рутиной и косностью, «принесшими так много горя Государю и Отечеству». Но все это военный министр не утвердит, и «Обновление» исчезнет.

От программного словечка «самоусовершенствование» явно попахивало масонством, что резко аукнется Деникину в эмиграции.

В 1928 году во втором номере советского журнала «Каторга и ссылка» бывший офицер Мстиславский опубликует свои воспоминания об этом военном обществе, в котором он якобы был в руководителях. Также Мстиславский укажет:

«В рядах тайного офицерского революционного союза 1905 года числился, правда, очень конспиративно, ничем себя не проявляя, будущий «герой контрреволюции» Деникин. Он был в то время на Дальнем Востоке, и его вступление в союз в высоких уже чинах произвело на дальневосточных товарищей наших чрезвычайное впечатление».

Парижская эмигрантская газета «Последние новости» немедленно процитирует эти строки советского автора. Деникин пошлет в газету опровержение:

«Всю жизнь работал открыто, ни в какой ни тайной, ни явной политической или иной организации никогда не состоял, ни с одним революционером до 1917 года знаком не был; а если кого-нибудь из них видел, то только присутствуя случайно на заседаниях военных судов».

В 1942 году, когда Деникин будет жить на юге Франции под немецкой оккупацией и наблюдением комендатуры, в гитлеровской газете «Парижский Вестник», выходящей на русском языке, появится статья бывшего полковника Феличкина. Он обличит роль «жидомасонов» в русской революции и приведет ту же цитату Мстиславского, прокомментировав:

«Ярый противник сближения России с Германией Деникин, парализуя дальновидную политику ген. П. Н. Краснова, на наших глазах уже перешел в жидомасонский лагерь».

Мстиславского и Феличкина Антон Иванович назовет «провокаторами». Мне эту перебранку комментировать не хочется, но необходимо отметить, что до 1917 года Деникин, действительно, «ни с одним революционером знаком не был». Познакомился он «академистом»

Генштаба с двумя революционерками и принял у них на хранение чемоданы с нелегальщиной…

Главным образом в Харбине бунтовали демобилизуемые запасные солдаты. А бесчинство по всему армейскому тылу задавали возвратившиеся из японского плена, их там распропагандировали оголтело настроенные солдаты и матросы. Эти политическими и социальными вопросами мало интересовались, плевали на листовки и митинговые речи, коротко рявкая: «Долой!» Посылали по матушке и свое, и комитетское начальство, требуя немедленного, без всякой очереди возвращения домой. До хаоса на сибирской «железке» в десять тысяч километров им никакого дела не было.

Местные военные и гражданские администраторы оглушились свалившимся Манифестом, ничего не понимая в новых госформах. Из-за прерванной связи со столицей, отсутствия «указаний» панически прислушивались и к слухам, что «царя скинули». Главком, имеющий нерасшатанные войска маньчжурцев для наведения тылового порядка, сдался буйству и требованиям «железнодорожного комитета». «Папаша» Линевич отменил четкую эвакуацию целыми частями по корпусам и приказал начать перевозку всех запасных.

Главком Линевич мог бы организовать продовольственные пункты вдоль магистрали и посылать эти оравы в сопровождении штатных вооруженных команд, но отпустил одних, и им стали выдавать кормовые деньги – на весь путь! Суммы эти пропивались прямо на Харбинском вокзале или на ближайших станциях. Потом лихие запасники продавали свой солдатский скарб, позже их голодные толпы, вываливаясь из составов, грабили и громили станционные буфеты, вокзалы, полустанки.

В это самое бурное время, с ноября 1905 по январь 1906 года, Деникин направлялся в Петербург на почтовом поезде, набитом солдатами, офицерами, откомандированными железнодорожниками.

Когда состав прибыл в Читинскую «республику», выяснилось, что местные власти всецело бездействуют, некоторый контроль взял на себя «революционный» Читинский полк, стоящий в городе. Не говоря о солдатах, весь его офицерский состав во главе с командиром выразил сочувствие «передаче власти народу» и постановил: «Позорно подавление какой бы то ни было политической партии силою оружия… В случае беспорядков, угрожающих кровопролитием, впредь до сформирования милиции, принять участие в предупреждении братоубийственной войны».

Находящийся здесь военный губернатор Забайкалья генерал Холщевников отдал комитетам вагоны с тридцатью тысячами винтовок для организуемой ими «народной самообороны», передал почтово-телеграфную службу, утверждал все постановления солдатских митингов, называя местных социал-демократов «партией порядка».

Выплеснутое солдатское море «царевало» и дальше по трассе. Но комитетчики «республик», взмыленные саранчой запасных из поездных накатов, запутывались и в бессилии останавливали «железку». В Иркутске скопилось тридцать воинских эшелонов и несколько пассажирских поездов.

Состав Деникина уперся в Иркутске на несколько дней. До этого поезд все же делал 100–150 километров в сутки. Над ним потешались несущиеся по сторонам эшелоны запасников, они его, бывало, не выпускали со станций. Однажды утром пассажиры проснулись на том же полуразрушенном полустанке, без буфета, воды, где и заснули. Оказалось, у запасной солдатни из проезжавшего эшелона сломался паровоз и она отцепила их локомотив, устремившись на нем дальше.

Ясно стало, что на благородстве далеко не уедешь.

Четверо полковников с Деникиным, едущих этим поездом, собрались на «рекогносцировку». Старшим выбрали командира одного из сибирских полков и объявили его комендантом состава. Собрали у офицеров револьверы, вооружили ими караул на паровоз, дежурную офицерско-солдатскую часть, в каждом вагоне назначили старшего.

Кинули клич и собрали с пассажирского общества пожертвования для суточных в шестьдесят копеек солдатам нарядов, которых сразу с излишком набежало. Против «военизирования» запротестовали только два «революционных» вагона с железнодорожниками.

Команда боевого поезда отцепила паровоз с первого же эшелона, идущего не по расписанию. Состав под командой четырех полковников набрал полный ход.

На летящий стрелой поезд обрушились по всему его «рейду». Сзади гнались эшелоны для расправы, извещенные впереди составы поджидали, чтобы преградить путь. Но когда револьверно ощеренный экспресс влетал на станцию, засада отступала. Слишком отчаянными были офицеры на подножках. Доставалось камнями и поленьями только по окнам.

Помятый в стычках поезд наматывал длинные версты. На него сплошь взъярилась попутная трасса с комитетчиками. Начальников следующих станций терроризировали телеграммами: «Остановить во что бы то ни стало!» Подъезжая к ним, офицеры «стрелы» на площадках внимательно проверяли револьверные барабаны. Врывались на громыхающих буферах, сметая все на пути! Иногда при приближении этого поезда весь станционный персонал убегал в лес.

Более месяца «набег» резал к Уралу и наконец перевалил его. Всем хотелось попасть домой на Рождество, но под Самарой пришлось стать у семафора. Пути забиты – забастовка машинистов… Не успели оглянуться, как исчез из-под караула и их машинист.

Задумались офицеры: плохо дело, вести состав некому. Как вдруг доложилась им «конспиративная» делегация из своих «революционных» вагонов. «Революционерам»-железнодорожникам дома справить Рождество тоже хотелось, их старший заявил:

– Есть у нас парочка машинистов… Только, чтобы не быть нам в ответе перед товарищами, вы, господа, возьмите их силой.

Этого права господам офицерам того времени было еще не занимать. Снарядили конвой за указанными машинистами, выволокли и поставили их на паровоз. Дежурному по станции Самара телефонно передали:

– Через полчаса поезд полным ходом пройдет через станцию, не задерживаясь. Чтоб путь был свободен!

Проскочили и здесь. Добрались в Петербург в самый сочельник.

Позже Антон Иванович отмечал:

«Этот «майн-ридовский» рейд в модернизированном стиле свидетельствует, как в дни революции небольшая горсть смелых людей могла пробиваться тысячи километров среди хаоса, безвластия и враждебной им стихии попутных «республик» и озверелых толп».

* * *

В Петербурге, в Главном управлении Генерального штаба Деникина, как и других фронтовиков, ожидал сюрприз. Тут, не дожидаясь прибытия боевых офицеров из расформируемых маньчжурских армий, заместили все генштабистские вакансии кем попало. Набрали или младших по службе, не нюхавших пороха, или давненько прибывших с войны, но так и не вернувшихся назад. Этих приехавшие фронтовики кликали «воскресшими покойниками».

Ставка главкома Маньчжурской армии еще до отъезда Деникина телеграфировала сюда о предоставлении ему должности начальника штаба дивизии, но полковник главка, ведающий назначениями, разводил руками, утверждая: телеграммы не получали. Вполне могла быть какая-то накладка в такой суматохе. Деникин стал ожидать разрешения вопроса, разбираясь в последствиях всероссийского пожара, через который в столицу добирался.

Премьер правительства граф Витте, которого убедили очевидцы, подобные Деникину, для восстановления порядка на Сибирской магистрали бросил отряды решительных генералов П. К. фон-Ренненкампфа с востока и барона А. Н. Меллера-Закомельского с запада. На Дальнем Востоке Ренненкампфу помог и Мищенко, бескровно усмирив Владивосток.

Бойцы Ренненкампфа двинулись из Харбина. Его дивизия восстанавливала железнодорожную администрацию и «успокаивала» притомившихся от безобразий запасников. Ренненкампфовцы останавливали мятежный эшелон и высаживали его солдатиков на крутой мороз. Заставляли их маршировать по снегу километров тридцать до следующей станции. Там продрогших и присмиревших грузили в ожидавший порожняк.

Чита была наиболее серьезным оплотом революционного движения. Здесь «царевали» три месяца при полной поддержке губернатора генерала Холщевникова.

Ренненкампф осадил город и потребовал его сдачи. После нескольких дней переговоров Чита сдалась без боя. Генерал отобрал у населения оружие, арестовал главарей мятежа, предав их военному суду. Сменил высших администраторов Забайкальской области, начиная с Холщевникова, который сразу пошел под суд, потом в тюрьму.

Так Ренненкампф поступал по всему его участку трассы. Позже левая печать обрушилась на генерала за процессуальные нарушения, несправедливость и суровость приговоров его судов. Но действия Ренненкампфа были цветочками в сравнении с тем, как расправлялся генерал барон Меллер-Закомельский.

Деникин в штабе генерала Меллер-Закомельского, тогда командира 10-й пехотной дивизии, отбывал по Варшавскому округу лагерный сбор еще в 1899 году и знал его крутой нрав. Он с лихвой оправдался на этот раз, тем более, барон недавно уже имел дело с мятежниками в Севастополе.

Меллер-Закомельский взял с собой в путь из варшавских гвардейских частей всего двести человек, пару пулеметов и два орудия. За три недели генерал пронесся шесть тысяч километров до Читы с той же безудержностью, что и поезд «четырех полковников».

Первый эшелон с удалыми запасными барон встретил на станции Узловая. Пол-отряда выстроилось на платформе, другие прикладами выгоняли солдат из офицерских купе. Дальше по ходу в отрядный поезд заскочили двое агитаторов, их выбросили на полном ходу. Об этих фактах зашумел телеграф, следующие встречные составы запасников уже сами приводили себя в порядок. Но на станции Иловайская революционная толпа засела в депо и начала стрельбу. Отряд ударил залпами: 19 убито, 70 ранено, остальные сдались. На следующих станциях было расстреляно два стачечных комитета.

В завершение, представляя свой отряд государю в Царском Селе, барон критиковал в донесении поведение Ренненкампфа в читинской операции:

«Ренненкампфовские генералы сделали крупную ошибку, вступив в переговоры с революционерами и уговорив их сдаться. Бескровное покорение взбунтовавшихся городов не производит никакого впечатления…»

Конец 1905 – начало 1906 года ознаменовались кровавыми военными бунтами. Знаменито прогремело восстание на броненосце «Князь Потемкин Таврический».

В Севастополе в ноябре восстали морские команды на берегу. К ним примкнула часть Брестского полка под влиянием троих офицеров. Сюда на усмирение опять прибыл Меллер-Закомельский, брестцы раскаялись и потом сами взялись за подавление мятежа в береговых морских казармах. Тройка же закоперщиков-офицеров скрылась, бросив своих ближайших солдатских помощников, которых казнили. Поэтому тоже в следующей революции солдаты больше предпочтут действовать без офицеров.

На крейсере «Очаков» взвился красный флаг, к нему присоединились еще корабли. Возглавил восстание отставной лейтенант флота Н. П. Шмидт. Он поднял на «Очакове» сигнал: «Командую эскадрой. Шмидт», – и направил императору телеграмму: «Черноморский флот отказывает в повиновении правительству». Его гонцы высадились на берег поднимать все войска. Когда их схватили, Шмидт приказал не давать еды захваченным на борту офицерам, пока его людей не отпустят.

Под пушечными выстрелами загоревшийся «Очаков» поднял белый флаг, сдались и другие мятежные корабли без боя. Шмидта расстреляли по приговору морского суда. Здесь с обоих сторон тридцать убили и семьдесят ранили.

Наиболее ярко в войсках отличились москвичи. Тут выступил 2-й гренадерский Ростовский полк. По консультациям с эсерами гренадеры выдвинули постановление, которое навеет знаменитый Приказ № 1 Совета солдатских и рабочих депутатов в 1917. году. А пока оно гласило:

ОБЩИЕ ТРЕБОВАНИЯ. Отмена смертной казни. Двухлетний срок службы. Отмена формы вне службы. Отмена военных судов и дисциплинарных взысканий. Отмена присяги. Освобождение семейств запасных от податей. Избрание взводных и фельдфебелей самими солдатами. Увеличение жалованья.

СОЛДАТСКИЕ ТРЕБОВАНИЯ. Хорошее обращение. Улучшение пищи и платья. Устройство библиотеки. Бесплатная пересылка солдатских писем. Столовые приборы, постельное белье, подушки и одеяла. Свобода собраний. Свободное увольнение со двора. Своевременная выдача солдатских писем.

Правда, перед вручением этого полковому начальству солдаты вычеркнули «Общие требования», но в газетах появился полный текст.

В других мятежных частях российской армии требовали тоже не очень слаженно. На Кавказе солдаты Самурского полка приказали офицерам сдать оружие, но выдать знамя. Когда те отказались, убили командира полка, полкового священника и троих офицеров. В Полтаве Севский полк настаивал на освобождении из губернской тюрьмы уголовных арестантов, а также провозглашении «Полтавской республики». Их соседи из Елецкого полка требовали у себя устранения лишь хознедостатков, при этом избили появившихся уличных агитаторов и устроили еврейский погром. Разгромом 75 магазинов и 68 лавок отличились и кронштадтские матросы, хотя начали с требования «Учредительного собрания».

Деникин тогда и позже так оценивал первую русскую революцию:

«В городах численно городской и рабочий пролетариат интересовался только улучшением своего жизненного стандарта, и лишь очень немногие относились сознательно к программным требованиям социалистических революционных партий. Беспорядки в городах, кроме восстания в Москве, сравнительно быстро и легко ликвидировались.

Наконец, еще меньше было политического элемента в солдатских бунтах, возникавших на почве революционной пропаганды, излишних стеснений казарменной жизни и не везде здоровых отношений между солдатами и офицерами, особенно на флоте. В «требованиях» восставших частей было оригинальное смешение привнесенной извне чужеродной партийной фразеологии с чисто солдатским фольклором. «Четыреххвостка» (всеобщее, равное, прямое, тайное голосование) стояла рядом с требованием «стричься бобриком, а не под машинку»…

Ввиду таких народных настроений, революционеры подымали народ упрощенным бунтарским лозунгом – «Долой!» А так как при наличии законопослушной армии поднятие восстания было делом безнадежным, то все усилия их были направлены на разложение армии. Собственно – только солдат, ибо, по признанию издававшегося тогда в Париже революционного журнала «Красное Знамя»: «Переманить удавалось только самых плохих офицеров, из которых выйдут два-три ловких мошенника революции, которые будут тянуть ее на скверные дороги военного авантюризма и рядиться в крохотные Кромвели». Если суждение «Красного Знамени» неверно, так как были, без сомнения, офицеры, шедшие в революцию по убеждению, то, во всяком случае, их было очень мало. Мы убедились в этом в 1917 году, когда все тайное стало явным, и подпольный стаж открывал людям дорогу к почестям и возвышению. Из позднейшей полемики двух крупных революционеров Савинкова и Дейча выяснились комические подробности поисков ими в Петербурге («для установления связи») революционного «Союза офицеров», или никогда не существовавшего, или совершенно бездеятельного».

Думая так, Деникин кое в чем пытался выдавать Желаемое за действительное, например, словно забыв, что сам на Дальнем Востоке сидел на собраниях создаваемого капитаном Хагандоковым именно «Союза офицеров». Кроме того, вскоре Антон Иванович просмотрит вовлечение высших офицеров в масонскую организацию, которая во многом обеспечила революционную победу в феврале 1917 года. А то, что офицеры не собирались стоять в стороне от революционных бесчинств, «союзно» кооперировались, было видно уже, когда Деникин обозревал события из Петербурга. Он сам и свидетельствовал:

«На почве растерянности властей на местах выросло такое явление, не сродное военной среде, как организация тайных офицерских обществ; не для каких-либо политических целей, а для самозащиты. Мне известны три таких общества. В Вильне и Ковне офицерство, ввиду угроз террористическими акциями по адресу высших военных начальников, взяло на учет известных в городе революционных деятелей, предупредив их негласно о готовящемся возмездии… В Баку дело обстояло более просто и откровенно: открытое собрание офицеров гарнизона постановило и опубликовало во всеобщее сведение: «В случае совершения убийства хоть одного офицера или солдата гарнизона, прежде всего являются ответственными, кроме преступников, руководители и агитаторы революционных организаций.

Преступники пусть знают, что отныне их будут ловить и убивать.

Мы не остановимся ни перед чем для восстановления и поддержания порядка».


Генерал Деникин

Полковник А. И. Деникин 1906 год


Полковник Генштаба Деникин считал:

«Нет сомнения, что самодержавно-бюрократический режим России являлся анахронизмом. Нет также сомнения, что эволюция его наступила бы раньше, если бы не помешало преступление, совершенное в 1881 году революционерами-«народовольцами», убившими императора Александра II, после великих реформ, им произведенных, и накануне привлечения представителей народа (земств) к государственному управлению.

Это преступление на четверть века задержало эволюцию режима».

Манифест от 17 октября 1905 года явился для Деникина большой радостью:

«Манифест, хотя и запоздалый, был событием огромной исторической важности, открывавшим новую эру в государственной жизни страны. Пусть избирательное право, основанное на цензовом начале и многостепенных выборах, было несовершенным… Пусть в русской конституции не было парламентаризма западноевропейского типа… Пусть права Государственной думы были ограничены, в особенности бюджетные… Но, со всем тем, этим актом заложено было прочное начало правового порядка, политической и гражданской свободы и открыты пути для легальной борьбы за дальнейшее утверждение подлинного народоправства.

Но радикально-либеральная интеллигенция на коалицию с правящей бюрократией и на сотрудничество с ней не пошла, требуя замены всего правительственного аппарата людьми своего лагеря. Государь не пожелал передавать всю власть в руки оппозиции, тем более, что «правотворчество» первых двух Дум внушало ему опасения. Создалось положение, при котором исключалась возможность легального обновления Совета министров лицами, пользовавшимися «общественным доверием». В результате радикально-либеральная демократия, не желавшая революции, своей обостренной оппозицией способствовала созданию в стране революционных настроений, а социалистическая демократия всеми силами стремилась ко 2-й революции».

Деникин довольно точно обрисовал обстановку того времени и последующего, даром что был не радикалом, а «просто» либеральным представителем военно-технической интеллигенции, то бишь офицерства. Другое дело, что «просто» весьма сложно оборачивается на таких исторических перепадах.

* * *

В главке Генштаба, наконец, разобрались, что о полковнике Деникине имеется телеграмма из Ставки Маньчжурской армии. За отсутствием надлежащих его статусу вакансий Деникину предложили пока принять должность штаб-офицера для особых поручений при корпусе, какой ему понравится. Антон Иванович выбрал штаб 2-го кавалерийского корпуса, откуда уходил на войну. Там в Варшаве его заждалась мать.

По приезду Деникинатуда его с распростертыми объятиями принял и старый знакомец генерал Пузыревский. Это был замечательный человек: блестящий преподаватель военной академии, автор труда, премированного Академией наук, он преподавал историю военного искусства юному Николаю II, а также сражался в русско-турецкую войну. Пузыревский, острослов, специалист тонкой иронии и беспощадных характеристик, считался у знати «беспокойным» и имел массу врагов. Поэтому-то генерала не привлекли на минувшую войну и до конца службы он не получит командования военным округом.

Командовал Варшавским округом светлейший князь Имеретинский, но бумаги со штампами: «Его светлость полагает…» и «Командующий войсками приказал…» – не поднимались выше кабинета Пузыревского, числящегося «помощником командующего войсками». На памяти Деникина было, как прибывший сюда князь Имеретинский пытался лично руководить. На это его спровоцировала в Петербурге на прощальном обеде экстравагантная жена Куропаткина, громко сопроводившая один из тостов:

– Э, что там говорить! Приедете, князь, в Варшаву и попадете в руки Пузыревского как другие.

На первом же штабном заседании в Варшаве князь был сух, а на выдвинутое Пузыревским решение рассматриваемой проблемы раздраженно среагировал:

– Я хочу знать историю вопроса.

– Слушаюсь! – отчеканил Пузыревский.

На следующий день во дворец к Имеретинскому потащили груды дел, из которых Пузыревский взялся часами докладывать. Неделю князь это выдерживал, пока не махнул рукой.

Так что под началом очень симпатизирующего Деникину этого генерала прямого дела у Антона Ивановича было маловато.

20 февраля государь издал манифест, развивающий общие принципы, провозглашенные 17 октября. В нем указывалось, что за императором остаются все права, кроме тех, которые он разделяет с Госдумой и Госсоветом, состоящим наполовину из назначенных, наполовину – из выборных членов. В марте были обнародованы временные правила о союзах и собраниях и начались выборы в Думу.

В апреле в Царском Селе обсуждали проект Основных законов страны. Самой спорной явилась 4-я статья проекта: «Императору Всероссийскому принадлежит верховная самодержавная власть», – в то время как в прежнем тексте значилось: «самодержавная и неограниченная».

Государь высказался:

– Вот – главнейший вопрос… Целый месяц я держал этот проект у себя. Меня все время мучает чувство, имею ли я перед моими предками право изменить пределы власти, которую я от них получил… Акт 17 октября дан мною вполне сознательно, и я твердо решил довести его до конца. Но я не убежден в необходимости при этом отречься от прав и изменить определение верховной власти, существующее в статье I Основных законов уже 109 лет. Может быть обвинение в неискренности, не к правительству, но ко мне лично? Принимаю на себя все укоры, но с чьей они стороны? Уверен, что восемьдесят процентов народа будут со мной. Это дело моей совести, и я решу его сам.

Весьма заблуждался государь об отношении к себе его народа, как и собравшихся в этой дворцовой зале. Совещание необычайно взволновалось. Первым среагировал премьер граф Витте:

– Этим вопросом разрешается все будущее России.

– Да, – сказал император.

– Если ваше величество считаете, – продолжил Витте, – что не можете отречься от неограниченной власти, то нельзя писать ничего другого. Тогда нельзя и переиздавать Основные законы.

Вставил граф Пален:

– Я не сочувствовал семнадцатому октября, но оно есть. Вам, государь, было угодно ограничить свою власть.

М. Г. Акимов:

– Если сказать «неограниченная» – это значит бросить перчатку. Если изданные законы губят Россию, то вам придется сделать coup d'Etat. Но теперь сказать это нельзя.

Члены Государственного Совета Сабуров, граф Сольский и Фриш высказались в том же смысле.

Великий князь Николай Николаевич произнес:

– Манифестом 17 октября слово «неограниченная» ваше императорское величество уже вычеркнули.

Его поддержал П. Н. Дурново:

– После актов 17 октября и 20 февраля неограниченная монархия перестала существовать.

– Вычеркнув «неограниченная», оставить «самодержавная», – предложил князь Оболенский.

Государь резюмировал:

– Свое решение я скажу потом.

Обсуждали проект еще два дня. В заключение совещания граф Сольский обратился к императору:

– Как изволите приказать: сохранить или исключить слово «неограниченная»?

Государь ответил:

– Я решил остановиться на редакции Совета министров.

– Следовательно, исключить слово «неограниченная»? – уточнил граф.

– Да, исключить, – подтвердил государь.

Так появились Основные законы, Конституция 1906 года, в какой высоко осуществился либеральный принцип разделения властей. Ее кредо на 90 с лишним процентов легло в Конституцию Российской Федерации конца XX века.

Очевидно, с тех дней царскосельского совещания императора Николая II стала мучить мысль, что «изменил пределы власти», ниспосланной ему Богом, хотя перед заседателями он упомянул лишь своих предков. То был первый надлом, приведший через одиннадцать лет и к отречению. Поступил-то государь так вопреки велению совести – он относился к самодержавию религиозно.

Как в самом начале XX века, так потерпит фиаско либеральная доктрина в России и в его самом конце. И на этот раз ее, подобно царскосельским заседателям, представят внутренне чуждые ей люди, также, уже не «конституционно-монархически», а «демократически», используют в своих политических целях…

Вскоре была отставка Витте с «его» министрами, «пробившими» либеральную Конституцию. И либералы же в своем журнале «Свобода и Культура» писали: «Граф Витте – совсем не реакционер, а просто человек без всяких убеждений…» Все было, как всегда, «просто» в России-матушке до поры, до времени.

П. Н. Милюков, лидер конституционно-демократической партии (кадетов), которая ближе всех отражала политическое мировоззрение Деникина, в резолюции своего партийного съезда уже возглашал:

«Накануне открытия Государственной Думы правительство решило бросить русскому народу новый вызов. Государственную Думу, средоточие надежд исстрадавшейся страны, пытаются низвести на роль прислужницы бюрократического правительства. Никакие преграды, создаваемые правительством, не удержат народных избранников от исполнения задач, которые возложил на них народ».

Витте успел скомпрометировать очередным «безволием» императора. В ответ на январское требование Совета министров принять суровые меры «против попыток пропаганды к нарушению военной службы» государь накладывал резолюции – «применения к мятежникам самой решительной репрессии», провидчески отмечая, что «каждый час промедления может стоить в будущем потоков крови». Такие царские резолюции Витте прятал под замок в свой письменный стол, чтобы не раздражать «общественность». Это в то время, когда, например, в Курляндии, в Газенпоте революционеры сожгли заживо солдат драгунского разъезда.

Зато на смену Витте, сменив «промежуточного» И. Л. Горемыкина, в июле 1906 года пришел Председателем Совета министров Петр Аркадьевич Столыпин, совместив этот пост с должностью министра внутренних дел. Преданный императору монархист, он в день роспуска I Думы, высказался в своем циркуляре:

«Открытые беспорядки должны встречать неослабный отпор. Революционные замыслы должны пресекаться всеми законными средствами… Борьба ведется не против общества, а против врагов общества. Поэтому огульные репрессии не могут быть одобрены… Старый строй получит обновление. Порядок же должен быть охранен в полной мере».

Деникин, разочаровываясь в близорукой партийной политике кадетов, приветствовал это и другие столыпинские назначения. Полковник, такой же решительный, напористый, как новый премьер, с огромным пиететом будет следить за его деятельностью.

После июльского роспуска Госдумы взбунтовался артиллерийский полк островной крепости Свеаборгпод Гельсингфорсом (Хельсинки). Между фортами и берегом началась орудийная перестрелка. У финских революционеров уже была «красная гвардия», она попробовала помочь восставшим. Но тут же у финнов встала и «белая гвардия», не допустившая этого. Восставшие дрались три дня, но у них взорвался пороховой погреб, на форты пошел флот – мятежники сдались. Восьмеро погибло от взрыва погреба, еще один с другой стороны.

Забунтовали кронштадтцы, матросы убили двух офицеров с их семьями, в одной из которых расправились и с 90-летней старухой. Мятеж подавил Енисейский пехотный полк. Поднялась на Балтике и команда крейсера «Память Азова», стреляя в офицеров, едва успевших скрыться на берегу. Но верные присяге матросы взяли верх и крейсер пришел в Ревельский (Таллиннский) порт с повинной.

Этими вспышками закончились военные бунты, но через полмесяца в августе было польское «кровавое воскресенье», только в нем убивали и людей в мундирах. Тут отчаянно действовали боевики Пилсудского. В Варшаве террористы застрелили 28 полицейских и солдат, в Лодзи – убили 6 и ранили 18, в Плоцке – 5 и ранили троих. Боевики действовали из-за чужих спин. Варшавские солдаты стреляли в толпу, убив 16 и ранив 150 человек, а среди пораженных пулями оказался лишь один боевик.

Деникин удрученно следил за этими и другими «подвигами» групп Пилсудского: покушения на высоких административных лиц (в конце концов – и на Варшавского генерал-губернатора Скалона), налеты на казначейства. Лично Пилсудский возглавил нападение на почтовый вагон у станции Безданы, около Вильны, ограбив его на 200 тысяч рублей… Но главным полковника потрясло августовское покушение на Столыпина.

Двое террористов в жандармской форме явились в приемную дачи премьера и бросили бомбу. Погибли сами вместе с 27 посетителями, еще шестеро из 32 раненых умерло на следующий день. Тяжело ранило 14-летнюю дочь и трехлетнего сына Столыпина. Он уцелел, чтобы пройти через десять покушений, погибнув в последнем. Но тогда премьер добился указа о военно-полевых судах, их судопроизводство шло за 48 часов, приговор исполнялся за 24. Если до августа 1906 года в среднем казнили 9 человек ежегодно, то с этих пор по апрель 1907 года военные суды вынесли 1102 смертных приговора.

Утвердилась столыпинская программа: революции – беспощадный отпор, стране – реформы.

Варшавский военный округ, в штабе которого служил полковник Деникин, был в империи наиболее важным стратегически, «Передовым театром» и содержал наибольшие по числу войска. Традиции здесь заложил знаменитый фельдмаршал Гурко, и хотя он ушел в 1894 году, их свято длил никому не поддающийся «гурковский» нач-штаба Пузыревский. Командующие типа князя Имеретинского назначались больше для поддержания внутреннего порядка, так как были и генерал-губернаторами, управляя краем. Эти люди высшего света не представляли себе жизни низов, общаясь лишь с польской аристократией, и то с «угодовцами», то есть «соглашателями».

Масса рутины обрушивалась на штабных. Как раз началось расформирование 2-го кавалерийского корпуса, и Деникин завяз в канцелярщине. Отдушинами были его активное сотрудничество в военных журналах и чтение докладов о японской войне в варшавском Собрании Генштаба и провинциальных гарнизонах.

Матушке Антона Ивановича было шестьдесят три, но она много болела, раздражалась. То ли потому, что не говорила на русском языке, предпочитая его только «понимать», то ли еще почему, но не терпела дома посторонних.

34-летний полковник Генштаба Деникин был завидным женихом и по внешним данным. В его лице сливались польское изящество Вржесинских и основательность русаков Деникиных. Линия породистого носа с тонко вырезанными ноздрями перекликалась с мощным, высоким лбом интеллектуала, кажущимся беспредельным от лысеющей спереди темной головы. От лихо закрученных усов и бородки клином под густобровыми спокойными, пристальными глазами веяло рыцарским железом.

У полковника возникали случайные интрижки, даже увлечения женщинами, но женитьбе было серьезное препятствие. Он не решался ввести в семью чужого для матери человека. «Монархист» по чинопочитанию, Антон Иванович до сих пор не осмеливался резко идти против характера и настроений матушки.

Чтобы развеяться от японских фронтовых и мутнореволюционных российских впечатлений, Деникин взял заграничный отпуск и обычным туристом проехал по Австрии, Германии, Франции и Швейцарии.

Когда вернулся, 1906 год уже подходил к концу. Деникин напомнил о себе по команде Главному управлению Генштаба, отославшему его в Варшаву «пока». Вскоре оттуда пришел ответ: «Предложить полковнику Деникину штаб 8-й Сибирской дивизии. В случае отказа он будет вычеркнут из кандидатского списка».

Вот новости! Никогда не было по Генштабу принудительных назначений, тем более в Сибирь… Полковник разозлился и запальчиво послал крайне короткий рапорт: «Я не желаю». Потом успокоился и подумал, что не сносить ему головы. Как вдруг пришел новый запрос с предложением Деникину принять штаб 57-й пехотной резервной бригады!

Бригада была из четырех полков двухбатальонного состава, пост начштаба в ней равнялся дивизионному. Совсем другое дело, да еще с прекрасной стоянкой бригады в Саратове, на исконно-русской Волге. Осточертела полковнику Польша, и с ее красивой Варшавой.

* * *

В конце января 1907 года Деникин прибыл в Саратовскую губернию, самым молодым российским губернатором которой недавно был Столыпин. А бригада, штаб какой вверили полковнику, находилась на территории Казанского военного округа, площадью равного средней Европе, что отметил незадолго до этого в ней побывавший Деникин. С новым начштаба приехали и устроились на его квартире мать и нянька Полося.

Округ был отдаленным, вне внимания высокого начальства и всегда провинциально отстававшим от столичных и пограничных округов. Но с возвращением сюда трех бригад, дравшихся на войне, жизнь переломно закипела. С новыми командирами появились свежие веяния, пехотное офицерство словно проснулось.

Тогда военный ренессанс закипел по всей России. Даже выгнанный в отставку Куропаткин в своих «Итогах» о командирах японской кампании написал:

«Люди с сильным характером, люди самостоятельные, к сожалению, не выдвигались вперед, а преследовались; в мирное время они для многих начальников казались беспокойными. В результате такие люди часто оставляли службу. Наоборот, люди бесхарактерные, без убеждений, но покладистые, всегда готовые во всем соглашаться с мнением своих начальников, выдвигались вперед».

В точку это попадало о «беспокойном» Пузыревском, несмотря на что закончил все-таки генерал в «некомандирском» кресле члена Госсовета. Японская война заставила понять и необходимость учебы командного состава.

Раньше начальник, начиная с комполка, мог непыльно проживать на багаже своего училища. Мог не обращать никакого внимания на прогресс военной науки, никого это не волновало, проверять считалось оскорбительным. Критерием оценки командирского уровня было лишь общее состояние его части и в какой-то степени управление ею на маневрах, хотя и ошибки на ученьях благодушно списывались.

В 1906 году Верховный главнокомандующий Николай II приказал:

«Установить соответствующие занятия высшего командного состава, начиная с командиров частей (полков), до командиров полков включительно, направленные к развитию военных познаний».

Сильно раздражились ветераны за такой «подрыв авторитета» и «поругание седин». Занятия эти заключались в двухсторонних военных играх на планах или в поле. Позже, часто участвуя в них, Деникин убедится в большой пользе этого – отсеивались невежды.

Ввели новые пенсионный устав, аттестационные правила. Началось «избиение младенцев»: добровольный уход и принудительная отставка старожилов. В результате за 1906—07 годы было уволено и заменено от пятидесяти до восьмидесяти процентов начальников – от комполка до командующего войсками округа.

В то же время офицерство, чувствуя свою вину за проигрыш войны, тяжело переживало бешеную атаку на себя. Правые науськивали армию на «разгон арестантской Думы», «возвращение розги», «возврат к исконности». А революционеры, возненавидевшие армию, подавившую восстания, сомкнулись с радикальными демократами. Эти травили в печати, особенно глумясь карикатурами в юмористических журналах; высмеивая с театральных подмостков. Обличали на заседаниях земств и городов, поносили понятия о воинском долге с думской трибуны и даже в военных судах речами адвокатов.

Многие офицеры поколебались верой в свое призвание. Начался «исход» и трудоспособных военных, приведший в 1907 году к некомплекту в 20 процентов офицерского состава армии. Молодой подполковник Генштаба князь А. Волконский восклицал на газетных страницах «Русских Ведомостей»:

«К несчастью, и внутренние процессы при разгаре страстей не могут пройти безболезненно!.. И вот из оскорбляемых, оклеветанных рядов армии раздаются спокойные голоса: оставьте нас, нам нет дела до ваших партий; меняйте законы – это ваше дело. Мы же – люди присяги и «сегодняшнего закона». Оставьте нас! Ибо, если мы раз изменим присяге, то, конечно, никому из вас тоже верны не останемся… И тогда будет хаос, междуусобие и кровь».

Так чувствовал себя и молодой полковник Деникин, он был из тех, кто в любых бучах не собирался снимать форму. Многих из военной молодежи маньчжурская неудача морально толкнула к возрождению. Как никогда, в это время у лучших заработала мысль, усилилось самообразование, зачитывали военную печать, о необходимости реорганизации армии во всеуслышание говорили, писали, кричали.

Начались реформы, учитывающие кровавый боевой опыт. Траншеи заменяли прошлую фортификационную сложность, налаживалось тесное взаимодействие родов войск и применение техсредств связи, усиливалась артиллерия, внедрялась стрельба с закрытых позиций. Повышался образовательный ценз училищ, разрабатывалась новая войсковая дислокация… Правда, стремительный Деникин считал, что все это идет «страшно медленно».

Либерально настроенный Антон Иванович, несмотря на «органическую» симпатию к «монархически»-суровому Столыпину, вблизи себя плохо переносил жестоких и деспотичных людей. Поэтому чумой на его голову и многих его однополчан обрушилось в таком апофеозе свободомыслия назначение командующим войсками Казанского округа генерала Сандецкого.

Сандецкий никогда не воевал, но в 1905 году командиром пехотной дивизии усмирил в Екатеринославле восстания и получил пост командира Гренадерского корпуса в Москве. Теперь генерала повысили до командующего округа, так как Поволжье, находящееся на военном положении, еще пылало крестьянскими бунтами. Прежний командующий генерал Карас избегал крутых мер, страхуясь посылкой незашифрованных (!) телеграмм Столыпину с просьбами смягчать смертные приговоры военсудов, нуждавшиеся в утверждении Карасом. Этим он переводил стрелки на премьера и государя, и терпеть Столыпину малодушного генерала надоело.

Прибыв в округ, Сандецкий «сумел» за несколько месяцев утвердить сотни казней против единичных за год Караса. Штабы же округа вздрогнули от потоков бумаг, требуемых новым командующим. Оказалось, что тот читает не только бригадные, но и все полковые приказы. Грозен был Сандецкий на либеральных начальников, постоянно возвращая «дисциплинарки» с одинаковыми пометками: «В наложении взыскания проявлена слабость. Усилить. Учту при аттестации».

От аттестации же полностью зависела офицерская судьба. У многих полетели карьеры по огульному нраву, причудам Сандецкого. Особенно переживал начштаба Деникин, прямо за это отвечающий в своей бригаде.

Полковник Леонтьев, отлично аттестованный на выдвижение, принял скверно обученный до него батальон, который плохо выглядел на смотре. Сандецкий, не разобравшись, отменил леонтьевскую аттестацию, объявив полковнику «предостережение о неполном служебном соответствии». За это выше не выдвигали в течение двух лет.

Командир бригады Деникина не осмелился указать командующему на ошибку. Тогда на бригадного насел Деникин, но когда тот доложил, Сандецкий сослался, что неловко отменять аттестацию, уже ушедшую в Главный штаб. Так и уехал Леонтьев в другой округ с «волчьим билетом».

Дошло до анекдотического. Полковника Пляшкевича вне очереди удостоили аттестации на командование полком. Его прежний командир, желая отличить нравственность полковника, отметил: «Пьет мало». Как вдруг на аттестацию Сандецкий объявил Пляшкевичу «предостережение за пьянство»! А его комполка и бригадному – выговор за неправильное удостоение… Комполка кинулся объяснять командующему, что мало Пляшкевич пьет, да почти совсем не пьет, потому и выделил особенность.

– Раз уж упомянул «пьет», – строго сказал Сандецкий, – верно, пьет полковник здорово.

Пропали у Пляшкевича два года службы. В следующую историю Деникин опять попытался вмешаться. Капитану Хвощинскому в отличной штабной аттестации еще и указали: «Досуг свой посвящает самообразованию». Пришел ответ Сандецкого: «Объявить предостережение, что свой досуг не посвящает роте».

Побежал Деникин в библиотеку, взял словарь, открыл его на странице, где: «Досуг – свободное от нужных дел время». Стал трясти им, убеждая бригадного отстоять Хвощинского. Да где там, в конце концов «бежал» капитан в Варшавский округ.

Командир бригады Деникина был совершенной размазней перед высшим начальством. Отбивал он руки у начштаба Антона Ивановича. Раз Сандецкий спутал фамилии и в приказе Хвалынскому полку объявил арест одному штабс-капитану вместо другого. Бригадный вызвал «ошибочного» штабс-капитана и начал убеждать:

– Потерпите, голубчик. Вы еще молоды, роту нескоро получать. А если подымать вопрос, так не вышло б худа. Вы сами знаете, если рассердится командующий…

Сел за другого штабс-капитан. Горе было Деникину с бригадным, но за старания Сандецкий отличил того чином генерал-лейтенанта и орденом. Другое было хорошо энергичному начштаба. Бригадный не имел боевой практики, осиливал лишь занудные приказы по смотровой и хозяйственной части. Деникин получил под свою руку все вопросы боевой подготовки бригады.

Благодаря этому не отставала их бригада в общем подъеме, охватившим военную среду. Деникин организовал систематические занятия по тактике с офицерами саратовского гарнизона, привлекая сюда участников японской войны. Он устраивал злободневные доклады и беседы по разным отраслям военного дела, активно помогал полковым командирам в составлении тактических заданий и проведении полевых учений. На бригадных маневрах начштаба обязательно внедрял новые веяния и результаты боевого опыта. Очень дружно работали с Деникиным полковые офицеры.

На генерала Сандецкого потоком шли жалобы в Петербург, но он не стеснялся. В сундуке одного ефрейтора нашли прокламацию. Суд учел, что листовка хранилась, а не распостранялась, зачли виновному десять месяцев предварительного ареста, разжаловали и отпустили. Командующий собрал всех гарнизонных офицеров и разнес двоих, бывшими членами этого военсуда. Он орал на них, топая ногами, заявил, что никогда не назначит их в полковые командиры.

На судейскую же совесть офицерства это не произвело впечатления. Большинство из них было гуманно по высшим «интеллигентным» меркам того времени. «Политиков» старались выгораживать. Согласились, например, с блестящей защитой известного адвоката Зарудного по делу о «Камышинской республике», оправдали подсудимых, рискнув офицерской карьерой. Так же отнеслись два бригадных подполковника к делу видного эсера Минора. Легко наказали, после чего Минор возглавил крупную боевую организацию юго-востока России…

Грубость и самоуправство Сандецкого начали раздражать и его ближайшее окружение. Командир одной из бригад Шилейко на совещании старших начальников округа при всех сказал:

– Во главе округа стоит человек заведомо ненормальный. На всех нас лежит моральная ответственность за то, что молчим, не доводя до сведения Петербурга.

Все вроде согласно промолчали. Шилейко послал доклад о художествах командующего военному министру и в итоге был уволен в отставку «с мундиром и пенсией». Но выступления прессы на эту тему и отзвук судных дел в Казанском округе делали свое. Государь приказал военному министру Сухомлинову:

– Изложите письменно, что я недоволен тем режимом, который установил в своем округе Сандецкий.

Когда Сухомлинов отправился в Поволжье, император добавил:

– Скажите командующему от моего имени, что его ревностную службу я ценю, но ненужную грубость по отношению к подчиненным не одобряю.

Революционные настроения на Волге продолжали бродить, Петербург считал необходимым держать там сурового начальника.

В конце концов кончилась самостоятельная, более или менее спокойная деникинская жизнь за спиной своего бригадного, полюбившегося Сандецкому. Однажды во время больших маневров командующий заглянул в их штаб. Стал расспрашивать оказавшегося здесь орденоносного генерала-лейтенанта об исполнении своих последних распоряжений по бригаде. Старичок бригадный съежился на этот раз, потому что был никудышным и в оперативности. А Деникин подсказать не мог. Сильно разгневался Сандецкий, разочаровался в бригадном, зачислив и их часть под строгий надзор.

Весьма вредно было такое Деникину, потому что он уже «прославился» здесь и как писатель.

* * *

За четыре года службы в саратовской бригаде Антон Иванович не откладывал журналистское перо. Преимущественно он выступал в «Разведчике» под рубрикой «Армейские заметки».

«Разведчик» издавался в Петербурге с 1889 по 1917 год по несколько десятков номеров ежегодно как «журнал военный и литературный». На его страницах дискутировались проблемы офицерской жизни и быта, публиковались сведения об изобретениях, да вообще о новостях военного дела, печатались воспоминания генералов и офицеров, беллетристические материалы, книжные рецензии. Шло заинтересованное обсуждение специальных и общих научных вопросов, что как просвещало, углубляло офицерство, так культурно влияло и на общество.

Журнал был интересен и тем, что являлся первым частным военным изданием в России, он зеркально отражал эволюцию военной мысли и контроля над ней. Задумал его в 1885 году владелец военно-книжной фирмы отставной капитан Березовский, предпринимателя горячо поддержал тогда начальник Академии Генштаба генерал Драгомиров. Сочувствовали начинанию другие видные представители военной профессуры, но в военном министерстве идею распространения частного военного органа объявили опасной ересью.

Все-таки в 1886 году Березовский сумел на свой страх и риск выпустить подобие журнала без права «ставить название и номер». Только через два года военное министерство разрешило заголовок «Разведчик». А без всяких препон журнал начал свою «разведку», лишь когда случайно попался на глаза Александру III и императора заинтересовал, он приказал его себе доставлять. Несмотря на это и таких авторов, как генералы Драгомиров, Леер, Газенкампф, «Разведчик» годами пробивался под огнем с разных сторон. Во многих головах свобода слова, критики не укладывалась вместе с Воинской дисциплиной. Но в 1896 году журнал крепко встал на ноги, широкой популярностью затмив другие частные издания этого профиля.

Предоставим слово его заслуженному автору, бесперебойно печатавшемуся здесь с 1898 года И. Ночину (А. Деникину):

«Разведчик» был органом прогрессивным, пользовался, как и вообще частная военная печать, с конца девяностых годов и, в особенности, после 1905 года, широкой свободой критики не только в изображении темных сторон военного быта, но и в деликатной области порядка управления, командования, правительственных распоряжений и военных реформ. И, во всяком случае, – несравненно большей свободой, чем было во Франции, в Австрии и в Германии. Во Франции ни один офицер не имел права напечатать что-либо без предварительного рассмотрения в одном из отделов военного министерства. Немецкая военная печать, говоря глухо о своем утеснении, так отзывалась о русской: «Особенно поражает, что русские военные писатели имеют возможность высказываться с большою свободой… И к таким заявлениям прислушиваются, принимают их во внимание…» Или еще (статья ген. Цепелина): «Очевидное поощрение, оказываемое в России военной литературе со стороны высшей руководящей власти, дает армии большое преимущество, особенно в деле поднятия духовного уровня корпуса русских офицеров…»

Я лично, касаясь самых разнообразных вопросов военного дела, службы и быта, не испытывал никогда ни цензурного, ни начальственного гнета со стороны Петербурга, хотя мои писания и затрагивали не раз авторитет высоких лиц и учреждений. Со стороны же местного начальства – в Варшавском округе было мало стеснений… но в Казанском, где жизнь давала острые и больные темы, ведя борьбу против установленного в округе режима, я подвергался со стороны командующего систематическому преследованию. При этом официально мне ставилась в вину не журнальная работа, а какие-либо несущественные или не существовавшие служебные недочеты».

Однажды генералом Сандецким овладел очередной приступ ярости. На совещании, где присутствовали офицеры со всех концов округа, он закричал:

– Наши офицеры – дрянь! Ничего не знают, ничего не хотят делать. Я буду гнать их без всякого милосердия, хотя бы пришлось остаться с одними унтерами.

Полковник Рейнбот, возвратившись в Пензу, где стоял Инсарский полк, которым он командовал, собрал своих офицеров. Он хотел им донести громы Сандецкого в осуждение и назидание. Все выслушали и подавленно молчали. Но вскочил один подполковник.

– Господин полковник, неужели это правда? Неужели командующий мог так сказать?

Рейнбот хмуро подтвердил:

– Да, я передал буквально слова командующего.

Другой полковой офицер вопросов не задавал, на следующий день штабс-капитан Вернер отправил военному министру заявление, что командующий округа лично ему нанес оскорбление.

Вскоре прибыл от военного министра в Пензу генерал и произвел дознание, потом на полк обрушился штаб округа. По воинскому закону его офицеры не имели права на претензию коллективную или «за других», но они и поодиночке держались перед угрожающими дознавателями по неписаным законам чести.

Деникин немедленно воспламенился этим делом, начал писать в «Разведчик», как вдруг доставили ему из Казани тяжелый пакет: «Секретно. В собственные руки».

Открыл, а там материалы по пензенскому делу и приказ Сандецкого: отправиться в Пензу, произвести дознание… Уже разобраться и с задавшим вопросы подполковником, как с не доверяющим словам его комполка (!)… Обезоружили начштаба бригады Деникина – в прессу не напишешь о деле, порученном секретным порядком. А оно никак не вытекало из деникинского служебного положения.

Пошел тогда в бой Антон Иванович попривычнее. Поехал в Пензу, а потом дал отличный отзыв о подполковнике. Так повоевал, что военный министр распорядился безболезненно перевести этого подполковника и штабс-капитана Вернера в другие части. Сандецкий же уже из Петербурга получил тяжелый синий пакет: «В собственные руки». В нем был высочайший выговор.

Трудно было взять отчаянного Деникина, что мытьем, что катаньем, но это, как при Цусиме, было сражение без шанса на победу.

Написал как-то Деникин свою «Армейскую заметку» о горькой доле армейского капитана. Как радовался капитан удачно сошедшему смотру и вдруг в смотровом приказе читает: «В роте полный порядок, но в кухне пел сверчок». Эту фразу Антон Иванович взял из подлинного приказа Сандецкого, как и другие факты из жизни округа. Но в связи с тем, что писал все же шаржево, фельетонно, закончил так. Получил капитан за «недосмотр» на ротной кухне строгое взыскание, после чего сам запел сверчком и попал в сумасшедший дом.

Прочли в штабе округа из свежего «Разведчика» о «сверчках». Сандецкого не было, начштаба генерал Светлов вызвал прокурора военно-окружного суда. Решили с ним привлечь полковника Деникина к судебной ответственности.

Вернулся в Казань командующий, доложили ему. Но Сандецкий был неглуп, он небрежно ответил:

– Читал и не нахожу ничего особенного.

«Дело о сверчке» спрятали под сукно, и началась очередная служебная расправа с «писателем». На этот раз за мнимые упущения приложили Деникина тремя выговорами подряд.

Спустя некоторое время увидел Сандецкий Деникина в Саратове. Отозвал его после смотра в сторону.

– Последнее время вы совсем перестали стесняться – так и сыплете в «Армейских заметках» моими фразами… Я ведь знаю, что это пишете вы!

Деникин спокойно сказал:

– Так точно, ваше превосходительство, я.

Сандецкий помялся.

– Что же, у меня – одна система управлять, у другого – иная. Я ничего не имею против критики… Но Главный штаб очень вами недоволен. Там полагают, что вы подрываете мой авторитет. – Генерал вдруг странно взглянул со своего вельможного лица. – Охота вам меня трогать…

Молчал Деникин. Отошел командующий.

Явно брал на пушку Сандецкий насчет – Главного штаба. Значит, можно и нужно было продолжать!

Деникин энергично продолжал, считая себя в «умеренной» военной оппозиции режиму. Своей либеральной журналистской деятельностью он с гордостью помогал единомышленникам из офицеров, которые получили прозвище «младотурки». Откуда они взялись?

С 1908 года к интересам армии и флота внимательно отнесся национальный сектор Госдумы. Думцам положено было рассматривать на них ассигнования, но военное и морское министерства (как и в российских парламентских тяготах спустя 90 лет) ревниво скрывали сущность своих законодательных предположений. Тогда Дума образовала Комиссию по государственной обороне, чтобы «осведомляться через специалистов» о таких, например, многомиллионных проектах, как реорганизация армии, постройка нового флота.

Официально думцам стали докладывать чины военного и морского ведомства, прикрываясь формальными сведениями. Лидер партии октябристов, председатель Комиссии по государственной обороне А. И. Гучков предложил генералу Василию Иосифовичу Ромейко-Гурко, сыну знаменитого генерала-фельдмаршала, председателю Военноисторической комиссии по описанию русско-японской войны, образовать кружок из ответственных должностных военных, который бы искренне сотрудничал с думской комиссией. В. И. Гурко это охотно сделал, став в кружке председателем. Они на совместных с думцами частных собраниях широко и откровенно обсуждали проблемы военного строительства, якобы не имея никаких политических целей.

Знали о деятельности кружковцев военный министр Редигер, потом Сухомлинов, но ей не препятствовали. Раскололся кружок года через два, когда будущий соратник Деникина по Белому делу А. С. Лукомский вышел из него с тремя товарищами. После этого хороший знакомец Антона Ивановича полковник Лукомский писал ему:

«Мы не могли, чтобы Дума отвергала законопроекты, скрепленные нашими подписями».

Эти кружковцы были недовольны, что Дума не всегда одобряет их идеи. Из-за распри вышло наружу и многое из подноготной кружка. Сухомлинов, получив неизвестную до того информацию, доложил государю и принял военный министр выразился. Кружковцев-офицеров удалили из Петербурга. Вот этих-то членов военного кружка, как передовых, инициативных, называли «младотурками».

С легкой руки петербургского кружка «младотурок» по всей армии и флоту пошли такие полуофициальные кружки. Среди моряков организатором и председателем «младотурецкого» военно-морского кружка в Петербурге стал будущий белый Верховный правитель России, тогда молодой капитан 2-го ранга А. В. Колчак. «Младотурки» ратовали за воссоздание разбитого японцами флота и возрождение армии. Деникин, служивший в провинции, в кружки не мог попасть, но очень им сочувствовал, журналистски содействуя их успеху.

Заглянем в книгу Н. Н. Берберовой «Люди и ложи. Русские масоны XX столетия».

«Маргулиес, касаясь этого периода… упоминает петербургскую «Военную ложу», в которую краткое время входили А. И. Гучков, ген. Вас. Гурко, Половцев и еще человек десять – высоких чинов русских военных. 1909 год был годом процветания ложи «Возрождение», «Военной ложи» и «Феникса…»

«Половцев немедленно начал называть братьев-масонов «младотурками», тем самым не нарушая клятвы, но играя на пороге ее нарушения. Он оказался в окружении масонов «Северного сияния» и «Военной ложи»: Якубовича, Энгельгардта, Пальчинского и других, примкнувших в марте 1917 г. к Керенскому. До этого, пишет Половцев в своих воспоминаниях, он «не знал разницу между с.-р. и с.-д.». Младотурки все были «за Алексеева» и «против Брусилова»…»

«Ген. Михаил Васильевич Алексеев, войдя в «Военную ложу» с рекомендацией Гучкова и Теплова, привел с собой не только Крымова, но и других крупных военных. В этом свете становится понятно, почему именно генералы Алексеев и Рузский приняли участие вместе с Гучковым (и Шульгиным – не масоном) в процедуре подписания царем акта отречения».

Вот более подробная информация другого эмигрантского исследователя масонства генерала Н. А. Степанова (Свиткова) из его труда «Работа «Военной ложи»:

«Работу военной ложи необходимо сопоставить с возобновлением в начале XX столетия масонских лож в России. Основываясь на статье М. Маргулиеса «Масонство в России за последние 25 лет», опубликованной в номере 16 официального органа французского масонства «Акация», можно сказать, что в 1909 году в Петербурге были организованы три ложи: «Полярная Звезда», «Феникс» и «Военная Ложа». Этот Мануил Сергеевич Маргулиес, старый вольный каменщик французского посвящения, в котором достиг 18-го градуса, был деятельным участником возрождения масонских лож в России. В Петербургской ложе «Полярная Звезда» он быстро достиг 30-го градуса, а затем уже в эмиграции в Парижской ложе «Свободная Россия» мы встречаем его в высших орденских степенях. По профессии он присяжный поверенный, во время войны был ближайшим сотрудником Гучкова в Военно-промышленном комитете, а в 1919 году у генерала Юденича состоял министром торговли.

Н. Д. Тальберг в статье о Гучкове, основываясь на статье Маргулиеса в «Последних Новостях», описывает встречу Гучкова с тремя русскими в Константинополе, ездившими туда, чтобы познакомиться с техникой младотурецкого переворота. Цели поездки не совсем понятны, если принять во внимание, что и Гучков, и трое «русских», о которых говорит Маргулиес, ездили в Стамбул в качестве делегатов от русского масонства к турецкому. Об этом Маргулиес на страницах указанного нами журнала «Акация» говорит откровенно, что после учреждения в России Высшего Совета была организована миссия, которая была послана за границу и посетила Цюрих, Берлин, Будапешт, Рим, Венецию, Константинополь, где она «побраталась с младотурками»…

Началось с приглашения, разрешенного военным министром Редигером, офицеров в Государственную Думу, в качестве специалистов по техническим вопросам военных кредитов. Но вскоре брат А. И. Гучков негласно образовал постоянный кружок для обмена мнениями по военным текущим вопросам, в состав которого вошли члены Государственной Думы Савич Н. В., Крупенский П. Р., граф Бобринский В. А. и некоторые офицеры, преимущественно Генерального штаба (Н. Н. Янушкевич, А. С. Лукомский, Д. Ф. Филатьев и др.), из служащих в Главных Управлениях Военного Министерства, во главе с генералом Василием Иосифовичем Гурко. К этому кружку примыкали свыше генералы Поливанов А. А. и Мышлаевский А. 3.

Конституционные собрания происходили сперва на квартире В. И. Гурко. Особенным вниманием хозяина дома пользовался Генерального штаба полковник Василий Федорович Новицкий, который в составе небольшой группы революционно настроенных офицеров издавал в 1906 году газету «Военный Голос», закрытую после обыска и ареста членов редакции…

Собрания «Военной Ложи» были взяты под надзор полиции, в военных кругах Петрограда пошли разговоры «о наших младотурках». В правительственных кругах генерала Гурко называли «красным». Вследствие этого работа народившихся масонских лож, в том числе и военной, замерла – ложи «заснули». Но это не помешало существованию младотурок среди офицеров, главным образом Генерального штаба».

Масонское движение выплеснулось в Россию после 1905 года из-за неуспешности первой русской революции. В 1902 году один из его французских вождей объяснял:

«Весь смысл существования масонства… в борьбе против тиранического общества прошлого… Для этого масоны борются в первых рядах».

В 1904 году глава Совета Ордена Лафер, явившийся одним из воссоздателей русского масонства XX века, после запрещения его Александром I, объявил:

«Мы не просто антиклерикальны, мы противники всех догм и всех религий… Действительная цель, которую мы преследуем, крушение всех догм и всех Церквей».

Глубоко верующий православный полковник Деникин по своему либерализму не ведал, что творил, поддерживая «младотурков», обильно «сдобренных» масонами. Так что на некую истину набредет в 1940-х годах гитлеровский прислужник Феличкин, хотя и обвинит, как «провокатор», слишком резко Антона Ивановича.

* * *

Конец службы Деникина в 57-й пехотной бригаде прошел в штормах и бурях.

В один из полков Саратовского гарнизона их бригады перевели из Казани полковника Вейса, который оказался осведомителем генерала Сандецкого. Тот играл свою роль почти открыто, полковника боялись, презирая, не показывая вида. Но когда подошла ему бригадная аттестация, все решавшие этот вопрос признали Вейса недостойным выдвижения на должность командира полка. Такими явились Деникин, четверо командиров полков и командир отдельного батальона во главе с бригадным.

Командир бригады Деникина, конечно, ничего такого сроду не признавал, но теперь, после опалы у Сандецкого, тряхнул стариной и утвердил «недостойную» аттестацию. Душа у него вскоре ушла в пятки, потому что Вейс, болтаясь по гарнизону, приподнимал в пятерне портфель, наверняка с доносом, и шипел:

– Я им покажу. Они меня попомнят.

В конце этого 1909 года поехал бригадный в Казань на окружное собрание. Вернулся оттуда еле жив, стал рассказывать:

– О-о, как разносил меня командующий! Верите ли, бил по столу кулаком и кричал как на мальчишку… По бумажке, написанной рукой Вейса, перечислял мои вины в сорок пунктов. Такую: «Начальник бригады, переезжая в лагерь, поставил свой рояль на хранение в цейхгауз Хвалынского полка…» Или еще: «Когда в штабе бригады командиры полков доложили, что они не в состоянии выполнить распоряжение командующего, начальник бригады, обращаясь к начальнику штаба, сказал: «Мы попросим Антона Ивановича, он сумеет отписаться…» – Старикан выкатил на Деникина выцветшие глаза. – Теперь мне крышка.

Деникин не знал, смеяться ему или плакать. А через несколько дней пришел письменный разнос от Сандецкого. В нем он указывал, что еще недавно произвел Вейса в полковники «за отличия» и считает полковника достойным на выдвижение «вне очереди». Потребовал пересмотреть аттестационную резолюцию.

Такого насилия над совестью Деникин никак перенести не мог. Он пригласил на новое совещание бригадного, вызвал командиров. Некоторые из них выслушали его сообщение растерянно, бригадный прятал глаза. Но после горячей речи начштаба единогласно решили – остаться при прежнем решении!

Антон Иванович быстро составил основательно мотивированную новую резолюцию, стал ее вписывать в аттестационный лист Вейса. Бригадный очень плохо выглядел, встал, сказал, что идет домой. Попросил прислать бумаги на подпись ему туда.

Ушел, а через час прибежал генеральский вестовой: удар у бригадного!

Осталась бригада без хозяина. Тот был горе-командиром, а замещать его служебно выпало совсем непутевому – генералу Февралеву. И фамилия у него была подходящая, февраль – месяц неполный. Пил генерал как лошадь, запоем. Сандецкий, столь бдительный к полковнику Пляшкевичу, который «пил мало», в такое замещение коварно не вмешался.

Генерал Февралев деловитого и безапелляционного начштаба Деникина немного побаивался по своей алкогольной безответственности. Тем более, Деникин уже умерял его пьяные выходки. Поэтому Антон Иванович перед приемом Февралевым бригады посмотрел на него и мягкимголосом выразил сомнение, что командование генерала окончится благополучно.

Февралев подышал на него горячей водкой и успокоил:

– А ноги моей в штабе не будет. Докладами не беспокойте. Бумаги присылайте только на подпись, больше никаких.

Началось бригадное «самодержавие» Деникина. Но надо ж было посылать в округ снова проваленную аттестацию Вейса, которую не успел подписать бывший бригадный. Послал и немедленно получил строжайший выговор за представление документа, «не имеющего никакого значения без подписи начальника бригады». Из округа также запросили: да и знал ли командир, что опять решили по Вейсу? Предусмотрительный Деникин имел черновики нового «приговора» с пометками и исправлениями заболевшего генерала и отправил их.

Припекло Сандецкого, после такого провала его выдвиженца вкупе с предыдущими «проколами» уже непрочное положение командующего шаталось. Он направил в Саратов гонцом генерала, помощника окружного начштаба. Тот по прибытии вынюхал обстановку и наконец зашел к Деникину. Осведомился между делом:

– Не знаете ли, в чем причина удара вашего командира?

Деникин размеренно ответил:

– Знаю, ваше превосходительство. Начальника бригады постиг удар в результате нравственного потрясения, пережитого на приеме у командующего войсками.

– Как вы можете говорить подобные вещи!

– Это безусловная правда, – прежним тоном заключил Антон Иванович.

После этого от Деникина отстали. Но вскоре навалилось на него переформирование их бригады в дивизию. Массу вопросов надо было решать, которые требовали настоящего бригадного командира. Тут, вроде, пошел на поправку после инсульта бригадный. Он даже рвался посетить полки, хотя стал малость заговариваться. Деникин приставил за ним следить писаря, тот однажды и доложил, что генерал укатил в казармы Балашовского полка.

Ринулся туда Деникин. Видит: стоит все полковое начальство и рота молодых солдат. А бригадный одного солдатика «экзаменует» – молча вперился мутным взором в его взмокшую физиономию. Отвел старика от строя Деникин. Комполка ему шепчет:

– Спасибо, выручили. Не знал, что и делать. Бригадный-то стал объяснять молодым: наследник престола у нас Петр Великий…

На столь же «больного» Февралева не было надежды, а дела с переформированием взывали. Перекрестился Антон Иванович и телеграфировал в округ от имени самого бригадного: прошу освидетельствовать меня «на предмет отправления на Кавказские минеральные воды»!

Прибывший по «своему» запросу в Казань бригадный забыл на комиссии собственное отчество, но генерала отправили полечиться… с возвращением в часть. А когда он, приободрившись, вернулся, отдал приказ о своем вступлении в командование…

На призывы Деникина Сандецкий упорно отмалчивался. Пришлось дни-деньские ожесточенно крутиться Антону Ивановичу. Командование то «брал» бригадный, то он опять исчез на воды и заступил с «никаких» Февралев, то старик снова возник… Деникин лопатил распоряжения, приказы, только и успевая менять на них подписи «командиров». Кончилась его каторга, когда прибыл новый начальник дивизии, переформированной (уф!) из их бригады.


Генерал Деникин

Командир 17-го пехотного Архангелогородского полка полковник А. И. Деникин в парадном мундире


В июне 1910 года полковника А. И. Деникина назначили командиром 17-го Архангелогородского пехотного полка. По этому поводу он лично представлялся императору на приеме в Зимнем дворце.

Бригадного и Февралева уволили в отставку, в которой они вскоре от своих болезней скончались. А за Сандецким Деникин потом наблюдал. Тот пробудет на Казанском округе до 1912 года и уйдет в Военный совет. Во время Первой мировой войны окажется командующим Московским военным округом. Там взвоют так, что военный министр доложит в Ставку Верховного: «Сандецкий восстановил против себя почти всю Москву». Опять переведут свирепого генерала в Казанский округ.

Тут, по старой памяти, в 1917 году с Сандецким и рассчитаются. Арестует его в феврале сам гарнизон, при Временном правительстве пойдет генерал под следствие за многократные превышения власти. А победят большевики – и убьют…

Деникин считал, что назначение такого на министерские посты в преддверии новой революции, как и других начальников, вызывавших всеобщее осуждение, было одной из важнейших причин падения авторитета высшей российской власти.

* * *

17-й Архангелогородский пехотный полк стоял в Житомире и был Киевского военного округа. Его создавал Петр Великий, перед прибытием Деникина здесь недавно отпраздновали свое 200-летие. Архангелогородцы закладывали Санкт-Петербург, дрались в петровских войнах, с Суворовым в Сент-Готардском переходе пробивались по Чертовому мосту, имели боевые отличия и за последнюю турецкую войну, только в японскую успели под занавес.

Новый комполка Деникин отнесся к этим мемориям с энтузиазмом. Он стал добиваться, чтобы полку вернули его старые знамена. Тринадцать таких полотнищ, изношенных, изорванных пулями, хранились на питерских складах. Там же удалось разыскать и первый полковой рукописный требник, по которому шли богослужения в походной полковой церкви в стародавние времена. На открытие созданного Деникиным музея прибыл командующий войсками Киевского округа генерал Н. И. Иванов с высшими чинами. Торжество со строем всего полка весьма взволновало архангелогородцев.

17-й пехотный был усиленного состава, мобилизационно разворачиваясь в два полка и запасной батальон из трех тысяч солдат и ста офицеров, врачей, чиновников.

Свято помня педагогику бельского командира его артиллерийской бригады генерала Завацкого, Деникин за следующие четыре года своего командования дисциплинарных взысканий на офицеров не накладывал. Провинившиеся шли в деникинский кабинет, где от отлично владеющего словом комполка получали немилосердную «беседу». Если затрагивался деликатный, интимный вопрос, направлялись к председателю офицерского суда чести полковнику Дженееву, превосходному человеку и офицеру.

Когда увидели, что командиру можно открыть всю душу, стали в самых конфиденциальных случаях обращаться только к Антону Ивановичу, вплоть до определения «алиментов» бывшим сожительницам. Ни одного серьезного скандала не случилось, лишь дважды дошло до рассмотрения дел полным составом суда чести. Да и то в результате одного офицера удалили из полка, с другим ограничились внушением.

«Крутой добряк» Антон Иванович, наследуя в этом нрав его отца, болел за своих питомцев, не был способен кого-то «сдать». И вкупе со своими политическими убеждениями не выносил сыскного духа в части. Активной политикой у него никто не занимался, хотя служило несколько офицеров-черносотенцев. Но они не пользовались популярностью, явно левых же не было.

Поэтому хватил Деникин лиха с «черными списками» по «неблагонадежности». Их строго секретно присылали командирам полков из департамента полиции, жандармского корпуса и особой контрразведки. В это время из опытных офицеров-розыскников Отдельного корпуса жандармов скомплектовали руководителей контрразведывательных подразделений в армии, поставив их начальниками контрразведки в каждом штабе военного округа, подразумевая, что будут заниматься и иностранным шпионажем.

«Контрразведчиков» армейские профессионалы плохо переваривали, начальник военной разведки штаба Киевского округа полковник Духонин изливал Деникину омерзение от таких «коллег». Те больше разведывали «неблагонадежность» среди своих, держа под подозрением и штабистов. Когда «происки» этих особистов кончатся, как раз Духонина, ставшего последним Верховным главкомом Русской армии, красные первым из генеральской «знати» и убьют…

Трагизм присылаемых в полки «черных списков» был в том, что проводить командирам даже негласные расследования по их «неблагонадежным» офицерам не разрешалось и оспаривать обвинение было безнадежно. Жертвами этого оказались у Деникина двое отличных офицеров, которых он выдвинул на ротного и начальника пулеметной команды. Антон Иванович сражался за них в штабе округа на пределе сил. Переживал: если не удастся, ведь нельзя и объяснить, за что их не удостоили… Отстоял он своих, потом оба падут смертью храбрых в первых боях следующей войны.

От того, что даже попахивало «голубыми мундирами», армейские офицеры дружно воротили нос, а позже стараниями советских историков слово «жандарм» превратилось в крайне гнусное. Но чтобы попасть в Отдельный корпус жандармов, требовалось потомственное дворянство, окончание военного училища по первому разряду, быть не католического вероисповедания, а так же не иметь долгов и прослужить в строю шесть лет.

Только после такого просеивания офицер допускался на предварительные испытания при штабе корпуса жандармов. Если их выдерживал, заносился в кандидатский список. Ждал вакансии, а при ее открытии слушал четырехмесячные курсы в Петербурге, а потом сдавал выпускной экзамен.

Выдающиеся таланты служили в этой сфере. Например, начальник Московского охранного отделения С. В. Зубатов творил чудеса, разлагая «пролетарское» движение. Создавал рабочие организации, боровшиеся с предпринимателями только экономически. А сколько было завербовано провокаторов и осведомителей из самых «главных» революционеров! Члены партийных ЦК эсер Азеф, друг Ленина большевик Малиновский… Жандармское ведомство эффективно защищало государственные интересы России.

Деникин, заняв «самодостаточную» должность комполка, столкнулся и с национальным вопросом. Наполовину поляк, он чутко реагировал на него и горячо приветствовал, когда военное министерство дало отповедь националистам. Тогда правая пресса выступила против засилья «иноплеменников» в командном составе, и орган министерства «Русский Инвалид» ответил: «Русский – не тот, кто носит русскую фамилию, а тот, кто любит Россию и считает ее своим отечеством».

Служил Антон Иванович со многими доблестными русскими патриотами, «иноплеменно» отличающимися лишь своими немецкими фамилиями, и знал, что военное министерство действительно против розни. Это было важно ему, потому что из всех «нацофицеров» некоторыми изгоями были только поляки. О них были секретные циркуляры и им вменялись ограничения, взять хотя бы препятствие: «не быть католического вероисповедания» – в отборе на жандарма.

«Еврейский вопрос» у офицерства не существовал, потому что лицам иудейского вероисповедания полностью был закрыт доступ к офицерскому званию. Но евреи, принявшие христианство до поступления на службу, отучившиеся в военных училищах, могли претендовать на любые погоны. В Академии Генштаба в выпуске Деникина и двух смежных было семь офицеров-евреев. Шестеро из них еще до Первой мировой войны достигнут генеральского звания.

Известны генералы-евреи, отличавшиеся и в Кавказской войне, а также в Белой армии. Например, генерал-майор Борис Александрович Штейфон, происходивший из семьи крещеного еврея. Офицер Генштаба, он сражался в русско-японскую и Первую мировую войны. В 1917 году полковником вступил в Добровольческую армию, участник Ледяного похода. Был начштаба группы войск генерала Бредова, отступил с армией Врангеля. Являлся комендантом Галлиполийского белогвардейского лагеря в Турции, с 1941 года действовал за гитлеровцев начальником штаба эмигрантского Русского охранного корпуса, потом его командиром против красных югославских партизан.

Доставалось евреям в солдатской казарме, как самым плохо знающим русский в числе таких же из латышей, татар, грузин. Из-за этого они вместе с другими инородцами были обузой для роты, ротного командира, плохо овладевая военным строем и по своей низкой физической подготовке. Понимая это, евреи изо всех сил старались в солдаты не попадать.

Деникин насмотрелся такого, будучи членом Волынского губернского присутствия по переосвидетельствованию призываемых на военную службу. Сотнями калечила себя молодежь по всей черте еврейской оседлости. Увечиться им помогали подпольные «доктора»: отрезали пальцы на ногах, прокалывали барабанные перепонки, делали острое воспаление век, грыжи и даже вырывали все зубы, вывихивали бедренные кости.

Так припадало беднякам, еврейская же интеллигенция и выходцы из торговцев, буржуазии отбывали повинность на льготных условиях вольноопределяющимися. Признавая вину власти в притеснении евреев, Деникин упрекал их элиту, страстно ратующую за равноправие, но не поднимавшую культуру и благосостояние своих местечковых соплеменников.

Чтобы не упрекнули, будто я нажимаю на «полупольскость» Деникина, замечу: в истории как революции, так и контрреволюции к «иноплеменникам» лучше не придираться. «Чисто» русские ни у красных, ни у белых главными не стали. Генерал Корнилов был наполовину казахом, Врангель – из остзейских, шведских баронов, Колчак – потомок турецкого визиря, нерусская фамилия и у генерала Юденича, как и у Миллера – белого командующего Северной областью России.

О генерале же Алексееве израильский автор С. Ю. Дудаков в своей книге «История одного мифа» вот что упоминает:

«Еще в 1910 году генерал А. А. Поливанов сделал запись в своем дневнике о масонских связях генералов А. Н. Куропаткина, Я. Г. Жилинского, Д. И. Субботича, а также о цели евреев проникнуть в армию, в частности в Генеральный штаб, в котором уже и так были представлены они под русскими фамилиями… Кто из упомянутых генералов был выходцем из кантонистской семьи – сказать трудно, но есть несколько лиц безусловно кантонистского происхождения: Иванов Николай Иудович, генерал-лейтенант… генерал Василий Федорович Новицкий, генерал Александр Панфомирович Николаев. Последние двое перешли на сторону советской власти… Имеются сведения, что и генерал М. В. Алексеев происходил из кантонистской семьи».

Это подтверждает в своей книге «Евреи в России и в СССР» А. Дикий:

«Имеются небезынтересные сведения о происхождении генерала Алексеева из кантонистской семьи. В 1827–1856 гг. действовали правила отбывания евреями рекрутской повинности назурой. Кого сдать в рекруты, представлялось решать общинам (сдавали, как правило, бедных, не имевших возможности заплатить выкуп, или пойманных беспаспортных единоверцев, не обладавших никакими связями). Как неспособных, как правило, носить оружие, этих еврейских мальчиков чуть старше 13 лет, не спрашивая их согласия, переводили в Православие. Это были т. н. кантонисты, общее число которых за 29 лет составило около 50 тысяч человек».

Учтем, например, и то, что основными союзниками белых были казаки. Они «русскими» себя не считали и поныне любят повторять присловье своих дедов: «Русские – от русских, казаки – от казаков». Поэтому императорское Военное министерство справедливо считало, что дело не в фамилиях, а в самосознании русскости. И в этом ключе большевики вообще «вне конкурса», они – интернационалисты…

5-й дивизией, куда входил полк Деникина, командовал генерал Перекрестов. Не формалист, с широкими взглядами, он, как и корпусной командир генерал Щербачев, командующий округом Н. И. Иванов, давал лишь общие указания, не вмешиваясь в компетенцию комполков.

Архангелогородцы не блистали на парадах и церемониальных маршах, но стреляли хорошо, а маневрировали лучше других. Боевой опыт и знание новой тактики Деникина помогали натаскивать полк на ускоренных маршах. Так что на ученьях его «архангелы» сваливались «противнику» как снег на голову. Деникин был неутомим в боевой подготовке. Устраивал, например, переправы через непроходимые вброд реки. Нужно было миновать их без мостов и понтонов, только подручными средствами: веревки, доски, соломенные снопы.

Это было внепрограммно, но все с увлечением рвались вперед. И плыла музыкантская команда вокруг своего турецкого барабана. Выкручивались пулеметчики: снимали колеса с повозок, превращая их в лодки. Плохие пловцы рыпались в воду с привязанными под мышками снопами…

В полку Антон Иванович был открыт для всех, но в своей житомирской квартире избегал принимать гостей. Матушка из-за своего русского языка стеснялась быть в роли хозяйки. Узким был домашний мирок полковника, а тут умерла старая нянька Полося. Мать совсем замкнулась. Сына она обожала, все ее помыслы сосредоточились на нем.

Антон Иванович платил ей тем же, стал стараться пораньше возвращаться со службы. О возможной женитьбе 39-летний полковник начал уже забывать и мечтать. Его борода седела, но усы продолжал подкручивать. Когда командир стремительно шагал по гарнизону, позванивая шпорами, в длинном развевающемся офицерском плаще без рукавов, из-под борта которого на кителе светил Георгиевский крест, полковые думали, что и сегодня ничего не случится.

* * *

1 сентября 1911 года полк Деникина участвовал в царских маневрах под Киевом.

На следующий день ему, как старшему в округе по номеру 17, предстояло первым пройти перед императором церемониальным маршем. Поэтому от архангелогородцев была назначена и почетная стража, лично представляющаяся государю: офицер, унтер-офицер и солдат. Полковые очень волновались.

Прибыли к сборному пункту для царского смотра. И вдруг молниеносная весть: вчера вечером на спектакле в киевском театре революционер Богров тяжело ранил Столыпина…

24-летний Дмитрий Богров был сыном богатого еврейского домовладельца, состоявшего членом киевского Дворянского клуба. Одно время он был связан с группой анархистов-коммунистов, но основной его «организацией», куда в 1907 году Богрова приняли по личной просьбе, стало киевское охранное отделение полиции. Поступил он сюда агентом для отвода глаз и давал информационные «пустышки».

Переехав в Питер, Богров попробовал наняться и в местную охранку. Но ее матерый начальник полковник М. В. фон Коттен, который перед Первой мировой возглавит нелегальную агентурную организацию военной разведки в Западной Европе, отшил его. Богров было взялся за университетскую учебу, частные дела, но в 1910 году явился к влиятельному эсеру Лазареву и сообщил, что собирается убить Столыпина. Он попросил того, чтобы это убийство прозвучало от имени эсеровской партии. Лазарев от неизвестного молодчика еле отделался.

Накануне осенних киевских торжеств 1911 года, посвященных открытию в городе памятника Александру III в присутствии императора и высших представителей правительства, Богров заявился здесь к своему старому знакомому Кулябко, начальнику киевской охранки. Он крайне убедительно рассказал ему о якобы готовящемся покушении на высших лиц террористов, уже прибывших в Киев. Начальник (на то и был Кулябко, а не фон Коттен) поверил, внимал следующим богровским «наводкам» и выдал ему билет на тот злосчастный спектакль.

На втором антракте оперы «Царь Салтан» Столыпин стоял у своего кресла в первом ряду, обернувшись в зал. Богров приблизился и дважды в упор выстрелил в него из браунинга. Одна пуля пробила посередине орден Святого Владимира на груди премьера, вторая – кисть правой руки.

Петр Аркадьевич был неимоверно мужественным человеком и к такой смерти готов. Он медленно положил на барьер оркестровой ямы фуражку и перчатки, расстегнул сюртук. Увидел, как пропитался жилет кровью. Махнул рукой, как бы говоря: все кончено. Грузно осел в кресло и, собрав силы, произнес в переполох зала, где уволакивали убийцу:

– Счастлив умереть за царя.

Оркестр, подавляя панику, заиграл гимн. Император уже стоял у барьера царской ложи впереди всей свиты. Столыпин поднял непростреленную левую руку, показывая, чтобы тот отошел от возможных следующих пуль напарников террориста. Государь не двинулся. Тогда премьер осенил его широким крестным знамением.

Когда уносили Столыпина, он окончательно осознал, что в этом покушении не выживет. Повторил:

– Передайте государю, что я рад умереть за него и Родину…

Столыпин давно отмечал: «Каждое утро творю молитву и смотрю на предстоящий день как на последний в жизни… Я понимаю смерть как расплату за убеждения». А коммунист Богров, напрашиваясь Лазареву свинцово выразить идеи и его партии, сказал:

– Я пришел к заключению, что в русских условиях систематическая революционная борьба с центральными правящими лицами единственно целесообразна. В России режим олицетворяется в правящих лицах. Никто больше Столыпина не заслуживает особого внимания революционеров. Важнее Столыпина только царь. А до царя мне добраться одному почти невозможно.

После ареста Богрова опасались еврейских погромов, ночью для их предотвращения перебросили в Киев три казачьих полка…

Так что на пункте царского войскового смотра, узнав о покушении, ждали, будет ли он. Но смотр состоялся и величественная картина парада захватила всех.

Потом должен был быть высочайший обед в Киевском дворце, куда заранее получили приглашения военные начальники вплоть до командиров полков. Вот об этом обеденном приеме говорила мне в Версале дочь Деникина Марина Антоновна, проведением которого якобы столь возмутился ее отец впоследствии. Что же написал о нем в «Пути русского офицера» незадолго перед своей смертью сам Деникин?

«Было известно, что Столыпин умирает в Киевском госпитале, и мы предполагали, что парадный обед будет отменен. Но, против ожидания, вся программа пребывания царской семьи в Киеве – приемы, смотры, обеды – осталась без изменения.

Обеденные столы были накрыты в нескольких залах. Обед проходил в чинном и несколько пониженном настроении. Музыки не было, все говорили негромко. За нашим столом (вероятно, и за всеми другими) разговор шел исключительно о преступлении Богрова. Высказывалось вполголоса опасение, что заговорщики, быть может, метили выше…

В зале, где находился государь, его гость – румынский королевич и высший генералитет, обычный ритуал: командующий войсками округа, ген. Иванов, сказал краткое приветствие от имени армии; государь ответил несколькими словами и провозгласил тост за королевича, встреченный молча, одним вставанием.

Обед кончился. Нас пригласили в сад, где на маленьких столиках сервирован был черный кофе. Царь обходил столики, вступая в разговор с приглашенными. Подошел ко мне. Третий раз в жизни мне довелось беседовать с ним. (Первый раз при академическом выпуске. Второй – представляясь после получения полка, на приеме в Зимнем дворце.) Государь, без всякого сомнения, человек застенчивый, вне привычной среды, видимо, затруднялся в выборе тем для разговоров. Со мной он говорил о последнем дне маневров, об укреплениях, которое возвел мой полк на своей позиции и на которые он обратил внимание. Ясно было, что он хотел сказать приятное и полку, и командиру.

Пошел дальше. Около него образовывались небольшие группы офицеров, к которым подходил и я. Все чего-то ждали, всем хотелось что-то запомнить. Но я слышал все такие же шаблонные, незначащие разговоры… Мертвящий этикет, окружающие его натянутые придворные и собственная застенчивость мешали Царю подойти ближе к военной среде, узнать, чем она дышит, сказать такое слово, которое запало бы в душу… К той среде, которая по традиции, по атавизму и пиетету к его. личности – особенно чутко относилась к тому, что он говорит, и к тому, что про него говорят…»

Думаю, что республиканская «антагонистка» Николая И Марина Антоновна Деникина по своей немолодой памяти пристрастно кое-что исказила («играла легкая музыка, кажется, мазурка»), а в чем-то преувеличила «обеденное» настроение ее отца. Как видно из следующего текста этих записок Деникина, больше он взъелся потом на «клерикалов», столь нелюбимых масонствующими «младотурками»: «Умер Столыпин в ночь с 5 на 6 сентября. Я был в этот день в Житомире и пошел на панихиду, которую служил Волынский архиепископ Антоний. Это человек незаурядный, высокообразованный, но принадлежавший к крайне правому флангу русской общественности и, будучи членом Святейшего Синода, ведший в Петербурге активную политику. Впоследствии, в эмиграции, Антоний, в сане митрополита, возглавил часть эмигрантской православной церкви, так называемой «Карловацкой юрисдикции», которая оказала наибольшее сопротивление подчинению американского православия советской патриархии, но вместе с тем сохранила реакционные политические тенденции.

Архиепископ Антоний перед панихидой сказал слово. Упрекнул покойного, что тот проводил «слишком левую политику и не оправдал доверия Государя»! Единственно, мол, что примиряет с ним, это тот факт, что, будучи смертельно раненным, Столыпин, «сознав свою ошибку», повернулся к царской ложе и осенил ее крестным знамением. Закончил свое слово архиепископ фразой: «Помолимся же, чтобы Господь простил ему его прегрешения».

Будучи высокого мнения об уме владыки, я был потрясен, что это все, что он нашел нужным сказать о большом государственном деятеле, пытавшемся спасти от крушения российский государственный корабль, затопляемый волнами, бившими и слева, и справа…»

Деникин, «поклонявшийся Столыпину», тут безапелляционен, но архиепископ Антоний довольно верно обозначил о столыпинской «левой политике» и «доверии Государя». Приехав в Киев, Столыпин, например, делился с товарищем министра внутренних дел П. Г. Курловым: – Положение мое пошатнулось, я и после отпуска, который испросил себе до 1 октября, едва ли вернусь в Петербург Председателем Совета министров.

Прощальные же слова покойнику архиепископа Антония обычны в чине панихиды. Этот владыка в том же Житомирском кафедральном соборе сказал и другие в октябре 1905 года:

Если долготерпение царственного праведника истощилось, и он в своем сердце проклянет нас, то этот вопль праведника достигнет Неба и низведет на нас проклятие Божие, как говорил Господь Моисею, и тогда уже никто не спасет Русскую землю от конечной погибели, в которую стараются вовлечь ее внутренние враги.

Архиепископ был не только «незаурядный, высокообразованный», а и прозорливец, предрек причины отречения Николая II и дальнейшую судьбу России. Действительно, в сане митрополита Антоний Храповицкий основал «карловацкую» Русскую Православную церковь за границей, но Антон (он же Антоний!) Иванович в эмиграции в ее «реакционные» храмы, конечно, не ходил, был прихожанином митрополии Евлогия, где богословствовала либеральная церковная «парижская школа». Останется генерал верен себе и после опыта белогвардейской борьбы.

Что касается поведения Николая II, связанного с гибелью П. А. Столыпина, первого по «важности» для революционеров после него, как отметил Богров, император 3 сентября был у постели умирающего. А 6 сентября государь ездил в Чернигов поклониться мощам святителя Феодосия Углицкого. Вернувшись в Киев, он долго молился у тела Столыпина. Подошедшая потом к царю жена покойного О. Б. Столыпина сказала:

– Ваше величество, Сусанины еще не перевелись на Руси…

Есть парадокс «раздвоения» А. И. Деникина и П. А. Столыпина.

Так сказать, раздвоенным был и Столыпин: и православный монархист, и либерал. Слева на него нападали социал-демократы, трудовики, кадеты, а эсеры организовывали покушения. Все они понимали, что при таком премьере власть им не захватить. Справа на Столыпина за его либеральное «законничество», ломку гострадиций ополчились черносотенцы и националисты, а состоятельные дворяне – за стремление закрепить в собственность крестьянам землю, за земскую политику. Эту уязвимость премьера и ощутил император.

Столыпин своей аграрной реформой обеспечил резкий взлет кооперации в России. Но рассчитана она была на ломку общины и формирование крепкого частника как главной хозяйственной силы. В этом либерализм, провозглашающий культ индивидуализма, Столыпина наткнулся на природно русскую общину. А как иначе? Ведь крестьянская (христианская) община, подчиняя человека интересам «мира», позволила сохраниться русским как великой нации. Община колонизационной ударной силой вела первопроходцев осваивать дикие леса и степи, формируя национальный характер в героизме, милосердии, бескорыстии, совестливости, почтительности.

Так отдалял ли Столыпин русскую революцию «конечной погибели» или провоцировал ее этой своей косой на камень и другими новшествами? Похоже, что премьер, как и Деникин, усердствовавший с «младотурками», не ведал, что творил.

Противником либерализма в любой области являлась православная церковь, веково перевившаяся с российским хозукладом и духовными запросами национального характера. У нас, например, неведом протестантский фетиш стремления к труду и богатству, поэтому как смеялись над русскими купчинами в начале XX века, так презирали и «новых русских» в его конце. Осекались на этом и «столыпинцы».

Либерализм провозглашает и культ рационализма, что порождает атеизм. Но в то время им «овладели» лишь радикалы из интеллигенции, до уничтожения своих церквей самим народом потребуется еще победа и терроризирование большевиками.

Возьмем и пресловутый вопрос свободы. В либеральной Европе традиционно уточняют, от чего она зависит, отсюда и все переживания о правах человека. А в православной русской традиции главное всегда – для чего человеку свобода? Отсюда и поиск нравственной цели ее использования. От этого наше извечное «Что делать?», с каким продолжат мучаться «передовые» в течение всего XX века.

«Столыпинский парадокс» оживет у Деникина. И либеральный, и православный, и «констуционно-монархический», и «кадетский» генерал поведет белых на Москву, едва не разгромит красных, воцарившихся как раз от первой генеральской ипостаси – либерализма. Но те-то не будут «раздваиваться» – «четвертоваться», а продержатся еще 70 лет только за счет монолитного своего «монархизма»…

1912-13 годы были в округе Деникина, как и во всей стране, тревожны. Австро-Венгрия очевидно готовилась к войне с Сербией, а значит, и с ее покровительницей Россией. Летом 1912-го Австрия придвинула шесть корпусов к сербским границам и три мобилизовала в пограничной с Россией Галиции. Недалекие приграничные Волынскую и Подольскую губернии, провоцируя вожделения поляков и украинцев, наводняли закордонные воззвания – «в предстоящем столкновении» стать на сторону Австро-Венгрии.

Однажды Деникин получил секретку: согласно программе первого дня мобилизации выслать отряды для занятия и охраны важнейших пунктов Юго-Западной железной дороги в направлении Львова. Там архангелогородцы в полной боевой готовности простояли несколько недель.

Деникин злился, видя, что повторяется ошибка преддверия японской войны: российские верхи молчали на бряцание оружием «дружественной» страны. Волна сочувствия балканским славянам неслась по России, но правительство запрещало по этому поводу лекции, собрания, манифестации, цензурно обрушиваясь и на прессу. В Петербурге конники разогнали сочувствующих, шедших к сербскому и болгарскому посольствам. Даже в провинции Деникина полиция запрещала исполнение гимнов балканских славян, сорвала их национальные флажки на эстраде благотворительного концерта в пользу Красного Креста славянских стран.


Генерал Деникин

A. И. Деникин в 1914 году


Война была на носу, а вышел высочайший приказ, строго воспрещающий вести политические разговоры о Балканском вопросе, австро-сербском конфликте, пангерманизме… Деникин, как и другие боевые офицеры, уже ученые японской «неизвестностью», делал все, что мог, разъясняя проблемы своим архангелогородцам. Патриотично знакомил их с целями, причинами, задачами возможной войны, со славянским вопросом и вековой борьбой России с германизмом.

В «Разведчике» под № 72 он написал:

«Русская дипломатия в секретных лабораториях, с наглухо закрытыми от взоров русского общества ставнями, варит политическое месиво, которое будет расхлебывать армия… Армия имеет основание с некоторым недоверием относиться к тому ведомству, которое систематически, на протяжении веков, ставило стратегию в невыносимые условия и обесценивало затем результаты побед…»

Полковник прошелся по административным мерам правительства и цензуры, принимаемым, «чтобы понизить подъем настроения страны и затушить тот драгоценный порыв, который является первейшим импульсом и залогом победы». И закончил:

«Не надо шовинизма, не надо бряцания оружием. Но необходимо твердое и ясное понимание обществом направления русской государственной политики и подъема духа в народе и армии. Духа не угашайте!»

Антон Иванович Деникин, несмотря ни на что, был очень русским человеком.

Часть пятая (1914–1916 гг.)

Железная дивизия

Генерал. Начало Первой мировой войны. «Железные». Будущие «белые». Верховный главком Николай II. Ася Чиж. Брусиловский прорыв.


Двадцать третьего марта 1914 года полковника Деникина назначили исполняющим должность генерала для поручений Киевского военного округа. Он простился в Житомире со ставшим родным ему Архангелогородским полком и отбыл в Киев.

В июне 42-летнего А. И. Деникина «за отличия по службе» произвели в генерал-майора с утверждением в должности. В Киеве он поселился с матерью в квартире дома 40 на Большой Житомирской улице, словно б и не уезжал с Житомирщины…

Международная обстановка того времени накалялась следующим образом. Для того, чтобы искоренить войны, Николай II, по своему высоконравственному отношению к политике, еще в 1899 году предложил созвать в Европе конференцию и обсудить пути сокращения вооружений, мирного решения международных споров. Она состоялась и Гааге и попыталась разработать механизм добровольного арбитража.

Эта русская инициатива предвосхитила создание через полвека ООН. Но в то время большинство европейских деятелей цинично оценивало царский идеализм, подчеркивая, будто российское правительство лишь хочет сэкономить на военных расходах. Германский кайзер заявил:

– Я пойду на это веселое представление, но во время вальса буду держать мой кинжал при себе. Я согласен с этой тупой идеей, только чтобы царь не выглядел дураком перед Европой! Но на практике в будущем буду полагаться лишь на Бога и на свой острый меч.

Британское военное министерство было более дипломатично:

«Нежелательно соглашаться на какие-либо ограничения по дальнейшему развитию сил разрушения… на изменения международного свода законов и обычаев войны».

Вторая Гаагская конференция по этим вопросам прошла летом 1907 года, в ней участвовали и американцы. Но и здесь цинизм главенствовал, и, как обычно, наиболее мягко выражались британцы: «Постоянное волнение и утомительная, неизменно бесполезная работа». Германский делегат произнес откровенную длинную речь, отвергая саму идею международного арбитражного суда. Его своеобразно поддержал делегат от Кубы:

– Вы совершенно правы. Все это американский обман.

В 1913 году в Берне на межпарламентской франкогерманской встрече снова обсуждали вопросы разоружения и мирного урегулирования споров. От французов заседало 121 человек, от немцев – 34, но все они боялись ярлыка «плохих патриотов». Поэтому с началом войны даже Германская мирная ассоциация заявила:

«Мы, германские пацифисты, всегда признавали право и обязанность нации защищать себя. Каждый пацифист должен выполнить свою обязанность перед Отечеством, также как и любой другой германец».

Немецкие же милитаристы давно были воспитаны идеями «специалиста» по войне 1812 года Теодора фон Бернгарди, который еще в середине XIX века писал:

«Требуется раздел мирового владычества с Англией. С Францией необходима война не на жизнь, а на смерть, которая уничтожила бы навсегда роль Франции как великой державы и повела бы к ее окончательному падению. Но главное наше внимание должно быть обращено на борьбу со славянством, этим нашим историческим врагом».

Европейские социалисты и другие красные рассматривали войну по дилемме Маркса: ускоряет она или замедляет процесс исторического развития, которое неизбежно ведет к революции. Исходя из этого, главным препятствием для революции в Европе был «реакционный» режим царской России, любая война против нее заслуживала в их кругах поддержки. На свои режимы иностранцы-марксисты внимания не обращали. Энгельс, опираясь на опыт Крымской войны, когда Турция вылетела за борт истории, разъяснил: «Субъективно реакционная сила может во внешней политике выполнять объективно революционную миссию».

Вкупе со всем этим каждое правительство имело свои задачи, чтобы начать Первую мировую войну.

Прежде всего, Германия сталкивалась с Великобританией по переделу колоний, особенно в Африке, Восточной Азии, на Ближнем Востоке. Россия так же соперничала с Германией на Ближнем Востоке, а не защитив Сербию, теряла к себе доверие и влияние на Балканах. Австро-Венгрия стремилась к экспансии на земли Боснии, Герцеговины, Сербии. Германия же была ее верным союзником. Целеустремленны были и французы, потерявшие во франко-прусской войне 1870-71 годов Эльзас и Лотарингию, им немцы мешали и в Марокко.

Многое тут еще сошлось: и стремление Германии к мировому господству, и желание России получить Босфор и Дарданеллы, и отчаянность Австро-Венгрии сохранить Габсбургскую монархию, и претензии Италии, Турции, – чтобы после окончания бойни, задумчиво вспомнить афоризм:

«Все действия имеют последствия; последствия непредсказуемы, поэтому не предпринимай никаких действий».

Может быть, поэтому православно мудрая Россия до последнего момента старалась предотвратить эту войну. Тем более, что она (как всегда) к ней была не готова. Лишь в последние годы более или менее бойко восстанавливались, реорганизовывались ее вооруженные силы, но слабо в техническом и материальном отношении. Русские почти не имели тяжелой артиллерии, запаса винтовок, снабжение патронами было втрое меньше немецкого. Четкие же германцы уже в 1909 году были готовы сразиться, также как и австро-венгры.

В канун войны большая неразбериха в России создалась из-за мобилизации. 28 июля, после объявления Австрией войны Сербии, подготовили в Петербурге высочайшие указы для общей и частичной мобилизаций. Но 29-го издали указ лишь о частичной. Германский посол тут же ультимативно заявил: «Продолжение военных приготовлений Россией заставляет нас мобилизоваться, и тогда едва ли удастся избежать европейской войны».

Николай II попытался уладить дело, телеграфировав императору Вильгельму просьбу перенести конфликт на рассмотрение Гаагской конференции. Его немецкий кузен, будто не расслышав, лицемерно ответил: «Теперь вся тяжесть решения легла на твои плечи и ты несешь ответственность за войну и мир».

30 июля русский министр иностранных дел Сазонов вручил заявление германскому послу:

«Если Австрия, признав, что австро-сербский вопрос принял характер вопроса европейского, заявит готовность удалить из своего ультиматума пункты, посягающие на суверенные права Сербии, Россия обяжется прекратить свои военные приготовления».

Далее в уступчивости нельзя было идти, но и на это Берлин ответил отказом. Высшие российские сановники выслушали доклад Сазонова, настаивавшего на немедленной общей мобилизации, предопределявшей войну. Государь проговорил:

– Это значит обречь на смерть сотни тысяч русских людей! Как не остановиться перед таким решением…

Все тяжело молчали. С трудом произнося слова, император заключил:

– Нам ничего другого не остается, как ожидать нападения. Передайте начальнику Генерального штаба мое приказание об общей мобилизации.

В это время в Киеве – центре организации противоавстрийского фронта – начштаба Киевского округа был в отпуске на Кавказе, как и дежурный генерал. Деникин заменял дежурного, на его плечи обрушилась мобилизация и формирование трех штабов, всех учреждений Юго-Западного фронта!

Новое мобпредписание собирались вводить только в конце 1914 года, а старое не соответствовало начавшемуся развертыванию. Плана формирования и управления новой 8-й армии не было вовсе. Ее высших командиров телеграммно назначили из Петербурга, но громаду личного состава генерал Деникин в совершенном экспромте мастерил в начавшемся мобилизационном хаосе. Новое «Положение о полевом управлении войск» утвердили лишь 29 июля, но не имелось новых данных о правах и обязанностях, штатах должностных чинов войск, штабов и учреждений…

Кабинет Деникина осадили, круглые сутки тут добивались справок, выписок. Сотни недоуменных вопросов сыпались со всех сторон и требовали разъяснения Главного штаба. Но телеграф был перегружен, и Деникин решал по-своему.

Сделали списки личного состава по 8-й, а также по новой 3-й армиям, как появился петербургский фельдъегерь и доставил свеженькое «Положение». Оно с прежним не сходилось, вся предыдущая работа пошла прахом. Лихорадочно схватились за новую.

Первая мобилизационная неделя в Киеве стала кошмаром, и все же тут, по хватке Деникина, постарались, как и везде по войсковой России. Сосредоточили армии к установленным срокам.

Главнокомандующим Юго-Западным фронтом стал генерал Н. И. Иванов, который прославится в этой войне как полководец, двигавший к победе десятки корпусов. Но он не обладал талантом стратега, больше был хозяйственником и «отличился» до этого лишь подавлением Кронштадтского восстания. Славу Иванову обеспечит приданный ему начальником штаба 57-летний генерал Михаил Васильевич Алексеев. Он, прекрасный стратег, главный участник предварительной разработки плана войны на австрийском фронте, будет фактическим руководителем боевых частей.

Алексеев, точно как Деникин, был сыном выслужившегося из фельдфебелей офицера, к тому же участника Севастопольской обороны. Выпускник Московского пехотного юнкерского училища Алексеев в составе отряда генерала Скобелева на русско-турецкой войне дрался под Плевной, получив ранение. Был ординарцем легендарного полководца, впоследствии удостоился орденов за храбрость. Окончил Академию Генштаба первым в своем выпуске с Милютинской премией. Позже профессор Академии, он занимал должности в Главном штабе, в японскую войну– генерал-квартирмейстер. Перед Первой мировой являлся начштаба Киевского округа, потом командиром 13-го армейского корпуса.

Командующим 8-й армией Юго-Западного фронта назначили білетного генерала Алексея Алексеевича Брусилова. Генеральский сын, он окончил Пажеский корпус. Участвовал в русско-турецкой войне на Кавказе, где потом командовал 12-м армейским корпусом. Перед Первой мировой являлся помощником командующего войсками Варшавского военного округа. Сначала, получив 8-ю армию, Брусилов на таком крупном для него посту будет прислушиваться к своему начштаба генералу Ломановскому. Потом блестяще разовьет собственный военный гений.

Антон Иванович вошел в армию Брусилова генералом-квартирмейстером, с такой же должности загорелась на русско-японской войне звезда Алексеева. С большим облегчением Деникин сдал свои «мобдела» прибывшему из отпуска дежурному генералу, погрузился в развертывание и задачи 8-й армии Юго-Западного фронта.

* * *

Отечественная, Великая война, как ее называли русские, Первая мировая, как ее утвердили на Западе и в СССР, началась 1 августа 1914 года. «Отечественной» она стала в России, потому что, в отличие от японской, ее поддержал весь народ. Патриотически настроенную армию возглавил Верховным Главнокомандующим великий князь Николай Николаевич, дядя императора.

Политики же, как обычно, мудрили. Радикальные либералы долго спорили, пока газета кадетов «Речь» не вышла 4 августа, цитируя Высочайший манифест:

«В грозный час испытания да будут забыты внутренние распри, да укрепится еще сильнее единение царя с народом». Эти знаменательные слова Высочайшего манифеста точно указывают основную задачу текущего момента».

Петербургские эсеры поругались с парижскими, ратовавшими за «участие революционной демократии в самозащите народа». Петербуржцы во главе с Керенским стали против «оборонческой политики», протестуя против войны. У социал-демократов ряд их экономистов оправдывал войну против Германии, за что выступил и патриарх анархистов Кропоткин. Лишь большевики сразу взяли курс на пораженчество.

Все эти «политпятнышки» не отразились на общем патриотическом подъеме России. Госдума единодушно откликнулась на призыв государя «стать дружно и само отверженно на защиту Русской земли». Ее национальны фракции, и поляки, и литовцы, и татары, и латыши, выразили в своей декларации «непоколебимое убеждение в том, что в тяжелый час испытания… все народы России объединенные единым чувством к родине, твердо веря правоту своего дела, по призыву своего государя готовь, стать на защиту родины, ее чести и достояния».

Деникин в связи с этим отмечал:

«Это было нечто большее, чем формальная декларация. Это свидетельствовало об историческом процессе формирования РОССИЙСКОЙ НАЦИИ, невзирая на ряд ошибок правительственной политики и невзирая на некоторые проявления национальных шовинизмов, часто привносимых извне».

Фронтовую же ситуацию генерал Деникин видел так.

После окончания мобилизации и сосредоточения силы Антанты ее вооруженные части соотносились с противниками как десять к шести. Но в этом превосходстве требовалось учитывать слабость бельгийской армии. Сербская же была храбра, но имела характер милиции – неорганизованная, несоответствующая современной вооруженности и снаряжению. Поэтому преимущество австрийцев по артиллерии, особенно тяжелой, немцев – по технике и организации даже перевешивало разницу с войсковой численностью Антанты.

Трудно приходилось России с ее громадными расстояниями, недостаточной сетью железных дорог, затруднявшей переброску войск. Промышленность не справлялась с возросшими военными потребностями. И если на западноевропейском фронте противники начали состязаться в мужестве и технике, то русские в первые два года войны старинно противопоставили совершенной немецкой технике к мужеству только кровь.

Германский военный план, основанный еще авторитетнейшим генералом А. фон Шлифеном, намечал первоначально расправиться с Францией, главно ударив через Люксембург и Бельгию; потом – с Россией. Для этого немцы собрали на своем правом крыле в семь раз больше сил, чем на левом. Но новый начальник их генштаба X. И. Мольтке, как ядовито отмечал Деникин, не блистал талантами своего знаменитого отца фельдмаршала X. К. Мольтке, разгромившего Австрию в 1866 году и Францию в 1871. Он изменил план фон Шлифена, ослабив ударный кулак на пять корпусов.

Три корпуса немцы отправили для охраны Эльзаса и Лотарингии, а два нацелили на Восточную Пруссию, куда удобно было вторгаться русским. Стратегическими интересами Мольтке-младший пожертвовал ради престижа. Это, возможно, и не дало немцам шансов взять Париж, но русским в Восточной Пруссии попало.

Французы же не только не обращали внимание на данные комбинации, а и вообще не ожидали удара через Бельгию. Они развернули почти все свои армии вдоль восточной границы. Так что 16 августа немцы легко отбросили бельгийскую армию к морю и взяли Льеж. Французы и британцы выдвинулись навстречу, но отошли после Пограничного сражения. Французские войска еще безуспешно пытались атаковать в Эльзасе и Лотарингии. Главнокомандующий германской ударной группой генерал Клук стал приближаться к Парижу.

В конце августа французы по всему фронту отступали к Марне. Они с британцами, как могли, обороняли Париж, а французское правительство бежало в Бордо. Оно взывало к России с дикой просьбой перебросить к ним четыре русских корпуса через Архангельск. Французские лидеры требовали скорейшего перехода русских и в наступление на германскую территорию.

Деникин тяжело пережил разразившуюся в результате этого русскую катастрофу 2-й армии Северо-Западного фронта генерала А. В. Самсонова, проявившего себя в японскую войну, отлично помогавшего в одном из рейдов генералу Мищенко. И особенно нелегко было Антону Ивановичу видеть, как пострадал в этом его так же любимый генерал П. К. фон Ренненкампф, командовавший 1-й армией Северо-Запада.

Суть происшедшего самопожертвования русских для Франции Деникин определил следующим образом.

Согласно русско-французской конвенции, если немцы ударят по Франции, наш Северо-Западный фронт должен был наступать на четырнадцатый день мобилизации, а Юго-Западный – на девятнадцатый. Эта порука русских генштабистов была легкомысленной. Мобготовность Северо-Запада установилась лишь на двадцать восьмой день, причем к войскам не успели подойти все транспорты, хлебопекарни, а у Самсонова некоторые дивизии не имели даже обозов. И когда его части ушли от железных дорог, остро недостало обеспечения, начали голодать.

Во главе Северо-Западного фронта стоял генерал Я. Г. Жилинский, он был начштаба в японскую войну у дальневосточного горе-наместника адмирала Алексеева. Потом Жилинский занимал другие высокие посты, что по его бездарности вызывало недоумение у многих военных. Поэтому, когда такой главком выпустил из рук управление своими войсками, бросая их «не туда», никто не удивился. Все надеялись, что великолепные Самсонов и фон Ренненкампф сумеют выйти из любого положения.

Сначала так и было. Их армии вторглись в Германию, стремясь отрезать немецкие корпуса от Вислы и взять Восточную Пруссию. Армия генерала Притвица развернула один корпус заслоном на Самсонова, а двумя ударила на Ренненкампфа. Тот, хотя имел 350 орудий против пятисот германских, в бою у Гумбиннена тяжело поразил противника, начавшего отступать.

Притвица немедленно сменили инициативным Гинденбургом с начштаба Людендорфом. Эти быстро сориентировались благодаря отличной немецкой разведке, открыли все карты русских. Наши штабы передавали директивы фронта и армии войскам радиотелеграммами – в незашифрованном виде…

Немцы прекратили отступление, усилились подкреплениями с французского фронта. Действия же русских генералов рассогла-совались из-за плохих разведчиков, расстройства тыла, путаницы главкома. Ренненкампф, следуя указанию Жилинского, двинулся на запад, чтобы отбросить немцев к морю, блокировать Кенигсберг. Самсонов вместо северного направления для совместных действий с Ренненкампфом уклонился к западу, растянул свою армию на 210 километров.

Гинденбург сделал контрманевр, диаметральный прежней попытке Притвица. Он заслонился от Ренненкампфа и всеми силами ударил по Самсонову. Два русских корпуса полностью погибли, остатки армии отступили к Нареву. Самсонов в разгар боев со штабом находился на передовой, пока в окружении не потерял связи со штабом фронта и своими корпусами. Неминуемый плен был для него позором, в ночь на 30 августа генерал Самсонов застрелился.

Ренненкампф получил приказ выручать Самсонова лишь 27 августа. До того тянулось 95 километров. Ренненкампф выступил утром 28-го, но было поздно. Теперь Гинденбург обрушился на него. Ставка приказала Ренненкампфу: «Ни шагу назад». Но генерал, уже надломленный трагедией Самсонова, в тяжелейших боях отступил до Немана.

Русским захватить Восточную Пруссию не удалось, зато они оттянули силы, средства, внимание противника от англо-французского фронта в решающие дни сражения на Марне. Маршал Фош сказал об этом: «Если Франция не была стерта с лица Европы, то этим прежде всего мы обязаны России».

Главком Жилинский всю вину поражений Северо-Западного фронта свалил на Ренненкампфа, но сменили его самого на генерала Рузского. Деникин считал, что судьба его бывшего доблестного командира после стала трагичней даже самсоновской.

Ренненкампфа будут травить, что предал Самсонова, а он не мог оправдаться, потому что нельзя доказывать засекреченными материалами фронтовой операции. И столь дерзко-отважный генерал сломается, как лопается и отличная сталь. В следующих дел ах у него не останется прежней инициативы и решимости. В ноябре 1914 года Ренненкампфа отрешат от командования армией, Павел Карлович станет жить в Петербурге. Когда весной 1915 года начнется гонение на всех с немецкими фамилиями, вплоть до немецких погромов в столицах, фон Ренненкампфа открыто назовут изменником.

В 1917 году взявшее власть Временное правительство арестует Ренненкампфа за подавление беспорядков на Транссибе в 1906 году. После Октябрьского переворота Ренненкампф уедет в Таганрог. Там в марте 1918 года Павла Карловича арестуют по приказу Антонова-Овсеенко. Тот предложит генералу занять высокий пост в Красной Армии. Фон Ренненкампф откажется, и тогда его насмерть изрубят шашками. А он палачей бескровно усмирял на Сибирской «железке»…

Одновременное Восточно-Прусской операцией Северо-Западного фронта Юго-Западный в Галицийской битве нанес крупное поражение австро-венграм. В начале сентября его части взяли Львов. Армия генерала Брусилова, где был Деникин, развернувшись от Львова до Днестра, рвалась в дальнейшее наступление.

В первых сражениях брусиловцев Деникин участвовал генералом-квартирмейстером, но лишь составление директив, диспозиций его никак не удовлетворяло. Как и на японской войне, Деникин только и ждал случая, чтобы ринуться в бой.

Подобно дальневосточной оказии, Деникину снова повезло, если так можно сказать о смертельной опасности. Через его штаб шла телеграмма о новом назначении командира 4-й стрелковой бригады. Получить в командование прекрасную бригаду было пределом желаний Антона Ивановича! Он обратился к Брусилову об этом с горячей просьбой.

6 сентября 1914 года генерал Деникин стал командиром той знаменитой бригады, о чем Брусилов, и став советским военачальником, отметит в воспоминаниях: «Генерал Деникин по собственному желанию служить не в штабе, а в строю, получил 4-ю стрелковую бригаду, именуемую «Железной», и на строевом поприще выказал отличные дарования боевого генерала».


Генерал Деникин

Командир 4-й стрелковой бригады генерал-майор Деникин (в центре) со своим штабом, город Осек, 8 (21) декабря 1914 года


«Железная» 4-я стрелковая бригада прославилась в русско-турецкую войну. Под командой генерала «Вперед» Гурко она знаменито перешла Балканы, героически дралась на Шипке. Стрелки молниеносным броском выручили истекавший кровью гарнизон Шипки, встали на перевале и не уступили пяди его. С тех пор бригаду окрестили «Железной», название вошло в войсковой обиход, утвердившись в высочайшем рескрипте о ее подвигах. Прощаясь с «железными», Гурко сказал:

История оценит ваши подвиги. Дни, проведенные с вами, стрелки, я считаю и всегда буду считать самыми лучшими днями своей жизни.

Как бы эстафету получил Деникин от бывшего командира бригады генерала Боуфала. Тот поручиком на казачьем коне первым ворвался на Шипку. Деникин принял бригаду в свои железные руки. За два следующих года, с 1915-го развернутую в дивизию, генерал покрыл ее новым венцом славы. Советская цензура, всячески вытравляя из современных ей материалов все связанное с именем Деникина, постаралась похоронить наследие «железных» стрелков, но ныне склоним головы перед их честью и подвигами в Отечественной Первой мировой войне…

«Железную» часть под командой Деникина называли еще «пожарной командой» 8-й армии. Почти никогда она позиционно не останавливалась. Кончался очередной кровавый бой, Брусилов отводил «железных» в свой резерв лишь на два-три дня отдохнуть. И снова бросал их в самое пекло, неважно какое: прорыв или хаос отступления. Постоянные потери «железных» деникинцев были таковы, что часть побывала в составе четырнадцати корпусов.

Магия истории. В первых же боях Железной бригады под командой Деникина он под пулями познакомился с двумя генералами, которые первыми возглавят казачество и российских офицеров в борьбе против красных: с Калединым и Корниловым.

53-летний в это время Алексей Максимович Каледин родился в Усть-Хоперской станице, закончил Михайловское артиллерийское училище и Академию Генштаба.

44-летний Лавр Георгиевич Корнилов являлся сыном казашки и казачьего офицера. Закончил Сибирский кадетский корпус, Михайловское артиллерийское училище и Академию Генштаба. Отличился в военной разведке, работая в Афганистане, Персии, Белуджистане, Индии. Георгиевский кавалер русско-японской войны, он потом был военным атташе в Китае. Перед Первой мировой войной командовал 8-м пехотным Эстляндским полком, бригадой 9-й Сибирской стрелковой дивизии…

В продолжающейся Галицийской битве, наступая от Львова, Брусилов передал начальнику 12-й кавалерийской дивизии генералу Каледину 14-й полк доблестного Станкевича из Железной бригады, который и взял форты города-крепости Миколаева, того самого, что учился в юнкерском вместе с Деникиным.

Деникин вел своих быстрыми маршами вдоль Днестра. С шестого по двенадцатое сентября они встали против генерала Конрада в Гродекском сражении, где главная тяжесть легла на растянутую армию Брусилова и особенно на 24-й корпус по левому флангу, в центре которого уперлись «железные».

Правее бригады Деникина воевала измочаленная 48-я пехотная дивизия, которую недавно принял генерал Корнилов. Своим правым флангом корпус сильно выдвинулся, на него бросились австрийцы. Бешеной атакой они врезались в ряды русских, еще штурм… Деникин видел, как лава врага топит правый корпусной фланг. Вот-вот он дрогнет…

Видел и Корнилов, но в его дивизии остался последний истрепанный батальон и россыпь рот. Корнилов только начал командовать, бойцы не знали, на что способен этот узкоглазый, словно изваянный генерал… Под шквалом огня он выскочил вперед и закричал последнему батальону! Генерал первым пошел впереди рванувшихся за ним цепей в вихри огня.


Генерал Деникин

Главнокомандующий Великий князь Николай Николаевич поздравляет командира «железных» стрелков генерала Деникина с успехом, Галиция, 1915 год


Контратака оловянно шагающего Корнилова с падающим и летящим батальоном отбросила австрийцев. Но вскоре они его дивизию обошли. Генерал отвел уцелевших за спины деникинцев.

Австрийцы обрушились и с юга на Миколаев, была угроза всей 8-й армии. Тогда генерал Каледин бросил своих конников вперед! Казаки понеслись на прорвавшихся, рубя их. Когда, посеченные пулеметами, калединцы откатывались, стеной поднимались стрелки из полка Железной бригады. И снова лихо, в кровавую мясорубку неслись калединские эскадроны…

После разгрома корниловской дивизии Деникин стоял перед открытым флангом. Он бросил туда свой последний резерв, который железно прикрыл бригаду. Она в аду отбивалась трое суток.

Выручили русские армии с севера, опрокинувшие там заслон неприятеля. Австрийцы панически бежали, бросая оружие, обозы, пушки, толпами сдаваясь в плен, где их набралось сто тысяч. В Галицийской битве они потеряли 326 тысяч убитыми и 400 орудий. Русским бои встали в 230 тысяч убитыми и 94 орудия. Потом австрийская армия уже не оправилась и воевала лишь при большой поддержке германских дивизий.

После сражения генерала Деникина наградили Георгиевским оружием, в грамоте Его Императорского Величества было сказано: «За то, что Вы в боях с 8 по 12 сентября 1914 г. у Гродека с выдающимся искусством и мужеством отбивали отчаянные атаки превосходного в силах противника, особенно настойчивые 11 сентября, при стремлении австрийцев прорвать центр корпуса; а утром 12 сентября сами перешли с бригадой в решительное наступление».

В следующей крупной Варшавско-Ивангородской операции русские остановили наступление австро-венгров и германцев на Иван-город, отразили германский удар на Варшаву. В октябре наши армии перешли в контрнаступление, отбрасывая противника на исходный рубеж.

В октябрьские дни Железная бригада прикрывала подступы к городу Самбору. Девять дней она отбивала упорные атаки австрийцев, Брусилову пришлось ввести в бой весь резерв 8-й армии. Русские безуспешно пробовали контратаковать.

24 октября Деникин, выучивший наизусть лежащие через полтысячи шагов австрийские траншеи, засек их ослабление. Без артподготовки он поднял бригаду, полки бросились вперед.

Налет был тем «снегом на голову», которым Антон Иванович валил еще с архангелогородцами. Австрийцы кинулись врассыпную, в их окопах генерал успел черкнуть краткую телеграмму в штаб корпуса: «Бьем и гоним австрийцев».

«Железные», расстреливая беспорядочно отходящего противника, полным ходом углублялись в тыл. Впереди было село Горный Дужек со штабом эрцгерцога Иосифа. Деникин ворвался в него с передовыми частями.

Эрцгерцог Иосиф как раз собирался завтракать, он не поверил, что здесь могут оказаться русские. Лишь услышав на улицах их пулеметы, бежал со штабом…

Деникин вошел в его резиденцию к нетронутому завтраку. На накрытом столе – кофейный прибор с вензелями эрцгерцога, в кофейнике – горячий кофе. Антон Иванович пригласил своих офицеров к столу. Согрелись хорошим австрийским кофе.

Когда Деникин донес о взятии села в штаб корпуса, там не поверили, потребовали повторить: «Не произошло ли ошибки в названии?»

Семь лет спустя после этого боя Деникин с семьей эмигрантом будет в Будапеште. К постели больной годовалой дочки Марины, которую отец любил называть Машей (она станет версальской Мариной Антоновной), вызовут врача. Доктор, войдя, первым делом осведомится у Антона Ивановича:

– Не тот ли вы генерал, что командовал Железными стрелками?

Деникин подтвердит. Тогда доктор бросится к нему и оживленно пожмет руку.

– Мы с вами чуть не познакомились в Горном Лужке! Я был врачом в штабе эрцгерцога Иосифа.

Тогда в Венгрии Деникин много раз встретится со своими бывшими врагами, с «крестниками», взятыми в плен его частями. Особенно дружелюбно будет общение с офицерами 38-й гонведной дивизии, прекрасно показавшей себя в боях с «железными». Еще не кончались времена старого боевого рыцарства…

С занятием Горного Лужка открылось важное для наступления шоссе Самбор-Турка. За этот бросок Железной бригады Деникин получил орден Святого Георгия 4-й степени…

Ложился на фронтах русский офицерский корпус, идя в атаки впереди, следуя Самсонову, Корнилову, Деникину, всем лучшим командирам довоенного образца. За первый год этой войны погибнет почти весь кадровый офицерский состав пехоты, к ее концу останется один-два кадровика на полк. Убитыми на тысячу человек будет 60 солдат и 83 – офицера. Так же было и в японскую из тысячной численности погибших: 45 солдат – 78 офицеров.

Почему? Об этом в 1900 году в «Собрании писем старого офицера к своему сыну. Наставлении к самодисциплине и самовоспитанию» было выведено:

«Офицерское сословие есть благороднейшее на свете, так как его члены не должны стремиться ни к выгоде, ни к приобретению богатства или других земных благ, но должны оставаться верны своему высокому, святому призванию, руководясь во всем требованиями истинной чести и сосредоточивая все мысли и чувства на самоотверженной преданности своим высшим военачальникам и Отечеству».

Русское офицерство свято исполняло свой долг и потому, что, как на поле Куликовом, встали рядом непобедимые люди в рясах.

9-й Казанский драгунский полк под бешеным огнем мялся на месте, хотя командир кричал атаку. Полковой священник, очень застенчивый отец Василий Шпичек, сидел на своей лошадке среди драгун, пока не выдержал. Он вдруг понесся вперед с криком:

– За мной, ребята!

Первыми рванулись за ним офицеры, потом с воплем ринулся полк. Они смели противника…

В октябре 1914 года разбитый в бою линейный заградитель «Прут» уходил под воду. Моряки тонули, хватаясь в волнах за редкие шлюпки. Священник корабля, иеромонах Бугульминского монастыря старец Антоний Смирнов один стоял на кренящейся палубе, осеняя наперсным крестом умирающих в море. Ему кричали, чтобы прыгал в шлюпку! Но нельзя Антонию было отнимать последнее место у ближнего. Старец успел надеть ризу и поднять в руках Евангелие. Борта уже захлестывала вода. Антоний благословил еще раз тонущих, спустился в трюм и пошел на дно с «Прутом»…

Полковые священники, подоткнув рясы, шли в атаки впереди с крестом в руках: отец Павел Смирнов 154-го Дербентского пехотного, иеромонах Александр Тарноуцкий Гвардейского стрелкового, несколько батюшек пало так в бою 318-го Черноморского пехотного. Другие священники гибли, когда перевязывали и вытаскивали раненых с боевых полей.

За время существования офицерского Георгиевского креста с Екатерины II до этой войны его наградой было удостоено лишь четверо священников. На Первой мировой орден получат четырнадцать героев-пастырей. Более ста полковых батюшек за их подвиги будут награждены наперсными крестами на Георгиевской ленте.

В русско-японскую войну на всю русскую армию убили одного священника, хотя корабельные иеромонахи погибли в Цусимском и других морских боях; а ранило и контузило в Маньчжурии около десяти батюшек. В Первую мировую убьют и умрет от ран три десятка священников, четыреста батюшек получат ранения. Сто военных священников попадет в плен. «Пленение священника свидетельствует, что он находился на своем посту, а не пробавлялся в тылу, где не угрожает опасность», – как разъяснит позже последний протопресвитер императорской Русской армии и флота отец Георгий Щавельский.

Пастырский костяк церкви, на рубеже XIХ-ХХ столетий вступившей в золотой век русского богословия, был под стать довоенному офицерскому корпусу. Прекрасные православные «кадры» скосит уже большевистская противорелигиозная война.

* * *

В ноябре 1914 года Железная бригада почти не выходила из боя в предгорьях Карпат. 8-я армия Брусилова стремилась охватить горные перевалы, австрийцы – деблокировать осажденную русскими крепость Перемышль.

Брусилов поручил 8-му и 24-му корпусу с «железными» и дивизией Корнилова взять главный хребет от Лупковского до Ростокского перевалов. Дальше рассказ необходимо повести устами генерала Деникина, потому что он горячился по этому поводу до старости:

«Брусилов четыре раза менял задачу, пока не отредактировал окончательно: корпусам перейти в наступление с целью отрезать путь отступления к югу и уничтожить противника, укрепившегося к западу от Ростокского перевала. Причем 24-й корпус должен был возможно глубже охватить правый фланг противника. Исполнить эту директиву можно было, только перейдя Карпатский хребет и спустившись в Венгрию. Я считаю нужным подчеркнуть это обстоятельство потому, что оно в дальнейшем послужит для характеристики ген. Брусилова и как полководца, и как человека. (Ген. Брусилов остался в советской России и сотрудничал с сов. властью.)

Ген. Брусилов питал враждебные чувства к ген. Корнилову, усилившиеся после того, как Корнилов сменил его впоследствии на посту Верховного главнокомандующего и столь резко разошелся с ним – попутчиком советской власти – в дальнейшем жизненном пути. В своих воспоминаниях, написанных при большевиках, Брусилов возвел на 24-й корпус и в особенности на Корнилова несправедливые обвинения. 24-му корпусу якобы было приказано им «не спускаться с перевалов». Корнилов же «из-за жажды отличиться и горячего темперамента… по своему обыкновению, не исполнил приказа своего корпусного командира и, увлекшись преследованием, попал в Гуменное, где был окружен и с большим трудом пробился обратно, потеряв 2 тысячи пленными, свою артиллерию и часть обоза…». Брусилов, по его словам, хотел предать Корнилова военному суду, но по просьбе командира корпуса (ген. Цурикова) ограничился выговором в приказе… им обоим.

Вот как пишется история при большевиках.

А вот как дело происходило на самом деле.

Виновником неудачи был исключительно сам ген. Брусилов, но, заботясь о своей славе и пользуясь тем одиумом, который вызывало у большевиков имя Корнилова, свалил вину на него и других».

Итак, как далее свидетельствует Деникин, брусиловские части перешли в наступление. «Железные» двигались восточнее Лупковского перевала, корниловцы – на Ростокский перевал, между ними и деникинцами – 49-я дивизия. Все они получили приказ корпусного овладеть главным Бескидским хребтом Карпат и вторгнуться в Венгрию.

Корниловцы в горячем бою взяли «свой» перевал и спустились на Венгерскую равнину, ворвались в важный железнодорожный узел Гуменное. 49-я дивизия тоже сделала свое дело. Тяжелее всех пришлось Деникину. Справа от него захлебнулось наступление 8-го корпуса. Чтобы помочь ему и пробить себе путь, «железные» три дня дрались у Лупкова, пока не уничтожили на Лупковской станции и в городе несколько австрийских частей, взяв две тысячи уцелевших в плен.

Другие австрийские полки еще сидели на перевале, прижимая 8-й корпус. Чтобы окончательно прорваться вниз, надо было рискованно заходить им в тыл. Погода: мороз и вьюга, метель заволакивала лощину и снежно слепила глаза. Деникин рискнул – оставил свою артиллерию, обоз под защитой одного батальона. Сели на часть выпряженных лошадей, навьючив сухарями и патронами.

Впереди были лишь обледенелые, бездорожные склоны гор в мелком кустарнике, с одними козьими тропами, но по таким прорывались в Альпах суворовцы и сами «железные» к Шипке.

«Железные» полки с Деникиным снова прошли такой путь. Сжимая онемевшими руками винтовки, они обрушились в снежной пыли на австрийцев, греясь в рукопашной. Опрокинули и устремились вниз, врываясь на плечах врага в деревни, опорные пункты. Смели отряд на узле шоссейных дорог, взяли станцию и город Мезоляборч.

В этом Карпатском переходе Железная бригада в четыре тысячи штыков захватила 3730 пленных, горы оружия, снаряжения, 9 орудий и эшелон с ценным грузом. Расплатились на перевалах и склонах деникинцы 164 убитыми, ранило свыше тысячи. Перед ними как на ладони лежала главная питательная артерия австрийского фронта: «железка» Мезоляборч – Гуменное. Поставленную задачу все части корпуса выполнили… как стряслось с Корниловым.

Его дивизию не прикрыли с востока. Чем дальше корниловцы уходили на юг, тем все больше им грозили удары во фланг и тыл. Сообразив это, Корнилов заслонился одним полком в тех направлениях. Понял опасность и корпусной командир, стал названивать Брусилову. Тот неожиданно заявил, что брать Гуменное и не входило в его расчеты, стал настаивать, чтобы Корнилов вернулся обратно на перевал.

Командир 24-го корпуса взволнованно отстоял действия Корнилова, он сам же по директиве Брусилова направлял весь корпус в Венгрию. Брусилов согласился оставить как есть, но подкреплений корниловцам не дал. Хотя, как указывает Деникин, свободные части поблизости были.

Тогда с востока и обрушились австрийцы на Корнилова, отбросили его снова к перевалу, где он два дня дрался тремя полками с полуторной австрийской дивизией.

Когда пришел приказ отходить, Корнилов сражался уже почти в полном окружении. Единственно свободной остался крутой серпантин горной дороги. Корниловцы, отбиваясь, двинулись по нему, но у местечка Сины им перерезали и этот путь. Чтобы пропустить свою артиллерию через поселок, надо было драться на его улицах. У Корнилова остались лишь случайные команды и рота саперов. Генерал повел их в атаку… И дивизия вырвалась из кольца, не оставив ни одного орудия, захватив с собой еще две тысячи пленных! Потеряли только два зарядных ящика.

Это то, что с полным знаком наоборот оболгал Брусилов позже: «… потеряв 2 тысячи пленными, свою артиллерию и часть обоза».

Бывший и советский паж постарается осрамить Корнилова Лавра Георгиевича. «Железной» же бригаде и тогда были увесистые лавры. Она получила телеграмму от Верховного: «С горячей благодарностью»; от корпусного: «С полным восхищением несравненной доблестью». И сам Брусилов, столь осуждавший в советском мундире такой «самовольный» бросок в Венгрию, телеграфировал Деникину:

«Молодецкой бригаде за лихие действия, за блестящее выполнение поставленной ей задачи шлю свой низкий поклон и от всего сердца благодарю Вас, командиров и героев-стрелков. Перенесенные бригадой труды и лишения и славные дела свидетельствуют, что традиции старой Железной бригады живут в геройских полках и впредь поведут их к победе и славе».

Гражданская война расколет Корнилова, Деникина и Брусилова, как и других отличных, талантливейших офицеров высокого довоенного «образца». «Погоду» у белых и красных, конечно, сделают не они, единично уцелевшие старые кадровики, а те, кто натянет офицерские погоны из студентов, разночинья, став не «самым благороднейшим офицерским сословием на свете». Всё после кровавого военного серпа Первой мировой у нас в стране измельчает. Эта война, названная в Российской империи Великой, кончит Россию как Великую по доблестям человеческого характера и как Святую – по духу.

Яркий пример тому и великолепный в Первую мировую Брусилов. А в мае 1920 года он согласится принять должность председателя Особого Совещания при Главнокомандующем вооруженными силами Республики. Потом будет служить в центральном аппарате Красной Армии инспектором кавалерии, особо важным порученцем при РВС

СССР. Его «Мои воспоминания», которые цитировал Деникин, выйдут в 1929 году – через три года после кончины бывшего генерала.

Была ли смерть Брусилова покойной? Да – в том смысле, что не успели его расстрелять до беспощадных тридцатых годов и на «царских» офицеров. Но она приблизилась в духовном аду. Брусилов считал себя жестоко обманутым заместителем Троцкого Склянским, сулившим, будто переход к ним генерала спасет бывших офицеров от преследований и террора. Трагедия души началась у Брусилова, когда узнал о массовых расстрелах тысяч врангелевцев, оставшихся в Крыму, поверивших в красную амнистию.

Царский «кадр» Брусилов был неизгладимой довоенной имперской закваски… А пока, в декабре 1914 года он, «обычно энергичный и решительный», как с уважением отмечает Деникин, быстро оправившись от некоторых неудач его частей, контрнаступает. К концу года его армия в составе Юго-Западного фронта вновь занимает линию Карпат.

В начале 1915 года Юго-Западный фронт проводил новую Карпатскую операцию, в ее ходе противник был отброшен к границам Восточной Пруссии. В марте капитулировал осажденный русскими 120-тысячный гарнизон Перемышля. Тяжелые карпатские бои продолжались до апреля, когда русские из-за острого недостатка в вооружении и боеприпасах прекратили активные действия.

Случился снарядный голод и потому, что русские, по традиции отечественного шапкозакидательства, собирались «свернуть немца» этак за полгода. В первые месяцы лупили из орудий бессчетно. Вот и дошли сначала до двух снарядов на выстрел, к весне – в ноль. А специфически сказать: не предполагали, что в этой войне напряжение огневого боя достигнет небывалых и неожиданных размеров, опрокинув все теоретические расчеты и российской, и западноевропейской военной науки.

Оборотистые западные наши союзники быстро справились с этим, создав огромные арсеналы, и отмахнулись от русских, которые платили не железками, а кровью, спасая их парижи. Об этом свидетельствовал в своих воспоминаниях Ллойд Джордж:

«Когда летом 15 г. русские армии были потрясены и сокрушены артиллерийским превосходством Германии… военные руководители обеих стран (Англия и Франция) так и не восприняли руководящей идеи, что они участвуют в этом предприятии вместе с Россией и что для успеха этого предприятия нужно объединить все ресурсы так, чтобы каждый из участников был поставлен в наиболее благоприятные условия для достижения общей цели. На каждое предложение относительно вооружения России французские и британские генералы отвечали и в 1914– 15 гг., и в 1916 – что им нечего дать и что, если они дают что-либо России, то лишь за счет своих собственных насущных нужд. Мы предоставили Россию ее собственной судьбе и тем самым ускорили балканскую трагедию, которая сыграла такую роль в затяжке войны».

Русские не щадили себя, не беспокоились о них и «друзья», но печально, что и свои своих не жалели – как всегда в нашей суровой истории. Деникин пишет:

«С декабря армии Юго-Западного фронта употребляли нечеловеческие усилия, чтобы форсировать Карпаты. В жестокие морозы, в снежные вьюги о крутые, обледенелые скаты гор буквально разбивались наши силы, наш порыв и таяли наши ряды. Мобилизация не проявила бережного отношения к кадрам, а учета унтер-офицеров запаса, этого нужнейшего остова армии, совсем не вела. Потому в начале войны роты выступали в поход, имея 5–6 офицеров и до 50 процентов унтер-офицеров на должностях простых рядовых. Этот драгоценный элемент и погиб в первых боях. Кадры почти растаяли, и пополнения приходили недоученными и… безоружными».

О феврале 1915 года, когда австрийцы в очередной раз навалились, Брусилов вспоминал:

«Первое, что мною было сделано, это приказание немедленно перейти в контрнаступление, и я направил туда 4-ю стрелковую бригаду для поддержки отступающих частей. Эта бригада всегда выручала меня в критические моменты, и я возлагал на нее самые трудные задачи, которые она каждый раз честно выполняла».

Железная «пожарная команда» шла помогать сводному отряду генерала Каледина под Лутовиско. Деникин описывает:

«Это был один из самых тяжелых наших боев. Сильный мороз; снег – по грудь; уже введен в дело последний резерв Каледина – спешенная кавалерийская бригада.

Не забыть никогда этого жуткого поля сражения… Весь путь, пройденный моими стрелками, обозначался торчащими из снега неподвижными человеческими фигурами с зажатыми в руках ружьями. Они – мертвые застыли в тех позах, в каких их застала вражеская пуля во время перебежки. А между ними, утопая в снегу, смешиваясь с мертвыми, прикрываясь их телами, пробирались живые навстречу смерти. Бригада таяла… Рядом с железными стрелками, под жестоким огнем, однорукий герой, полковник Носков, лично вел свой полк в атаку прямо на отвесные ледяные скалы высоты 804…

Тогда смерть пощадила его. Но в 1917 г. две роты, именовавшие себя «революционными», явились в полковой штаб и тут же убили его. Убили совершенно беспричинно и безнаказанно, ибо у военных начальников власть уже была отнята, а Временное правительство – бессильно…

Неожиданно подъехал Каледин. Генерал взобрался на утес и сел рядом со мной, это место было под жестоким обстрелом. Каледин спокойно беседовал с офицерами и стрелками, интересуясь нашими действиями и потерями. И это простое появление командира ободрило всех и возбудило наше доверие к нему.

Операция Каледина увенчалась успехом. Железная бригада овладела рядом командных высот и центром вражеской позиции, деревней Лутовиско, захватив свыше 2 тыс. пленных и отбросив австрийцев за Сан.

За эти бои я был награжден орденом Георгия 3-й степени».

* * *

В начале марта бригада Деникина затыкала очередной прорыв у горы Одринь. Оказалась в западне: полукольцом били по ней, снайперски уничтожая и одиночек…

Тянутся дни, снова тает очередной состав бригады, убили и командира 16-го полка барона Боде. Выходят из строя последние подразделения. Но если «железные» уйдут, отступят и соседи из 14-й пехотной дивизии. А ее командир надрывно доносит в штаб:

– Кровь стынет в жилах, когда подумаешь, что впоследствии придется брать вновь те высоты, которые стоили нам потока крови!

Деникин остается. Он переносит свой полевой штаб к окопам в деревню Творильню. Обедают там, пуля разбивает окно, с брызгами раскалывает тарелку на столе! Еще попадание: пуля вонзается в спинку стула… Выходя из хаты, прикрываются пулеметным щитом.

Австрийцы наседают, пытаясь отрезать от реки Сан, но их отбрасывают и отбрасывают. Там дерется Железный Степаныч, как называют его солдаты, несмотря на молодость. Этот бесстрашный 26-летний подполковник 13-го полка будет легендой и у белогвардейцев.

Подполковник Николай Степанович Тимановский ушел добровольцем-гимназистом на русско-японскую войну. Был тяжело ранен под Мукденом, стал Георгиевским кавалером. Потом, сдав офицерский экзамен, попал в 13-й полк Железной бригады. В Первую мировую удостоится офицерского Георгия и Георгиевского оружия за доблесть, полковника – за боевые отличия. Станет командиром Георгиевского батальона при Ставке Верховного главнокомандующего…

Бригада гибнет, а уходить – только плохоньким мостом через Сан, понтонов нет. Весна бурлит реку, если вздуется, снесет и последний мост… Все штаб-офицеры 13-го полка выбиты, его командира тяжело ранят прямо на выходе из штабной хаты.

Деникин мрачно ходит из угла в угол. Встает из-за стола его начальник штаба полковник Марков. Он среднего роста, поджарый, черноволосый. На «рыцарском» лице с острыми усами и бородкой блестят темные глаза.

– Ваше превосходительство, дайте мне 13-й полк.

Пристально смотрит на него Деникин и отвечает почти также, как когда-то ему фон Ренненкампф – при смене полкового на сопке, ставшей «Деникинской»:

– Пожалуйста.

Антон Иванович замолкает, думая:

«Сам же хотел ему это предложить. Зря опасался, что полковник решит, будто хочу устранить его от штаба».

Генерал говорит:

– Но… вы видите, что делается?

– Вот именно, ваше превосходительство!

Также, как и Деникин, Марков не поклонник штабной службы. Этот 37-летний полковник пройдет рядом с ним долгие боевые годы, став генералом, чтобы под деникинской командой погибнуть в своем последнем белогвардейском бою.

Полк под командой Маркова снова отбивает атаки… Лишь через несколько дней бригаде разрешили уйти за Сан. Спасибо за это командиру их отряда генералу графу Келлеру. Тот полдня пробивался к «железным» по горным тропам. Убедился, что вот-вот падет смертью храбрых вся бригада, и добился ее отвода.

Сергей Леонидович Марков окончил 1-й Московский кадетский корпус, Константиновское артиллерийское училище и Академию Генштаба. Служил в Лейб-Гвардии 2-й артиллерийской бригаде. По Генштабу – доброволец русско-японской войны, где был награжден боевыми орденами, в том числе – Святого Владимира 4-й степени с мечами и бантом. Перед Первой мировой служил в главном управлении Генштаба, преподавал в академии Генштаба, одновременно читая лекции в Михайловском артиллерийском и Павловском военных училищах.

Курс Маркова включал тактику, военную географию, историю военного дела петровских времен. Этот преподаватель с лицом, постоянно озаряющимся мыслью, внушал:

– Не придерживайтесь устава как слепой стены. Дело военное – дело практическое, никаких трафаретов, никаких шаблонов. Дух возбуждает идеи, ум их творит, воля их осуществляет. От хорошего офицера требуется гармония этих трех элементов. Дух должен быть свободным от теорий… но книги все же надо читать.

Знакомство нового начштаба Маркова и командира Железной бригады Деникина началось негладко, как вспоминал Антон Иванович:

«Приехал он к нам в бригаду никому не известный и нежданный; я просил штаб армии о назначении другого. Приехал и с места заявил, что только что перенес небольшую операцию, пока нездоров, ездить верхом не может и поэтому на позицию не поедет. Я поморщился, штабные переглянулись. К нашей «запорожской сечи», очевидно, не подойдет – «профессор».

Выехал я со штабом к стрелкам, которые вели горячий бой впереди города Фриштака. Сближение с противником большое, сильный огонь. Вдруг нас покрыло несколько очередей шрапнели. Что такое? К цепи совершенно открыто подъезжает в огромной колымаге, запряженной парой лошадей, Марков – веселый, задорно смеющийся.

– Скучно стало дома. Приехал посмотреть, что тут делается.

С этого дня лед растаял, и Марков занял подобающее место в семье Железной бригады…

Мне редко приходилось встречать человека, с таким увлечением и любовью относившегося к военному делу. Молодой, увлекающийся, общительный, обладающий даром слова, он умел подойти близко ко всякой среде – офицерской, солдатской, к толпе, иногда далеко не расположенной, – и внушить им свой воинский символ веры: прямой, ясный и неоспоримый. Он прекрасно разбирался в' боевой обстановке и очень облегчал мне работу».

Во многом, едва ли не зеркально походил Марков на Деникина, даже такие же темные усы и бородка были у него «под Деникина». Сплачивало их и то, что Сергей Леонидович так же был антимонархистом. Командуя 13-м полком «железных», Марков станет Георгиевским кавалером.

В начале апреля Деникина хотели назначить дивизионным командиром, но он от повышения открестился:

С Железной бригадой я сделаю больше, чем с любой дивизией.

В конце апреля стали стрелковые бригады переформировывать в дивизии, так поступили и с Железной. Генерал Деникин оказался-таки дивизионным, но у своих.

В это время император прибыл в Галицию, поехал и в Самбор, где стоял штаб 8-й армии Брусилова. Железной дивизии выпала честь встретить его почетным караулом. В него 1-я рота 16-го стрелкового полка спустилась с окровавленных гор. Брусилов описал это так:

«Я доложил государю, что 16-й стр. полк, также как и вся стрелковая дивизия, именуемая Железной, за все время кампании выделялся своей особенной доблестью и что, в частности, 1-я рота имела на этих днях блестящее дело, уничтожив две роты противника».

Деникин изложил следующим образом:

«Государь, как я уже упоминал, отличался застенчивостью и не умел говорить с войсками. Может быть, этим обстоятельством объясняется небольшая его популярность в широких массах. По докладу вел. кн. Николая Николаевича, он наградил всю роту солдатскими Георгиевскими крестами. Рота вернулась награжденной, но мало что могла рассказать товарищам. Слова живого не было…»

Не любил Антон Иванович и «фронтового» Николая II, что звонко передалось его дочери писательнице-историку Марине Антоновне. И понять – почему, можно из таких строк генерала Деникина:

«Эта весна 1915 г. останется у меня навсегда в памяти. Тяжелые кровопролитные бои, ни патронов, ни снарядов. Сражение под Перемышлем в середине мая. Одиннадцать дней жесточайшего боя Железной дивизии… Одиннадцать дней страшного гула немецкой тяжелой артиллерии, буквально срывавшей целые ряды окопов вместе с защитниками их… И молчание моих батарей… Мы не могли отвечать, нечем было. Даже патронов на ружья было выдано самое ограниченное количество. Полки, измотанные до последней степени, отбивали одну атаку за другой… штыками или, в крайнем случае, стрельбой в упор. Я видел, как редели ряды моих стрелков, и испытывал отчаяние и сознание нелепой беспомощности. Два полка были почти уничтожены одним огнем…

И когда после трехдневного молчания нашей шестидюймовой батареи ей подвезли пятьдесят снарядов, об этом сообщено было всем полкам, всем ротам, и все стрелки вздохнули с облегчением».

В этих боях южнее Перемышля «железные» несли громадный урон. 14-й полк и 13-й Маркова немцы сметали ураганным артиллерийским огнем. Деникин также отметил:

«В первый и единственный раз я видел храбрейшего из храбрейших Маркова в состоянии, близком к отчаянию».

Он видел, как полковник выводил из шквала огня остатки своих рот. Рядом с Марковым шагал командир 14-го полка. Снарядный разрыв накрыл обоих полковников! Осколок снес голову командиру 14-го… Его туловище, кроваво хлеща фонтаном из трубы шеи, стояло в прежнем порыве еще несколько мгновений. Весь залитый кровью соседа Марков зашагал дальше…

Южнее же Варшавы немцы произвели по брусиловцам первую в этой войне газовую атаку. У русских не было противогазов, девять тысяч из них было отравлено, но германский штурм и здесь отбили.

Все это явилось результатом массированного наступления немцев и австро-венгров под общим командованием германского генерала А. Макензена к лету 1915 года.

Имея огромное превосходство в силах и особенно в артогне, противник сделал Горлицкий прорыв, заставив глубоко отступать войска русского Юго-Западного фронта, оставивших в мае-июне Галицию.

В этих боях прощально сверкнул на Первой мировой генерал Корнилов. Ставка приказала брошенному на выручку 3-й армии 24-му корпусу, в который входила корниловская 48-я дивизия: «Не отдавать ни пяди земли».

3-ю армию все-таки разбили, она покатилась назад. В полном окружении геройски дралась дивизия Корнилова, уже прозванная «Стальной», пока все почти не уничтожили. Генерала ранило разрывом снаряда, но Корнилов со своим штабом, отстреливаясь, вырвался прямо из немецких рук. Ушел в лес, через несколько дней попытался пробраться к своим и попал в плен.

Год просидит генерал Корнилов в австрийском лагере и совершит знаменитый побег. Бывший матерый разведчик, знающий многие языки, умеющий перевоплощаться так, что этого оборванного «дервиша» в знойном Кашгаре считали плоть от плоти своим, на этот раз переоденется в австрийского солдата. Он в одиночку доберется до Дуная и вернется в Россию через румынскую границу. Государь удостоит его очередным Георгием 3-й степени.

* * *

О том великом отступлении русских армий Деникин писал:

«За годы войны, в связи с положением фронта, мне приходилось и наступать, и отступать. Но последнее имело характер маневра временного и переходящего. Теперь же вся обстановка и даже тон отдаваемых свыше распоряжений свидетельствовал о катастрофе. И впервые я почувствовал нечто, похожее на отчаяние».

На глазах Антона Ивановича пал смертью храбрых его бывший Архангелогородский полк. Его придали Железной дивизии в сводном отряде. Деникин под кромешным обстрелом, из-за которого архангелогородцам подвозили питание и боеприпасы только ночью, не дожидаясь ее, приполз к бывшим однополчанам на позиции. Несколько часов вспоминал он со старыми офицерами былое.

В последнем бою архангелогородцев их передовая точно легла на почти прямой угол, который ломал фронт армии в пределах деникинского отряда. С двух сторон расстреливали полк наседавшие немцы. Ветераны, каждого из которых Деникин знал в лицо, умирали точно также, как во времена Петра Великого…

В июле нашим войскам пришлось уйти и из Польши. В августе немцы пытались Свенцянским прорывом вломиться в оборону русских и окружить около Вильно 10-ю армию.

В это напряженнейшее августовское время Брусилов приказал Деникину спешно идти в местечко Клевань, где находился штаб его 8-й армии, между Луцком и Ровно. За ночь «железные» сделали двадцать верст пути марш-броском… и попали в хаос. Фронта у Клевани уже не было, с Луцка наступали австрийцы, давя каких-то ополченцев и спешенную кавалерию. Дорога на Ровно открыта.

Деникин развернул дивизию по обоим сторонам шоссе, с трудом дозвонился в штаб 8-й армии. Брусилов лихорадочно заговорил по телефону:

– Положение серьезное. Штаб, возможно, эвакуируется в Ровно. Ополченские дружины, которые вы видите, формируются в новый корпус. Но они впервые в бою и не представляют собой никакой боевой силы. Все же надеюсь: фронт получится довольно устойчивым, опираясь на Железную дивизию. Надо задержать врага!

«Железные» уже дрались по всей линии огня, австрийцы вводили свежие силы, пытаясь охватить правый фланг 8-й армии. Из-за этого Деникин растянул свой фронт на пятнадцать километров.

Силы противника превосходили его втрое. Генерал подумал: «Обороняться при таких условиях невозможно. Только атаковать!»

В ближайшие дни Железная дивизия трижды ходила в бешеные атаки. Она приковала здесь три австрийских дивизии, не дав им ринуться в обход на армию. Лишь снарядной мясорубкой австрийцы сумели оттеснить «железных» за речку Горынь.

Воспрянул в этот момент духом Брусилов, получивший свежий 30-й корпус генерала Заиончковского. Он бросил его к Горыни, решив контратаковать правым крылом армии. Командующий Юго-Запада Иванов, боясь так крупно наступать, спорил с Брусиловым до изнеможения, но генерал, неумолимо дравшийся еще на русско-турецкой, настоял на своем.

Железная дивизия Деникина пошла в центре фронта. В эти сентябрьские дни ее полки генерала Станкевича и полковника Маркова сметали австрийцев на своем пути, предельно уничтожая врага, уцелевших беря в плен. На третий день наступления Деникин атаковал уже сильнейшие передовые укрепления Луцка.

Здесь против «железных» в отличных окопах прочно сидели две с половиной австрийские дивизии. В беспрерывном бою день и ночь стрелки взяли два первых окопных ряда, захватив пулеметы и пленников. Но они устали, и фронтальная атака Деникина захлебнулась.

Брусилов приказал генералу Заиончковскому атаковать Луцк с севера. Этот генерал был оригиналом. Он кинул клич своему корпусу, отметив в длинном воодушевленном приказе: Железная дивизия не смогла взять Луцк, и эта почетная и трудная задача возлагается на него… На следующий день был праздник Рождества Богородицы. Генерал возгласил войскам:

– Порадуем Матушку-Царицу небесную! Бутылка откупорена! Что придется нам пить из неё: вино иль яд, – покажет завтрашний день.

«Выпить вина» на другой день Заиончковскому было сложно. Наступление его корпуса споткнулось, он потребовал у Брусилова в помощь один полк Деникина. Тот отдал и вскоре получил из штаба армии следующий приказ: Заиончковского подавляет сильный артобстрел, Деникину вести стрельбу всеми его батареями в течение ночи, чтобы отвлечь на себя неприятельский огонь.

Дорого встало это оставшимся трем «железным» полкам, палившим до утра, когда каждый снаряд на учете. Австрийцы в ответ залепили гранатой прямо в камин штабной хаты, которая, к счастью, не разорвалась. Но главное, они обнаружили все скрытые батареи Деникина.

На рассвете позиции деникинцев должны были утюжить на убой. Антон Иванович вызвал по телефону командиров своих полков, сказал уже ему привычное:

– Наше положение пиковое. Ничего нам не остается, как атаковать.

Три его ударных командира немедленно согласились.

Когда солнце озарило изуродованные траншеи «железных», они поднялись в атаку, в которой нужно было пасть или взять Луцк. Дивизия с ревом пошла на утыканные пулеметами и орудиями австрийские окопы.

Брали в дикой рукопашной, кидаясь с гранатами на пулеметы, коля штыком. Бой гремел ураганом, и генерал-майор Деникин под пулями несся на отбитом автомобиле в Луцк…

Брусилов потом свидетельствовал:

«Деникин, не отговариваясь никакими трудностями, бросился на Луцк одним махом, взял его. Во время боя въехал сам на автомобиле в город и оттуда послал мне телеграмму, что 4-я стрелковая дивизия взяла Луцк».

Оригинал Заиончковский вошел в город попозже, припоздал со своим донесением о «взятии» Луцка. Так что Брусилов, получив его, написал на полях телеграммы: «…и взял там в плен генерала Деникина».

Не довелось Заиончковскому выпить из откупоренной бутылки, хотя и потребовал, чтоб за Луцк дали ему Георгиевский крест. Но это Антона Ивановича Деникина наградили за луцкую атаку присвоением звания генерала-лейтенанта. Его стрелки взяли в плен 158 офицеров и 9773 солдат – количество, равное составу собственной Железной дивизии. Пить за это Деникину следовало, да было некогда. Зато он позволил себе выкурить одну из лучших его сигар, заядлым курильщиком генерал не был, лишь сигарами иногда дымил.

В этом 1915 году, когда противник пытался окружить русские части то там, то здесь, Деникин прославился и захватом древнего Чарторыйска. Под ним его дивизию пытались зажать в кольцо пятнадцать австро-германских полков. Двое суток «железные» дрались вкруговую и Марков кричал Деникину по телефону:

– Очень оригинальное положение! Веду бой на все четыре стороны. Так трудно, что даже весело!

Чарторыйск они, наконец, («Положение пиковое!») штурмовали, взяли и пошли оттуда во вражеский тыл по хуторским окрестностям. В любой момент «зарвавшегося» Деникина могли отрезать от своих. Тогда-то отличный военный психолог Антон Иванович придумал «психическое», что с блеском развернут потом белогвардейцы, шагавшие в полный рост, без выстрела, под рокот барабанов в своих легендарных «психических атаках».

Генерал Деникин отдал «спецприказы» дивизионному военному оркеструй полковым трубачам. Он знал, что такое неумолимо ровный грохот барабанов и взмывающий будто в смерть звук воинских труб. В эту атаку «железных» повели музыканты.

Ее очевидец полковник Генштаба Б. Н. Сергеевский описывал:

«Неприятно было пробуждение австрийцев, заночевавших в злополучных хуторах. Только начинало светать, как леса кругом них ожили. И ожили каким-то невероятным для войны XX века образом.

С севера гремел, надвигаясь все ближе и ближе, русский военный оркестр. На западе и юге ему вторили полковые трубачи. И когда на опушку с трех сторон одновременно стали выходить русские колонны – австрийская бригада стояла в строю впереди деревенских домишек, подняв вверх руки. Стрелковый оркестр прошел, продолжая играть, вдоль фронта врага, поворачивая на восток по дороге в Чарторыйск.

Галопом наскочил на австрийское начальство полковник С. Л. Марков.

– Церемоньял марш! – скомандовал он австрийцам. – Нах Чарторыйск!»

«Нах Чарторыйск»: «Направление – Чарторыйск», – указал Марков сборный пункт военнопленных пленившим самих себя «под музыку» австрийцам.

* * *

В августе 1915 года Военно-морская комиссия Думы писала Николаю II:

«Мы узнали, что доблестная наша армия, истекая кровью и потеряв уже свыше 4000000 убитыми, ранеными и пленными, не только отступает, но, быть может, будет еще отступать… Со стесненным сердцем узнали мы, Государь, о том, что свыше 1200000 русских воинов находится в плену у врага…»

Русский фронт глубоко отодвинулся в пределы России, бои шли по Западной Двине – от Риги до Двинска. На Северо-Западном фронте германцы, прорываясь через Беловежскую пущу, были уже на Пинских болотах. На Юго-Западе австро-германцы, пройдя Польшу, оттеснили наши армии из Галиции почти до границы империи.

27 августа император прибыл в Ставку Верховного главнокомандующего и издал приказ:

«Сего числа я принял на себя предводительство всеми сухопутными и морскими силами, находящимися на театре военных действий. С твердой верой в помощь Божью и с непоколебимой уверенностью в конечной победе будем исполнять наш святой долг защиты Родины до конца и не посрамим земли Русской».

Новый Верховный отправил прежнего, своего дядю великого князя Николая Николаевича, главкомом на Кавказ. Назначил своим ближайшим помощником, начальником штаба генерала Алексеева.

Фронт разъединили вместо былых двух на три части: Северный по Двине – под команду генералу Рузскому, Западный от Двинска до Пинских болот – генералу Эверту, Юго-Западным остался командовать генерал Иванов.

Деникин разделял все тревоги по поводу ставшего Верховным царя:

«А мотивы, волновавшие очень многих, но не высказываемые официально, были – страх, что отсутствие военных знаний и опыта у нового Верховного главнокомандующего осложнит и без того трудное положение армии, и опасение, что на ней отразится влияние Распутина». Антон Иванович также считал:

«Императрица Александра Федоровна совершенно без всяких оснований заподозрила вел. кн. Николая Николаевича, человека не только абсолютно лояльного к государю, но и с некоторым мистицизмом относившегося к легитимной монархии, в желании вредить Николаю II и даже узурпировать его власть…

В этом убеждении поддерживал и вдохновлял Александру Федоровну Распутин. Дело в том, что, к несчастью, именно семья Николая Николаевича впервые ввела в царскую близость Распутина как «богоугодного старца» и «провидца», но потом, когда истинный лик его обнаружился, Николай Николаевич и его близкие стали во враждебные отношения к «старцу». Распутин это знал и платил злобной ненавистью. Тем не менее, он несколько раз пытался проникнуть в Ставку. Но, когда его поклонники нащупывали для этого почву, они неизменно получали ответ великого князя:

– Если приедет, прикажу повесить!..

Нет никакого основания считать, что навязчивую идею Александры Федоровны относительно великого князя разделял и государь. По крайней мере, ни в отношениях его к Николаю Николаевичу, ни в действиях, ни в суждениях это никогда не проявлялось. И если влияние императрицы и Распутина в этом направлении было все же велико, то оно, по всей вероятности, находило свое объяснение в мистическо-религиозном понимании государем своего предназначения и своей «богоустановленной» власти».

Такие мнения своего отца, видимо, повторила его дочь Марина Антоновна Деникина в своей книге о Г. Распутине, написанной по-французски, поэтому я ее не читал. Правда, в нашем разговоре в Версале она указала, что Распутин имел «некоторые положительные качества» и «умолял не вступать в войну» императора. Но позже, якобы увидев, что царю такое не по вкусу, Распутин «стал интересоваться войной, пытался через царицу влиять на назначения генералов», ну и так далее, вплоть до звонкого: «Приедет, прикажу повесить!».

Довольно пристрастные и приблизительные это точки зрения у Деникиных, что у отца, что у дочери. Есть мнения более убедительные, например, автора труда «Февральская революция» (М., Русский путь, 1997; на английском языке: «Россия. Февраль 1917», – издано в 1967 г.) Г. М. Каткова, внучатого племянника известного русского мыслителя Михаила Каткова. Доктор философии Катков-младший, умерший в 1985 году в Англии, был преподавателем Оксфордского университета, с 1939 года он посвятил себя изучению русской революции и ее причин. На Западе его книга о феврале 1917-го стала настольной для всех изучающих этот период. Г. М. Катков, ссылаясь на «Воспоминания последнего протопресвитера русской армии и флота» отца Г. Щавельского (Нью-Йорк, 1954), в ней пишет:

«Великий князь был деспот, мистик и фаталист. Ему недоставало, пожалуй, личной храбрости, что он понимал, хотя и не сознавался в этом. Он слыл человеком крутым, отличался солдатской прямотой, был строг с генералами и входил в нужды и тяготы простых солдат. «Ура-патриотов» он устраивал благодаря своим хорошо известным антигерманским настроениям, ему мирволила либеральная оппозиция, потому что ходил слух, будто Манифест 17 октября уговорил подписать племянника он. Усиление Ставки привело к преобладанию военных властей над гражданскими как на фронте, так и в прифронтовых районах. Великий князь самочинно подписывал и обнародовал решения, которые в принципе имело право принять только правительство…

Конфликты между правительством и Ставкой открыли путь политическим маневрам и интригам, что… в июне 1915 года привело к перетасовке правительства… Эти… и другие планы и политические интриги кончились ничем, потому что в августе 1915 года государь неожиданно решил взять на себя Верховное Главнокомандование… Преувеличенные слухи о влиянии Распутина при дворе и в правительственных сферах тоже сыграли значительную роль в подрыве престижа царской четы и правительства.

Решение Николая II взять на себя Верховное Главнокомандование было, по-видимому, его последней попыткой сохранить монархию и положительным актом предотвратить надвигающийся шторм… Решительный шаг государя подавал кое-какую надежду на восстановление традиционной связи между монархией и армией. Николай II справедливо считал, что, занимая пост Верховного Главнокомандующего, он сможет возродить и усилить личную преданность ему генералитета, офицерства и простых солдат. События 1916 года – удачи на фронте, возродившийся дух армии, – казалось, подтверждали его ожидания».

Многими стрелами тогда и весь советский период нашей истории гвоздили по имени Григория Распутина, пытаясь представить императорскую чету недоумками.

Дико это в отношении государя Николая II, по интеллекту считавшегося многими блестящими умами самым образованным человеком в Европе того времени. И довольно странно насчет «немки» императрицы, которая благоволила Распутину за его горячую заботу о ее сыне Алексее.

Чего тут только не наляпали, а учли хотя бы то, что бывшая немецкая принцесса Александра Федоровна, внучка царствовавшей в ее детстве английской королевы Виктории, по духу-то и «немкой» не была. Воспитывалась она совершенно по-английски под постоянным надзором британских бонн: сначала Анны Текстон, потом Маргарет Джексон. Нерусская по крови, но ставшая исто православной, государыня смотрела на мир никак не германофильски, а уж, в крайнем случае, глазами британской леди, то есть англичан, наших союзников в той войне.

Кто же был Григорий со своей, будто б зловещезначительной, фамилией? Она часто встречается в Сибири и обычно происходит от слова «распутье». Люди, жившие там на перекрестках дорог, получали прозвище Распутины, легко сокращающееся в Распутины. Так, в России конца XX века были широко известны сибирские выходцы писатель Валентин Распутин и певичка Маша Распутина.

Гриша Распутин после смерти четверых детей рос единственным сыном в семье тобольского крестьянина и был слабого здоровья. Став всероссийски известным, он написал интересные, глубокие по духовности сочинения «Житие опытного странника» и «Мои мысли и размышления», из которых можно доподлинно узнать о его жизни, отбросив шелуху пасквиля Илиодора, поддельных дневников Вырубовой и т. п. Григорий рассказывает:

«Когда я жил сперва, как говорится, в мире, до 28 лет, то был с миром, то есть любил мир и то, что в мире, и был справедлив и искал утешения с мирской точки зрения. Много в обозах ходил, много ямщичил, и рыбу ловил, и пашню пахал. Действительно, это все хорошо для крестьянина!

Много скорбей было мне: где бы какая сделалась ошибка, будто как я, а я вовсе ни при чем. В артелях переносил разные насмешки. Пахал усердно и мало спал, а все-таки в сердце помышлял, как бы чего найти, как люди спасаются».

Правдолюбцы уже в 1991 году, пытаясь отстоять Распутина от исторических наветов, в частности, «конокрадского», опрашивали стариков его родного села Покровского. И никто не сказал, будто и родители их рассказывали что-то о воровстве Распутина: «а я вовсе ни при чем…»

С 1892 года Григорий начинает посещать монастыри, перестает есть мясо, спустя пять лет бросает курить и пить вино. С чего начался его перелом на «опытного странника»?

«Вся жизнь моя была болезни. Всякую весну я по сорок ночей не спал. Сон будто забытье, так и проводил все время с 15 лет до 28 лет. Вот что тем более толкнуло меня на новую жизнь. Медицина мне не помогала, со мною ночами бывало как с маленьким, мочился в постели. Киевские сродники исцелили, и Симеон Праведный Верхотурский дал силы познать путь истины и уврачевал болезнь бессонницы. Очень трудно это было все переносить, а делать нужно было, но все-таки Господь помогал работать, и никого не нанимал, трудился сам, ночи с пашней мало спал».

Как могли, извратили и внешний облик Григория. Был же он невысокого роста и физически несилен. В популярном советском фильме «Агония» Распутин стараниями артиста А. Петренко предстает неким верзилой демоном. А старики-то из Покровского, помнившие Распутина, после такого кино заявили:

– Совсем не похож. В фильме – огромный, высокий и страшный, а мы его помним совсем другим, ну, может быть, чуть-чуть выше среднего роста, даже тщедушный. И все манеры, и поведение другие были. Лицо бледное, глаза впалые, вид, как правило, измученный. Ходил с посохом.

В последние годы перед III тысячелетием по Рождеству Христову показало телевидение исполнителя «той» роли Петренко: читал в церкви что-то едва ли не на клиросе. Не грех ли замаливал?

Григорий в своих странствиях три года носил вериги.

«Я шел по 40–50 верст в день и не спрашивал ни бури, ни ветра, ни дождя. Мне редко приходилось кушать, по Тамбовской губернии – на одних картошках; не имея с собой капитала и не собирал вовек: придется – Бог пошлет, с ночлегом пустят – тут и покушаю.

Так не один раз приходил в Киев из Тобольска, не переменял белья по полугоду и не налагал руки до тела – это вериги тайные, то есть это делал для опыта и испытания, нередко шел по три дня, вкушал только самую малость. В жаркие дни налагал на себя пост: не пил квасу, а работал с поденщиками, как они; работал и убегал в кусты молиться. Не один раз пахал пашню и убегал на отдохновение на молитву…

С ночлега уходил с полночи, а враг завистлив всяким добрым делам, пошлет какого-нибудь смутителя, он познакомится, чего-нибудь у хозяина возьмет, а за мной погоня, и все это пережито мною! а виновник тот час же находится. Не один раз нападали волки, но они разбегались. Не один раз нападали хищники, хотели обобрать, я им сказывал: «Это не мое, а все Божье, вы возьмите у меня, я вам помощник, с радостью отдаю», – им что-то особенно скажет в сердцах их, они подумают и скажут: «Откуда ты и что такое с тобой?» «Я человек – посланный брат вам и преданный Богу».

Вот из такого человека, попавшего ко двору в Петербург, якобы произошел изощренный сластолюбец, развратный «секс-гигант», разгульный пьяница и злой гений императора!

Вернувшись из странствий, Григорий продолжил крестьянствовать, а в конюшне выкопал себе небольшую пещерку. Восемь лет уходил он в нее между обеднями и заутренями молиться:

«Я удалялся туда и там мне было вкусно, то есть приятно, что в тесном месте не разбегается мысль, нередко и ночи все там проводил».

Распутин выучивает грамоту и осваивает Священное Писание почти наизусть, умело толкует его. Впервые увидевшая Григория в Петербурге фрейлина Вырубова в своих неподдельных записках вспоминает:

«Вошел Григорий Ефимович, худой, с бледным, изможденным лицом, в черной сибирке, глаза его, необыкновенно проницательные, сразу меня поразили и напомнили глаза о. Иоанна Кронштадтского».

Завершим тему цитатой из «Истории второй русской революции» непредвзятого П. Н. Милюкова:

«Но почему же, – спросят, – государь «терпел Распутина около трона?»

Да потому что «у трона Распутина не было». Это только ловко подхваченная всеми клевета сложилась в уверенность, что «Гришка правит Россией», а потому и молва уже высказывала свои предположения и… «пожелания». Государь не интересовался общественным мнением. Также он относился к мнению общества, когда он допускал Распутина во дворец. Прежде всего, государь хотел исполнить болезненное желание государыни, видевшей в молитвах Григория Распутина помощь во время заболеваний Алексея Николаевича. Государыня страдала неимоверно и нравственно, и физически. Государь это знал, видел и шел навстречу желанию своей несчастной супруги. Распутин, редко бывая во дворце (Жильяр, воспитатель наследника цесаревича, говорит, что Распутин быват не чаще четырех раз в год за последние перед революцией три года)… не был ни пьян, ни распушен… он говорил о Боге и о нуждах народных».

Деникин резюмировал все эти обстоятельства так:

«В армии перемена Верховного не вызвала большого впечатления. Командный состав волновался за судьбы войны, но назначение начальником штаба Верховного генерала Алексеева всех успокоило. Что же касается солдат, то в деталях иерархии они не отдавали себе отчета, а Государь в их глазах всегда был главой армии. Одно обстоятельство, впрочем, вызывало толки в народе, оно широко отражалось в перлюстрированных военной цензурой письмах. Все считали, что «царь был несчастлив», что «ему не везло». Ходынка, Японская война, Первая революция, неизлечимая болезнь единственного сына…

Фактически распорядителем всех вооруженных сил Российского государства стал ген. Михаил Васильевич Алексеев.

В сущности, такая комбинация, когда военные операции задумываются, разрабатываются и проводятся признанным стратегом, а «повеления» исходят от верховной и притом самодержавной власти, могла быть удачной. Но… государь не имел достаточно властности, твердости и силы характера, и ген. Алексеев, по тем же причинам, не умел «повелевать именем царя».

* * *

Германский план 1915 года вывести Россию из войны потерпел неудачу. С осени фронт стабилизировался по линии: Рига, река Западная Двина, Двинск, Сморгонь, Барановичи, Дубно, река Стрыпа. С обеих сторон войска на зиму зарылись в окопы.

В это затишье у Антона Ивановича Деникина произошли большие события в личной жизни. Удивительна такая «уместность» в его задышливом быте на передовой. Бог, очевидно, предоставлял великому воину полную благоприятность, чтобы он успевал «воевать» и на этом фронте.

Удалось 42-летнему генералу завязать переписку с Ксенией, а для него – Асей Чиж, какой было тогда 23 года, с которой он не виделся пять лет. Родилась она в год, когда Антона Деникина произвели в офицеры, в семье его близких друзей Чижей. Сдружились они в городке Бела, где стояла артбригада Деникина, потому что отец Аси Василий Иванович когда-то служил в артиллерии.

На фотографии шестнадцатилетней Аси можно видеть дивную прелесть этой девушки потомственного дворянского рода. Очень будет похожа на нее статью, красотой благородного лица ее дочь Марина Деникина в таком же возрасте.

Ася изображена на этом фото в русском национальном костюме. В густых ниспадающих волосах блестит перевязь монист. Соболиные брови, чарующий распах строгих глаз, прямой носик и пухлость маленького рта притягивают чистым образом девушки породистого начала русского XX века. Нежны стройные обнаженные руки в вышитой блузке, высока полная грудь, в тонких опущенных пальцах – цыганский бубен. Даже замершая девичья фигура кажется гибкой.

Такой Антон Иванович ее всегда помнил, такой тайно любил, и не грезя, что подобная девушка может когда-то пойти с ним под венец. Незадолго до войны Ася окончила в Варшаве Институт благородных девиц и училась в Петрограде на Курсах профессора Платонова. Здесь готовили преподавательниц русской истории для женских учебных заведений.

Была у Аси несчастливая любовь, в ней ее женихом стал молодой офицер гусарского полка. Убили его на войне. Родители ее развелись, а родной городишко Бела захватили враги. Ей одиноко было в Петрограде, Деникин это знал. Его томили воспоминания. На правах старого друга ее семьи в Варшаве он стыдил Асю-институтку за перепачканные чернилами пальцы, а у него сжималось сердце от ямочек на щеках этой девушки… Он вспоминал и проклинал себя за бородищу, которая рано начала седеть.

Мама Аси второй раз вышла замуж за друга Деникина Аркадия Иванова, артиллерийского офицера. Товарищ же мужа испытывал «некрасивое» чувство к ее дочке… Но однажды между боями Деникин Асе написал, она тепло ответила, и вылился их «почтовый» роман почти в сотню деникинских фронтовых писем.

В первых из них генерал стесняется высказывать свои чувства к Асе, но превосходно передает внутреннее состояние человека на войне.

15 октября 1915 года

Жизнь моя так полна впечатлениями, что их хватит на всю жизнь. Горишь, как в огне, без отдыха, без минуты покоя, испытывая острое ощущение боли, скорби, радости и внутреннего удовлетворения.

Славная дивизия, которой – судьба улыбнулась – я командую 14 месяцев, создала себе исключительное положение: неся огромные потери, исколесив всю Галицию, побывав за Карпатами – везде желанная, то растаявшая, то вновь возрожденная пополнениями, исполняет свой долг с высоким самоотвержением… Здоровье – лучше, чем в мирное время. Самочувствие – отлично. Но нервы истрепаны. И не раз в редкие минуты затишья в тесной и грязной полесской лачуге мечтаешь о тех благодатных днях, когда кончится война (победоносно, конечно, не раньше) и получишь нравственное право на отдых. Только отдых полный, ничем не омраченный: море, солнце, покой – как хорошо! Счастье? Его почти не было. И будет ли? Но на покой я, кажется, имею право…

13 ноября 1915 года

Распутица на время приостановила наши действия. Живем среди сплошных болот, среди обугленных развалин в скучном пустынном районе. Вместо смелых набегов, кровавых боев – нудная позиционная война с ее неизбежными атрибутами для стрелков: заплывшие водой окопы и сырые холодные землянки. Ненадолго, впрочем. Последний успех в ряду непрерывных боев моей дивизии – прорыв неприятельской линии и разгром австро-германцев… Непосредственно чувствуя пульс боя, мы видим, что в рядах противника нет и тени той нравственной силы, с которой он (германец) начал кампанию: бегство, сдача в плен – явления заурядные; вместо гордой осанки – обтрепанный вид, утомленные физиономии пожилых бюргеров. В отобранных дневниках – апатия, усталость и желание конца. Он не близок, он далек еще; но ясно чувствуется фатальная неизбежность поражения австро-германцев. И настанет новая светлая эра, если только… кормчие сумеют уберечь страну нашу от внутренних потрясений…

16 декабря 1915 года

Вот уже четыре месяца не имею своего угла. В одной комнате 3–4 человека. Конечно, пользуясь привилегиями начальническими, мог бы устроиться лучше, но зато стеснил бы до крайности других. А тут хочется побыть одному, и нельзя. Сосредоточиться, подумать, наконец просто ни о чем не думать… Кругом кричат телефонисты; шум, смех, говор моей штабной молодежи, всегда веселой и жизнерадостной, Впрочем, меня это стесняет лишь в дни безделья-затишья, когда становишься сердитым и ворчливым. Когда же начинаются бои, все эти мелочи жизни совершенно бледнеют, и весь с головой и сердцем уходишь в дело.

Пишу ужасно нескладно. Потому что шесть глаз смотрят под руку и три головы не без ехидства думают: что это генерал, письма которого отличаются телеграфической краткостью, пишет уже четвертую страницу?..

Новый 1916 год принес Антону Ивановичу другую сердечную боль, какой не посочувствуют на фронте, где смерть близких – повседневность. И в письмах Деникина к Асе Чиж пробивается желание взаимопонимания у женщины, которая на Руси всегда больше не любит, а «жалеет».

6 февраля 1916 года

10-го (января) заболела тяжело моя мать воспалением легких. 24-го удалось вырваться в отпуск. До 5 февраля просидел около нее. Устал нравственно и физически. Исход неопределенный. Иногда надежда, иногда нет. Впереди жуткая пустота и подлинное одиночество. У меня ведь никого нет, кроме нее…

12 февраля 1916 года


Генерал Деникин

Командир дивизии Деникин после ранения в марте 1916 года


Мечтал об отпуске. Пришел он раньше времени, но не на радость: 2 недели у постели больной матери безвыходно, неделя в командировке. Был второй кризис, почти агония; длилось так дня четыре. И пошло на улучшение. Правда, явилось осложнение – плеврит.

Возраст почтенный – 73 года, все это тяжело очень переносится. Чувствую себя совершенно разбитым физически и уставшим нравственно. Еду в великолепную санаторию – свою дивизию.

Там все пройдет быстро…

4 марта 1916 года

2 марта ранен навылет легко в левую руку осколком шрапнели, кость не задета, сосуд пробит, но, молодчина, сам закрылся. Даже температура не подымается выше 37,4. Ложиться не надо. Продолжаю командовать…

27 марта 1916 года

Доктор вызвал меня телеграммой в Киев, считая положение матери безнадежным. По-видимому, он ошибся во времени. Идет медленное умирание, но определить конец нельзя. Мне не придется закрыть глаза бедной старушке, так как через 4–5 дней возвращаюсь в дивизию. В исходе третий месяц тяжелого, беспомощного положения ее. А кругом кипит жизнь, светит яркое солнце и надвигается радостный праздник. Никакое неверие не может развенчать обаяния этого праздника весны, Воскресения, возрождения. Встретим Пасху на позиции, в маленькой церковке, укрытой в лощине, но привлекающей изрядно внимание австрийцев.

А мысль будет далеко, далеко, разделенная между двумя дорогими образами – догорающим и тем другим, который так близко вошел в мою жизнь…

Антон Иванович Деникин, свято чтущий все, что связано с его матерью, был «обречен» на нерешительность с женщинами. А уж с выпускницей Института благородных девиц, петроградской курсисткой, красавицей-дворянкой, младше его на двадцать лет… Он не видел ее уже шесть лет и с замирающим сердцем представлял себе, как Ася расцвела. Но она-то видела фото доблестного генерала Деникина в газетах и журналах.

Ася, которой трехлетней поручик Антон Деникин подарил незабвенно роскошную куклу, изучила его сызмальства. Она знала и прекрасно ощущала крайнюю деликатность Деникина во всем, что касалось теперь их взаимоотношений. Сорвиголова на поле боя, он был неспособен женщину напористо «атаковать», что и положено рыцарям. Здесь Деникин был застенчив. Поэтому и сам остро чуял такую же складку в других людях, например, постоянно отмечая ее в поведении Николая II.

К этому времени Ася Чиж уже пережила гибель жениха-гусара. По подробным письмам Деникина она улавливала его истинные чувства и поощрила их в своих. Писем Ксении Чиж к Деникину на войну у меня нет, но об этом рассказала в Версале их дочь Марина Антоновна:

– Разница между мамой и папой в годах ей ничего не говорила, она сделала первые шаги.

Я все же усомнился в их легкости у столь привлекательной для многих ее сверстников девушки. Марина Антоновна подтвердила:

– Безусловно, сыграла роль известность папы, о Деникине много писали.

В общем, Антон Иванович в преддверии Пасхи почувствовал свой шанс на «Воскресение, возрождение». Он и до этого порой Асе намекал, что ищет «ответы на вопросы незаданные и думы невысказанные», подчеркивал некий «тот невысказанный, но давно уже назревший вопрос», все же пасуя: «Я не хочу врываться непрошенным в Ваш внутренний мир».

4 апреля Деникин решился, сделал Асе предложение, тревожно заканчивая:

…Вы большая фантазерка. Я иногда думаю: а что, если те славные, ласковые, нежные строчки, которые я читаю, относятся к созданному Вашим воображением идеализированному лицу, а не ко мне, которого Вы не видели шесть лет и на внутренний и внешний облик которого время наложило свою печать. Разочарование? Для Вас оно будет неприятным эпизодом. Для меня – крушением… Письмо придет к Пасхе, Христос Воскресе! Я хотел бы, чтобы Ваш ответ был не только символом христианского праздника, но и доброй вестью для меня…

Ася предполагала, что «почтовый» роман может так заостриться, и все же оказалась неготовой сразу сказать генералу «да». Отчего? Возможно, потому что первый ее жених-офицер уже погиб на войне. Она не отказала Деникину, но просила времени для окончательного решения.

Для него это было шоком:

То, что я написал 4-го, я не говорил еще никому ни разу в жизни. Вы поймете мое нетерпение, с каким я ждал ответа, хотя и условного; мое волнение, с каким я вскрывал Ваше письмо. Письмо от 12-го… такое осторожное и такое рассудочное. Быть может, так и надо. Я же, обычно замкнутый, недоверчивый, немножко отравленный анализом, я изменил себе, открыв Вам душу…

Да все же Деникин не был бы Деникиным, если б не верил в себя. Ни в одном бою он по слабодушию не проигрывал, в любых начавшихся сражениях «застенчивости» уже не знал. На Пасху генерал предчувствовал, что Асенькины «маневры» не состоятельны. Как всегда, решившись, «железный» дивизионный дышал полной грудью:

Пасху встретили неожиданно торжественно. Приехал архиерей с духовенством. И среди чистого поля в огромном, созданном из ничего – прекрасном и величественном зеленом храме (ель и сосна), среди полной тишины, словно замершего боевого поля, среди многих тысяч стрелков вооруженных, сосредоточенных и верующих – началось торжественное пасхальное архиерейское служение. Обстановка весьма необычная для него и для нас. Впечатление большое…

Генерал начал отчаянный штурм цитадели, от которой зависела вся его дальнейшая жизнь. Несколько недель он бил по Асенькиному сердечному и душевному состоянию рассудительной письменной артподготовкой, переходящей в ровный перестук пулеметов признательности, прицельно винтовочно выстреливал и атаковал штыками пронзительных слов, которые ярко загорелись под его опытным литераторским пером… Он переживал, о чем потом выразился, «такое напряженное настроение, как во время боя, исход которого колеблется».

Так Ася Чиж стала невестой генерала-лейтенанта Деникина. Когда она согласилась, Антон Иванович немедленно загорелся под венец, потом охолонул. Тем более, что в этот марш-бросок могла разумно вмешаться и Асина семья. Антон Иванович, теперь в соответствии со своей седеющей бородой и генеральскими лампасами, сам стал настаивать, чтобы венчаться лишь после окончания войны.

Уже победоносно Деникин пишет:

«Пробивая себе дорогу в жизни, я испытал и неудачи, разочарования, и успех, большой успех. Одного только не было – счастья. И как-то даже приучил себя к мысли, что счастье – это нечто нереальное, призрак. И вот вдали мелькнуло. Если только Бог даст дней. Надеюсь… Думаю о будущем. Теперь мысли эти связнее, систематичнеє, а главное, радостней. Теперь я уже желаю скорого окончания войны (прежде об этом не думал), но, конечно, постольку, поскольку в кратчайший срок можно разбить до основания австро-германцев. Иначе не представляю себе конца. В одном только вопросе проявляю недостаточно патриотизма, каюсь: когда думаю об отдыхе после войны, тянет к лазурному небу и морю Адриатики, к ласкающим волнам и красочной жизни Венеции, к красотам Вечного города. Когда-то, 10 лет тому назад, я молчаливо и одиноко любовался ими – тогда, когда мой маленький друг Ася с бабушкой были на Рейне. Вы помните? Вы одобряете мои планы?..»

Ваше превосходительство, знали бы Вы, сколько кровавых, изувеченных и зноем, и морозом дорог до венеций Вам надо будет пройти! Но пока затишье на очередном деникинском фронте, он быстро испещряет бумагу, радуясь, что в марте ранило в левую, а не в правую, «писательскую», руку…

Это удивительный фронтовой роман, когда «благородная девица» и генерал, не видевшиеся шесть лет, стали невестой и женихом. Но разве не романтична вся простреленная судьба Деникина, своей железной явью вписавшего в русскую историю и сияющий орден Белой «лебединой стаи».

* * *

К весне 1916 года Россия крайне напряженным рывком обеспечилась тяжелой артиллерией, пополнила свои запасы патронов и снарядов. Русские промышленники и общественные силы дружно решили эту задачу, хотя русские войска все еще отставали по артмощи от союзников. К 1917 году арсеналы русских будут изобильны. Они в основном достанутся красным, что и позволит им лихо провоевать всю Гражданскую войну.

Зарубежные «друзья», как всегда, по большому счету предоставляли Россию самой себе. Обидно было год назад, когда у брусиловцев оставалось по 200 выстрелов на орудие, но французы боеприпасами не делились. Зато в своем осеннем сражении в Шампани они с фантастической роскошью высадили три миллиона снарядов! Если весь Юго-Западный фронт русских имел тогда лишь 155 тяжелых орудий, у французов на 25-километровом «шампанском» прорыве было их в 12 раз больше…

Тем не менее, когда Италия, вступившая против своей бывшей союзницы Австрии в войну в 1915 году, потерпела от нее сокрушительное поражение в мае 1916 года, итальянцы вместе с французами стали умолять русских о выручке. Они заклинали русскую Ставку немедленно начать наступление против Австро-Венгрии, чтобы отвлечь на себя австрийские силы с итальянского фронта. И снова, как в начале войны, помогая французам, расплатившись гибелью армии Самсонова, Россия пошла на это.

У. Черчилль потом высочайше отмечал такое «соревнование боевого товарищества, которое было отличительной чертой царской армии». Но надо бы учесть, что данное воодушевление, за которое платили русской кровью, связано было и с клятвой русских масонов ни при каких обстоятельствах не бросать союзников. Начштаба же Ставки генерал Алексеев, распоряжающийся на фронтах от имени императора, происходил из «младотурецкой» «Военной ложи».

С февраля 1916 года главнокомандующим армиями Юго-Западного фронта стал талантливый генерал Брусилов, и снарядов хватало. 22 мая русский Юго-Западный фронт взорвался канонадой! Лишь она стихла, вся 350-километровая русская передовая поднялась и ринулась в беспощадную атаку. Полыхнула славнейшая российская звезда Брусиловского наступления!

Главком Брусилов использовал совершенно новый, никем не примененный до него стратегический прием. Его четыре армии ударили одновременно. Военные специалисты объясняют: «Эта форма прорыва имела то преимущество, что лишала противника возможности определить место главного удара и маневрировать резервами».

Главный же удар наносил генерал Каледин, возглавивший 8-ю армию Юго-Запада. И в этой армии железным молотом непосредственно ударяла дивизия Деникина. Она снова била в тот самый опять занятый врагом Луцк, куда уже залетал на автомобиле Антон Иванович с победой «одним махом».


Генерал Деникин

Передышка на фронте, 1916 год. Деникин – в центре


У генерала Деникина, хотя он и успокоил Асю в письме, все еще плоховато было с раненной в марте рукой. Но он не мог не сунуться в самую горячку этого боевого, исторического пира, когда его стрелки главнейше вонзались в австрияков. В атаке на еще сильнее укрепленный Луцк Деникин пошел в передовых цепях.

Все перераненные удальцы дивизии шагали на кинжальный огонь как на праздник. Железный Стспаныч, он же подполковник Тимановский, опираясь на палку из-за старых и новых дырок в теле, вел свой батальон. И итальянский военный агент, наблюдающий, как в свинцовом рое вышагивает эта часть, восторженно кричал из траншеи:

Браво! Браво!

Удостоится Тимановский за эту атаку офицерского Георгия и Георгиевского оружия. Деникин же за доблесть в том бою получит очень редкую награду: «Георгиевское оружие, бриллиантами украшенное» с надписью «За двукратное освобождение Луцка». Давалось такое за личный подвиг, имеющий большое общественное значение. Жаль, не было с ними С. Л. Маркова, с декабря 1915 года он, произведенный в генерала-майора, воюет на Западном фронте генералом для поручений при командующем 10-й армии.


Генерал Деникин

А. И. Деникин принял командование над 8-м армейским корпусом


В июне придется Железной дивизии Деникина помериться силами с так же знаменитой германской Стальной дивизией. Выпал им поединок у Киселина. Четыре дня немцы засыпали русских тысячами снарядов, после чего яростно шли в атаки. Но русские их столь же отчаянно отбивали. И «стальные» выбросили однажды утром перед своей позицией плакат:

«Ваше русское железо не хуже нашей германской стали, но все же мы вас разобьем».

Недолго писали свой ответ «железные»:

«Попробуйте!»

В сорок две атаки ходили «стальные» немцы на «железные» траншеи, пока не обескровились. Из-за больших потерь Стальную дивизию отвели в резерв, но в 14-м и 16-м полках устоявшей Железной осталось по три сотни с лишним человек.

Блестящее наступление русских спасло Италию от страшной австрийской угрозы. Немцы же окончательно выдохлись в боях с французами под Верденом, отправив оттуда свои резервы подкрепить восточный фронт. Брусиловский прорыв высоко поднял дух у наших союзников, появилась уверенность, что война не кончится «вничью». Русский Юго-Западный фронт, победив на Волыни, двинулся по Галиции и Буковине. В результате сражений противник потерял миллион человек убитыми и ранеными, четыреста тысяч – пленными. Инициатива перешла к Антанте, Германия на обоих фронтах приняла оборону.

Все это ускорило выступление Румынии на стороне Антанты. В августе 1916 года она объявила войну Австро-Венгрии, Германии, Турции и Болгарии. Для помощи новой союзнице русские готовили дивизии для переброски на румынский фронт. Генерал Деникин был назначен командующим 8-м армейским корпусом, направляющимся туда.

С большой грустью расставался Антон Иванович со своей Железной дивизией, да и со всеми однополчанами-брусиловцами по 8-й армии. Генерал Брусилов отдаст должное Деникину в своих подсоветских воспоминаниях, но и постарается замарать его, обвиняя в карьеризме, приписывании себе чужих боевых заслуг. Хорош же «карьерист», ходивший в лобовые атаки в стрелковых цепях! А отличия Деникину лучше всего «приписывает» его феноменальный наградной список за дела на Юго-Западном фронте.


Генерал Деникин

Слева направо генералы Марков, Деникин, Алексеев


Так что давайте больше прислушаемся к мнению тех, кто оценивал Антона Ивановича не в советской стране. Вот что пишет один из его эмигрантских бывших сослуживцев по 8-й армии:

«Не было ни одной операции, которой он (Деникин) не выполнил бы блестяще, не было ни одного боя, которого он не выиграл бы. Я в то время был начальником оперативного отделения и генерал-квартирмейстером в штабе Брусилова. Мне часто приходилось говорить с Деникиным по аппарату, когда нужно было согласовать действия генерала Деникина с соседями и особенно выручать их в тяжелом положении. Не было случая, чтобы генерал Деникин сказал, что его войска устали, или чтобы он просил помочь ему резервами…

Перед войсками он держал себя просто, без всякой театральности. Его приказы были кратки, лишенные «огненных слов», но сильные и ясные для исполнения. Он всегда был спокоен во время боев и всегда лично был там, где обстановка требовала его присутствия. Его любили и офицеры, и солдаты…

Он никогда не ездил на поклон к начальству. Если его вызывали в высокий штаб по делам службы, то он держал себя со своими высшими командирами корректно, но свободно и независимо. Он не стеснялся в критике отдававшихся ему распоряжений, если они были нецелесообразны, но делал это мягко, никого не задевая и не обижая…

Деникин всегда расценивал обстановку трезво, на мелочи не обращал внимания и никогда не терял духа в тревожную минуту, а немедленно принимал меры для парирования угрозы со стороны противника. При самой дурной обстановке он не только был спокоен, но готов был пошутить, заражая других своей бодростью. В работе он не любил суеты и бессмысленной спешки…

В частной жизни генерал Деникин был очень скромен, никогда не позволял себе никаких излишеств, жил просто, пил мало – рюмку, две водки, да стакан вина. Единственным его баловством было покурить хорошую сигару, в чем он понимал толк… В товарищеском кругу он был центром собрания… так как подмечал в жизни самое существенное, верное и интересное и многое умел представить в юмористической форме».

Часть шестая (1916–1917 гг.)

Русская смута

В Румынии. Накануне второй русской революции. Отречение Николая II. На высших постах. Корниловский путч.


Перед тем, как окунуть Деникина в румынские бои, а потом с головой – в беспощадность того, что опишет генерал в эмиграции пятитомными «Очерками Русской Смуты», Бог расставил все точки в его личной жизни.

В октябре 1916 года в Киеве умерла мать Деникина, на ее похоронах долгожданно встретились жених и невеста. Перед этим в их переписке Антон Иванович без утайки раскрывал перед Асей душу: Никогда еще жизнь не была так заполнена. Кроме дела, у меня появилась личная жизнь. Иногда я задумываюсь над не разрешенным еще вопросом наших отношений (собственно, один остался), и гложет меня сомнение. Все о том же. Мне ли Ваша ласка или тому неведомому, которого создало Ваше воображение?..


Генерал Деникин

Генерал-лейтенант Антон Деникин и его будущая жена Ксения Чиж накануне свадьбы


Если в нашей жизни счастье в очень большой степени будет зависеть от меня, то оно почти обеспечено.

Ни перевоспитывать, ни переделывать Вас, моя голубка, я не собираюсь. Сумею ли подойти – не знаю, но кажется мне, что сумею, потому что я люблю Вас. И в думах одиноких, острых и радостных я вижу Асю женой и другом. Сомнения уходят, и будущее светлеет…


Генерал Деникин

Ксения Чиж в шестнадцатилетнем возрасте в костюме цыганки


Между делом читаю, и довольно много. Без системы, без выбора, что случайно привезут отпускные. Такая масса расплодилась литературного хламу. Прочтешь, и ничего не остается ни в уме, ни в памяти…

Вся моя жизнь полна Вами. Получила новый смысл и богатое содержание. Успех для нас. Честолюбие (без него полководчество немыслимо) – не бесцельно. Радости и горе – общие. Я верю в будущее. Я живу им. Совершенно сознательно…

Всегда в этих письмах сквозила и тревога чуткого сына об уходящей матери. Елизавета Федоровна Деникина, проболев восемь месяцев, часто впадая в беспамятство, скончалась в семьдесят три года. Как и предчувствовал Антон Иванович, не довелось ему закрыть глаза матери. Прибыв по вызову врача, он застал ее уже мертвой.

В эти печальные киевские дни Деникин с Асей не расставались. Они вдоволь насмотрелись друг на друга, и влюбленный генерал, потерявший последнего родного человека, счастливо убеждался: приобрел верного спутника на всю жизнь. С обратной дороги на фронт он написал Асе:

Последние недели имели огромное значение в моей жизни, положив резкую грань между прошлым и будущим. Горе и радость. Смерть и жизнь. Конец и начало. И неудивительно, что я вышел несколько из равновесия, выбился из колеи…

Колея под свистом и в разрывах снарядов, в капели пуль быстро ввергла Деникина в привычное состояние. С сентября румынская армия при поддержке русских пыталась наступать в Трансильвании, но безуспешно. Антон Иванович был в числе тех, кто считал, что зря Румыния затеялась. С ее возможностями была б она полезнее нейтральной, чем в роли союзницы Антанты, которую русские в итоге вынуждены были прикрывать своими тридцатью пятью пехотными и тринадцатью кавалерийскими дивизиями.

Немцы решили проучить румынов и показать, что их боевая карта не бита. Австро-германцы сосредоточили в Трансильвании армейскую группу генерала Э. Фалькенхайна, в Болгарии – Дунайскую армию генерала-фельдмаршала А. Макензена. Одновременным наступлением с разных сторон они бросились на Бухарест, разрезая Румынию на части. В начале декабря немцы разбили румынскую армию, вступив в Бухарест, который румыны отдали без боя.

8-й армейский корпус генерала Деникина попал в этот кризис. Ему было приказано: «Двигаться по бухарестскому направлению до встречи с противником и затем прикрывать это направление, привлекая к обороне отступающие румынские части».

Деникин, получив в течении этих боев два румынских корпуса, дрался у Бузео, Рымника, потом так резюмировав свои впечатления:

«Полное игнорирование румынской армией опыта протекавшей перед ее глазами мировой войны; легкомысленное до преступности снаряжение и снабжение армии; наличие нескольких хороших генералов, изнеженного… корпуса офицеров и отличных солдат».

После бухарестского разгрома русские дивизии выкладывались, чтобы остановить врага. И это удалось им в конце 1916 года на рубеже Фокшаны, где воевал и корпус Деникина. Так был создан 500-километровый русский Румынский фронт, куда отвлеклась четверть вооруженных сил России, ухудшив ее стратегическое положение.

Англо-французские войска к этому времени (причем, британцы впервые применили танки) пытались наступать по своим фронтам. Понесли огромные потери, продвинувшись лишь на 5-15 километров, не сумев прорвать германскую позиционную линию.

Блестящее наступление Юго-Западного фронта Брусилова, окончившееся этой осенью, не поддержали русские Западный и Северо-Западный фронты. Оно принесло больше пользы союзникам, чем России. Всегда в этой войне наши войска оттягивали на себя неприятеля. Но когда русским приходилось туго, ни разу западноевропейцы не проявили должной военной инициативы.

Некрасиво это выглядело на фоне общенемецкой сплоченности: когда австрийцам бывало плохо, германцы всегда их выручали. На то они и происходили из общих германских племен. Англосаксы же и галлы-французы высокомерно посматривали на славян-русских, о которых их предки прослышали лишь через тысячу лет после великолепной Римской империи, породившей всех латинян.

У младшей в Европе великой страны России никогда из исторически великих держав истинных друзей не было и, конечно, не будет. В конце 1916 года начали это понимать наши солдаты, плюнув на разговоры дипломатов. Они высказывались, что союзнички загребают жар чужими руками, решили вести войну до последней капли крови – русского солдата. Воевать в таком раскладе у них желание пропадало.

Деникин, то ли по линии своих приятелей, масонствующих «младотурков», а скорее, просто по своей либеральной складке, что западноевропейски мяла как аристократическое, так и «передовое» русское общество с конца «французски-нижегородского» и марксистски-рационального XIX века, всегда был крепко верен идее союзничества. Он не отказался от нее и в самые тяжелые белогвардейские дни Русской Смуты. Начнет меняться лишь в эмиграции, когда изумится, увидев, что эти «союзники» благополучно «подружились» и с красной Россией.

Все это связано с железным рыцарством Антона Ивановича, с его «фельдфебельским» упрямством, прямодушием, которое неистребимо перешло к нему от честняги-отца. Честный человек не предает как истинных, так и мнимых друзей и при их, и при своей беде. Поэтому Деникин, если решал что-то, идеалистично держался до конца. В то же время по своей искренности он верил своим глазам и тогда был безапелляционен в оценках.

В Румынии перед ним предстала дикая неразбериха. После немецкого разгрома здесь все, казалось, махнули на будущее рукой. Подвоз провизии и войскового обеспечения из России являлся горем из-за расстройства русских железных дорог, но румынские были в полном беспорядке. Кони дохли от бескормицы, армии мерзли в надвинувшейся зиме без сапог, теплого белья, болели тысячи.

В письме, переданном Асе через своего денщика, минуя цензуру, Деникин писал:

«Неприветливая страна, неприветливые люди и порядочный хаос, общее убеждение: ругали свои порядки, но чужие многим хуже…


Генерал Деникин

Генерал А. И. Деникин на фронте, беседует с офицерами и местными жителями, Восточная Галиция. Первая Мировая война


Немцы сосредоточили против Румынии большие силы, и операция начала развиваться с необыкновенной быстротой. Наши войска прибывали поздно. Маленькая страна при полном напряжении своих дорог не могла справиться со своей задачей, и наши эшелоны ползли черепашьим шагом, по суткам простаивая на маленьких станциях. К тому же хаотический беспорядок, бездеятельность, иногда, вероятно, продажность румынской администрации.

Бухареста дни были уже сочтены. В числе войск, брошенных на помощь, были и мои. Но мы опоздали. Я встретил уже разбитые румынские армии. И, вкрапленные между ними, в постоянной опасности неустойки с их стороны, задерживали сколько было возможно немцев, отходя к северу. Шли жестокие бои. Много, очень много легло моих. Но успех немцев несомненный. И, между прочим, в занятой стране они захватили огромные запасы продовольствия, большое облегчение для их несытых желудков. А нам при отходе, по причинам политическим, запрещали жечь запасы… Теперь главнокомандующий соединенными армиями – король Фердинанд (в том числе нашей), а ответственным помощником его – генерал Сахаров.

Король, дрожа за судьбу династии, готов на всякие компромиссы. Правительство упорствует. А между тем единственный выход из положения – милитаризация страны (дорог и т. д.), вывод армии, обучение ее русскими инструкторами и, вообще, передача власти в русские руки…


Генерал Деникин

А.И. Деникин 1917 года


В общем, узнали-таки страну, где беспорядок государственный и социальный больше нашего… Приехала, наконец, комиссия из английских офицеров, которая уничтожает в ближайшей к противнику полосе запасы керосина, бензина, зерна, которые нельзя вывозить. Румыны уверенно высчитывают стоимость убытков от каждого разрушенного завода, моста, здания. Говорят: за все заплатят англичане. Оптимисты. Быть может, заплатят, но… учтя цену присоединяемой Трансильвании».

* * *

Накануне нового 1917 года Антон Иванович заметил в письме к невесте: «Думские речи (боевые) читаю в литографированных оттисках». В это время уже не только солдат в окопах, но и другие слои русского общества будоражило.

Все устали от войны, которой «не видно конца». Но революции не обязательно возникают после таких настроений и даже национального военного поражения. Декабристы восставали после победы над Наполеоном, а унижение России в Крымской войне не привело к бунту. Революционная ситуация преобладает, если властям не удается направить порожденную войной «злую» энергию масс. Николай II и его правительство не смогли подчинить ее себе.

Среди рабочих, разночинья социалистические течения были сильны еще до войны, теперь они стали чрезвычайно популярны на заводах стараниями партии социал-демократов – большевиков. Армия, выхолощенная гибелью старых кадров, держалась лишь тенью традиций и тоже поддалась агитаторам.

Войска наполнили подпоручики и прапорщики из кадетских корпусов, но теперь в них вместо прежних двух лет «штамповали» офицеров за шесть месяцев. Офицерские погоны достались молодежи, во многом пришедшей из университетов, мировоззренчески – радикальной интеллигенции. Они симпатизировали революционным партиям, служба для них была не вопросом чести, профессиональной «кастовой» гордости. Патриотизм новоиспеченные офицеры понимали не присягой «реакционному» императору, а больше родине.

Среди же восьмимиллионной громады солдат к «несчастливому» царю Николаю, «виновному» и в огромных военных потерях, тоже присматривались «демократически». Свежее армейское пополнение из крестьянства предпочитало «нюхать» не порох, а речи пропагандистов, что потом дойдет до «братания» на передовой с «такими же» парнями в германской и австрийской форме.

Война отходила на второй план, люди сплачивались в более актуальной задаче – смене власти. Зимой 1916—17 годов грани между «оборонцами» и «пораженцами» почти стерлись. Общество заимело два фетиша. Отрицательный – «темные силы» во главе с Распутиным, ведущие Россию на погибель. Здесь была одиозной «немка» императрица, едва ли не готовая заключить сепаратный мир с немцами. Положительный – «министерство доверия», хотя лидеры политических группировок перессорились, определяя его состав. Россиянам, как станут называть русских в конце XX века, подобное будет знакомо по жажде оппозиционеров создать «правительство народного доверия», «согласия» и так далее.

В ночь с 16 на 17 декабря 1916 года Григория Распутина во дворце князя Ф. Юсупова, женатого на племяннице Николая 11, убили хозяин вместе с сообщниками.

В их группу вошли великий князь Дмитрий Павлович, один из лидеров крайне правых В. М. Пуришкевич, врач Лазоверт и поручик Преображенского полка А. Сухотин. Провокацией этого была и знаменитая думская речь кадетского лидера П. Н. Милюкова, обвинившая двор в неспособности вести войну, с рефреном: «Глупость это или измена?», – типично «боевая» из тех, которым в гектографированных листовках внимал и Деникин на фронте.

Позже расследование Временного правительства покажет, что слухи о «немецких» происках государыни были беспочвенны. А после убийства Распутина сразу развенчался миф о его «влиянии». Уже 20 декабря газета «День» указывала:

«Темные силы – это псевдоним Распутина. В действительности, среди темных сил Распутин был величиной ничтожной, и темные силы как были, так и остались. Распутин давал возможность не замечать их».

Очевидно, что под разными предлогами целились в императора. Потом А. И. Гучков в Верховной следственной комиссии Временного правительства засвидетельствует:

«Когда я и некоторые мои друзья, в предшествовавшие перевороту месяцы, искали выхода из положения, мы полагали, что в каких-нибудь нормальных условиях, в смене состава правительства, в обновлении его общественными деятелями, обладающими доверием страны, в этих условиях выхода найти нельзя, что надо идти решительно и круто, идти в сторону смены носителя верховной власти. На государе и государыне и тех, кто неразрывно с ними был связан, на этих головах накопилось так много вины перед Россией, свойства их характеров не давали никакой надежды ввести их в здоровую политическую комбинацию: из всего этого для меня было ясно, что государь должен покинуть престол».

Октябрист, член Госдумы и Госсовета Гучков, ставший в 1915 году председателем Центрального военно-промышленного комитета, являлся масоном, так сказать, первого призыва, он вошел задолго до войны в «возрожденные» русские ложи. Этот «любитель сильных ощущений и человек храбрый», как отзывался о нем граф Витте, в 1900 году воевал в Южной Африке в англо-бурской войне за буров в отряде русских добровольцев и был ранен, попал в плен к англичанам. Еще одним штрихом «своеобразия» тучковской натуры можно отметить, что происходил он из купеческого старообрядческого рода. В нем «прославился» купец-прадед Александра Ивановича. Тот возглавил единственную депутацию русских – старообрядцев, вышедших к Наполеону из горящей Москвы с хлебом-солью.

Гучков был инициатором заговора по дворцовому перевороту, чтобы император отрекся от престола в пользу сына при регентстве великого князя Михаила. Его ближайшими сообщниками стали Н. В. Некрасов – инженер-путеец, левый кадет, член «Прогрессивного блока» в Думе – и М. И. Терещенко – сахарозаводчик, владелец издательства «Сирин», друг писателей А. Блока и А. Ремизова, председатель киевского областного Военно-промышленного комитета.

Наряду с другим и радикалами, послужившими Февралю 1917 года, «своеобразность» Гучкова-заговорщика простиралась до такого его утверждения позже:

«Нас, вероятно, арестовали бы, потому что, если бы он (император. – В. Ч.-Г.) отказался, нас, вероятно, повесили бы. Я был настолько убежден в этом средстве спасения России, династии, что готов был спокойно поставить судьбу на карту, и если я говорил, что был монархистом и остался монархистом и умру монархистом, то должен сказать, что никогда за все время моей политической деятельности у меня не было сознания, что я совершаю столь необходимый для монархии шаг, как в тот момент, когда я хотел оздоровить монархию».

Как раз стремления «монархистов», подобных Гучкову, вкупе с «революцией генерал-адъютантов» Алексеева, Рузского, Брусилова, других и привели Россию к Февралю, который Октябрем окончательно вверг страну в Русскую Смуту.

Всем противникам одиноко противостоял государь император Николай II, опираясь только на свою не очень уравновешенную супругу, которая неразлучно с ним верила в историческую миссию их царской власти. Император был уверен, что только самодержавие сможет вывести Россию к победе. Он не считал себя вправе отдать власть при войне в другие руки, пророчески полагая, что те с ней не справятся.

У. Черчилль, бывший в это время английским военным министром, впоследствии подтвердил основательность точки зрения русского царя:

«Ни к одной стране судьба не была так жестока, как к России. Ее корабль пошел ко дну, когда гавань была в виду. Она уже перетерпела бурю, когда все обрушилось. Все жертвы были уже принесены, вся работа завершена. Отчаяние и измена овладели властью, когда задача была уже выполнена. Долгие отступления окончились; снарядный голод побежден; вооружение притекало широким потоком; более сильная, более многочисленная, лучше снабженная армия сторожила огромный фронт; тыловые сборные пункты были переполнены людьми. Алексеев руководил армией, и Колчак – флотом. Кроме того – никаких трудных действий больше не требовалось: оставаться на посту; тяжелым грузом давить на широко растянувшиеся германские линии; удерживать, не проявляя особой активности, слабеющие силы противника на своем фронте; иными словами – держаться; вот все, что стояло между Россией и плодами общей победы…

Царь был на престоле; Российская империя и русская армия держались, фронт был обеспечен, и победа бесспорна…

Согласно поверхностной моде нашего времени, царский строй принято трактовать как слепую, прогнившую, ни на что не способную тиранию. Но разбор тридцати месяцев войны с Германией и Австрией должен исправить эти легковесные представления. Силу Российской империи мы можем измерить по ударам, которые она вытерпела, по бедствиям, которые она пережила, по неисчерпаемым силам, которые она развила, и по восстановлению сил, на которое она оказалась способна».

Став Верховным главкомом, Николай II видел, что и в 1917 году армия на «царском слове» продержится, потому что еще ничтожны были случаи дезертирства и случаи солдатского неповиновения. Но он недооценил решимость лидеров общественных организаций и думской оппозиции. Император не думал, что им удастся внушить свои политические идеи офицерской элите, вплоть до его собственных генерал-адъютантов, этих прокаленных кадровиков, плоть от плоти царственного золотопогонства. Радикалы же по линиям, подобным масонской: Гучков – Алексеев, – получили поддержку военачальников, конечно, во имя дальнейших конституционных реформ. А по сути дела они выбили у монархии, за «здоровье» какой якобы ратовали, ее единственную защиту против революции – армию.

В конце декабря 1916 года, чтобы отвлечь германские силы от румынского фронта, русские наступали на рижском. В сильный мороз, через замерзшие болота наши войска продвинулись в сторону Митавы. После недели боев остановились и потому, что в некоторых частях проявилось нежелание идти в атаку… Все же удалось оттянуть немцев от румынского фронта. Класс этого «удара накоротке» позже отметил германский генерал Гофман: «Единственное наступление, бывшее для нас неожиданным». Но это было последнее удачное наступление русской императорской армии.

* * *

В парижских книжных лавочках я разыскал несколько книг, посвященных офицерской величественности той войны.

Вот пожухлая, с неразрезанными страницами, книжка Б. Адамовича «Трыстень. 15-28-УП-1916. Ко дню 225-летия Лейб-Гвардии Кексгольмского Полка». На пожелтевшей шершавой обложке в голубой с желтым рамочке под названием – рисунок креста со шпагой и вензелем, он вплетен в черно-белые цветы и колосья. Издано в 1935 году в Париже, посвящено Трыстеньскому бою, за какой десятеро гвардейцев-кексгольмцев получили Георгиевские кресты, а трое – Георгиевское оружие. Эпиграф:

«Да поможет мне Господь честно и нелицеприятно выполнить свой долг перед Полком – славным, верным Рыцарем Родины». Из «Памятки» о бое 15 июля Полковника А. А. Барковского.

Другая книжка, тоже в мягкой жухлой обложке, тоже неразрезанная, кумачового цвета: «Лейб-Драгуны дома и на войне», – издана в Париже в 1930 году. Названия некоторых глав: «Это было давно, но я помню, когда это было», «Пристрелялись», «Еще горушку!», «Ульвовек и мой враг австриец», «С Лейб-Драгунами в гражданской войне»…

Еще одна, в более плотной обложке – серебряного цвета:

В. Н. Звегинцов. «Кавалергарды в Великую и Гражданскую войну. 1914–1920 год». Вышла в Париже в 1938 году с указанием: «Этой книги издано триста (300) экземпляров, из коих сто пятьдесят (150) номерованных. Экземпляр номер 116». Есть фото «Полотнище полкового Штандарта, пожалованного в день столетнего юбилея 11 января 1899 года». Эпиграф:

«Мы не стремимся быть первыми, но не допустим никого быть лучше нас». Граф А. И. Мусин-Пушкин…

Такие слова сделали бы честь и поэту Пушкину… Более шести десятков лет прошло, чтобы эти книжки, неразрезанными и только под номером 116 из ста пятидесяти (в числе трехсот!), изданные на последние гроши уцелевших удальцов элитных императорских полков поразили москвича, заехавшего в парижскую «глушь». Как же больно открывать их уже и на ветшающих имперских обломках моей Родины! И я читаю из «Трыстени» первые строки, печально дивясь истине автора лейб-гвардейца, подтвержденной через шестьдесят лет:

«Такие выражения, как – «Русского солдата надо не только убить, но еще и повалить», как – «Довольно нескольких старых офицеров, чтобы восстановить полк, от которого, кроме них, почти никого не осталось», или такие, одномысленные с теми выражениями категории, как – «Костер не погас, пока тлеется последняя искра», – верны как утверждения выносливости человека вообще, а Русского солдата и Русского народа – в особенности. Верно то, что и человека-бойца, и полк, и армию, и народ, после великих потрясений, можно восстановить во всей прежней духовной силе, – однако, при одном лишь условии – при предоставлении на это времени и памятуя, что успех такого восстановления прямо пропорционален времени, данному на отдых и работу. Скороспелость же в исполнении таких заданий ведет к восстановлению лишь в числе и внешности, но не в духе и силе…»

* * *

В начале наступившего 1917 года жизнь командующего корпусом Антона Ивановича Деникина на Румынском фронте шла своим военно-походным порядком.

Какие личные события у него в это время? Начал брить наголо голову, потому что на ней, как говорят, волос осталось – по именам известным. Надоело «для лохматости» чесать их вперед. С поседевшей бородой и еще довольно темными усами генерал не расстался.

Еще один сдвиг, что с невестой после встречи на похоронах матери Деникин и в письмах перешел на «ты». Правда, Ася не смогла потерять свое «вы» к нему, продолжала обращаться к жениху, именуя его по имени-отчеству, а в простоте – Иванович. Ефимовичем называла по гроб жизни Деникина-старшего и его жена, младшая мужа на 37 лет. Иванович был верным наследником своего батюшки и в данном вопросе.

Генерал, зная, что творится в общественных сферах Петрограда, но опасаясь военной цензуры, в первых январских письмах к Асе пытается отделываться бытовыми замечаниями:

12 января 1917 года

Вот и праздники прошли. Вяло, скучно, тоскливо. Как будто их и не было. В особенности великолепна встреча Нового года: продукты, выписанные к праздникам, не поспели, встречать было нечем, и часов в 11 – по военному в 23 часа – залег в постель, вооружившись историей Востока (читаю систематически историю). Не правда ли, оригинально! Встреча Нового года и история Востока и Ассирии! Да здравствует чистая наука и да накажет небо румынских железнодорожников!..

17 января 1917 года

Напоминает доброе старое время кавказских войн, когда с Россией сносились только оказиями. Русские армии защищают остатки державной Румынии, но подлые бюрократы ведут спор о какой-то там почтовой конвенции, и наша почта ходит с оказией или нарочным…

В этом письме генерала уже прорывает:

Какие же нравственные силы будет черпать армия в этой разрухе? Нужен подъем, уверенность…

В конце следующего письма Деникин взрывается:

12 января 1917 года

Отношения с союзниками налаживаются плохо. Друг другу не слишком верим. И нет в нас той немецкой самонадеянности, с которой они наложили свой тяжелый кулак на политику, экономическую жизнь и стратегию своих слабейших союзников…

На родине стало из рук вон худо. Своеручно рубят сук, на котором сидят спокон веку…

Политически Деникин был слева, но, понимая, чем грозит России междоусобица в войну, переживал за потрясение государственных устоев в это время. Полноценно же он не мог высказаться из-за военной перлюстрации писем, отделываясь ядовитым раздражением журналиста:

17 февраля 1917 года

Ты недовольна, что мало пишу об окружающей обстановке. Это верно. Но в отношении большинства вопросов действий, жизни армии и даже страны, вопросов, которые могли бы иметь интерес, мы связаны «соблюдением военной тайны». И не столько сущностью и пользой дела, сколько усмотрением господ цензоров, из которых много людей невежественных. Я раньше получал много задержанных писем по причинам самым нелепым. Так, например, когда мы стояли в болотах Полесья, часто присылали мне «для соответствующего распоряжения» солдатские письма, в которых встречались такие «преступные» фразы: «в окопах вода»!! Кровь стынет в жилах, когда подумаешь, что об этом узнал бы немец, сам в воде плавающий. По тем же причинам чужого любопытства избегаю характеристик. Потому письма мои бледны и малосодержательны. И в отношении вопросов, совершенно нейтральных – сердца и души, – не слишком приятно, когда в них копается чужая и не всегда чистая рука…

Долетела весть о происшедшей в Петрограде революции! Деникин уже не стеснялся:

События развернулись с неожиданной быстротой и с грозной силой. Дай Бог счастья России!..

Антон Иванович, никак не предполагая (прямодушных в заговорщики не берут), что императора подведут к отречению от престола, следом воодушевленно пишет:

Перевернулась страница истории. Первое впечатление ошеломляющее благодаря своей полной неожиданности и грандиозности. Но в общем войска отнеслись ко всем событиям совершенно спокойно. Высказываются осторожно, но в настроении массы можно уловить совершенно определенные течения:

1) возврат к прежнему немыслим;

2) страна получит государственное устройство, достойное великого народа: вероятно, конституционно ограниченную монархию;

3) конец немецкому засилию, и победное продолжение войны.

Моим всегдашним искренним желанием было, чтобы Россия дошла до этого путем эволюции, а не революции. Надежды не оправдались. Темные силы, старавшиеся в безумии своем «повернуть к обдорам», ускорили развязку.

Теперь только одного нужно бояться, чтобы под флагом освободительного движения грязная накипь его не помешала наступающему успокоению страны… Какое счастье было бы для России, если бы «круг времен» замкнулся происшедшей в столице трагедией и к новому строю страна перешла бы без дальнейших потрясений…

Деникин, как «передовой» человек, не преминувший помянуть обязательные «немецкое засилие» и «темные силы», «конституционно-монархически» приветствовал революцию, хотя и «трагедию», не подозревая, что горячо любимый им генерал Алексеев и мало интересный ему Гучков вместе с другими «оздоровителями» государства уже «распоряжались», чтобы сам монарх «покинул престол».

Как это им удалось?

Для понимания «дуэта» Гучков – Алексеев взглянем пошире, что из себя представлял начальник штаба Ставки генерал-адъютант Михаил Васильевич Алексеев глазами людей, не входивших в его поклонники.

А. И. Спиридович, генерал-майор отдельного корпуса жандармов, в 1916 году – ялтинский градоначальник, начальник дворцовой охраны:

«Среднего роста, худощавый, с бритым солдатским лицом, седыми жесткими усами, в очках, слегка косой, Алексеев производил впечатление не светского, ученого, статского военного. Генерал в резиновых калошах. Говорили, что он хороший и порядочный человек. Он имел жену, которая, по слухам, была «левая», сына, служившего в Лейб-гвардии Уланском Его Величества полку».

Великий князь Андрей Владимирович, бывший рядом с главнокомандующим Северо-Западным фронтом Алексеевым, в своем дневнике летом 1915 года писал:

«Всю штабную работу ведет самолично Главнокомандующий Алексеев. Все бумаги написаны его рукой. Вследствие этого ни начальник штаба, ни генерал-квартирмейстер не в курсе его распоряжений…

Еще есть один тип, который в штабе мозолит всем глаза; это закадычный друг генерала Алексеева, выгнанный уже раз со службы за весьма темное дело, генерал Борисов – маленького роста, грязный, небритый, нечесаный, засаленный, неряшливый, руку ему подавать даже противно. Алексеев его считает великой умницей, а все, что он до сих пор делал, свидетельствует весьма ясно, что это подлец, хам и дурак…

Меня заинтересовало мнение генерал-адъютанта Иванова об Алексееве: «Алексеев, безусловно, работоспособный человек, очень трудолюбивый и знающий, но, как всякий человек, имеет свои недостатки. Главный – это скрытность. Сколько времени он был у меня, и ни разу мне не удалось с ним поговорить, обменяться мнением. Он никогда не выскажет свое мнение прямо, а всякий категорический вопрос считает высказанным ему недоверием и обижается. При этих условиях работать с ним очень было трудно. Он не талантлив и на творчество не способен, но честный труженик»…

Иванов прав, что Алексеев на творчество не способен. Копошиться в бумагах он может и хорошо, но сквозь эти бумаги жизни, обстановки, настроения не увидит…

Да и солдата Алексеев в лицо не видал. Сидя всю жизнь за письменным столом над листом бумаги, живого человека не увидишь. Это не есть подготовка для командования. Даже поздороваться на улице с солдатом он не умеет, конфузится, когда ему становятся во фронт. Нет, не знает он, что такое нравственный элемент, что у армии, кроме патронов, должен быть дух, который он обязан поддерживать, не знает он этого и не познает своей чернильной душой и погубит армию прекрасными, хорошими мыслями, погубит в ней душу, веру в свою силу, веру в победу…»

А. Бубнов, адмирал, генерал-адъютант, помощник начальника Морского отдела:

«Генерал Алексеев был бесспорно лучшим нашим знатоком военного дела и службы Генерального Штаба по оперативному руководству высшими войсковыми соединениями, что на деле и доказал в бытность свою на посту начальника штаба Юго-Западного фронта, а затем на посту Главнокомандующего Северо-Западным фронтом. Обладая совершенно исключительной трудоспособностью, он входил во все детали Верховного командования, и нередко собственноручно составлял во всех подробностях длиннейшие директивы и инструкции.

Однако он не обладал даром и широтой взгляда полководцев, записавших свое имя в истории, и, к сожалению, находился в плену, как большинство офицеров Генерального Штаба, узких военных доктрин, затемнявших его кругозор и ограничивавших свободу его военного творчества… По своему происхождению он стоял ближе к интеллигентному пролетариату, нежели к правящей дворянской бюрократии.

При генерале Алексееве неотлучно состоял и всюду его сопровождал близкий его приятель и «интимный» советник генерал Борисов. Он при генерале Алексееве играл роль вроде той, которую при кардинале Ришелье играл о. Жозеф, прозванный «серая эминенция»; так в Ставке Борисова и звали. Он также жил в управлении генерал-квартирмейстера, и генерал Алексеев советовался с ним по всем оперативным вопросам, считаясь с его мнением. В высшей степени недоступный и даже грубый в обращении, он мнил себя военным гением и мыслителем вроде знаменитого Клаузевица, что, однако, отнюдь не усматривается из его более чем посредственных писаний на военные темы. По своей политической идеологии он был радикал и даже революционер. В своей молодости он примыкал к активным революционным кругам, едва не попался в руки жандармов, чем впоследствии всегда и хвалился. Вследствие этого он в душе сохранял ненависть к представителям власти и нерасположение, чтобы не сказать более, к престолу, которое зашло так далеко, что он «по принципиальным соображениям» отказывался принимать приглашения к царскому столу, к каковому по очереди приглашались все чины Ставки…

Трудно сказать, что, кроме военного дела, могло тесно связывать с ним генерала Алексеева; разве что известная общность политической идеологии и одинаковое происхождение».

П. К. Кондзеровский, дежурный генерал Ставки: «Борисов… стал мне говорить, что до сих пор война велась господами в белых перчатках, а теперь начнется настоящая работа, когда к ней привлекли «кухаркиных сынов». Это наименование… он относил не только к себе… но и к генералу Алексееву…

Мне не была ясна роль при Алексееве Борисова. Иногда, отыскивая по поручению Михаила Васильевича какой-нибудь доклад или бумагу в папках, лежащих на его столе, мне случалось наталкиваться на какие-то записки Борисова, по-видимому, переданные им Михаилу Васильевичу. Все это были записки по оперативной части…»

А. А. Брусилов:

«М. В. Алексеев человек умный, быстро схватывающий обстановку, отличный стратег. Его главный недостаток состоял в нерешительности и мягкости характера…

Попал он, действительно, во время смуты в очень тяжелое положение и всеми силами старался угодить и вправо и влево. Он был генерал, по преимуществу нестроевого типа, о солдате никакого понятия не имел, ибо почти всю свою службу сидел в штабах и канцеляриях, где усердно работал и в этом отношении был очень знающим человеком – теоретиком. Когда же ему пришлось столкнуться с живой жизнью и брать на себя тяжелые решения – он сбился с толку и внес смуту и в без того уже сбитую с толку солдатскую массу».

К «своеобразию» же «монархиста» Гучкова следует добавить, что он и в масонах был белой вороной, так как это международное движение являлось в основном республиканским. Впрочем, приверженность к монархизму Гучкову была больше нужна, чтобы устранить монарха Николая II и играть в «своей» монархии главенствующую роль.

Гучков испытывал к императору личную ненависть. В 1912 году он получил от бывшего друга Распутина монаха Илиодора письма, написанные тому царицей и ее детьми. Государю доложили, что Гучков дал их размножить и распространяет. Николай II попросил военного министра сказать Гучкову, что считает его подлецом.

К заговору Гучков привлек генералов Алексеева, Рузского, Крымова, посвященных по его рекомендации в масоны «Военной ложи». Как рассказал позже сам Гучков, первый вариант переворота предусматривал захват императора в Царском Селе или Петергофе и принуждение его к отречению от престола (при несогласии – физическое устранение, как известно из других источников). Второй план намечал эту акцию в Ставке, где требовалась помощь Алексеева и Рузского. Но и его отложили, пока опасаясь, что такое участие высшего генералитета расколет армию, вызвав потерю её боеспособности. Заговорщики предпочли косвенно влиять на генералов.

Справедливо указывает Г. М. Катков в своей «Февральской революции»:

«Заговор Гучкова был не единственным, в это время вынашивались и другие планы, но к весне 1917 года Гучкову, очевидно, удалось продвинуться дальше прочих… Однако, несмотря на то, что заговор не осуществился, не следует преуменьшать влияния систематической атаки московских заговорщиков на старших офицеров русской армии. Во-первых, главнокомандующие разных фронтов и начальник штаба Верховного постепенно прониклись идеей государева отречения, и когда в решительный момент Родзянко потребовал их помощи, они его поддержали. Во-вторых, вербовка заговорщиков среди молодых офицеров, очевидно, поколебала преданность царю, и этим можно объяснить поведение офицеров во время восстания петроградского гарнизона 27 и 28 февраля… Гучков был рычагом агитации, направленной на то, чтобы дискредитировать царя и убедить народ, что без немедленной смены режима война неминуемо будет проиграна».

Алексеев назван мною в «дуэте» с Гучковым, а не в «трио» с генералом Рузским (на которого потом больше всех негодовал бывший император, так и не смог его единственного простить), потому что Михаил Васильевич был истинным Верховным при формальном главкоме Николае II, а не генерал-адъютант Рузский, командующий лишь Северным фронтом, в штаб к которому царя решаться судьба занесла. Кроме того, Алексеев задолго до февраля-марта сотрудничал с Гучковым, какой постоянно передавал ему секретные письма с советами. Алексеев был «рычагом» среди генерал-адъютантов. Важна его фигура нам и потому, что Алексеев вместе с Корниловым явились основателями Белой армии, первыми ее руководителями.

* * *

Перед событиями, похоронившими Российскую империю, два главных лица Ставки – император и Алексеев – были в отъезде. Государь пробыл два месяца в Петербурге, откуда царица веще просила его не уезжать, тем более что наследник заболел корью. Алексеев три месяца отсутствовал, леча свои многочисленные болезни в Крыму.

На это время исполняющим обязанности начштаба Ставки был не кто иной, как генерал В. И. Гурко, сын знаменитого другим «Вперед» генерала-фельдмаршала Гурко. Тот самый Гурко-младший, который по благословению Гучкова развил среди офицерства масонских «младотурок». Оправдал Гурко надежды единомышленников и здесь. Например, назначил генерала А. С. Лукомского (члена «Военной ложи», будущего ближайшего сотрудника Деникина по Белому делу), старого его «кружковца», генерал-квартирмейстером Ставки. А генерала В. Н. Кпембовского – помощником начштаба Ставки, этот потом будет ревностно работать и у большевиков.

Главное же, Гурко во многом обеспечил будущий проигрыш императорских сил в Петрограде. Государь еще в середине января получил сведения, что «умы волнуются», а для поддержания порядка в столице – лишь десять тысяч человек из способных на это полицейских, казаков, других конных частей и учебных полковых команд. Он приказал Гурко принять меры для пополнения петроградского гарнизона гвардейскими фронтовыми частями, поочередно отводимыми туда на отдых. Но тот сослался на мнения градоначальника генерала Балка, петроградского окружного командующего генерала Хабалова, что положение не угрожающее, мест в казармах нет и т. д.

Так, несмотря на крайнее недовольство императора, что гвардейскую кавалерию «не удалось» в Петроград ввести, город с «передовым» населением в два с половиной миллиона человек оказался «под защитой» армады десятков тысяч запасных батальонов. Тех самых запасников, которые уже показали себя в разгулах по Сибирской «железке» в 1905 году.

За три дня до возвращения императора в Ставку – 20 февраля сюда неожиданно вернулся Алексеев, он выглядел еще явно больным. Наверное, настоял его главный «советчик» Гучков, который 20-го же поднимал Петроград, выступая в Думе с пламенной речью о расстройстве транспорта, угрожающего снабжению столицы. Снежные заносы действительно замедлили движение поездов, и с провокаторского тучковского языка заметелило, как станет принято потом в данных трескучих ситуациях в России на протяжении всего века.

Полетели слухи, что скоро хлеба не будет. Кинулся народ запасаться, создались очереди, из хвостов которых стали покрикивать: «Хле-еба!» 23 февраля, когда император прибыл в Могилев, в Ставку из запомнившегося ему вполне спокойным Петрограда, там уже бастовало 90000 рабочих. Большевики с Выборгской стороны немедленно принялись это раздувать до всеобщей забастовки. Хлынули манифестации с красными флагами, с хорошо освоенными в 1905-м «долойными» лозунгами, на этот раз конкретными: «Долой самодержавие!», «Долой войну!»

24 февраля газеты официально заверили: «Хлеб есть», – указывая, что муки достаточно и выделена часть интендантских запасов, но революция разрасталась, стали бить городовых. Совет министров в этот день заседал, не придавая никакого значения демонстрациям, Дума – наоборот, обличая продовольственную политику власти.

25 февраля в толпах появились и сочувствующие солдаты, казаки на все это посмеивались.

Оживленные демонстранты убили пристава, пытавшегося вырвать красный флаг.

В Думе же выясняли свои отношения, ополчясь против министров. Наконец, решили о перерыве в думской сессии на несколько недель, рассчитывая, что снова «засядут» при другом кабинете. В этот день император получил в Ставке сообщение, что уличные беспорядки разрастаются и отдал приказ командующему петроградскими войсками Хабалову принять энергичные меры.

26 февраля в Петрограде газеты уже не вышли, началась стрельба. В стычках полицейских, посерьезневших казаков, солдат «учебок» с толпой появились убитые и раненые. Перестрелка загромыхала, когда 1500 запасников 4-й роты батальона Павловского полка ответили на огонь войск, разгонявших толпы. А ночью восстал запасной батальон Волынского полка.

27 февраля к восставшим присоединились солдаты Литовского полка. Генерал Хабалов попытался двинуть надежные части в центр города. И здесь единственным офицером, пытавшимся что-то сделать, оказался появившийся несколько дней назад с фронта полковник Лейб-Гвардии Преображенского полка Георгиевский кавалер А. П. Кутепов, который пройдет с Деникиным по всем его белым боям и ближайшим другом в эмиграции, пока с ним там не рассчитается ОГПУ.

Кутепов был неподдельным монархистом и с радостью принял тысячную роту местных гвардейцев из запасного полка. Генерал Хабалов приказал его отряду занять район от Литейного моста до Николаевского вокзала, беря по дороге подмогу на свое усмотрение. Кутепов скомандовал, и гвардейцы ринулись по запруженному Невскому проспекту.

У Александрийского театра им попалась расхристанная рота пулеметчиков, которые не откозыряли Кутепову. Полковник зыркнул, хватаясь за револьвер. Выдвинулся капитан пулеметчиков и смущенно объяснил, что для пулеметов у них нет ни воды, ни глицерина. Кутепов приказал его шайке встать в строй.

Даже этого отчаянного одиночку Хабалов, спохватившись, решил остановить. На перекрестке с Литейным Кутепова нагнал посыльный Хабалова, который отменял свое распоряжение и приказывал полковнику вернуться назад к Зимнему дворцу. Но Кутепова с Георгием на груди было не повернуть. Тем более, что к нему по дороге пристали отчаянные офицеры.

Толпы шатались, орали вокруг, по центру хлестко стучали разрозненные пули. Вынырнув на Литейный, Кутепов увидел, что горит Окружной суд. У Сергиевской в беспорядке торчали без наводчиков пушки с дулами в разные стороны, разбросаны снарядные ящики. Невдалеке из-за баррикады палили по неуверенно двигавшимся к ней полицейским.

Здесь заправляли мятежники запасных Волынского и Литовского полков. Они замялись, увидев клинком летящий на них кутеповский отряд. Полковник мгновенно оценил это, успокоительно закричал. Солдатики с красными бантами придвинулись к нему, опуская оружие. Выглянул из-за спин унтер.

– Ваше высокоблагородие, постройте нас, да отведите в казармы… Только боимся расстрела за мятеж.

Кутепов чеканно произнес:

– Те, кто присоединится ко мне, расстреляны не будут.

Обрадованно всколыхнулась солдатская толпа, подхватила Кутепова на руки, подняла повыше, чтобы все услышали. Полковник рассмотрел в сером море под ним смутьянов: несколько штатских, писари Главного штаба, солдаты в артиллерийской форме. Он закричал:

– Те лица, которые сейчас толкают вас на преступление перед государем и родиной, делают это на пользу нашим врагам-немцам, с которыми мы воюем! Не будьте мерзавцами и предателями, а останьтесь честными русскими солдатами!.

Из толпы выкрикнули:

– Боимся, что расстреляют!

Кутепов опять заверил:

– Те, кто пойдет со мной, расстреляны не будут.

Тонко, с надрывом взвыл голос:

– Он врет, товарищи! Вас расстреляют!

Сразу же ударили по Кутепову из винтовок. Он был уже на земле, вскидывая револьвер и командуя своим гвардейцам. Мятежники бежали врассыпную, но из-за укрытий обрушился на кутеповцев бешеный огонь. Вокруг полковника падали его бойцы, они отстреливались, но сметало отряд на открытом месте.

С его остатками Кутепов пробивался к особняку графа Мусина-Пушкина. Это были сплошные бои, отряд держал фронт вкруговую, но его косили с крыш, из подворотен. Как и на обычном фронте, в основном гибли офицеры, много их в тех перестрелках полегло.

Добрались с большими потерями до дома Мусина-Пушкина, который эпиграфно заповедал кавалергардам. Сейчас в нем раскинулся на скорую руку госпиталь Красного Креста Северного фронта, куда стаскивали раненых.

Стемнело за окнами, на улицах мгновенно перебили еще целые фонари. Полная тьма опустилась на Петроград.

Кутепов, прикрыв постами двери, выбрался наружу. Взглянул на Литейный, подсвеченный кострами и заревом. Туда из всех нор, переулков перла и перла толпа. Он увидел, как из особняка тенями выскальзывают его бойцы и перебегают к ораве. Из нее, хрипло матерясь, выкрикивали фамилию полковника, суля ужасное.

Вернулся Кутепов в особняк, огляделся: большая часть его отряда уже сплыла. В горячке уличных боев сумел полковник приказать, чтобы купили ситного и колбасы. Стали есть. Если б он не похлопотал, были б ни с чем. Никто о них не заботился, Кутепов отсюда по телефону безуспешно пытался связаться и с градоначальством, и с полицейским штабом. С улицы начали с завываниями пристреливаться по особняку.

Явилось к Кутепову начальство лазарета. Пряча глаза, стали его просить уйти отсюда с нераненными солдатами. Что было ему делать, не отдавать же на растерзание раненых и «сестричек». Выскользнул полковник с кучкой последних бойцов в темень…

Так закончилась единственная «полупопытка» петроградского военного начальства очистить центр. А здешние офицеры от фронтовика Кутепова сильно отличались. Во-первых, они заметили, что именно их стараются убить на улицах, избегая стрелять по солдатам. И одни сидели дома, а более «инициативные» – в офицерских собраниях, оживленно обсуждая ситуацию. Они не хотели репрессий против восставших, чтобы не портить свою репутацию на будущее. Надвинувшаяся смена режима казалась неизбежной. Сделала свое дело хитрая пропаганда Думы, которая и сама перестала существовать в эти дни как государственный парламент.

25000 солдат восстало в феврале 1917 года в Петрограде, но весь его гарнизон составлял 160000. Можно сказать, что не только смелость, а и «злая» энергия города берет.

* * *

Офицеры встрепенулись, когда Совет рабочих депутатов на заседании 1 марта принял меры, чтобы обезопасить восставших солдат, переживавших: вдруг все же расстреляют? Так появилась первая «советская» резолюция, широко известная как Приказ № 1. Солдатам он предписывал:

• Избрать полковые, батальонные и ротные комитеты.

• Выбрать депутатов в Совет.

• В политических делах подчиняться только Совету и своим комитетам.

• Указания Думы исполнять, лишь когда они не противоречат решениям Совета.

• Держать оружие в распоряжении комитетов и «ни в коем случае не выдавать его офицерам даже по их требованию».

Еще два пункта объявляли равноправие солдат и офицеров вне строя, упраздняли отдание чести, титулование и так далее.

Содержание Приказа ужаснуло даже Гучкова, уже выдвинутого военно-морским министром в новое правительство. Но у «рычага»-Гучкова сначала были дела поважнее. Назрела расправа с Николаем II.

Император за день до этого, 28 февраля, отправил в Петроград под командой генерала Н. И. Иванова батальон из семисот Георгиевских кавалеров, главой которого был Железный Степаныч, полковник Тимановский. Сам государь в тот день выехал из Могилевской Ставки на поезде в Царское Село.

В ночь на 1 марта царский поезд уперся в станцию Малая Вишера в ста пятидесяти верстах от Петрограда. Дальше бушевали «революционные войска», на которые уже перекинулось из столицы. Поезд повернул на Псков, куда, как на Голгофу, Николай II прибыл первомартовским вечером в ставку командующего Северным фронтом генерала Рузского.

Этим же вечером георгиевцы генерала Иванова подъезжали к Царскому Селу. Причем, по дороге генерал, известный крутостью в таких делах с 1905 года, ставил на место митинговавшие полки коротким приказом:

– На колени!

Они и становились. Многое б пошло совсем по-другому, если б в этот мокрый весенний вечер генерал Алексеев с помощью Рузского не склонил бы императора на первый шаг, чтобы отдать его престол в «другие руки».

63-летний Николай Владимирович Рузский окончил академию Генштаба, на русско-японской войне был начштаба 2-й армии, на Первой мировой командовал 3-й армией, потом Северо-Западным фронтом и, наконец, Северным. Был он членом «Военной ложи», куда вошел вместе с Алексеевым. Отзывы об этом генерале такие.

Генерал Брусилов:

«Генерал Рузский – человек умный, знающий, решительный, очень самолюбивый, ловкий и старавшийся выставлять свои деяния в возможно лучшем свете, иногда в ущерб соседям, пользуясь их успехами, которые ему предвзято приписывались».

Генерал Бубнов:

«Потеряв надежду достигнуть Царского Села, государь направился в ближайший к Царскому Селу Псков, где находилась штаб-квартира главнокомандующего Северным фронтом генерала Рузского. Этот болезненный, слабовольный и всегда мрачно настроенный генерал нарисовал государю самую безотрадную картину положения в столице и выразил опасения за дух войск своего фронта по причине его близости к охваченной революцией столице… Во всяком случае 1 марта войска Северного фронта далеко еще не были в таком состоянии, чтобы нельзя было бы сформировать из них вполне надежную крупную боевую часть, если и не для завладения столицей, то хотя бы для занятия Царского Села и вывоза царской семьи».

Вел себя Рузский так, потому что предыдущей ночью Алексеев переговорил с Родзянко, председателем Думы и только что созданного «Временного комитета членов Государственной Думы для восстановления порядка и для сношений с лицами и учреждениями». После этого Алексеев мгновенно изготовил проект долгожданного его единомышленникам манифеста и сообщил о том Рузскому.

Не случайно Рузский встретил в Пскове царскую свиту словами:

– Остается сдаваться на милость победителей.

Генерал начал вечером разговор об этом с императором, передав ему алексеевскую телеграмму с проектом манифеста, который предварялся безысходной тревогой начштаба Ставки:

«Ежеминутно растущая опасность распространения анархии по всей стране, дальнейшего разложения армии и невозможности продолжения войны при создавшейся обстановке настоятельно требуют издания Высочайшего акта, могущего еще успокоить умы, что возможно только путем признания ответственного министерства и поручения составления его председателю Государственной Думы.

Поступающие сведения дают основания надеяться на то, что думские деятели, руководимые Родзянко, еще могут остановить всеобщий развал и что работа с ними может пойти, но утрата всякого часа уменьшает последние шансы на сохранение и восстановление порядка и способствует захвату власти крайними левыми элементами. Ввиду этого усердно умоляю Ваше Императорское Величество соизволить на немедленное опубликование из Ставки нижеследующего манифеста».

Генерал Лукомский, по своему масонству не склонный очернять «братьев» Алексеева и Рузского, все же отмечал в воспоминаниях:

«Находясь в Могилеве, государь не чувствовал твердой опоры в своем начальнике штаба Алексееве и надеялся найти более твердую опору в генерале Рузском в Пскове».

Николая II подавило, когда и Рузский с жаром начал отстаивать «ответственное» предложение Алексеева. Император все-таки сказал:

– Я ответствен перед Богом и Россией за все, что случилось и случится. Будут ли ответственны министры перед Думой и Государственным Советом – безразлично. Я никогда не буду в состоянии, видя, что делается министрами не ко благу России, с ними соглашаться, утешаясь мыслью, что это не моих рук дело… Общественные деятели, которые, несомненно, составят первый же кабинет, все люди неопытные в деле управления и, получив бремя власти, не сумеют справиться со своей задачей.

После нескольких часов убеждений Рузским император сдался, согласился поручить Родзянко составление кабинета «из лиц, пользующихся доверием всей России»!

В эту же ночь пожилой Рузский развил бурную деятельность. Остановил отряд Георгиевских кавалеров, завернул уже отправленные ему в помощь с Северного фронта эшелоны. А в Ставке старался другой «дед», как ласково называли Алексеева его приближенные (символично: «Старик» – и одна из партийных кличек Ленина). Он слал телеграммы на Западный фронт: уже отправленные на Петроград части задержать, остальные – не грузить. О гвардейцах же с Юго-Западного фронта, на которых с самого начала рассчитывал император, Алексеев побеспокоился еще днем, чтобы не отправляли до «особого уведомления».

Рано утром 2 марта в дело вступил М. В. Родзянко, позвонивший Рузскому. Ему тогда было 58 лет. Сын генерала для особых поручений при шефе жандармов, богатейшего землевладельца, он, закончив Пажеский корпус, служил в кавалергардах. Выйдя в отставку, Родзянко принялся за активную думскую деятельность, был председателем Земельной комиссии, товарищем председателя парламентской фракции октябристов, став председателем IV Государственной думы, где организовывал «Прогрессивный блок».

Вот мнение о Родзянко историка, одного из лидеров партии народных социалистов В. А. Мякотина:

«Человек консервативных по существу взглядов, убежденный монархист, всеми жизненными отношениями связанный с верхними слоями русского общества и не обладавший сам по себе очень широким кругозором, он нередко придавал слишком большое значение тем частным явлениям жизни, которые ему приходилось непосредственно наблюдать».

Такой «монархист» и потерял голову, видя перед собой клокочущий Петроград. Но в то же время в телефонном разговоре с Рузским Родзянко стал настаивать:

– Прекратите отправку войск с фронта, иначе нельзя сдержать войска, не слушающие своих офицеров.

Так как об этом уже похлопотали, Рузский сообщил ему о согласии царя на «правительство народного доверия». Да у Родзянко (не хуже Гучкова метящего в предводители новой монархии) идеи были побойчее, он воскликнул:

– Ненависть к династии дошла до крайних пределов! Раздаются грозные требования отречения государя в пользу сына при регентстве Михаила Александровича!

Он продолжил, что при исполнении требований народа все пойдет отлично, все хотят довести войну до победного конца, армия не будет ни в чем нуждаться… Председатель Думы словно не видел намозолившие глаза петроградцам транспаранты со сплошными «Долой!». Рузского же больше всего волновало, чтобы при новой власти его друзья генералы остались в силе, он проговорил:

– Дай, конечно, Бог, чтобы ваши предположения в отношении армии сбылись, но имейте в виду, что всякий насильственный переворот не может пройти бесследно. Что, если анархия перекинется в армию и начальники потеряют авторитет власти? Что тогда будет с родиной нашей?

Какое лицемерие или глупость, когда уже второй день газеты строчили со своих страниц «Приказом № 1»!

Родзянко многозначительно указал:

– Переворот может быть добровольный и вполне безболезненный для всех.

Закончив эту историческую беседу, Рузский немедленно сообщил новости Алексееву. Тот, будто оправившийся от всех болезней, шквалом обрушил циркулярную телеграмму на командующих фронтами. Он передавал слова Родзянко о необходимости царского отречения, заключая собственными:

«Обстановка, по-видимому, не допускает иного решения. Необходимо спасти действующую армию от развала; продолжать до конца борьбу с внешним врагом; спасти независимость России и судьбу династии».

Главной в этой велеречивости, конечно, была первая фраза. Ему дружно откликнулись командующие, которых эмигрантский исследователь И. Л. Солоневич в этом отношении довольно метко назовет «дырой на верхах армии».

С Кавказа великий князь генерал-адъютант Николай Николаевич молитвенником сообщал, что «коленопреклоненно молит Его Величество спасти Россию и Наследника… Осенив себя крестным знаменем, передайте ему – Ваше наследие. Другого выхода нет».

С Юго-Запада бывалый паж генерал-адъютант Брусилов уточнял такой же единственный исход, «без чего Россия пропадет».

С Запада командующий Эверт указывал: «На армию в настоящем ее составе при подавлении внутренних беспорядков рассчитывать нельзя». Тоже «верноподданически» молил решение: «Единственно, видимо, способное прекратить революцию и спасти Россию от ужасов анархии».

С Румынского фронта командующий Сахаров разъярился на Думу: «Разбойничья кучка людей, которая воспользовалась удобной минутой». И судорожно закончил: «Рыдая, вынужден сказать», – что отдать престол – «наиболее безболезненный выход».

Заключили все это царю неразлучные Северный генерал-адъютант Рузский и, действительно, истинный Верховный генерал-адъютант Алексеев. Когда Николаю II доставили все их телеграммы, он в 3 часа дня 2 марта 1917 года в своем поезде на станции с безупречным для этого названием Дно согласился отдать власть.

Император был совершенно одинок. В Пскове его отрезали от мира, приказы царя не шли дальше штаба Рузского, телеграммы его поддержки, верных ему людей не передавались. Он попал в классическую обстановку, когда главу государства «дожимают». Через десятки лет так же поступят с президентом Горбачевым в Форосе. Но были заветные бойцы чести, оба – из «немецкого засилья», и поэтому тоже грех за цареубийство безраздельно лежит на всех нас – «чисто» русских.

Честь командира отдельного гвардейского кавалерийского корпуса генерала-адъютанта Хана-Гуссейна Нахичеванского пытался спасти его начштаба Генерального штаба генерал-майор барон Александр Георгиевич Винекен. В отсутствие командира он имел право в кризисных ситуациях безотлагательно принимать решения его именем. Когда дошла весть о решении императора, Винекен отбил за подписью Нахичеванского телеграмму в Ставку против царского отречения. Доложил вернувшемуся командиру. Да и этот генерал-адъютант всполошился! Барон Винекен вышел в свою комнату и застрелился…

Другой был славной графской фамилии Келлер. Он на русско-японской однажды единственным высказал резкую правду в донесении главкому. На Первой мировой граф Федор Артурович Келлер выручил «железных» Деникина из смертельной мышеловки у реки Сан. Когда пришла весть об отречении императора, генерал-лейтенант, генерал от кавалерии граф Ф. А. Келлер командовал Третьим конным корпусом.

Он выстроил драгун, казаков, гусар, среди которых стоял и будущий белый генерал Шкуро. Граф поднял в руке телеграмму.

– Я получил депешу об отречении государя и о каком-то временном правительстве. Я, ваш старый командир, деливший с вами и лишения, и горести, и радости, не верю, чтобы государь император в такой момент мог добровольно бросить на гибель армию и Россию!

Вот телеграмма, которую я послал царю. – Он прочел: – «Третий конный корпус не верит, что Ты, Государь, добровольно отрекся от Престола. Прикажи, Царь, придем и защитим Тебя».

Взревели ряды:

– Не дадим в обиду!

В корпус срочно прибыл начальник 12-й кавалерийской дивизии генерал-лейтенант барон К. Маннергейм, он заклинал графа «пожертвовать личными политическими убеждениями для блага армии». Келлер ответил:

– Я христианин. И думаю, что грешно менять присягу.

Его отстранили от командования. Генерал прощался с войсками, шагавшими передним под звуки «Боже, царя храни»…

Граф Келлер в 1918 году захочет пробиться в мемориальный государевым отречением Псков, создавая Северо-Западную Псковскую монархическую армию. Ему будет молебен на это митрополита Антония Храповицкого в Киево-Печерской Лавре, Келлер получит благословение от патриарха Тихона. 8 декабря 1918 года у памятника Богдана Хмельницкого на Софийской площади в Киеве петлюровец убьет графа выстрелом в спину…

Пока же приехали на псковское Дно с проектом манифеста об отречении, конечно, Гучков и лидер думской фракции «прогрессивных националистов» В. В. Шульгин. Этот «монархист» потом станет широко известен тем, что поверит в созданную ОГПУ «подпольную монархическую организацию» в СССР, съездит из эмиграции к ней и, вернувшись, напишет восторженную книгу о еще одних «монархистах».. За глупость будет удостоен дожить и умереть в СССР в городе Владимире.

Думским гонцам Николай II вынес свой манифест, в котором отрекся не в пользу наследника, а великого князя Михаила. Он не хотел, чтобы сына стали унижать, как теперь его. Ошеломил этим Гучкова, который, впрочем, быстро оправился, сказав про себя:

«Надо брать, что дают».

3 марта 1917 года уже от имени династии отрекся великий князь Михаил.

На первый взгляд, весьма странны эти события, когда судьба государства решалась не в его столице, где обстоятельства можно было «пощупать», а по телефонам и телеграммами. Но она проста с точки зрения Николая II, которому важно было разбираться не с народом, вернее, его толпами, а понять, кто же окружает его трон. И стоит ли отакими людьми дальше отстаивать, «удерживать» Россию?

На это царь и ответил 2 марта в своем дневнике: «Кругом измена, и трусость, и обман».

Бог судил конец династии Романовых, царскому самодержавию в нашей стране, так как каждый народ должен быть достоин своих правителей. Именно таким наш последний государь и «обязан» был быть, чтобы благородно выпустить свою власть. В этом, как учуяли солдаты на фронтах, царь и являлся «несчастливым».

2 марта 1917 года, в день отречения русского царя, по видению крестьянки Андриановой, в подвале Вознесенской церкви в Коломенском Царском селе обнаружили «Державную» икону Божией Матери. До этого она здесь никому не попадалась. На иконе Богородица с очами, полными слез, на скорбном, но и необычайно строгом лице, в короне и красной царской порфире восседающая на царском троне, держала в руках скипетр и державу – знаки императорской власти. На коленях находился благословляющий Богомладенец. Многие решили, что Царица Небесная приняла выпавшие из рук государя символы власти. и теперь сама попечется о России. Приняла или все же отобрала Богородица эту власть?

Судя по тому, с чем пришли русские к концу века, нам ни до чьего попечения уже нет дела. Что впереди у нашего народа в волнах атеизма, оккультизма, псоязычества, лжехристианства? Третье тысячелетие по Рождеству Христову на дворе, а мы вслед интеллигенции еще начала уже прошедшего XX века все вопрошаем: «Что делать?»

В конце концов по поводу «завершения» наших царей. Династия Романовых началась с царя Михаила, Михаилом и закончилась. Вышел тот первый царь из укрывища от польско-литовских врагов в Костромском Ипатьевском монастыре, последний – погиб в подвале Ипатьевского дома.

В таком тоже случайных совпадений не бывает.

* * *

А. И. Деникин описывал:

«Войска были ошеломлены – трудно определить другим словом первое впечатление, которое произвело опубликование манифестов. Ни радости, ни горя. Тихое сосредоточенное молчание. Так встретили полки 14-й и 15-й дивизий весть об отречении своего императора. И только местами в строю непроизвольно колыхались ружья, взятые на караул, и по щекам старых солдат катились слезы».

Сам же генерал Деникин ощущал по-другому:

«Безудержная вакханалия, какой-то садизм власти, который проявляли сменявшиеся один за другим правители распутинского назначения, к началу 1917 года привели к тому, что в государстве не было ни одной политической партии, ни одного сословия, ни одного класса, на которое могло бы опереться царское правительство. Врагом народа его считали все: Пуришкевич и Чхеидзе, объединенное дворянство и рабочие группы, великие князья и сколько-нибудь образованные солдаты».

18 марта 1917 года Деникину вручили телеграмму: немедленно выехать в Петроград для переговоров с военным и морским министром А. И. Гучковым из созданного Временного правительства под председательством князя Г. Е. Львова.

Недоумевая, Антон Иванович быстро собрался, сел на поезд этой же ночью. В Киеве он услыхал на платформе звонкий крик мальчишки-газетчика:

– Последние новости! Назначение Деникина начальником штаба Верховного главнокомандующего!

Генерал оторопел, схватил газетку, но мало что понял из коротенькой заметки под рубрикой «Вести и слухи». В Петрограде прямо с поезда Деникин направился к Гучкову.

О Гучкове Деникин, как и все, много слышал, но лично никогда с ним не встречался. Генерал, несколько растерянный с Киева, внимательно слушал доводы военного министра. Гучков начал, что Верховным главнокомандующим назначен Алексеев. Объяснил: были разногласия у Временного правительства с Временным комитетом Думы насчет этого назначения, Родзянко выдвигал Верховным Брусилова. Не устраивал некоторых Алексеев своим мягким характером.

Гучков значительно повысил голос:

– Новое правительство решило подпереть Верховного главнокомандующего Алексеева боевым генералом в роли начальника штаба. Так выбор пал на вас.

Из следующего Деникин понял, что Алексеев не захотел навязанного начштаба, и Гучков настоял на этом ультимативно.

В сложную ситуацию попал Антон Иванович, поэтому сразу не согласился на новый, пусть и головокружительный пост. Выговорил у напористого Гучкова право встретиться с Алексеевым и обсудить это.

По дороге к Алексееву в Ставку Деникин взволнованно раздумывал. Его подавили открывшиеся широчайшие перспективы и огромная ответственность. С вопросами политики, государственной обороны и администрации в масштабе страны он никогда не сталкивался…

Причем, войну прошел на любимой боевой работе, а тут – снова штаб, из которых всю службу ускользал, хотя и верховный. Он понимал, что выбран не случайно – из-за левых взглядов. Что ж, и правда: осуждал старый режим, революцию принял всецело и безоговорочно. Льстило, что оценили его блестящую боевую репутацию, решили «подпереть» «старика» деникинской доблестью, твердостью, находчивостью.

Деникин не ошибался, Гучков потому и отстоял его, что по деникинским публикациям в печати хорошо знал этого критика военной бюрократии и устаревших устоев. Наверняка, много говорил Гучкову о «младотурецки» настроенном Деникине и их общий близкий приятель Лукомский, который переписывался с Антоном Ивановичем. Новым правителям Деникин подходил и тем же, чем Алексеев, – оба были из «простых», сыновья офицеров, выслужившихся из солдат. Позже этим же пригодится и Корнилов, отец которого вышел в хорунжий из простого казака. Буржуазно-либеральное Временное правительство заигрывало с Советом рабочих и солдатских депутатов, пока совсем не заигралось.

В связи с этим «временные» рассчитывали и на то, что «февралист» Деникин поддастся «демократизации» армии, идеи чего столь проступали в его статьях. Назначая, надеялись: начштаба Ставки будет в ней их верным союзником, подопрет как надо. Не могли предположить, что «фельдфебельская» жилка сугубо военной косточки Деникина на деле отторгается от любой армейской демократии. Такой же закалки были и февралисты Алексеев и Корнилов, что и обеспечит в конце концов высоко поднятое Деникиным знамя Белой гвардии.

Могилев, где была Ставка, лежал тихим губернским городком по обоим холмистым берегам Днепра. Тишина и название его довольно зловеще происходили от массы окружающих могил, курганов, в раскопках которых отрывали и древние арабские монеты. Все не случайно в этом мире: на кладбищенских просторах в доме местного губернатора находилась последняя резиденция императора – Верховного главкома. Теперь в этот дом перебрался Алексеев с адъютантами, секретарями и штабом, который возглавлять Деникину.

Алексеев принял Антона Ивановича натянуто, в разговоре сразу проступило недовольство нового Верховного. Деникин со всей душой, теплотой относился к нему, начиная с академической скамьи, где с большим удовольствием слушал лекции профессора Алексеева.

Антон Иванович искренне объяснил, что штабная работа его не увлекает, и он опасается не справиться с таким огромным объемом задач, беспокоят и обстоятельства этого назначения. Заявил:

– Без вашего чистосердечного согласия и одобрения считаю невозможным для себя принять новую должность.

«Генерал в калошах» помялся.

– Ну что ж, раз приказано…

Деникин вспылил, натуре его претила такая постановка вопроса:

– Дабы оградить вас от дальнейших трений с Петроградом, я сообщу Гучкову, что отказ от должности явился моим самоличным решением.

Не зря на новом верху опасались за мягкий алсксссвский характер, главком засуетился. Заговорил порывисто:

– Будем работать вместе, я помогу вам. Наконец, ничто не помешает месяца через два, если почувствуете, что дело не нравится, уйти в первую открывающуюся армию.

Началась работа, начштаба Верховного генерал Деникин так окунулся в нее, что стал трудиться по семнадцать часов в сутки. Размах был необычайный: изучение вопросов, возникавших в буре политики, военного дела, экономики; разработка планов текущих военных действий; обобщение реляций и составление своих докладов. Требовалось участвовать в массе встреч, приемов, несметные посетители одолевали деникинский кабинет. Волны челобитчиков, перетасованных революцией, кого только не выплескивали: военных, штатских, представителей растущих как грибы новых учреждений, дельцов, авантюристов, проходимцев.

Сразу сказалась черта Алексеева все делать (а значит, и контролировать) самому. Он не допускал сотрудников до злободневных проблем, стратегические директивы тоже сам определял, в общем, более или менее важные вопросы решал единолично. Деникин привык работать самостоятельно и откровенно высказался Верховному на этот счет. Алексеев изобразил искреннее удивление:

– Разве я не предоставляю вам самого широкого участия в работе, что вы, Антон Иванович!

Деникин не стал спорить, гораздо больше его волновало поведение военного министра Гучкова, всего правительства. Из него валили военные реформы по ненавистной Деникину установке: «демократизация армии». Приказ № 1 Петроградского Совета словно б распечатал канализацию, из которой хлынула вонючая муть, подрывающая воинские устои, гробящая дисциплину. Хлестало необдуманно, скороспело и, главное, без всякого учета мнения Ставки. Генерал видел, что когда-то ключевую по военному делу Ставку превратили в придаток военного министерства с совершенно безапелляционным Гучковым.

Антон Иванович, разобравшись с данной диспозицией недели за три, начал вставать на дыбы перед петроградскими самостийниками. Он пошел в открытую против действий новой власти, разлагающих армию. Интригам Деникин всегда был чужд, рубил с плеча. Это оценил Алексеев, увидел также, что необласканный им начштаба верно прикрывает и его по всем фронтам. «Калошный» генерал сначала удивился, а потом восхитился гражданским мужеством огнеупорного во всех отношениях Деникина. Они подружились. Антон Иванович вспоминал:

«Со временем я установил с генералом Алексеевым отношения, полные внутренней теплоты и доверия, которые не прерывались до самой его смерти».

Чистосердечный Деникин идеализировал Алексеева. И когда Верховный поведал ему о заговорщиках конца 1916 – начала 1917 годов, от которых он якобы отделался, Деникин безоговорочно поверил. Алексеев изложил ему, что приступили к нему те люди в Крыму, где он лечился до начала революции, о чем Антон Иванович потом написал:

«Они совершенно откровенно заявили, что назревает переворот… Просили совета. Алексеев в самой категорической форме указал на недопустимость каких бы то ни было государственных потрясений во время войны, на смертельную угрозу фронту, который, по его пессимистическому определению, и так не слишком твердо держится, и просил во имя сохранения армии не делать этого шага.

Представители уехали, обещав принять меры к предотвращению переворота».

К началу апреля 1917 года вооруженные силы были «оккупированы» комитетами, советами, всякого рода солдатскими организациями. Они лезли во все зазоры армейской жизни, сея вражду между офицерами и солдатами. Дошло до того, что комитетчики получили право смещать неугодных им офицеров и ставить «подходящих».

Деникин видел, что правительство превратило армию в арену политической борьбы, невзирая на войну. Его возмущение достигло предела:

«Итак, в русской армии вместо одной появилось три разнородные, взаимно исключающие друг друга власти: командир, комитет, комиссар. Три власти призрачные. А над ними тяготела, над ними духовно давила своей безумной, мрачной тяжестью – власть толпы».

* * *

В апреле в Петрограде из эмиграции появился в немецком зампломбированном вагоне Ленин, который призвал к переходу от «буржуазно-демократической революции к революции социалистической», и деятельность Совета пошла к высшей точке кипения. В начале мая вышел приказ по армии и флоту – «Декларация прав солдата».

Его начинка настолько превращала армию в толпу, что даже Гучков, как-то переживший Приказ № 1, тут не выдержал. Он вышел из Временного правительства вместе с министром иностранных дел лидером кадетов П. Н. Милюковым, и на гучковское место встал военным министром 35-летний А. Ф. Керенский. С ним во «временных» оказалось шесть министров-социалистов.

Керенский, совершенно чуждый военному делу, порешил начать фронтовое наступление. Для возбуждения «революционного патриотизма» он сменил пиджак на военный френч и стал челноком мелькать между Петроградом и фронтом, ораторствуя на эту тему.

Из Ставки в письмах Асе Чиж Деникин комментировал свое отношение к происходящему так:

5 апреля 1917 года

Политическая конъюнктура изменчива. Возможны всякие гримасы судьбы. Я лично смотрю на свой необычный подъем не с точки зрения честолюбия, а как на исполнение тяжелого и в высшей степени ответственного долга. Могу сказать одно: постараюсь сохранить доброе имя, которое создали мне «железные стрелки», и не сделаю ни одного шага против своих убеждений для устойчивости своего положения… Все это пустяки. Если… только волна анархии не зальет армии…

3 мая 1917 года

Безропотно несу крест. Иногда тяжело. И не столько от боевой обстановки, сколько от пошлости и подлости людской. Политика всегда не честна. Пришлось окунуться в нее, и нужно выйти незапачканным…

14 мая 1917 года

Медленно, но верно идет разложение. Борюсь всеми силами. Ясно и определенно опорочиваю всякую меру, вредную для армии, и в докладах и непосредственно в столицу. Результаты малые. Одно нравственное удовлетворение в том, что не пришлось ни разу поступиться своими убеждениями. Но создал себе определенную репутацию. В служебном отношении это плохо (мне, по существу, безразлично). А в отношении совести – спокойно… Редкие люди сохранили прямоту и достоинство. Во множестве – хамелеоны и приспособляющиеся. От них скверно… От них жутко…

* * *

Разочаровалось Временное правительство в Верховном Алексееве, тем более что отстаивавший его Гучков ушел. «Подпер» лишь целеустремленностью своего начальника неуемный Деникин. Их тандем раздражал правительство, а в Петроградском Совете Деникина уже ненавидели. Новый военный министр Керенский настоял на более «революционной» фигуре главкома, которую в самом начале еще предполагали: генерал Брусилов. Он заступил на должность Верховного 22 мая 1917 года.

А. И. Деникин:

«Назначение генерала Брусилова знаменовало собой окончательное обезличение Ставки и перемену ее направления: безудержный и ничем не объяснимый оппортунизм Брусилова, его погоня за революционной репутацией лишали командный состав армии даже той, хотя бы чисто моральной опоры, которую он видел в прежней Ставке».

В Могилеве Брусилова приняли крайне сухо и холодно. Тут хорошо помнили, какэтого «революционного генерала» в Каменец-Подольске толпа носила в красном кресле. Его поведение при встрече подтвердило, что бывший паж окончательно заалел. Обходя почетный караул георгиевцев, Брусилов не поздоровался ни с кем из офицеров, и даже – с их командиром, израненным, «железным» кавалером полковником Тимановским. Зато долго жал руки солдат: у посыльного и ординарца от ошеломления выпали винтовки, взятые на караул.

Деникин понимал: с Брусиловым ему не служить, – причем знал, что на его место уже «заготовлен» генерал Лукомский. Тот, испытанный «младотурок», больше подходил Брусилову. Тем не менее, великосветски изощренный Брусилов недоуменно осведомился у Деникина:

– Что же это, Антон Иванович! Я думал, что встречу в вас своего боевого товарища, что будем вместе работать и в Ставке, а вы смотрите на меня волком.

Деникин усмехнулся.

– Это не совсем так: мое дальнейшее пребывание во главе Ставки невозможно. Да, кроме того, известно, что на мою должность предназначен уже Лукомский.

Брусилов изобразил крайнее негодование:

– Что? Как же они смели назначить без моего ведома?!

В ожидании Лукомского деникинская работа с Брусиловым стала комедией. Как только Антон Иванович пытался придавить «демократичность», Верховный прерывал его доклад. Однажды воскликнул:

– Антон Иванович! Вы думаете, мне не противно махать красной тряпкой? Но что же делать? Россия больна, армия больна. Ее надо лечить. А другого лекарства я не знаю.

Видел Антон Иванович, что он постоянно связывается с Керенским, понимал, что решают, куда Деникина дальше девать. Наконец Брусилов вроде полушутливо прощупал по