Book: Великие любовницы



Великие любовницы

Клод Дюфрен

Великие любовницы

Купить книгу "Великие любовницы" Дюфрен Клод

Claude Dufresne. Les Reines de coeur

Ouvrage publié avec l'aide du Ministère frangais chargé de la Culture – Centre national du livre.

Издание осуществлено с помощью Министерства культуры Франции (Национального центра книги)


© 1995, Éditions Bartillat

© В. В. Егоров, перевод на русский язык, 2012

© Палимпсест, 2012

© ООО «Издательство «Этерна», оформление, 2012

* * *

1

Агнесса Сорель,

первая из этих дам

Какая-то из королевских фавориток должна была стать первой, чтобы сделать эту «должность» официальной. Эта долгая, чуть ли не историческая традиция – фаворитки были у сорока французских королей! – эта цепочка женщин для удовольствия, которые обеспечивали душевное равновесие, здоровье и прекрасное настроение своих монархов, иногда серьезно осложняя им существование, не могла зародиться в более благоприятных условиях. «Прекрасная дама» Агнесса Сорель воплощала в себе все прелести, о каких мог мечтать мужчина. При несравненном обаянии она сочетала в себе глубокий ум, благородное сердце, умение прекрасно разбираться в тонкостях политики, искреннее чувство к венценосному любовнику Карлу VII. Да, Агнесса воистину была «частью короля»… во всех смыслах!

Но прежде чем перейти к подробному описанию ее прелестей и рассказать короткую и поучительную историю ее жизни, следует внимательнее рассмотреть феномен, призванный сыграть решающую роль в судьбе Франции, – существование института фавориток. В целом, у этих дам была не очень хорошая репутация: им всегда приписывали самые низкие качества; их упрекали в стремлении к роскоши, в корысти, распущенности, отсутствии подлинных чувств. Но главное обвинение, за что их обливает грязью коллективная память народа, благодаря чему они смогли оставить свой след в истории, – это их красота. Совершенство уже само по себе вызывает зависть, а уж если оно зовется женщиной – тем паче. Поэтому, когда дама благодаря своим прелестям завладевает сердцем короля, на нее обрушивается всенародная ненависть, и нет ничего удивительного, что некоторые счастливицы, сумевшие вскружить коронованную голову и заманить короля в свои сети, стали объектом всеобщего злословия.

Справедливости ради отметим, что иной раз эти дамы вполне заслуживали такого к себе отношения: продажные, необразованные, движимые низменными инстинктами, они оказали губительное влияние на своих любовников. Слабость, которую питали к ним монархи, стала темой самых язвительных памфлетов, самой злой хулы и вызывала народный гнев. Но если составить общий список королевских любовниц, то оказывается, что такие фаворитки были исключением. Чаще всего, напротив, королевские избранницы славились мудрыми советами и благородными поступками, к вящей радости униженных и оскорбленных. Кроме того, они были щедрыми меценатками, поддерживали словом и делом писателей, художников, музыкантов, защищали перед монархами, становились тайными советчицами.

Естественно, содержание фаворитки дорого обходилось государственной казне, и не только из-за даров, которые они получали или давали возможность получить своим чадам и домочадцам, а больше из-за их деятельности. Королевские любовницы в большинстве случаев не ограничивались положением содержанки, а считали своим долгом участвовать в политической жизни страны, содействуя назначению одного министра, отставке другого или, что еще хуже, вовлекая страну в какую-нибудь гибельную авантюру.

И наконец, последний упрек по части морали, исходящий, как это ни удивительно, от народа, известного отсутствием предрассудков, – супружеская неверность, вполне допустимая для простого смертного, но невозможная для короля, помазанника Божия. Большинство людей раздражала не столько сама измена, сколько узаконенная традиция селить при дворе другую женщину, что, по общему мнению, свидетельствовало об известной бесстыдности и даже о пренебрежении общественным мнением. Король злоупотреблял своей властью, ставил себя над общепринятыми законами и даже над общественной моралью. Но никакой упрек не мог заставить короля отказаться от удовольствия, и со временем фаворитка становилась едва ли не официальным лицом, получала статус министра или генерала.

Поэтому мы вправе говорить о традиции, когда речь заходит об этих «властительницах сердец», благодаря своим прелестям получивших при дворе исключительное положение, в котором им было отказано по происхождению. Любовную галерею начала Агнесса Сорель, ибо сия «Прекрасная дама» – вне всякого сомнения, первая из них. Конечно, французские короли и в Средние века погуливали налево, пристрастие к постоянным переменам влекло их все к новым любовницам, но ни одна из них не могла претендовать на роль фаворитки. Посему встреча Карла VII и Агнессы Сорель в 1443 году есть начало этой малой любовной истории, которая стала частью истории всемирной.

Чтобы как следует понять роль Агнессы при Карле VII, следует помнить: она появилась после трех женщин, которые значили для него очень много. Правда, отношения Карла с этой троицей плохо сочетались с его монаршим статусом; попросту говоря, они все больше «водили его за нос»… Для его же блага, кстати сказать. Две из них вдохнули в монарха энергию и привили вкус к предприимчивости, каковыми качествами природа его не наградила при рождении. Агнесса довершила их благое дело – благодаря именно ей, покинув сей бренный мир, он оставил страну сильной, экономику здоровой, армию победоносной. Как написал Филипп Эрланже[1], «сомнительный, униженный, захудалый наследник безумного короля закончил жизнь на вершине величия и славы. В муках родилась, окрепла и заблистала почти неизвестная богиня – наша отчизна». В этом успехе есть немалая доля стараний Иоланды Арагонской[2], Жанны д’Арк[3], а затем Агнессы Сорель. Прозвищу Победитель, данному ему потомками, Карл обязан заботам и верности этих трех женщин. Увы, совсем не так обстояло дело с четвертой – его родной матерью.

Как это ни парадоксально, но от нее, королевы Изабо Баварской[4], наш герой познал одни лишь упреки и унижения. Карл был одиннадцатым ребенком в несчастливой семье Карла VI и родился, когда король переживал очередной припадок душевного недуга. Изабо не проявляла к последнему сыну заботы и внимания, как и к его десяти старшим братьям и сестрам. Да уж, мать, лишенная материнского инстинкта, безумный отец – повезло, нечего сказать… Во время своих припадков Карл VI превращался в дикого зверя. Покрытый паразитами, изорвав в клочья свою одежду, этот несчастный днями и ночами испускал дикие крики и угрожал всем, кто к нему приближался. Затем он внезапно, словно по мановению волшебной палочки, приходил в себя и успевал сотворить жене очередного из одиннадцати детей. После нескольких недель затишья у короля наступало очередное умопомрачение, а Изабо снова начинала заниматься своими «любимыми делишками» – коллекционированием любовных приключений. С редкой для королевы неразборчивостью Изабо находила себе любовников из всех слоев общества, не брезгуя самыми грубыми мужланами, главное, чтобы были красивыми. Когда родился будущий Карл VII, как все полагали, был бурный любовный роман с младшим братом короля герцогом Орлеанским. Прихоть Изабо вполне можно понять: Людовик Орлеанский был полной противоположностью своему брату, и невозможно перечислить всех женщин при дворе, которых он покорил своим обаянием. А посему Изабо с гордостью записала эту «дичь» в список охотничьих трофеев. В своем цинизме она зашла еще дальше, когда распустила слух, что ее младшенький вовсе не от мужа, другими словами, незаконнорожденный. До поры до времени общественное мнение не придавало особого значения этим слухам, поскольку росли два старших сына, но, когда они оба скончались в юном возрасте, а Карл стал законным наследником французского престола, данное обстоятельство обрело значение государственного масштаба, более того, Изабо официально подтвердила этот факт в 1418 году. Карлу тогда было пятнадцать лет, его провозгласили регентом королевства в связи с тем, что безумие не давало Карлу VI возможности управлять страной. Возобновилась Столетняя война с Англией, а параллельно вновь разгорелся конфликт между арманьяками и бургундцами[5]. Чтобы понравиться последним, Изабо и наговорила на сына. Спустя десять лет, при подписании унизительного для Франции договора в Труа, Изабо признала права короля Генриха V Английского на престол королевства в ущерб своему сыну. В результате этого три четверти территории страны отошли к англичанам и их союзникам бургундцам, а когда в 1422 году умер Карл VI, Генрих V без всяких затруднений провозгласил себя королем Франции. И только арманьяки и некоторые провинции южнее Луары признали своим королем Карла VII.

Помимо огромного материального ущерба от прямо и открыто провозглашенного матерью незаконного рождения, эти слухи еще долго оказывали негативное влияние на мысли и поступки Карла VII. Тем более что в партии, которая разыгрывалась между Францией и Англией, с одной стороны, и арманьяками и бургундцами – с другой, юный король был заложником выбора. Чтобы понравиться своим друзьям англичанам и бургундцам, Изабо несколько раз пыталась оставить Карла при себе, не понимая, какому риску его подвергала. Болтаясь между двумя вражескими лагерями, Карл был в отчаянном положении. Как мог он, не имея ни армии, ни денег, противостоять тем, кто считал его последней преградой для реализации своих честолюбивых устремлений? Впрочем, хотел ли он сам противиться исполнению этих устремлений? Его инертное поведение говорило об обратном, его волю, вероятно, в очередной раз парализовало подозрение в незаконности рождения.

Именно тогда помощь первой из своих добрых фей позволила Карлу остаться на плаву. Иоланда Арагонская, королева Сицилийская, герцогиня Анжуйская и графиня Прованская, была не только красавицей, но и обладала необычайной жизненной энергией и острым политическим чутьем. Летописец того времени Жувенель дез Юрсен[6] писал, что Иоланда отличалась простой и здоровой красотой: пухлый рот, большой нос, говоривший о решительности и горделивости. Историк явно пребывал под ее чарами, когда добавил: «Она самая прекрасная женщина королевства». Но Иоланда была не только красива, ей суждено было сыграть решающую роль в истории правления Карла VII… и начала она с того, что спасла ему жизнь, вырвав из когтей Изабо. В 1413 году, когда королева Сицилийская предложила французской королеве выдать свою дочь Марию за Карла, в то время он был всего лишь графом де Понтье, Изабо согласилась. Она была рада освободиться от сына, который не представлял для нее никакого интереса. И то сказать, ничто в ту пору не предвещало, что вскоре ему предстояло стать наследником престола. Карлу было десять лет, невесте – всего девять, и она отнюдь не отличалась тем очарованием, каким славилась ее мать. Еще один летописец тех времен, Шастелен[7], скажет позднее о Марии: «У королевы такое лицо, что оно может напугать даже англичан!» Любезнее сказать просто невозможно! Увы, этот отзыв соответствовал действительности: тощее тело с короткими и кривыми ногами, узкие и уже сгорбленные плечики, худое и бледное личико с очень длинным носом – таков ее портрет на миниатюрах тех времен. Карл и сам был далеко не красавец, так что какая уж тут любовь, тем более между детьми. Впрочем, со стороны Карла любви не было и в дальнейшем, но Мария Анжуйская всю жизнь молча обожала своего мужа.

18 декабря 1413 года совершилось таинство венчания, и Иоланда легко добилась от Изабо права охранять и воспитывать своего юного зятя. И посему Карл вырос в доме королевы Сицилийской в Анжере, где теща окружила его такой нежностью, какую он никогда не получал от собственной матери. Она пошла еще дальше и, когда в 1418 году Изабо изменила Франции и продала королевство англичанам и бургундцам, решительно выступила против и защитила права Карла, отчаянно сражаясь за него. Тогда Иоланда проявила качества незаурядной личности, и Пьер Шампьон[8] пропел ей следующий панегирик: «Иоланда – сама отвага и ум. Она стала матерью своему зятю и взяла его под свое крыло, когда тому было десять лет. Можно сказать, что эта решительная женщина сформировала его характер, подарила ему не только дочь, но и все, что имела, была советчицей и подавала пример. Королева Сицилийская оказалась действительно сильной женщиной. Она не только правила своей провинцией, но, благодаря своему уму, и частью королевства». Иоланде понадобилось все ее мужество, чтобы поддержать дело «короля Буржского»[9] в годы тяжких испытаний, поскольку поражение следовало за поражением и каждая новая неудача расширяла владения английского короля во Франции: битва при Краване в 1423 году, битва при Вернее в 1424-м, день Сельдей в 1429-м. Все эти схватки закончились поражением французских войск. Но 6 марта 1429 года на сцене появилась вторая добрая фея, которая позаботилась о судьбе Карла VII. В тот день в замке Шинон, где Карл добровольно укрылся со своими придворными, к нему явилась красивая семнадцатилетняя девушка в мужской одежде. Это была Жанна д’Арк – Орлеанская дева сделала первый шаг в своей божественной миссии. Она без колебания признала в несчастном помазанника Божия и сказала: «От имени Господа я говорю тебе, что ты законный наследник французского престола и сын короля!»

Эти волшебные слова стали причиной удивительной метаморфозы короля. С этого дня Карл стал совсем другим человеком, смело устремился навстречу своей судьбе, дверь в которую распахнула перед ним Жанна, одержав ряд чудесных побед. Непобедимые доселе англичане были потеснены, опрокинуты, побеждены этой простой девушкой, сражавшейся только оружием своей веры. Один за другим были освобождены от захватчиков города Орлеан, Жаржо, Божанси, Пате, Жьен, Оксер, Труа – этапы победного похода, апофеозом которого стала коронация Карла в Реймсе 7 июля.

Эта книга не ставит своей целью рассказать об эпопее Орлеанской девы или ее геройской и трагической гибели, равно как и осуждать неблагодарность короля по отношению к той, кто вернул ему надежду и отвагу. Мы знаем, что ему были чужды угрызения совести и он часто проявлял преступное безразличие к своим лучшим соратникам и приближенным. Его врожденная недоверчивость брала над ним верх и заставляла скрываться за броней холодности.

По крайней мере, так было до той поры, как Жанна д’Арк ворвалась в его жизнь. После этого король стал меняться, и это продолжалось всю его жизнь. И тогда Карл VII заслужил второе прозвище – Победитель, ранее ему история присвоила прозвище Благослуживый.

Столь длинная преамбула показалась мне необходимой, чтобы лучше познакомиться со сложной личностью короля в тот момент, когда он встретил ту, которая стала его единственной любовью. Этот дьявольски сложный человек не поддается никакому анализу.

В своей великолепной биографии Карла VII Филипп Эрланже пишет о его противоречивом характере: «В зависимости от обстоятельств он часто бывал подлым или отважным, сибаритом или трудягой, возбужденным или холодным, благородным или невыносимым, верующим на грани мистицизма или сластолюбивым вплоть до развратности, опасным для своего дела или глубоко осознающим свой королевский долг. Он был человеком поражения и символом славы».

После гибели Жанны король, вдохновленный ее примером, возобновил борьбу за освобождение королевства от английских захватчиков, их бургундских союзников и ужасных «живодеров», чьи шайки грабили и убивали всякого, кто имел несчастье встретиться с ними на большой дороге. Так он провоевал целых пятнадцать лет, мало-помалу собрав большинство французских провинций под знамя с лилиями. Последняя военная кампания осенью 1442 года привела его в Лангедок, где Карл простер королевский скипетр над мятежной доселе Тулузой. Решив пожить в этом городе до весны, овеянный славой недавних побед, 19 марта 1443 года Карл принял там короля и королеву Сицилийских Рене и Изабеллу, которым повезло гораздо меньше – буквально накануне они потеряли свое итальянское королевство. Рене Анжуйский был сыном недавно почившей Иоланды, что заменила Карлу мать. Его супруга Изабелла повела себя достаточно мужественно, не в пример своему беззаботному муженьку. Приезд молодой четы принес радость в королевскую резиденцию, но так и не смог развеселить жену Карла VII, королеву Марию, чье унылое лицо, казалось, было отмечено печатью вечного траура. А король Франции, не обращая ни малейшего внимания на скорбный вид своей супруги, был весел как никогда и упивался празднествами в честь гостей. И пусть благочестивые фрейлины Марии не участвовали во всеобщем празднике, зато спутницы королевы Сицилийской, все веселые, одна краше другой, не стали отказывать себе в удовольствии. Самую красивую из них звали Агнессой Сорель. Ей было двадцать лет, светлые волосы спускались сладострастными волнами до самой поясницы, нежное овальное лицо было озарено прозрачными голубыми глазами, маленький, красиво очерченный ротик с пухлыми губками, длинная изящная шея и грудь в недвусмысленно глубоком вырезе платья могли соблазнить святого. Красавица Агнесса знала силу своей соблазнительности и не стеснялась ею пользоваться. Кокетство девушки не было отягощено притворной стыдливостью и балансировало на грани вызова. Все одежды подчеркивали прелести ее великолепного тела: платья были максимально облегающими, равно как и другие предметы туалета. Пудра, которую она наносила на лицо легкими мазками, оттеняла цвет нежной кожи, но что особенно выделяло ее из окружавших женщин – это походка… Царственная поступь, настоящая походка королевы… И она вскоре станет королевой… пусть даже некоронованной!



Этот портрет может ввести читателя в заблуждение относительно характера Агнессы. Было бы огромной несправедливостью считать ее интриганкой, жадной до выгоды, стремящейся к власти и полной честолюбия, какой ее рисовали некоторые из современников. Да, Агнесса любила красивые платья, дорогие украшения, замки, роскошь, богатство, но эта тяга к красивым и дорогим вещам никогда не мешала ей радеть об обездоленных. Она отдала все, чем так щедро одарила ее природа, служению благородным делам, и прежде всего человеку, которого она любила. Хотя Карл и вознес ее так высоко, что она стала самой влиятельной особой королевства, чувства Агнессы не были основаны на холодном расчете. В отличие от многих других фавориток, она любила человека, а уже потом короля.

19 марта 1443 года, когда Карл VII впервые увидел Агнессу, ему было уже сорок лет, и он совсем не походил на подростка. После стольких событий он даже внешне изменился. Конечно, король не стал красавцем, но долгие воинские походы развили его физически и придали в известной мере величественную осанку. Но прежде всего изменения коснулись его характера: вместо былой застенчивости появились поразившие всех окружающих жизнерадостность и хорошее расположение духа. Наш герой стал больше тяготеть к занятиям умственным трудом, был страстным любителем книг, знатоком латинского языка, интересовался наукой – Карл был монархом образованным, что не столь часто встречалось у королей. Но еще сильнее его привлекали плотские наслаждения. Бедная королева Мария была окончательно «задвинута на задворки памяти», что, однако, не мешало мужу периодически ее оттуда извлекать, чтобы сделать очередного ребенка. В результате Мария родила четырнадцать детей! Неплохой результат для женщины, которую называли «самой страшной уродиной королевства»!

Старший из королевских отпрысков, Луи, будущий Людовик XI, был объектом постоянного отцовского беспокойства. Считая, что отец упорно отказывается поскорее умереть, дофин плел интригу за интригой, стараясь ускорить бег истории и отправить отца в мир иной. А если добавить к этим внутренним угрозам все внешние проблемы, то можно понять, насколько нелегка была жизнь у Карла. Но едва встретив Агнессу, Карл позабыл обо всех своих заботах. Любовь была как удар молнии! Горячий сорокалетний мужчина познал уже многих женщин, но до той встречи он тешил лишь свою плоть, ни одна из этих дам не смогла завоевать его сердце. Как писал Филипп Эрланже, «мужчина, достигший зрелого возраста, но не познавший любви, – странник, который прошел через жестокие штормы, ступил наконец на землю, почувствовал жгучую необходимость быть счастливым… Когда он увидел Агнессу Сорель, он сразу понял, что достиг “земли обетованной”. Это дитя должно было стать его наградой за несчастья и страдания молодости, призом за победу…».

Агнесса, как и многие другие девушки, могла оказаться всего лишь утешительницей воителя, но она стала его вдохновением. Очарованный Карл нашел женщину непредвиденных поступков, умную, чье веселое настроение так выгодно отличалось от строгой обстановки, царившей в окружении королевы, где с поразительным упорством культивировалась скука. Но, зная характер человека, который столь долго был парализован врожденной недоверчивостью к людям, можно понять, что, несмотря на вспыхнувший в душе огонь страсти, король боялся ей открыться. Ну а коль скоро он не осмеливался сделать первый шаг, ему помогли! Был организован настоящий заговор с целью как можно скорее толкнуть его в объятия молодой женщины. Заговорщиками были королева Изабелла Сицилийская, ее муж Рене, шурин Карла, граф Менский, а также Пьер де Брезе[10].

Вмешательство последнего вызывает недоумение: сей влиятельный муж сам был влюблен в Агнессу, и вполне вероятно, что та ответила ему взаимностью. Но каждому – свое, Брезе смирился и уступил дорогу монарху. Таким образом, подталкиваемый окружением и повинуясь собственному желанию, Карл выставил свою кандидатуру… и без труда прошел по конкурсу!

Почему же Агнесса так просто сдалась? Почувствовала ли она ту же страсть, которую испытывал Карл? Приходится усомниться, поскольку вряд ли наш герой кого бы то ни было мог очаровать. Но возможно, молодая женщина поняла, как нужна всемогущему монарху. Ее тонкая женская интуиция подсказала, что она могла бы дать ему стабильность, доверие, которых так ему не хватало; доставить ему удовольствие, доселе им не испытанное. Да и простая двадцатилетняя девушка из скромной семьи, заурядная фрейлина, все же должна была испытать известное волнение, увидев у своих ног самого короля Франции…

Агнесса поставила себе задачу сделать его счастливым и любила Карла всю жизнь. Во всех ее поступках сквозило религиозное усердие, поэтому следующей зимой молодая женщина подарила церкви городка Лош серебряную статуэтку Марии Магдалины, что могло быть выражением угрызений совести, которые иногда она испытывала. Она знала, что Карл был женат на женщине безупречного поведения, почти святой, но жить со святой не всегда интересно…

Во всяком случае, если у Карла и были какие-то угрызения совести, он очень скоро о них забыл. После первого грехопадения осталось только одно желание – грешить как можно чаще. Поскольку король и королева Сицилийские приняли решение вернуться в свое графство Пуату, Агнессе пришлось последовать за ними… И тогда король последовал за ней! Для влюбленных этот медленный переезд из Лангедока в Пуату стал настоящим свадебным путешествием. Карл помолодел лет на десять и вел себя как школяр.

Агнесса постаралась поддержать этот огонь любви… всеми средствами умелой любовницы, которым ее обучили. Несмотря на свои юные годы, эта очаровательная особа вовсе не была новичком в амурных делах – ее красота, очарование, изысканные манеры уже давно привлекали многочисленных воздыхателей, и она не всегда отвергала их притязания… Но пусть она рассказывает о своем раскаянии духовнику! Дочь Жана Сореля, сеньора Лудена, дворянина на службе у Иоланды Арагонской, тещи и благодетельницы Карла, Агнесса получила строгое религиозное воспитание и никогда не отступила от веры, привитой в детстве. Совсем еще девчонкой ее сделали фрейлиной Изабеллы Сицилийской, невестки Иоланды, и она незамедлительно стала одной из главных фигур при небольшом анжуйском дворе. Но ее красота отнюдь не единственное объяснение таким почестям: она излучала такую душевную теплоту, такое обаяние, что устоять перед ними не мог никто. Агнесса вполне оправдывала прозвище «чаровница», которым наградило ее общественное мнение. Карл, как и многие другие мужчины, не устоял перед ее чарами, но выбор, который пал на него, получил самые благоприятные последствия. Она использовала все свое искусство обольщения только для его удовольствия, она разжигала в нем желание лишь для того, чтобы его удовлетворить. И если молодая женщина принимала Карла ночами у себя в легкой прозрачной одежде, то только для того, чтобы не создавать лишних препятствий вожделениям своего венценосного любовника. И если днем Агнесса носила платья, которые не скрывали ее округлых форм, если не слишком тщательно прикрывала очертания прекрасной груди, а туники с глубоким разрезом подчеркивали стройность ее ног, то все ее ухищрения имели целью очаровать одного-единственного мужчину.

Увы! Общественное мнение, всегда прислушивающееся к злословию, не разделяло эту точку зрения и обвиняло бедную Агнессу в многочисленных изменах. Ей приписывалось великое множество любовников, среди них фигурировали Пьер де Брезе и Жак Кер[11]. Агнесса не скрывала своей дружбы с этими мужчинами, возможно, оба были очарованы ею. Но если наша героиня и симпатизировала им и всем своим влиянием помогла их возвышению, то лишь потому, что они оба были верными слугами короля и его дела. Этому делу Агнесса сама посвятила и тело, и душу. Но это не остановило появление злобных и незаслуженных памфлетов. Один из них особенно глубоко ранил молодую женщину. Это случилось почти сразу же после того, как в Париже ее посетил король. Как часто бывало, Агнесса сопровождала его в поездках, и присутствие фаворитки рядом с королем сильно не понравилось некоему парижскому моралисту, который опустился до таких описаний: «Все, что относится к разврату и разложению нравов, Агнесса Сорель демонстрирует своими открытыми спереди платьями, выставляющими напоказ ее груди, в то время как шлейф так называемых платьев остается длинным и подбитым мехом. Она уже не знает, что бы такое еще придумать. Днем и ночью она красит лицо и горделиво смотрится в зеркало лишь для того, чтобы совратить мужчин и подать дурной пример набожным и честным женщинам, которые, последовав ее примеру, потеряют честь и добрый нрав»[12].

Церковь тоже косо смотрела на любовную связь короля, и проповедники не стесняясь обвиняли Агнессу со своих кафедр в святотатстве. В средневековой Франции влияние церкви было еще слишком велико, и даже король был вынужден с ней считаться. Поэтому первое время Карл старался держать в тайне новую любовь. Но все было тщетно: как он мог скрывать счастье, которое источала каждая пора его естества?

Впрочем, при маленьком дворе в Пуатье все жили одной жизнью. Поэты и музыканты давали свои представления, а Карл с удовольствием разделял всеобщее веселье, естественно вместе с Агнессой. Не от этого ли нового ощущения счастья он внезапно потерял всякий интерес к войнам? Он перепоручил командование войсками старшему сыну, дофину Луи, с задачей вынудить англичан снять осаду с Дьепа. Карл благосклонно отнесся к предложению своего кузена, герцога Орлеанского, стать посредником в мирных переговорах. Враги Франции были уже на последнем издыхании: соперник Карла по претензиям на французский престол, английский король Генрих V, и непокорный вассал, герцог Бургундский, Филипп Добрый поняли, что им не удастся сломить сопротивление французов. После пятнадцати лет победных завоеваний Карл VII больше уже не был «королем Буржским». И тогда герцогу Орлеанскому было официально поручено выступить посредником, а король смог вернуться к своим любовным утехам, все больше и больше забывая о законной супруге. А у той хватило ума не беспокоить мужа напоминаниями о своем существовании. Посему все было бы хорошо между влюбленными, если бы Агнессу не угнетала совесть. Не будем забывать, что она была очень набожна. Король совершал с ней грех прелюбодеяния – значит, спасение ее души под угрозой! Ее духовнику, отцу Дени, пришлось вновь пойти с Богом на компромисс, позволявший ей пребывать в грехе, не подвергаясь слишком большому риску.

– Отец мой, я грешу вместе с королем, – призналась она исповеднику. – Мне случается приводить в смущение окружающих, появляясь перед ними в прельстительных одеяниях, я люблю роскошь, яства. Мои сердце и мысли заняты греховными желаниями, от которых я хотела бы избавиться, чтобы мне отпустились грехи… Как я могу это сделать?

Отец Дени, в отличие от некоторых более строгих пастырей, не хотел лишать французского короля удовольствий. От этого зависела его собственная карьера священнослужителя. Ответ исповедника облегчил совесть прекрасной кающейся женщины:

– Нехорошо, дочь моя, слишком казнить себя за совершенные ошибки. Поверьте мне, вопросы созрели в моем сознании, и я должен задать их вам… И коль скоро только я один имею право делать это, я и понесу ответственность перед Господом нашим за то, задам я их или нет.

Ус покоившись тем, что Господь уготовит ей любезный прием, когда настанет время предстать перед ним, Агнесса могла совершенно беззаботно предаваться греховной любви. Впрочем, на следующий день она стала лучшей подругой королевы Марии. А пока король продолжал спать со своей красоткой.

Но королева Изабелла решила, что пора вернуться в свое герцогство Анжуйское. Естественно, ее первая фрейлина должна была последовать за ней. Это привело Карла в отчаяние: он не мог даже допустить мысли, что его любимая удалится от него. Ничто так не обостряет желания влюбленного мужчины, как разлука с предметом его любви…

Карл стал метаться, словно лев в клетке, старался развеять тоску, переезжая из замка в замок – Лош, Лузиньян, Шинон, – повсюду он видел образ Агнессы… Будучи больше не в силах сдерживаться, он примчался в Сомюр, где в то время находился двор Изабеллы, естественно все так же тайно, поскольку королева Мария не изъявила желания ехать с ним. Она предпочла отправиться в построенный по ее приказу замок Монтиль-ле-Тур, где ждал столь желанный покой. Там она целыми днями вышивала в окружении столь же грустных, как она, фрейлин. Среди них железной рукой порядок наводила строгая церберша этикета графиня Ла Рош-Гийон, следившая, чтобы в тесном кружке не было ни единой фривольности. В этой угрюмой обстановке Мария произвела на свет восьмую дочь, ставшую ее тринадцатым ребенком! Несмотря на любовные приключения на стороне, король время от времени исполнял свои супружеские обязанности, но дальше этого идти был не намерен.

У Карла VII уже не было ни желания, ни сил скрывать свою страсть к Агнессе. Более того, ему хотелось кричать о своем счастье, чтобы его услышали все на земле, и он доказал свою любовь, подарив красавице замок Боте-сюр-Марн, за что Агнесса, «самая красивая девушка, которую можно встретить», навечно получила прозванье «Прекрасная дама» или «Прекрасная мадемуазель»[13]

Замок Боте, «самый прекрасный из замков Иль-де-Франс», был возведен дедом Карла, королем Карлом V Мудрым, за век до этого неподалеку от Венсенского леса. Чтобы спастись от суеты официальных церемоний, монарх скрывался в квадратной трехэтажной башне, что возвышалась над изгибами реки Марны. Там, в покое, он проводил свои дни за чтением, поскольку именно туда велел перевезти свою знаменитую библиотеку, ставшую впоследствии родоначальницей французской Национальной библиотеки. Именно в замке Боте Карл V отошел в мир иной, бросив прощальный взгляд на свои любимые книги.

Несколько позже замок стал свидетелем совсем других событий: ненасытная в плотских желаниях Изабо Баварская сделала его местом преступной любви со своим шурином, герцогом Орлеанским. В результате это жилище приобрело сомнительную репутацию, развеять которую его новое предназначение никак не могло. Конечно, предшественники Карла VII на французском троне вовсе не были святыми по отношению к законным супругам. Да и те, кстати, частенько платили той же монетой. Но никогда до этого ни один монарх не осмеливался изменять жене у всех на глазах. Ни один из них не посмел представить обществу свою официальную фаворитку. Преподнеся в подарок замок Боте, Карл совершил символическое деяние, первое во французской истории. Агнесса Сорель начала эпоху нежной любви, которой суждено было продлиться вплоть до Второй империи[14]. Неодобрение двора и народа очень скоро вызвало появление злых пасквилей на фаворитку. Приведем один из них, наглядно демонстрирующий ту обстановку: «Сорель, ты не что иное, как развратница, вызывающая скандал, гулящая женщина, безбожница. Ты колдунья, чаровница, которая приворожила нашего короля и заманила в свои сети. Ты самая настоящая развратница, куртизанка, шлюха, посмевшая принять участие в священном праздновании Рождества рядом с королем. Ты выставляешь его на посмешище своими разорительными прихотями, бесстыдными поступками… Ты изводишь королеву…»

Эти грубые нападки были совершенно необоснованными. Вскоре Агнесса показала свой характер и не ограничилась ролью королевской гетеры. Впрочем, последующие поколения воздали ей должное. В последующие века многие поэты, писатели, историки воспели ее деяния в своих произведениях. Среди тех, кто лестно о ней отозвался, был даже король Франциск I, который, по правде говоря, и сам не мог устоять ни перед одной соблазнительной и красивой женщиной. Агнессе он посвятил рифмованное восхищение:

Ее любовь похвал достойна ныне:

Она свободой Франции касалась,

Что не в одних монастырях ковалась,

Потом ушла, словно мираж в пустыне…

В течение веков раздавались и другие голоса, восхвалявшие Агнессу и служившие истине. Вокруг молодой женщины ходили самые противоречивые слухи относительно ее рождения, каким образом она вошла в интимную жизнь Карла VII. Мишле[15], чье богатое воображение позволяло ему иногда толковать историю согласно своим желанию и воле, не побоялся приписать Иоланде Арагонской идею подложить Агнессу в постель короля. Другими словами, Иоланда сама предоставила мужу своей дочери возможность изменять! Якобы, «когда старая королева подсунула зятю любовницу, которую он любил двадцать лет…», укрепилось влияние Иоланды.

Помимо того что любовная связь Карла и Агнессы длилась вовсе не двадцать лет, а оборвалась на седьмом году после внезапной кончины молодой женщины, никогда Иоланда Арагонская не играла роли «королевской сводницы», которую ей приписывал сей известный историк. На самом деле все было намного проще. Агнесса Сорель родилась в Пикардии в 1422 году. Она была воспитанницей королевы Изабеллы Сицилийской, прожив при ней в Неаполе с 1435 по 1442 год, а в следующем году, как мы уже знаем, встретилась с Карлом VII и вышла на первый план, когда стала владелицей замка Боте. Но парочка влюбленных редко посещала этот замок со столь символическим названием. Агнесса и Карл находили места для занятий любовью во многих других королевских замках – Монтиль, Мелен, Разильи и особенно Лош, который стал их любимым местом встреч. В каждую из этих королевских резиденций Агнесса привносила атмосферу веселья, поэзии, очарования. Но она не ограничивалась этой ролью и, вопреки тому, что о ней говорили, сыграла немаловажную роль в событиях, которые предшествовали освобождению французских территорий.



Чтобы иметь поддержку, она привлекла двух исключительных людей – своего бывшего любовника Пьера де Брезе и могущественного финансиста Жака Кера. И тот и другой обязаны Агнессе благожелательным расположением короля; в ответ они проявляли к ней нерушимую верность.

Несомненно, Пьер де Брезе любил Агнессу, но он подчинился воле короля. Да и мог ли он поступить иначе? Но с фавориткой его объединяли нежные воспоминания, да и личные интересы, как и сердце, подсказывали, что надо идти с ней рука об руку. Между ними было заключено тайное соглашение: «Брезе должен был давать Агнессе ценные советы, которые помогли бы ей избежать ловушек, расставляемых врагами при дворе, поскольку был ловким дипломатом: “Там, где была бессильна шпага, побеждал его язык, смягчавший властей предержавших”». В обмен за честную и верную службу Брезе мог рассчитывать на заступничество Агнессы перед королем. В свои тридцать три года Пьер де Брезе чувствовал, как за спиной росли крылья неуемного тщеславия, надеялся стать премьер-министром Карла VII и очень рассчитывал, что Агнесса ему в этом поможет.

С Жаком Кером была совсем другая история. Он тоже не избежал чар Агнессы, но при этом был достаточно осторожным и прагматичным, чтобы совершать необдуманные поступки. В качестве главного казначея короля он был, по сути, министром финансов без портфеля. В его обязанности входила оплата государственных расходов, в обмен на это он получал крупные ассигнования. Кроме того, Жак поставлял ко двору одежду, драгоценности, мебель. Он был весьма добр со многими придворными, но его щедрость воистину не знала границ, когда дело касалось Агнессы, для нее он не жалел ни золота, ни туалетов, ни драгоценных камней. Он предоставил все свое состояние в распоряжение молодой женщины в надежде, что та поможет ему увеличить богатство. Следует сказать, что в этом он не ошибся.

Каким образом Жаку Керу удалось стать обладателем состояния, сравнимого с богатствами из «Тысячи и одной ночи»? Честно говоря, никто этого не знал, да, впрочем, никого это не волновало вплоть до того дня, когда сверхудачная карьера финансиста не навлекла на него серьезные неприятности. Но пока звезда главного казначея горела ярко. Сын скорняка из Буржа, Жак Кер сделал свои первые шаги на финансовом поприще… в качестве фальшивомонетчика. Это был, несомненно, самый быстрый способ разбогатеть. Вместе с сообщником по имени Раво они изготавливали фальшивые экю. Небольшое «дело» успешно развивалось вплоть до конца 1429 года, когда его взяли с поличным. Но он удивительно легко отделался, и поползли слухи, что он посоветовал властям использовать его запасы фальшивых денег… для их личных нужд! Эта идея может показаться слишком смелой, но если вспомнить о нехватке денег, которую в ту пору испытывало королевство и которая осложнялась расходами на кампанию Жанны д’Арк и коронацию в Реймсе, то можно понять, что предложение Жака Кера было вполне разумным и своевременным.

Последовала ли королевская власть этому бесстыдному предложению и стала ли сообщницей фальшивомонетчиков? Здесь ничего нельзя утверждать точно, но Жак Кер очень быстро вышел из тюрьмы, а его подельник вскоре был назначен… управляющим монетным двором! Что называется, работа по специальности… После этого Жак Кер занялся торговлей и добился поразительных успехов: его предприятия вышли за границы Франции, он открыл конторы по всей Европе, дошел до Среднего Востока, Египта и Сирии. За несколько лет он стал торговцем европейского масштаба. В лице Агнессы Жак нашел надежную и эффективную союзницу, но она связалась с ним не по причинам личного интереса. Она поняла, что только Жак Кер с его современными и смелыми методами ведения дел был в состоянии поправить финансовые дела королевства и наполнить казну деньгами. Как и с Брезе, фаворитка заключила с ним некое соглашение. Эта необычная троица пеклась о процветании страны и поддерживала короля всеми своими силами и возможностями. И тогда Карл VII понял, что избранница его сердца еще и умная женщина.

Хотя вокруг Агнессы и сформировался, по примеру Пьера де Брезе и Жака Кера, союз верных сторонников, завистники не сложили оружие. В первых рядах оппозиции стоял сам дофин Луи. В этом нет ничего удивительного, если вспомнить о всех заговорах, которые он плел против отца. По возвращении из Дьепа, где он проявил геройство в противостоянии с англичанами, будущий Людовик XI увидел, что Агнесса играет важную роль в жизни отца. Это ему очень не понравилось, но, будучи человеком весьма скрытным, он не выказал своих чувств. Более того, дофин стал вести себя с фавориткой с удвоенной любезностью, подарил ей дорогие ковры, захваченные в качестве трофеев у побежденных арманьяков, сопровождал во время прогулок верхом, старался как можно чаще остаться с ней наедине… Придворные кумушки, постоянно искавшие пищу для сплетен, сделали вывод – вслед за отцом чаровница завоевала и сына. Но Луи старался зря: Агнесса дала ему понять, что все его попытки тщетны и свое влияние она использует для Пьера де Брезе. Тогда ревность Людовика разгорелась со скоростью урагана. Особенно бурная сцена произошла однажды вечером 1445 года в замке Разильи в присутствии коннетабля де Ришмона[16], друзей Агнессы братьев Бюро и самой фаворитки. Спор начался с обсуждения премудростей военного искусства: королевские войска готовились выбить англичан из Нормандии. Наметилось расхождение во взглядах между Карлом и его сыном, которое вскоре превратилось в ссору. Луи ненавидел человека, давшего ему жизнь, и не сумел на этот раз скрыть своих чувств – он заговорил с королем таким неуважительным тоном, что Агнессе пришлось вмешаться, чтобы утихомирить юного принца. Это только разозлило последнего: «А вы-то что здесь делаете? – вскрикнул он. – В этот час и в этом месте? Вы должны были уже лежать в постели короля, единственной, которая вам подходит! Вы просто-напросто шлюха!»[17] И Луи, в тот вечер явно не в духе, к оскорблению словесному прибавил оскорбление действием, влепив фаворитке звонкую пощечину. Можно только удивляться самообладанию короля, который, увидев, как ударили его любимую женщину, ограничился лишь приказанием наследнику немедленно выйти вон.

Его терпение, тем не менее, было вознаграждено черной неблагодарностью: два года спустя Луи организовал заговор с целью… убить короля! Ни больше ни меньше! Заговор провалился, но на сей раз Луи перешел границы дозволенного, и его изгнали из Парижа. Ему пришлось укрываться у герцога Бургундского, старого врага короля. А Карл, узнав об этом, заявил: «Герцог запустил волка в овчарню!»

Дальнейшее развитие событий подтвердит его правоту. Что же касается Луи, то он вернулся в Париж, дабы взойти на французский престол, только спустя четырнадцать лет, поскольку Карл VII не пожелал доставить ему удовольствие своей ранней смертью.

Впрочем, дофин был не единственным, кто имел зуб на Прекрасную даму. Некоторые отцы церкви публично осуждали супружескую неверность короля. Это было особенно больно слышать Агнессе, которую по-прежнему не любил мелкий люд за вызывающие платья и дорогие украшения. Король мог делать ей такие подарки не иначе как за счет государственной казны! Именно так ставили вопрос ее противники. И все же Агнесса всеми силами старалась бороться с нищетой. У ее дверей ежедневно стояла очередь просителей, и она никому не отказала. Чтобы помочь людям, ей часто приходилось залезать даже в кошелек Жака Кера. Она без колебаний пользовалась своим влиянием для защиты бедняков, вынужденных преступить закон, чему свидетельствует письмо, которое она однажды написала прево Лоша:

«Господин прево,

мне стало известно, что несколько прихожан были арестованы по вашему приказу. Они подозреваются в порубке деревьев в окрестных лесах. Их арестовали только за это и объявили виновными. Я также узнала, что эти люди бедны и несчастны. Им с большим трудом удается заработать на жизнь и прокормить жен и детей. Поэтому я желаю, чтобы они были освобождены как можно скорее и больше не подвергались преследованию по данному обвинению. Сделав это незамедлительно, вы окажете мне приятную услугу. Молю Господа, мессир прево, чтобы он дал вам крепкое здоровье и хранил вас.

Ваша добрая госпожа Агнесса».

Это всего лишь один пример того, какое доброе сердце было у нашей героини. Она сама руководствовалась народной поговоркой: «Хочешь проявлять истинное милосердие – начинай с самого себя», – и распространяла это милосердие на других. Такое же отношение испытывала Агнесса к королеве Марии. В первые годы любовной связи с Карлом совесть Прекрасной дамы жестоко страдала, но потом мало-помалу чувство вины сгладилось и затухло благодаря пониманию со стороны королевы. Понимала ли Мария, чего именно не хватало мужу для счастья, или ограничилась добрыми отношениями, которые хотела сохранить, жертвуя своим самолюбием? Как бы то ни было, она вела себя в отношении фаворитки ровно, приветливо, одаривая ее улыбками, хотя вообще улыбалась крайне редко. Естественно, Агнесса платила ей добром за добро. И когда Карл уезжал на войну[18], все могли видеть необычное зрелище, как две женщины вместе вышивали или ткали ковры при свете одного канделябра… По истечении двух лет любовная связь короля и Агнессы, выражаясь современным языком, стала неоспоримым фактом. Агнесса, можно сказать, приняла эстафету у предшествовавших ей двух «добрых фей» Карла – «матушки» Иоланды и Девы Жанны. Она давала любовнику не только удовольствия, но укрепила, что главное, веру в собственные силы и волю идти наперекор событиям, чтобы подчинить их себе. Она показала ему, что его долг как короля – восстановить Францию в ее прежних границах. Благодаря Агнессе, Карл Благослуживый стал окончательно Карлом Победителем. Горя желанием показать ей, на что способен, подталкиваемый любовницей, Карл рьяно принялся за дело. А дел хватало: речь шла не только о вытеснении Англии с французских земель, надо было восстановить страну после целого века безвластия и анархии.


После реформы и реорганизации армии настал черед национальной жандармерии, которая начала потихоньку наводить порядок и спокойствие в городах и деревнях, уже давно забывших, что это такое. Шайки головорезов, долгое время нагонявшие ужас на население, были разбиты и рассеялись.

Как следствие всех этих мер, в королевстве вскоре воцарился финансовый порядок. По совету Жака Кера налоги стали собираться агентами, будущими сборщиками налогов, которые напрямую подчинялись королю. Отныне Карл стал единственным главнокомандующим армией и хозяином государственной казны.

Конечно, Агнесса Сорель не была единственной вдохновительницей этих спасительных для страны реформ. Они зародились в головах блестящих советников, которые сменили некоторых знатных вельмож, составлявших до этого Королевский совет. А коль скоро все советники были выходцами из захудалых родов и своим назначением обязаны любовнице короля, обида титулованных вельмож была крайне велика. У Агнессы появились новые враги. К счастью для нее, огонь любви, который она разожгла в сердце короля, никогда еще не пылал так сильно, и Карл хотел, чтобы об этом узнала вся Европа. Теперь, когда Франция зализала свои раны, при дворе снова стали появляться послы иноземных государств. Карл принимал их с большой пышностью, и рядом всегда находилась Прекрасная дама. Присутствие любимой женщины придавало ему особую уверенность в словах и решениях. Кроме того, теперешняя веселость короля была удивительна для всех, кто знавал его замкнутым и нерешительным. В сорок три года Карл словно помолодел и даже охотно… играл в жмурки! Он мог внезапно пойти на луг, нарвать букет цветов и положить его к ногам возлюбленной. Чтобы понравиться ей, он устроил весной 1445 года рыцарский турнир, чего во Франции уже давно не водилось. После турнира на балу Карл, в общем-то посредственный танцор, вызвал всеобщее восхищение. На следующий день гостей ждал новый сюрприз: на ристалище, где проходил турнир, выехали два рыцаря с опущенными забралами под звук труб, «такой громкий, что казалось, небо готово сразиться с землей». Под шумные приветствия толпы таинственные рыцари четырежды съехались и сломали два копья. Когда же они подняли забрала своих шлемов, все узнали Пьера де Брезе… и короля! Да, Карла собственной персоной, который всю жизнь отказывался надевать латы, считая их слишком тяжелыми! И это маленькое чудо опять-таки совершила Агнесса. Да и сама она скоро доказала свою отвагу.

В 1447 году вооруженный конфликт между Францией и Англией еще не завершился окончательно, но обе стороны устали от войны, и бои часто прерывались. Залогом сближения двух стран стала заочная женитьба принцессы Маргариты, дочери Рене Анжуйского и племянницы Карла VII, и нового короля Англии Генриха VI. Согласно обычаю, английского короля представлял его посол, лорд Саффолк[19]. Церемония должна была пройти в Нанси, в отдаленном владении семьи жениха. Туда съехалась вся знать Англии и Франции. Даже королева Мария ради этого покинула «монастырь», в который она превратила свой замок. Приехала она без всякого энтузиазма, поскольку очень плохо переносила всякие праздники. Решительно, веселье было не для нее! Но подлинной королевой, придавшей празднику блеск своим присутствием, была конечно же Агнесса. Даже по случаю столь официального торжества у Карла не хватило мужества расстаться с Прекрасной дамой! И он придумал простой, как все гениальное, ход: Агнесса стала фрейлиной королевы, что вполне оправдывало ее присутствие рядом с «госпожой». Это была необычная фрейлина, она имела, как нам сообщает летописец тех времен, «все королевские привилегии и почести, лучшие ковры, простыни и одеяла, лучшую посуду, перстни и украшения, лучшую кухню и вообще все лучшее».

В Нанси несколько чрезмерная элегантность Агнессы вызвала восхищение мужчин, но и спровоцировала некоторых на злые шутки. Говорили, что ее шитая золотом парча, шлейфы, «на треть длиннее, чем у принцесс королевского рода», восточные драгоценности, слишком высокие головные уборы, ее свита, больше похожая на султанскую, – вся эта окружавшая фаворитку роскошь – безнравственна. Ее красивая открытая грудь была объявлена символом греха, а слишком длинный шлейф платья и головной убор – знаком демона. Всегда готовые к осуждению священники заявили, что ее одежды «неугодны Господу и людям». Но если эти одежды и не были угодны Богу, то они очень понравились женщинам. Каждая кокетка захотела подражать Агнессе: ее прически были чрезвычайно высокими, вырезы платьев глубокими до головокружения, а сами платья так плотно обтягивали тело, что демонстрировали все ее прелести. Короче говоря, Агнесса преподнесла всем урок, нравилось это кому-то или нет! Но в Нанси она не ограничилась демонстрацией платьев и причесок. В последний день празднеств, при завершении турнира на ристалище выехал рыцарь на белом коне. Его осанка и манера держаться в седле позволяли предположить, что он молод. У него не было ни копья, ни меча, а только легкий щит с двумя длинными перьями, закрывавшими его лицо. Одно перо было желтого цвета, другое – фиолетового. Молодой рыцарь подъехал к трибуне, король поднялся поприветствовать его. Кираса[20] таинственного рыцаря была сделана из серебра и сильно выдавалась вперед в области груди, что очень удивило всех зрителей. Тайна развеялась, когда «рыцарь» отбросил свой щит и поднял забрало. Вся трибуна хором воскликнула: «Агнесса!» Под шквал аплодисментов фаворитка распустила свои золотистые волосы и преклонила колени перед королем. В этот момент Карл устремил на Прекрасную даму такой взгляд, который показал всю глубину его любви к ней.

Умение фаворитки управляться с лошадью было тем более замечательным, что всего лишь за несколько недель до этого она подарила королю их первого ребенка, девочку, которую они оба решили назвать Марией… в честь королевы! В последующие годы Агнесса увеличила королевское потомство еще на двух дочерей. Кстати, сам он зачал с женой уже четырнадцатого ребенка. Эта пунктуальность в осеменении столь непривлекательной женщины, когда рядом другая, любимая и любящая, по меньшей мере, удивительна. Но что еще более удивительно, король позволял себе измены фаворитке, идя на поводу все возраставшего мужского темперамента. Агнесса была прекрасно осведомлена обо всех его любовных интрижках и не придавала этому большого значения: она знала силу воздействия своей привлекательности на короля. А испытывала ли она сама с годами ту же страсть к венценосному любовнику, когда его любовный пламень ослабевал и монарха тянуло к другим? Несомненно, чувства молодой женщины со временем изменились, безумная любовь первых лет уступила место глубокой нежности и абсолютной вере в собственное предназначение. Как Иоланда Арагонская и Жанна д’Арк, Агнесса Со-рель хотела служить исторической миссии Карла VII и посвятила себя величию его правления. Поэтому так и совпали интересы короны и любовь короля. Его личное счастье шло рука об руку со счастьем Франции. Король всегда реально оценивал роль Агнессы в своей судьбе, что, впрочем, не мешало ему иногда вести себя с ней как всякий любовник – ревновал и устраивал сцены. Поводом для этого был чаще всего красавец Пьер де Брезе, поскольку его тесная дружба с Агнессой действительно могла вызывать законные вопросы. Придворные не отказывали себе в удовольствии посплетничать, и эти слухи иногда долетали до короля. Возобновили ли Агнесса и Пьер де Брезе свой роман? Некоторые летописцы тех времен намекали на положительный ответ, но, поскольку доказательств этому они не предъявили, оставим сомнения в пользу Прекрасной дамы…

Однако на Брезе обрушились потоки клеветы, отдельные капли критики долетали и до Агнессы. Несмотря на все это, Брезе сохранил доверие короля и продолжал выполнять обязанности сенешаля[21] во благо королевства. Но со временем ему надоело выносить оскорбления, и он потребовал начать судебное разбирательство, чтобы получить возможность оправдаться. Парижский парламент начал процесс, касавшийся фаворитки и сенешаля. Агнесса, родившая от короля уже третью девочку, решила лично понаблюдать за ходом дела. В середине 1448 года она прибыла в Париж, где ее присутствие вызвало любопытство и произвело впечатление на членов парламента. Въезд Агнессы в столицу не прошел незамеченным: в окружении многочисленных слуг и вооруженных до зубов всадников, она из своих носилок приветствовала толпу. Можно было подумать, что прибыла сама королева!

Один из свидетелей этого сообщает: «На госпоже Агнессе был пояс из красного бархата, украшенный спереди клетками из золотой проволоки; длинная лазоревая вуаль, свисавшая, как крыло, почти до самой земли; туфли с острыми загнутыми кверху носками, бриллиантовые украшения, золотое колье с изумрудами»[22].

Этот праздник роскоши еще больше озлобил хулителей: «Та, которую называют подругой короля Франции, – вещали они, – не имеет ни веры, не признает законов, обманывает королеву, с коей его связывают священные узы брака».

Парижане встретили нашу героиню довольно холодно, если не сказать враждебно. Агнесса, всегда любившая очаровывать всех, кто к ней приближался, растерялась, о чем свидетельствует письмо, написанное королю о жителях столицы:

«Весь этот сброд решил, что если так себя ведут, ноги моей здесь больше не будет».

К счастью, неприятное впечатление от столицы было сглажено тем, что с Пьера де Брезе были торжественно сняты все подозрения, и он остался на высоком посту, значительно укрепив свой авторитет. Фаворитка сразу же почувствовала, что ее власть укрепилась, а Карл помог ей в этом. Уединившись в очередной раз в замке Разильи, парочка прожила несколько недель в полной идиллии, которую король охотно продолжил бы, если бы вопросы политики и войны не вернули его к реальности. Теперь, когда Франция вновь стала мощной и процветающей, ему оставалось только закончить освобождение остальных территорий. Для Агнессы это было еще одним поводом доказать, что больше всего она думала о славе своего возлюбленного. Именно женщина толкала короля на путь выполнения долга: «Вы хотите, – сказала она ему, – быть бездеятельным королем? Нет уж, увольте! Великие короли совершают великие деяния. У вас еще найдется достаточно мест и случаев, чтобы отдать должное вашему телу и добродетелям прекрасных дам, когда только пожелаете. Ведите нас на войну, и вы прославите себя и все ваше окружение!»[23]

Перемирие, которое заключили Франция и Англия в 1448 году, предусматривало вывод английских войск из провинции Ман и города Ле-Ман, ее столицы, но противник даже не собирался выполнять это условие. Что же касалось Нормандии, то она продолжала оставаться у англичан и поэтому представляла постоянную угрозу власти Карла VII. Разве реорганизованная и имевшая все необходимые военные средства Франция не должна была окончательно восстановить свою целостность? Во всех уголках страны слышались призывы к освобождению, чувствовалось настроение людей. Это еще нельзя было назвать патриотизмом, но тем не менее такой настрой подталкивал к освободительной войне против захватчиков. Как написал Филипп Эрланже: «Казалось, жребий был брошен! Никакой компромисс не мог положить конец войне, надо было, чтобы одна из сторон окончательно пала на поле битвы Столетней войны».

Охваченный привычной нерешительностью, Карл колебался. Если бы он прислушался к своему внутреннему голосу, он предпочел бы почивать на уже завоеванных лаврах и не стал рисковать своими привилегиями. Но было еще общественное мнение, его окружение, а главное – Агнесса! Она своим удивительным политическим чутьем поняла, что таково было желание всей страны. Что же касалось расходов на предстоящую кампанию, то этим мог заняться Жак Кер. Имелись все условия, чтобы начать войну. И 6 августа 1449 года во главе армии, которую впервые в истории страны можно было назвать национальной, Карл выступил в Нормандию. Агнесса попыталась было поехать с ним, но оказалось, что она снова беременна. В четвертый раз! Да, Карл решительно был неутомим!

Выступавшая армия была разделена на два отряда. Во главе первого стоял бывший соратник Жанны д’Арк по фамилии Дюнуа[24]. Под его командой находился Пьер де Брезе. Этот отряд получил задачу идти прямо в самое сердце Нормандии. Второй отряд под командованием герцога Бретонского должен был обойти англичан с тыла. Дюнуа удачно провел кампанию, французские войска одерживали одну победу за другой. За четыре недели были отвоеваны три четверти территории Нормандии. Только октябрьские дожди задержали взятие столицы провинции, города Руана.

Лихорадка боев и одержанные победы нисколько не мешали Карлу возвращаться мыслями в замок Лош, где осталась Агнесса. Свидетельством тому служит это письмо:

«Вернон, 15 октября.

Любимая,

моя армия переправилась через Сену. Мы не сможем подойти к Кану до Рождества. Мне будет трудно в ближайшее время вернуться в Лош. Еще немного терпения, любимая, я вернусь и подарю тебе самый прекрасный подарок, которого ты так давно ждешь, – Нормандию».

Наконец 10 ноября 1449 года наступил апофеоз: под алым шелковым балдахином Карл въехал в Руан, город, где восемнадцать лет назад приняла мученическую смерть Жанна д’Арк. Это была символичная победа, отомстившая за смерть отважной уроженки Лотарингии и смывшая позор и унижение всей страны. Перед руанцами, которые праздновали возвращение их провинции в лоно матери-родины, король предстал в боевых доспехах, что должно было подчеркнуть его собственный вклад в эту победу. Позади него гарцевали трое самых верных слуг – Пьер де Брезе, Жан де Дюнуа и Жак Кер. Участие главного казначея в этом военном параде может вызвать удивление, но разве уже в то время деньги не были нервом войны?

А пока король наслаждался славой, которая увековечила его память, Агнесса скучала в замке Лош. Суровая зима перекрасила зеленую Турень в белый цвет и сделала разлуку с любимым совсем невыносимой. Почти семь лет они с Карлом редко разлучались, отзвуки королевских побед только разжигали желание Агнессы разделить с ним опьянение славой. Она была также охвачена и другим беспокойством: ей была известна похотливость Карла. Находясь в эйфории победы, он мог попасть под чары какой-нибудь соблазнительницы. Возможно даже, что ревность Агнессы распространялась и на красавца Пьера де Брезе…

Не найдя сил побороть свое желание, Агнесса решила поехать к королю. Путешествие могло оказаться опасным из-за беременности, холодов, плачевного состояния дорог. Более того, оно было неосторожным и в политическом плане: что могли подумать о короле, который ведет войну и покидает поле битвы, чтобы встретить свою любовницу? Но когда в голову Агнессе приходила какая-нибудь мысль, переубедить ее было практически невозможно. И она отправилась в путь, в то время как Карл продолжал пополнять список своих побед: взял два стратегически важных пункта обороны врага – Гавр и Онфлер. В ходе боев за Онфлер король бился как рядовой рыцарь и, чтобы передохнуть, остановился в аббатстве Жюмьеж, глава которого, отец-настоятель Жан де ля Шоссе, был неприятно удивлен, увидев, как туда прибыла женщина. Достойному пастырю никогда еще не доводилось видеть в стенах своей обители королевских любовниц! Карл тоже почувствовал себя неловко. Конечно, приезд Агнессы доставил ему огромную радость, но он не мог не сознавать, какой это скандал: Агнесса продолжала считаться «греховной женщиной».

В оправдание Прекрасная дама заявила, что ей стало известно о заговоре против короля и душой этого заговора был не кто иной, как… Жак Кер. Слухи были совершенно безосновательными, и Карл тогда не придал им никакого значения, хотя позже, когда фортуна отвернулась от главного казначея, они повлияли на его отношение.

А Агнесса почувствовала себя плохо: проделанный в таком состоянии путь подорвал ее здоровье. В начале февраля она родила девочку, которая прожила всего несколько дней. Рождение ребенка и связанные с этим хлопоты внесли еще бо́льшую сумятицу в размеренную жизнь аббатства и усилили уныние отца-настоятеля. Карл покинул свою Ставку и долгие часы проводил рядом с возлюбленной. По ее похудевшему лицу он с болью в сердце догадался, что болезнь прогрессирует. С каждым днем красота молодой женщины увядала, Агнесса старалась скрывать от Карла свои страдания, но тот уже понял: от судьбы не уйти… Мог ли он покинуть ту, что вернула ему краски жизни, заставила забыть сомнения и страхи, эту чаровницу, эту добрую фею?.. Об этом не могло быть и речи.

Агнесса тоже чувствовала приближение конца. С большим достоинством, без страха, как она вела себя на протяжении всей своей жизни, продиктовала свою последнюю волю, не забыв никого в последнем порыве благородства и щедрости, назначив Карла «единственным и полным» своим наследником по завещанию. Потом она позвала своего духовника, отца Денни, и попросила отпустить ей грехи. Да так ли уж много грехов она совершила, чтобы еще при жизни ей был вынесен общественный приговор, объявивший ее «посланницей дьявола»? Любовь к женатому мужчине, страсть, которую она ему внушила, в те времена были расценены как исполнение воли Сатаны… Но сегодня любовь и преданность Агнессы дороги нашей памяти.

9 февраля состояние Агнессы резко ухудшилось. Бессильные перед скоротечностью болезни врачи поставили диагноз – «нарыв живота». Сидевший у изголовья Карл не сводил с нее глаз, словно надеясь этим отсрочить неизбежную кончину. Он взял руку молодой женщины, и Агнесса нашла в себе силы улыбнуться ему в последний раз… Потом ее губы шевельнулись, все услышали, как она прошептала имена Пресвятой Девы и Марии Магдалины. Затем на несколько часов она впала в глубокую кому. Внезапно открыв глаза, Агнесса из последних сил проговорила фразу, которая показывает ее глубокое понимание человеческой судьбы: «Это ничто, лишь пустота и зловоние нашей недолговечности…»

Спустя два дня, в понедельник, 11 февраля 1450 года в шесть часов вечера Прекрасная дама покинула этот мир. Она была одним из самых лучших его украшений. Ей еще не исполнилось и двадцати восьми лет.

Внезапно потеряв фею, руководившую его судьбой, король оставил пленительный чертог, в котором пребывал целых семь лет. Мираж рассеялся. Его постоянство, жажда борьбы, радость жизни ушли вместе с Агнессой. Он снова стал таким же нерешительным, опасливым, недоверчивым, каким был в прошлом.

Он уехал из Нормандии спустя несколько дней после кончины Прекрасной дамы, приказав перед отъездом воздвигнуть в Жюмьеже памятник своей возлюбленной. Ее тело было захоронено на хорах собора Нотр-Дам-де-Лош. На могиле Агнесса изваяна из алебастра в одном из ее великолепных платьев, которые вызывали восторг толпы… и зависть. Последними почестями «прекрасной фее» стали стихи на латинском языке, увековечившие ее память:

В могиле сей покоится голубка столь нежная, каких на свете мало,

Она была белее лебединого крыла и много ярче пламени блистала.

Но предана прекрасная Агнесса земле, которую собою украшала.

И в вечной жизни средь других святых она теперь царицей стала,

Наш бренный мир покинула она, лишь руки к небу вознеся устало.

Эта эпитафия не отражает участия Агнессы в счастливом завершении последнего этапа Столетней войны. Несмотря на боль утраты, Карл VII считал, что не вправе отказываться от побед, которые сами шли ему в руки. И вскоре этот неисправимый бабник снова стал совершать любовные подвиги. Известно, что угрызениями совести он не страдал. Ну а коль скоро ни одна из женщин не могла заменить Агнессу, вместо одной фаворитки король обзавелся целым гаремом любовниц. А набожная королева Мария, внезапно перечеркнув полвека аскетизма и строгости нравов, собрала в замке Шинон блестящий двор, стала одеваться в роскошные наряды и транжирить золото из королевской казны. Эту традицию охотно поддержали все последующие французские королевы.

Спустя три года после смерти Агнессы, в 1453 году Карл VII отправился в свой последний военный поход, которому предстояло положить победный конец войне, продлившейся сто тринадцать лет. И часть славы в этой победе принадлежит Прекрасной даме. Сумрак Средневековья уходил в прошлое, на горизонте забрезжило Возрождение, которое преобразило Францию в годы правления Карла VII. А эти три женщины – Иоланда Арагонская, Жанна д’Арк и Агнесса Сорель – превратили Карла Благослуживого в Карла Победителя.

2

Анна против Франсуазы

в борьбе за прекрасные глаза короля

Я хочу, чтобы меня окружали самые красивые и любезные женщины», – говорил Франциск I.

Его воля была исполнена. Любовный мир короля был полон созданий, одно красивее другого, «любезных» в том смысле, какой некогда придавался этому слову, то есть не слишком манерничали, предоставляя ему то… что он от них требовал. Действительно, прекрасный Франсциск мог показаться требовательным. Что ж, он имел к тому все основания: этот король Франции был королем и как мужчина. При двухметровом росте обладал мускулатурой на зависть нашим современным культуристам, с широкими плечами и тонкой талией. Но словно этих преимуществ было недостаточно, держался воистину по-королевски, умел сочинять мадригалы, покорять женщину словом… Поэтому нет ничего удивительного, что кандидатки толпами стояли перед дверями спальни монарха. В этом окружении красивых женщин исключением была его супруга, королева Клод, чьим именем назван сорт великолепных слив[25]. Природа не наградила бедняжку красотой, но в этом-то и заключается парадокс нашей истории: поскольку французские королевы имели основной задачей рожать наследников престола, от них никто не требовал, чтобы они были красивыми и желанными. Вот и Франциск уделял Клод ровно столько времени, сколько было необходимо для зачатия оных наследников. А когда он не был занят войной или охотой, свой досуг он посвящал Венере.

С восемнадцатилетнего возраста, когда Франциск был провозглашен наследником своего кузена Людовика XII, помимо многочисленных любовных интрижек, которые каждую ночь меняли тела и лица, он был в любовной связи с красивой женой известного адвоката Жака Дизомма. Возможно, что мужская сила господина Дизомма не соответствовала его многообещающей фамилии[26], поскольку жена без стеснения изменяла ему даже у себя дома! Когда встал вопрос о женитьбе на Клод, дочери короля Людовика XII, а по линии матери Анны наследнице герцогства Бретань, Франциск рассказал о своих намерениях сестре Маргарите не без некоторого цинизма: «Тут замешан вопрос с Бретанью, то есть государственные интересы. Я, конечно, уважаю эту королевскую дочь, но никогда не смогу ее полюбить. Ничто в ее облике меня не привлекает, но это не имеет значения! Я хочу жениться на этой девочке! Это вопрос государственной важности! Для любви есть другие луга, где я могу, даже не нагибаясь, набрать целую охапку самых нежных цветов и продолжу так долго, как пожелаю, нюхать розы удовольствия с женой адвоката Дизомма».

Жанна Дизомм была путеводной звездой в его жизни. Став королем, Франциск подчинил двор своим удовольствиям. «Двор без дам, что сад без цветов…» – заявил он. Чтобы «засадить свой сад», король завел не менее двадцати семи «цветов», которых он одевал за свой счет и, естественно, по своему вкусу. Он «срывал» их поочередно в зависимости от своего желания. В этом «земном раю» поэзия служила обрамлением любовных забав. Чаще всего именно в стихотворной форме король просил оказать ему знаки внимания, и ни одна из этих дам не думала ему отказывать. В своих стихах он притворно вздыхал:

Где ж вы теперь, забавы дней былых?

Ужель меняете обитель постоянно?

Кому теперь скажу о горестях своих?

Но, будучи переменчивым из-за своего темперамента и страстной натуры, он не испытывал ни малейшей ревности, когда какая-нибудь из его любовниц платила той же монетой:

Хотя и часто женщина меняется,

Но тот умен, кто ей не доверяется.

На написание этого двустишья его толкнула спустя много лет последняя и самая неблагодарная из всех его «властительниц сердца» – Анна де Писсле. Но вне зависимости от поведения любая женщина пользовалась у Франциска уважением, и его сострадание простиралось даже на наименее целомудренных из них. Как пишет Андре Кастело[27]: «Для него звание женщины было неприкосновенно и священно, даже если это касалось проститутки». Он защищал всех женщин при дворе, как подтверждает его письмо, адресованное Жоану Дювалю, «нашему верному хранителю казны. В этом письме он просит выдать “Сесиль Вьевиль, хозяйке девиц для увеселений, которые следуют за нашим двором, сорок пять туренских ливров на сумму двадцать золотых экю с солнцем”». Речь идет не об оплате за услуги или благодарности, а о ежемесячной заработной плате «как для нее, так и для других женщин ее призвания». И Франциск уточняет, «что уже давно завел этот обычай платить». Воздадим должное слову «призвание», которое король употребил для обозначения древнейшей профессии. Тем самым он в какой-то мере возвел проституцию в ранг вполне достойных занятий.

Но он заботился о проститутках вовсе не для «личного пользования», их услуги ему были ни к чему, поскольку дамы из высшего общества охотно удовлетворяли все его желания. Именно из них он выбрал первую свою фаворитку, но она оказалась и первой женщиной, которую он полюбил, – Франсуаза де Фуа, графиня де Шатобриан, темноволосая красавица, чье тело, казалось, было создано для самых сладострастных занятий любовью. И она не теряла времени, дабы предаться этому занятию.

Родившаяся, как и Франциск I, в 1495 году, Франсуаза была воспитана при дворе Анны Бретонской в обстановке строгости нравов, установленной правительницей этого края. Анна Бретонская, ставшая поочередно женой двух французских королей, Карла VIII и Людовика XII, была обязана этим своему приданому, бретонской провинции, что пошла за нее в приданое, нежели своей красоте. Оба брака были по расчету, без намека на любовь, они иссушили сердце великой герцогини и сделали ее холодной. Поэтому маленькая Франсуаза не знала веселья в юности. Однако это никоим образом не помешало ей стать такой красивой девочкой, что в 1506 году в нее с первого взгляда влюбился один из самых влиятельных вассалов Анны, Жан де Лаваль, граф де Шатобриан. Лавалю было двадцать лет, а Франсуазе всего лишь одиннадцать… Она была еще ребенком, но уже знала, что скоро станет женщиной, и намеревалась получить от этого выгоду.

Жан де Лаваль был так сильно влюблен, что у него не хватило сил больше терпеть, и он похитил девочку… с ее согласия, поскольку она сама влюбилась в своего совратителя – это в одиннадцать-то лет! Ступив на тропу любви, Франсуаза де Фуа решила довести дело до конца и спустя два года, в марте 1508-го, родила девочку. Хотя ей самой было всего тринадцать лет, она уже обладала ростом и формами зрелой женщины… равно как и любопытством. На следующий год эта странная парочка все же узаконила свои отношения, и Франсуаза стала графиней де Шатобриан. Увы, если новобрачная думала найти свободу в браке, то очень скоро ее ждало разочарование. Прекрасно зная все многосторонние способности и прелести молодой жены, Жан де Лаваль был намерен пользоваться ими в одиночку. Однако королевская служба вынуждала графа де Шатобриана часто уезжать из дома. А когда человек женат на столь красивой девушке, это крайне неосторожно. Чтобы не рисковать, Жан запирал жену в замке, строго-настрого запретив покидать его и особенно появляться при дворе, ибо Лаваль знал, что там можно было увидеть.

Запертая в своем имении, бедная Франсуаза чувствовала отчаяние и обиду. То, что рассказывали о королевском дворе, ее не только не повергало в ужас, но породило страстное желание туда отправиться.

Король со своей стороны тоже прослышал о красоте графини де Шатобриан, и в нем сразу же загорелось любопытство. Спустя немного времени после битвы под Мариньяно[28], в ореоле добытой им славы, король-рыцарь захотел вкусить сладость побед на других полях сражений. Однажды в замке Амбуаз он отвел в сторону Жана де Лаваля и завел с ним разговор, содержание которого донес до нас писатель XVII века Антуан Варияс:

– Господин де Шатобриан, – начал король, – нам было бы очень приятно увидеть вашу жену в Амбуазе.

Это предложение явно не пришлось по душе Лавалю, и он ограничился уклончивой фразой:

– Сир, моя жена никогда не выезжает за пределы нашего замка…

Задетый за живое, король властно произнес:

– Мне все говорят о ее красоте и уме. Франсуаза де Фуа, госпожа де Шатобриан, должна быть среди нас!

Как можно было воспротивиться воле короля, когда она высказана с такой настойчивостью? К счастью для мужей, имеющих таких красивых жен, ревность придает крылья выдумке. Жан де Лаваль не сомневался, что слухи о красоте Франсуазы когда-нибудь дойдут до монарха и возбудят его аппетит, поэтому он придумал хитрость, которая должна была спасти его честь. Так ему, по крайней мере, казалось…

Перед тем как покинуть замок, он дал, по словам все того же Антуана Варияса, точные указания жене: «Я еду ко двору. Может так случиться, что я буду вынужден пригласить вас приехать ко мне. Не верьте моему письму, если к нему не будет приложен вот этот перстень…» И он показал графине два перстня, изготовленные специально на этот случай. Оставив один из перстней супруге, он с легким сердцем отправился в Амбуаз, полагая, что смог избежать семейных неприятностей. Когда Франциск I потребовал вызвать ко двору мадам де Шатобриан, граф сделал вид, что подчинился, и при короле написал жене записку, но, естественно, не приложил к ней свой перстень. Выполнив волю господина, он сохранил свою честь.

Приходится верить, что у желающих согрешить есть свой бог. Если Жан де Лаваль думал, что очень хитер, то Франсуаза была еще хитрее. Кошелек, набитый экю, помог ей подкупить графского слугу, тот украл перстень, который хозяин увез с собой, и приложил к записке господина де Лаваля. Все было сделано так ловко, что спустя несколько дней граф был неприятно удивлен, увидев приехавшую в Амбуаз жену. В ответ на его удивление и упреки графиня с восхитительно невинным видом предъявила ему перстень.

Находясь в полном расцвете двадцати лет, Франсуаза произвела настоящий фурор своим появлением в Амбуазе. Как того и опасался граф де Шатобриан, Франциск I моментально был очарован ею и дал это понять… как обычно, в стихах:

Едва подумаю о дне, когда тебя увидел,

Душа моя взлетает ввысь, волнуясь,

И замирает там, тобой любуясь.

Конечно, намекая на постоянство своих чувств, Франциск неосторожно забегал вперед, так как именно постоянство не было ему свойственно. Однако на этот раз он был искренен. Он полюбил Франсуазу и возвел молодую женщину в ранг официальной фаворитки, возродив тем самым спустя семьдесят шесть лет традицию, позабытую со смерти Агнессы Сорель. За эти годы ни один из французских королей не избирал себе «властительницу сердца». Ни Людовик XI, ни Карл VIII, ни Людовик XII не воспользовались этим приятным обычаем, и Франсуазе суждено было стать женщиной, которая снова ввела в королевский обиход эту традицию.

Если верить тому, как Андре Кастело описал внешность Франсуазы, можно понять, почему эта молодая женщина очаровала короля: «Красота темноволосой Франсуазы была такова, что и впрямь было от чего не желать снова спускаться на землю. Невозможно было даже мечтать, чтобы увидеть более гармоничное лицо, более красивые миндалевидные глаза, более гладкую кожу, пухлые губки, волосы с отблеском гагата[29]. А ее тело! Здесь я в бессилии слагаю перо…»

По прошествии четырех с половиной веков своим описанием историк помогает нам понять причину страсти, столь внезапно охватившей короля-рыцаря. Да и сама Франсуаза была им очарована. Как ей было не увлечься юным воителем в ореоле славы одержанной под Мариньяно победы, монархом, чье правление обещало стать столь блестящим? У Франсуазы не было ни малейшего желания отвергать ухаживания такого мужчины, да еще при всем при том красавца. Нет, она не хотела сопротивляться ему… и все же сопротивлялась! Она знала цену поражения и хотела, чтобы это почувствовал и король. Сразу же уточним, что поступками этой молодой женщины руководили вовсе не корыстные соображения: она полюбила короля глубокой и искренней любовью, а все дорогие подарки, которыми впоследствии он осыпал ее, были ни при чем. Она оказала ему сопротивление, чтобы король лучше понял ценность того, что она собиралась ему подарить…

После нескольких недель «героического» сопротивления Франсуаза решила утолить огонь желаний короля и, как было принято в те времена, сообщила ему об этом стихами:

Сегодня я намерена признаться,

Что честь моя лежит в твоей руке:

Любовь и сердце отдаю тебе.

Так началась любовная связь, которой суждено было продлиться целых десять лет… За это время оба любовника изменяли друг другу с таким же завидным постоянством, с каким и любили друг друга. Но не будем забегать вперед, давайте лучше узнаем мнение мужа. Реакция была вполне закономерная: граф де Шатобриан не считал за счастье носить рога, наставленные королем, и Франсуазе пришлось пережить бурные сцены… Эта семейная пара подверглась всеобщему осуждению… но осуждали-то мужа! Весь двор обвинял его… в недостатке воспитания: подумать только, он посмел упрекнуть жену за любовную связь с королем. Еще немного, и Шатобриана обвинили бы в оскорблении короля! Впрочем, граф вскоре проявил благоразумие. Он согласился выполнить поручение короля и уехал в Нант, чтобы надрать уши бретонцам, неисправно платившим налоги. Таким образом, Франциск и Франсуаза получили возможность более свободно заниматься любовью. По возвращении из Нанта муж нашей героини получил отступного. «Сир Шатобриан получает под свое командование сорок вооруженных солдат», – повелел государь. Вознагражденный за то, что закрывал глаза на поведение жены, граф больше и не думал их открывать, за что получил новые почести: он стал «синьором де Динан за услуги, оказанные его братом»! Эта формулировка очень подходила для сложившихся обстоятельств.

Благодарность короля этим не ограничилась, семейство Франсуазы тоже извлекло выгоду от столь соблазнительной родственницы: три брата Франсуазы получили важные военные должности, несмотря на то что неоднократно доказали свою полную неспособность воевать. Старший брат виконт де Лотрек, ставший маршалом Франции и получивший от короля в 1522 году задачу оборонять Миланскую провинцию… потерял ее всего за несколько недель. Что же касается двух других братьев, то, хотя они и проявили геройство на полях сражений, отвага не затмила их посредственность. Любовники дали полную свободу своим чувствам, даже не стараясь их скрыть. Первые годы правления Франциска были счастливым временем: итальянская иллюзия еще не рассеялась, король привез из Миланского герцогства картины, которым суждено было стать началом Возрождения. Восхитительные замки на берегах Луары свидетельствовали о блеске властителя Франции, а тот пригласил в страну самых известных итальянских художников, начиная от Леонардо да Винчи и кончая Бенвенуто Челлини[30]. Повсюду – в Шамборе[31], Блуа[32], Амбуазе[33], Фонтенбло[34] – король устраивал бесконечные праздники в честь любимой женщины, Франсуаза де Шатобриан стала королевой Франции… левой руки. Но это вовсе не означало, что Клод перестала быть королевой правой руки! Не испытывая к ней любви, Франциск I продолжал оказывать ей знаки привязанности и уважения. Молодой король развивал кипучую деятельность во всех областях, будь то политика или любовь. Он во всем казался неутомимым. К тому времени скончался старый император Священной Римской империи Максимилиан[35]. Поскольку надо было выбирать его наследника, претендентов оказалось двое – Карл Испанский, будущий Карл V, внук усопшего, и Франциск, мечтавший стать властелином всей Европы.

Чтобы добиться победы, он купил голоса четырех из семи выборщиков, от которых зависел результат голосования. Очевидно, это был самый простой и надежный способ перетянуть их на свою сторону. Король Франции не поскупился: в Германию были отправлены четыреста тысяч золотых экю. Увы, Франциск поторопился: он заплатил выборщикам до выборов, а осторожный Карл посулил золото после выборов. Эта тактика оказалась более эффективной, и король Испании стал императором Священной Римской империи. Над Францией нависла смертельная опасность.

Чтобы противостоять угрозе, Франциск I начал сближение с Англией, Генрихом VIII. Во время их встречи в знаменитом «златотканом лагере» Франциск попытался ослепить гостя своим великолепием, что было серьезной ошибкой: английский король позавидовал молодому монарху, который превосходил его богатством и, главное, красотой. Франциск совершил там еще одну ошибку. Когда Генрих VIII отказался от совместной борьбы, Франциск устроил ему разнос на глазах всех приближенных. Англичанин был унижен и никогда не смог этого простить.

Политические проблемы, равно как и последовавшие вскоре походы в Италию, не помешали Франциску продолжить отношения с Франсуазой. Молодой король в удовольствиях был ненасытен… как и Франсуаза, будучи любима королем, она никак не могла утолить его и свой аппетит. Брантом[36], имевший злой язык и, к счастью для нас, болтливый, рассказал забавную историю: при дворе появилась молодая красивая женщина. «Она взяла королевский “штандарт” и воткнула его в свое лоно с большой покорностью. Затем она спросила короля, каким образом могла бы ему служить: как добропорядочная и благочестивая женщина или как разгульная. Ей было бы приятнее служить в качестве последней, нежели скромницы, из чего он сделал вывод, что она не теряла времени ни до того, ни после. Затем она присела в реверансе, покорно поблагодарив его за оказанную честь, каковой была недостойна, и попросила продвижения для своего мужа!»

Слухи об этих шалостях достигали ушей Франсуазы, проявившей беспокойство, разумеется, в стихах:

Тревожусь я: вдруг ты летать начнешь

И на крылах непостоянства упорхнешь.

Чтобы оправдаться, король тоже решил прибегнуть к поэтическому языку, надеясь таким образом унять ревность любовницы:

И даже если взгляд я на другую устремляю

Частенько в месте, где мы с вами повстречались,

Не значит это, что любовью к ней пылаю.

Это не совсем убедило Франсуазу, и она была права: измены венценосного любовника учащались. И поэтому она решила отомстить самым классическим способом – отплатить ему тем же… а инструментом мести выбрала одного из мужчин в окружении короля. Адмиралу де Бониве, верному соратнику и боевому другу короля, выпала честь наставить рога своему властелину. Как рассказывает все тот же Брантом, однажды ночью в Амбуазе красавица вела галантный разговор с Бониве, когда Франциску пришла в голову досадная идея постучаться в ее дверь.

Не теряя хладнокровия, графиня подтолкнула Бониве к камину, где он зарылся в ворохе листьев и веток. Естественно, в столь поздний час король появился в комнате фаворитки не для разговоров… Но графиня только что провела несколько приятных мгновений с адмиралом, а не занималась с ним пустой болтовней! По счастью, молодая женщина была неуемна в любовных играх, и король смог удовлетворить свое желание и продолжал… до самого рассвета. А все это время несчастный Бониве, лежа в камине, был немым свидетелем любовных сцен этой парочки. В конце концов Франциск собрался уходить, «но тут, – сообщает нам Брантом, – его охватило желание срочно справить малую нужду. Поскольку другого места для этого не было, он подошел к камину и быстро оросил бедного влюбленного, словно из садовой лейки. Представляю, как несладко пришлось этому дворянину, поскольку он не смел даже шевельнуться…»

Король, однако, прекрасно подмечал все нюансы поведения любовницы. Он часто видел, как она болтает с Бониве в сторонке, и однажды даже упрекнул ее в этом. Франсуазу было очень трудно смутить, и она ответила с усмешкой: «Я с ним просто забавляюсь. Адмирал считает себя красавцем, и чем чаще я ему это говорю, тем больше он в это верит».

Это успокоило Франциска… если вообще ему не было наплевать на верность фаворитки, как свидетельствует сочиненная им песенка, которую он частенько напевал Франсуазе:

Все те, что дам любезных осуждают,

Рогами тайно награждающих дружков своих,

Клевещут зря, напоминая болтунов пустых,

Ведь дамы этим милосердье проявляют,

Милостыню подав, законы уважают

И лицемерно промолчать о сем предпочитают.

Так многие годы продолжался роман Франциска и Франсуазы, вперемежку с взаимными изменами, которые никоим образом не могли угасить жар их взаимной любви и чувств друг к другу. Будучи ревнивой, фаворитка понимала, что чувственные потребности любовника толкали его к совершению новых открытий, и ей приходилось подстраиваться под них… и искать некоторую компенсацию. Но все это было преходяще и не имело для обоих большого значения. И если непостоянный Франциск был так привязан к своей красивой любовнице, то как раз потому, что она никогда не выходила за пределы отведенной ей роли. Она была «отдохновением воина» в самом приятном значении этого понятия. Когда наш воин надолго покидал ее, чтобы порезвиться на стороне, она закатывала ему сцены ревности, но стоило королю проявить к ней нежность, обиды Франсуазы моментально улетучивались, и она снова становилась той любящей и увлеченной женщиной, которая была ему нужна. Ему нравилась любовная связь без осложнений. Была ли она умна? Франциска это вовсе не волновало, а Франсуаза и не старалась произвести на него впечатление своим умом, хотя она и не была его лишена, что доказала в дальнейшем. Она даже не пыталась особо влезать в политические вопросы королевства и делала это только тогда, когда речь заходила об интересах членов ее семьи. Ее братья получили очень большие выгоды, а в допущенных ими серьезных промахах общественное мнение обвиняло сестру. Таково уж человеческое общество, которое выдвигает обвинения, не дав себе труда все тщательно проверить! По правде говоря, из всех фавориток, сменявших друг друга в королевских постелях, Франсуаза была одной из самых скромных и ограничивалась властью скорее над чувствами короля, чем над политикой.

Что же касается Франциска I, то любовная связь с графиней де Шатобриан ничуть не мешала государственным делам. Можно даже удивляться его активности во всех областях жизни королевства. Неутомимый строитель, образованный человек, увлеченный поэзией и музыкой, ловкий и честолюбивый политик, бесстрашный воитель, мечтавший о новых победах, неисправимый дамский угодник – Франциск I был прославлен потомством за все его подвиги, и неизвестно, какие из них в большей степени определили посмертную славу короля. Конечно, ему не удалось добиться успехов во всех начинаниях, предпринятых Францией в годы его правления, страна знавала и черные полосы, но всегда достигала триумфа благодаря своему монарху. Именно ему было суждено отразить нападки грозного соседа Карла V, положить конец притязаниям Генриха VIII на французский престол и обуздать изменников из числа вельмож королевства, таких как кузен Франциска, коннетабль де Бурбон[37]. Более того, благодаря своей смелости и предприимчивости Франциск оставил Францию мощной и процветающей.

Его правление началось в очень счастливой обстановке, но потом наступили времена тяжелых испытаний. Тому есть два объяснения, две взаимосвязанные причины: борьба за гегемонию в Европе против Карла V и итальянская мечта. Мечта была развенчана после поражения в битве при Павии 25 февраля 1525 года. В тот день Франциск, брошенный многими из его полков и оказавшийся в окружении, сражался, как лев, но был пленен, а многие отважные французские рыцари погибли. Среди павших под Павией оказались бывший объект «флирта» Франсуазы, адмирал де Бониве, и знаменитый Ла Палисс[38]. А для Франциска начался длительный период плена, он оказался в Испании, поскольку Карл V захотел держать его при себе и навязать свою волю. Император-король согласился дать пленнику свободу только в обмен на Бургундию. Эта провинция была родовым владением королевской семьи, и Франциск не хотел смириться с ее потерей. Кроме того, Франция должна была отказаться от притязаний на герцогство Миланское. Как истинный король-рыцарь, Франциск отказался. В долгие часы заточения его мысли часто обращались к нежному образу Франсуазы, и он писал ей:

Как грустно! Откуда шлю я вести о себе

С напоминанием о горестной судьбе.

Лень памятью сразив, хочу сказать:

«Не в силах долгая разлука повлиять

На разум мой. Все мысли о тебе».

Заточение короля затягивалось. Он был уже узником королевского замка Альказар[39] в Мадриде, где сидел в тесной камере без света. У дверей узилища днем и ночью стояла многочисленная стража. Карл V думал, что такое обращение заставит пленника быстрее согласиться с его требованиями. Единственным утешением короля была возможность вести переписку. Он воспользовался этой возможностью, чтобы писать письма Франсуазе. Поскольку Франциск был лишен женского общества, никогда еще красавица-графиня не была ему столь дорога. Так он, по крайней мере, утверждал в своих стихах:

Пусть будет так, мой друг, пусть смерти я достанусь

С надеждой, что навеки в вашей памяти останусь…

Франсуаза не замедлила ответить в том же духе, прибегнув к поэтической форме, которая стала почти обязательной в их отношениях:

О, если б знало сердце тех, кто власть имеет,

Желанную свободу вам вернуть скорее,

Всю нежность вашего расположенья,

Они бы тотчас проявили снисхожденье.

Разлука не загасила пламя в сердце Франсуазы. Она тоже страдала от того, что любимый был вдали. Отметим постоянство чувств, ведь никогда в истории Франции король и фаворитка не подвергались подобному испытанию, и никогда у королевской любовницы не было случая продемонстрировать искренность своих чувств. Заслуга ее была тем более велика, что после отъезда Франциска за ней пристально надзирали мать и сестра короля. Луиза Савойская[40], правившая страной в отсутствие монарха, и Маргарита Ангулемская[41], помогавшая матери, всегда неодобрительно относились к роли, которую графиня де Шатобриан играла в жизни их сына и брата. Властная Луиза не без причины полагала, что своей короной Франциск был обязан именно ей, и не была намерена уступать другой женщине ни капли власти. Пока Франциск менял любовниц одну за другой, она ни во что не вмешивалась, но появление официальной фаворитки не пришлось ей по душе. Вскоре мы увидим, каким образом королева-мать попыталась убрать соперницу со своего пути.

А пока Франциск томился в темнице, положение было безвыходным, решимость Карла V, казалось, была непоколебимой, а французский король не желал идти на территориальные уступки. У него было достаточно времени, чтобы поразмышлять над превратностями судьбы, которая вначале сделала его всемогущим монархом, а затем низвела до заложника в руках злейшего врага. Несомненно, он и сам был частично виноват в том, что его постигла столь жестокая доля. Посол Венеции Кавалли дал точный анализ причин его неудач, написав: «Полагаю, что несчастья этого короля происходят из-за отсутствия людей, способных выполнить его замыслы. Что касается его лично, то он не стремится принять участие в реализации своих планов и не контролирует их выполнение. Ему кажется, что с него хватает того, чтобы составлять планы и отдавать приказы, а все остальное предпочитает возлагать на подчиненных…»

Так что же это – легкомысленность столь блистательного человека? Вполне возможно, но не стоит забывать о слишком большом количестве всяческих забот, о слишком большой жажде жизни, о слишком большом числе желаний, которые хотелось удовлетворить… Трудно быть одновременно политиком, занимающимся территориальными захватами, и вдохновителем Возрождения, победителем на полях сражений и в любви… Очень часто Франциск I достигал больших высот во многих областях, но именно из-за этой чрезмерности он был и остается великим королем.

Оказавшись в безвыходном положении, но будучи умелым политиком, французский король подметил два обнадеживавших факта: Генрих VIII не воспользовался постигшим Францию несчастьем и не вторгся в страну, это означало, что он не пожелал «таскать каштаны из огня» для Карла V и нарушать сложившееся в Европе политическое равновесие. И Карл V не предпринял попытки захватить лишившуюся своего владыки Францию, т. к. не был уверен в своих войсках, состоявших большей частью из наемников. Германский император был тоже не спокоен за свои тылы: в отличие от Франции, его страна не была единым государством, а состояла из множества княжеств, которые были более или менее верны своему сюзерену.

Но все же чем дольше продолжалось заключение, тем сильнее нарастало нетерпение Франциска, и он согласился выполнить главное требование Карла V – передать ему во владение Бургундию. Но прежде он предпринял меры предосторожности и продиктовал своему нотариусу заявление, что любые договор или обещание, вырванные у него силой, будут недействительны. Получив свободу, он сможет легко отказаться от данного слова. После многомесячных переговоров наконец было заключено соглашение, по которому Франциск должен был пойти на большие жертвы: помимо уже упомянутой Бургундии, король отказывался от претензий на Северную Италию. А в качестве залога добрых отношений с врагом он взял на себя обязательство жениться на сестре Карла V, инфанте Элеоноре. К тому времени Франциск I был уже вдовцом, поскольку королева Клод умерла в 1524 году так же незаметно, как и жила. А самым ужасным для Франциска было то, что он должен был выдать двух сыновей, включая будущего короля Генриха II, как залог того, что подписанный договор будет выполнен. Но все это не имело значения, главное – он был свободен! И ступив на французский берег разделявшей Францию и Испанию реки Бидассоа, Франциск победно воскликнул: «Я все еще король!»

Он галопом домчался до Байонны, где его с радостью встретила мать. Король тоже был рад, но удивился, почему среди встречавших его многочисленных придворных не было Франсуазы де Шатобриан? Неужели она его забыла? Но оказалось, дело не в этом: Франсуаза была вынуждена остаться в Бретани в результате происков Луизы Савойской. Мать короля облила фаворитку сына грязью и запретила ей присоединиться к кортежу, который отправлялся в Байонну. А чтобы закончить это дело, Луиза, прекрасно знавшая характер своего отпрыска и неоднократно продемонстрировавшая в различных ситуациях свою ловкость… и отсутствие моральных устоев, предоставила сыну… замену. В Байонне она сама представила ему некую молодую особу, которую выдвинула в качестве кандидатки на получение милостей короля. Это была девушка восемнадцати лет от роду, белокурая, как молотые хлеба, стройная, как тополь. Франциск смотрел на нее с нескрываемым предвкушением. Девушка, казалось, сама предлагала себя и была очень соблазнительной. Никогда еще ни одна Ифигения[42] не была столь готова возложить свою добродетель на алтарь королевских желаний. Чтобы представить ее себе, обратимся к такому описанию: «Анна нежна и свежа. Цвет ее лица напоминает фарфор, светлые глаза похожи на весеннее небо, золотистые волосы и стройное тело, как у сказочной феи…» Что говорить, хороша! Клеман Маро[43] был того же мнения:

Восемнадцать я вам дам

По годам,

А по уму, что у вас есть,

Лет тридцать пять – тридцать шесть

Уже вам.

Франциску I было тридцать два года, что по тем временам считалось уже преклонным возрастом. А его официальной фаворитке уже исполнился тридцать один год, и это было большим недостатком по сравнению с восемнадцатью годами новенькой придворной, которая имела большой козырь – поддержку Луизы Савойской. Вот разве что фамилия у девушки подкачала – Писсле[44]! Но король очень скоро сменил эту смешную фамилию, сделав ее герцогиней д’Этамп. Анна де Писсле была из бедной, но благородной семьи. Ее отец, Гийом де Писсле, сеньор Эйли, был женат трижды. Благодаря этим бракам он приобрел, всего-то пустяк… тридцать четыре ребенка!

С таким многочисленным потомством он не мог дать достойное приданое последней дочери. Ей пришлось самой выпутываться из этого положения, используя лишь то, чем наградила ее природа. По словам летописца того времени, «она была рано надрессирована на охоту за королем»! Тот же историограф добавляет: «Она была самая умная из красавиц и самая красивая из умниц». И он совершенно прав: под чистой, как родниковая вода, улыбкой девушка прятала всепожирающее честолюбие, расчетливый ум и полное отсутствие угрызений совести. Анна больше прислушивалась к своему разуму, нежели к сердцу. Она была намного умнее Франсуазы де Шатобриан и так умело притворялась, что Франциск, отнюдь не невинный младенец, был уверен, что она действительно любила его. И никому не удалось развеять эту иллюзию! Так началось царствование новой «королевы сердца», продлившееся двадцать один год, то есть до самой смерти короля в 1547 году.

Двор с частыми остановками приближался к Коньяку, родному городу Франциска. Естественно, Анна путешествовала вместе со двором – король уже не мог без нее обходиться. Она сделала все, что было нужно, и не стала дожидаться прибытия в Шарант, чтобы поддержать любовный пламень короля. Уже в Бордо дело было решено, и Франциск почерпнул в этом новые силы. Он был более чем когда-либо полон решимости отказаться от своего обещания отдать Бургундию. Карл V рычал от ярости: он понял, какую совершил ошибку, отпустив на свободу королевского пленника. Правда, у него остались два ценных заложника, юные французские принцы, а также его сестра, новая королева Франции Элеонора, которая не получила права воссоединиться с супругом. Франциску было совершенно наплевать на это, он был весь охвачен страстью к Анне де Писсле. Поскольку скрытностью он не отличался, все его окружение было в курсе, что скоро на престол должна взойти… новая фаворитка. Но вдруг произошло событие, поистине достойное театральных подмостков: Франсуаза де Шатобриан, которая, как все считали, по-прежнему пребывала в Бретани, присоединилась к королевскому кортежу в Бордо. Короля такой пассаж привел в сильное замешательство. Несколько дней он был с графиней, но, когда двор прибыл в Ангулем, все открылось, и она упала с небес на землю! Любовь к Франциску вынудила ее начать борьбу за место, ей уже не принадлежавшее. Не желая взглянуть правде в глаза, она пустилась во все тяжкие: принялась высмеивать облик своей соперницы и, оставаясь верной своим привычкам, так нарисовала ее портрет в стихах:

Белый цвет очень скоро уйдет,

Белый цвет сотрется через год,

Белый цвет презренным лишь идет,

Белый цвет так сильно оттеняет пот.

Белый цвет весьма недолговечен.

А черный цвет волос и смуглость кожи

Величия полны и всех цветов дороже.

Чтобы опорочить ту, которая заняла ее место в сердце и постели короля, Франсуаза не погнушалась ничем! Франциску не понравилось, что кто-то решил оспорить очарование его возлюбленной, тоже взялся за перо и ответил беспощадно:

Довольно было б только дать мне знать,

Что смысла нет и дальше пребывать

Со мной. И на прощание корить

В том, что другую смог я полюбить.

А тем годам, когда твоим был милым,

Хочу теперь сказать: «Покойтесь с миром!»

У Франсуазы не было ни малейшего желания «покоиться с миром», как ей грубо посоветовал бывший любовник. Напротив, ей хотелось сохранить корону «королевы сердца», которая хотя и не была официальной, но принадлежала ей столько лет. Особенно ее огорчило то, что Франциск I, как и в случае с отказом Карлу V отдать Бургундию, не давал никаких объяснений. Несмотря на все усилия, ей ни разу не удалось переговорить с ним с глазу на глаз. Наконец, однажды вечером она застала любовника одного в кабинете. На этот раз королю невозможно было уйти от ответа, и пришлось делать выбор! Но наш герой этого-то и не хотел делать, поскольку его мужская сила позволяла удовлетворять обеих пассий! Наобещав Франсуазе златые горы, король предложил ей стать… второй, но не главной фавориткой. Услышав это предложение, молодая женщина едва не лишилась чувств. В ее крови слишком сильно горел огонь желания, чтобы согласиться на такое распределение ролей. Свое разочарование она снова выразила в стихах:

Как в меде сладком можно было ждать,

Так много дегтя, горечи и желчи увидать!

Увы, для графини «медовые» времена уже закончились. С чувством оскорбленного достоинства она покинула Ангулем, направилась в Шатобриан, к мужу, – а что ей оставалось! Сей рогоносец с десятилетним стажем встретил ее очень холодно. Но Жан де Шатобриан упрекал жену не за то, что она была любовницей короля, а за то, что она перестала ею быть! Коль скоро жена лишилась королевского расположения, муж, естественно, тоже его потерял. А ведь граф так привык к выгодному положению супруга монаршей фаворитки!

При виде его кислой мины бедная Франсуаза совсем растерялась. Кому она могла пожаловаться на такие обстоятельства? Конечно же королю! «По прибытии, – жалуется она, – меня ждал самый странный из всех возможных приемов. Мне не удалось вытянуть из него хотя бы одно слово. Если вы дадите ему понять, что не одобряете его поведение по отношению ко мне, думаю, все наладится»[45].

Вот это мило: бывшего любовника просят сделать выволочку мужу и заставить его улыбаться жене, которая вернулась в семью после стольких лет супружеских измен! Но Франциск, как хороший мальчик, все так и сделал, и господин де Шатобриан был вынужден смириться с этим.

Отныне для Анны де Писсле место фаворитки стало свободным. Долгое время, год за годом она укрепляла свою власть над Франциском. В отличие от Франсуазы, Анна не ограничивалась лишь королевскими желаниями, она активно вмешивалась в дела королевства, и прежде всего устроила личные дела и дела своего семейства. Немного забегая вперед, составим примерный перечень богатств, полученных от щедрого короля… из государственной казны. Помимо герцогства д’Этамп, она получила два замка, один в Этампе, другой в Лимуре; особняк на улице Ирондель и много земельных наделов неподалеку от Парижа, в частности в Шеврезе, Ангервиле, Эгревиле, Дурдане, Ла-Ферте-Але, Бюре, Бретонкуре, не считая всякой мелочевки. Кроме того, Франциск нашел ей очень подходящего мужа в лице Жана де Бросса, графа де Пентьевра. Тот прекрасно знал придворные обычаи и был согласен жить вдали от жены, за что и получил губернаторство Бурбоне, Оверни и Бретани, где он сменил… Жана де Шатобриана, мужа бывшей фаворитки! Таким образом, прекрасная провинция тоже осталась за нашей героиней!

Анна д’Этамп, сменив без сожаления свою бывшую фамилию Писсле, не только озолотила своего подставного мужа, но и не забыла и про свой интерес: ей лично выплачивались пенсии, который должен был получать ее муж. Что и говорить, губа не дура! Мало того, она пользовалась своим привилегированным положением при дворе, чтобы продавать это влияние. Конечно, она не давила на короля открыто при принятии важных политических решений, поскольку Франциск не любил, когда ему что-то навязывали. Но если фаворитка не влияла на события, то активно влияла на людей. Будучи не в силах отказать своей любовнице, Франциск пошел на ряд достойных сожаления назначений. «Поскольку она предпочитала слушать жалких льстецов, то редко рекомендовала отважных полководцев, честных судейских, незаинтересованных финансистов»[46].

Естественно, новая фаворитка ни в чем себя не ограничивала. Как нам сообщает Брантом, она любила «носить шитые золотом платья, подбитые горностаем, златотканые кафтаны, украшенные драгоценными каменьями».

Франциск увлекался все больше и потакал всем капризам новой «королевы сердца». А та проявляла все сильнее и сильнее свою страсть к наживе и ненасытную тягу к богатству. Во время одного из пребываний в Фонтенбло, после ночи с королем, во время которой она особенно отличилась, герцогиня решила, что настал удобный момент потребовать: «Я прошу короля, – сказала она Франциску, – забрать у мадам де Шатобриан все его дорогие подарки, но не из-за их цены, поскольку драгоценные камни и золото уже не стоят того, что стоили раньше, а из-за тех прекрасных надписей, которые на них были выгравированы или нанесены».

Франциску эта просьба не понравилась, но как можно было возразить женщине, использующей такие убедительные «аргументы»? В тот же день в Шатобриан был направлен гонец с требованием короля. Можно себе представить реакцию Франсуазы на столь негалантное требование. Вначале она хотела отказаться, «охваченная разочарованием, – рассказывает нам Брантом, – но потом послала за золотых дел мастером и попросила его расплавить все драгоценности, не обращая внимания на нанесенные на них надписи. Когда гонец вернулся, она отдала ему все украшения, превращенные в слитки золота». Историк приводит нам полное достоинства заявление, которое графиня попросила передать своему бывшему любовнику: «Отвезите это королю и скажите ему, что коль скоро он решил забрать у меня все, что сам же мне подарил, я возвращаю это в виде золотых слитков. Что же касается надписей, я сохранила их в памяти, ибо они настолько дороги мне, что я не могу позволить, чтобы та особа, которая будет носить эти украшения, радовалась им и получала удовольствие, какое когда-то получала я».

Получив такой ответ от когда-то любимой женщины, Франциск испытал стыд за свою слабость и вовремя одумался. Возвращая гонцу присланные Франсуазой слитки золота, он велел передать на словах своей «бывшей королеве сердца»: «Верните ей все это. Я хотел получить украшения назад не из-за их стоимости, поскольку я мог бы отдать за них двойную цену, но из любви к надписям, которые я на них сделал. Но коль скоро она их уничтожила, мне не нужно это золото, и я его возвращаю. Этим она показала отвагу и щедрость, какую я никогда не надеялся встретить у женщины».

Делая вывод из этой истории, Брантом заканчивает свой рассказ воздаянием заслуженных почестей графине де Шатобриан: «Сердце благородной разочарованной и отвергнутой женщины способно на великие поступки».

В мемуарах Брантома ничего не говорится о том, как восприняла преподнесенный урок Анна д’Этамп, но можно предположить, что он вряд ли ей понравился. Этот случай позволяет нам сравнить человеческие качества Франсуазы де Шатобриан и Анны д’Этамп, и сравнение будет не в пользу последней. И все же воздадим ей должное: при всем при том она благоволила к художникам и философам, которых Франциск I приглашал ко двору. Она их ободряла и поддерживала. Приведем один пример: Клеман Маро находился под ее драгоценной протекцией. Правда, если верить злому языку Брантома, она предоставляла поэту… нечто большее, чем простое покровительство…

В заслугу фаворитке можно поставить еще одно – помощь людям, подвергшимся преследованию за идеи, в частности кальвинистам. «Новая вера», как называли тогда то, что потом станет протестантизмом, начала распространяться по стране, толкая церковь и светскую власть на все более жестокие репрессии. И поэтому поведение Анны можно назвать довольно смелым. Правда, она чувствовала себя такой могущественной, что могла себе это позволить. И позволяла! Однако будущее готовило ей неожиданную соперницу… Но не будем забегать вперед и ограничимся перечислением событий, поскольку наша книга не ставит целью подробно рассказывать о царствовании Франциска I, мы лишь попытаемся проанализировать роль, которую в эту эпоху сыграли две фаворитки короля.

После возвращения Франциска из испанского плена французский король и Карл V упорно стояли каждый на своей позиции в вопросе о Бургундии. Столкновения между войсками, напоминавшие скорее уколы шпагами, чем настоящую войну, не помогали решению этой проблемы. Ситуация зашла в тупик, и надо было что-то предпринимать. Это понимали две решительные женщины – мать Франциска I, Луиза Савойская, и тетка Карла V, Маргарита Австрийская. Пока они это обсуждали, французский король, к своему вящему удовольствию, узнал о смерти злейшего врага, неутомимого военного авантюриста, коннетабля де Бурбона, погибшего в 1527 году при осаде Рима. В это же самое время, чтобы замириться с Папой Климентом VII, Франциск решил женить своего второго сына Анри на племяннице понтифика, Екатерине Медичи. Анри продолжал оставаться пленником испанского короля вместе со старшим братом, дофином Франсуа.

После ожесточенных торгов Луиза и Маргарита 3 августа 1529 года смогли заключить соглашение, которое справедливо назовут «Женский мир». Для Франции условия этого мира были весьма тяжелыми: оставляя за собой Бургундию и ряд городов по реке Сомма, французская корона теряла такие важные крепости, как Лилль, Дуэ, Турне. Король отказывался от прав на Миланское герцогство и Неаполь и переставал быть сюзереном Артуа и Фландрии. Кроме того, Франция обязалась выплатить Испании огромный выкуп за освобождение юных принцев крови. В качестве дополнительного «подарка» жена Франциска, инфанта Элеонора, получила наконец право воссоединиться с мужем, которого до этого видела лишь урывками. Но потребовался еще год, прежде чем король смог увидеть своих сыновей и начать исполнение супружеских обязанностей. В этом браке намного больше было политики, чем любви. Несмотря на то что на другой день после первой брачной ночи молодожены вышли из спальни «только в два часа пополудни», если верить все тому же Брантому, король был не очень доволен «услугами» жены. По словам автора «Галантных дам», «будучи в одеждах, принцесса казалась очень красивой, высокой, с тонкой талией, но ее тело, лишенное одежд, оказалось длинным и большим, как у великана, а нижняя половина тела с коротенькими ножками наводила на мысль о карлице».

Но даже при всем своем разочаровании король, как галантный мужчина, ничем его не показывал и продолжал относиться к Элеоноре самым любезным образом. Правда, он приберег для себя компенсацию: 6 июля 1530 года монарх встречал жену и детей в Мон-де-Марсане, и среди сопровождавшей его свиты особое место было отведено Анне д’Этамп. Когда королевский кортеж тронулся в путь, фаворитка снова стала центром праздника и доставила королю намного больше удовольствия, чем он мог получить со своей супругой. «Королева сердца» приняла также участие в состоявшемся 5 марта 1531 года торжественном въезде в Париж официальной королевы, и ее присутствие рядом с королем вызвало всеобщее неодобрение. Франциска это ничуть не заботило, однако не следует думать, будто бы его увлечение Анной заставило отказаться от одной из самых дорогих ему привычек – неверности. Он даже умудрился (однако!) воспользоваться услугами бывшей фаворитки.

14 мая 1531 года, после паломничества в Мон-Сен-Мишель король прибыл в Шатобриан. Хозяйка замка, его бывшая любовница, оказала ему прекрасный прием. Несмотря на свои тридцать семь лет, довольно преклонный возраст для женщины того времени, она была еще достаточно красива. Франсуаза и король внезапно почувствовали желание «вернуться в прошлое»… У мадам де Шатобриан это желание шло от чистого сердца, в нем не было обид, если только она не решила воспользоваться случаем, чтобы отомстить разлучнице… Как бы то ни было, когда два человека чувствуют влечение, наилучший способ справиться с ним… подчиниться. Если судить по продолжительным беседам с глазу на глаз Франсуазы со своим гостем, то можно подумать, что она не испытывала никакой обиды на человека, некогда бросившего ее. По-прежнему снисходительный, граф де Шатобриан постарался не мешать «переговорам» жены с королем. И переговоры эти были явно успешными, поскольку двор, вместо того чтобы провести в замке Шатобриан всего несколько дней, задержался там на целых два месяца. При отъезде Франциск оставил Франсуазе конкретное свидетельство своего удовлетворения в виде следующего указа: «Даю Франсуазе де Фуа, госпоже де Шатобриан, де ля Шательни, земли и владение Сисинио в Бретани, она может владеть ими в течение десяти лет и все доходы будут выплачиваться ей сборщиком налогов этой округи».

Анне совсем не понравился этот аттракцион неслыханной щедрости, поскольку все, что проходило мимо ее кошелька, казалось ей пустой тратой денег.

– Как вы могли получать удовольствие от полетов с этой черной вороной? – упрекнула она своего любовника.

– А когда я с вами, с кем я летаю? – ответил он вопросом на вопрос.

– С птицей феникс! – заявила Анна, высоко ценившая свою «рыночную стоимость».

Это бесстыдство возмутило короля настолько, что, отбросив свою обычную любезность, он жестко поставил молодую женщину на место:

– Вы настолько тощи, что походите на райскую птицу, у которой больше перьев, нежели мяса!

Несмотря на ссору, Анна сохранила свои место и привилегии. Но еще пару раз после этого Франциск проводил «переговоры» с Франсуазой де Шатобриан. Как он сам это объяснил: «Любить обеих мне приказывает сердце».

Такая любовь втроем, возможно, продолжалась бы еще долго, но судьба решила оборвать жизнь Франсуазы: 16 октября 1537 года она скончалась в возрасте сорока двух лет, и никто не узнал истинной причины столь преждевременной смерти. Сразу же поползли слухи, что якобы Жан де Шатобриан запер ее в темнице и велел зарезать наемным убийцам. И с тех пор каждый год 16 октября в полночь в замке появляется Франциск I с Франсуазой де Шатобриан, а убийца-муж был унесен чертями, которые заставляют его мочить ноги в крови несчастной жертвы. Кто сочиняет подобные небылицы, не ограничивается полумерами, поэтому всем туристам, посещающим замок Шатобриан, вот уже двадцать лет показывают кровавое пятно без малого пятивековой давности – вот, мол, кровь несчастной графини…

А если серьезно, то давайте почтим память Франсуазы, которая сочинила себе эпитафию, дав тем самым нам последнее свидетельство благородства своей души:

Когда пройдешь ты здесь после моей кончины,

Прошу, остановись, хотя б на миг единый

И на могиле сей прочти с душой

То, что написано дрожащею рукой.

ЭПИТАФИЯ

Та женщина, что здесь в могиле спит,

Скончалась от любви, невинной и большой.

Пусть прах ее теперь земле принадлежит,

Но с верою душа навек останется живой.

Хотя благодарность и не была свойственна Франциску I, но спустя некоторое время он приехал помолиться на могилу Франсуазы и написал ей последние стихи… посмертно!

Душа на небесах, лишь только тело

Здесь, в глубине!

Ах, камень грусти, как же смеешь ты

Скрывать лицо небесной красоты!

Чтоб стало мне и грустно, и уныло?

Чем благородное созданье заслужило

Быть погребенным, как оно хотело,

Здесь, в глубине!

Возможно, какое-то время он ее оплакивал, но продолжалось это недолго, и страсть к наслаждениям толкнула его на новые любовные приключения. Анне в этом плане повезло не больше, ей пришлось смириться, что любовник волочился буквально за каждой юбкой. Но она быстро утешилась тем, что выбивала из короля все новые подарки для себя и своих близких, но и весело проводила время с понравившимися мужчинами. По словам Дианы де Пуатье – хотя вряд ли ей можно полностью доверять, принимая во внимание ту ненависть, которую они друг к другу испытывали, – милостями госпожи д’Этамп вместе с королем пользовалась целая дюжина ее любовников. Франциск был прекрасно осведомлен о проделках фаворитки, но весьма элегантно закрывал на это глаза. Его поведение наглядно демонстрирует такой анекдот. Однажды, когда Франциск был на охоте, Анна воспользовалась его отсутствием и затащила к себе в спальню некоего юного дворянина по имени Кристиан де Нансей. В качестве мер предосторожности она поручила одной из женщин своей свиты, Рене де Колье, караулить у круглого окна в коридоре. Но, пока хозяйка занималась любовью, девушка заснула. Какая роковая сонливость! Она внезапно проснулась от лая собак из королевской своры: король вернулся раньше, чем ожидалось. У мадемуазель де Колье не было времени предупредить герцогиню, и король, войдя в ее комнату, увидел лежавшего рядом с ней молодого Нансея. Думаете, случилась трагедия? Отнюдь! С присущим ему величием, король, сделав вид, что не узнал любовницу, приказал: «Пусть эта женщина встанет с кровати! А вы, господин де Нансей, за то, что осмелились крутить амуры со служанкой госпожи д’Этамп, отправляйтесь в тюрьму и подумайте о своем поведении!» – и вышел из комнаты, словно бы ничего особенного и не произошло.

Подобные случаи ничуть не уменьшили власти фаворитки. За остававшиеся до его смерти пятнадцать лет Франциск I продолжал осыпать ее подарками и находился под ее влиянием. Анна продолжала вмешиваться в политические дела, преследуя при этом личные интересы. Так ей удалось удалить от короля коннетабля де Монморанси и ввести в Королевский совет людей посредственных, но полностью ей преданных. Но хотя ее «царствование» все еще продолжалось, вскоре ей предстояло столкнуться с соперницей, которую следовало сильно опасаться. В 1533 году принц Анри, в то время еще герцог Орлеанский, женился на племяннице Папы Римского, Екатерине Медичи. Женился по расчету, как водилось у королей. Молодоженам было всего по четырнадцать, но сердце юного Анри уже захватила… женщина старше его на двадцать лет! В следующей главе у нас еще будет возможность рассказать об этой удивительной любви между подростком и женщиной в полном расцвете зрелых лет. Диана де Пуатье также будет оказывать на своего любовника значительное влияние. А пока, по мере взросления принца, а особенно после смерти старшего брата, сделавшего Анри наследником королевского престола, значение Дианы все увеличивалось. Тогда Анна д’Этамп почувствовала угрозу своим привилегиям и стала недоброжелательно относиться к ней. А Диана решила оттеснить герцогиню на второй план, и тогда между двумя женщинами началась война, которая нанесла вред национальным интересам. Как констатировал тогда Монлюк[47]: «Вся беда в том, что во Франции женщины лезут во все дела. Королю следовало бы заткнуть рот женщинам, которые влезают в разговоры. Отсюда и идут все доносы, все наговоры».

Вокруг этих женщин сформировались две партии, поскольку невозможно было оставаться нейтральным, не боясь потерять своих привилегий. Анна, естественно, занимала господствующее положение, поскольку она была дамой сердца короля. Но все понимали, что Франциск не вечен, тем более его здоровье, подорванное непрекращающимися шалостями по женской части, начало чаще и чаще подводить. Поэтому Диана представляла собой будущее, ее удача была тесно связана с дофином. Анна почуяла эту опасность. Парадокс заключался в том, что Диана была старше ее на девять лет, а мужчина, над которым она властвовала, будущий Генрих II, – на двадцать три года моложе короля. Это приводило в отчаяние герцогиню д’Этамп, называвшую Диану не иначе как «старуха».

А эта «старуха» сумела сгруппировать вокруг себя ряд сторонников, среди них наиболее значительными, помимо дофина, были королева Элеонора, коннетабль де Монморанси и Гизы. А герцогиня д’Этамп опиралась на поддержку сестры Франциска I, королевы Маргариты, адмирала де Бриона[48] и епископа парижского Жана дю Белле. Вражда двух партий обострялась различием во взглядах короля и дофина. Между отцом и сыном с годами все углублялась пропасть, а Анна и Диана сознательно подливали масло в огонь.

В борьбе этих женщин за влияние в государстве был забыт еще один человек – супруга дофина Екатерина. Хотя она и была будущей французской королевой, никто при дворе не принимал ее в расчет. Только тесть-король проявлял к ней некоторую привязанность. Осознавая ничтожность своего положения, зная о страсти, которую испытывал муж к Диане де Пуатье, Екатерина Медичи старалась оставаться незамеченной и очень в этом преуспела. Никто не мог и заподозрить, что под этой личиной покорности прятались беспощадная воля и абсолютная неразборчивость в средствах. Потом это стало неприятным открытием для всех, кто ее презирал. А пока, чтобы понравиться королю, Екатерина улыбалась королеве его сердца и вроде бы поддерживала в конфликте с Дианой. Однажды Екатерину и Анну даже увидели рыдавшими в объятиях друг друга и посылавшими проклятия в адрес той, кто смогла так овладеть сердцем наследника престола. Но очень скоро, предвидя развитие событий, хитрая Екатерина предала герцогиню д’Этамп, продолжая при этом мило ей улыбаться. Когда Анне удалось «свалить» коннетабля де Монморанси, взбешенный дофин запретил жене разговаривать с мадам д’Этамп. Постепенно, под воздействием соперничества двух фавориток, сформировались два клана: один, возглавляемый дофином и Гизами, составляли ярые католики, а другой, по примеру Анны, относился к Реформации и ее сторонникам более благожелательно.

Поэтому на внутреннюю политику Франции оказал сильное влияние конфликт действующей и будущей «королев сердца». Однако на внешней политике этот конфликт никак не отразился. Все годы своего правления Франциск преследовал лишь одну цель – борьбу с гегемонией грозного германского соседа. Именно это объясняет то, что владыка Франции заключил союзы с протестантскими князьями Германии и даже Великим Турком Сулейманом Великолепным[49]. Политика ослабления австрийского дома была продолжена Генрихом II, позднее Генрихом IV и Ришелье[50]. Именно благодаря победе Франции и заключению в 1648 году Вестфальского мира была уничтожена угроза, нависшая над страной и Габсбургами.

Последние годы правления Франциска были отмечены, как и первые годы царствования, чередованием военных кампаний с длительными периодами перемирия. Самая известная из этих передышек позволила примириться Франциску I и Карлу V. В годы войны и в мирной жизни, в ходе сражений и в праздники король всегда был впереди в нововведениях, постепенно превративших Францию в современное государство. Кроме того, он продолжал строить, поддерживал художников и поэтов, каждый день возлагал новый камень в здание величия страны, обеспечившее блеск его правления на века. Все это сопровождалось постоянными переездами из одного замка в другой. Сегодня мы сказали бы, что Франциску не сиделось на одном месте. Епископ Салюз, которого вымотали блуждания короля по стране, говорил об этом так: «Все здесь думают только об охоте, женщинах, пирах, о том, чтобы куда-нибудь переехать и найти какой-нибудь отдельный дом с небольшим количеством комнат для короля и его дам. Что же касается остальных, то они ищут место для себя в трех, четырех или шести милях оттуда. А когда удается найти такое место, все остаются там, покуда в округе хватает цапель и коршунов».

Естественно, Анна д’Этамп сопровождала любовника во всех его перемещениях. Когда же они разлучались, король посылал ей пламенные записки и письма, в которых опровергал переменчивость своих чувств… что, однако, не мешало предаваться столь обожаемым им наслаждениям плоти с другими женщинами. Не эти ли удовольствия в конце концов свели его в могилу? Возможно, он и сам так считал, потому что незадолго до кончины признался одному из близких друзей: «За мои грехи наказано то, чем я грешил…»

Действительно, Франциск страдал простатитом, скоротечно переросшим в смертельную опухоль. Но он продолжал колесить по провинциям до полного истощения сил. 20 марта 1547 года он находился в Рамбуйе и почувствовал себя настолько плохо, что был вынужден вызвать врачей. Те расписались в своем бессилии. Увы, болезнь быстро прогрессировала. Понимая, что ему осталось немного, 29 марта король попросил его соборовать. Для этого надо было принести последнюю жертву – удалить от себя объект греха. И посему он попросил находившуюся при нем Анну покинуть Рамбуйе, что повергло герцогиню в крайнее отчаяние. Упав на колени, она воскликнула: «Земля, земля, поглоти меня!»

Однако она подчинилась воле умирающего и удалилась в замок Лимур. Затем король призвал к себе сына, и они, встретившись в последний раз, вновь почувствовали взаимную любовь, которая их некогда объединяла. Король попросил Анри хорошо отнестись к Анне, когда его не будет на свете, и молодой человек поклялся. Эту клятву он потом, естественно, не сдержал. Спустя два месяца, 31 марта в два часа пополудни тот, кто стал, по выражению Режин Перну[51], «изобретателем монархии», ушел из жизни, которую он провел как художник и как господин.

А что же стало с Анной? Укрывшись в Лиму-ре, она ждала самого худшего. Но шли дни, а никакой угрозы не было. Поскольку смелости ей было не занимать, она попросила аудиенции у нового короля, чтобы потребовать вернуть ее апартаменты в замке Сен-Жермен. На сей раз она зашла слишком далеко, и Генрих II поставил ее на место. Что же касается Дианы, то какое-то время она хотела утолить жажду мести, долгие годы клокотавшую в ее душе, и обвинить Анну в государственной измене, точнее, в поддержании контактов с Карлом V. Но, вероятно, Диана подумала, что было бы опасно наказывать опальную королевскую любовницу, и применила к ней другую тактику, не переходя в лобовую атаку. Тактика, которая была изощреннее обычной мести, извлекла из забвения обманутого мужа, графа де Бросса, потребовавшего по ее подсказке возвращения жены в Бретань. Потом она конфисковала все доходы и драгоценности бывшей фаворитки. Прозябая вдали от веселья, герцогиня прождала еще восемнадцать лет до блаженного мига, когда смогла избавиться от мужа, начавшего с таким запозданием проявлять свой нрав. «Не всем, кто хочет, удается быть вдовой», – часто вздыхала она. Впрочем, эта удача ей все же выпала. Умерла она в 1580 году, всеми позабытой и одинокой старухой за семьдесят.

А в это время Францией правила другая «королева сердца», и ее звали Диана де Пуатье.

3

Диана де Пуатье,

или Вечная красота

Этот роман необычной любви, которая возвела в ранг «королевы сердца» женщину на двадцать лет старше ее венценосного воздыхателя, начался с поцелуя. С поцелуя, которого был удостоен семилетний мальчик и который отложил свой отпечаток на всю его последующую жизнь. 17 марта 1526 года посреди отделявшей Францию от Испании реки Бидассоа встретились две лодки: на одной из них плыл ко вновь обретенной свободе король Франциск I, а другая увозила в неволю двух его сынов: дофина Франсуа и его младшего брата Анри…

Побежденный за год до этого в битве при Павии и ставший пленником своего врага, германского императора и испанского короля Карла V, Франциск I вынужден был согласиться на то, что оба его сына стали заложниками его доброй воли… или, скорее, его недоброй воли, поскольку он не был намерен выполнять свое обязательство и отдавать Бургундию своему грозному соседу. Эта бесчеловечная сделка не делала чести королю-рыцарю, но он так долго томился в заточении, что больше не мог выносить тягот плена. Кроме того, Луиза Савойская, которая в его отсутствие была регентшей королевства, так хотела поскорее снова увидеть своего дорогого сына, своего Цезаря, как она его называла, что лично обговорила этот обмен и без особого сожаления пожертвовала двумя своими внуками.

Когда дело было улажено, Луиза с легкостью собрала кортеж, который должен был встречать Франциска, когда тот ступит на французскую землю. Зная, как ее сын падок до прекрасного пола, госпожа заботливая мать набрала в свою свиту целую когорту красивых и отзывчивых девиц, приятный «цветник», в котором королю можно было утолить свое долгое вынужденное воздержание. Среди этих юных дам, которые были удостоены чести тешить королевскую плоть, была белокурая восемнадцатилетняя девушка по имени Анна де Писсле, а также супруга сенешаля Нормандии графиня де Брезе, которая останется в памяти потомков под девичьим именем Диана де Пуатье. Поспешим добавить, что она была, скорее, исключением и никоим образом не желала быть наложницей королевского гарема. Это было не в ее правилах. И все же, вне всякого сомнения, именно короля она смогла завоевать во время этой экспедиции.

Заботясь об удовольствиях сына, Луиза Савойская все же вычеркнула из списка встречавших официальную фаворитку короля Франсуазу де Шатобориан, которая имела, по ее мнению, слишком большое влияние на короля. Таким образом, в Байонну направилась очень веселая толпа. Лишь два юных принца несколько омрачили всеобщее веселье – и то сказать, им было отчего грустить. Старший, девятилетний Франсуа, старался держаться, уже понимая, какое достоинство до́лжно проявлять в его положении. Не унывающий, с живым умом и веселым нравом, он был очень похож на своего отца. Его младший брат Анри, напротив, унаследовал меланхоличный характер матери, всегда грустной королевы Клод. А ожидавшие его суровые испытания еще больше обострили его комплексы. В сопровождавшей несчастных принцев толпе никому, казалось, не было до них дела. Когда они прибыли в Байонну, где их должны были забрать и отвезти в Испанию, маленький Анри с трудом сдерживал слезы. А бабка говорила слова поддержки только его брату, наследнику престола. И никогда Анри не чувствовал себя таким одиноким. И тогда произошло событие, которому в то время никто не придал значения, но которому суждено было иметь важные последствия: какая-то молодая белокурая женщина приблизилась к принцу, обняла его и поцеловала в лоб. Это был первый поцелуй, которым Диана де Пуатье наградила Анри. Это был материнский поцелуй, за ним последуют поцелуи отнюдь не материнские.

Так кем же была эта очаровательная особа, которая столь невинным своим поступком вошла в историю? Дочь Жана де Пуатье, сеньора де Сен-Валье, она родилась в самые последние дни 1499 года в знатной семье. В то время поместное дворянство утратило свои привилегии, но сохранило ностальгические воспоминания, чем и объясняется неповиновение, а затем предательство коннетабля Бурбонского и неосторожность г-на де Сен-Валье, в какой-то момент поддержавшего дело этого крупного вельможи. А пока отец переживал трагедию, Диана росла в обстановке благополучия и богатства. Согласно легенде, некая крестьянка, на вид сущая ведьма, погадала девочке по руке и увидела там фантастическую судьбу. Это предсказание некий оставшийся неизвестным поэт донес до нас в стихах:

Та,

Что Жаном Пуатье порождена,

Дианой им была наречена,

Сумеет голову спасти седую,

Но потеряет голову златую.

Спасая головы, равно как и теряя,

Помучается, слезы проливая.

Но мысли горькие вам лучше бы оставить,

Возрадуйтесь, ведь всеми будет править.

Она.

Как известно, самые точные предсказания суть те, что делаются постфактум, а посему эти строки скорее всего не более чем апокриф. Но зато достоверно известно, что Диана и отец очень любили друг друга – случай довольно редкий для тех времен, когда было принято считать дочерей обузой и уделять внимание лишь отпрыскам мужского пола. Действительно, Диана была тем, что мы сегодня называем «мальчишкой в юбке». С шести лет она начала сопровождать отца в выездах на охоту и подвергать свое тело самым изощренным испытаниям, как то: подъем на заре, обливание холодной водой, долгие конные прогулки по холмам и оврагам. От этих занятий наша героиня ничуть не подурнела, напротив, они очень помогли ей расцвести и поддерживали ее в форме до преклонных годов. Высокая, с тонкой талией и широкими плечами, Диана отвечала античным канонам красоты – ни дать ни взять статуя богини. У нее была царственная осанка и округлые формы. Понятно, что она с гордостью оставила потомкам свое тело, которое писали многие художники, вдохновленные ее красотой, во всей ее триумфальной наготе. Голова ее была не только красива, но отнюдь не пуста: Диана страстно любила читать, увлекалась искусством Возрождения, которое начало давать ростки по всей Франции. Но самым любимым ее занятием была охота. Она сама говорит нам об этом, как и положено в стихах:

О, Боже, как же сердце бьется,

Когда услышу звуки я охоты.

Его унять ничем не удается,

Они дороже неги и работы.

Для меланхолии в душе уж места нет.

И помыслов дурных совсем лишен

Тот, кто занятьем этим увлечен.

Ее воспитание было дополнено длительным пребыванием при дочери покойного Людовика XI герцогине Бурбонской, которая оставила свой след в истории под именем Анны де Боже. Именно пример герцогини внушил Диане трезвый взгляд на вещи, научил не мучиться угрызениями совести, стремиться к власти, придерживаться строгих нравов. Но Анна Бурбонская, увы, не обучила ее ловкости в ведении политических дел, которой так славилась сама. Получив такое вот образование, Диана стала, как говорится, завидной невестой во всех смыслах этого понятия. И в 1515 году, в году победы под Мариньяно, эта ослепительно красивая шестнадцатилетняя девушка, этот столь соблазнительный розанчик, это создание, о котором можно было только мечтать, была отдана в жертву уродливому и горбатому старцу пятидесяти шести лет. Конечно, Пьер де Брезе, незаконнорожденный внук Карла VII, появившийся на свет от короля и Агнессы Сорель, был знатным вельможей. Будучи великим сенешалем Нормандии, он пользовался расположением Франциска I и был другом коннетабля де Бурбона. Кстати, именно коннетабль договорился с отцом Дианы о женитьбе его дочери. Как это и было принято, мнения девушки никто и не спросил. Она с большой неохотой восприняла новость о своем браке с этим старым уродом, который покинул ее спустя несколько дней после свадьбы и отправился с королем под Мариньяно, где оба они сражались не щадя живота своего. Можно было бы предположить, что молодая жена воспользовалась этим, чтобы повеселиться с каким-нибудь юным красавчиком. Ничуть не бывало! Она с нетерпением ждала возвращения супруга, а когда тот вернулся домой с поля брани, Диана начала, пишет Филипп Эрланже, «жить с ним достойной, спокойной, примерной семейной жизнью, тем более раздражающей, что в это было трудно поверить».

И все же поверить в это придется, поскольку годы шли, а на семейном небосводе «охотницы и горбуна» не появлялось ни единого облачка. Но в 1521 году это безоблачное счастье было внезапно нарушено разыгравшейся бурей: Жан де Сен-Валье оказался замешанным в предательстве Шарля Бурбонского. Но если коннетаблю удалось бежать, то его другу повезло намного меньше. Он был арестован, предстал перед судом и спустя три года приговорен к смертной казни. Невзирая на многочисленные просьбы, на свое стремление успокоить умы, Франциск I оставался непреклонен. Сен-Валье уже взошел на эшафот, когда появился всадник с указом короля о помиловании. Смертник был так перепуган, что при этом счастливом известии принялся целовать всех подряд, включая и палача. Но чем же объясняется столь внезапный порыв королевского великодушия? Можно предположить, что Диана изо всех сил молила за отца перед Франциском, а слезы этой красивой женщины и ее мольбы, поддержанные мужем, Пьером де Брезе, взволновали короля. Или Франциск не хотел вызывать неудовольствие зятя приговоренного накануне военной кампании, когда королю так нужна преданность его дворян? Как бы то ни было, молва очень скоро объяснила помилование графа де Пуатье чарами красавицы Дианы. Неисправимый болтун Брантом не смог пройти мимо этого эпизода и в своей книге «Истории галантных дам» предложил нам свою живописную версию развития событий:

«Мне рассказали про одного знатного сеньора, который был приговорен к смерти через отсечение головы и уже взошел на эшафот, но был внезапно помилован благодаря вмешательству своей дочери, писаной красавицы. Так вот, сходя с эшафота, он бормотал: “Храни, Боже… мою дочь, которая меня спасла”».

Слабо верится, что Жан де Пуатье, только что избежавший знакомства с топором палача, смог произнести столь блестящую «историческую» фразу. Однако же версия Брантома была подхвачена в многочисленных комментариях, которые на протяжении многих веков касались этого события. Даже Виктор Гюго и тот последовал этому примеру и написал, как Сен-Валье обвинил короля в том, что тот «замарал репутацию, обесчестил, осквернил, облил грязью и сломал Диану де Пуатье». Что же касается Мишле, то в этом анекдоте он нашел повод для того, чтобы снова дать волю своему богатому воображению, и сообщил нам следующее:

«Рассказывали, и это вполне вероятно, что дама, которой было двадцать четыре года и которая была полна красоты, очарования и сообразительности, направилась прямо к королю и заключила с ним сделку. Спасая своего отца, она устроила и свои личные дела, завоевала расположение монарха и заняла политическое положение подруги короля…»

Есть еще одно свидетельство по этому делу. Как написал в 1552 году в своем дневнике венецианский посланник Лоренцо Контини, чуткий ко всем придворным сплетням, «оставшись вдовой, молодая и красивая Диана, как все утверждали, успела побыть любовницей короля Франциска I и других мужчин, прежде чем оказаться в объятиях короля Генриха II».

«Короля Франциска I и других мужчин…» Значит, эта целомудренная, эта недоступная Диана под маской холодности и столь восхваленного целомудрия скрывала бешеный темперамент? В любовных утехах нельзя доверяться внешнему впечатлению, а Диана не была первой «святошей», кому удалось обмануть своих современников. Однако, если верить Контини, эта, как ее называли, «прекраснейшая из прекрасных», только став вдовой вроде бы проявила к королю некоторое «снисхождение». Но в то время Франциск тешился с Анной де Писсле, и та слишком ненавидела вдову сенешаля Нормандии, чтобы допустить, что ее венценосный любовник гулял на той стороне. Впрочем, Франциск I лично положил конец всем предположениям, написав про Диану:

Очень приятна для глаз,

Очень честна для проказ.

Таким образом, для того, чтобы вернуть Диане честь, достаточно было двух простых рифмованных строк. Но даже сожалея об этом – сие нам известно, – отец не пошел по тропе, на которую потом ступил сын…

Давайте же теперь поговорим об этом сыне, ибо именно он герой этого рассказа. Это он, странствующий рыцарь, возвел на пьедестал даму своих мыслей и своим расположением к ней увековечил ее память. Кто бы вспомнил о какой-то Диане де Пуатье, если бы король Франции не положил к ее ногам свое сердце? Без прикрас в легендах, без пышности и без золотого блеска той блистательной эпохи Диана, по сути, всего лишь куртизанка, но, в отличие от всех куртизанок, она всю жизнь держалась одного «благодетеля», самого знатного из всех! Когда он правил Францией, она безраздельно правила им. Ведь она взяла его из колыбельки! Или почти так.

В своем мадридском застенке юным принцам пришлось прождать освобождения целых четыре года, пока в июне 1530 года не была расторгнута ужасная сделка, что привела к их заточению. В Мон-де-Марсане они снова встретились с отцом. Франциск I был взволнован встречей с детьми, которых столь тяжелое испытание заставило повзрослеть. Возможно также, король испытывал известные угрызения совести, думая об этих невинных созданиях, которые стали инструментами его политики. Как и полагалось, все проявления нежности были обращены к наследнику Франсуа. Анри достались лишь случайные ласки для приличия, что никак не могло обрадовать и так вечно угрюмого мальчишку. Впрочем, так ли уж он жаждал поцелуев такого папаши, который покинул его на столь продолжительный срок, или бабки – Луизы Савойской, – что с такой легкостью пожертвовала им и его братом ради своего Цезаря? Но зато в королевском кортеже была некая дама, как ему сказали, несомненная чаровница, с которой одиннадцатилетний Анри не сводил глаз. Пусть тот поцелуй, которым наградила его Диана четыре года тому назад, и стерся с его лба, но он остался в его сердце: Анри тайно хранил это воспоминание. Когда он снова увидел Диану, в тот день в его душе любовь к ней пустила глубокие корни. Любовь ребенка, скажете вы? Но разве любовь ребенка не самое крепкое чувство?

Спустя несколько месяцев, 5 марта 1531 года, когда новая королева Элеонора, которую Франциску I пришлось взять в жены по договору с Карлом V, короновалась в Сен-Дени, Диана находилась в ее свите. После торжественной церемонии был устроен турнир для присвоения приза за красоту той, кого провозгласят королевой турнира. Естественно, приз получила Анна де Писсле, «королева сердца» французского короля. Как же могло быть иначе? Но ей пришлось разделить лавры с Дианой де Пуатье. Этот успех, за который Брантом назвал ее «прекраснейшей из прекрасных», был вполне заслуженным. Одновременно этот успех принес ей с того дня ненависть и зависть Анны. Но эти чувства Диана вернет ей сполна. В конце турнира на ристалище выехали два принца в рыцарских доспехах. Каждый из них держал в руках копье с флажком. Когда настал его черед, Генрих Орлеанский опустил свое копье перед Дианой, показав тем самым всем присутствовавшим, что отныне он считал ее «своей дамой».

Старому Пьеру де Брезе не довелось узнать о необычайной судьбе своей супруги. Он умер в возрасте семидесяти двух лет в июле все того же 1531 года, окруженный всеобщим уважением. Диана, как и положено, разыграла сцену неутешной печали. Именно сцену, поскольку количество пролитых ею слез было пропорционально числу окружавших ее людей. Могла ли она искренне любить покойного, мягко говоря, не красавца, да еще и старше ее на сорок лет? В этом можно усомниться, но, как бы то ни было, даже если она его и не любила, она сделала вид, что любила, проявив при этом высокую виртуозность. Дурная молва, это опасное оружие, которое доходит сквозь века, приписывала «прекраснейшей из прекрасных» многочисленные любовные приключения, имевшие место даже до того, как славный де Брезе покинул сей бренный мир. Так, все долгое время утверждали, что она сбросила с себя пояс верности перед Клеманом Маро. Эта молва основана на его очаровательном стихотворении:

Как часто хочется мне Фебом стать,

Но не затем, чтобы, испив нектар, набраться сил.

Никак нектару не дано унять

Недуг любви, что сердце поразил.

И не затем, чтоб небо украшать,

Ведь на земле та, что мне душу греет,

Но королю не хочет изменить.

Я Фебом стать хочу в надежде, что сумеет

Меня прекрасная Диана полюбить.

Было бы обидно, если речь шла о какой-то другой Диане, – если бы все было так, как виделось поэту, мадам де Брезе моментально потеряла бы свой панцирь «женщины вне всяких подозрений» и стала бы более человечной. Но она не только не ответила ни разу на пламенные мольбы поэта, но, напротив, питала к нему неослабную ненависть. Клеман Маро не делал тайны из того, что симпатизировал еретикам-протестантам, что приводило в бешенство такую ультракатоличку, какой была дама из Ане[52]. Она раз и навсегда выбрала для себя образ безупречной женщины и ни под каким предлогом не выходила из него. Даже свое вдовство она умудрилась сделать дополнительным атрибутом своего очарования: после смерти мужа Диана стала носить только черное и белое, но это строгое сочетание цветов лишь ярче выделяло ее на фоне других женщин. Брантом не ошибся, когда написал: «Она ничуть не изменилась, даже выбрав строгие цвета одежд, она продолжала выглядеть модно и шикарно, и выглядела более светской, чем до вдовства, особенно когда выставляла напоказ свою прекрасную грудь».

Правда в том, что Диана в каждом своем наряде старалась продемонстрировать одну из своих прелестей, словно бы заставляя сильнее жалеть тех, кому не суждено было увидеть большее. Несколько лет, которые последовали за смертью старика и предшествовали ее связи с Анри, мадам де Брезе провела при дворе как образцовая вдова. Ее положение, ее царственная осанка, ее непреходящее горе помогли завоевать уважение и, конечно, дружбу короля – да только ли дружбу? Однажды вечером 1532 года в Фонтенбло в разговоре наедине король излил душу этой внушавшей ему доверие женщине. Он был доволен поведением дофина, который в столь юные годы уже имел любовницу, что не могло не радовать разгульного отца, но вот младший сын… И без того замкнутый по природе, Анри стал за годы пребывания в плену еще более нелюдимым. Казалось, его интересовала только игра молодыми мускулами, ей он предавался с большой охотой. Что же делать, чтобы вывести его из меланхолии? Диана улыбнулась – улыбка редко появлялась на ее лице и от этого была еще более ценна.

«Доверьтесь мне, сир, – сказала наша вдовушка, – принц будет у моих ног».

Это было похоже на шутку – как-никак разница в возрасте. Но Франциск поймал ее на слове, будучи обнадежен именно этой разницей. Он дал прекрасной даме нечто вроде своего благословения на то, чтобы она занялась его отпрыском. Диана не могла мечтать о лучшем покровительстве в выполнении своей задачи. Было ли предложение таким спонтанным, таким невинным, как это может показаться? То, что мы знаем о Диане, о ее расчетливом уме, о ее остром чувстве личной выгоды, о ее честолюбии, которому суждено было в скором времени проявиться во всей своей глубине, позволяет нам в этом усомниться. Кроме того, она не могла не заметить взгляды, которые бросал на нее Анри. Она была слишком опытной женщиной, чтобы не понимать волнение, которое она сеяла в душе подростка. И поэтому она могла только выиграть от предпринятой ею авантюры, прикрытой столь благими намерениями. О чем же, в конце концов, шла речь? О том, чтобы помочь юнцу, который слишком рано лишился матери, вновь обрести душевное равновесие и радости жизни. Нет, никто не мог бы осудить честную женщину за то, что она взялась за столь благодетельную задачу. Поскольку графиня постоянно заботилась о соблюдении внешних приличий, ее связь с юным принцем стала проходить под знаком целомудрия, так, как это описывалось в рыцарских романах. Диана могла начинать свои действия, и никто не смог открыть ее истинные намерения.

Со своей стороны Генрих Орлеанский слишком серьезно относился к своей роли верного рыцаря. Он еще не знал, что такое любовь и любовные желания, довольствовался ролью платонического влюбленного, которую ему навязали. И если всех при дворе забавляла необычная идиллия принца и вдовы сенешаля, никому в голову не приходило возмущаться. Все думали, что это была всего лишь игра. Но Диана знала, что никакой игрой здесь и не пахнет…

Но вскоре Анри пришлось выполнять обязанности принца крови. Продолжая бежать за итальянским миражом, Франциск I решил, что благодаря женитьбе младшего сына на внучатой племяннице Папы Римского он сможет продвинуть свои дела по другую сторону Альп. И поэтому осенью 1533 года в постели будущего короля Генриха II очутилась его ровесница, девочка четырнадцати лет, которая не могла поверить в выпавшее ей счастье. Екатерина Медичи приходилась родственницей Папе Римскому, и это было хорошо, но, взбираясь по ветвям ее генеалогического древа, всякий мог наткнуться на банкиров, что было уже не так хорошо. А если бы он еще полазил по этому древу, то встретил бы торговцев маслом и пряностями, что было уже совсем нехорошо. Да какая кому была разница! В любом случае Анри не было суждено взойти на трон, а Екатерине – стать французской королевой. Так, по крайней мере, все считали. Чтобы дополнить эту картину, добавим, что девочка была довольно некрасива и достаточно осторожна, чтобы показывать свой ум. В том виде, в котором она представлялась, новая герцогиня Орлеанская позволяла Диане не волноваться: эта сопливая дурнушка не могла отбить ее «предмет».

Брак по расчету не повлиял на отношение принца к даме своих помыслов. Несмотря на то что он был вынужден исполнять супружеский долг перед Екатериной, ее некрасивая молодость никоим образом не могла соперничать с роскошной зрелостью Дианы. Итальянка очень скоро это поняла и с почти рабской покорностью стала воздерживаться от проникновения в заповедник охотницы. Кто бы тогда мог предположить, что за почти детской улыбкой юной принцессы скрывались железная воля и дьявольское лицемерие? Кто мог предугадать, что наступит день, когда ей придется на руках нести судьбу Франции?

Нет, Диана была не права, не обращая на итальянку внимания. Но у нее и времени-то не было на какую-то там девчонку: у нее была другая, более опасная соперница в лице официальной «королевы сердца», то есть герцогини д’Этамп. У той тоже были свои амбициозные планы, и она не желала, чтобы кто-то становился у нее на пути. Поэтому между двумя этими женщинами началась война, которая вначале была тайной, а потом перешла в открытые столкновения. И ожесточенность этой войны возрастала по мере возвышения Анри.

Пока еще на руках у Анны были козырные карты в ее игре, потому что она владела сердцем короля. Как мы уже видели в предыдущей главе, она пользовалась им не только для себя любимой, но и для того, чтобы пристраивать друзей и изгонять врагов: благодаря фаворитке во главе войск был поставлен адмирал Шабо де Брион вместо смещенного ее усилиями маршала де Монморанси. Эта скандальная рокировка случилась как раз накануне предстоявшей военной кампании, поскольку свояки-враги Франциск I и Карл V нашли новый повод для ссоры. И по-прежнему в Италии. Как и было заведено, дофин и его младший брат должны были уехать с отцом на войну. В обществе это одобрили. И Анри вынужден был расстаться со своей дамой. Но прежде он в разговоре наедине признался ей в своих чувствах. Насколько нам известно, охваченный волнением застенчивый подросток посмел выразить словами то, что чувствовало его сердце. И это признание наполнило радостью даму из Ане. Пусть это была тайная удача, теперь перед ней открывалось многообещающее будущее.

Но вот началась война. Враждовавшие стороны стали обмениваться ударами, которые напоминали раскачивание на качелях: когда в конце 1536 года французская армия захватила Пьемонт и Савойю, Карл V в свою очередь перешел Альпы и вторгся на юг Франции. Франциск сразу же призвал назад Монмаранси, и тот, чтобы извести врага, применил настолько же интересную, насколько и бесчеловечную по отношению к мирным жителям тактику. Будущий коннетабль никогда не отличался излишней сентиментальностью. Он сровнял с землей города и деревни, пожег хлеба, отравил колодцы. Как написал Филипп Эрланже, «он стал предвестником тактики “выжженной земли”». Эта тактика оказалась весьма эффективной: побродив несколько недель по пустым землям, германские орды трусливо убрались восвояси. А тем временем произошло событие, которое имело важные последствия. Пока войска бились в Италии, король и оба принца остановились в Валансе, поскольку излишняя осторожность еще никому не вредила. Увы, то, чего не смогли сделать шпаги, копья и пушки противника, сделал простой стакан воды, который дофин Франсуа выпил 10 августа 1537 года, перед этим как следует поиграв в мяч. С ним сделался удар, и через несколько часов все было кончено. И семнадцатилетний Генрих Орлеанский стал наследником престола. Был ли он готов к выполнению столь ответственной роли? Вряд ли. Описание, сделанное Филиппом Эр-лаже, весьма нелестно для нового дофина:

«Новый наследник короны, – пишет Эрланже, – знал толк в молодецким потехах, а с оружием управлялся как никто. Но для взрослого мужчины одного этого явно недостаточно. А у Анри, казалось, мускулы были развиты за счет серого вещества. Он плохо соображал, не мог быстро найти остроумный ответ, не мог с легкостью вести разговор, он мало стремился к образованности, не был любознателен. Все это делало молодого человека медлительным, когда надо было принимать решение. Но когда у него уже складывалось свое мнение – редко без участия других, – Анри придерживался его с упорством, достойным подражания».

Эта с неба упавшая ответственность захватила его врасплох, но одновременно принесла облегчение, поскольку ему надоело прозябать на вторых ролях, как это было предопределено рождением. Кому-то при дворе это не понравилось, но кто-то облегченно вздохнул. Среди последних был Монморанси, который увидел в этом усиление доверия и укрепление своих позиций. Ведь он был другом не только наследного принца, но и Дианы де Пуатье. Графиня поддерживала его в самые тяжелые времена королевской немилости, а влияние ее на дофина гарантировало прекрасное будущее. Что же касается самой Дианы, она была явно рада чести, которая выпала ее «предмету». Таким образом, ее расчеты оказались верными, а желания были удовлетворены выше ожидания. Возможно, что возвышение влюбленного в нее юноши ускорило принесение в жертву ее добродетели. Она колебалась сделать это ради младшего сына Франции, но не могла больше отказывать наследнику короны. С такими вещами шутить было не принято! Она, естественно, догадывалась о том, что, став в тридцать шесть лет любовницей семнадцатилетнего юноши, окажется объектом всеобщего возмущения. Двор был вымощен дурными намерениями, сплетни и пересуды были источниками насыщения этого мирка, который вращался вокруг трона. Но все тщательно взвесив, наша героиня решила, что стоит рискнуть, тем более что силы юного Анри будут приятной заменой бессилию покойного старика-супруга. А ведь Диана была женщиной, пусть она и старалась выглядеть статуей. Но под мрамором напоказ плоть пульсировала и требовала своего. А об этом следует всегда помнить… Однако для того, чтобы все более слабое сопротивление Дианы рухнуло, нужно было кому-то шевельнуть пальцем. И Монморанси любезно сделал это. И тем самым вернул долг признательности как Диане, которая защитила его, так и Анри, возвратившему ему все его почести и права. Коннетабль взялся найти место для первой супружеской измены наследного принца. Монморанси пригласил обоих участников готовившегося праздника любви в свой замок Экуан. Убранство замка было великолепным и предрасполагало к самой бурной страсти. Там, в частности, были знаменитые эротические витражи, которые «могли бы своим бесстыдством заставить покраснеть самого Рабле», воспроизводящие в мельчайших подробностях любовные похождения Психеи. Как мог не взволноваться юнец, который собирался вкусить запретный плод – плод своих столь долгих мечтаний? Как должно было забиться его сердце, каким он должен был быть охвачен волнением на пороге победы – той, что была для него гораздо дороже всех побед, какие он мог одержать на полях сражений! А разве Диана, несмотря на все ее самообладание, не должна была испытывать дрожь, поскольку, если верить официальной версии ее жизни, у нее любовного опыта было не больше, чем у юного воздыхателя. Возможно, опыта этого у нее было даже меньше, по крайней мере в области физических «упражнений».

Каким бы глубоким ни было их волнение, оба участника «праздника» оказались на высоте их ожиданий, если верить свидетельству, от которого Диана не смогла удержаться на другой день после своего «поражения»:

Прекрасным утром предо мною вдруг возник

Амур и подарил цветы.

– Хочу, – сказал, – я ваш украсить лик

Цветами небывалой красоты.

Фиалками меня он осыпал,

Подснежниками сердце покорил

(Прекрасны были те цветы, что он бросал,

А сам он – свеж, красив и очень мил).

Сам, как цветок, дрожал и глаз не подымал.

– Не будьте столь жестоки, – мне Амур сказал

И мне рукою трепетной подал

Ветвь лавра, что в Раю сорвал.

– Но лучше мудрой быть, чем королевой, —

Волнуясь и дрожа, смогла пробормотать,

Диана пала. Вам легко понять,

Какое утро я в виду имела…

При прочтении этих очаровательных стихов мы с радостью констатируем, что Диане не чужды были эмоции, которые не шли из головы, что на какое-то время она стала обычной женщиной, отзывчивой к желаниям любви, отзывчивой также к призыву сладострастия…

А Анри был восхищен. Он никак не мог поверить в свое счастье: ведь он держал в объятиях эту такую желанную «богиню», которая отдала в его распоряжение свое тело статуи. И статуя ожила, задрожала от его ласк, ответила клятвами на его клятвы… В то утро из объятий Дианы вышел уже не мальчишка, а мужчина; когда слились их тела, Диана не только удовлетворила желания Анри, она дала ему веру в себя, уверенность, чего у него никогда раньше не было. С того дня все были вынуждены считаться с дофином. Понимая, что своим внутренним превращением он обязан своей прекрасной даме, Анри в стихах – тогдашняя мода вынуждала – выразил свое счастье:

Увы, о Боже, как я сожалею,

Что много времени пришлось мне потерять.

Был молод, думал, скоро повзрослею,

Тогда смогу любовником Дианы стать.

Я опасался, что моя богиня

Ко мне не пожелает снизойти.

Ведь всякое могло произойти…

Итак, рыбка попалась на крючок, и теперь Диане оставалось пожинать плоды своего «чудесного греха». С той ночи и до последнего дня своей жизни Анри будет к ней привязан. Но, наслаждаясь победой, Диана постаралась сделать так, чтобы не пострадала окружавшая ее легенда о респектабельности. Дама из Ане постоянно заботилась о том, чтобы на ее репутации не было ни малейшего пятнышка. Кто-то посчитает это поведение лицемерным и будет прав, но Диана, зная, что ее окружали завистники, старалась не давать пищи их злословию. Анри же был далеко не так скрытен, у него не было ни малейшего намерения делать тайну из своего счастья. Поэтому начиная с того самого дня он стал одеваться только в черно-белое, цвета Дианы, и подписывать свои письма буквой «Н» и двумя полумесяцами, которые, сплетаясь, образовывали букву «D», начальную букву имени Дианы. Эту же монограмму он приказал вышить на своих одеждах, инкрустировать на воротах своих замков, даже на одеянии, которое было на нем в Реймсе во время его коронации!

Но далеко не все были рады этому успеху Дианы. Герцогиня д’Этамп, официальная «королева сердца», не могла согласиться с тем, что ей надо поделиться властью. Между женщинами произошел разрыв, и самое малое, что можно сказать по этому поводу, это то, что дамы эти не щадили друг друга в своих высказываниях. Анна не только сама распускала сплетни о «старухе»[53], но и наняла некоего Вутэ, поэта бесталанного, но язвительного, который для описания любовницы дофина употребил такие эпитеты: «ее размалеванное лицо, ее морщины, ее вставные зубы и ее увядший цвет лица». Любезнее некуда! Клевете мадам д’Этамп суждено было прожить долгую жизнь – уже в следующем столетии известный историк XVII века Мезерей написал: «С великим сожалением можно сказать, что юный принц обожал увядшее, полное морщин лицо, поседевшую голову, наполовину потухшие и часто покрасневшие глаза, короче, то, что можно назвать объедками со стола многих прочих».

Этот написанный ненавистью портрет ничем не походил на реальность. Все современники Дианы во главе с Брантомом были единодушны в восхвалении ее красоты, равно как и в удивительной долговечности этой красоты. Диана сама давала понять, что секрет ее вечной молодости заключался в чудесном напитке, который она якобы выпила еще девочкой. Во всяком случае, если Анри и приходилось довольствоваться «объедками», как говорил Мезерей, Диана умела прекрасно приспосабливать их для счастья своего любовника, который был как никогда под властью ее любви. О чем он ей и написал:

Как новый принц, лишь вас, моя принцесса, я люблю.

Любовь мою я вам навеки отдаю.

Пройдут года, а чувства все останутся нетленны.

Ни рвы глубокие, ни каменные стены

Мне не нужны. Нет крепостей для веры.

Вас сделал госпожой, любовницей, царицей

И знаю, что любовь навек продлится.

До поры до времени Диана не отвечала на нападки. Она знала, что будущее принадлежало ей, потому что в один прекрасный день на трон должен был взойти ее защитник. А она должна была подняться вместе с ним в качестве его «королевы сердца». В ожидании дня, когда она сможет отомстить, Диана собирала вокруг себя верных людей, которые, как и она сама, делали ставку на будущее. Диана умела очень хорошо сдерживать свой гнев и ждала удобного случая, когда можно будет нанести удар обезоруженной сопернице. Этот случай представился ей спустя несколько лет, в августе 1544 года, во время очередных баталий между Франциском I и Карлом V. Последнему попал в руки секретный код французской армии, и, по словам летописца того времени, «некоторые решили, что ключ от кода был прислан германскому императору Анной де Писсле». Кроме того, утверждалось, что мадам д’Этамп передала ради красивых глаз своего любовника, продавшегося Карлу V, графа де Лонгваль, некоторые важные государственные тайны. Другой историк тех времен по фамилии Бейль написал по этому поводу:

«Герцогиня была столь близка к императору, что тот во всех подробностях знал обо всех тайнах двора и Королевского совета. Причиной этого безобразия была женщина. Женщина эта могла бы свергнуть монархию, если бы у Карла V голова не повернулась в другую сторону. Франциск I был продан по сходной цене»[54]. Потом историки опровергли это обвинение. В частности, Филипп Эрланже, который увидел в них происки Дианы.

Диана и впрямь умело воспользовалась слухами, которые тогда ходили. В войне между женщинами допускаются любые удары, даже самые подлые. Про этих женщин Монтескье написал: «Они завидовали друг другу во всем, даже в пороках». Это суждение удачно отразило обстановку при французском дворе, раздираемом двумя кланами, которые поочередно брали верх друг над другом. Глядя в будущее, Диана одобряла и поддерживала могущество семейства де Гизов и склоняла Анри к тому же. И совершенно напрасно, поскольку эти самые Гизы станут потом активно плести заговоры против сынов Генриха II и даже будут в нескольких шагах от того, чтобы вырвать у них корону Франции. Диана и ее партия, кстати, проявили себя яростными противниками реформаторов, которых они называли еретиками и которых требовали сжигать на костре.

Поддерживавшая другую партию, Анна уговаривала Франциска I проявлять терпимость к протестантам. Эта двойственность позиций двора отразилась на отношениях между королем и его сыном. До самой смерти Франциска I дофин, не осмеливаясь открыто выступить против отца, критиковал его политику, используя доводы, которые предоставляла ему Диана де Пуатье. Для того чтобы обеспечить себе гарантии на будущее, а также чтобы найти противовес дофину, Анна д’Этамп привлекла в свой лагерь третьего сына Франциска I герцога Шарля Орлеанского. Это был блестящий жизнерадостный молодой человек, чей открытый и прямой склад характера разительно отличался от характера его старшего брата. К несчастью для мадам д’Этамп, ей не суждено было долго пользоваться этой великолепной поддержкой – увы, принц преждевременно скончался, пав жертвой одной из загадочных эпидемий, которые регулярно охватывали страну.

Эта смерть глубоко огорчила короля, но отнюдь не мадам де Пуатье и не дофина, который видел в младшем брате угрозу своей власти. В любом случае, как и раньше, когда смерть старшего брата открыла ему дорогу к престолу, смерть герцога Орлеанского была только на руку будущему Генриху II. Тогда все снова заговорили об отравлении – в те времена яд был в большом ходу. Поскольку от этих разговоров до обвинения Дианы был всего один шаг, Анна легко его сделала, чтобы отомстить сопернице за недавние обвинения в измене. Маловероятно, чтобы вдова сенешаля была замешана в таком преступлении, но не было ли среди ее сторонников и слуг кого-нибудь, кто смог проявить такое усердие? То, что мы знаем о нравах тех времен, о загадочных и столь своевременных смертях, которые вехами надгробий отмечают вторую половину XVI века, позволяет делать любые предположения. Со смертью Франциска I закончилась эра романтики рыцарства, уступив место прагматизму, который не обременял себя ни угрызениями совести, ни чувствами: правление трех сынов Генриха II прошло в трагической обстановке и в дьявольских мизансценах, которые устраивала одна женщина, настоящая героиня трагедии – Екатерина Медичи.

Но в тот момент, когда Анри стал дофином, никто не догадывался, какую роль в истории страны суждено было сыграть его супруге. Более того, многие не без основания считали, что эта женщина из семьи флорентийских торговцев недостойна того, чтобы взойти на французский престол. Она сама дрожала от мысли, что над ней, как дамоклов меч, висит угроза развода. Положение ее было тем более угрожающим, что за девять лет замужества ей так и не удалось подарить мужу отпрыска мужского пола. Несмотря на все сеансы лечения, которые она проходила, на все снадобья, которые она принимала, на все более или менее магические заговоры, которые она совершала, Екатерина продолжала оставаться бездетной. И поэтому в окружении принца все чаще и чаще стало произноситься слово «развод». К счастью для Екатерины, у нее при дворе были два союзника: прежде всего, свекор с его благородным сердцем, который жалел эту иностранку, испытывавшую явное пренебрежение всех придворных. А другой ее самой неожиданной союзницей оказалась сама Диана де Пуатье. Для нее Екатерина не была соперницей, она не представляла никакой опасности, серая мышка и более ничего. И фаворитка не опасалась того, что любовник когда-нибудь сможет бросить ее и вернуться к столь малопривлекательной жене. Поэтому Диана всячески противилась разводу Анри и многократно ему об этом говорила. Более того, поскольку принц выказывал явное отвращение к тому, чтобы «удостоить почестями» свою жену, мадам де Брезе требовала от него делить супружеское ложе «по меньшей мере один-два раза в неделю». Но несмотря на все его благие усилия, у Анри по-прежнему не появлялось наследников. И это притом, что во время одной из военных кампаний в Италии, несмотря на всю свою любовь к даме сердца, зов плоти оказался сильнее верности, и у него приключился военно-полевой роман с одной молодой крестьянкой по имени Фелиппа Дюк. И спустя девять месяцев эта Фелиппа Дюк произвела на свет девочку, которой дали имя… Диана. Графиня лично настояла на этом и ничуть не была шокирована изменой своего любовника. Напротив, она, как и всегда, предпочла держать руку на пульсе всех его галантных похождений.

Несмотря на все старания сохранить в тайне рождение внебрачной дочери, это дело получило все-таки огласку и нанесло новый удар по и без того сложному положению Екатерины. Поскольку дофин мог иметь детей, это означало, что она их иметь не могла! И Королевский совет немедленно порекомендовал королю отправить назад в Италию «это бесплодное чрево». Именно тогда Диана решительно выступила на защиту Екатерины и спасла ее от изгнания. Чувствуя себя обязанной заступничеству всемогущей фаворитки и проявив тем самым гибкость своего характера, Екатерина стала служить Диане. Как написал Филипп Эрланже, «Франциску I пришлось пожинать плоды договора, под которым Медичи подписалась без колебания. Пожертвовав удовольствием, которое он испытывал от разговоров с ней, Екатерина предала его ради своей же соперницы, любовницы своего супруга! Вторая дама Франции[55] стала шпионкой. Она льстила каждому, каждого обхаживала, ласкала… Она со всеми была мягка, добра, услужлива, всем улыбалась, всем старалась понравиться. По вечерам она докладывала своей дорогой покровительнице обо всем, что ей удавалось узнать за день. Чтобы понять, как низко она пала, следует отметить, что Екатерина продолжала обожать своего неверного муженька и что за ее нежными манерами скрывалась трагическая ревность. С каким пренебрежением относилась великолепная Диана, эта высокомерная вдова коннетабля, к этому созданию, которое терпело такое унижение ради того, чтобы сохранить свой призрачный титул! Спустя двадцать лет, увидев подлинное лицо без маски, все придут в ужас».

Флорентийка действительно заставила Диану и ее клику дорого заплатить за все ее унижения, за все накопленные ею обиды. Но время для мщения еще маячило в туманной дали, и Екатерине приходилось кланяться в ножки своей благодетельнице за то, что та изволила направлять в ее постель ее же собственного мужа! И вот, 16 января 1544 года наступил час триумфа супруги и любовницы! Екатерина произвела на свет мальчика, нареченного именем Франсуа, который позднее стал королем Франциском II, но славы не снискал, ибо скончался семнадцати лет от роду. В течение следующих тринадцати лет за первыми родами последовали еще девять. Словно по волшебству, «бесплодное чрево» Медичи превратилось в плодородную почву, на которой генеалогическое древо королевской власти пустило свои корни. Думаете, эта внезапная плодовитость вернула Екатерине ее законное место? Ничего подобного! Наследнице торговцев пряностями пришлось продолжать играть роль фигурантки при дворе, где все плохо себе представляли, что когда-нибудь ей придется царствовать. Даже ее дети, как и она сама, находились под пятой могущественной Дианы, которая оказывала супруге дофина протекцию только при условии признания ею первенства любовницы. Впрочем, к Элеоноре, официальной королеве, Франциск I относился ничуть не лучше, чем Анри относился к Екатерине. Фактической королевой Франции была «королева сердца» герцогиня д’Этамп, но как долго ей еще оставалось царствовать? Здоровье Франциска I, несмотря на его богатырский вид, было серьезно подорвано. Венерическая болезнь, от которой он страдал и которой суждено было свести его в могилу, временами утихала, и он спешил воспользоваться этим для путешествий из одного замка в другой, чтобы выезжать на охоту и… служить богине любви. Это при таком недуге! 12 марта 1547 года король прибыл в Рамбуйе. Всем, кто его увидел, стало ясно, что дни его сочтены. Два враждующих лагеря: партия герцогини д’Этамп и партия графини де Брезе, следили за развитием событий, испытывая при этом совершенно разные чувства: Анна всеми силами цеплялась за власть, которая ускользала от нее по мере того, как Франциску становилось все хуже. Находившиеся рядом с фавориткой те из придворных, кто поддерживал ее, уже не знали, какому святому молиться, и считали дни, которые оставались им перед неизбежной опалой.

В лагере их противников, напротив, царила эйфория, даже несмотря на то, что в силу обстоятельств приходилось не показывать свои подлинные чувства. Диана с огромным нетерпением ждала, когда король испустит последний вздох, каковой должен был стать первым этапом ее возвышения. Окружавшие ее Гизы были столь же нетерпеливы. Им предоставлялся случай дать волю своей алчности, которой суждено было в течение последовавших сорока лет обрушиться на Францию смертельной бурей. Что же касалось дофина Анри, то его чувства были двоякими: он никогда не любил отца и не разделял его политических взглядов, но вид этого богатыря на смертном одре вызывал у него большое волнение. Сейчас, когда надо было перехватить скипетр, рука его дрожала. Но Диана взялась за укрепление его воли.

29 марта смертельно больной король с присущим монархам достоинством решил отчитаться перед небесами. Для этого ему, естественно, пришлось удалить от себя «предмет грехов». Понимая, что властвовать ей осталось последние деньки, Анна изобразила страдания, но ей пришлось подчиниться[56]. Когда герцогиня д’Этамп уехала в свой замок Лимур, Франциск призвал к изголовью сына. И в час последней встречи оба они забыли про конфликты, что так часто их разделяли. Они забыли про сеть интриг и козней, которые плели царедворцы, чтобы их разлучить. В комнате остались только умиравший отец и оплакивавший его сын. В смертный час мудрость внушила королю слова, адресованные наследнику. Эти слова были тем более неожиданными, что Франциск мудростью не отличался. Но это показывает, что стать мудрым никогда не поздно:

– Сын мой, остерегайтесь семейства Гизов, – прошептал умирающий. – Заклинаю вас, не вводите в состав Совета этих отпетых честолюбцев. Я также прошу вас не возвращать ко двору Монморанси.

Потом он вспомнил про Анну:

– Отдаю герцогиню д’Этамп под ваше покровительство. Она хорошая женщина.


Но тут он вспомнил, во что обошлась эта дама ему и казне, и дал последний важный совет:

– Не давайте другим подчинять свою волю, как это делал я.

В миг, когда его глаза покрывались мраком, король, казалось, увидел замыслы «прекраснейшей из прекрасных». Ведь он мог по личному опыту судить о той разнице между удовольствием, которое приносит фаворитка, и неудобствами, которое она вызывает. Как жаль, что он не подумал об этом раньше!

Охваченный волнением, Анри пообещал исполнить заветы отца. Был ли он искренен в сей скорбный час? Он попросил отца благословить его и «рухнул на кровать короля, который держал его в своих объятиях и не давал освободиться».

Это трогательное обещание умерло вместе с Франциском I, и Анри постарался поскорее про него забыть: память королей короткая. А пока отец умирал, а сын его лил горячие слезы, в соседней с королевскими покоями комнате Диана и Гизы начали уже делить власть, словно грабители добычу. Время от времени Диана интересовалась состоянием умирающего, чьи стоны уже доносились сквозь стену комнаты. Тут раздался особенно громкий стон, и лицо Дианы осветилось торжеством. «Вот и ушел наш распутник!» – воскликнула она. Странная надгробная речь по королю, который был также и рыцарем. Это словечко слетело с губ Дианы де Пуатье не просто сгоряча, оттого, что умер ее старый недруг, бывший когда-то ее другом. Бывают обстоятельства, когда человеку не удается скрыть свое настоящее лицо…

31 марта 1547 года Франциск I отошел в мир иной. Королем Франции стал Генрих II, а Диана была возведена в ранг «королевы сердца»! Это был удивительный и парадоксальный успех: почти пятьдесят лет от роду, в возрасте, когда в те времена женщины обычно забывали окончательно про свои любовные похождения, она достигла той цели, к которой стремилась. С непоколебимым упорством и несгибаемой волей она навязала всю себя, не сделав ни малейшей уступки. Диана стремилась стать не просто фавориткой: ее честолюбие простиралось на абсолютную власть, и теперь она эту власть получила. Как написал Ж. Гиффрей, «она не черпала силы в слабости своего пола, а нашла несгибаемую волю в своем естестве». Даже и не знаешь, осуждать такую женщину или восхищаться ею?! И вот она уже была на пороге того, чтобы реализовать два своих замысла: как можно больше обогатиться и убрать с дороги всех тех, кто выступал против нее в годы правления усопшего короля. Задача эта была не столь легкой, как могло показаться со стороны: кроме расправы с врагами, надо было считаться с друзьями, поскольку и они должны были разделить с ней «пирог». К последним прежде всего относился коннетабль де Монморанси. В силу его морального влияния на нового монарха, он мог стать соперником Дианы. К счастью для нее, дама эта была весьма изобретательна: чтобы противостоять коннетаблю, у нее была замечательная поддержка в лице Гизов, чья жадность могла сравняться разве что с алчностью самой графини, как это проявилось впоследствии.

Как мы помним, на смертном одре Франциск I запретил сыну вводить эту милую семейку в Совет, и дофин дал слово не делать этого. Но спустя три дня после кончины отца Генрих II очень быстро забыл о своем обещании. Обладание властью погрузило его в эйфорию тем более удивительную для тех, кто знал его мрачный характер. Обрадованный восхождению на престол, он захотел прежде всего удовлетворить свою возлюбленную. 2 апреля был предпринят опустошительный набег на сторонников покойного короля, а новые члены Королевского совета были обязаны своим возвышением протекции «королевы сердца». Среди них можно выделить пять человек: разумеется, Диана, два Гиза, Сент-Андре, ну и Монморанси – куда без коннетабля. Из старого Совета остались только два человека, в том числе Клод де Л’Обеспин, который охарактеризовал сложившееся положение, то есть триумф Дианы, следующими словами: «Эти пятеро были выбраны за их поведение и за руководство делами. Это – поле и нива, в которую брошены зерна соблазна»[57].

Монморанси, человек весьма высокого мнения о своей персоне, столь высокого, что оно превосходило реальность, был уверен в том, что сможет возглавить новое правительство. Он не больно-то уважал Гизов, которых считал необузданными честолюбцами. Он даже дошел до того, что наградил одного из них, Шарля Лотарингского, будущего кардинала де Гиза, прозвищем, весьма непочтительным по отношению к епископскому сану последнего. Он назвал его «быком»[58]. Между двумя враждовавшими кланами Диана была чем-то вроде мощного буфера. Она поддерживала то одних, то других, то давая им власть, то отдаляя их от власти. По этому случаю процитируем еще раз Клода де Л’Обеспина: «Как и на небе есть два великих светила, солнце и луна, так и Монморанси и Диана имели абсолютную власть в этом королевстве: первый над короной, вторая над человеком»[59].

При этом раскладе сил Диана, естественно, имела преимущество, поскольку влияние ее на любовника позволяло ей направлять решения Генриха в нужное ей русло. Едва успев занять места, четверо «грабителей» набросились на «добычу» и поспешили урвать для себя и для своих родственников должности, провинции для управления, замки, доходы, почести и пенсии. Как написал Филипп Эрланже, «характеры этих хищников помогли их сближению. Но если алчность Монморанси превосходила его честолюбие, то Гизы, несмотря на любовь к золоту, ставили славу выше богатства. Поэтому именно с ними легче всего было договориться фаворитке, которая, как и ее бывший союзник[60], любила только деньги».

Действительно, при дележе добычи «прекраснейшая из прекрасных» урывала себе лучший кусок. Начала она с того, что забрала себе отнятые у герцогини д’Этамп земли, дома и драгоценности, которые бывшая «королева сердца» в свое время сама выцарапала у щедрого Франциска I. Но это «возвращение» было всего лишь авансом: ей достались сокровища короны, которые, однако, не насытили ее алчность. Она добилась еще того, чтобы ей выплатили триста тысяч экю из собранных чрезвычайных налогов, которые должны были пополнить казну. И, поскольку даже этого ей было мало, она получила во владение многочисленные «спорные земли», то есть не имевшие официальных владельцев. Затем, как добрая католичка, чья вера и набожность должны были быть «вознаграждены», Диана прибрала к рукам имущество, конфискованное у протестантов и евреев. Таким же образом она заполучила замок Шенонсо, который принадлежал короне и по закону был неотделим от нее. Но закон, как известно, что дышло, куда повернешь, туда и вышло. Пользуясь своей абсолютной властью, Генрих II «повернул» закон для того, чтобы сделать любовнице сей скромный подарок. И наконец, «королева сердца» добилась неслыханной привилегии: она получила право контролировать все доходы государственной казны, что позволяло ей походя утолять свою прожорливость.

Все эти маневры, которые в наше время называются «казнокрадством», не мешали Диане заботиться о своей репутации набожной и безупречной женщины. Совету было предписано озаботиться поиском «мудрых и добродетельных решений». Следовало проводить больше праздников, больше балов, а экономия должна была стать завесой лицемерия. Диана развязала войну греховности и поставила смех вне закона. Отныне в окружении короля было предписано скучать! Франциск I, наверное, перевернулся в гробу!

А Генрих все одобрял, все принимал, все подписывал. Не имея желания противиться желаниям любовницы, он вел себя очень покладисто. В течение последующих лет он был счастлив только рядом со своей дамой. Когда очередной раз пришлось воевать со злейшим врагом Франции Карлом V и король был вынужден расстаться с Дианой, она напоминала ему о «прекрасных моментах» вот такими страстными письмами:

Прощайте, радости, уехал ты один.

Прощай, хозяин сердца моего, мой господин,

Прощай, хранитель благородства вящий,

Прощайте, поцелуи меда слаще,

Прощайте, игры нежные, которым в тишине

Мы предавалися с тобой наедине,

Прощай, прощай, моей души услада,

Прощай, король, моя награда.

В ответных письмах Генрих был так же нежен, но ему случалось писать и прозой. «Я не могу жить без вас, – писал он своей пассии. – Если бы вы знали, как я мало здесь отдыхаю, вы бы пожалели меня».

Видите, какой тон… Конечно, несмотря на все его утверждения, «отдохновения» короля не были столь уж редкими, но это ничуть не влияло на яркость пламени его страсти. У Дианы повсюду имелись свои шпионы, она была в курсе всех любовных похождений короля, но не обращала на них большого внимания. На подробности у нее не было времени… Нет, ей решительно не приходилось опасаться за свое «место», письма Генриха свидетельствовали о его полной покорности. Вот один из образчиков таких писем. Отправившись на завоевание Трех Епископств[61], король томится без своей «дамы»:

«Молю вас помнить от том, у кого всегда был только один бог и одна подруга, и спешу заверить вас, что вам не придется стыдиться того, что вы удостоили меня имени слуги, которое прошу вас оставить за мной навсегда».

Насчет этого Генрих II беспокоился совершенно напрасно: нечасто французские короли хотели быть слугами, а Диана не имела ни малейшего намерения менять «лакея»! То обстоятельство, что Генрих сам применил к себе этот эпитет, дорогого стоит: он был намерен служить своей «даме» так, как это сделал бы герой «Песни о Роланде», в лучших традициях рыцарства. Столь безграничная преданность покажется необычной, если вспомнить то, что «дама» была на двадцать лет старше своего любовника! Но это не мешало ему при этом быть ревнивым:

Не верю слухам я, что ходят повсеместно,

Нет в верности твоей сомненья.

Ведь никому мое ты не предложишь место,

Дав мне такие заверенья!

Значит, Диана была вне всяких подозрений? Вполне возможно. Она не только дорожила своей репутацией, но и была слишком занята денежными делами, чтобы заниматься еще и делами сердечными. Нам ведь известно, что эти проблемы ее никогда особенно и не беспокоили. Она прекрасно приспособилась к мужу на сорок лет старше ее и поэтому не слишком требовательному в погоне за наслаждением, а если уж она и пожертвовала своей хваленой добродетелью, то не кому иному, как будущему королю. Она считала, что подарок, преподнесенный ею монарху в лице своей драгоценной персоны, должен был окупиться огромными привилегиями, которыми она была усыпана с головы до ног, что позволяло ей выставить напоказ свою связь. Любовь короля сделала ее подлинной государыней французского королевства, она хотела, чтобы все об этом знали, и использовала это в своих целях. Придворные, уловив ветер перемен, не заставили себя просить и возложили свои почести к ногам королевы сердца. Поэты – эти папарацци стародавних времен – последовали примеру придворных. Так, Жоашем дю Белле приветствовал Диану в таком тоне:

Бог велел вам, как видно, не зря,

Перед нами, как чудо, предстать

И могущественного короля

Сердце навеки забрать.

Даже сам Клеман Маро, еще недавно поддерживавший партию герцогини д’Этамп и, следовательно, бывший противником Дианы, решил, что надо примкнуть к лагерю победителей, и капитулировал… в стихах, на то он и поэт:

Король – рыцарь ясный

Шатер свой разбил

И даме прекрасной

Любовь подарил.

Ее имя прелестное

Писать смысла несть,

Даст созвездье небесное

Его ночью прочесть.

Диана принимала почести как должное, с достоинством и высокомерием, подобающим ее новому положению. А Екатерина Медичи, напротив, воспринимала их как очередное оскорбление собственной персоны. Вынужденная подчиниться, она улыбалась, сгорая от желания завопить от ярости, глотала обиды вместо того, чтобы дать волю своему гневу, обхаживала соперницу, которую готова была задушить… В течение многих лет она накопила столько обид, что, когда они смогли выплеснуться наружу, они смели всех и вся. Но пока, в ожидании прихода этого долгожданного дня, она понимала, что у нее было слишком ограниченное поле для маневра и что ее участь зависела от расположения к ней вдовы сенешаля. Это было крайне унизительно: если муж время от времени и появлялся в постели Екатерины, то лишь потому, что делать это его заставляла Диана. И супруге приходилось утром следующего дня горячо благодарить любовницу мужа за ее доброту! Однажды произошла вот такая невероятная сцена: королева подарила пять тысяч ливров «мадам де Брезе в качестве вознаграждения за ее услуги»! И мадам де Брезе их приняла! Ведь она, как нам уже известно, была не из бессребреников…

Таким образом, видя эти последовательные капитуляции, наблюдатели не смогли понять подлинную личность мадам Медичи. А в Диане их приводили в восторг, как писал Ж. Гиффрей, «регулярная организация постоянного разлада в королевской семье, кротость оскорбляемой супруги, снисходительность придворных и народа по отношению к измене законной супруге. Казалось, все в этом королевстве прекрасно приспособились к тому, что следовало выражать уважение к персоне фаворитки, начиная с короля, который дал ей такое могущество, и кончая его женой, которая это влияние на себе испытывала, и королевскими подданными, которые хмурили брови, постоянно упоминая имя любовницы в своих выступлениях за верность и любовь. Диана являлась в какой-то мере вершиной семейного треугольника и тем самым дополняла гармонию».

Королеве не только не удалось вырвать мужа из щупальцев любовницы, но и пришлось уступить ей управление домашними делами и воспитание детей. Диана дала ей понять, что дети появились на свет только потому, что она этого захотела. Единственное, чего удалось добиться Екатерине, так это то, что мало-помалу был забыт тот режим экономии, который поначалу ввела Диана. И тогда двор стал наполняться очаровательными созданиями, которые съезжались со всех уголков Франции и даже из-за границы. Они сформировали знаменитый «Летучий эскадрон», а позднее стали ценными осведомителями Екатерины. Как сообщил Брантом: «Двор Екатерины Медичи – это настоящий земной рай и средоточие красоты, украшение Франции…»

Но несмотря на очарование прелестных девиц, украсивших двор своим присутствием, король смотрел восхищенными глазами только на одну женщину, все ту же.

Екатерина один только раз посмела выступить против всемогущей соперницы: однажды вечером, когда она читала книгу, Диана спросила ее:

– Что вы такое читаете, мадам?

– Историю этого королевства, – ответила королева с любезной улыбкой, – и вижу, что во все времена шлюхи вертели королями как хотели!

Что ей на это ответила «прекраснейшая из прекрасных», нам не известно.

Екатерина никак не могла взять в толк, и мы ее в этом можем понять, что нашел в этой увядающей женщине такой еще молодой мужчина, как король. Может, Диана знает какое-то заговорное слово, позволяющее каждую ночь заманивать в свою спальню венценосного любовника? Для того чтобы попытаться разгадать эту тайну, королева пошла на по меньшей мере неуместный шаг, о котором сообщил нам Брантом:

«Некий король в свое время очень любил некую весьма красивую и честную даму, причем любил так сильно, что все считали его околдованным – он не глядел на других дам, включая его жену, с которой встречался лишь изредка. Это сильно задевало королеву, которая чувствовала себя достойной тоже получить столь лакомый кусочек… Посему, поделившись своей печалью с одной из своих фрейлин и заручившись ее поддержкой, она решила подглядеть за любовными играми ее мужа и этой дамы. И она распорядилась проделать несколько дыр в полу над комнатой оной дамы, дабы видеть, что они будут делать вместе, и любоваться этим зрелищем. И вот их взору предстала прекрасная дама с белым, красивым и очень аппетитным телом, одетая в ночную рубашку, наполовину открывавшую взору ее прелести. Они увидели, как она ласкала своего любовника, жеманничала, резвилась, а любовник отвечал ей тем же. Как они покинули кровать и в одних ночных рубашках легли на пушистый ковер у кровати и слились там, дабы достичь большего наслаждения. И королева, увидев все это, зарыдала и сказала, что муж ничего подобного с ней не делает и не совершает тех безумств, на которые идет с другой… Однако потом она успокоилась и решила впредь об этом не думать. И самое большее, что она смогла сделать, так это свести все к шутке».

Таким образом, любопытство Екатерины не дало ей ключа к разгадке тайны, а страсть Генриха к Диане не только не стихала, но, казалось, со временем становилась еще более пылкой. Количество предоставляемых ей благ все увеличивалось, а Диана принимала их с все возраставшей жадностью. 8 октября 1548 года Генрих присвоил любовнице титул герцогини де Валантинуа со всеми прерогативами, которые полагались ей в этом новом статусе. Обладая, как нам уже известно, практическим складом ума, она сразу же реорганизовала управление своим имением, чтобы получать с него больше доходов. Контролируя каждую пядь земли, она была беспощадна к своим испольщикам и не давала им отсрочек по арендной плате. Ее алчность не ограничивалась эксплуатацией своих земель, она завистливым взором глядела и на чужие и искала случая завладеть ими за бесценок. Письмо, которое она направила одному из своих управляющих, демонстрирует нам методы нашей героини: «Узнайте, как идут дела у известного вам человека, и дайте мне знать, какие у него трудности, не показывая притом, что это меня интересует. Сообщите мне также, какими он может располагать средствами, и никому не говорите о подарке, который сделал мне король».

Накидывая завесу стыда на свои финансовые операции и на всевозможные подарки, которые она получала от короля, Диана, напротив, старалась показать всем и вся пламенность чувств, которые он к ней испытывал. При торжественном въезде в славный город Лион именно «королева сердца» была рядом с королем, которого приветствовали горожане, а законная его жена смогла составить ему компанию только на другой день. Такое неприкрытое выражение преданности своей фаворитке все больше и больше беспокоило Екатерину Медичи: она опасалась, что в любой момент венценосный супруг может с ней развестись. Однако это не входило в планы Дианы. Такая «покладистая королева» очень устраивала – другая на месте Екатерины была бы, несомненно, менее уступчива. И поэтому герцогиня де Валантинуа решила предоставить ей чрезвычайную «компенсацию», которая позволила Екатерине чувствовать себя в безопасности от капризов мужа: 10 июня 1549 года Екатерина была официально провозглашена королевой Франции и помазана на царство в соборе Сен-Дени в присутствии своей «добродетельницы», которая, казалось, и организовала эту церемонию.

Могущество нашей героини продолжило укрепляться и в дальнейшем. Оно касалось как внутренней политики королевства, так и политики военной. Последнее проявилось, когда король снова начал войну против австрийского дома. Ж. Гиффрей очень точно описал деятельность фаворитки такими словами:

«В делах больших, как и в делах не столь важных, повсюду проявлялось вмешательство герцогини. Нужны были субсидии, амуниция, подкрепления для защиты границ? Самые великие полководцы были вынуждены просить об этом Диану. Она отвечала им оскорбительными и унизительными фразами, но что ж тут поделаешь, приходилось сносить».

Однако в этот хорошо отлаженный механизм суждено было попасть песчинке. Будучи покладистым королем, Генрих II все же оставался мужчиной, и внезапно он, несмотря на свою страсть к фаворитке, вдруг почувствовал желание обладать плотью более молодой, нежели та, к которой он привык! Леди Джоанна Стюарт-Флеминг была внебрачной дочерью короля Шотландского Якова IV и находилась при французском дворе в качестве воспитательницы юной Марии Стюарт, нареченной жены будущего Франциска II. Очень рано овдовевшая, тридцатилетняя Джоанна обладала золотистыми волосами цвета спелой нивы, блестящей, как солнце, кожей и формами, которые ввели бы в искушение и святого. А король святым не был. И поэтому он не замедлил обратить свой августейший взор на очарование прекрасной шотландки. Для того чтобы он обратил на нее больше внимания, Екатерина Медичи и коннетабль Монморанси составили заговор. Они решили разлучить Генриха с королевой его сердца, а помогла им в этом сама ничего не подозревавшая Диана. Герцогиня упала с лошади, вывихнула ногу и оказалась прикованной к постели в своем замке Ане. Это было очень на руку заговорщикам и самому Генриху, который смог беспрепятственно тешить свою плоть прелестями Джоанны! По крайней мере, пока об этом не узнала бы Диана. Эта новость ускорила ее выздоровление, и она примчалась в замок Сен-Жермен, куда двор переехал на лето. Крики, оскорбления, сцены, светлейшая герцогиня не жалела слов укоризны, а король молча выслушал ее! Но, несмотря на эту выволочку, Генрих не прекратил свидания с прекрасной шотландкой, и случилось неизбежное: спустя несколько месяцев она родила мальчика, которого король официально признает своим сыном и которого все будут знать как «ангулемского выродка». Но от скромности леди Флеминг бы не умерла: гордая тем, что родила королю мальчика, она возмечтала заменить Диану де Пуатье. Но плохо знала герцогиню, которая потребовала, чтобы ее любовник навсегда прекратил эту связь. Почуяв, что ветер переменился, Екатерина Медичи сделала поворот на сто восемьдесят градусов и вторила Диане. И Джоанне пришлось срочно покинуть двор.

Самым интересным во всем этом «любовном четырехугольнике» было то, что он имел последствия в политическом плане: Диана отомстила за нанесенную ей обиду тем, что еще больше ослабила влияние Монморанси на государственные дела, укрепив тем самым власть Гизов. Эта власть усилилась настолько, что в один прекрасный день Диана поняла, что власти у них слишком много. И тогда, сделав рокировку, она сблизилась с Монморанси и устроила так, что король вернул ему свое расположение.

Таким образом, мы видим, что с годами влияние «прекраснейшей из прекрасных» охватило все сферы жизни королевства, и в частности проявилось в гонениях на протестантов, которых она поставила вне закона и перед альтернативой: идти на костер или бежать.

Мир в Като-Камьрезис положил в 1559 году конец вечной вражде с Габсбургами. По этому случаю были устроены пышные празднества и прошли королевские свадьбы: Елизавета Валуа стала женой германского императора Филиппа II, который сменил на троне своего отца Карла V, а сестра Генриха II Маргарита «унаследовала» в качестве жениха герцога Савойского. Согласно традиции, празднества включали в себя рыцарский турнир, в котором должны были принять участие самые знатные люди королевства, включая самого короля. Генрих с удовольствием записался в число участников турнира, который давал ему возможность продемонстрировать свою молодецкую удаль и ловкость в обращении с оружием. В свои сорок лет он был полон сил, как никогда. Однако в те времена суеверий, когда астрологи были в большом почете, один из них как-то посоветовал королю «избегать единоборств на ограниченном пространстве в возрасте от сорока до сорока одного года». Это предсказание произвело сильное впечатление на королеву Екатерину, и та стала умолять мужа воздержаться от участия в турнире. Но король не имел ни малейшего желания ее слушать, притом что более прагматичная по натуре и не склонная к суевериям Диана ничего не имела против его участия. Ведь, несмотря на шотландскую «интермедию», равно как и несмотря на то, что дама из Ане собралась уже разменять седьмой десяток, пламя страсти короля к ней продолжало ярко гореть. Свидетельством тому может служить письмо, которое было приложено к украшению, посланному ей королем за несколько месяцев до этого рокового турнира:

«Друг мой, умоляю вас носить этот перстень из любви ко мне. Умоляю вас всегда помнить о том, кто всегда любил и всегда будет любить только вас».

Следовательно, прежде всего для Дианы, в ее черно-белых одеждах, он бился 28 и 29 июня на ристалище, оборудованном на улице Сент-Анту-ан перед особняком Турнелей. Естественно, на трибуне Диана сидела на почетном месте рядом с королевой. Утром 30 июня, когда король выехал на ристалище, стояла ужасная жара. Продолжая оставаться во власти мрачных предчувствий, Екатерина несколько раз посылала к мужу слуг, чтобы передать ему просьбу немедленно прекратить участие в поединках, но Генрих был упрям. На своей лошади, которая носила странное имя Беда, он решил сломать последнее копье в бою против капитана его шотландских гвардейцев Габриэля де Монтгомери.

После первой безрезультатной схватки бойцы снова заняли исходное положение и помчались навстречу друг другу. Столкновение было ужасным, копье Монтгомери, надломившееся в первой схватке, приподняло у короля забрало, вонзилось ему в глаз и вышло через висок. Рухнув на землю, король прошептал: «Я погиб».

Однако умер он не сразу. Еще десять дней длилась мучительная агония. Десять дней, ни в один из которых он, что любопытно, ни разу не потребовал, чтобы к нему привели ту, что он любил. Десять дней борьбы схватки с судьбой, после чего последнее слово осталось за смертью. Перед тем как покинуть сей бренный мир, король Франции вновь обрел достоинство, которое было необходимо в такой момент: Диана де Пуатье перестала править Францией в тот самый миг, когда сердце короля перестало биться.

И на нее внезапно упала пелена одиночества: Гизы, которых она сначала возвысила, а потом стала считать своими соперниками, были слишком рады тому, что избавились от этой опасной соперницы, и моментально примкнули к лагерю Екатерины Медичи. Что касается королевы, то она очень скоро показала себя во всей красе. Она дала понять герцогине де Валантинуа, что ноги той никогда больше не должно быть при дворе. И Диане пришлось из окна наблюдать, как траурный кортеж провожает в последний путь того, для кого она была богиней. Однако же все для нее обошлось не столь уж плохо. Конечно же, ей пришлось вернуть драгоценности короны и замок Шенонсо, которые были переданы ей незаконно, но сохранила при этом большую часть своих земель и все огромные накопленные богатства. Любила ли она по-настоящему мужчину, который возложил к ее ногам все королевство? Оплакивала ли она его смерть, как на ее месте поступила бы любая? Тому нет никаких свидетельств, и, в конце концов, Диана де Пуатье стала легендой не столько по причине любви короля, сколько из-за своей сверхъестественной красоты. И эту красоту очарованный Брантом восславил следующими словами: «Я видел эту даму за полгода до ее кончины, Она была еще столь красива, что только каменное сердце не затрепетало бы при виде ее…»

Диана скоропостижно скончалась 25 апреля 1566 года. Когда 18 июня 1795 года «революционная» чернь осквернила ее могилу, все увидели, что она все еще красива. Смерти не удалось победить красоту, которая была настоящим чудом.

4

Выбор вечного повесы

Передается ли по наследству искусство соблазнения наших королей? Именно этот вопрос можно задать по поводу Генриетты д’Антраг, той, кого Генрих IV сделал своей «королевой сердца». Действительно, ведь она была дочерью Марии Туше, которая в другие времена властвовала над сердцем Карла IX. В этом случае, уникальном в анналах истории, следует лучше говорить не об атавизме, а о воспитании или, еще лучше – и тем хуже для дам д’Антраг, если термин покажется им оскорбительным, – о «дрессировке». Накопив опыт «работы» в этой «должности», Мария Туше, ставшая после свадьбы Марией д’Антраг, смогла передать своей наследнице надежный рецепт, поскольку семена ее знаний упали на благодатную «почву», ее советы дали хорошие всходы. Наивный, как и большинство обольстителей, Генрих обеими ногами угодил в ловушку, которую расставили на него мать и дочка. К превеликому его сожалению, следовательно, и к сожалению всей страны.

Но прежде чем рассказать о «подвигах» Генриетты, следует на какое-то время остановиться на похождениях ее мамаши. Возможно, она достойна того, чтобы посвятить ей целую главу этой книги. Но хотя Мария Туше и дала Карлу IX, этому нервному, жестокому и непонятному монарху, успокоение и умиротворение, хотя она и властвовала над его сердцем, она не была его «королевой сердца» в прямом смысле этого понятия. Ее влияние не пошло дальше королевского алькова и ничуть не отразилось на трагических событиях того времени. Это произошло по совсем простой причине: после смерти Генриха II Францией управляла железная рука Екатерины Медичи. Тридцать лет, в годы правления трех ее сыновей, Екатерина удерживала династию Валуа на троне, вопреки кризисам, трагедиям и войнам. При помощи интриг, нарушая обещания, не гнушаясь убийствами, эта женщина, бесспорно, была истинной правительницей Франции. В тех условиях не могло быть и речи о том, чтобы она согласилась уступить хотя бы крупицу власти какой-то фаворитке. И если она терпела присутствие Марии Туше при Карле IX, то лишь потому, что эта молодая женщина ни разу не попыталась вмешаться в государственные дела, а удовольствовалась только ролью утешительницы. Для того времени это была очень непростая роль: настроение Карла постоянно менялось, взрывы бешенства чередовались с периодами апатии. Образы невинных жертв, которых он обрекал на смерть в минуты гнева, не давали ему спать по ночам. Та огромная ответственность, которую он на себя взял в резне Варфоломеевской ночи и в убийстве адмирала Колиньи, тяжким грузом легла на его совесть и сделала его крайне неуравновешенным. Спокойствие он обретал только рядом со своей любовницей. Вершиной этой любовной связи стало рождение сына, которому был присвоен титул графа Овернского. В зрелые годы сей граф принял участие в заговоре против Людовика XIII, которого считал обманщиком.

Мария Туше имела на короля Карла достаточно большое влияние для того, чтобы реализовать свои замыслы, поскольку, несмотря на то что она была вынуждена оставаться в тени, ее не оставляли надежды на более славную судьбу. И воплотить эти надежды ей удалось с помощью своей дочери Генриетты, которая добилась гораздо большего, чем ждала от нее семья, и смогла получить незавидный титул самой роковой из всех «королев сердца». Более честолюбивая, чем Анна де Писсле, более алчная, чем Диана де Пуатье, она принесла несчастному Вечному повесе лишь разочарования и предательства. В то время когда король стал осью национальной жизни, государственные дела страдали от дрязг, виновницей которых была его любовница. До самой своей мученической смерти Генриху пришлось иметь дело с припадками этой гарпии. Но, даже несмотря на то, что они повторялись достаточно часто, у него хватило мужества лишить ее «статуса» фаворитки лишь незадолго до своей внезапной кончины.

В плане фавориток у Генриха IV была только проблема выбора. Его любовные похождения были столь многочисленными, что за них его совершенно заслуженно прозвали Вечным повесой. Эти же его подвиги на любовном фронте принесли ему славу и народную память, которую он мог и не заслужить своими воинскими подвигами. В большинстве своем его многочисленные романы не продолжались более одной ночи. Любвеобильный Генрих был кем-то вроде коллекционера девичьих сердец. В ходе продолжительной военной кампании за корону Франции[62], в каждом городе и в каждой деревне, где он останавливался, он шел на штурм местных красавиц и никогда не знал поражений. После каждой баталии король находил новое удовольствие вплоть до того самого дня, когда он повстречался с Габриэллой д’Эстре, ставшей первой из его двух «королев сердца» с той лишь разницей, что она не хотела ограничиваться этой официальной ролью и готова была разделить трон своего любовника. Следующая из этих дам, Генриетта д’Антраг, тоже метила во французские королевы, и это стремление быть на первых ролях так явственно проступало во всех поступках двух фавориток Генриха IV, что выделило их из ряда всех любовниц всех королей. Но, прежде чем повести речь о Генриетте, давайте последуем хронологическому порядку и остановимся на Габриэлле.

История знакомства Генриха с Габриэллой д’Эстре довольна занимательна, поскольку именно ее тогдашний любовник Роже де Бельгард, главный конюший и соратник короля, рассказал ему о прелестях своей подруги так красочно, что Вечный повеса захотел с ней встретиться. А как только он увидел Габриэллу, то потребовал от де Бельгарда… уступить ему место! Будучи человеком понятливым… и заботящимся о своем будущем, Бельгард подчинился. Партия эта не была еще сыграна, поскольку прекрасная Габриэлла, несмотря на свои семнадцать лет, уже знала, как охотиться на «крупную дичь». Следует сказать, что у сей юной прелестницы была солидная «родословная». Ее бабка Мария де ла Бурдезьер, по прозвищу Бабу, сделала блестящую карьеру на постельном поприще и родила семь дочерей, все под стать своей мамочке, что позволило назвать их почетным именем: «Семь главных грехов». «Все вкусили высокородной любви», – сказал о них Тальман дэ Рэо, воздавая по справедливости их любовной активности. Один из самых красивых «главных грехов», Франсуаза, вышла замуж за знатного вельможу Антуана д’Эстре, маркиза де Кевра, которому родила шесть дочерей. В этом ее заслуга была намного большей, чем заслуга ее несчастного мужа. Мадам д’Эстре и после замужества продолжала кочевать из постели в постель, что и объясняло ее плодовитость. Самой младшей из дочерей была Габриэлла. Как и ее сестры, она получила от матери «образование», соответствовавшее карьере, которую для нее избрали. Говоря о своей супруге, господин д’Эстре как-то воскликнул: «Эта женщина принесла в мой дом целый выводок шлюх». Габриэлла вскоре выделилась из этого «выводка». Она была прекрасной ученицей, созревшей раньше срока. За год до встречи с королем, когда ей было всего шестнадцать лет, герцог д’Эпернон предложил ее Генриху III, который от нее отказался, поскольку, как известно, предпочитал общаться с мужским полом. Тогда Габриэлла прибилась к кардиналу де Гизу, который, несмотря на свой сан, был большой охотник до женских прелестей. После его преосвященства Габриэлла попала в постель некоему пикардийскому дворянину по имени де Ставэ, а затем к Бельгарду.

Из этого краткого послужного списка Габриэллы д’Эстре можно понять ее характер и чувства, которые она испытывала. Однако в тот момент, когда на нее обратил свое внимание король, она была – исключения подтверждают правила – сильно влюблена в Бельгарда. Во время встречи король не произвел на нее никакого впечатления, и она поставила его на место. Правда, в 1590 году, когда они впервые встретились, Генрих был всего-навсего лишь странствовавшим королем, власть которого распространялась всего лишь на небольшой кусок королевства, и мог въехать в столицу, только приняв католическую веру. Однако все понимали, что будущее принадлежало именно ему. Особенно хорошо это понимала тетка нашей героини, Изабель де Сурди, тоже вышедшая из знаменитого племени «Семи главных грехов». Объяснив племяннице все выгоды положения королевской любовницы, мадам де Сурди дала ей ценные советы, которым та неукоснительно последовала. Поскольку Генрих проявлял все признаки влюбленности, надо было помучить его и вручить награду только в обмен на очень большие привилегии. А для начала следовало сделать так, чтобы король, готовившийся к нападению на Руан, направил свой удар на Шартр… Только лишь потому, что дядя Габриэллы господин де Сурди был губернатором этого города, но не мог править им в свое удовольствие, поскольку Шартр находился в руках сторонников Католической лиги. Обрадовавшись возможности понравиться своей красотке, Генрих бросился на штурм этого города. А чтобы очаровать избранницу, сражался как лев. И все же ему пришлось дождаться сдачи города 19 апреля 1591 года, чтобы получить наконец… вознаграждение за свое терпение. Но для того чтобы Габриэлла смогла полнее удовлетворить королевское желание, ей надо было перестать быть «девушкой», то есть выйти замуж. Это может показаться парадоксальным для простых смертных, но почти всем «королевам сердца» нашей истории пришлось пройти через эту формальность. Генрих нашел для своей возлюбленной мужа хорошего во всех отношениях, чье имя уже являлось залогом слепоты, поскольку он звался бароном де Бене![63] Получив некоторые привилегии, этот подставной муж стал очень уступчивым и даже позволил жене публично обвинять его в мужском слабосилии. Действительно, в чем еще можно было упрекнуть такого человека…

Генрих мог бы считать себя счастливейшим из смертных, если бы гражданская война, которую он был вынужден вести, не заставляла его часто разлучаться с Габриэллой. Огорчение, которое он испытывал от расставаний, видно из его писем к ней. Так, 17 февраля 1593 года Генрих написал:

«Любовь моя делает меня столь же ревнивым к моему долгу, сколь к вашему доброму расположению, которое является моим единственным сокровищем. Поверьте, мой прекрасный ангел, что я ценю его столь же высоко, как дюжину одержанных мной побед. Оставайтесь же славны тем, что победили меня, хотя я никогда не бывал побежден, кроме как вами, кому я миллион раз целую ноги».

Генрих явно хотел, чтобы молодая женщина приехала к нему, но она медлила. Тому было множество причин: прежде всего визиты, которые Роже де Бельгард время от времени наносил ей и которым она была очень рада, поскольку продолжала любить прекрасного конюшего. А кроме того, она не только не испытывала никакого удовольствия от любовных игр с королем, но и чувствовала к ним настоящее отвращение. Король поглощал в огромных количествах чеснок, а для нее этот «аромат» был просто невыносимым. Более того, несмотря на свои сорок лет, Беарнец выглядел как старик, хотя эта внешность шла в прямое противоречие с его неистощимой любовной активностью. Впрочем, Габриэлла была невысокого мнения об этой активности, что свидетельствует из сделанного ею однажды признания: «Генрих только возбуждает во мне аппетит, а насыщаться мне приходится на стороне!» И добровольца для этого ей даже не приходилось искать: Бельгард был всегда к ее услугам. В своей биографии Генриха IV Андре Кастело рассказывает нам одну нескромную сцену, которая имела место в замке Бю, где временно проживала Габриэлла. Предоставим ему слово:

«Бельгард попросил короля разрешить ему отлучиться от двора. Генрих это разрешение дал, а сам отправился провести ночь в Бю. Утром Генрих проснулся и уехал к своим войскам, которые осаждали Дре. Поскольку осажденные не проявляли намерения делать вылазку, наш Беарнец вернулся к Габриэлле… Генрих направился к двери кабинета, который сообщался со спальней Габриэллы. Но дверь была заперта. Услышав, что король вернулся, Бельгард успел только спрятаться в маленькой комнате. Генрих обо всем догадался, стал кричать, звать на помощь, а Габриэлла, как водится, зарыдала. В конце концов король решил взломать дверь, но засов оказался прочным, и Бельгард ус пел выскочить в окно. Габриэлле оставалось только выигрывать время и еще сильнее заплакать…»

Естественно, для молодой женщины не составило труда повернуть ситуацию в свою сторону и заставить короля почувствовать угрызения совести, хотя у него не было никаких сомнений в неверности любимой. Кстати, удивительным кажется слабость короля по отношению к женщинам, которых он любил. Этот неустрашимый воитель, наводивший ужас на врага, столь неукротимый на поле брани, становился зеленым юнцом, когда речь заходила о нежности. Это отсутствие мужества, а иногда даже и достоинства, что проявлялось в его отношениях с Габриэллой, резко контрастирует с его поведением в других областях жизни. Этот человек, столь искушенный как в политике, так и в ратном деле, позволял Габриэлле водить себя за нос. Он вел себя еще более наивно, еще более покладисто и потом с Генриеттой д’Антраг, которая была еще более нахальной, алчной и лицемерной, чем Габриэлла. Можно подумать, что Генриху IV нравилось, когда над ним издевались! Какая странная противоречивость человеческой натуры, превращавшая льва в ягненка!

К счастью, едва почувствовав запах пороха, Генрих вновь становился бойцом. Имея внутри страны врагов в лице Католической лиги, возглавляемой братом покойного Генриха де Гиза герцогом Майенским, борясь со внешними врагами в лице Филиппа II Испанского и герцога Пармского, командуя плохо оснащенными, плохо оплачиваемыми и голодными войсками, только своим присутствием Генрих воодушевлял своих солдат и сплачивал их вокруг своего знаменитого белого пера. Терпя поражения в каждой битве с королем, враги перегруппировывали свои силы, и стоило Генриху отвернуться, как изнурительная борьба начиналась вновь. Обладая всегда свойственной ему практической сметкой, Генрих понял, что не сможет завоевать свое королевство, если не пойдет на жертву, которая была противна не только его сознанию, но и его гордости. Ему пришлось сменить веру. 25 июля 1593 года в соборе Сен-Дени, в присутствии восторженной толпы Беарнец торжественно отрекся от религии своего детства и вступил в лоно апостолической римской церкви. Конечно же, переход в католицизм не заставил сразу же сложить оружие всех его врагов, но постепенно в их рядах начался разброд: даже сам толстый Майен понял, что дело Лиги обречено. Его примеру последовали и другие вожди мятежников. Что же касается крупных городов, то они открыли свои ворота перед победителем. Этот процесс перехода на его сторону не был безвозмездным, и Генриху пришлось платить экю за эти перемены в сознании людей. Воспользовавшись эйфорией, которая царила в лагере короля, Габриэлла выколотила для себя кругленькую сумму. И фаворитка с той поры стала неразлучной с Генрихом. Зная этого человека, она стала не без оснований опасаться за свое положение и не желала появления какой-нибудь соперницы. Но ей пришлось все же расстаться на время с любовником по причине весьма уважительной: 7 июня 1594 года она родила мальчика, получившего титул герцога Вандомского и имя Цезарь. Король очень обрадовался появлению на свет этого младенца… хотя у него и не было уверенности в том, что тот был его сыном! Ведь вполне могло статься, что тут не обошлось без красавца Бельгарда! Но Генрих не желал этого знать. Более того, охваченный радостью от этого замечательного события, он стал всерьез подумывать над тем, чтобы превратить свою «королеву сердца» в королеву Франции! Эта мысль долго сидела у него в голове, что вынудило его старого соратника Агриппу д’Обинье предостеречь короля от рокового шага: «Если вы станете мужем вашей любовницы, то презрение, которое падет на вас, окончательно перекроет вам дорогу к трону».

Это мнение разделяла и официальная королева Франции Маргарита Валуа. Пребывая по указу короля в ссылке в замке Юссон, королева Марго развила бурную деятельность. За толику монет она готова была согласиться на развод с Генрихом и уйти в тень… но при условии, что ее в качестве супруги заменит какая-нибудь принцесса королевских кровей. Ее «достоинство» не позволяло ей уступить место какой-то «выскочке». Это честолюбие может показаться странным для женщины, чья личная жизнь была чередой скандалов.

Несмотря на возраставшее сопротивление окружающих, мысль о женитьбе на Габриэлле продолжала укрепляться в голове Беарнца. Для того чтобы показать всем ту роль, которую эта женщина играла в его жизни, Генрих был рядом с ней во время своего торжественного въезда в Париж 15 сентября 1594 года. Ее присутствие очень не понравилось столичным жителям, и они присвоили фаворитке титул, без которого она с удовольствием обошлась бы: «шлюха короля». Но влюбленного короля мало заботило общественное мнение, он хотел совместить свой политический успех с личным удовольствием. С Габриэллой он готов был совершить свою первую ошибку из всех ошибок, внушенных ему женщинами за время его правления. В ожидании, пока Марго даст королю свободу, Габриэлла решила позаботиться о свободе для себя. От имени Генриха супруга красавицы господина де Лианкура – он отказался носить свое имя Бене – попросили публично заявить о том, что он импотент! И тот сразу же так и сделал. Решительно, человек этот был сама услужливость! Таким образом, брак красавицы Габриэллы надлежало признать недействительным, и молодая женщина должна была вновь обрести статус девственницы.

24 декабря 1594 года брак Габриэллы был официально расторгнут, и она стала вольна выйти за человека с положением куда как выше. Эта перспектива, однако, не сделала ее более благоразумной: ее «аппетит» к Роже де Бельгарду не унялся, а она даже и не пыталась его унимать. Самое невероятное заключалось в том, что Генрих об этом знал, он был очень несчастен, но вместо того, чтобы отреагировать должным образом и наказать неверную, он лишь сильнее к ней привязался и подчинился ее воле. О зависимости короля свидетельствует вот это письмо:

«Нет ничего, что бы не продолжало вызывать мои подозрения и не укрепляло бы их в плане того, как вы ко мне относитесь… Именно поэтому я вчера начал мое письмо словами “нет ничего хуже глухого, который не хочет ничего слышать”. Вам известно, как оскорбляет меня присутствие рядом с вами моих соперников. Сила, с которой ваши глаза смотрят на меня, наполовину меня излечивает, но вы удовлетворяете меня словами, а не сердцем… Какие могут быть клятвы, когда вы уже дважды их нарушили? Не надо больше говорить “я сделаю это”, лучше говорить “я это делаю”. Примите же решение, моя госпожа, иметь одного только слугу. Никто в мире не сможет так преданно любить вас, как я. Никто не может быть вернее вам, чем я. На какие безумства может толкнуть меня ревность? Никогда еще ни одна любовница не заставляла меня ее испытывать… Я так хочу вас видеть, что отдал бы четыре года жизни за то, чтобы скорее закончить это письмо и миллион раз поцеловать ваши ручки…»

И опять, какое удивительное смирение для этого человека, который шпагой своей завоевал королевство и собрался заставить дрожать Европу! Кажется, что ничто не могло вырвать его из власти этих чар. Если бы еще он был одинок в своем несчастье… Но при дворе никто не отказывал себе в удовольствии потешаться над королем и обсуждать любовные похождения фаворитки. Даже простолюдины знали про это, и по улицам Парижа ходила поговорка, бесстыдно характеризовавшая отношения фаворитки и главного конюшего: «Красивой страже – красивые ножны!»[64]

Чувствуя слабость любовника перед своими чарами, Габриэлла не считала нужным вести себя менее бесстыдно и быть более осторожной. Она дошла до того, что стала принимать Роже де Бельгарда в своей постели в замке Фонтенбло. Прознав об этом, Генрих устремился было к спальне любовницы с намерением наказать виновных… Но когда он был уже готов застать их с поличным, король повернул назад, молитвенно шепча: «Нет, это разозлило бы мадам д’Эстре!» Просто водевиль какой-то!

Значило ли это то, что он испугался лицезреть истину своими глазами, поскольку в этом случае ему пришлось бы наказать прекрасную грешницу? Вполне вероятно. Единственным последствием этого случая стало то, что Бельгарду было предписано уехать… на некоторое время. Этого отъезда хватило на то, чтобы вернуть хорошее расположение духа такому покладистому человеку, как Вечный повеса. Естественно, он решил, что неверная любовница заслуживала компенсацию за то, что согласилась на отъезд Бельгарда, и поэтому он сделал ее маркизой де Монтро, после чего их идиллия продолжилась, словно на небе и не было ни единого облачка измены. Увы, королю не суждено было долго оставаться рядом со своей красавицей: испанцы, равно как и непримиримые католики, не сложили оружие и вынудили Генриха снова взяться за шпагу. Наконец, в 1596 году, вся территория страны оказалась освобожденной, и власть короля простерлась почти над всем королевством. Нормандия, долгое время остававшаяся мятежной, сдалась. Генрих IV торжественно вступил в Руан, находившуюся рядом с ним Габриэллу, его «королеву сердца», приветствовали словно настоящую королеву Франции. Впрочем, разве не должна она была вскоре ею стать? Король все больше и больше склонялся к этой мысли. Тем более что в ноябре 1596 года Габриэлла снова родила, на этот раз девочку. Генрих был так счастлив, что вынудил свою сестру Екатерину стать крестной матерью ребенка. Принцесса скрепя сердце согласилась, она была противницей брака с фавориткой. И в этом она была не одинока. В окружении короля все были единодушно против этого безумного плана. Но Генриху было наплевать на увещевателей, он думал только о своем счастье. Казалось, это счастье могло быть взаимным, поскольку тогда Габриэлла вроде бы прекратила прыгать из постели в постель. Во всяком случае, она старалась убедить в этом своего любовника.

Король подарил ей великолепный особняк, почти рядом с Лувром, и каждый день делал ей все новые подарки. Как и все влюбленные в мире, они, не заботясь об этикете и невзирая на опасность, гуляли по улицам столицы или по ярмарке Сен-Жермена, где Генрих покупал Габриэлле драгоценности… Любовь зла!

Но эта тяга к простым удовольствиям вовсе не исключала участия в торжествах. Габриэлла была счастлива, когда ее приняли в городской ратуше с почестями, которые она заслужила… своим бесчестьем! Во время ужина в честь гостьи, подавив свою гордость, герцогиня де Гиз унизилась до того, что подала блюдо фаворитке, которая, «беря одной рукой то, что ей понравилось, протянула другую руку для поцелуя королю».

Парижане по-прежнему не хотели мириться со всемогуществом «королевы сердца». Когда в 1597 году Генрих сделал любовницу герцогиней де Бофор, столичный люд тут же присвоил ей малоприятный титул «герцогиня Дерьмо»!

И все же сопротивление народа, равно как и двора, не смогло поколебать решимости короля сделать Габриэллу королевой Франции. Напротив, с годами этот план все сильнее увлекал его. Можно было подумать, что все препоны только разжигали его желание. Весной 1598 года он больше не мог сдерживаться, по крайней мере если судить по стихотворению, которое он направил своей возлюбленной… Написал эти стихи не он, хотя всем говорил, что они – плод его пера. В этом нет ничего удивительного: французские короли частенько просили написать якобы собственные мадригалы профессиональных поэтов. Вот письмо, которое Габриэлла получила 21 мая 1598 года:

Я сумел на войне

Трон высокий занять,

И теперь на земле

Вы должны воссиять.

Ах, какая потеря!

Ах, несчастные дни!

Как смогу жить теперь я

Без вашей любви?

Половину короны

Я вам предлагаю.

Этот дар от Беллоны

Принять умоляю.

Яснее не скажешь, и герцогиня де Бофор была очень близка к тому, чтобы взойти на трон. Впрочем, к ней все уже и так относились как к королеве, а трех ее детей почитали как принцев королевской крови. Подобно Генриху II, написавшему на воротах инициалы Дианы де Пуатье, Беарнец приказал выгравировать на одной из стен замка Фонтенбло свои инициалы, сплетенные с инициалами любовницы. Воля короля, пусть пока еще не высказанная открыто, стала известна всем, что вызвало иронические сплетни придворных. Приближался развод Генриха и Маргариты, и монарх должен был получить возможность вступить в новый брак. В то время в Европе было достаточно незамужних принцесс, начиная с Марии Медичи, племянницы герцога Флорентийского, чье преимущество состояло в том, что за ней давали огромное приданое. Генриху все это было известно, он знал также, что его долг как короля состоял в том, чтобы взять в жены одну из этих принцесс, но он любил Габриэллу, а мы уже знаем, что для него значили позывы сердца и желания. И все же у него не было недостатка в мудрых советах. В первых рядах тех, кто ставил интересы королевства превыше других соображений, был один из его главных министров барон де Росни, ставший известным потомкам под именем Сюлли. Когда в один прекрасный день разговор между королем и бароном в очередной коснулся женитьбы, Генрих в конце концов после долгих споров уступил.

«Нетрудно было угадать в этом потоке оговорок, – позже писал Сюлли, – что Его Величество уже долго об этом думал и был почти готов пойти на этот недостойный брак, на котором, видно, Она так настаивала. Удивление мое, можно себе представить, было велико, но мне пришлось тщательно его скрыть. Я сделал вид, что увидел в последних словах Генриха что-то вроде шутки, хотя это отнюдь не было шуткой, но постарался ответом моим заставить короля устыдиться этой странной мысли»[65].

Ответ министра, даже облеченный в столь обтекаемую форму, не оставляет возможности для двоякого прочтения:

«Я попросил его подумать, – сообщает Сюлли, – о том позоре, которым он покроется в глазах вселенной в результате этого преступного брака, и о тех упреках, которые он будет высказывать самому себе после того, как пройдет волнение любви и он более трезво оценит свой поступок»[66].

Несмотря на заклинания своего советника, Беарнец продолжал упорствовать. Но этот план уже вызвал скандал не только во Франции, взволновалась вся Европа. Больше всего возмутился сам Папа Римский Климент VIII. Решив во что бы то ни стало помешать заключению этого «святотатства», Его Святейшество прибегнул к самым решительным мерам: он повелел отслужить во всех приходах Рима молебны, а поскольку предосторожность никогда не бывает излишней, заперся в своей молельне «наедине с Господом» и попросил его помешать исполнению замысла короля.

Следует поверить в то, что Всевышний ни в чем не мог отказать своему наместнику на земле, поскольку, когда Климент VIII вышел из молельни, на лице его сияла довольная мина, и он с уверенностью произнес: «Господь поможет».

Но все же, вопреки надеждам понтифика, Генрих принял решение и объявил его всем 23 февраля 1599 года во время одного из праздников в Лувре. Он даже назначил дату свадьбы: на следующий день после Пасхи. Услышав это, Габриэлла даже не попыталась скрыть своей радости и гордости:

– Только Господь и смерть короля смогут помешать мне стать французской королевой! – воскликнула она.

Несчастная Габриэлла, сама того не ведая, предсказала ожидавший ее печальный конец…[67] 6 апреля герцогиня де Бофор выехала из Фонтенбло в Париж. Она должна была плыть на лодке, поскольку в очередной раз «понесла», а тряска в карете для беременных губительна. Король проводил возлюбленную до маленького порта Савиньи-ле-Тампль, где ее ждала лодка. Он расстался с Габриэллой крайне неохотно, но, поскольку шла Страстная неделя, король решил, что нехорошо в такие дни «жить в грехе». Не будем забывать, что герцогиня де Бофор была тогда всего лишь его любовницей. К трем часам пополудни Габриэлла прибыла в Париж. Во время своего пребывания в столице она остановилась у своей тетки мадам де Сурди, одной из знаменитых «Семи главных грехов». Спустя два дня, в Чистый четверг, Габриэлла отправилась на ужин к одному из своих друзей, итальянскому банкиру Себастьяну Замету. Ужин был, как и положено, очень обильным, и Габриэлла отдала ему должное, хотя ей показалось, что у съеденного ею апельсина был какой-то странный привкус. После ужина, поскольку стояла непривычная для начала апреля теплая погода, она решила прогуляться в саду. И там она вдруг почувствовала невыносимую боль в животе. Ее перенесли в дом к тетке, на следующий день ей стало хуже, и врачи очень скоро потеряли надежду на ее спасение.

Получив эту новость с гонцом, король вскочил в седло и помчался в Париж, но на почтовой станции Вильжюиф прибывший из столицы канцлер де Бельевр сказал королю, что лицо несчастной было искажено конвульсиями. Хватило ли у него мужества увидеть в таком состоянии это лицо, которое он так любил и каждую прелестную черточку которого он покрывал поцелуями?

Убитый горем король позволил отвезти себя назад в Фонтенбло, где упал на кровать, не в силах сдержать рыдания. А несчастная Габриэлла промучилась еще целых двенадцать часов, прежде чем испустить последний вздох. Она умерла на рассвете 10 апреля.

Эта новость очень быстро разнеслась по Парижу, вызвав неприличную радость парижан. Они радовались смерти «герцогини Дерьма» так, словно получили новость о победе над врагом. Вскоре из уст в уста пошло четверостишие в форме эпитафии:

Здесь спит несчастий Франции начало,

Здесь та, что чувства возбудила вновь,

Здесь та, что интересы представляла

Девиц и женщин, любящих любовь.

Росни тоже очень этому обрадовался, поскольку теперь он мог заняться женитьбой короля, исходя из государственных интересов. Что же касается Папы Римского, то он возблагодарил Господа за его вмешательство; понтифик сказал «Господь поможет» – так оно и вышло. Если, по крайней мере, некая преступная рука не «помогла» исполниться воле Божьей… Но на сей счет понтифик предпочел хранить молчание.

В особняке мадам де Сурди под расшитым золотом балдахином, в заказанном ею подвенечном платье, лежала двадцатишестилетняя женщина, ставшая, вне сомнения, безвинной жертвой государственных интересов…

«Я буду горевать и стенать до самой могилы. Корни моей любви умерли, она больше не возродится…»

Не стоит воспринимать буквально клятву Генриха IV, данную им на следующий день после смерти Габриэллы, и ловить его на слове. Конечно же, он горестно вздыхал, глаза его часто наполнялись слезами, он стал носить черный камзол, который вскоре сменил на фиолетовый. Но только тот, кто не знал этого неутомимого дамского угодника, мог допустить мысль о том, что он перестал припадать к неисчерпаемому источнику счастья, который представляет собой прекрасный пол. Летописец тех времен сообщает нам, что в течение недель, последовавших после смерти его любимой, Беарнец «нашел утешение у некой госпожи де Боунвиль и у мадемуазель Клейн». А затем, поскольку аппетит приходит во время еды, он стал регулярно посещать некую жрицу любви с живописным именем Гландея… Судя по признаниям, которые он сделал своему другу Бассомпьеру, та была очень общительна и опытна в науке страсти нежной…

Но еще удивительнее, чем возврат к удовольствиям, без которых Вечный повеса не мог обойтись, его реакция на слова маршала де Фервака. Придя к королю спустя несколько дней после смерти королевы его сердца, чтобы выразить ему соболезнования, маршал позволил себе высказать вот такой комментарий:

«Я весьма рад этому событию. Подумав, что бы вам пришлось сделать, не случись эта смерть, я полагаю, что Господь проявил к вам милость».

Любопытный способ выражения соболезнований… Но вместо того чтобы оскорбиться, Генрих согласился с этим и напомнил, что его долг как монарха должен быть превыше его чувств как человека.

Был и еще кое-кто, кого очень обрадовала внезапная кончина Габриэллы: королева Марго. Мысль о том, что ее место могла занять «герцогиня Дерьмо», была для нее просто невыносима. Забыв о том, что она сама тридцать лет жила далеко не монахиней, Марго готова была воспринять восхождение Габриэллы на трон как оскорбление ее достоинства. А теперь, когда Генрих назначил цену, она готова была всем сердцем помочь своему разводу с ним.

«Теперь, когда ситуация переменилась благодаря небу, – написала она, – у меня нет никаких сомнений в том, что осторожность короля и мудрые советы его верных слуг помогут сделать правильный выбор».

Правильный выбор был сделан в пользу богатой Марии Медичи. Конечно, среди предков племянницы герцога Флорентийского имелись несколько разбогатевших торговцев, но сама она была очень богата, как мы уже сказали, а это вполне компенсировало недостаток благородного происхождения. Как только его брак с Маргаритой был расторгнут, ничто больше не могло помешать заключению союза, которому суждено было наполнить деньгами королевскую казну. Так, по крайней мере, можно было надеяться… Если не принимать во внимание капризы Вечного повесы. Вскоре на горизонте появилась новая «королева сердца», которая принесла стране еще больше горя, чем несчастная Габриэлла д’Эстре.

Спустя немного времени после смерти Габриэллы при дворе снова загремели пышные балы, на которых окружение короля явно радовалось смерти фаворитки. Во время одного из таких праздников король обратил внимание на грациозную восемнадцатилетнюю девушку и поинтересовался ее именем. И тогда он узнал, что ее звали Генриеттой д’Антраг и что она была дочерью Франсуа де Бальзака д’Антрага и Марии Туше. Генрих знал ее родителей: Мария Туше, как мы уже говорили, была любовницей Карла IX, а после смерти короля вышла замуж за Франсуа д’Антрага. С Генрихом IV его объединяло то, что он был одним из многих, кто посетил альков королевы Марго. Будучи верным сторонником Гизов и заклятым врагов гугенотов, он посчитал, что более осторожным было скрыть свои чувства, и летом 1599 года с улыбкой радушного хозяина встретил короля в своем замке Буа-Малерб. Там Генрих снова увидел Генриетту… и сразу же по уши влюбился в нее. По правде сказать, эта «вызывающая маленькая вакханка» была весьма соблазнительна.

Очаровательная, привлекательная, с нежными и насмешливым глазами, гибкая, как лиана, стройная, как нимфа, эта озорная проказница, казалось, была изваяна Жаном Гужоном. Кроме того, она была забавна и весьма остроумна.

Генриетта притворилась невинной и бескорыстной, сказала, что душевное равновесие поддерживает чтением святого Августина, что сразу же произвело впечатление на Беарнца, который за всю свою жизнь не прочитал ни одной книги.

Но под этой ангельской маской, за невинной улыбкой Генриетта скрывала свою извращенную душу, гнусный характер и, главное, полную беззастенчивость. Понятно почему, говоря о ней, Сюлли назвал ее «вздорной и хитрой самкой». Но наш неисправимо наивный Генрих, разумеется, не увидел ни одной из ее отрицательных сторон. Напротив, он воспылал к ней страстью, как это случалось с ним довольно часто. Красота худенькой темноволосой Генриетты была приятной противоположностью округлым формам белокурой Габриэллы, и король немедленно бросился на штурм… И тогда в игру вступило семейство д’Антрагов: почувствовав выгодное дельце, они решили не упускать добычу. В этом деле они вполне могли положиться на Марию Туше: та знала, как следовало обращаться с французскими королями. Мария Туше дала дочери намного более действенные советы, чем в свое время мадам де Сурди своей племяннице Габриэлле. Первый из советов Марии Туше заключался в том, чтобы скрывать объект любви от глаз «предмета» для того, чтобы королевская страсть расцвела пышным цветом. Тактика старая как мир, но она принесла свои результаты с человеком такого бурного темперамента, как у Вечного повесы. Когда тот снова приехал в замок Буа-Малерб, чтобы приударить за Генриеттой, то он никак не мог встретиться с ней наедине. Мария Туше постоянно была рядом с дочерью, встревала в разговоры короля, потерявшего всякое терпение и охваченного бессильной яростью. А в это время Генриетта стыдливо опускала глаза, как она любила это делать.

Эта стратегия принесла свои плоды: снедаемый желанием, Генрих готов был пойти на любой безумный шаг. И вскоре пошел. Чтобы поярче разжечь пламя королевской страсти, семейство д’Антрагов пошло еще дальше: они стали ездить по Франции. Едва Генрих готов был к ним приехать, они переезжали в другой дом, к несказанной ярости влюбленного короля. А король, со своей стороны, тоже прибегнул к классическим приемам: к подаркам. Он послал Генриетте колье из бриллиантов и изумрудов… которое девушка с негодованием ему вернула. Мол, как не стыдно, уж не думает ли Его Величество ее купить? Ее, честную девушку! Разумеется, колье было великолепным, но Генриетта и ее родственники ждали гораздо большего от легковерности короля, и они не ошибались. Прошли нескольких недель этой игры в кошки-мышки, игры, в которой вопреки принятым правилам мышкой был сам король. Но, в конце концов, надо было объясниться: торг, который развернулся вокруг «честной девушки», был очень похож на торг с продавцом ковров. Семейство д’Антрагов стояло на своем: пять тысяч ливров! В такую сумму они оценили невинность Генриетты! Генрих напрасно пытался возражать, говоря о «хорошо оплаченной ночи». Он все-таки согласился, заплатил деньги… и ничего не получил взамен! Поскольку на сей раз эта странная Ифигения выставила требования к месту, где должна была быть «принесена жертва»… Это не могло произойти в родительском доме – неловко! Тогда Генрих раскошелился и успокоил совесть этой крали, подарив ей замок Вернель и сделав ее вскоре маркизой. А коль скоро король знал, как надо разговаривать с женщинами, он приложил к подарку свои вирши, которые красноречиво говорят об его любовной лихорадке:

Глаза слезятся, сердце кровью истекает

И лишь о ваших прелестях мечтает.

Лишь вы властительница чувств моих,

К вам дни и ночи вздохи направляю.

Когда бы вы ответили на них,

Исполнилось бы то, что я желаю.

Дарю корону вам и скипетр свой!

Кто смог бы их достойнее носить?

Весь в вашей власти, как король счастливый,

Вдвойне удачней стал бы я царить,

Когда б любви моей добился милой.

Как читатель, наверное, помнит, наш герой уже предлагал в стихах ту же самую корону Габриэлле. Решительно, урок ему впрок не пошел, у него явно была мания: он все время хотел сделать своих «королев сердца» королевами Франции!

Естественно, эти опрометчивые слова были услышаны и оценены. Нежным голоском пай-девочки Генриетта передала королю последнее требование семьи. Требование было из ряда вон выходящим: король должен был всего-то написать в установленной форме обещание жениться на девушке. Несчастный согласился и на это и под триумфальным взглядом Генриетты написал следующее:

«Обещание жениться

Мы, Генрих Четвертый, Божьей милостью король Франции и Наварры, обещаем и даем перед Богом свое королевское слово мессиру Франсуа де Бальзаку, сеньору д’Антрагу, кавалеру наших орденов, отдающему нам “в подруги” свою дочь мадемуазель Генриетту, Екатерину де Бальзак, в том, что, если в течение шести месяцев, начиная с нынешнего дня, она забеременеет и родит сына, мы незамедлительно сделаем ее нашей законной супругой и справим торжественную свадьбу публично и перед лицом нашей святой церкви согласно принятым обычаям, что и подтверждаем оным обещанием. Мы обещаем и клянемся, как указано выше, утвердить нашей подписью это наше обещание сразу же после того, как получим от Его Святейшества благословение на наш развод с дамой Маргаритой Французской и на новый брак по нашему усмотрению. В доказательство этого мы составили и подписали оное обещание. Совершено в Буа-Малерб 1 октября 1599 года».

Это было немыслимое обещание, остановить выполнение которого Росни был не в силах. Это обещание Беарнец в душе не был намерен выполнять, но он не подозревал, каких неприятностей оно будет ему стоить.

Несмотря на то что Генрих выполнил все желания «клана» д’Антрагов, ему пришлось прождать еще пару недель, прежде чем он смог наконец, 15 октября, получить «проценты» с капитала, который обошелся ему в кругленькую сумму. Той ночью в замке Малерб – да, в семейном замке, пусть говорят что хотят! – постоянство короля было вознаграждено. Можно предположить, что наша «честная девушка» знала толк в науке страсти нежной, потому как на следующее утро после своей победы король направил ей вот такое «свидетельство об удовлетворении»:

«Моя милочка, моя любовь, сердце мое, я так сильно вас люблю, что не могу жить без вас. Я люблю вас больше жизни… Полностью ваш».

Этот «полностью ваш» мог считать себя удовлетворенным. Но с «милочкой» дело обстояло совсем иначе, и мы увидим, что чем больше Генрих ей давал, тем больше она требовала. В этой главе мы уже удивлялись поведению Вечного повесы «на личном фронте», его неодолимой слабости перед женщиной, которую он любил или считал, что любил, слабости, что так резко контрастировала с его энергией в других сферах. В своей биографии Генриха IV герцог Леви-Мирпуа объясняет это так:

«Охотнее, чем некоторые великие актеры, он брал на себя роль и играл ее убедительно и с огоньком. Любовь была для него иллюзией, столь необходимой в атмосфере многих трудов, забот, разочарований. Он прятал свою настоятельную потребность в чувствах, которая была для него столь же необходима, сколь и наигранна. Его мозг, перегруженный такими громадными замыслами, искал отдохновения на любом женском плече, главное, чтобы оно было округлое и чтобы воркованье дамы ему нравилось».

А Генриетта ему бесспорно нравилась. Он доказал ей это, прибавив к подаренному замку Верней прекрасный особняк Ларшан в Париже, где он проводил «сказочные ночи, целуя мальчуганов». Так он называл груди любовницы, которые, будучи не в состоянии соперничать с пышными формами Габриэллы, видимо, все же удовлетворяли аппетит короля. Увы, гармонии первых недель любви не суждено было продлиться долго! Генриетта вскоре проявила свой несносный характер, тем более что она была уже беременна, что дало ей дополнительные аргументы для претензий. Во всяком случае, эта беременность была очень некстати, поскольку переговоры о женитьбе короля на Марии Медичи успешно продвигались. Это не очень радовало Генриха, который панически боялся даже подумать о том, какой могла быть реакция «королевы сердца», когда откроется истина. Он простодушно признался Росни:

«Боюсь, ее реакция будет такой, что мне придется иметь дело с семейными ссорами, а они для меня страшнее превратностей войны и дипломатии, вместе взятых».

И опасения короля подтвердились. Когда Генриетте обо всем этом стало известно, она устроила большой скандал и стала трясти известным нам обещанием. Генрих попытался было забрать его, но не сумел и вызвал этим самым новые сцены, а потом еще и еще. Эта мегера – а иначе ее и назвать нельзя – сделала его жизнь совершенно невыносимой. Терпение у короля лопнуло, и он написал своей пассии:

«Мадемуазель, любовь, почести и дары, которые вы от меня получили, удовлетворили бы самую легкомысленную в мире душу, если к ней не присовокуплялись такие дурные черты, как у вас. Я прошу вас вернуть мне находящееся у вас обещание. Верните мне также и перстень, который я когда-то вам подарил».

Естественно, дама эта не вернула ни перстень, ни обещание. Для того чтобы обезопасить себя, он отдала документ своему отцу, который спрятал его… в бутылку. Ситуация для Генриха была тем более затруднительной, что приближалась дата его свадьбы с «крупной банкиршей». Так Генриетта любезно называла Марию Медичи. Приближались также и роды фаворитки. Если бы она родила сына и стала бы размахивать обещанием жениться, как выглядел бы король в глазах общественного мнения? К счастью, ему помог случай в виде молнии: 2 июня над Парижем разразилась ужасная гроза, молния ударила в дом Генриетты, и у той от страха случился выкидыш. Генрих смог вздохнуть с облегчением. Но воспользовался ли он такой удачей для того, чтобы порвать с мадемуазель д’Антраг? Ничуть не бывало! То ли из-за своей злосчастной робости с Генриеттой, то ли из-за сильной к ней страсти, но Вечный повеса так и не смог порвать эту столь компрометировавшую его связь.

Между тем нашему герою в очередной раз пришлось пойти войной на герцога Савойского, и после короткой победоносной кампании король решил устроить себе вполне заслуженный отдых в окрестностях Гренобля. Но и туда к нему нагрянула Генриетта. И снова на него обрушился поток упреков, которые были тем более яростными оттого, что стало известно о скором приезде во Францию официальной невесты короля. А тот выслушивал оскорбления с удивительной покорностью, словно бы ему по душе была эта атмосфера драм и криков, словно бы она только разжигала его любовь к этой гарпии. Когда он вступил в Гренобль под восторженные крики горожан, Генриетта была рядом с ним и владела его сердцем более, чем когда-либо… Свидетельством тому может служить вот это письмо:

«Сердце мое, я уехал ни свет ни заря и задержался до этого времени, но получил удовольствие узнать, как у Вас дела, ибо на обратном пути встретил Вашего слугу с письмом от Вас. Я тысячу раз поцеловал это письмо, ибо оно написано Вашей рукой. Мы слишком близки, чтобы могло быть иначе…»

Я умышленно выделил последние слова в королевском письме, потому что они кажутся неуместными, когда нам столько известно об истинных отношениях между свежеиспеченной маркизой де Верней и Генрихом. Эти отношения стали совсем невыносимыми, когда король набрался смелости и попросил молодую женщину на некоторое время уехать накануне прибытия Марии Медичи. Можно себе представить реакцию Генриетты, которая не постеснялась ни снова размахивать достославным обещанием жениться, ни пригрозить тем, что она потребует признать брак короля с Марией недействительным.

Однако 3 ноября 1600 года Мария Медичи высадилась в Марселе и была встречена от имени короля Роже де Бельгардом, которому наш великодушный герой простил все его похождения с Габриэллой д’Эстре. «Крупная банкирша» вполне оправдывала данное ей прозвище: она привезла с собой в качестве приданого триста пятьдесят тысяч золотых экю, по которым так истосковалась опустевшая королевская казна. Супруги встретились 3 декабря в Лионе, где и началась их семейная жизнь. И даже если Генрих не был в восторге от внешности своей молодой жены, это не смогло его остановить перед исполнением супружеского долга. А поскольку он всегда доводил дело до конца, во время поездки молодых в Париж Генрих смог вскоре торжественно объявить о том, что королева Франции беременна. Времени даром он явно не терял. Впрочем, он вроде бы был доволен своей новой женой. Единственным, что слегка портило картину, была свора итальянцев, которых Мария прихватила вместе с багажом. Среди них королю сразу же и не без причины не понравились два человека: молочная сестра Марии по имени Леонора Галигай и ее будущий муж Кончино Кончини. И точно, впоследствии эта парочка изрядно напакостила Франции.

Но ни его положение молодожена, ни тем более присутствие рядом супруги не смогли стереть в памяти Вечного повесы образ Генриетты. Оставив королеву продвигаться короткими переходами к Лувру, Герних вскочил на коня и помчался в Париж, где сразу же по прибытии снова оказался на «ложе любви» с Генриеттой. И там он тоже проявил завидную настойчивость: молодая женщина опять забеременела. Ночи с маркизой были явно волшебными, потому что Генрих написал королеве, и без того двигавшейся к столице черепашьим шагом, письмо, в котором посоветовал не торопиться… Под предлогом того, что в ее интересном положении спешить вредно! Но ей в конце концов все-таки удалось добраться до Парижа, и королю пришлось вырваться из объятий любовницы, чтобы встретить жену. На следующий день после того, как королевская чета разместилась в Лувре, Генрих IV с удивительной откровенностью разъяснил Марии обстановку. Он настоял на том, чтобы маркиза де Верней была незамедлительно представлена королеве. И вот улыбающаяся, расслабленная Генриетта оказалась перед своей законной соперницей и так непочтительно ее поприветствовала, что королю пришлось стукнуть любовницу по плечу, заставить преклонить колени перед королевой и поцеловать подол ее платья. А когда Мария поинтересовалась насчет положения представленной ей женщины, наш Вечный повеса без всякого стеснения ответствовал: «Маркиза де Верней – моя любовница, и она надеется жить с Вами в мире и согласии».

Мария едва не подскочила, услышав это, по крайней мере, необычное признание. Оно глубоко ранило душу итальянки, воспитанной в строгости нравов, в стране, где с супружеской изменой не шутили. Но потом она показала, что может приспособиться к парижским нравам. А тогда неожиданное признание Генриха стало для нее ударом, и ей пришлось сделать над собой неимоверное усилие, чтобы скрыть гнев и унижение. Генриетта же, напротив, явно чувствовала себя в своей тарелке и обошлась с государыней очень фамильярно. В последовавшие за этими дни отношения между двумя женщинами стали развиваться в обстановке довольно удивительной сердечности. Тот факт, что обе они были беременны от одного мужчины, казалось, сблизил их и сделал в некотором роде союзницами. Но это было только внешней оболочкой: чтобы понравиться мужу, Мария делала хорошую мину при плохой игре, но, когда она оставалась наедине со своей наперсницей Леонорой Галигай, она не стеснялась осыпать проклятьями «путану», как она называла Генриетту. Что же касается Генриха, то, видя, что «обе его жены» вроде бы нашли общий язык, он почувствовал себя счастливым и решил, что может завести себе еще и третью! И не преминул это сделать, даже в присутствии двух других. Если барометр его семейной жизни и стоял на отметке «ясно», то в этом была заслуга Галигай. Как законченная приспособленка, молочная сестра королевы из честолюбивых побуждений предложила союз «королеве сердца». Она хотела, чтобы та походатайствовала перед королем о том, чтобы ей с Кончини было разрешено остаться жить во Франции. А в обмен пообещала фаворитке, что уговорит Марию принять все как есть. Странный договор между двумя этими гадюками, которые возвели хитрость и ложь в культ.

Видя, что между женой и любовницей установилась гармония, Вечный повеса решил, что ему дозволено все, и поселил фаворитку в Лувре, в апартаментах, которые почти примыкали к покоям королевы. Но тут он зашел слишком далеко, и Мария не смогла удержаться от того, чтобы не высказать ему свое раздражение. Обстановку разрядили два счастливых события: 27 сентября 1601 года королева Франции родила будущего Людовика XIII, а 4 ноября «королева сердца» также произвела на свет сына, которому достался скромный титул графа де Верней и которого Мария менее официально назвала «сыном путаны». Зато Генрих очень обрадовался и возгордился мальчуганом, даже посчитал его «более красивым, чем сын королевы»! Значит, дети греха одарены более других?..

С этой минуты, словно включившись в соревнование по деторождению, эти дамы стали одна за другой производить на свет чад с удивительным постоянством: никто из них не хотел уступать в гонке за наследником! Генрих был на седьмом небе от счастья, он обожал своих детей и следил за тем, чтобы они, независимо от того, законными они были или внебрачными, росли и воспитывались вместе. Да, Генрих был счастлив и хотел, чтобы все вокруг были тоже счастливы. Но как этого добиться, если королева никак не могла привыкнуть к тому образу жизни, к которому хотел ее приобщить муж. И она устраивала мужу сцены с криками, а славный король искал убежище у Генриетты… чтобы и там наткнуться на те же самые сцены: фаворитка все еще не могла смириться с женитьбой любовника на «крупной банкирше». Она постоянно упрекала короля в том, что он не сделал так, чтобы она по праву восседала на французском троне. К счастью, было одно место, где их ссоры прекращались: спальня маркизы. Там, для того чтобы она согласилась проявить все свои известные качества, Вечному повесе приходилось подчиняться всем ее капризам. Она беззастенчиво насмехалась над королевой, пародируя ее итальянский акцент и высмеивая ее ошибки в разговоре по-французски. У Генриетты был острый ум, злой язык, и поэтому ей не составляло труда высмеивать Марию, единственной защитой которой были слезы и гнев, как это заведено у ее пламенных соотечественниц.

Находясь под перекрестным огнем соперниц, король не имел воли для того, чтобы поставить их на место, и ради утешения прибегнул к своему любимому лекарству: к другой женщине. Его новая избранница показывает нам, что ему были близки семейные узы, потому что звали эту новую пассию Марией де ля Бурдезьер и была она младшей сестрой Габриэллы. Как и старшая сестра, Мария имела грудь, которая ввела бы в искушение и святого, а одевалась она так, чтобы это ее сокровище не оставалось незамеченным.

Но у Генриха было полно других забот. Многие знатные люди королевства плохо воспринимали царствование бывшего еретика. В первых рядах недовольных стоял граф Овернский, незаконнорожденный сын Карла IX и Марии Туше и сводный брат Генриетты д’Антраг.

Заговорщики нашли поддержу за границей. Их, в частности, поддерживали король Испанский и герцог Савойский. У них было много сообщников и внутри страны, начиная с Франсуа д’Антрага и маршала де Бирона. Последний, соратник Генриха IV, покрывший себя славой на службе короля, решил, что его заслуги не были оценены по достоинству, и дал себя вовлечь в безумную авантюру, которая стоила ему жизни. План заговорщиков был проще некуда: уничтожить короля и дофина, а затем разделить между собой королевство на уделы. А все, что осталось бы от раздела пирога, должно было отойти во владение юного графа де Вернея, сына Генриетты и короля. Принимала ли «королева сердца» участие в этом заговоре? Вполне возможно, что принимала, с ее-то честолюбием и неразборчивостью в средствах. Но даже если она и не принимала прямого участия в подготовке переворота, невозможно допустить, чтобы она ничего не знала о планах заговорщиков, среди которых, напомним, были ее отец и брат. К счастью для нее, доверчивость короля была бездонным кладезем. Когда заговор раскрылся, Генрих отказался поверить в то, что любимая им женщина могла желать его смерти. Какая наивность! И какое опасное ослепление! Во всяком случае, когда осужденный на смерть Бирон был казнен, граф Ангулемский просидел в Бастилии всего лишь несколько недель, что вызвало гнев Марии Медичи, которая во всем винила брата «путаны». Она бросила мужу упрек в мягкотелости, а затем от слов перешла к действиям, последствия коих несколько дней «украшали» лицо короля.

Не больше повезло нашему бедолаге и с Генриеттой: вместо того чтобы продемонстрировать ему свою признательность, фаворитка захлопнула дверь перед его носом. А в оправдание сего афронта она привела доводы, весьма странные для женщины такого сорта: она не желала больше жить в смертном грехе! Наглость этой дамы воистину не знала границ! Но мало того, она пошла дальше и предложила Марии… стать отныне ее подругой. Флорентийка была не столь хитрой и заявила на это, что была «готова любить маркизу, как свою сестру»… А «сестра» тоже проявила уважение к семейным традициям, изменяя королю с одним из его кузенов, графом Суассонским. Этой связью маркиза в очередной раз смогла совместить приятное с полезным: она сделала Суассона не только своим любовником, но и сообщником в очень сомнительной операции, которая имела целью получение сборов от нового налога. Это было не только дерзким, но и совершенно незаконным делом, но король согласился… в обмен на «прощение» фаворитки. А крутить одновременно два романа было Генриетте вполне по силам. К несчастью для нее, Сюлли раскусил эту хитрость и воспротивился придуманной ею комбинации, чем навлек на себя ярость Генриетты: фаворитка не любила, когда ей мешали запускать руки в казну. Сюлли же послал ей в ответ письмо, в котором высказал все, что он о ней думал:

«Все, что вы говорите, мадам, было бы правильно, если бы Его Величество брал деньги на бирже, но снова потрошить кошельки торговцев, ремесленников, крестьян не представляется возможным. Именно они кормят короля и всех нас; с них достаточно одного господина, и они не хотят содержать еще и кузенов, родственников и любовниц».

Естественно, чтобы в очередной раз утешить ненаглядную, Беарнец прибегнул к средству, которое она любила больше всего: он отдал ей часть наследства своей недавно скончавшейся сестры Екатерины. Увы, ни одно из этих благодеяний, ни один из знаков внимания не смогли тронуть сердце фаворитки. Устраиваемые ею сцены, испускаемые ею вопли, эхо которых серьезно вредило репутации короля, так угнетали последнего, что Сюлли предложил ему переехать на некоторое время в его особняк при арсенале. Мало того, на короля вновь сплели сети заговорщики, в первых рядах которых опять стояли д’Антраги. На сей раз у Генриха больше не оставалось сомнений в причастности Генриетты к заговору. На допросе она упорно от всего отказывалась, а потом призналась, что состояла в компрометирующей переписке с королем Филиппом III Испанским, но лишь с той целью, чтобы обеспечить безопасность своих детей в случае, если Генрих будет убит, а в убийстве обвинят ее и ее семейство! Да-да, так вот прямо и сказала, читатель, ты не бредишь! И все же для того, чтобы вырвать из сердца Генриха эту гибельную страсть, нужно было нечто большее. Процитируем мнение Сюлли об этом достойном сожаления любовном приключении:

«Любовь, которую Генрих испытывал к мадемуазель д’Антраг, была одним из тех несчастных шуток судьбы, которые распространяют медленно действующий яд по всей жизни, потому что сердце, хотя и чувствует весь вред такой любви, но, увы, не имеет ни сил, ни желания вылечиться от нее. Сей муж исполнял все капризы, на которые была только способна гордая и честолюбивая женщина. Маркиза де Верней была достаточно умна, чтобы реально оценивать все влияние, которое она имела на короля, и использовала это влияние, чтобы приводить в отчаяние».

Сюлли не ошибся в своих выводах: покладистость короля не знала границ. Проведенное расследование доказало многочисленные измены маркизы как в области политики, так и в области чувств. Кроме уже упомянутого Суассона, она путалась с неким сеньором де Сигонем, а также с неизбежным Бельгардом. Решительно, его вкусы полностью совпадали со вкусами короля! Перед лицом таких признаний Генрих должен был бы покончить с роковой для него страстью. Ему удалось угрозами вырвать свое злополучное обещание жениться из рук Франсуа д’Антрага, которого он отправил в Бастилию вместе с его сыном графом Овернским. Вскоре их обоих приговорили к смертной казни, а Генриетте было предписано отправиться в монастырь в Турени. Но у Генриха не хватило мужества довести дело до заслуженного конца: Франсуа д’Антраг получил помилование и был сослан в его замок Маркуссис. Наказание его сыну было также смягчено, но ему предстояло провести в Бастилии двенадцать лет. Что же касается маркизы, то ей удалось остаться в Париже. В своем письме королю она выразила раскаяние и назвала себя «рабыней короля»! Генрих заглотил эту наживку. В октябре 1606 года, спустя год после описанных выше драматических событий, Беарнец написал ей: «Я люблю вас с еще большей страстью, чем раньше».

Не одно только семейство д’Антрагов испытало на себе снисходительность короля: принц Бульонский, также замешанный в заговоре, скрылся в столице своего государства[68] Седане. Генрих во главе своей армии выкурил его оттуда. Взяв его в плен и привезя в Париж, он поспешил простить и этого фигуранта. Да, действительно, доброта короля не знала границ, и Генриетта смогла еще раз ею воспользоваться. Пробыв в тени несколько месяцев, она снова появилась на людях осенью 1606 года, даже более уверенная в себе, чем раньше. Она без особого труда смогла снова занять свое прежнее положение и получить прерогативы «королевы сердца». В наглости своей она дошла даже до того, что стала принимать короля в своей спальне в Лувре, что, безусловно, приводило в отчаяние королеву. Беарнец снова почувствовал весь свой давний пыл к маркизе де Верней. Все письма, которые он ей посылал, начинались со слов «мое милое сердечко», «моя душечка» или «мое все», а заканчивались словами «миллион раз целую твоих мальчуганов».

Эта постоянно изливаемая королем нежность не смогла смягчить сердце фаворитки. Почувствовав, что избранный ею метод удачен, она продолжала то остужать любовника холодностью, то распалять его. А король продолжал вымаливать у нее ласки. Письмо, датированное осенью 1606 года, показывает нам состояние души этого вечного влюбленного:

«Сердечко мое, я так завидую подателю этого письма, который сможет вас увидеть. Я начинаю верить, что вы любите меня самого. Сердце мое, не сомневайтесь в том, что я люблю вас сильнее, чем весь мир…»

И еще одно столь же значимое письмо: «Я пожелал увидеть вас в моих объятиях сразу же, как увидел вас… Любовь моя, когда я сплю, все мои сны только о вас, когда я бодрствую, все мои мысли обращены к вам. Письму этому повезет больше, чем мне, поскольку оно будет спать с вами. Судите сами, завидую ли я ему. Доброй ночи, все мое, целую ваших мальчуганов миллион раз».

Эта столь шумно проявлявшаяся любовь не помешала, однако, королю сделать еще одного сына некой белокурой особе по имени Жаклин де Бюэль. Ребенка назвали Антуаном де Бурбоном, а потом он получил титул графа де Море. Мадам де Бюэль была столь же неверна королю, как и Генриетта д’Антраг, и изменила ему с принцем де Жуэнвилем, знатным лотарингским вельможей. Вечный повеса рассердился и поменял Жаклин на мадемуазель Шарлотту дез Эссар, которой подарил титул графини де Роморантен и по доброй традиции… ребенка. На сей раз родилась девочка, которую назвали Жанной-Батистой де Бурбон. Мадемуазель дез Эссар прикидывалась невинной овечкой, ей не составило труда убедить доброго Генриха в том, что это так и было. За это она была поселена во дворце и стала получать ренту. До тех пор, пока бывший любовник Шарлотты господин де Бомон не передал королю письма, которые эта «чистая девушка» написала ему во время их романа. Это открытие очень возмутило Вечного повесу: Шарлотта была сослана в монастырь… откуда очень скоро вышла, чтобы стать любовницей… архиепископа Реймса кардинала де Гиза. Как мы видим, в выборе любовников эта особа не придерживалась строгой системы.

В числе побед Беарнца не забудем упомянуть… сестру Генриетты Марию д’Антраг, которую до того «попробовал» все тот же Бельгард, верный соратник короля в этой области.

Все эти дамы, как мы видим, наградили короля наследниками. Незаконнорожденных детей Генрих одинаково любил и требовал, чтобы они воспитывались вместе с его детьми от Марии, что очень огорчало королеву, которую угнетала мысль о том, что ее отпрыскам приходилось жить вместе с отпрысками «путаны». Как и его мамаше, будущему Людовику XIII не нравилось то, что он был вынужден играться с братьями и сестрами «левой руки», но Генрих блаженствовал, глядя на свою маленькую семью.

После завершающего всплеска 1608 года страсть короля к Генриетте д’Антраг начала затухать. Неужели Генрих наконец-то увидел истинную сущность «королевы сердца»? На самом деле, он уже давно не питал иллюзий на ее счет, но у Генриетты, когда она того хотела, были эффективные средства для того, чтобы привлечь его к себе. Так что же произошло такого, что ее средства соблазна перестали работать? Конечно же, своими постоянными переменами настроения, своими ставшими известными изменами она в конце концов утомила Генриха. Но есть еще одна причина перемены отношения к ней короля. Эта причина была старой как мир: он влюбился в другую женщину, вернее, в девушку, даже совсем еще девчонку. Шарлотте де Монморанси было всего пятнадцать лет, но любовь, которую она внушила почти шестидесятилетнему мужчине, казалось, не испугала ее. Эта юная особа была очень развитой для своего возраста и, кроме того, сказочно грациозна. «Нельзя было найти ничего более прекрасного и более веселого», – сообщает нам поэт Малерб. Именно Малерба Генрих попросил написать эти стихи, которые он посвятил той, что стала последней любовью его жизни:

Когда красавицу, чье преступленье – моя страсть,

На алтаре для жертв увидел я, готовой пасть,

Как агнец для закланья,

Когда увидел, что пиратами похищена она

И переменчивой судьбой была обречена

На муки и страданья,

Несчастная излила криком боль свою:

«Алькандр, о мой Алькандр, избавь меня, молю

От бед, ведь ты так смел!»

Я в ярости хотел уж было за оружие схватиться,

Но остановлен был судьбой, и только слезам дал пролиться.

И это было все, что я сумел.

Как сказал поэт, судьбе не было угодно, чтобы Генрих сделал Шарлотту третьей «королевой сердца». Возможно даже, что он думал о том, чтобы сделать ее королевой Франции, и сделал бы это, если бы кинжал Равальяка не врезался между ним и его мечтой.

Многое было и будет написано об убийстве Генриха IV. Был ли поступок Равальяка, положивший 14 мая 1610 года конец одному из самых великих царствований в истории Франции, столь спонтанным, как можно было подумать? Вложил ли оружие в руку убийцы кто-то из многочисленных врагов короля? Автор не имеет намерения отвечать на эти вопросы и ограничится только выражением сожаления по поводу того, что хватило одного лишь встреченного на пути негодяя, чтобы погиб такой великий полководец, умелый политик, щедрый человек, великий король, каким был Генрих IV. Но есть еще одна причина для упоминания об этом драматическом эпизоде: для этого следует рассмотреть в свете сегодняшнего дня роль Генриетты д’Антраг. Но вовсе не для того, чтобы воздать ей почести. Оскорбленная тем, что король покинул ее, Генриетта снова начала плести интриги. Она снова приняла участие в заговоре, одним из руководителей которого стал ее отец. Хотя мы и знаем, что она была способна на самый дурной поступок, нельзя с достоверностью утверждать, что Генриетта могла быть замешана в заговор с целью убийства короля. Как справедливо заметил Филипп Эрланже, было много людей, для которых смерть короля стала подарком Провидения. Начиная с испанской партии и с Австрийского дома, против которого Генрих готовился начать военную кампанию. Однако, прежде чем закончить с Генриеттой д’Антраг, следует напомнить о показаниях, сделанных в ходе процесса над Равальяком, мадемуазель Жаклин д’Эскоман, которая некоторое время была в услужении у маркизы де Верней. По ее словам, на Рождество 1608 года маркиза тайно встречалась с герцогом д’Эперноном в церкви Сен-Жерве-де-Грэв. Бывшего фаворита Генриха III давно подозревали в в том, что он замешан в заговоре против короля. Целый час они с Генриеттой о чем-то шептались… Но давайте дадим слово самой д’Эскоман:

«Маркиза направилась сразу к столику, где сидел д’Эпернон… И тогда она велела мне встать позади их стульев из опасения, что их могли подслушать, и они стали обсуждать смерть короля… Спустя несколько дней после Рождества маркиза прислала ко мне изменника Равальяка; я приняла его, предложила ему откушать и выпить вина…»

Узнавшая эту страшную тайну, мадемуазель д’Эскоман вроде бы попыталась предупредить окружение короля, но ее никто не пожелал выслушать, а 30 июля 1610 года она была арестована и посажена в больницу для умалишенных до конца ее жизни. Говорила ли она правду или выдумала всю эту историю? То немногое, что о ней известно, не позволяет верить ей на слово, но то, что мы знаем о Генриетте д’Антраг, не дает нам права усомниться в этом обвинении…

Спустя некоторое время после смерти короля Генриетта вернулась ко двору, где Мария Медичи приняла ее как старую подругу. Это был один из необдуманных поступков королевы, которая, став регентшей, принесла Франции много бед.

Что же касается Генриетты, которой снова удалось выйти сухой из воды и остаться непричастной к той опасной игре, которую она же и затеяла, то ей суждено было умереть спустя двадцать три года, в 1633 году. Отметим любопытства ради, что ее мать Мария Туше, бывшая тайная советчица короля Карла IX, умерла только в 1638 году, когда появился на свет будущий Людовик XIV. Ей тогда было восемьдесят девять лет. Как мы видим, у некоторых фавориток шкура была столь же твердой, как и сердце…

5

Луиза де Лавальер —

«королева сердца», которая принесла в жертву свое сердце

Помимо многочисленных мелких интрижек, у Короля-Солнца было три «королевы сердца»: Луиза де Лавальер, Франсуаза-Атенаис де Монтеспан, Франсуаза де Ментонон. Последнюю он даже сделал своей супругой, правда морганатической. Почему же мы предпочитаем рассказать именно о первой из этих дам? Конечно, любой выбор делается произвольно и субъективно, но в том, что касается Луизы де Лавальер, мною руководила причина весьма серьезная: из всех «королев сердца» в нашей истории Луиза, несомненно, была единственной, что отдалась всей душой, без всякого расчета, без заботы о личной выгоде, руководствуясь лишь желанием любить человека, который ее соблазнил. Ее жизненный путь после того, как король перестал ее любить, показывает всю чистоту и искренность ее чувств. В тот день, когда прервалась страстная связь, соединившая ее и короля, жизнь для нее закончилась, и она стала в монастыре ждать освобождения и прощения ее греха. Никогда «королева сердца» не отрекалась с такой элегантностью и таким самопожертвованием. Пока Людовик XIV любил ее, они ни разу не подумала о том, чтобы воспользоваться своим положением ради собственной выгоды или ради выгоды ее родных. Аббат де Шаузи, бывший партнер короля по игорным утехам, и его брат Филипп дают нам ценное свидетельство о глубине ее чувств: «Она вся была замкнута в себе и в страсти, которая была единственной целью ее жизни. Она всегда хотела видеть объект своей страсти или думать о нем…» Ж.-К. Петифис в своей биографии Луизы де Лавальер не без основания утверждает, что именно о ней думал Расин, когда он вкладывал в уста Береники следующие стихи:

Вы сердце знаете мое, мой господин, могу сказать,

Что власти в жизни никогда не доводилось мне желать.

Ни пурпур Цезарей и ни величье Рима

Меня, вы знаете, не соблазняли, я глядела мимо,

Но я всегда, мой господин, всегда хотела быть любима.

Да, действительно, после таких честолюбивых душ и беззастенчивых сердец, какие были у Анны де Писсле, Дианы де Пуатье или Генриетты д’Антраг, кажется, что дышишь чистым воздухом, когда разговор заходит о нежной и ласковой Луизе де Лавальер. От нее исходила какая-то открытость, спонтанность чувств, что привлекало к ней с первого же знакомства. Она никогда не прибегала к кокетству, она была совершенно естественной, и в этом весь секрет ее трагедии. Процитируем еще раз аббата де Шаузи: «Она не была одной из тех безупречных красавиц, которыми часто восторгаются не любя. Она была очень душевна, и кажется, что именно про нее сказал Лафонтен: “В ней грациозности намного больше, чем красы”».

Мнение Шуази тем более нельзя назвать субъективным, что аббат – это ни для кого не было секретом – весьма мало интересовался женщинами. Есть и другое свидетельство, подтверждающее слова этого пастора:

«У нее прекрасная благородная фигура и нечто величественное в походке. В глазах ее читается некая истома, которая сразу же очаровывает тех, у кого сердце не из камня. У нее самые прекрасные и густые волосы в мире. Она нежна, имеет хороший вкус, любит книги и тонко судит о них. Она образованна, предупредительна, терпима, и во всем, что она делает, видно величие. У нее спокойный и ровный характер, она управляет собой так, что многие восхищаются ею и стараются с ней подружиться»[69].

Действительно, юная Луиза, не будучи совершенством в классическом понятии красоты, была прелестна. Эта наивность, эта нежность, которой было преисполнено ее сердце, находили свое выражение на ее лице и особенно в ее взгляде. В глазах, в которых все, кто ее знал, видели несравненную мягкость. Она слегка прихрамывала, но этот маленький недостаток ничуть не умалял грациозности ее походки и не мешал ей божественно танцевать.

В 1661 году, когда между ней и королем началась идиллия, увлекшая их в водоворот любви, ей было чуть больше семнадцати лет, детское очарование высвечивало нимб над всем ее поведением, равно как и над чувствами, которыми она проникалась раз и навсегда. Людовик тоже был молод – всего двадцать три года – и тоже еще питал иллюзии молодости. История еще не нарисовала портрет Короля-Солнца, что остался в памяти потомков: политика, интриги, честолюбие еще не сформировали вокруг него тот твердый панцирь, из которого он выходил чрезвычайно редко. Бросившись за своей необычайной судьбой, он еще не был готов сокрушать все, что стояло у него на пути. Короля-Солнца озаряло лишь лицо той, которую он полюбил. Не считая нескольких случайных любовных приключений, Людовик уже встретил свою любовь или, по крайней мере, считал, что встретил, в лице Марии Манчини, племянницы кардинала Мазарини. Из-за того что его вынудили по государственным соображениям отказаться от этой любви, сердце Людовика было ранено, и эта рана оставила глубокий шрам. Его встреча с Луизой де Лавальер случилась очень кстати и смогла восполнить потребность в восхищении, которую испытывают влюбленные, еще не порвавшие окончательно с юношескими мечтами. И именно потому, что она стала юношеской любовью, воспоминания о которой мужчины хранят в потаенных уголках души, Луизе де Лавальер не суждено было стать «королевой сердца», похожей на тех, что были до нее у других королей. От других фавориток ее отличала еще одна особенность: Людовик XIV был ее первым мужчиной, других не было ни до него, ни после… Исключительный случай. Как мы могли уже убедиться, королевские любовницы весьма редко стремились «блюсти себя».

Что касается фавориток, равно как и других любовных связей, которые были у большинства наших королей, читатель, возможно, будет удивлен регулярностью, с которой сменявшие друг друга владыки Франции изменяли своим супругам. Последние же редко платили им той же монетой. Ветреных французских королев можно перечесть по пальцам: три невестки Филиппа Августа, Изабо Баварская, безумная королева Марго… Итог весьма скромный. Конечно же, у Анны Австрийской был соблазн уступить ухаживаниям Бэкингема, а у Марии Антуанетты возможность ответить на страстную любовь Ферсена, но они на это не решились. Что же касается Жозефины де Богарнэ, она изменяла генералу Бонапарту, но оставалась верной императору Наполеону. Поэтому в плане житейской мудрости наши монархини дали много очков вперед своим мужьям. И это вызывает тем большее к ним уважение, что вокруг них гулял ветер распутства. Их родственницы и подруги не были столь совестливыми и не заставляли себя долго упрашивать, дабы предаться удовольствиям плоти. Удовольствиям, которые были вовсе не чужды королям. Впрочем, стоит ли за это осуждать наших монархов? Ведь как в то время заключались королевские браки? В постель принца клали юное создание, которое тот раньше никогда не видел. Часто оно было страшным как смертный грех и с куриными мозгами, не знало обычаев новой родины, монархиней которой оно потом становилось, а иногда не знало даже французского языка. У жениха никто не спрашивал его мнения, и часто ему приходилось ради брака по расчету жертвовать дорогим ему существом. Так было и в случае Людовика XIV и Марии Манчини… Как же в таких условиях мог юный принц, которого женили против его воли, проникнуться любовью к жене? И он продолжал не стесняясь утешаться на стороне. Конечно, со временем между монархом и его супругой возникала определенная нежность в отношениях. Кроме того, поскольку долг повелевал государю «произвести» как можно больше наследников, он продолжал наведываться в постель королевы. Но при этом ее постелью отнюдь не ограничивался.

Таким образом, с Луизой де Лавальер Людовик взял что-то вроде реванша за то, что его разлучили с Марией Манчини.

Откуда же взялась эта редкая жемчужина, чья невинность была столь удивительной при дворе с развращенными нравами? Возможно, родные пейзажи Турени с самого детства наполнили ее душу гармонией и чистотой. Дочь мелкого провинциального аристократа Лорана де Ла Бома Ле Блана, сеньора де Лавальер, она родилась в Реньи в небольшом поместье своих родителей. Семейство Лавальер не купалось в золоте, но жило счастливо. Это было простое счастье, где радости, даваемые природой, компенсировали роскошь, которую семья не могла себе позволить. Лоран де Лавальер был для дочери примером жизнерадостного философа, и этот пример наложил отпечаток на ее жизнь. Детские годы Луиза провела, если можно так выразиться, на лугу. Но это безоблачное существование было нарушено первым в жизни горем: когда ей было семь лет, внезапно умер отец. Чувствительная Луиза горько переживала утрату отца, с которым они жили душа в душу. Оставшись вдовой с двумя детьми – у Луизы был еще младший брат, – мать вскоре снова вышла замуж за дворянина из свиты Гастона Орлеанского, маркиза Жака де Сен-Реми. Отказавшись наконец от организации заговоров против королевской власти, герцог Орлеанский принялся перестраивать свой замок в Блуа, подарок его брата Людовика XIII, весьма щедрого к родственнику. Служебные дела вынудили отчима Луизы переехать в Блуа, и именно там наша героиня выросла и стала премилой девушкой, вызывавшей восхищение всех, кто с ней встречался. В своих «Мемуарах» мадам де Мотвиль, встретившая ее в те годы, нарисовала очаровательный портрет Луизы:

«Она была мила, – сообщает мемуаристка, – и красота ее подчеркивалась блеском белизны ее кожи, румянцем щек, голубизной очень ласковых глаз, красотой серебристых волос, которые дополняли красоту лица». Мадам де Мотвиль, как и многих других, поразил взгляд Луизы, настоящий источник чистоты. Этот взгляд взволновал молодого короля при первой их встрече. В то время ее друг детства Жак де Бражелон был уже во власти этих глаз. И они стали посылать друг другу письма, в которых молодой человек признавался девушке в своих трепетных чувствах, клялся в вечной любви, как это делают все молодые люди, еще не знающие, что вечность длится так долго, приносил клятвы тем более пьянящие, что переписка была тайной… Большего и не надо было для того, чтобы сердце Луизы начало учащенно биться и чтобы она почувствовала себя на седьмом небе от счастья. Но мать позаботилась о том, чтобы она спустилась на землю, и Луиза, как послушная девочка, не смевшая перечить мамочке, дала г-ну де Бражелону отставку! Но мы помним об этой любви благодаря Александру Дюма, который обессмертил имя виконта де Бражелона в своей трилогии о мушкетерах.

Но у Луизы не было времени оплакать свое первое любовное разочарование: Гастон Орлеанский переехал в Париж и разместился в своем Люксембургском дворце. Семейству Сен-Реми пришлось последовать за ним, и девушка внезапно окунулась в светскую жизнь, которая удивила ее и очень ей понравилась. Молодые люди, что шептали на балах ей галантные мадригалы, были очаровательны, но им не удалось поколебать добродетель Луизы. Сама того не сознавая, она берегла себя для большой любви… А Людовик XIV совсем незадолго до этого отказался от своей большой любви: подчинившись воле матери, он женился на инфанте Испанской Марии-Терезе. Все встало на свои места, и Мазарини смог испустить вздох облегчения, который стал его последним вздохом! После смерти кардинала в 1661 году образовалась пустота как в сердце королевы-матери Анны Австрийской, так и в ведении государственных дел, и эту пустоту молодому королю пришлось постепенно заполнять. Решив последовать примеру брата, Месье[70] тоже взял в жены королевскую дочь. Ею стала принцесса Генриетта Английская, чей отец король Карл I погиб на плахе. Мрачный, но, к счастью, единственный эпизод такого рода в истории британской монархии… Дата свадьбы – 1 апреля 1661 года – несколько символична, поскольку нам известно, что Филиппа Орлеанского мало привлекали женщины. Что, впрочем, не помешало ему жениться дважды и произвести на свет многочисленных отпрысков. Решительно, государственные интересы способны совершать чудеса!

Эта столь необычная женитьба романтической принцессы и… или… «мужчины», который нравился самому себе только в женских одеждах, наложила свой отпечаток на судьбу Луизы де Лавальер. Случай, этот затейливый и непредсказуемый режиссер человеческих судеб, решил сыграть очередную шутку: мадам де Шуази[71] была одной из тех интриганок, которые в множестве своем роятся вокруг королевской семьи. Именно она рекомендовала Луизу новой герцогине Орлеанской. Генриетта была очарована наивным обликом девушки и сделала ее своей фрейлиной. Для юной провинциалки, привыкшей к монотонной жизни, это было ослепительно: каждый день она бывала при самом престижном дворе Европы, жила среди этих знатных элегантных дам и среди этих знатных высокомерных кавалеров. Более того, она имела возможность приблизиться к живому юному богу, который правил всем этим зачарованным миром. Да, Провидение в лице старой сплетницы графини де Шуази предоставило ей неожиданный шанс! По крайней мере, так она считала… Да разве могла она, невинное дитя, предположить, что под блестящей внешностью, под сверканием золота эти благородные господа и эти высокородные дамы скрывали, в большинстве своем, лицемерие, алчность, жадную тягу к почестям и деньгам, были готовы ради достижения своей цели идти по трупам соперников и соперниц. Как она могла предполагать, что под этими угодливыми улыбками, игривыми комплиментами, заверениями в любви и дружбе, клятвами в верности текли реки дегтя, потоки коварства, зияли пропасти лжи? Нет, простодушная душа Луизы и представить не могла, какие опасности ее подстерегали, и не могла предчувствовать, что она стоит на пороге большой и единственной любви своей жизни…

Случай, который привел ее в переднюю золовки короля, припас для нее театральную сцену. Нам уже известно, что Людовик XIV женился на инфанте Марии-Терезе только по принуждению и что этот брак ничуть не умерил его донжуанский пыл. Со своей стороны, новая королева, как добрая испанка, воспитанная в строгом католическом духе, считала своим священным долгом любить мужа и смотреть только на него. Больше того, она, не зная нравов французского двора, была уверена в том, что супружеская верность мужа столь же нерушима, как и ее собственная. Каждую ночь, лежа в кровати, она ждала, что он придет к ней, а не дождавшись его, спокойно засыпала сном праведницы. Но пробуждение ее было ужасным.

Не испытывая к жене ни малейшего влечения, король внимательно наблюдал за балетом соблазна, который танцевали вокруг него молодые придворные дамы, и вдруг воспылал любовью к одной из них… Причем к той, которую выбирать ему не следовало бы: к Мадам, своей золовке, герцогине Орлеанской или, если хотите, Минетт для близких ей людей! Естественно, королю очень захотелось стать ей намного ближе! Минетт не была красавицей: тощая как скелет, с вытянутым лицом, она не представляла собой ничего особенного, но, узнав ее получше, всякий пленялся ее редкостным, удивительным очарованием. Кроме того, она была кокеткой и считала всех встречавшихся ей молодых и красивых мужчин своей потенциальной добычей. А для «королевской» добычи она приберегла особые формы кокетства. Впрочем, ее можно понять: она также была жертвой государственных интересов, а замужество с Филиппом Орлеанским обернулось полным провалом. Надо сказать, что Мсье не был примерным мужем: мало того что он не питал тяги к женщинам, но женитьба по принуждению сделала его характер еще более гнусным. Он ко всему придирался, выказывая гнев избалованного ребенка. Что же касается его внешнего облика, то он был не лучше характера, если верить свидетельству принцессы Палатинской, его второй жены, приведенному Жаном-Кристианом Птифисом:

«Мсье был низкорослым и рано располневшим, с длинным вытянутым лицом, большим носом и маленьким ртом с гнилыми зубами. Чтобы казаться выше ростом, он носил обувь на высоких каблуках, что при его упитанности придавало ему нелепый вид голенастой птицы…»

Если к этому добавить многочисленные драгоценности, перстни, колье, браслеты и его тягу к женским нарядам, то можно понять, почему бедная Генриетта искала утешения на стороне, в частности у короля. А тот быстро попался на крючок. Вначале их отношения ограничивались шутливыми разговорами, но потом молодые люди занялись кое-чем посерьезнее.

У принцессы наготове было много приемов для того, чтобы заставить потерять голову юнца, не слишком искушенного в любви. В результате отношения монарха и его золовки вскоре стали темой для пересудов всего двора. По правде говоря, оба наших героя и не думали прятать свои чувства: Людовик потому, что был слишком счастлив, чтобы скрывать свое счастье, Генриетта потому, что была очень горда своей победой. Все это очень не понравилось королеве-матери, и она устроила сыну серьезный нагоняй. Что же касается Мсье, он, как ни странно, взревновал. Единственным человеком, кто ничего об этом не знал, была, как водится, жена короля, которая на чужбине жила замкнуто в своих покоях в окружении только своих испанских служанок и своего духовника… Поскольку влюбленные не были намерены прерывать свою идиллию, для того чтобы положить конец слухам и успокоить разом Анну Австрийскую и Филиппа Орлеанского, Мадам придумала простой, как все гениальное, ход: а что, если Людовик сделает вид, будто увлечен другой женщиной, более низкого происхождения, обычная история для королей? Монарх тотчас же согласился с этим планом. Оставалось только найти подставную избранницу его сердца. В кандидатках на удовлетворение королевского желания недостатка не было. Для того чтобы удачнее ввести в заблуждение свое окружение, Мадам и король остановили выбор на трех фрейлинах принцессы. Среди этих трех избранниц была семнадцатилетняя девушка, чья внешняя привлекательность сочеталась с застенчивым нравом и элегантностью одежд: мадемуазель де Лавальер. Но Людовик еще не знал того, что Луиза уже много месяцев была в него влюблена! Эта была любовь, обреченная на неудачу, девушка глубоко прятала ее в своем восторженном сердце подростка, даже не смея надеяться на взаимность. Можно себе представить, что она почувствовала, когда король сделал вид, что заинтересовался ею. Вначале она просто не поверила, подумала, что Людовик решил поразвлечься, как он часто делал это с населявшими двор придворными красотками. Получив первой письмо от короля, она с достоинством отказалась его прочесть, но, когда Людовик прислал второе письмо, она сунула его за корсаж, а ночью, оставшись одна в своей комнате, прочла его с таким волнением, что не смогла сдержать слез. Впрочем, монарх был не единственным мужчиной, который приударял за этой красивой фрейлиной. Своим умным выражением лица, хотя и не стремясь к этому, Луиза смогла уже вскружить головы многим. Среди кандидатов на ее благосклонность были молодой дворянин Ломени де Бриен, а также юный красавчик граф де Гиш, покоритель множества сердец, в том числе… герцога Орлеанского. Однако оба они сочли за благо отойти в сторону, когда заметили, что в ряды поклонников Луизы встал и Людовик XIV. Но их присутствие, пусть и эфемерное, рядом с девушкой открыло королю глаза и вызвало его ревность. То, что поначалу считалось игрой, внезапно обернулось ослепительной реальностью для его сердца: он влюбился в мадемуазель де Лавальер! А Генриетта сама угодила в расставленную ею ловушку. Будучи очень чувствительной, она не замедлила заметить перемены в поведении короля, что очень ее озадачило. Ее удивило больше всего то, что вместо того, чтобы незамедлительно и открыто проявлять к Луизе заранее оговоренное ими чувство, имевшее целью отвести от принцессы все подозрения ее окружения, Людовик, напротив, повел себя с девушкой очень сдержанно. Но Мадам еще не знала того, что эта сдержанность была только фасадом и что молодые люди почти каждый вечер встречались в парке дворца Фонтенбло, где в то время находился двор. Действительно, после непродолжительного сопротивления Луиза открыла шлюзы своего сердца и горячо отдалась чувству, о котором так долго молила Бога. Естественно, эта новая любовь отразилась на поведении короля по отношению к Генриетте, и она в конце концов обо всем узнала. Ее унижение было столь же велико, как и ее ярость. Ныне нам с вами придется напрячь воображение, чтобы представить себе надменность, самоуверенность, высокомерие крупных вельмож того времени и понять, что тогда почувствовала Минетт: ей изменили, да еще с ее же служанкой! Именно так она относилась к своим фрейлинам! Она поняла, что ее грубо столкнули с пьедестала, и при всем при том она даже не могла излить свою злость на короля, поскольку этого ей не позволял этикет. В ее распоряжении было одно лишь средство: месть. И она использовала его, отдавшись первому попавшемуся «добровольцу». Им оказался как раз Арман де Гиш, всегда готовый оказать услугу в затруднительном положении.

Это может показаться парадоксальным, но если Генриетта почувствовала себя униженной тем, что ее предпочли ее же фрейлине, ее муж, поднявший столько шума, когда узнал о связи жены со своим братом, тоже стал возмущаться новой связью короля. Он тоже посчитал себя обиженным тем, что любовник его жены бросил ее ради какой-то соперницы, ниже ее по положению! Можно подумать, что разыгрывался какой-то водевиль, водевиль, который еще продолжился после того, как несчастный Филипп обнаружил, что жена избрала оружием мщения его «дружка» де Гиша! Тут еще вмешалась и Анна Австрийская: ей тоже не пришлось по душе новое любовное приключение сына. В общем, все стали плести сети заговора для того, чтобы помешать королю любить в свое удовольствие, но в характере наивного влюбленного, стоявшего еще на пороге взросления, уже просматривались черты абсолютного монарха, который не позволял никому навязывать ему свою волю. И только в области чувств он не имел еще достаточного опыта. Но Луиза своим нежным присутствием восполнила этот пробел. Наивность, которая от нее исходила, ангельский характер, который читался в ее взгляде, искренность, которая в ней угадывалась, стали в итоге более действенными средствами в деле соблазнения короля, нежели ужимки и интриги кокеток, с которыми ему до этого приходилось иметь дело. Он с радостью обнаружил в Луизе женщину, которой, по его мнению, на свете не было. Во всяком случае, такую женщину он еще не встречал в своем окружении. Со своей стороны, Луиза жила как в сказке, и почему ей было бы не исполнить желания Людовика, раз она любила этого человека и никогда не полюбит другого? Но даже если влюбленные и решили отдаться своему взаимному желанию, им еще нужно было найти для этого удобное место – задача не из легких. Его Величество постоянно находился под присмотром нескромных глаз. К счастью, влюбленных всегда охраняет Провидение. Цитируя летопись тех времен, Жан-Кристиан Птифис рассказал нам об обстоятельствах, которые способствовали свершению этого счастливого события:

«Однажды вечером, в конце июля, услужливый Сент-Эньян предоставил в их распоряжение свою комнатку на последнем этаже дворца. Туда взволнованная и трепещущая Луиза пришла на свидание с королем, и наконец, произнеся слова “будьте снисходительны к моей слабости”, она оказала ему ту очаровательную услугу, которую вымаливают мужчины. Никогда еще девушка не прославляла так уходящую невинность».

Какое-то время «победа» короля оставалась для всех тайной. Все, кто окружал эту парочку, не могли не заметить влечения Людовика к девушке, но никто еще не знал, что его воздыхания увенчались успехом. Это объясняет оплошность Никола Фуке. Разве решился бы даже богатейший суперинтендант финансов приударить за Луизой, если бы знал, что перешел дорогу королю? Позднее, когда пришло время сведения счетов, эта оплошность дорого ему стоила. Совершенно не зная характера Луизы, он попытался передать ей через сводницу крупную сумму денег. Возмущенная Луиза поставила эту женщину на место. А та весьма раздраженно доложила Фуке о своей неудаче в таких горьких выражениях:

«Я не могу не злиться, вспоминая о том, как эта юная девица обошлась со мной. Для того чтобы добиться ее расположения, я стала расхваливать ее красоту, которая, однако, не столь уж безупречна (sic!), а затем сказала ей, что вы припасли для нее двадцать тысяч пистолей. Она рассердилась на меня, сказала, что и двести пятьдесят тысяч ливров не заставят ее совершить ошибку, и повторила мне это с такой гордостью, что я испугалась, как бы она не рассказала об этом королю. А посему следует принять меры предосторожности. Не могли бы вы сказать ему, чтобы ее опередить, что она попросила у вас денег и что вы ей отказали? Это могло бы свести на нет все ее возможные жалобы».

Это письмо проливает свет на ту обстановку мерзких интриг, в которой пришлось оказаться юной Луизе в то время, когда она еще не была официальной фавориткой короля. Не созданная для подковерной борьбы, где все средства хороши, девушка действовала рефлекторно и рассказала обо всем королю. Король-Солнце, как он это доказал впоследствии, обладал избирательной памятью: он охотно забывал все благодеяния, но всегда помнил об оскорблениях его достоинства. Позднее ошибка Фуке дополнила и без того серьезные обвинения против суперинтенданта финансов.

Это происшествие было не единственным облаком, которое портило счастье Луизы: когда король был вынужден уехать из Фонтенбло, она погибала среди враждебного ей окружения, где Мадам вела против нее свою коварную игру. К счастью, отсутствовал Людовик недолго. Влюбленный еще сильнее, чем всегда, он бросил свою карету, вскочил на коня и примчался в Фонтенбло. Волнения встречи, горячие тайные объятия были, увы, прерваны проклятой Мадам, которая надумала переехать в свой замок Сен-Клу и, естественно, забрать с собой своих фрейлин. Эта новая разлука разбила влюбленным сердца… и дала Людовику возможность проявить завидную прыть: путь от Фонтенбло до Сен-Клу он смог проделать за одни сутки. Генриетта внезапно отказалась от мелочной мести и вернулась в Фонтенбло. А влюбленные смогли снова отдаться страсти… стараясь по-прежнему не выдавать себя королеве Марии-Терезе, чтобы ее не волновать: в ноябре 1661 года испанка подарила французской короне наследника престола. Родившемуся тогда дофину Людовику не пришлось царствовать, он умер на несколько лет раньше отца, который, как мы знаем, прожил очень долгую жизнь.

Это рождение – так и хочется написать «это событие», поскольку появление отпрысков было обычным делом в многодетных королевских семьях, – не потревожило любовников – они продолжали встречаться тайно. У Людовика XIV еще пока не развился комплекс превосходства, который потом позволил ему пренебрегать общественным мнением и действовать в угоду своему удовольствию. Луизе было трудно скрывать свое счастье, ей хотелось поделиться тайной с какой-нибудь отзывчивой подругой. Желание вполне естественное для юной девушки в той блаженной поре, когда еще смотрят на мир сквозь розовые очки. И тогда она выбрала для своих откровений мадемуазель Анну де Монтале, которая тоже была фрейлиной герцогини Орлеанской и сумела втереться в доверие к Луизе. Увы, в наперсницы сия особа не годилась. Анна де Монтале была интриганкой и неисправимой болтушкой: она рассказала Луизе про интрижку Генриетты и красавца де Гиша, а Луиза случайно проговорилась об этом королю. Несмотря на то что тот сам уже снискал благосклонности своей золовки, он не смог вынести того, чтобы простой дворянин наставлял рога его родному брату, – дело касалось королевского достоинства! Пока рога наставлялись в кругу семьи, честь не была затронута! Людовик засыпал Луизу вопросами, но девушка, сохраняя верность своей госпоже, ничего не сказала, и чем настойчивее король ее расспрашивал, тем упорнее Луиза отмалчивалась. Нетерпеливый от природы, Людовик вскипел и покинул девушку, даже не удостоив ее на прощание взглядом. Это была их первая ссора. Экзальтированная натура Луизы сделала из нее трагедию: всю ночь в своей комнате замка Тюильри заплаканная девушка прислушивалась к малейшему шороху в коридоре, надеясь, что любимый вот-вот к ней вернется. Но прождала напрасно. И тогда, утром следующего дня, не отдавая себе отчета в своих поступках, с отчаянием в сердце, Луиза помчалась через весь Париж на холм Шайо в монастырь Благовещения. Там, обессилевшая от бега и печали, она упала, потеряв сознание, у ног Богоматери. Луиза совсем не случайно пришла искать убежища в святую обитель. С самого начала ее идиллии с королем угрызения совести часто заставляли ее обращаться к Богу. Она сознавала, что отдаваться женатому мужчине грех, но любовь ее была сильнее раскаяния. И если время от времени ей приходила в голову мысль о том, чтобы порвать незаконную связь, то сделать это у нее не хватало ни воли, ни смелости. Но со временем совесть ее говорила все громче и громче, и настал день, когда у нее хватило сил наконец решиться. И поэтому в ту ночь, когда ей показалось, что Людовик ее бросил, она, естественно, пришла просить помощи у монашек.

А в это самое время в Тюильри король сильно волновался, не обнаружив Луизу в прихожей Мадам. Не имея сил больше терпеть, он поинтересовался, где она, и вскоре узнал, что девушка ушла в монастырь. И тогда, повинуясь непреодолимому движению сердца, наплевав на то, что подумают об этом люди, он вскочил на коня и поскакал во весь опор в деревню Шайо. Монашки насмерть перепугались, когда увидели у дверей своей обители короля, потребовавшего, чтобы его незамедлительно проводили к Луизе. А то, что засим последовало, довело Христовых невест до обморока: влюбленные, обнявшись, стали лить слезы, покрывать друг друга поцелуями (это в монастыре-то!) и давать друг другу клятвы верности. Людовик со свойственным молодости пылом без труда сумел найти слова, которые успокоили Луизу. А та, со своей стороны, попросила его простить ее за то, что она не рассказала ему сразу же об отношениях Мадам и де Гиша. После столь пламенных объятий Людовик послал за каретой, которая отвезла Луизу в Тюильри.

Этот первый кризис в отношениях между любовниками, как это часто бывает, только укрепил их связь. Он показал силу их взаимной привязанности и еще больше изолировал их от окружающего мира, от двора, где безудержная погоня за почестями и удовольствиями отринула всякую мораль. Королю и Луизе суждено было вскоре получить тому еще одно доказательство. Несмотря на то что любовная связь короля держалась в тайне, о ней все же было известно камарилье, у которой этот роман вызывал зависть. И несчастной Лавальер пришлось пожинать ее плоды. Для этих завистников она стала препятствием, которое надо было убрать, чтобы снова завоевать милость короля. Наиболее влиятельными врагами, желавшими ей зла, были Генриетта Орлеанская и графиня Суассонская. За несколько лет до этого, в те времена, когда она звалась еще Олимпией Кончини, на мадам де Суассон в числе многих прочих дам пала страсть Людовика. Графиня чувствовала себя уязвленной новым выбором короля и вместе со своими подругами стала размышлять, как бы избавиться от соперницы. Проще всего было спровоцировать скандал, предупредив королеву анонимным письмом. Так они и поступили. Но графине и ее сообщницам не повезло: письмо попало в руки Анны Австрийской, которая, давно закончив с альковными интригами, поостереглась показывать письмо своей невестке. Но зато рассказала об этом сыну и попросила его вести себя осторожнее, чтобы сохранить покой супруги. А королева, повторим еще раз, была единственной при дворе, кто ничего не знал о похождениях Людовика – ведь она продолжала жить затворницей, встречаясь лишь со своим духовником и с монашками, которые наведывались к ней чуть ли не ежедневно.

Но тут над Луизой нависла новая опасность в лице аппетитной на вид фрейлины королевы Анны де Ламот-Уданкур. Все та же, решительно-неутомимая, Олимпия де Суассон подсунула дамочку Людовику, а тот и клюнул на эту удочку, несмотря на любовь к Луизе: однолюбом Король-Солнце никогда не был. Для того чтобы сильнее возбудить интерес к себе своего венценосного воздыхателя, его новая пассия использовала игру на контрастах, то разогревая его чувства, то охлаждая их. Она писала королю страстные любовные письма, а когда он пытался перейти к действиям, она остывала. Она заявила ему, что уступит… только в том случае, если он бросит мадемуазель де Лавальер! Людовик оказался в очень трудном положении, когда нужно было выбирать между желаниями и чувствами. И тогда мать в очередной раз открыла ему глаза. Выбрав наименьшее зло, она поняла, что королевству ничего не угрожало со стороны честной и совестливой Луизы, и поэтому без труда убедила сына в том, что им просто играли. Оскорбленный король вернулся к Луизе, которую эта история заставила сильно страдать и которая была на седьмом небе от того, что любимый снова вернулся к ней, и вернулся, еще сильнее пылая страстью, как это всегда бывало после каждого его приключения на стороне… До того самого дня, когда одним из этих «приключений» не стала Франсуаза-Атенаис де Монтеспан…

Осенью 1662 года королева Мария-Тереза вышла наконец из ступора, в котором пребывала с самой свадьбы. Остается только догадываться, где произошла утечка информации, но ей вдруг стало известно о связи мужа с «этой девкой», как она назвала свою соперницу. Это открытие королевы не имело, впрочем, никаких последствий: Людовик и слышать не хотел о том, чтобы отказаться от женщины, которую он продолжал любить с такой страстью. Что же касается Луизы, то несмотря на то, что ее все больше и больше мучили угрызения совести, она продолжала обожать Людовика. Она была счастлива только тогда, когда он был рядом. А поскольку Людовик, со своей стороны, все чаще и чаще искал случая увидеться с ней наедине, об их романе судачил весь двор. Поэтому-то накануне карнавала в январе 1663 года и большого праздника, в котором, согласно обычаю того времени, король должен был играть в спектакле, одетый пастухом, постановщик праздника поэт Бенсерад позволил себе сделать прямой намек на фаворитку, которая тоже должна была выйти на сцену в костюме очаровательной амазонки:

Прекраснее пастушки, право, нет,

Да кто ж посмеет это отрицать?

Но пресса не спешит лить на нее свой свет,

Хотя по ней не можно не вздыхать.

Истомой сладкою глаза ее лучатся,

Пусть с виду не понять, кто этому причина,

Но если б кто сумел в глубинах сердца покопаться,

Легко какой-нибудь нашелся бы мужчина.

Но, впрочем, стоит ли об этом продолжать?

Ведь слишком хорошо не скажешь про нее.

Во всей округе, право слово, не сыскать

Отзывчивее сердца, чем ее[72].

Другой поэт по имени Лоре добавил комплиментов девушке, описав ее появление на сцене следующими стихами:

Де Лавальер предупредительна,

В манерах очень обходительна

И с виду ну просто божественна,

Пастушкой танцует торжественно.

Потом вдруг меняет свой ритм и в нем

Уже амазонкой танцует с копьем.

Осанку и гордость не прячет,

Как мячик хорошенький скачет[73].

Так, постепенно, «королева сердца» стала выходить из тени, где находилась до того времени. Однако ее присутствие рядом с королем не вызвало столько шума и не спровоцировало столько комментариев, сколько вызвало восхождение на «трон чувств» той, которая ее сменила, маркизы де Монтеспан. Это стремление не показывать чувства на людях объясняется, безусловно, характером мадемуазель де Лавальер и тем, что она предпочитала вести как можно более простой образ жизни. Кстати, позднее, когда Людовик XIV взялся за написание своих мемуаров, он высказал что-то вроде самокритики, утверждая при этом, что никогда не ставил государственные дела в угоду личным удовольствиям. Неохотно согласившись с тем, что он подавал дурной пример, король поведал, что «государь всегда должен быть образцом добродетели, лучше если бы он был абсолютно лишен слабостей, свойственных простым смертным, тем более что ему известно, что слабости эти не останутся тайными».

Король, однако, полагал, что его «заблуждения»[74] не имели слишком серьезных последствий, и добавляет рекомендацию, которую, принимая во внимание все его поведение в молодые годы, мы понимаем только задним числом: «Надо, чтобы время, которое мы посвящаем нашей любви, не было в ущерб нашим делам, требующим упорной работы… Есть еще одно соображение, более деликатное и более трудновыполнимое, которое состоит в том, что, отдавая наше сердце, мы должны оставаться хозяевами нашего разума, отделяя нежности любви от решительности монарха, и в том, что красота, доставляющая нам удовольствия, никогда не должна иметь право говорить с нами о наших делах и о людях, которые нам служат…» Король советует опасаться ловкости женщин, ибо те подталкивают любовников к «неосознанному принятию решений, которые прелестницам выгодны».

Создается впечатление, что Людовик не строил иллюзий относительно своих многочисленных любовниц, когда обвинил их в том, что они «плели интриги и имели тайные связи». Принц, который не будет опасаться их происков, поступит, по мнению короля, весьма неосторожно, потому как «у них всегда наготове какой-нибудь совет, касающийся их возвышения или сохранения их места». Умение противостоять разным опасностям, которые они таят, кажется Людовику «такой абсолютной необходимостью, и именно несоблюдение мер предосторожности приводило к печальным последствиям в нашей истории: брошенные дома, опрокинутые троны, разоренные провинции, рухнувшие империи…».

Король-Солнце по большей части придерживался этих советов, оправдав тем самым свое знаменитое изречение: «Государство – это я!» И все же он сделал несколько исключений ради семьи Атенаис де Монтеспан. Да и Франсуаза де Менте-нон тоже несколько раз повлияла на выбор королем своих министров. Правда, из положения «королевы сердца» она была повышена до морганатической королевы. Начиная с того «повышения» она приложила все силы для того, чтобы замучить «мужа» советами, часто совершенно вредными. Став впоследствии набожной, надев на себя тогу строгости нравов, столь сильно разнившуюся с ее поведением в молодые годы, когда она была всего лишь прекрасной Франсуазой Скаррон, мадам де Монтеспан оценивала людей и события только с точки зрения своего псевдорелигиозного ханжества. За это поведение она получила от Филиппа Орлеанского, племянника короля и будущего регента, нелицеприятное прозвище «старая черепаха». Однако и при Монтеспан, и при Ментенон король всегда оставался хозяином страны, как это было и при Лавальер. При Луизе это ему не составляло никакого труда, поскольку наше милое дитя никогда ничего не просило ни для себя, ни для своих близких. Согласитесь, странное поведение для фаворитки, ведь мы уже видели, да и еще увидим, что каждая из ей подобных, достигнув вершин королевского расположения, думала только о том, чтобы набить поскорей свои карманы и карманы своей родни.

Действительно, Луиза взяла за правило отказываться от любого подарка. Понимая свое щекотливое положение, она была сдержанна, скромна, особенно в присутствии королевы, у которой не было ни малейшего сомнения в природе отношений мужа и этой девушки. Луиза еще больше почувствовала себя виноватой, когда она поняла, что забеременела. В то время Людовик XIV еще не был уверен в своем всевластии, чтобы выставлять своих внебрачных детей на всеобщее обозрение. И поэтому ребенок Луизы был рожден в обстановке секретности. Естественно, ей пришлось оставить службу у Мадам и переехать в дом, что купил для нее король рядом с Пале-Роялем. Таким образом, эта парочка думала скрыть от всех интересное положение Луизы, которая все еще продолжала оставаться «мадемуазель». Но шила в мешке не утаишь, поползли слухи. В своем дневнике Лефевр д’Ормессон не постеснялся открыть тайну, которая таковой уже и не была:

«Вот начало романа, – комментирует он. – Эта история касается мадемуазель де Лавальер, которая, как утверждают, родила ребенка. Вот что мы имеем и о чем все говорят: мадемуазель де Лавальер уже долгое время живет замкнуто, никуда не выходит, постоянно носит домашний халат. По возвращении из Венсенского замка король поселил ее в особняке Бриона и удалил ее от Мадам. Долгое время она, ссылаясь на недомогание, вообще не выходила из дома, а все, кто приходил к ней по вечерам поиграть в карты, видели ее постоянно лежащей в кровати. Правда также в том, что четыре дня никто ее вообще не видел, а потом все снова увидели ее в постели, как и раньше. Добавим к этому, что в среду утром господин Кольбер вошел в покои короля, когда тот был еще в постели, и долго с ним говорил».

Лефевр д’Ормессон говорит о каком-то романе, можно подумать, что мы и впрямь имеем дело со сценой из романа о рыцарях плаща и шпаги, пера Дюма-отца или Зевико: в ночь с 18 на 19 декабря 1663 года очень известный в то время хирург Буше принял у Луизы роды. Но молодая мать не испытала счастья подержать на руках новорожденного: едва ребенок появился на свет, доктор Буше завернул его в простыню и быстро унес в сад Пале-Рояля, где передал в руки таинственному незнакомцу, и тот скрылся с ее младенцем. Чтобы оправдать свое отсутствие дома в течение нескольких часов, доктор Буше выдумал нелепую небылицу о своем похищении… Итак, честь была спасена, и, несмотря на бледность лица, Луиза могла снова появиться при дворе.

Не рождение ли этого ребенка, которого пришлось срочно куда-то спрятать ради соблюдения приличий, заставило Людовика XIV испытать угрызения совести? Не показалась ли ему несправедливым наказанием та жизнь в затворничестве, что по его милости несколько месяцев вела Луиза? Почему женщина, которую он так любил, которая ничего у него не потребовала за три года восторженного созерцания его, должна была таить ту благодатную роль, которую она при нем играла? Внезапно, отбросив всякую осторожность, король объявил придворным, что отныне мадемуазель де Лавальер занимает место фаворитки. Возобновив любовную традицию своего деда Генриха IV, Людовик завел себе первую «королеву сердца». Выйдя из тени, Луиза предстала перед придворными, которые еще накануне старались ее игнорировать. В трогательном рвении, они развернулись на сто восемьдесят градусов и стали толпиться вокруг девушки, засыпая ее комплиментами и выражениями преданности.

Со своей стороны, Луиза не очень обрадовалась этой новости: склад ее характера, как мы уже видели, не располагал ее к поискам почестей. Кроме того, она опасалась слухов и зависти к чести, которой она удостоилась. Как юной Луизе хотелось, чтобы любимый ею мужчина не был французским королем! Но Людовик XIV был королем и имел намерение им оставаться: он доказал это, перестав скрывать выбор, сделанный его сердцем. Об этом положении дел свидетельствует папский легат кардинал Киджи:

«Лицо, которое больше других пользуется благосклонностью короля, зовут мадемуазель де Лавальер, – сообщает понтифику Его Преосвященство. – Привязанность Его Величества к этой мадемуазель длится уже три года без какого бы то ни было охлаждения чувств. Ее красота превосходит красоту молодой королевы, и французы в шутку говорят, что сей достойный выбор доказывает хороший вкус Его Величества. Но по ее[75] лицу не скажешь, чтобы она гордилась благосклонностью короля, который ежедневно приходит повидаться с ней. Король ничуть не беспокоится о том, что могут сказать о нем из-за этой привязанности. Его даже часто видят в карете вместе с Лавальер»[76].

Официальное признание любовной связи короля, естественно, вызвало волнение в его окружении: Анна Австрийская плакала и не скупилась в упреках сыну; у Марии-Терезы, в очередной раз беременной, случился нервный срыв; духовник короля пригрозил ему адским огнем… если он не потушит преступный огонь в своей душе. Но король не обратил на все это ни малейшего внимания и с головой ушел в удовольствия, которым он с таким размахом стал предаваться в годы своего правления. Что же касается французского народа, то, инстинктивно становясь на сторону влюбленных, он одобрил выбор своего государя, тем более что впервые в истории фаворитка не опустошала государственную казну… Песенка, которая в то время слышалась на парижских улочках, свидетельствует о благосклонном отношении общественного мнения к новой «королеве сердца»:

Блондинка красивая, ладная,

Прикован к любовнице взгляд

В мире прекраснейшего короля

Вот уж три года подряд.

Невестке и теще даю я пример,

По-прежнему любит меня кавалер,

Поскольку зовут меня Лавальер.

Таким образом, то, что королевская семья вначале считала простым мимолетным увлечением, стало делом весьма серьезным. В начале 1665 года новым доказательством тому стало рождение еще одного ребенка. Однако и теперь его появление на свет было окутано тайной, и Кольбер, как и в прошлый раз, взялся организовать еще одни подпольные роды. Что и говорить, к обязанностям главного финансиста эта миссия имела весьма отдаленное отношение. Сегодня невозможно даже вообразить, чтобы один из министров взялся бы оказать подобную услугу президенту Франции! Но это доказывает одновременно, что король очень доверял своему вельможе и что тот сумел сделаться необходимым государю. Потакание монаршей любви часто было одним из кратчайших путей к власти…

В том же 1665 году наступил в некотором роде апогей отношений влюбленной пары, хотя Людовик по-прежнему не пропускал ни одной юбки. Но это были все больше быстротечные связи, которые не могли повлиять на их идиллию. Теперь Луиза уже жила в особняке рядом с Тюильри, участвовала во всех праздниках, а особенно любила выезжать на охоту, что давало всем возможность восхищаться ее посадкой в седле. Смерть королевы-матери, случившаяся в следующем году, еще больше укрепила ее позиции. С той поры освободившийся из-под материнской опеки Людовик не был больше обязан умерять пыл своих чувств. И поэтому на похоронах Анны Австрийской можно было увидеть необычную сцену: королева Франции стояла рядом с «королевой сердца». Во время этой церемонии Луизе стало не по себе, но, в отличие от других королевских фавориток, она никогда не устраивала провокаций и скандалов. Конечно, она чувствовала себя намного лучше, оставаясь в тени, чем вот так, на всеобщем обозрении.

Потом прошли недели, месяцы, и время совершило свое безжалостное дело, которым оно всегда занимается: нет такой страсти, которая бы потихоньку не угасла, если те, кто ее разделяет, не стараются сохранить ее все с тем же рвением. Так поступала Луиза, но не король. Его тяга к наслаждениям вначале толкала его в объятия доступных девиц, от которых он хотел всего лишь получить приятные моменты, чтобы затем вновь вернуться к Луизе с возросшей страстью. К Луизе, всегда любящей, всегда верной… Но потом ему стало надоедать это безоблачное небо, эта безграничная любовь стала давить на него тяжким грузом… Оба рожденные Луизой сына умерли в младенчестве, как это часто случалось в те времена. Рождение в 1666 году девочки не очень обрадовало короля. Он никогда не испытывал к своим внебрачным детям той нежности, какую проявлял к незаконнорожденным отпрыскам его предок Генрих IV. Как и ее умершие братья, девочка рождена была тайно, и так же, как их, ее тайно отдали на воспитание госпоже Кольбер.

Помимо всего прочего, государственные дела все больше и больше занимали Людовика. Предстоявшая военная кампания требовала от него все больше забот, а он не собирался жертвовать долгом ради удовольствий… Короче говоря, молодой монарх создавал о себе легенду, лепил образ Короля-Солнца. Но не в обычаях блистательного монарха было скучать и не найти сразу же лекарства от скуки. И конечно, таким лекарством стала женщина. Франсуаза-Атенаис де Рошешуар, маркиза де Монтеспан появилась очень кстати, чтобы принять эстафетную палочку в виде сердца и разума короля у слишком нежной Луизы де Лавальер. В свои двадцать шесть лет маркиза была в полном расцвете своей вызывающей красоты. Жан-Кристиан Птифис рисует ее соблазнительный портрет по словам ее современников, которые описывали «ее божественный блеск, ее золотистого цвета длинные шелковистые волосы, ее огромные голубые глаза, ее тонкий породистый орлиный нос, ее маленький рот с белоснежной улыбкой, ее гибкое гармоничное и удивительно пропорционально сложенное тело…». Если добавить к этому живой характер, остроумие, виртуозность в шутках, доскональное знание всех придворных сплетен, которые она доносила до короля почти дословно, то можно понять, что у нее было достаточно средств для его обольщения. А главным ее козырем, против которого редкий мужчина устоит, была новизна отношений, нечто таинственное, неизведанное… Очень рано познав тайны мужского тела и души, она прекрасно умела внушать желание и не уступать, зарождать надежду, которая могла не сбыться, обещать и ничего не выполнять… Кроме того, она была замужем, что обеспечивало ей что-то вроде респектабельности, хотя в мужья ей достался пустой фанфарон, к тому же по уши в долгах.

Всего лишь за несколько недель эта сирена поймала короля в свои сети. Как же могла Луиза бороться против нее? Впрочем, она даже и не думала этого делать, ведь Атенаис с легкостью завоевала дружбу Луизы, которая по своей невероятной доверчивости попала в эту западню. Поскольку сплетники постоянно были начеку, вскоре придворные обратили внимание на новую пассию владыки Франции. Пока шли последние приготовления к войне против Испании, король, не принимая излишних мер предосторожности, искал встреч с Атенаис. Не уловив, откуда исходила опасность, Луиза все же почувствовала, что любовник отдаляется от нее, что несколько часов, проведенных с ней, продиктованы скорее вежливостью, чем стремлением получить удовольствие. Бедная Луиза почувствовала себя несчастной, и это не могло не отразиться на ее внешности: она похудела, осунулась, взгляд потерял прежний блеск, который притягивал к ней короля. Людовик отдавал себе отчет в том, что доставлял ей огорчение, но этот неисправимый эгоист не мог лишить себя того, чего хотел. И тогда, чтобы успокоить свою совесть, он стал осыпать Луизу почестями, которые походили на прощальные подарки перед досрочным прекращением контракта. В мае 1667 года он сделал мадемуазель де Лавальер герцогиней; в то же самое время Мария-Анна, дочь Луизы и короля, вышла из подполья: она была официально признана отцом и стала называться мадемуазель де Блуа, чтобы позднее стать принцессой де Конти. Но для свежеиспеченной герцогини де Лавальер эти почести имели горький привкус. У нее больше не оставалось иллюзий насчет своего положения, равно как и насчет чувств Людовика к ней. И вскоре бедняжка получила тому подтверждение, когда король после первой победоносной кампании на севере против испанцев попросил жену приехать к нему. На самом же деле речь шла о ширме для приезда Атенаис, ибо та должна была сопровождать королеву в качестве фрейлины.

Эта горькая правда была для Луизы как удар кинжалом в сердце! И это открытие подсказало нашей героине безумную мысль: она, мудрая, скромная женщина, всегда готовая отойти в тень, решила ехать в свите королевы, хотя никто ее не пригласил! И вот она влетела в карету и помчалась по дорогам. Можно себе представить, какой прием оказала ей королева, когда Луиза достигла пункта назначения… Мадам де Монтеспан и остальные фрейлины в один голос осудили это нарушение этикета. Мария-Тереза, следуя столь дорогой ей привычке, устроила сцену, упав в обморок от негодования! Но Луизе, как женщине, которая любит и слушает только голос своей страсти, не было никакого дела до условностей! Ускользнув от стражников королевы, получивших от той приказ удержать нахалку силой, она прибыла в лагерь короля под Авеном. Несмотря на свои еще довольно молодые годы, Людовик уже имел то самообладание, которое позволяло ему соизмерять свое поведение с его положением короля. И он встретил Луизу с тем высокомерным выражением лица, которым так часто и умело пользовался. Молодая женщина пришла в отчаяние, поняв всю безрассудность своего поступка. Ее покинула обычная для нее сдержанность – справляться с порывами сердца было уже выше ее сил. Людовик XIV понял это и спустя несколько часов пришел утешить Луизу в ее комнату. Мало того, на другой день он предписал королеве посадить в свою карету герцогиню де Лавальер. Мария-Тереза, проглотив унижение, подчинилась воле своего мужа и господина.

Этот поступок короля вселил в душу Луизы новую надежду, ей показалось, что вернулись прекрасные дни их первых свиданий… Как же она ошиблась! Ведь на самом деле никогда еще Людовик так не желал любви прекрасной Атенаис. И вот наступил момент, когда желанию, которое до того дня Монтеспан только разжигала в его душе, суждено было осуществиться. Во время пребывания в Авене, когда предупредительность короля дала Луизе возможность предположить, что он все еще любит ее, Атенаис капитулировала. Людовик был наверху блаженства – езда на «остров любви» явно удалась! Один из очевидцев этого события описывает его в довольно живописном виде: «В первый раз король остался с ней наедине совершенно неожиданно для нее. В одной комнате с ней жила мадам д’Одикур. Однажды вечером, когда мадам де Монтеспан легла спать первой, мадам д’Одикур, заранее предупрежденная, покинула комнату, переодевшись в платье служанки мадам де Монтенсье».

Король был счастлив тем, что ему удалось наконец-то добиться своего. Но на самом деле своего добилась Монтеспан. С той ночи она крепко держала свою августейшую добычу и не собиралась выпускать ее из рук. Это очень скоро стало ясно Луизе де Лавальер, но в своей страсти она черпала смелость надеяться на то, что пламень королевской любви снова вернется к ней, на что, по правде говоря, шансов было крайне мало. Действительно, Людовик навсегда соблазнился своей новой победой, а если он и продолжал оказывать знаки внимания официальной «королеве сердца», то лишь для того, чтобы бросить на нее подозрение королевы Франции. Как написал все тот же Жан-Кристиан Птифис, «Луиза начала свою карьеру в качестве канделябра Мадам, а закончит ее в качестве ширмы для Монтеспан». Рождение сына в октябре 1667 года не смогло вернуть короля к старой любви. Как и все предыдущие отпрыски этой парочки, новорожденный не получил права появиться на свет… при дневном свете. Правда, потом он выйдет из подполья и получит титул графа де Вермандуа. В своем письме дофину Людовик XIV так объяснил сие благодеяние: «Я подумал, что будет справедливо вернуть этому ребенку честь его рождения и дать его матери достаточное доказательство любви, которую я испытывал к ней на протяжении шести лет». Но это было для Луизы лишь слабым утешением. Одна только Мария-Тереза с тупым упорством продолжала верить в любовную связь мужа с Луизой. А все придворные очень быстро поняли, что вскоре им предстояло присутствовать при смене фаворитки. И сразу же стали вести себя соответственно. Когда Луиза проходила мимо них, на нее бросали насмешливые взгляды, отпускали иронические остроты. Все это стало для нее самым жестоким испытанием в жизни. Согласно тогдашней моде, пошли гулять стишки, правдивые и жестокие:

Говорят, что Лавальер звезда

На небосклоне быстро угасает,

Что король ее, как всегда,

Лишь из вежливости навещает.

Монтеспан ей на смену идет.

Значит, так все и произойдет,

Из рук в руки король уплывает?

Но невыносимее всего для покинутой возлюбленной было то, что король все время навязывал ей общество Атенаис. По-прежнему, для того чтобы отвести подозрения королевы, Луиза принимала участие во всех праздниках, во всех приемах, во всех перемещениях двора. Она путешествовала в карете вместе с Марией-Терезой и Атенаис. Этих трех женщин так часто видели вместе, что их в конце концов стали называть «тремя королевами». Король прекрасно себя чувствовал в окружении этих женщин и не стеснялся выказывать предпочтение Монтеспан. В тридцать лет он уже не был тем застенчивым юнцом, который писал Луизе нежные письма, бросал на нее потерянные взгляды и принимал как драгоценные трофеи подаренные ею ленты. Теперь он уже стал утверждаться как личность, которую суждено было помнить потомкам. Он был намерен утвердить свою власть во всех областях. Ответив на его потребности в чувствах, маркиза де Монтеспан открыла перед ним новые горизонты, которые он в дальнейшем без устали исследовал.

Король не щадил чувств Луизы, поэтому она не питала больше надежды на то, что он вернется к ней, но она цеплялась за него: малейшая улыбка короля, малейшей любезное слово, и она снова витала в заоблачных мечтах. Наша героиня вела себя как женщина, которая любит, несмотря на здравый смысл, а вернее, вопреки оному. Вокруг нее усилились злобные сплетни, но придворные все же продолжали отвечать на ее приглашения и посещать ее в ее новом особняке на Сен-Жермен-ан-Лей. На всякий случай, из осторожности: а вдруг к ней снова вернется жар любви Короля-Солнца. Ведь излишняя предосторожность никогда не помешает… А потом Луизе вдруг стала очевидна непрочность ее положения не только с точки зрения ее окружения, но, главное, с точки зрения ее сознания. Долгие годы она старалась усмирить угрызения своей набожной совести. Не отдавая себе в этом отчета, она отошла от привитой ей в детстве веры. Но весной 1670 года Луизу сразила тяжелая болезнь, от которой она излечилась словно чудом. Это выздоровление спровоцировало возврат к самой себе, то есть возврат к Богу. В своих «Размышлениях о Божьем милосердии» она рассказала про этапы ее «обращения в веру» и тем самым открыла перед нами захватывающую картину ее личности. Мы уже знаем, что Луиза была редким человеком, чем-то вроде оазиса посреди той пустыни душ, которая называлась королевским двором. Из ее признаний мы узнаем еще больше о возвышенности и духовности ее ума. Призыв, который прозвучал в ее душе, заставил ее принять странную линию поведения: в то время как ее подмывало бежать от соблазнов двора и, главное, от бросившего ее короля, она решила остаться в опасном положении и жить в святости в окружении людей отнюдь не святых. Движимая чем-то вроде гордости, которая толкала ее на самые ужасные жертвы, она дошла до того, что стала носить власяницу под своими по-прежнему элегантными платьями. Она молилась три раза на дню и решила воздавать своим врагам добром за зло. А это было очень непросто – сдержать обет жить без греха, оставаясь при этом в миру. В своих «Размышлениях» Луиза не скрывает трудность взваленного ею на себя бремени.

«Молитва кармелитки, которая замкнулась в одиночестве и у нее не осталось в жизни больше ничего, кроме Бога, – пишет она, – похожа на ароматную ладанку, что не следует подносить к огню, дабы не сделать аромат ее слишком пленительным. Но то несчастное создание, которое все еще остается привязанным к грешной земле и только еще ступило на тропу добродетели, похоже на ту грязную воду, что сначала надо постепенно очистить, а потом уже можно пить».

Да, разыграть из себя святого очень нелегко! Тем более что Луиза ничего и не разыгрывала: она была убеждена в важности взятой на себя миссии. Отныне она посвятила себя любви к Богу с той же страстью, с какой полюбила короля. Впрочем, любить Людовика она не перестала, она просто запретила себе питать эту любовь надеждами. Для того чтобы противостоять возможным соблазнам, Луиза лихорадочно написала исповедь, в которой она часто обращается к Богу:

«Я пишу этот документ собственноручно, как перечень ваших милостей, моих личных решений и всех этих очаровательных истин, чтобы в случаях, когда вера моя пошатнется, мои надежды угаснут, моя плоть замолкнет, а в сердце моем не останется места соблазнам естества, я смогла бы, перечитав этот документ, снова вспомнить и почувствовать вашу доброту и вашу милость в моей душе».

Но каждый день, несмотря на свое решение, Луизе приходилось чувствовать двойственность своего положения, каждый день ее все больше и больше тянуло окончательно бросить мирскую жизнь. В феврале 1671 года она не сдержалась и покинула двор. Это было настоящее бегство после короткой сцены с королем, когда она не смогла сдержать свои упреки, которые накопились в ее сердце за долгие годы. Она ушла, не взяв ни денег, ни драгоценностей, и попросила приюта в том монастыре в Шайо, где король нашел ее, как мы помним, десять лет до этого. Мы также помним, что, когда король узнал об ее уходе, он вскочил на коня и отправился на розыски беглянки. Увы, эти времена прошли. И когда Людовик узнал об этом новом уходе в монастырь, он ограничился лишь тем, что направил гонца с приказом образумить герцогиню де Лавальер… и доставить ее в Версаль. Двое суток Луиза храбро боролась с искушением, но в конце концов сдалась: сердце ее еще было открыто для земной любви. В Версале ее приняли как блудного ребенка; король даже всплакнул – мы знаем, что у него глаза были на мокром месте, – а мадам де Монтеспан добавила к слезам любовника и свои слезы. Как же она лицемерила! Ни для кого не было секретом, что красавица Атенаис люто ненавидела ту, что была ее предшественницей в королевских объятиях. Не особенно доверяя постоянству короля, новая фаворитка была одержима только одним желанием: прогнать соперницу от двора. Чтобы добиться этого, она была готова на все: и маркиза без колебания обратилась за помощью к Лавуазен, которая, как нам известно, сделала блестящую карьеру в области приготовления ядов и колдовства. Прибегнув к колдовским приемам, Лавуазен присоединила свои заклинания к заклинаниям маркизы, чтобы попросить Сатану избавить их от мешавшей всем герцогини. Надо полагать, что в тот день дьявол решил отдохнуть: колдовство желанного результата не принесло, да еще и стало всеобщим достоянием. Назревал скандал. Потребовалось вмешательство короля, чтобы имя мадам де Монтеспан не было упомянуто на суде, который приговорил Лавуазен к сожжению на костре.

Таким образом, вопреки велению разума, но подчинившись порыву сердца, Луиза де Лавальер осталась при дворе. Это только продлило ее страдания, поскольку хотя Атенаис еще не надела символический венец официальной «королевы сердца», но уже стала ею фактически, а ее триумф был весьма пышным. Это вам не Луиза, которая в роли фаворитки всегда чувствовала себя довольно неловко. А пока, коль скоро у нашей героини не хватило сил для того, чтобы остаться навсегда жить у сестер монастыря Благовещения, ей приходилось участвовать в комедии под названием «жизнь королевского двора». Вместе с придворными дамами из свиты королевы она колесила вслед за Людовиком, ибо король требовал, чтобы все они приезжали к нему после каждой его победоносной военной кампании. Но, хотя почти все эти дамы готовы были очаровывать своим присутствием своего монарха, лишь Атенаис имела привилегию обеспечивать «отдохновение воина». Естественно, эти едва прикрытые любовные утехи происходили на глазах бедной Луизы. Итак, в ходе кампании 1673 года королева и ее фрейлины снова путешествовали. Время и перевоплощение Луизы полностью вытравили злобу и чувство ревности, которые Мария-Тереза раньше испытывала к фаворитке. Королева поняла, что у нее появилась намного более опасная соперница. Если у нее и были насчет этого какие-то сомнения, вида Монтеспан, которая снова забеременела от короля, было достаточно, чтобы у нее открылись глаза. Новая «королева сердца» ввиду ее положения жила отдельно, оставив при себе свою преданную наперсницу, которая заботилась о ней и давала советы: вдову Скаррон. Могла ли тогда Атенаис подумать, что и ей придется потом уступить дорогу будущей маркизе де Ментенон?

Однако Луиза предчувствовала, что она не сможет долго притворяться, ее религиозное влечение становилось все более и более настойчивым, она желала обрести покой души и разума, который стал для нее высшей наградой. Кроме того, партия святош при дворе подталкивала ее к тому, чтобы перестать противиться Божьей воле. Самым горячим сторонником ухода герцогини в монастырь был духовный наставник дофина епископ Мо Жак-Бенинь Боссюэ. Молитвы князя церкви, а также молитвы верных друзей заставили ее наконец решиться на этот шаг. Что же до выбора монастыря, то несмотря на то, что ей очень хотелось оказаться среди сестер обители Благовещения, по зрелому размышлению она отказалась от этой мысли: тамошняя жизнь была слишком близка к мирской, а Луиза хотела закончить свой земной путь в самом строгом послушничестве. И выбрала для этого монастырь кармелиток на улице Сен-Жак с очень строгим уставом: размышления и молчание были единственными благами, к которым она стремилась. Она почувствовала, что вольна в выборе своего пути. Ничто в грешном мире больше не удерживало ее, она потеряла любовь короля, ее родители умерли, брат был устроен, а внебрачные дети привязались к отцу-королю… Да, действительно, у Луизы больше не было никаких причин и дальше пребывать в мире, где она чувствовала себя лишней. Оставалось преодолеть только одно, но очень серьезное препятствие: получить разрешение короля. Сможет ли он согласиться с тем, чтобы женщина, которая так долго была его фавориткой, на глазах у всех ушла в монастырь? Не подумают ли люди, что это из-за него? В момент встречи с человеком, которого она так любила, Луиза вся дрожала от волнения. Но еще больше ее смущало то, что она не была столь уверена в правильности принятого решения: она опасалась, что в самый последний момент сможет передумать. И поэтому торопилась сделать свое решение бесповоротным.

Безусловно тронутый искренностью молодой женщины, взволнованный тем, что мог в душе во многом себя упрекнуть, Людовик XIV не стал противиться воле Луизы. В письме, которое она прислала в марте 1675 года своему старому другу маршалу де Бельфону, она с трогательной наивностью открыла ему свое сердце:

«Наконец-то я покидаю этот мир… Без сожаления, но не без труда. Слабость моя долгое время заставляла меня жить без вкуса, а если сказать точнее, с тысячами горестей… В конце апреля все уедут, я тоже ухожу, но только для того, чтобы пойти самой верной дорогой на небеса. Господу угодно, чтобы я пошла по ней, я вынуждена сделать это, чтобы получить прощение за все мои грехи…»

В раздумьях и молчании прожила тридцать шесть лет та, что стала сестрой Луизой Милосердной. 6 июня 1710 года она наконец отправилась на встречу с Тем, кому отдала всю свою душу…

При ее жизни никто, включая и короля, когда он ее любил, не понял человеческих качеств этой женщины, которая была исключением из правил. Намного позже в своих «Разговорах по понедельникам» Сен-Бев воздаст ей почести, в которых отказали ее современники. Он написал:

«Из трех женщин, которые по-настоящему занимали Людовика XIV и поделили между собой его сердце и его царствование: мадам де Лавальер, мадам де Монтеспан и мадам де Менте-нон, первая намного интереснее других, единственно интересная сама по себе. Намного уступая двум другим в уме, она намного превосходит их сердцем; по этому поводу можно сказать, что она живет в другом измерении, до которого эти две умные женщины никогда не достанут. Всякий раз, когда хочется представить себе идеальную любовницу, думаешь о Лавальер. Любить ради любви, без заносчивости, без кокетства, без оскорблений, без честолюбивых задних мыслей, без денежного расчета, без прагматического интереса, без тени тщеславия, потом страдать, уступать, жертвовать своим достоинством, давать себя унизить, а потом поплатиться за это; когда пробил час, смело отдаться более высоким надеждам, найти в молитве и в Боге источник энергии, нежности и обновления; сохраняться, созревать и укрепляться с каждым шагом, дойти до наполнения разума сердцем – вот какой была ее жизнь, последние годы которой развили в ней стойкость и героизм, чего никак нельзя было ожидать от такой хрупкой особы…»[77]

Да, действительно, Луиза де Лавальер заслужила, чтобы ей наконец воздалось по заслугам… И кем – Сен-Бевом, которого в чем в чем, а в благожелательности трудно заподозрить…

6

Людовик XV

меж двух прекрасных огней

1. Помпадур

Распространялся ли на королевских фавориток закон о престолонаследии в той же мере, в какой он касался королей? В это можно было бы поверить, увидев, каким образом мадам де Помпадур получила звание «королевы сердца». При Людовике XV назначение официальной фаворитки действительно принимало характер почти официального события и вызывало такой переполох при дворе, что можно было подумать, что речь шла о возведении на трон новой королевы Франции. По правде говоря, этот монарх, оправдывая данное ему народом прозвище Любимый, мог бы называться Любящим за свои подвиги на любовном фронте.

Однако его чувственная жизнь началась самым спокойным и приличным образом. Когда в 1727 году Людовик XV женился, ему было всего семнадцать лет, и он ни разу не вкусил запретного плода. Его жена Мария Лещинская хотя и старше его на целых семь лет, но тоже была, как говорится, того же поля ягода. Она была не только старше мужа, но к тому же не избалована природой ни в плане красоты, ни в плане богатства: ее отец, король Польши Станислав Лещинский, лишился трона и был вынужден бежать из страны. Поэтому молодость Марии никоим образом не была похожа на ту безбедную и безоблачную жизнь, какую обычно вели принцессы. Часами она ткала с матерью ковры и дважды в день ходила к мессе. Мария, естественно, даже не надеялась стать королевой самой славной страны Европы, и поэтому, когда отец сообщил ей эту новость, она упала от радости в обморок. Странный случай: несмотря на скромное положение девушки, несмотря на ее непривлекательность, Людовик XV проявлял к жене очень большое внимание, настолько большое, что оно нашло свое выражение в рождении… десяти детей и заставило однажды королеву воскликнуть в изнеможении: «Постоянно лежу, постоянно беременна, постоянно рожаю»! После чего, решив положить конец проявлениям чувств слишком «нежного» муженька, Мария Лещинская придумала изобретательный ход: ссылаясь на свою всем известную набожность, она решила нарушить практику этих любовных игр… всякий раз, когда отмечался день какого-либо святого. А поскольку в нашем календаре святых предостаточно, бедному Людовику часто случалось натыкаться на закрытую дверь семейной спальни.

Последствия этой набожности Марии и преданности ее избранникам Божьим сказались весьма скоро: Людовик XV обнаружил, что при дворе толкутся множество кандидаток на его благосклонность, которые только и ждут, чтобы восполнить скудность его супружеской жизни. Но если король дождался свадьбы для того, чтобы стать мужчиной, потребности его необычайного темперамента и тяга к удовольствиям очень скоро стали расти и заставили его перестать «отвлекать» жену. А та очень обрадовалась охлаждению к ней мужа и его изменам. Она компенсировала это тем, что с удвоенной энергией стала молиться… и играть, что явно не гармонировало с набожностью. Но каждый утешается так, как он умеет…

Итак, Людовик начал свою любовную карьеру, благодаря которой он вошел в историю наравне с другими его деяниями, а может быть, и больше. И начал он в семейном кругу, если можно так выразиться, поскольку тремя первыми его любовницами стали три сестры из Нель. И каждая из них была объектом настоящей официальной распродажи. Первая, кто дала ему зеленый свет, носила титул графини де Майли. Она вовсе не была красавицей, а ее фигура и голос больше напрашивались на сравнение с гренадером, нежели с прекрасной феей. Ее сестра, маркиза де Вентимиль, перешедшая ей дорогу, тоже красотой не блистала, что не помешало королю сильно привязаться к ней. Да так сильно, что он даже сделал ей ребенка. Но эта честь оказалась роковой: роды прошли неудачно, и в сентябре 1741 года мадам де Вентимиль умерла. Но ничего! У семьи нашлось подкрепление в лице третьей сестры, герцогини де Шатору, которая перехватила эстафету. Мадам де Шатору знала, что ей было нужно – как можно дольше сохранить при себе короля при очень сильной конкуренции. Чтобы избавиться от конкуренток, она решила находиться при короле чуть ли не круглые сутки. Так, в 1744 году, когда король начал новую военную кампанию против императора Австрийского, герцогиня решила поехать на войну вместе с ним. Счастливые были времена, когда война не могла нарушить любовные идиллии!

Но этим решением мадам де Шатору подписала смертный приговор своей любовной связи с королем. По возвращении с войны король тяжело заболел в Меце. С каждым днем ему становилось все хуже, несмотря на молитвы, которые ежедневно возносила вся Франция. Он был так плох, что даже попросил своего исповедника соборовать его. Тот оказался человеком решительным и перед соборованием потребовал удалить ту, из-за которой случился этот скандал. Думая, что настал его последний час, король уступил и получил отпущение грехов, как пожелал. И тогда церковь, гордая тем, что одержала моральную победу, совершила непростительную ошибку, поведав королевскую исповедь граду и миру. Простой народ сразу же возненавидел герцогиню. Когда она покидала Мец, ее карету забросали тухлыми яйцами! Но тут, как в сказке, Людовик, стоявший одной ногой в могиле, не стал туда ставить вторую и, словно по волшебству, выздоровел. В благодарение Господу за это чудо, в Париже была построена новая церковь, которая потом стала нашим современным Пантеоном.

Поправившись и возвратившись в Версальский замок, король пожелал вернуть любовницу, которая лежала в постели с воспалением легких. Но болезнь ее не остановила! Нельзя было терять «место», и, дрожа от лихорадки, мадам де Шатору примчалась в Версаль. Но переоценила свои силы, и не королю, а ей пришлось расстаться с жизнью, что случилось 8 декабря 1744 года. На сей раз у семьи больше не было сестры, дабы возместить потерю. Король исчерпал все запасы семейства Нель в этой области. «Пост» фаворитки был вакантным…

Кому же было суждено его занять? Именно этот вопрос и волновал придворных в последние дни уходившего года, поскольку им надо было поскорее заручиться благосклонностью новой «королевы сердца», причем желательнее всего до ее «назначения», чтобы заслужить ее признательность. Но при всем при этом надо было не ошибиться с кандидаткой. Многие женщины готовы были заменить мадам де Шатору, но король не подавал признаков того, что сделал свой выбор. В любом случае среди этих всех дам были две «реальные» кандидатки: герцогиня де Рошешуар, которая уже была раньше в ранге сестер Нель, и мадам де Ля Поплиньер, которая пользовалась «покровительством» большого знатока в этом вопросе герцога де Ришелье. И именно между двумя этими претендентками сердце короля никак не могло сделать выбор. И вдруг, совершенно неожиданно для всех, в марте 1745 года прошел слух о том, что обеих фавориток в этом забеге обошла какая-то незнакомка. Этот слух подтверждает герцог де Люен, который в своем «Дневнике», написал: «Говорят, что несколько дней тому назад король посетил бал-маскарад в Версале. По этому случаю кое-кто даже пустил подозрительные слухи, что у него при этом были некоторые амурные планы, и было замечено, что вчера он весь вечер протанцевал с одной и той же особой, о которой все говорят. Однако это только пустые подозрения. Вчера король был очень доволен тем, что его никто не узнал…»

Герцог, хотя и знал намного больше, решил, что предусмотрительнее не открывать имя будущей избранницы, пока у него нет никакой уверенности в своем прогнозе. Но ему уже было известно, что речь шла о некой Ленорман д’Этьоль, урожденной Антуанетте Пуассон.

Кем же была эта таинственная женщина, которой суждено было войти в жизнь короля и чье «правление» наложило свой отпечаток на историю Франции? Она родилась 28 декабря 1721 года в семье Франсуа Пуассона и Луизы-Мадлены де ла Мот. Именно так было записано в свидетельстве об ее крещении, где рядом с ее именем упомянут в качестве крестного отца Жан Пари де Монмартель. Он был не кем иным, как одним из четырех братьев Пари, известных финансистов. Франсуа Пуассон состоял у него на службе и был ему обязан не только своим положением, но и женитьбой на Марии-Мадлене, которую летописец того времени назвал «одной из красивейших женщин Парижа». Сразу же после свадьбы начальник велел Пуассону уехать по делам, и молодая жена осталась совершенно одинокой. Супружеская верность не входила в число ее добродетелей, и она сразу же вписала Жана Пари первым номером в список своих любовников. Сей реестр со временем стал довольно длинным. Эта связь дала возможность злым языкам приписать отцовство крошки Антуанетты нашему финансисту… равно как и одному-двум другим благородным мужам! Избыток благ никогда никому не вредил, и с самого своего рождения будущая маркиза де Помпадур мучилась лишь проблемой выбора между потенциальными отцами, поскольку мамаша ее была достаточно соблазнительной для того, чтобы вскружить головы сразу нескольким мужчинам!

Чуть позже Франсуа Пуассон был уличен в афере с поддельными счетами – уже! – в которой были также замешаны братья Пари. Но их богатство, как и их положение, позволило им избежать меча правосудия, а за все отвечать пришлось их служащему. Но он не стал ждать, пока этот меч на него обрушится, и скрылся в Германии. И мадам Пуассон осталась в одиночестве и покинутой… Но не надолго – вскоре появился новый покровитель в лице Шарля де Нормана де Турнеэма, богатейшего откупщика. Разумеется, такому толстосуму отказа быть не могло. А Франсуа Пуассон из своей германской ссылки дал свое благословение!

Что же касается Антаунетты, то ее отдали в монастырь урсулинок в Пуасси. За миленькое личико и любезный характер эта очаровательная девочка получила прозвище Царевна. Прозвище пророческое, если принять во внимание ее будущее. Предсказание было подтверждено потом некой мадам Лебон, которая увидела девочку, когда мадам Пуассон представила ей дочь. «Это дитя, – сказала мадам Лебон, – в один прекрасный день станет любовницей короля!» Заявление, по меньшей мере, странное, если иметь в виду, что принцессе в то время было всего девять лет от роду! В любом случае, девочка, вероятно, запомнила это, ибо позже маркиза де Помпадур дала провидице ежегодную ренту в шестьсот ливров. Поскольку фаворитка имела обыкновение записывать свои расходы, она отметила в своей бухгалтерской книге: «Мадам Лебон за то, что она сказала мне, девятилетней девчонке, что я стану любовницей короля, шестьсот ливров». Как видим, маркиза не только обладала прекрасной памятью, но и была благодарным человеком!

И все бы хорошо, но и на солнце есть пятна: у Антуанетты было слабое здоровье, и это доставляло ей заботы всю ее короткую жизнь.

Шли годы. В 1733 году Франсуа Пуассон получил право вернуться во Францию и воссоединиться со своей семьей. Его возвращение ничего не изменило в отношениях его жены со славным господином де Турнеэмом. Тот оказался очень полезным и подыскал для Антуанетты прекрасную партию в лице своего племянника Шарля Ленормана д’Этьоля. Царевна к тому времени уже была очаровательной девятнадцатилетней девушкой, красавицей и умницей. Поэтому не было ничего удивительного в том, что муж влюбился в нее по уши. Свадьбу сыграли 9 мая. Можно предположить, что Антуанетта с удовольствием сменила свою «рыбную» фамилию[78] на более звучное д’Этьоль. На выходе из церкви она поклялась мужу: «Я вас никогда не брошу, – сказала она ему, – если только, разумеется, не ради короля!»[79]

Как мы можем видеть, предсказание мадам Лебон породило в душе Антуанетты некие честолюбивые планы, которые она вознамерилась реализовать. А пока она окунулась в светскую жизнь и сумела проникнуть в один из самых закрытых салонов того времени: салон мадам Жоффрен. Для этого ей пришлось проявить большое упорство. Сомнительная репутация ее матери и отцовские нелады с законом не самые лучшие рекомендации. Но юная мадам д’Этьоль была так очаровательна… Впрочем, когда наступило лето, она стала принимать в своем замке, подаренном добрым Турнеэмом, ряд блестящих умов, соблазненных ее грациозностью. Среди них были такие знаменитости, как Монтескье, Фонтенель и Вольтер, причем последний, по его словам, сходил с ума по «божественной д’Этьоль». Также в Этьоле она приняла аббата де Берни, который стал впоследствии ее верным другом. Благодаря поистине неисчерпаемой щедрости господина Турнеэма, Антуанетта устроила с своем замке настоящий театр, где она ставила спектакли вместе со своими друзьями. Один из них, председатель парламента Эро, однажды вернулся с одного из таких приемов совершенно очарованным. В письме знаменитой светской львице того времени мадам Дюдефан он восторгался:

«Я увидел там одну из самых красивых женщин из тех, что мне доводилось видеть: мадам д’Этьоль. Она прекрасно музицирует, весело и со вкусом поет, знает сотни песен, ставит в Этьоле комедии в театре, столь же прекрасном, как Опера…»

Столько талантов с сочетании с грациозностью в конце концов вызвали много шума, и этот шум достиг ушей короля и разжег куртуазное любопытство этого неутомимого женолюба. Пару раз во время прогулок в лесу Людовик XV встретил голубой фаэтон прекрасной мадам д’Этьоль. Встречи эти вовсе не были случайными. Они были частью плана молодой женщины. Несмотря на мимолетность встреч, их вполне хватило для того, чтобы убедить короля в том, что восторженные отзывы о «юной мадам д’Этьоль» не преувеличение. Чуть позже Людовику снова довелось полюбоваться чарами Антуанетты, и тут опять же свою роль сыграл вовсе не случай, а Бине, выполнявший обязанности не только камердинера при дофине, но и порученца при короле. В его обязанности входило поставлять Людовику XV прелестниц и чаровниц. Именно Бине впервые ввел мадам д’Этьоль в Версаль. Естественно, при этом он выполнял поручение короля, и Антуанетта, давно уже ждавшая этого приглашения, не заставила себя упрашивать. Вероятно, в тот день Людовик ограничился лишь тем, что всего лишь посмотрел издали на прекрасную незнакомку. Как говорят военные, это была только разведка.

Но 25 февраля, во время бала в Большой галерее Версаля по случаю свадьбы дофина и испанской инфанты, он повел себя совершенно иначе. В ту ночь, нарядившись тисовым деревом, король подошел к красавице, одетой в костюм Дианы-охотницы. Тис увлек Диану в отдельный салон, и их свидание с глазу на глаз продолжилось вплоть до самого утра. Надо полагать, что во время этой первой встречи партнеры остались довольны друг другом, поскольку спустя три дня они снова встретились на балу в городской ратуше. На сей раз это было уже настоящее свидание, и, когда оно закончилось, Людовик отвез молодую женщину на улицу Ришелье в особняк ее матери. Мадам Пуассон дома не оказалось – случайно ли? Вполне вероятно, что это входило в план дочери, которая решила предоставить королю то, что он от нее ожидал. Будущая маркиза поэтому не манерничала и была права, поскольку терпение не входило в число добродетелей короля.

Очень гордая своим «падением», которое было скорее ее победой, Антуанетта, вероятно, призналась в этом своему другу Вольтеру, ибо в то самое время великий писатель посвятил ей мадригал, полный красноречивых недомолвок:

Когда герой сей величайший из великих,

Что звался Цезарем и в Риме почитался,

Громил бельгийцев и германцев диких,

Блеск от побед его до неба поднимался,

На Клеопатру дивную лучами проливался.

К тому ж героем средь любовников он был

И с лаврами любовный мирт соединил.

Но к тису ныне сны мои обращены:

Мне кажется, что пахнет он намного слаще,

Чем лавр кровавый божества войны

И мирт Цитеры сладостно манящий.

Господин де Турнеэм, чья доброта была воистину безгранична, в своей услужливости дошел до того, что послал племянника в Прованс для проведения переговоров по очень важному делу. Освободившись от опеки мужа на довольно продолжительное время, Антуанетта воспользовалась этим и стала ежедневно наезжать в Версаль, где Людовик XV ожидал ее, сгорая от нетерпения. Естественно, придворные зашептались, но никто из них не воспринимал это всерьез. Все полагали, что то была преходящая интрижка, что король не станет нарушать традиции и делать фавориткой красивую, но все же простолюдинку. Что король не станет делать рогоносцем человека столь низкого происхождения, каким был господин д’Этьоль, ведь речь шла об этикете! Процитируем в этой связи еще раз герцога де Люина, написавшего в своих «Мемуарах»:

«Все балы-маскарады дали возможность говорить о новых любовных увлечениях короля, и в основном о некой молодой и красивой мадам д’Этьоль, урожденной Пуассон. Говорят, что с некоторых пор она постоянно здесь бывает и что именно на нее пал выбор короля; если это так, то она, скорее всего, просто очередное увлечение, но не любовница».

Автор мемуаров не случайно напомнил девичью фамилию Антуанетты: Людовик XV ни в коем случае не должен был возвести дочку каких-то там Пуассонов в ранг, что до того времени могли занимать только великосветские дамы из блестящих дворянских родов, дамы, которые, изменяя мужьям с королем, добавляли новые грани к своему благородству! Как написал Жак Леврон в своей замечательной биографии Помпадур, «никто не хотел верить в то, что простолюдинка сможет с триумфом обосноваться в Версале. Однако опытные царедворцы, такие как Люин, ошиблись. Правлению той, что в истории стала известна как маркиза де Помпадур, правлению, полному побед и разочарований, радости и нищеты, суждено было продлиться ровно двадцать лет».

А пока с каждым днем любовная связь становилась все важнее и, хотя она еще не была официально провозглашена, стала уже секретом Полишинеля. К вящему неудовольствию доброй части двора, включая де Люина, злившегося на то, что он так обманулся в прогнозах. Набожные придворные сочувствовали королеве, которой наносили оскорбление под крышей ее дворца, поскольку мадам д’Этьоль частенько ночевала в Версале и, по всей вероятности, спала в комнате не одна! Самым активным хулителем молодой женщины был духовный наставник дофина монсеньор Буайе.

Достойного прелата особенно возмущало то, что среди друзей мадам д’Этьоль был этот нечестивец Вольтер: душе короля грозила опасность! Но самого носителя августейшей души сие ничуть не беспокоило. Людовик безумно влюбился в Антуанетту и не делал ее своей официальной фавориткой только по настоянию самой мадам д’Этьоль. Она ждала развода с мужем для того, чтобы не было никаких экивоков в ее положении. Дело в том, что господин Ленорман д’Этьоль вернулся к тому времени в Париж, где его присутствие могло сильно ограничить свободу действий жены. Кто же взял на себя задачу сообщить ему эту горькую весть? Конечно же, милейший Турнеэм! Господин д’Этьоль принял удар, зарыдал горькими слезами, упал в обморок, заголосил на все лады о своем несчастье, а потом написал жене отчаянное письмо, которое та прочитала с полным безразличием, а потом дала прочесть королю. Ознакомившись с содержанием этого письма, король заметил: «Ваш муж, мадам, очень честный человек». Это была надгробная речь по семье. Господин Ленорман д’Этьоль был свободен!

Когда Антуанетта обрела свободу, злые языки стали на все лады обсуждать ее связь с королем. Если аристократия и была в отчаянии все по той же причине, буржуазия и даже часть бедноты обрадовались тому, что Людовик XV в какой-то мере «демократизировал» свои любовные похождения. Но тут снова началась война, и королю пришлось уехать на театр боевых действий. Но теперь уже без любовницы в обозе! Любовница благоразумно ждала в Этьоле новостей с поля брани. 11 мая 1745 года на глазах короля Франции маршал Саксонский одержал победу под Фонтенуа. Антуанетта преисполнилась гордости, тем более что ее друг Вольтер в стихах приобщил ее к этой победе:

Когда Луи, герой из всех великих величайший,

Кого Париж привык как бога почитать,

В войне свой подвиг совершит ярчайший,

То поздравленья все должны опять

Божественной Этьоле выражать.

Разлука, вопреки ожиданиям версальской камарильи, ничуть не охладила любовный жар Людовика к Антуанетте. Почти каждый день он слал ей письма, исполненные нежности. Отгадайте, кто был посредником в этой любовной переписке, которую король старался держать в тайне? Ну конечно же все тот же несравненный господин де Турнеэм!

Новым доказательством королевской страсти стал обещанный молодой женщине маркизат Помпадур в провинции Лимузен. С того момента фамилия Пуассон была окончательно предана забвению.

Будущая маркиза воспользовалась отсутствием любовника для того, чтобы приготовиться к исполнению «высокой должности», которая ее ждала. Она была намерена развить свой и без того острый ум, и этим взялся заняться аббат де Берни. Другой верный друг, Вольтер, поставил свою музу на службу новой героине:

Нежнейшая мадам де Помпадур

(Поскольку всем могу заранее назвать

То имя, что легко рифмуется с Амур,

Во Франции известным самым может стать),

Токайское вино, которым вы меня

В Этьоле, Ваша Светлость, угостили,

Похоже, правда, кое-чем на короля,

Из погребов которого вино вы получили?

Как и король, прозрачной чистотою славится,

И сладость с крепостью в себе объединяет,

И взору нравится, и сердце возбуждает,

Приносит пользу и с годами не меняется.

К автору «Века Людовика XIV» вдохновение часто приходило во много лучшей форме, но эта по случаю написанная поэма стала еще одним проявлением дружбы, которую все стали выказывать новоиспеченной маркизе. Когда Людовик XV вернулся триумфатором в Париж, она почтила своим присутствием праздник в городской ратуше, а спустя два дня поселилась в Версале вместе с мадам д’Эстрадес, своей кузиной, а теперь еще и компаньонкой. Ее апартаментами стали те, где до этого жила покойная мадам де Шатору, последняя официальная фаворитка. В некотором роде это было дежурное помещение… Апартаменты эти были удобны тем, что находились над покоями короля и королевы, что давало Людовику возможность частенько наведываться к женщине, которую он любил. А та, продолжая находиться в ореоле своего нового счастья, достигла расцвета своей красоты, что мы можем видеть из портрета, написанного в то время одним из очевидцев. «Маркиза де Помпадур, – сообщает он нам, – была роста выше среднего, стройной, гибкой, элегантной; ее фигуру хорошо дополняло лицо: безупречный овал, красивые волосы, скорее светло-русые, чем белокурые, довольно большие глаза в обрамлении красивых ресниц того же цвета, великолепный нос, очаровательный рот, очень белые красивые зубы и самая очаровательная улыбка. Самая прекрасная в мире кожа придавала ее чертам особый блеск. Глаза ее имели особое очарование, возможно, из-за того, что нельзя было понять их цвет. Они не были блестящими, какими бывают черные глаза, в них была нега голубых глаз, особенная нежность серых глаз. Их непонятный цвет, казалось, делал их готовыми излучать все виды соблазна и выражать поочередно все выражения ее живой души. Кроме того, выражение лица маркизы де Помпадур постоянно менялось, но никогда не было заметно изменения гармонии ее лица. Все черты выражали одно понятие, все его движения находились в постоянной гармонии с ее личностью, которая, казалось, была нюансом между высшей степенью элегантности и первой степенью благородства».

Даже если сделать скидку на обязательную в тех условиях лесть королевской любовнице, это описание в виде дифирамба вполне оправдывает чувства монарха к его «королеве сердца». Для того чтобы «правление» ее стало совсем «узаконенным», не хватало простой формальности: официального представления ее Их Величествам. Это представление имело место 14 сентября в Большой галерее Версаля в присутствии толпы придворных, которым интересно было посмотреть, как поведет себя новая избранница. По правде говоря, она повела себя несколько скованно, а король тоже испытывал некоторое затруднение. Единственной, кто чувствовал себя уверенно, была королева. Мария Лещинская была в курсе отношений мужа и его маркизы, но вида не показала. Разве что на ее губах показалась легкая усмешка, когда мадам де Помпадур нашла уместным заявить: «Ваше Величество, мне очень хочется вам понравиться».

Когда нам известно, каким именно образом она собиралась это доказать, мы не можем не восхититься шедевром лицемерия, каковым был придворный этикет. Представление маркизы все же вызвало ряд затруднений: надо было, чтобы кто-то представил ее, а принцессе де Конти, которую король выбрал для выполнения столь «почетного» поручения, не очень хотелось это делать. Все по той же причине – скромного происхождения бывшей мадемуазель Пуассон. Но несговорчивость мадам де Конти как рукой сняло, когда она узнала, что король пообещал заплатить по ее многочисленным долгам…

Утвердив таким образом любовницу, Людовик XV пожелал, чтобы она сопровождала его во всех его поездках по королевским замкам. В Фонтенбло она также заняла те же самые покои, где раньше размещалась герцогиня де Шатору. По наследству. Она, разумеется, присутствовала при всех официальных ужинах, развлекая короля своим юмором, но если она и совершала при этом многочисленные ошибки, то только потому, что еще не до конца изучила правила придворного поведения. Чтобы понравиться ей, Людовик приглашал ее друзей, Вольтера и аббата Прево, что, ясно, не нравилось крупным вельможам. Но они утешали себя мыслью о том, что вряд ли эта идиллия продлится долго.

Но вскоре им пришлось пересмотреть свои взгляды, когда Антуанетта использовала свое влияние на короля и добилась увольнения генерального контролера финансов Филибера Орри. Тот совершил непростительную ошибку, не выплатив комиссию господину де Турнеэму, чьи многочисленные услуги заслуживали награды.

Это первое вмешательство Помпадур в государственные дела вызвало гнев аристократии. По Версалю тут же пошли гулять едкие стишки, которые все называли «рыбными», намекая на девичью фамилию маркизы. Приведем некоторые памфлеты, наполненные ненавистью:

Вельможи все себе обогащаются,

Финансы ежедневно истощаются,

А Рыбы в весе постоянно прибавляют,

Страной теперь повесы управляют.

Другим к ней было б отношенье наше,

Была б она других красавиц краше,

Но ведь она, по сути, просто дура,

А ум ее и плоская фигура

Одни лишь кривотолки вызывают,

И все безумцем короля считают.

А когда мать нашей героини внезапно умерла от рака в возрасте сорока шести лет, ей написали вот такую эпитафию:

Здесь та лежит, что из навоза в свет ступила

И денег очень много отхватила,

И честь откупщику охотно уступила,

А дочку под владельца подложила.

Эти нападки, какими бы ядовитыми они ни были, не смогли испортить фаворитке настроение. С каждым днем она все больше убеждалась в том, что вызывала восхищение короля. Это восхищение было вызвано не только ее красотой: она умела развлечь своего любовника, что тоже было немаловажно, поскольку Людовик страдал от хронической скуки, развеять которую уже никак не могли ни обстановка при дворе, ни постоянная хмурость королевы. В официальные салоны королевских домов Помпадур внесла свежую струю детского, то есть народного веселья, которое отвлекало короля от чопорности и криводушных словес его обычного окружения. Кроме того, она оживляла праздники, разыгрывая комедии и увлекая за собой всю молодежь, которая до ее появления не смела проявлять свои желания. Театр, чьим неутомимым постановщиком стала Антуанетта, получил название «Театр маленьких комнат». Но, несмотря на свое скромное название, он стоил очень дорого королевской казне и вызывал критику со всех сторон. В конце концов, хотя ее талант актрисы и певицы был одной из самых блестящих сторон ее личности, Помпадур была вынуждена отказаться от этого театра.

Но зато во время первых лет их связи страсть короля не утихала. Почти каждую ночь Людовик поднимался по лесенке, которая вела в покои любовницы, и наслаждался страстью нежной… Или мадам де Помпадур устраивала ужины для самых близких, свободные от твердокаменного этикета официальных приемов. Герцог де Крои, один из завсегдатаев таких ужинов, описал в своих «Мемуарах» обстановку, которая там царила, и роль, которую играла фаворитка: «Поскольку он[80] очень любил мадам де Помпадур, она пользовалась очень большим доверием. Он оставался очень хмур без ее участия, и это привлекало к ней весь двор премьер-министра… Она вмешивалась во многие вопросы, не подавая при этом вида, словно бы это ее не касалось вовсе. Напротив, она показывала, искренне или из политических соображений, что ее больше всего волновали ее спектакли и другие пустяки. Она постоянно привлекала к себе внимание короля по пустякам и использовала искусство самого изящного соблазна для того, чтобы его удержать…»

Старания Помпадур быть обворожительной не ограничивались только королем, она стремилась расположить к себе всех, кто ее окружал, начиная с королевы. Что было делом непростым, если принять во внимание их взаимное положение. Но молодая женщина была очень ловка: она стала проявлять все большие знаки внимания, например посылая Марии цветы или убеждая короля погасить карточные долги жены, которые со временем все увеличивались, ибо в игре королева не знала удержу. Одновременно фаворитка не жалела слов, чтобы убедить Марию в том, что она, маркиза де Помпадур, самая верная и преданная из ее поданных… Хотя преданность эту она проявляла весьма необычным способом – в качестве любовницы ее мужа! Чтобы ее не сердить, Мария улыбалась маркизе: «Лучше пусть она, чем другая», – говорила она покорно. Но, несмотря на все желание закрыть глаза на выходки короля, королева время от времени не могла сдержать приступы ревности. Они находили выражение в мелких уколах, которые она наносила фаворитке, стараясь при этом быть осторожной, чтобы не вызвать гнев мужа. Когда это случалось, Помпадур делала вид, что не замечала унижения, и проглатывала свою обиду. Несмотря на по-прежнему пылкую любовь короля, Антуанетта осознавала сложность своего положения. Она знала, что окружена недругами, среди которых был, в частности, дофин[81], воспитанный в абсолютном ханжестве, очень не одобрявший поведения отца и ненавидевший его любовницу. Небо, если можно его упоминать в данных обстоятельствах, пришло на помощь «королеве сердца»: слабая здоровьем супруга дофина внезапно скончалась в июле 1746 года. Молодому вдовцу пришлось срочно жениться еще раз для обеспечения преемственности престолонаследия. И тогда маркиза настояла на кандидатуре дочери польского короля Марии-Жозефе Саксонской. Тем самым она решила заслужить признательность новой дофины. И этот расчет оказался верным. После нескольких лет упорной борьбы она могла считать себя «частью семьи». В 1751 году, когда Мария-Жозефа родила столь долгожданного сына, маркиза упала в обморок от радости – можно было подумать, что именно она произвела на свет отпрыска принца! Поскольку любовь Людовика XV к маркизе де Помпадур не слабела, королевская семья и часть католической партии были вынуждены с этим считаться! «Королева сердца» с той поры стала силой, которой нельзя было пренебрегать.

В течение последовавших за этим лет она очень выгодно использовала свое положение, начав с того, что порадела о своем семействе. Ее отец Франсуа Пуассон был окончательно реабилитирован. Более того, он получил дворянское звание и великолепное имение Мариньи неподалеку от Парижа. Буржуа внезапно стал дворянином, «мсье де Мариньи» мог гордиться тем, что был «тестем левой руки» самого короля Франции! Младший брат Антуанетты Абель тоже получил «кусок пирога». Вначале король назначил его управителем Королевских зданий, то есть управляющим музеев изящных искусств, а после смерти отца он унаследовал титул маркиза де Мариньи. Как мы можем видеть, прелести Помпадур были неисчерпаемым кладезем для родных…

Заботясь о родственниках, Антуанетта не забывала и о личной выгоде. Нападки на нее не прекратились после того, как она заняла место официальной фаворитки. Напротив, ее успех вызвал появление новых врагов, самыми опасными из которых были маршал де Ришелье и государственный секретарь морского флота граф де Морепа. В борьбе против них ловкая маркиза прибегла к старой тактике «разделяй и властвуй», поскольку оба эти государственных мужа не только ненавидели ее, но еще больше ненавидели друг друга. Антуанетта подозревала Морепа в том, что именно он был вдохновителем написания грязных рифмованных пасквилей в таком примерно роде:

Издавна из Версаля

Нам давали пример,

Но сегодня каналья

На свой правит манер.

Двор недоумевает:

Где же взяли такую?

Что, не знает, что рыбой

На базаре торгуют?

Смелая Помпадур попыталась было объясниться с Морепа, но тот в открытую насмеялся над ней. С того времени между ними началась настоящая война. И в этой войне Антуанетта победила с помощью Ришелье, который был рад избавиться от соперника. Настроенный должным образом своей любовницей, король снял министра с должности и выслал его из Парижа.

Опала Морепа была лишь первым этапом на том пути, который привел к тому, что Помпадур стала все больше и больше вмешиваться в государственные дела. Людовик XV сам ее к этому подталкивал, спрашивая у нее совета. Министры начали обсуждать с ней свои проблемы, а послы иностранных государств стали приходить к ней с визитами. Очень довольная своей ролью официального государственного лица, она настолько в нее вписалась, что стала отвечать на просьбы, величая себя по-королевски – «мы». Это новое возвышение еще больше озлобило ее врагов. Стали появляться все более многочисленные и все более ядовитые памфлеты на нее:

Пиявки дочка и сама такая,

Рыбешка с гонором без края

Нахально в замке, чтоб любой увидел взор,

Свой выставляет срам и короля позор[82].

Это стихотворение стоило автору двадцати лет тюрьмы: король не был намерен шутить с тем, кто оскорблял честь его возлюбленной…

Но коварство ее политических и придворных врагов было не единственной опасностью, которой фаворитке приходилось остерегаться. Ей грозила другая, еще большая опасность: стремление ее венценосного любовника к переменам. С годами Людовик XV, хотя и продолжал испытывать к ней всю ту же нежность, но его непостоянный и игривый характер, его чувственная требовательность стали толкать его на поиск новых открытий. Вины Антуанетты в этом не было. Этому одолеваемому вечной скукой человеку постоянно требовались новые идеи и развлечения. И первым делом необходимо было постоянно быть при нем. Она старалась как могла: ложилась спать в полночь, вставала на заре, ни минуты не сидела без дела, следовала за королем из одного замка в другой, оживляла ужины и балы, устраивала для Людовика столь любимые им маленькие праздники. Такая изнурительная жизнь подорвала ее здоровье, и без того не слишком крепкое: с детства у Антуанетты были слабые легкие, а теперь болезнь стала обостряться. «Вам скажут, что я харкала кровью, – написала она брату Абелю. – Так оно и было».

Она не могла не знать, что если она продолжит жить в том же ритме, то подвергнет свою жизнь опасности. Но у нее не было намерения «попридержать коней», поскольку она опасалась, что самое кратковременное ее отсутствие на поле брани даст возможность занять ее место какой-нибудь конкурентке. Да кого волновало, что она была на пределе сил! Такой, как в 1750 году описал один из близких ее друзей маркиз д’Аржансон: «Маркиза, – пишет он, – худеет с каждым днем, превращаясь в скелет. Нижняя часть лица пожелтела и высохла. Что касается груди, то и говорить не приходится».

Бедная Антуанетта действительно сильно похудела, а потеря сил не могла не сказаться на ее отношениях с королем. Король был большой любитель плоти, так что его возлюбленная отныне вызывала у него лишь ограниченный интерес. Чтобы сохранить любовь короля, она старалась пересилить свое естество, но результат был не блестящим. Разговор, который состоялся у нее с герцогиней де Бранка и о котором нам поведала мадам дю Оссе, ее первая камеристка, ясно показывает нам «немощь» маркизы:

«Дорогая подруга, – сказала мадам[83] мадам де Бранка, – я дрожу от страха при мысли о том, что потеряю сердце короля, если перестану ему нравиться. Мужчины ценят, как вам известно, определенные вещи, а у меня, к несчастью, теперь очень холодный темперамент. Я даже велела топить у себя посильнее, чтобы исправить этот недостаток… Знаете, что со мной приключилось восемь дней тому назад? Король, под предлогом того, что ему очень жарко, улегся на мое канапе и провел там половину ночи! Скоро я стану ему отвратительна, и он найдет себе другую…»[84]

Если Людовик предпочел провести ночь на канапе, а не в постели маркизы, это действительно было дурным знаком! И не смогла она вновь обрести страсть тигрицы благодаря горячему шоколаду с тройной порцией ванили, поедая трюфели и супы из сельдерея! Несмотря на все ее попытки раздуть пламя своего окончательного остывшего темперамента, Антуанетте не удавалось больше насытить сексуальный аппетит мужчины в полном расцвете сил, которому со временем стала необходима свежая плоть. И начиная с 1751 года в отношениях между Людовиком и Антуанеттой мало-помалу чувства пришли на смену удовольствиям. Маркиза, зная потребности короля, была в курсе всех его любовных похождений и закрывала на них глаза. Тем более что чаровницы, у которых король искал временное прибежище, не представляли никакой опасности. Людовик начал «подбирать» их в самом окружении мадам де Помпадур. Это было не столь деликатно, но весьма практично. Многие фрейлины фаворитки смогли таким образом побывать в постели короля, ничуть не обидев при этом их покровительницу. Она еще больше ушла в себя, когда мадам д’Эстрадес, обязанная ей своим привилегированным положением, просто-таки бросилась сама на шею короля. Об этом случае рассказала нам все та же мадам дю Оссе: «Однажды, когда Людовик XV выпил вина, он поднялся на борт красивого судна, куда мадам[85] не смогла пойти вместе с ним, поскольку страдала несварением. Мадам д’Эстрадес давно ждала такого случая. Она взошла на судно, а на обратном пути, когда уже наступила ночь, она прошла за королем в его тайный кабинет и дала королю больше, нежели авансы. Вечером она рассказала Мадам, что она пришла в кабинет по делам, что король последовал за ней и хотел ее там изнасиловать. Она могла говорить все что хотела, поскольку король не знал ни что он сказал, ни что он сделал»[86].

Дело это продолжения не получило, но неблагодарная графиня д’Эстрадес предложила свои услуги д’Аржансону, который был счастлив иметь в своем распоряжении шпионку с таким высоким положением. Для своих любовных похождений король не ограничивался дамами из высшего общества. Он не брезговал продажными девицами, которых поселил в домике в квартале Парк-о-Серф в Версале. Этот домик в Парк-о-Серф со временем все стали называть королевским гаремом. Поскольку грешить могли только богатые, во время революции утверждали, будто там бушевали оргии, которым могли бы позавидовать сами Борджиа! Лестное сравнение, но явно преувеличенное: в доме в Оленьем парке (Парк-о-Серф) действительно появлялись многие юные особы, но только ради удовлетворения королевской физиологии. Среди анонимных посетительниц Оленьего парка выделяется некая молодая ирландка по имени Луиза О’Мэрфи. Братья Гонкур восторженно описали ее красоту и ум. Они утверждали также, что Людовик XV был очень ею увлечен. Эта девица приобрела некую значимость потому… что сам Папа Римский интересовался у своего нунция монсеньора Дурини, каковы были ее успехи по завоеванию сердца короля. Проинформированный партией клерикалов, а возможно, самой Марией Лещинской, Его Святейшество вознес молитвы небу, чтобы оно поспособствовало свержению Помпадур. Поэтому он ликовал, получив отчет нунция:

«По всем признакам правлению Помпадур приходит конец, – докладывал монсеньор Дурини понтифику, – отношение к ней становится все более холодным по мере возгорания пламени страсти к юной ирландке Мэрфи. Незадолго до отъезда двора в Фонтенбло случились такие сцены, что все решили, будто фаворитка добровольно уезжает, не дожидаясь, когда ее выгонят… Новая ирландская звезда получила в подарок бриллианты и великолепные платья…»

Конечно же, пути Господни неисповедимы, но эти альковные сплетни, которыми обменивались Папа Римский и высокопоставленный служитель церкви, все-таки не мелочь. Как бы там ни было, понтифик и его представитель приняли желаемое за действительное, ибо Людовик даже и не думал заменить красивой ирландкой свою «королеву сердца». Впрочем, она была в курсе и этой идиллии и, по мудрой привычке, закрыла на нее глаза. Она даже дала другие доказательства своего понимания: когда обнаружилось, что Луиза О’Мэрфи беременна – Людовик XV плодил детей без счета, – маркиза лично проследила за тем, чтобы молодая женщина была тайно доставлена для родов в дом неподалеку от Сен-Клу. Разрешившись от бремени, Луиза О’Мэрфи получила в подарок сто тысяч ливров, а ее сын получил ренту. Король делал детей походя, но никогда их не бросал. Очевидно, сочувствие ему со стороны Помпадур можно оценить довольно сдержанно. Братья Гонкур так и поступили, назвав ее «великой организаторшей тайных родов», и заявили, что ее «соучастие» явно свидетельствовало об отсутствии гордости. Но совершенно ясно, что она поступила так для того, чтобы сохранить привязанность короля в тот момент, когда их уже больше не объединяли узы плоти. Но причина не только в этом: она искренне любила Людовика, ведь только любящая женщина могла забыть свою гордость до такой степени, как это сделала она.

Однако новое любовное приключение короля нависло над Антуанеттой угрозой тем более серьезной, что она не видела, откуда эта угроза пришла. Как мы уже знаем, ее недруги постоянно питали надежду подорвать доверие к ней со стороны короля. Для того чтобы этого добиться, был только один способ: найти какую-нибудь достаточно соблазнительную женщину, которая смогла бы заставить короля забыть о привлекательности фаворитки. Возглавившие заговор министр д’Аржансон и мадам д’Эстрадес, а также их союзники решили, что они нашли редкую жемчужину в лице Шарлотты де Шуазель-Романе, племянницы графини д’Эстрадес. А самое пикантное во все этой истории было то, что маркиза некогда благоволила Шарлотте. Именно Помпадур подыскала девушке мужа, и именно благодаря ей Шарлотта встретилась с королем. Действительно, молодая женщина постоянно была в свите Помпадур, и Людовик очень быстро заметил эту красивую особу, чей ум соперничал с очарованием.

Поначалу фаворитка не беспокоилась. За четыре года ей волей-неволей пришлось свыкнуться с увлечением любовника другими женщинами. Но на этот раз речь уже шла не об очередном капризе. В Фонтенбло заговорщики решили пустить в ход свой главный козырь в лице красавицы Шарлотты. Сцена, которая разыгралась однажды ночью, была достойна бульварной комедии: в кабинете графа д’Аржансона он и мадам д’Эстрадес с нетерпением ждали результата атаки, которую мадам де Шуазель-Романе вела на короля, закрывшись с ним наедине на несколько часов.

Надо полагать, что юная ирландка привела убедительные «аргументы», поскольку внезапно дверь кабинета, где она уединилась с Людовиком XV, с шумом распахнулась и из комнаты вышла Шарлотта, чей туалет явно свидетельствовал о том, что они с королем не ограничились обменом любезностями. Светясь от гордости, она бросилась на шею мадам д’Эстрадес и объявила ей победную реляцию: «Я любима! Он счастлив! Ее скоро прогонят, он дал мне слово!»[87]

Эта новость вселила радость в сердца заговорщиков. Они стали поздравлять мадам де Шуазель-Романе, словно генерала, одержавшего блестящую победу. На сей раз у д’Аржансона и его друзей не было никаких сомнений в том, что дни Помпадур сочтены! А героиня этого праздника решила ковать королевское железо, пока оно горячо. Дав новому любовнику время лишь на то, чтобы перевести дух, она выставила ему ряд требований, самым малым из которых было требование, чтобы Людовик признал ее родственников Шуазелей частью королевской семьи. Всего-то! Требование это было явно чрезмерным, но, охваченный желанием, Людовик согласился, правда на время. Он имел даже неосторожность сделать это письменно. И так же письменно пообещал сместить «королеву сердца» и заменить ее Шарлоттой.

Об этом деле очень скоро прослышала маркиза, решившая, что настал ее последний час. Что можно было сделать, чтобы затушить этот пожар? Она достаточно хорошо знала Людовика, чтобы понимать, что, когда ему в голову засела какая-то женщина, выбить ее оттуда очень трудно. И тогда выйти из этого неприятного положения ей помог нежданный случай. Болтливая Шарлотта с гордостью рассказала о своей удаче кузену, герцогу де Шуазелю. Она даже имела неосторожность показать ему письма короля. Будущий министр отнесся к этой истории весьма негативно: ему ни в коем случае не хотелось, чтобы фамилия его семьи упоминалась в альковных историях. И он приказал кузине прекратить позорить мужа и покинуть двор.

Спустя несколько дней после этого по настоянию одного из друзей он решился навестить Помпадур. До этой встречи он испытывал к ней лишь умеренную симпатию, но отчаяние молодой женщины тронуло его душу. «Я рассказал ей по порядку обо всем, что мне было известно, – написал он потом. – Тем самым я совершил серьезный промах, в котором потом сам себя укорял, но когда человек до такой степени растроган, трудно оставаться сдержанным»[88].

Проинформированная таким образом о сложившемся положении, Антуанетта потребовала от короля объяснений относительно выданных им обещаний. Людовик был очень недоволен тем, что его разоблачили, и все его недовольство обрушилось на Шарлотту, которая не смогла держать язык за зубами. Антуанетта была спасена, но по чистой случайности!

Помощь, которую Шуазель оказал маркизе, в дальнейшем повлияла на политику Франции: с той поры фаворитка и будущий министр стали союзниками. Заключение этого негласного союза совпало с ее возросшим участием в государственных делах, что позволило ей занять в сфере политики те позиции, которые она потеряла в сфере амурной. В качестве компенсации за «моральный ущерб» король подарил ей титул герцогини, но для последующих поколений, которым наплевать на официальные указы, продиктованные велениями того времени, она навсегда осталась «маркизой де Помпадур».

Ее первым политическим деянием стало принятие мер для защиты от врагов. Все ее недруги входили в партию клерикалов, возглавляемую самым непримиримым ее врагом архиепископом Парижским Кристофом де Бомоном. Чтобы положить конец их интригам при святой церкви, она смогла добиться назначения послом в Риме своего нового друга господина де Шуазеля, а на ту же должность в Венеции был назначен другой ее верный друг аббат де Берни. Затем несколько лет Антуанетта играла не последнюю роль в конфликте между королем и рядом высокопоставленных церковнослужителей. В письмах своему другу Шуазелю она постоянно настаивала на том, чтобы он использовал свое влияние на Папу Римского для склонения того на сторону короля. Когда она узнала из доклада Шуазеля, что Его Святейшество пожелал установить мир во французской церкви в выгодном для Людовика XV плане, она была вне себя от счастья:

«Я безумно люблю Его Святейшество (sic!). Мне хотелось бы, чтобы наши молитвы были обращены к добру: я каждый день молюсь за него. Здесь все очень хорошо понимают, что только благодаря вашей дружбе с Его Святейшеством мы так быстро получили эти его послания…»[89]

Любовница короля молит небо послать милость представителю Бога на земле! Дивны дела твои, Господи!

Как и положено, Шуазель потребовал вознаграждения за труды: голубую ленту ордена Святого Духа. Фаворитка добилась для него этой награды. Одновременно с этим мадам де Помпадур начала подумывать о спасении своей души. Как и большинство женщин, живших до этого в полной свободе нравов, она решила, что пришла пора замаливать грехи. Как Жак Леврон справедливо предположил в посвященной ей книге, пример мадам де Ментенон, вероятно, внушил ей необходимость соблюдать респектабельность. Та маркиза, последняя любовь прадеда Людовика XV, смогла умело сочетать приобретенную с запозданием строгость в поведении с влиянием, которое она оказывала на короля. Почему же Помпадур было не поступить так же? Ведь ее желание вернуться в лоно церкви и жить вне греха не заходило столь далеко, чтобы заставить ее покинуть двор. Напротив, она считала, что это новое видение ее личности только усилит ее престиж и положит конец осуждению, предметом которого она была все эти годы. Кстати, она оказалась права: успех от этой операции не замедлил сказаться: 7 февраля 1756 года маркиза де Помпадур стала фрейлиной французской королевы. Мария Лещинская была от этого не в восторге, но ей пришлось подчиниться воле своего августейшего супруга.

Разумеется, это двойное событие – обращение к вере и пожалование фрейлиной – было немедленно прокомментировано двором. В своих «Мемуарах» герцог де Крои написал:

«8 февраля всех удивило неожиданное событие. Мадам маркиза де Помпадур была торжественно назначена фрейлиной королевы. Но это было еще не все: она в то же самое время объявила о своем возвращении в лоно церкви… Стало известно, что два прошедших месяца она часто беседовала с отцом де Саси и объявила, что он стал ее исповедником…»

Отец де Саси был осторожным человеком. Чтобы обеспечить спасение души кающейся грешницы, он не стал требовать от нее порвать с венценосным любовником. Но зато по его совету маркиза предприняла ход, достойный водевиля: предложила мужу, которого бросила десять лет тому назад, снова жить вместе! Всего-навсего! Как и следовало ожидать, рогоносец принял позу оскорбленного достоинства и отклонил это предложение. Но ему, кстати, дали понять, что королю очень не понравилось бы его согласие. Обеспечив таким образом себе внешнюю неуязвимость от нападок, Помпадур продолжила вмешательство в политику государства. Это ее вмешательство больше не ограничивалось внутренними делами, а стало простираться и на внешнюю политику Франции. Посол короля Фридриха II Прусского направил своему монарху письмо, в котором изложил мотивы маркизы: «Она хочет проявить себя перед королем, продемонстрировав свои таланты, о которых он пока еще не знал. И посему стала знакомиться с самыми важными делами. Ей нужно стать необходимой королю в самых важных делах для того, чтобы он не желал ее больше так сильно для получения удовольствия…»

Фридрих II опасался влияния «королевы сердца». Несмотря на то что он постоянно насмехался над ней и прозвал ее Котильон III, он задумал пообещать ей крупную сумму денег за то, чтобы она служила его интересам. Но его посол предупредил его, что маркиза не из тех женщин, что могут предать любимого человека.

Однако вскоре снова началась война между Францией и Англией. Вначале на море и в американских и азиатских колониях. Антуанетта встретила это довольно смело: «Я готова сражаться изо всех моих сил!» – заявила она в письме Шуазелю. Но тут в Европе начался процесс пересмотра союзнических отношений, в котором она сыграла одну из главных ролей. Желая освободить Францию от обязательств по отношению к Пруссии, именно к маркизе обратилась через своего канцлера Мария Терезия Австрийская. Именно в принадлежавшем маркизе замке Бельвю прошла тайная встреча с участием аббата де Берни и представителя Вены. Договор о союзе между Францией и Австрией, заключенный 1 мая 1756 года и имевший целью восстановить в Европе нарушенное союзом Пруссии и Англии равновесие сил, был в огромной степени делом рук Помпадур. Императрица Австрийская и ее премьер-министр Кауниц были правы, когда увеличили проявляемые по отношению к ней знаки внимания и не скупились на благодарности. Но зато ее враги пришли в ярость и заявили, что она втянула страну в опасную авантюру. А Фридрих II обвинил ее в том, что она поспособствовала заключению союза с Австрией из тщеславия, якобы оттого лишь, что императрица Мария Терезия называла ее «милым другом». В том, что тщеславие маркизы было польщено обилием почестей, о которых бывшая мадемуазель Пуассон и мечтать не смела, нет никакого сомнения, но главным движущим мотивом ее поступка была прежде всего забота об интересах короля, а значит, об интересах Франции.

Словно бы все увеличивавшегося участия в государственных делах не хватало для того, чтобы выплеснуть переполнявшую ее энергию, Помпадур стала проявлять себя в других областях жизни страны. Несмотря на то что мучительный недуг, называвшийся тогда чахоткой, терзал ее со страшной силой, какой же демон заставлял маркизу постоянно суетиться, приниматься одновременно за десять дел? Ее любовь к красивым вещам, ее жажда познать все новое не давали ей ни минуты отдыха. Она стала покровительницей изящных искусств, но особенно проявила себя в области архитектуры. Двадцать лет она коллекционировала замки, возводя их или выкупая у прежних владельцев. Она наполнила эти жилища изящной мебелью, дорогими вещами, поселила там многочисленную прислугу. Эта «страсть» к замкам, естественно, стоила очень дорого и давала недругам маркизы дополнительный повод упрекать ее в мотовстве, по большей части оправданно. Впрочем, Помпадур несколько раз пришлось продавать некоторые из своих домов для погашения самых срочных долгов. И все же трем ее зданиям суждено было пережить время и стать наглядными свидетельствами ее созидательной натуры. Прежде всего следует упомянуть Севрскую мануфактуру, которая принесла всемирную славу французскому фарфору. До самой своей смерти Помпадур интересовалась делами мануфактуры и заботилась о ее процветании.

Одно из ее предприятий было особенно дорого ее сердцу: следуя примеру мадам де Ментенон, она основала в Сан-Сире пансионат для девочек из бедных дворянских семей и задумала создать подобное заведение для подготовки молодых офицеров. Для этого она приобрела на свои средства участок земли на Марсовом поле и заказала чертежи для строительства у архитектора Габриеля. Много лет она упорно старалась выбить необходимые средства для реализации своего проекта. И в конце концов добилась своего: 18 июля 1756 года было возведено Военное училище, последующая история которого нам хорошо известна.

Наконец, в 1753 году маркиза купила стоявший на опушке Елисейских полей особняк д’Эвре, которому также суждено было прогреметь в веках под названием Елисейского дворца. В 1757 году маркиза роскошно обставила его и подарила Людовику XV. Затем у Елисейского дворца была бурная судьба, а начиная с 1848 года он был официальной резиденцией четырех президентов республики. Приходила ли кому-нибудь из президентов в голову мысль о бывшей хозяйке дворца, которая оставила в его стенах очарование своего присутствия?

Для того чтобы довести до логичного конца все свои предприятия, Помпадур продолжала опираться на власть короля. Несмотря на то что их связь все больше и больше становилась похожей на дружбу, Антуанетта продолжала оставаться «королевой сердца». Публичное возвращение к вере усилило ее позиции при дворе, пусть даже оно не заставило сложить оружие ее недругов. Маркиза, впрочем, не питала никаких иллюзий относительно чувств, которые питали к ней ее хулители. В одном из писем Шуазелю она не смогла сдержать крик души:

«Партия клерикалов, к которой я примкнула после очень напряженных и долгих раздумий, пытается обвинить меня в хитрости, ловкости, предвидении и даже в лживости. Однако я всего лишь несчастная женщина, которая вот уже десять лет стремится к счастью и думает, что нашла его».

Но, увы, ее ждало не счастье, а новое тяжелое испытание. В течение последних месяцев 1756 года, несмотря на то что война с Англией вызывала лишь слабые отклики в сердцах французов, обстановка в королевстве очень обострилась: увеличение налогов, хронический конфликт между королем и парламентом, разногласия с духовенством сделали свое черное дело. Для взрыва не хватало только одной искры. И эта искра вспыхнула, когда 5 января 1757 года проживавший в то время в Трианоне король приехал в Париж навестить одну из своих дочерей мадам Викторию. В пять часов, когда король выходил из замка, какой-то человек набросился на него и вонзил под ребра нож. Рана была серьезная, но жизни монарха не угрожала. Однако в тот момент Людовик XV подумал, что его часы сочтены. Он призвал к себе жену и детей и со слезами на глазах попросил простить его за все, в чем был перед ними виноват. Все окружавшие его люди тоже плакали.

Удалившись в свои покои в замке, маркиза почувствовала себя в опасности: она ждала, что с минуты на минуту ее прогонят.

Спустя несколько часов после покушения она уже поняла, что жизнь короля вне опасности, но сочла за благо не показываться на людях. Что же касается нападавшего, то им оказался слуга по имени Франсуа Дамьян. Во время его задержания охрана короля обошлась с ним довольно грубо, и он был бы до смерти забит ими, если бы Людовик XV не вмешался и не приказал оставить его в живых. Он, естественно, поступил так из человеколюбия, но надо было также узнать, были ли у Дамьяна сообщники. В ходе допросов в тюрьме покушавшийся утверждал, что действовал по своей личной инициативе. После проведения расследования от версии заговора пришлось отказаться.

Хотя король оправился от раны за несколько дней, но покушение если и не подвергло смертельной опасности его жизнь, то наложило глубокий отпечаток на его моральный дух. Закрывшись в своих покоях, Людовик XV не желал никого видеть и, казалось, решил передать бразды правления страной своему сыну. Мы знаем, что дофин всегда весьма недружелюбно относился к маркизе. А та, не имея новостей от короля, пребывала в страхе. Она подумывала уже уехать из Версаля в один из своих замков, потому что догадывалась о том, что от ее врагов пощады ждать не приходится. Еще более тревожным признаком было то, что толпа, почти постоянно дежурившая у решеток дворца со дня покушения, выкрикивала против нее угрожающие призывы. Неоднократно слышались возгласы «Смерть Помпадур!». Со своей стороны хранитель печати Машо, который был своей должностью обязан именно ей, не стал скрывать от нее, что в интересах королевства было бы желательно, чтобы она как можно скорее уехала из дворца. Что ж, коли все уже решено, пусть будет так! Уже были приготовлены ее чемоданы, дано распоряжение доставить их в особняк Эвре, будущий Елисейский дворец, где она намеревалась остановиться. И тогда в развитие событий вмешался ее старый друг аббат де Берни: «Не стоит следовать советам скромности, – внушил он ей. – Вы больше не являетесь любовницей короля, но он вас все-таки любит. Вы должны дождаться приказа короля покинуть двор. Впрочем, вы владеете государственными секретами, у вас есть письма Его Величества… Вы не властны распоряжаться собой»[90].

Другие верные друзья поддержали де Берни и укрепили ее отвагу. Боевитость ее характера взяла верх над растерянностью: она решила не уезжать. Последовавшее развитие событий подтвердило правоту этого ее решения: спустя несколько дней, после двух недель молчания, Людовик XV навестил ее. Прибегнув к убедительным аргументам, проявив свойственную ей уравновешенность, маркиза без особого труда развеяла черные мысли короля и снова завоевала то доверие, которым она пользовалась до этого. В письме своему другу Шуазелю она рассказала ему обо всем с непредвзятостью, в которой прослеживалось величие: «Я опишу вам лишь кое-что из всех тех ужасов, что творились в его кабинете… Добавьте сюда гнусные методы этих людей, обязанных мне своей карьерой. Первой милостью, которую я попросила у короля, была просьба не наказывать их. Я не хочу слышать жалобы подобных ничтожеств… Не думайте, что эти события заставили меня струсить. Я ничего не боюсь, кроме как потерять короля. Он жив, до всего остального мне нет никакого дела; заговоры, грязь, кляузы… Я буду служить ему до тех пор, пока у меня хватит на это сил».

Эти слова еще раз подтверждают то, что Антуанетта никогда не переставала испытывать к любовнику все ту же любовь и все ту же преданность. Король был в этом уверен, о чем свидетельствует в своем «Дневнике» герцог де Люин: «Король снова стал вести привычный образ жизни, и мадам де Помпадур – тоже. Весь двор и все иностранные послы бывают у нее. Король так же частенько к ней наведывается».

Хотя приговоренный к смерти Дамьян и был казнен после адских (с нашей точки зрения, но вполне заурядных по тем временам) пыток, его поступок имел политические последствия. Хотя Помпадур и утверждала, что не имела намерения мстить, она «отыгралась» на двух главных своих противниках: военном министре д’Аржансоне и министре юстиции Машо. Одновременно, с привычной для нее ловкостью и диалектическим складом ума, она сумела загасить конфликт между королем и парламентом. Государство нуждалось в гражданском мире, поскольку война против Англии и Пруссии становилась мало-помалу катастрофической для французских войск. Но маркизе опять стала грозить новая опасность, то есть новая любовная страсть Людовика. Решительно, сей монарх был неутомим в своем мужском естестве, и у «королевы сердца» никогда не было времени на то, чтобы перевести дух.

Новая страсть короля, маркиза де Куален, была красивой особой с манерами великосветской дамы, но душа ее оставляла желать лучшего. Поскольку король имел неосторожность поселить ее в выкупленном у маркизы замке Бельвю, мадам де Куален уже решила, что стала «королевой сердца». Будучи уверена в своем неизбежном триумфе, она стала публично оскорблять Помпадур. Та, находясь на пределе сил, решила уже было уступить свое место. И в очередной раз ее смог отговорить от этого ее друг де Берни. Став министром иностранных дел, аббат использовал свое новое назначение и написал королю письмо, в котором изложил серьезные последствия ухода мадам де Помпадур для дел государства и для репутации самого короля. Это предостережение открыло глаза Людовику, и тот решил незамедлительно прогнать прочь интриганку де Куален. «Отдавшись, как простая девка, маркиза была изгнана, как простая девка»[91].

В истории иногда случаются происшествия, которые кажутся второстепенными, но которые в не меньшей степени оказывают свое влияние на развертывание событий. Помпадур удалось сделать своим преданным слугой королевского камердинера Лебеля. Среди прочих своих обязанностей сей Лепорелло занимался поставкой для хозяина прелестниц, до коих тот, как мы знаем, был большой охотник. Однажды ночью Лебель привез в замок некую юную особу, чей «пыл к созиданию» намного превосходил способности мадам де Куален. Настолько, что неизвестно, обязана ли была Помпадур устранению соперницы королевскому министру или его камердинеру…

Но маркиза де Помпадур не имела возможности почивать на заслуженных лаврах: чувственные перипетии, которым ей приходилось противостоять, сменились другими, намного более серьезными проблемами. Война против Пруссии и Англии, получившая в истории название Семилетней войны, столь удачно начатая, обернулась катастрофой. Эта катастрофа была по большей частью следствием неспособности командующих французскими армиями. Это относилось как к протеже маркизы маршалу де Субизу, не умевшему принимать оперативных решений, так и к ее врагу маршалу де Ришелье, занятому лишь получением выкупа с захваченных им городов, равно как и к другим военачальникам, которые менялись с частотой проигранных ими битв, а именно: к маршалу д’Эстре, графу де Клермону, старому маршалу де Бель-Илю. Никто из них не обладал качествами, столь необходимыми для полководца. Нерешительность, промедления, незнание местности и вражеской тактики – не с такими составляющими можно было привести войска к победе. Кроме того, австрийцы, союзники Франции, оказались никудышными солдатами, а те, кто ими командовал, были еще менее способны побеждать, чем их французские коллеги. Однако самого худшего можно было бы избежать, если бы аббат де Берни не проявил достойного сожаления пораженческого настроения. Он думал лишь о том, чтобы заключить мир любой ценой, пусть даже ценой поражения Франции. Он только тем и занимался, что советовал оставить захваченные позиции, отвести войска на французскую территорию: мол, иначе катастрофа неизбежна. А больше всего он желал, чтобы его освободили от исполнения обязанностей, которые ему были явно не по силам.

Оставшись почти в одиночестве среди этих пораженцев, маркиза де Помадур проявила непоколебимую волю к сопротивлению. В написанных ею письмах, в инструкциях, направленных командующим армиями она показала волю к победе и патриотизм, которым позавидовали бы многие мужчины-современники. Она также доказала способность к стратегическому мышлению – это женщина-то, никогда не учившаяся военному искусству! Надрессированная на использование своих прелестей, откуда маленькая Антуанетта Пуассон находила такие ресурсы характера? Когда вокруг нее все выступали за прекращение борьбы, когда каждый новый успех врага с удовлетворением воспринимался противниками короля в лице судейских, парламентариев или клерикалов, «королева сердца» прикладывала все свои силы для того, чтобы найти новые средства, противостоять любому компромиссу, который нанес бы ущерб Франции.

Поистине маркиза вела себя тогда… как настоящий мужчина! Однако несправедливость того времени привела к несправедливой оценки ее роли потомками, которые, вместо того чтобы высказать ей признательность, сделали ее ответственной за военные неудачи и неправильные решения, принятые правительством. Конечно, дружба с Субизом не дала ей возможности оценить уровень его непригодности, равно как и неспособность ее друга и протеже Берни. Но когда она поняла, что его роль стала вредна для страны, она незамедлительно ему об этом сказала и высказалась за его замену на посту министра иностранных дел постоянным ее другом герцогом де Шуазелем.

Не были ли та поддержка, которую маркиза многие годы оказывала новому министру, возвышение, которому она поспособствовала после назначения его послом в Риме, следствием их дружбы и не служили ли они их общим интересам? По мнению некоторых историков, между ними были отношения другого порядка… Нельзя ничего утверждать с уверенностью. Протестуя против любви к женщине, на которой он женился и которая была очень богата – что не являлось недостатком, – Шуазель не стеснялся часто изменять ей. А почему бы в этом случае ему было не изменить жене и с Помпадур? Но это мнение опровергает Жак Леврон, написавший:

«Когда он[92] вернулся в Париж в ноябре 1758 года, мадам де Помпадур уже была женщиной, подавленной физиологически. Она поддерживала свою элегантную и приятную внешность только силой воли, эффективностью кремов и духов. Когда она, оставшись одна, снимала на несколько часов свою маску, то становилась в свои тридцать семь лет постаревшей измученной женщиной, харкающей кровью, худой, пожелтевшей. Ее темперамент никогда не отличался чувственностью; она стала хрупкой, как никогда, и утешалась тем, что перестала быть любовницей короля…»

Правда в том, что многочисленные задачи, которые она взваливала на себя в течение тринадцати лет в конце концов подорвали здоровье фаворитки. Она держалась только своим чудесным упорством, но никогда с губ ее не слетело ни малейшей жалобы, а короля она всегда встречала в веселом настроении.

Несмотря на то что силы стремительно покидали ее, маркиза продолжала проявлять чудеса во всех направлениях политики. Когда опустела государственная казна, она бросилась искать пути ее наполнения, упросила своих друзей банкиров Пари-Дюверней, заложила или продала большинство своих драгоценностей, отдала из своих средств миллион ливров на оборону Канады, посодействовала оснащению нескольких военных судов, умножила усилия по заделыванию брешей в стене дома, чье имя Франция. Эта преданность национальному делу очень разнится с репутацией, которую приписала ей история. Конечно, у фаворитки были слабости, удивительные для женщины ее закалки: она позволила надуть себя шарлатану, который назвался графом де Сен-Жерменом, вначале поддержала, а потом выступила против энциклопедистов, обвинив их в том, что они сеяли в умах людей дурные семена. Но если она и совершила ряд ошибок, то никак нельзя сомневаться в искренности ее чувств. Письмо, которое она направила герцогу д’Эгильону, отважно защищавшему бретонское побережье от набегов англичан, свидетельствует об этом намного лучше любых комментариев:

«Я нахожусь в отчаянии, поскольку нет ничего страшнее, чем избыток унижения. Поражение всего лишь несчастье, отказ от борьбы – вот позор. Что сталось с нашей нацией? Когда не хватает принципов, чтобы перестать признавать божественность и владыку, люди вскоре становятся отбросами естества, и это сейчас происходит с нами. Наше унижение я переживаю в тысячу больнее, чем потерю всей нашей эскадры…»

Этого письма, которое вполне можно было бы отнести к мрачным временам 1940 года[93], вполне достаточно для того, чтобы смыть с маркизы де Помпадур тот поток клеветы, который был вылит на нее спустя тридцать лет после этих событий во времена террора.

И все же, несмотря на все усилия нашей героини, Семилетняя война закончилась в 1763 году подписанием мирного договора, по которому Франция потеряла Канаду, территории в Америке, в Индии. Этот мир сделал Англию мировой державой, а Пруссию гегемоном Европы. Для чего же общественному мнению понадобилось сделать Помпадур виновной в этом поражении? Почему появились в таком количестве грязные памфлеты, почему крики ненависти сопровождали каждый ее приезд в Париж? Повторим, некоторые ее решения были неправильными, но ведь не она же на полях сражений по глупости или по нерешительности упустила победу, которая шла нам в руки. И, словно бы одной ненависти народа было мало, Людовик XV снова связался с очередной вертихвосткой. Рожденная в Гренобле мадемуазель де Роман была особой настолько аппетитной, что король воспылал к ней любовной страстью и поселил ее в прекрасном особняке в деревне Пасси. По дорогому его сердцу обычаю король сделал красавице ребенка и, казалось, с каждым днем проявлял к ней все возраставший интерес. В очередной раз Антуанетта лила слезы, в очередной раз ее соперница слишком рано стала праздновать победу и вызвала этим неудовольствие короля. А потом, после стольких проведенных вместе лет, после стольких перенесенных вместе испытаний, как же он мог бросить женщину, чья преданность была намного дороже всех его богатств? Между ними существовала связь намного более крепкая, чем любовная. Они стали словно бы двумя концами цепи, выкованной временем. Только смерть могла их разлучить.

И вскоре именно этому и суждено было случиться. Парижский договор и его катастрофические последствия нанесли Помпадур смертельный удар.

Она долго держалась чудесным усилием воли. А теперь у нее сложилось ощущение, что ее роль при короле сыграна, что больше она ему не нужна. Разве он не бегал за каждой юбкой ради того, что она уже не могла ему дать? Меланхолия вытравила из нее ту радость жизни, которая казалась неисчерпаемой. Она все еще пыталась притворяться, развлекать короля своими речами, когда он ее навещал, но уже не строила никаких иллюзий насчет своего будущего. Помпадур уже составила завещание в пользу короля и брата и приготовилась к последнему испытанию. В феврале 1764 года, когда она была в замке Шуази, у нее внезапно поднялась температура и пошла горлом кровь. Маркиза решила, что все кончено, врачи не радовали прогнозами. Людовик XV, чей эгоизм был всем известен, примчался к ее изголовью. Он приходил к ней каждый день, ожидая печальной развязки. Но в этой женщине энергия била ключом: температура внезапно спала, и маркиза выздоровела, словно по мановению волшебной палочки, к огромной радости Людовика XV. Она снова заняла свои покои в Версале и снова начала почти ежедневно встречаться и разговаривать с королем. Но это была всего лишь отсрочка. В начале апреля болезнь снова проснулась, и маркизе становилось все хуже и хуже. В ночь с 14 на 15 мая маркиза долго исповедывалась и получила отпущение грехов. Рано утром она попросила посадить ее в большое кресло; она едва дышала, но до последнего вздоха интересовалась государственными делами, отдав последние силы встрече с интендантом почт. Чуть позже некоторые из преданных друзей пришли ее навестить. Она говорила с большим трудом. Слабым голосом маркиза прошептала: «Она приближается, друзья мои, оставьте меня теперь с моей душой, моим исповедником и моими женщинами…»

В тоне ее не было страха, напротив, лицо ее осветила слабая улыбка… За окнами вернулась зима, более холодная, чем раньше. Появились темные облака, словно бы небо решило надеть траур по женщине, которая готовилась умереть. Кюре из церкви Святой Магдалины, исповедник маркизы, поднялся, чтобы уйти, и тогда Антуанетта нашла в себе силы последний раз пошутить в своей неподражаемой манере: «Секунду, господин кюре, – произнесла она, – мы уйдем вместе».

Это были ее последние слова. Той же ночью, почти тайно, тело Помпадур вывезли из замка, как того требовали приличия. Приличия также запретили королю проводить ее в последний путь.

Из окна замка он смотрел, как мимо проносят гроб с телом той, кого он так сильно любил. По его щекам скатились две слезы, и он прошептал:

– Вот и все, что я мог ей вернуть.

Нет сомнения в том, что Помпадур по достоинству оценила бы эту надгробную речь. После ее смерти комментарии, увы, не стали более снисходительными к ней. Но если общественное мнение еще долго клеймило ее, «королева сердца», по крайней мере, осталась в общественной памяти символом красоты, элегантности и остроумия.

2. Дюбарри

После Пуассон – Бекю! Да, девичьи фамилии обеих «королев сердца» Людовика XV не очень благозвучны[94]. К счастью для их реноме, обе они остались в памяти потомков не под этими фамилиями. Но на этом сходство двух фавориток заканчивается. Если Помпадур как-никак принадлежала к семье добропорядочных буржуа (правда, ее мать добропорядочностью не отличалась, но это детали), то с происхождением ее «сменщицы» все обстояло не столь благополучно. Жанна Бекю, будущая графиня Дюбарри, та, кому суждено было скрасить последние дни Людовика Любимого, отличалась от других королевских любовниц той редкой особенностью, что она была дочерью поденной швеи… и священника. Для того чтобы полностью представить себе генеалогию Жанны, добавим, что Анна Бекю, поденная швея, «округляла» свой заработок больше с мужской частью клиентуры, нежели с женской. От одного из своих «клиентов», монаха по имени Жан-Жак Гомар или отец Анж (ангел), она и «понесла». Новорожденная Жанна появилась на свет 19 августа 1743 года в Вокулере, городке, знаменитом тем, что именно там начался славный поход ее тезки Жанны д’Арк. Естественно, это простое совпадение, сравнивать королевскую фаворитку с Орлеанской девственницей занятие неблагодарное. Но прежде чем приступить к описанию многообещающего дебюта этой молодой особы на избранном ею поприще, давайте бросим взгляд на Францию времен «междуцарствия», когда прежняя «королева сердца» отошла в мир иной, а новая еще не заняла эту вакансию.

Волнения, которыми целый год была охвачена страна, еще не улеглись. Конфликт между королем и различными парламентами также еще не утих. Генеральный прокурор парламента Ренна Лашалотэ заимел большой зуб на губернатора провинции герцога д’Эгильона. Такая напряженная обстановка вынудила короля принять жесткие меры против многих должностных лиц из третьего сословия, что только усилило всеобщее недовольство. Кроме того, возможные спекулянты зерном вызывали справедливое возмущение крестьян – такие аферы могли привести к голоду. А тут еще и вечные хворобы дофина. Конечно, король и его наследник часто спорили, амурные похождения Людовика XV глубоко оскорбляли набожного дофина, но эти стычки не мешали отцу с сыном любить друг друга. Если бы дофин умер, как уже умер его старший сын, наследником трона должен был бы стать его младший сын Людовик-Август. А будущему Людовику XVI было в то время всего одиннадцать лет, и Людовик XV со страхом думал о том, что бремя власти может в скором времени лечь на плечи столь юного принца. Последовавшие события подтвердили эти опасения. 20 декабря 1765 года дофин все-таки скончался, и эта смерть сделала политическую обстановку в стране еще более напряженной.

Со своей стороны, хотя король и был сильно опечален смертью маркизы де Помпадур, его неуемная плоть не могла позволить долго носить траур. Как мы уже видели, не один день и не один год маркиза и Людовик были всего лишь друзьями, часто союзниками в ведении государственных дел, а иногда и сообщниками в организации королевских забав. Помпадур, бывшая в курсе всего, что происходило в домике в Оленьем парке, как-то сказала своей камердинерше мадам дю Оссе про сменявшихся там «жиличек»: «Все эти девицы не имеют никакого образования и не смогут отнять у меня короля».

Дальнейшее подтвердило ее правоту. После смерти маркизы король продолжил «охоту на ланей» в Оленьем парке, что для него было просто разрядкой телесной плоти, но не имело ничего общего с восточным сералем, как это описывают некоторые историки. В жилище, бывшем немым свидетелем королевских любовных забав, не проживало более двух обитателей, а «стадо» регулярно обновлялось благодаря заботам Лебеля. Камердинер короля следил за тем, чтобы его хозяин не впадал в уныние, а Людовику было с чего унывать: годы идут, скоро шестьдесят, а блистательной Помпадур рядом нет… Король Франции вовсе не был в то время каким-то сексуальным уникумом. В биографии мадам Дюбарри Андре Кастело сообщает, что многие монархи – современники Людовика XV дали бы ему сто очков вперед: «Саксонский двор, – пишет он, – был гнездом разврата, и Августу II, удачно прозванному Сильным, приписывали триста пятьдесят четыре незаконнорожденных ребенка. Фердинанд Неапольский удивил даже Италию своим гаремом в Сан Люччио. Похождения Матильды Датской так надоели Кристиану VII, что он приказал отрубить голову ее любовнику Штройзее. Курфюрсты Ганноверские проторили дорогу убийством Кенингсмарка и процессом по обвинению в супружеской измене Софии-Доротеи, жены короля Англии Георга I. Фридриху Великому не без основания приписывали извращенные нравы, а король Португалии сожительствовал с аббатисой некоего монастыря».

Эти цифры могли развить комплекс неполноценности у Людовика XV и у ряда других монархов! Они показывают, что обязанности короля, хоть и были хлопотными, давали, по крайней мере, какую-никакую компенсацию! Смерть Помпадур накинула на Людовика некую вуаль одиночества, разорвать которую не могли его ночные развлечения. А поэтому при дворе, как это было до пришествия маркизы, все задавались одним-единственным вопросом: кто станет следующей фавориткой? Из какого слоя общества выберет ее король? Таковы были мысли, занимавшие узкий мирок интриганов и охотников за прибыльными местами, которые составляли окружение короля. Кандидаток на милости монарха было предостаточно. Поддерживаемая братом, всемогущим Шуазелем, герцогиня де Грамон в соблазнении короля потерпела неудачу. Другой великосветской даме, мадам де Поплиньер, повезло ничуть не больше, даже несмотря на то, что ее ввели в королевскую спальню в костюме Евы – к чему церемонии! Да, король явно не мог решиться на то, чтобы найти сменщицу мадам де Помпадур. И это очень огорчало добрейшего Лебеля. Как мог камердинер предположить, что одна молодая особа, очаровательная, но очень скромного происхождения, могла продолжить «обучение», которое сделает ее великой искусницей в науке страсти нежной и вознесет ее до уровня королевской фаворитки?

При помощи своего преподобного отца, ставшего к тому времени настоятелем церкви Святого Евстахия, Жанна Бекю, которой уже исполнилось десять лет, была принята в женский монастырь Святой Анны в Париже. Это заведение, в принципе, служило прибежищем только для раскаявшихся проституток, но там давали такое хорошее образование, что девочки из дворянских семей придумывали себе всякие грехи в области разврата, чтобы быть туда принятыми. Желавших поступить в монастырь было так много, что матери-настоятельнице приходилось устраивать им форменный «медосмотр». И если кандидатка оказывалась девственницей, ее оттуда безжалостно изгоняли!

В этом монастыре Жанна получила высшее образование, которое было обычно доступно девушкам той эпохи. Поскольку она обладала живым умом, ее склонность к учебе очень быстро открылась и позволила получить знания, сослужившие службу впоследствии, когда она заняла то положение, о котором нам известно. Помимо литературы, истории и астрономии, она научилась музыке, и, когда в пятнадцать лет от роду Жанна вышла из монастыря и поселилась у матери, она была уже очаровательной девушкой с блестящим умом и всесторонним воспитанием. Анна к тому времени уже успела выйти замуж за мелкого чиновника Николя Рансона и смогла таким образом сменить неблагозвучную девичью фамилию Бекю. Жанна сразу же превратилась в мадемуазель Рансон, что звучало более соблазнительно. Мадемуазель Рансон[95]! Для того чтобы составить подробный список ее прелестей, давайте обратимся к свидетельству некоего инспектора полиции, которому позднее придется контролировать поведение и поступки этой девицы: «Блондинка, соблазнительна до безумия, на щеках ямочки, бойкая на язык, – писал сей блюститель порядка. – У нее жгучие глаза фиолетового цвета и такого красивого разреза, что заставляют учащенно биться сердца мужчин. Кожа с перламутровым отливом цвета упавшего в молоко лепестка розы, грудь, бросающая вызов всему свету… Девица красивая, лукавая, хорошо воспитанная… Лучше не бывает…»

Это последнее замечание было достаточно значимым, и Жанна приложила все силы к тому, чтобы его подтвердить. Вначале ее пристроили на работу к молодому «тупейному художнику (парикмахеру по-тогдашнему) по фамилии Ламец, но тот не ограничился обучением искусству завивания кудрей. Молодой Ламец удостоился чести открыть бесконечный список любовников мадам Дюбарри. Это приключение стоило ей места, и несколько позже Жанна стала горничной мадам де Делей де Лагард, пожилой дамы, которая принимала у себя многих важных людей, что дало Жанне возможность перенять у них светские манеры и использовать их в своих целях. Но она не ограничилась одними наблюдениями. У ее хозяйки было два сына, оба женатых, но оба вскоре не устояли перед чарами горничной. И не они одни: гостям мадам де Делей она тоже очень нравилась. По доброте душевной Жанна не заставляла долго себя упрашивать ни тех, ни других. Больше того, одна из невесток мадам де Делей тоже влюбилась в нашу прелестницу! Это было уже чересчур, и Жанну снова выставили за дверь. Но долго сидеть сложа руки нашей героине не пришлось, ей не составило большого труда устроиться к модному торговцу из Пале-Рояля по фамилии Лабиль. Это позволило господину Лабилю резко повысить оборот: в лавке постоянно толпились многочисленные воздыхатели, любовавшиеся красивой продавщицей, столь снисходительной к кандидатам на ее милости. Она опять сменила фамилию и стала называться мадемуазель Ланг. Это имя очень подходило нашей маленькой дьяволице разврата[96]

Именно в то время она встретила мужчину, который обогатил ее и сам получил дивиденды от удачного вложения средств. Жан Дюбарри, присвоивший себе графский титул и часто величавший себя кличкой Плут, был хорошо известен полиции. Согласно отчету известного в то время инспектора Марэ, уже давно наблюдавшего за ним, Жан Дюбарри получал комиссионные от жриц любви, которых он брал под свое «покровительство». Еще при жизни Помпадур он сделал попытку подложить одну из своих протеже, некую Доротею, в постель короля, но эта попытка провалилась. Лебель прогнал прочь эту молодую особу, заподозрив ее в нехорошей болезни. Зато Жан Дюбарри стал «поставщиком» удовольствий для многих высокопоставленных лиц, таких как, например, маршал де Ришелье, в свои семьдесят лет ходок еще тот.

При каких же обстоятельствах Плут познакомился с Жанной? Если верить слухам, и, в частности, тем, которые распускал Шуазель, Жанна «подцепила» его на улице. Но мнению министра о той, что отправила его в отставку, можно верить с большой оговоркой. Имя Жанны не было занесено в список из десяти тысяч проституток, которые «работали» в то время в Париже. Зато в отчетах инспектора Марэ она фигурировала как «шикарная проститутка», что ставило ее в первые ряды «работниц любовного фронта». В качестве таковой она была объектом повышенного внимания Марэ, который, к примеру, 12 апреля 1765 года записал в своем блокноте: «Дюбарри использует эту девицу максимально, предлагая ее первому попавшемуся, кто в состоянии заплатить. При этом он оставляет за собой право на внеочередное использование, поскольку каждую ночь спит с ней. Днем он предоставляет Жанне свободу действий при условии, что она следует его наставлениям и что приносит доход… Сегодня он дал возможность вкусить прелестей этой девицы г-ну герцогу де Ришелье и г-ну маркизу де Виллеруа… Жизнь, которую ведет граф Дюбарри с мадемуазель Бовернье, просто отвратительна. Она является его дойной коровой. Утверждая, что он дает ей свое покровительство и деньги, он сдает ее в пользование всякому, кто имеет титул и деньги»[97]. О времена, о нравы!

Как видно из записей инспектора, Жанна в очередной раз сменила фамилию и стала называться мадемуазель де Бовернье, «де» – чтобы внушить больше доверия клиентам. Впрочем, под этой фамилией она поселилась в доме Плута вместе со своей мамашей. Вот уж действительно, два сапога пара!

В конце 1765 года, устав, безусловно, от роли «дойной коровы», Жанна поселилась в меблированных комнатах благодаря подарку герцога де Ришелье, решившего отблагодарить «молодую курочку, которая сохраняет в нем остатки естественного огня», как он сам выразился. Перебралась она туда тайно, но это явно не слишком огорчило ее официального сутенера. Жанна познакомилась с новым покровителем, неким Лэтерьером, которого все называли «Зеркалом шлюх»… Это ведь целая программа! Но, несмотря на этот многообещающий титул, Лэтерьер не имел денег, а поскольку Жанна очень нуждалась в них, она согласилась работать на Ладюфренуа, владевшего игорным домом на улице Бурбон. В ее обязанности входило заставлять игроков делать крупные ставки и «утешать» их в случае проигрыша, что случалось очень часто, в этом заведении вовсю мухлевали. Она с удовольствием выполняла свою роль, но продолжала сожалеть о Жане Дюбарри. Плут тоже очень скоро сообразил, что упустил из рук курочку, которая несла золотые яйца. Это взаимное сожаление о расставании могло привести только к примирению, что вскоре и случилось. Дюбарри не пришлось об этом жалеть: Жанна реализовала все его надежды, а кроме того, стала любовницей короля.

Это ее возвышение отнюдь не было делом случая: Плут уже давно надеялся провернуть с Жанной то, что ему не удалось с Доротеей. Он так стремился добиться своего, что значительно расширил круг знакомых своей протеже, начав принимать у себя знаменитых в ту пору людей. Эти контакты были очень полезными для Жанны, чей ум воспользовался этим и извлек из этих встреч опыт, который оказался столь необходимым позднее, когда обстоятельства вознесли ее на вершину власти. Одновременно с этим, чтобы завершить свой труд, граф Дюбарри дал своей протеже свое имя. Именно под этим незаконно присвоенным именем ей и суждено было войти в жизнь короля и в историю.

Как же именно произошла их встреча? Нам были предложены две версии. Согласно первой, король заметил Жанну во время одного из ее посещений Версаля и, будучи очарован красотой молодой женщины, вроде бы приказал Лебелю отыскать ее и привести к нему. Камердинеру не составило труда выполнить это поручение, поскольку Жанна была, что называется, широко известна в узких кругах. По другой версии, Жан Дюбарри сам пригласил к себе Лебеля и якобы показал ему свое «сокровище» и поделился своими планами. Лебель, решив, что этот «лакомый кусочек» достоин королевского внимания, немедленно рассказал о ней своему господину. О том, что произошло потом, догадаться нетрудно…

Однако, прежде чем встретиться с тем, кто сделал ее «королевой сердца», Жанне пришлось познакомиться с Шуазелем по поводу одного расследования. Всемогущий министр сохранил эту встречу в памяти, о чем свидетельствуют его «Мемуары»: «Она пришла; ее красота показалась мне сомнительной, ее поведение, манеры заставили меня подумать, что это какая-то провинциалка…»

Не будем удивляться нелюбезному тону Шуазеля: когда он писал свои «Мемуары», Жанна уже дала ему повод преисполниться обиды. С самой первой встречи министр проявил себя противником фаворитки, и с годами их вражда только нарастала.

А вот Людовик XV не испытал к «мадемуазель Дюбарри» ни малейшей неприязни. Он сразу же попал под действие ее чар и сам дал ей об этом знать. Молодая женщина, как мы видели, не любила манерничать, так почему же она должна была ломаться перед королем? Напротив, с самой первой встречи она проявила все свои познания в науке любви, которые сотворили чудо. Королю все очень понравилось, и он не стал этого скрывать перед своим окружением. Он был так доволен, что спустя некоторое время герцог де Ришелье, у которого до этого была возможность познакомиться с качествами этой мадемуазель, не смог скрыть своего удивления:

«– Но чем же, сир, – спросил он у короля, – мадемуазель Дюбарри смогла вас так взволновать?

– Мой дорогой маршал, – ответил король, – она – единственная женщина Франции, которая знает секрет того, как мне забыть про мои шестьдесят лет».

В разговоре с герцогом д’Аейном Людовик был еще более откровенен:

«– Она дала мне возможность познать блаженство, совершенно для меня неведомое… – сказал он ему. А герцог ответил на это, забыв правила приличия:

– Это говорит лишь о том, что Ваше Величество никогда не были в борделе!»[98]

В любом случае, пробный выстрел привел… к рождению любовницы. В апреле 1768 года Жанна перебралась в Версаль, а когда королева Мария спустя несколько недель умерла, король, который уже не мог обойтись без Жанны, повелел ей сопровождать двор во время поездки в Компьень. И опять, чтобы узнать побольше подробностей, обратимся к «Мемуарам» Шуазеля: «На следующий день после моего приезда в Компьень, – пишет он, – мадам де Сен-Флорентен пришла ко мне и рассказала, что при дворе появилась некая мадам Дюбарри, с которой король часто видится, с которой проводит все ночи и в которую, как утверждают, Его Величество сильно влюблен. Мы решили, что столь низкая интрижка могла быть только временной прихотью; нам хотелось, чтобы король поскорее с этим закончил и чтобы это стало последней его попыткой проявить дурной вкус, свидетелями которого мы являлись, и тягу к скверному обществу».

Пришел день, и герцог на своей шкуре испытал всю опасность «столь низкой интрижки». А до этого дня он был не единственным, кто считал Дюбарри преходящим событием, от которого король должен был отделаться столь же быстро, сколь быстро он в него ввязался.

Однако неделя проходила за неделей, и окружение короля стало беспокоиться. Даже верный Лебель, прекрасно осведомленный обо всем, счел полезным дать своему господину совет быть более умеренным. Но, казалось, ни одно предупреждение не могло остановить любовную лихорадку короля. Он пожелал, чтобы мадам Дюбарри была представлена двору и королевской семье. Это был последний этап перед официальным провозглашением фаворитки. Увы, исполнению этого плана помешало одно непредвиденное обстоятельство: Жанне пришлось признаться, что ее фамилия на самом деле не Дюбарри, а Бекю! Невозможно было представить двору девицу Бекю, тем более что она была незамужняя и широко использовала… обет безбрачия. Надо было срочным образом подыскать ей подставного мужа голубых кровей, ибо лишь господа «из благородных» могли удостоиться чести носить рога от Его Величества! Жан Дюбарри охотно официальным путем дал бы свое имя своей протеже… Если бы не был уже женат! Что же было делать в таком случае? Плут не желал упускать из рук самое выгодное дельце в своей жизни, новое положение Жанны уже смогло принести ему определенные выгоды, и он ждал более ощутимых результатов. И тогда в голове этого авантюриста промелькнула блестящая мысль: один из его братьев, Гильом Дюбарри, был еще холост. Он жил в родовом замке Левиньяк неподалеку от Тулузы. Замок срочно нуждался в ремонте. Семья Дюбарри в золоте не купалась, и Гильом готов был пойти на все ради презренного металла. Поэтому он не отказался от предложения брата жениться на любовнице короля и дать ей свое имя. Имея привычку выгодно проворачивать свои делишки, Плут не стал терять времени и примчался в Левиньяк, чтобы уговорить брата пойти на сделку. Спустя несколько дней Жан вернулся в Париж вместе с братом Гиль-омом и сестрой Франсуазой, более известной под именем Шон. Все было готово к первому акту комедии. Происхождение невесты было слегка подправлено: верующим вряд ли понравилось бы, что ее отец – священник, дававший обет безбрачия и целомудрия. Бракосочетание Жанны и Гильома Дюбарри свершилось 1 сентября 1768 года в церкви Сен-Лоран. Венчал новобрачных не кто иной… как Жан-Батист Гомар, всплывший на поверхность уже не в качестве отца невесты, а в качестве исповедника короля. Эту должность он занял незаконно – мухлевал сей добрый пастырь не в первый раз!

Второй акт этого фарса развернулся прямо на паперти церкви. Сразу же после церемонии Жан Дюбарри взял брата за локоть и приказал ему немедленно возвращаться в замок Левиньяк. Гильому это не понравилось, он с удовольствием исполнил бы супружеский долг. Но об этом не могло быть и речи: Жанна не должна была ставить под угрозу из-за неосторожности судьбу, которая перед ней открывалась. Поэтому Гильому Дюбарри пришлось смириться, тем более что он получил в утешение десять тысяч ливров отступного.

Оставалось сыграть последний акт водевиля: долгожданное представление ко двору. Дело это было непростое, если принять во внимание происхождение и прошлое новоиспеченной графини Дюбарри. Представлению особенно яростно противились три дочери Людовика XV, считавшие это позором. Одна из них, мадам Луиза, решила стать монахиней, чтобы отмолить грехи отца. Представляете себе эту картину!.. Другим влиятельным противником представления был герцог де Шуазель. Первый министр короля все еще помнил об оскорблении, которое нанес ему Людовик XV, отказавшись взять в любовницы его сестру. А Шуазель не любил шутить с «честью» семьи! И поэтому он написал про фаворитку ядовитые слова: «Все способствовало тому, – пишет он, – чтобы стало реальностью столь мерзостное событие, как представление девки, которая выдавалась за жену ничтожества, брата другого ничтожества, каковое содержало в Париже официальную школу мошенничества и проституции. Хоть я и не высокого мнения о короле, полагаю, что он не посмел бы пойти на столь неуместный шаг, если бы не пользовался поддержкой маршала де Ришелье, который, к несчастью для двора и для Франции, был первым дворянином по стажу государственной службы»[99].

Таким образом, министр разом осудил и куртизанку, и старого распутного герцога. Но этим он не ограничился. Вполне вероятно, что он был если не автором, то уж, по крайней мере, вдохновителем серии памфлетов, исполненных нападок на Дюбарри. Среди прочих можно привести вот такой:

О двух Венерах говорит весь мир людской,

Обеим царствовать фортуна шанс дала,

Но вышла первая из пены из морской,

Вторая выползла из пены из котла.

История повторялась: Жанне пришлось противостоять такому же потоку клеветы, который был вылит на Помпадур, и все по той же самой причине: удержать звание королевской фаворитки было делом вовсе не простым, хотя, по правде говоря, оно приносило большую выгоду. Ненависть, вызванная состоянием молодой женщины, требует расставить все точки над «i», прежде чем перейти к дальнейшему повествованию о ней. Каким бы ни было прошлое Жанны, какой она ни была безнравственной до встречи с королем, надо отдать ей должное: она искренне любила этого человека. Конечно, она ловко пользовалась своим положением, она швыряла деньги на ветер, она совершила ряд поступков, которые в политическом плане оказались пагубными, она сумела навязать любовнику ряд достойных сожаления решений и предпочтений. Но с того дня, когда она познакомилась с Людовиком XV, она стала абсолютно верна ему, чем не могли похвастаться другие «королевы сердца». Она не ограничилась лишь тем, что властвовала над чувствами короля, она поставила на службу его счастью всю свою нежность и сообразительность, свежесть молодости, преданность ее щедрого сердца. Тот, кто ее клеймит, желает видеть в ней только «шикарную проститутку», каковой она действительно была. Но могло ли быть иначе, если принять во внимание ее воспитание и материнский пример? Не имея ни поддержки, ни средств к существованию, она могла рассчитывать лишь на свою красоту для того, чтобы попытаться избежать судьбы, которая была ей уготована. Встреча со столь законченным мерзавцем, каким был Жан Дюбарри, окончательно сделала ее продажной, но, как только представилась возможность, она сумела взять себя в руки. Она смогла также дать доказательства своего ума и тонкой натуры, приспособившись к миру, совершенно ей чуждому.

Все вышесказанное вовсе не имеет целью возвести Жанну на пьедестал. Повторяем, мы стараемся просто восстановить истину. И потом, ее ужасная кончина должна была бы послужить отпущением всех ее грехов… Именно в отпущении грехов весь двор отказал ей, когда 22 апреля 1769 года она готовилась официально появиться в Версале. Церемония эта несколько раз откладывалась под различными предлогами. Как и когда-то в случае с мадам де Помпадур, надо было вначале найти «добровольца», который согласился бы совершить поступок и скомпрометировать себя… И как это было в случае с маркизой, подобную «задачу» выполнила за деньги погрязшая в долгах аристократка, графиня де Беарн. Что же до Жанны, то, несмотря на явную враждебность большей части присутствовавших, она, казалось, чувствовала себя совершенно раскрепощенной и виртуозно исполняла обязательные реверансы. Людовик был рад и горд за женщину, которую любил. Он был влюблен, как никогда, и не стеснялся показывать это всем. Этого оказалось достаточным, чтобы придворные почуяли, куда ветер дует, и сразу же принялись рассыпаться перед новой владычицей. И лишь немногие из них остались настроены враждебно. Эти царедворцы объединилась вокруг Шуазеля, возглавившего оппозицию фаворитке. А та своим благородством и душевностью обезоружила многих недоброжелателей: она часто просила короля помочь обездоленным или помиловать некоторых осужденных. Но Шуазель продолжал упорствовать, и это упорство вызвало неудовольствие короля, каковое он и выразил своему министру. Пропасть, разделявшая министра и «королеву сердца», с каждым днем становилась все глубже. Что же касалось Жана Дюбарри, то он вознамерился получить выгоду от своего «капиталовложения», но коль скоро его аппетиты не знали границ, он кончил тем, что обнаглел совершенно:

«Его Сиятельство, граф Дюбарри, шурин графини, получил приказ больше не появляться при дворе. Уверяют, что подлинной причиной этой опалы стала просьба графини к Его Величеству выдать ей шестьсот тысяч ливров якобы для уплаты долгов, а г-н герцог де Шуазель узнал об этом и представил королю доказательства того, что деньги эти должны были достаться графу, а не графине. Король был так возмущен, что запретил графу Дюбарри попадаться ему на глаза»[100].

Для Плута период «дойной коровы» прошел, но он надеялся, что это лишь временные трудности.

Недавняя кончина королевы Марии дала Людовику еще большую свободу действий. Он воспользовался этой свободой, чтобы осыпать любовницу новыми милостями: она подарил ей прекрасный замок Лувесьен, который Жанна перестроила со вкусом… и за большие деньги. Замок был не единственным подарком Людовика XV, король добавил к нему ежемесячную ренту в триста пятьдесят тысяч ливров, по-нынешнему – более миллиона евро! Сумма фантастическая, но графиня приняла ее как само собой разумеющееся. Начиная с того дня золото стало литься на нее рекой, течение которой остановилось только со смертью короля. Волны этой волшебной реки приносили фаворитке дорогую мебель, картины известных художников, элегантные наряды и, главное, драгоценности… На покупку драгоценностей она тратила миллионы ливров. Покупала ли она их сама или их ей дарил король, но деньги брались из государственной казны, которая продолжала пустеть. Нам известно, каким кошмаром обернулось такое положение, но за двадцать лет до кровавых времен никто, казалось, не думал о том, что это могло плохо закончиться. В любом случае, это не заботило Жанну, которой суждено было стать одной из невинных жертв революции. Не думая ограничивать свои расходы, она их только постоянно увеличивала. Деньги шли не только к ней, но и к семейству Дюбарри. Как можно догадаться, самым прожорливым из этой стаи был Плут. Только в 1772 году благодаря своей бывшей протеже Жан Дюбарри получил от короля денег на сумму триста тысяч ливров, а также право владения королевским лесом в Буконе. Ни в чем себе не отказывая, он сожительствовал с пятью любовницами, которые, как можно предположить, предоставляли свои прелести в пользование его богатым гостям, поскольку он превратил свой замок Триель в форменный притон. Пользуясь поддержкой короля, которого он называл просто «братцем», Дюбарри позволял себе называть простаками министра иностранных дел герцога Д’Эгильона и главного контролера финансов аббата Террея. Это было уже чересчур, и король сослал наглеца в его имение Иль-Журден. Но благодаря Жанне Плут пробыл там недолго и вскоре вернулся в Версаль, чтобы снова продолжать в том же духе. Обе сестрицы Плута также жили – не тужили и тратили деньги без счета. В частности, Шон ни в чем себе не отказывала, разумеется, за счет Жанны. Это мотовство, этот неприлично выставленный напоказ шик, слухи о котором поползли по Парижу, вызывали возмущение самых обездоленных и усилили непопулярность фаворитки. Песенки и памфлеты на нее часто заставляли наполняться слезами ее прекрасные глазки… но никак не влияли на образ жизни и не заставляли ее умерить свои аппетиты… Приключение, которое с ней случилось после знакомства с королем, напоминало ей волшебную сказку. Она убаюкивала себя сладкой иллюзией, что эта сказка никогда не кончится, и мысли не желала допускать о том, что править ей суждено лишь при жизни Людовика XV. Она была счастлива и отдавалась этому счастью…

Начиная с 1770 года Жанна жила в Версале в покоях на третьем этаже Мраморного дворца. Это расположение имело своим преимуществом то, что позволяло королю подняться в ее покои по тайной лестнице. И Людовик поднимался по ней несколько раз в день. По утрам он присутствовал при туалете молодой женщины и не скрывал своего восхищения в то время, как парикмахер, парфюмер, субретки суетились вокруг нее, чтобы добавить к ее красоте тысячи дополнительных штрихов. Модистки, белошвейки, поставщики громоздили в комнате горы туалетов, из которых фаворитке следовало выбрать тот наряд, в котором она будет завтракать. Это было нелегким делом, и она часто спрашивала мнение своего венценосного возлюбленного. Весь этот художественный беспорядок и ребячество погружали короля в ежедневное очарование. Было ли это тем, что называют «седина в бороду, а бес в ребро»? Этот шестидесятилетний мужчина, прошедший через горнило стольких любовных схваток, вновь обрел рядом с ней сердце и пыл, себя двадцатилетнего. Однажды, как рассказал Андре Кастело, когда Жанна опустилась на колени, чтобы поднять с пола футляр для очков, который обронил Людовик, король остановил ее и сказал:

– Мадам, это мне должно встать в эту позу и оставаться в ней всю мою жизнь.

Как он и сказал, Людовик XV до последнего вздоха испытывал обожание к Жанне.

Этими маленькими уютными покоями, свидетелями королевской любви, можно восхищаться и сегодня и глубже проникнуть в интимную жизнь молодой женщины. Они отражают ее хороший вкус, утонченную роскошь, обстановку элегантности и простоты – качества, которые соответствовали личности графини Дюбарри и ее образу жизни. Кроме короля «королева сердца» принимала здесь некоторых привилегированных лиц и важных особ, которые приходили к ней с нижайшей просьбой похлопотать за них перед королем. Если он и удовлетворял чаще всего желания любовницы, не стоит забывать, что любовь к ней заставила его отказаться от некоторых привычек. Конечно, верный слуга-поставщик уже умер, но в добровольцах женского пола недостатка не было, и все они готовы были дать возможность королю приятно провести время. Жанна, в отличие от Помпадур, не испытывала снисхождения к проделкам короля, но ей приходилось закрывать глаза на его мелкие интрижки. «Я окажу ей честь, полюбив всего только раз», – заявил Людовик XV по поводу некой дамы, которая настоятельно добивалась возможности «переспать с королем»! Это были его собственные слова! Так что стоило ли Жанне опасаться этаких прелестниц?

Зато выявилась друга опасность: королевская семья стала выступать против ее связи с королем. И если добряка дофина – будущего Людовика XVI – не интересовали похождения деда, совсем не так обстояло дело с тремя дочерьми короля. Мы уже знаем, что мадам Луиза ударилась в религию ради спасения души отца. Две другие дочери также были ярыми католичками. После смерти Помпадур они смогли вздохнуть с облегчением, но вторжение Дюбарри снова повергло их в ужас: эта новая фаворитка, несомненно, была послана самим дьяволом для того, чтобы заманить короля в ад! Несмотря на их мольбы, невзирая на открытое противодействие министра Шуазеля, Людовик XV явно не был намерен принести свою любовницу в жертву приличиям. Но тут недруги графини получили серьезное подкрепление в лице молодой супруги дофина. Свадьба наследника престола и эрцгерцогини Марии Антуанетты Австрийской была предусмотрена договором, который был заключен между ее страной и Францией. Новобрачная была еще совсем ребенком и представления имела соответственные. Во время ужина, последовавшего за ее прибытием в Париж, будущая французская королева поинтересовалась, какие обязанности исполняет при дворе эта мадам Дюбарри, которая улыбалась ей с другого конца стола. Вопрос, конечно, интересный…

«В ее обязанности входит развлекать короля», – ответила девушке графиня де Най. Если подумать, это объяснение не было лишено здравого смысла! Во всяком случае, оно явно удовлетворило юную принцессу, которая сразу же решила, что мадам Дюбарри очень симпатичная особа. Но вскоре ей пришлось изменить мнение.

Присутствие Жанны за ужином показалось очень оскорбительным австрийскому послу Мери-Аржанто. Свести на официальном приеме представительницу рода Габсбургов и это «создание»! Скандал да и только! Спустя некоторое время, когда Мария Антуанетта узнала истинную суть «развлечений», которые мадам Дюбарри устраивала для короля, она была одновременно шокирована и удивлена и немедленно написала матери, императрице Австрийской Марии Терезии.

«Остается лишь сожалеть о той слабости, которую король питает к мадам Дюбарри, – сокрушалась принцесса, – Она – самое глупое и нахальное создание, которое можно себе представить…»

Императрица в ответ сделала дочери выволочку, поскольку не время было нападать на фаворитку, которая, как ей было известно, пользовалась большим доверием короля. Проинструктированная таким образом, дофина стала стараться вести себя с Жанной прилично, но холодный тон их редких разговоров, пренебрежение, которое читалось в ее взгляде, дали понять графине отношение принцессы к ней, и ей стало очень неприятно. Кстати, и дочери Людовика XV, ставшие после свадьбы тетками Марии Антуанетты, всячески старались настроить ее против «королевы сердца» и весьма в этом преуспели. Короче говоря, обстановка была предгрозовая, и вскоре разразилась буря. Герцогиня де Грамон, которая так и не смогла «переварить» провал свой попытки забраться в постель короля, прилюдно нахамила Дюбарри. Это было оскорблением величества! Даже если этим величеством и была королева… левой руки! Жанна добилась от короля изгнания герцогини из двора. Однако мадам де Грамон входила в свиту Марии Антуанетты, и та вступилась за нее… но наткнулась на категорический отказ короля пересмотреть свое решение. Людовик не позволял шутить с честью своей возлюбленной. Он показал это всем еще раз, когда поставил на место Шуазеля. Как мы помним, тот был братом мадам де Грамон. Он никак не мог успокоиться после провала попытки сестры соблазнить короля, а указ о ее ссылке стал последней каплей, переполнившей чашу его ненависти к мадам Дюбарри, и он стал распространять новые наветы про нее. Король отреагировал на это довольно строго:

«Вы хорошо ведете мои дела, – написал он министру, – но остерегайтесь окружения и советчиков, что я всегда ненавидел и продолжаю ненавидеть еще больше. Вы прекрасно знаете мадам Дюбарри, нас с ней познакомил вовсе не г-н де Ришелье, поскольку я знал ее еще до ее женитьбы. Она красива, я доволен ею и ежедневно советую ей также остерегаться окружения и советчиков, поскольку вам известно, что в таковых у нее недостатка нет. Она не испытывает по отношению к вам никакой ненависти, она знает ваш ум и не желает вам зла. Нападки на нее были ужасны и большей частью несправедливы…»[101]

Этот призыв соблюдать декорум вовсе не унял ненависть Шуазеля к Жанне, а лишь разжег ее еще больше. И посему ему в голову пришла идея, которая позволяла окончательно покончить с графиней: почему бы королю не жениться вновь? Скажем, на эрцгерцогине Марии Елизавете, родной сестре Марии Антуанетты. Ведь этот брак мог бы усилить союз с Австрией. Какое-то время мысль о том, что его женой могла стать юная принцесса, была приятна старому греховоднику. Жанна дрожала от страха, ждала, когда пробьет ее последний час. Но тревога ее длилась недолго: Людовик был слишком привязан к своей «королеве сердца», а к тому же мысль о том, чтобы в результате этой свадьбы стать свояком собственного внука, была совершенно комичной и могла позабавить всю Европу… Графиня вздохнула с облегчением, но ее отношения с Шуазелем стали ухудшаться с каждым днем. Ее заступничество за герцога д’Эгильона после провала заговора, противопоставившего герцога и парламент Парижа, очень не понравилось министру, ибо д’Эгильон был его заклятым врагом. Поскольку благодаря Жанне король помиловал д’Эгильона, в то время как парламент приговорил его к смертной казни, Шуазель вдохновил записных рифмоплетов, которые обрушились сразу на фаворитку и герцога. Свидетельством тому служит вот такое «произведение», направленное против д’Эгильона:

Давайте обратим все это в прах,

Забудем о моем отложенном процессе.

С помилованием на руках

Никто меня теперь уж не повесит.

В желании триумфа моего начало,

Ко мне фортуна милость проявила.

Ведь если бы меня теперь не стало,

Мне счастье бы не привалило.

Но шутку добрую судьба сыграла

И чести лишь она меня лишила[102].

Борьба, которую Шуазель продолжал вести против Дюбарри и в которой все средства, даже самые подлые, были хороши, стала для короля невыносимой. Кроме того, сомнительные шаги министра в конфликте, противопоставившем Испанию и Англию в вопросе о Фолклендских островах[103], еще больше усилили недовольство Людовика XV. Продолжая тайно поддерживать Англию, которая считала себя потерпевшей стороной при нападении испанцев на Фолклендские острова, Шуазель начал вести военные приготовления для поддержки Испании, с которой Франция была связана союзом, известным по названием «Семейного пакта». Но поста своего министр лишился не столько за эту двойную игру, сколько за неприязнь к графине Дюбарри. Казалось, ничто не могло его остановить. Накануне Рождества 1770 года в присутствии Жанны, а возможно и под ее диктовку, Людовик XV написал указ об освобождении Шуазеля от должности: «Повелеваем нашему кузену герцогу де Шуазелю сдать дела государственного секретаря и суперинтенданта почт герцогу Лаврильеру и убыть по моему велению в Шантлу».

Отставка Шуазеля вызвала всеобщее неодобрение: у герцога было много сторонников, разделявших его ненависть к фаворитке и не постеснявшихся высказаться о том во весь голос, но Жанну это ничуть не задело. Смещение Шуазеля стало ее триумфом и свидетельством ее всемогущества.

Проявление этого нашло свое публичное отражение во время официальных церемоний и придворных приемов: Жанна повсюду была рядом с королевской семьей, членом которой она стала если не юридически, то уж по крайней мере фактически. Другим показателем ее власти стало ее активное участие в переговорах, которые завершились женитьбами двух внуков короля: графа Прованского, будущего Людовика XVIII, и графа д’Артуа, будущего Карла X. Кроме того, она участвовала рядом с Людовиком XV в обеих брачных церемониях и получила от короля в подарок драгоценностей на пять миллионов ливров. И это было еще не все: когда какой-нибудь иностранный посол хотел высказать королю свою просьбу или один из министров хотел обсудить с монархом вопрос своего ведения, встреча происходила в маленьких покоях мадам Дюбарри, которая принимала в разговорах самое активное и решающее участие. Так, когда она захотела добиться назначения своего протеже д’Эгильона на пост министра иностранных дел, она впервые получила отказ любовника. Но все равно, решив преодолеть вето короля, она объявила Людовику: «Завтра господин д’Эгильон придет поблагодарить вас за свое назначение».

Поставленный перед свершившимся фактом, король вынужден был согласиться, и д’Эгильон получил министерский портфель.

Однако ей не всегда удавалось преодолевать предубежденность дофины. Хуже того, в последнее время та явно ее игнорировала. Когда Марии Антуанетте случалось оказываться в одной комнате с фавориткой, дофина отводила глаза и старалась к ней не обращаться. Эта ситуация очень огорчала короля, который признался в этом Мерси-Аржанто. Австрийскому послу это было еще более неприятно, чем графине, поскольку своей любезностью и живым умом она успела уже завоевать его доброе к ней отношение. Кроме того, продолжением своего остракизма Мария Антуанетта рисковала поставить под сомнение союз между его страной и Францией: мадам Дюбарри стала столь влиятельной особой, что выражение неприязни к ней было равносильно оскорблению короля. И поэтому Мерси-Аржанто решил сделать все, чтобы дофина пересмотрела свое поведение. Не теряя времени, он заявил молодой женщине:

«Если госпоже эрцгерцогине[104] угодно показать своим поведением, что ей известно, какую роль при дворе играет графиня Дюбарри, – сказал он ей, – ее достоинство вынудит ее потребовать от короля запретить этой женщине появляться в ее присутствии; если, напротив, она сделает вид, что ей неизвестна подлинная роль фаворитки, то надо будет относиться к ней, как к любой другой присутствующей даме, а когда представится случай, поговорить с ней, пусть всего лишь раз, что положит конец всем разговорам о недружелюбном отношении к ней»[105]. Но, «настроенная» дочерьми Людовика XV, Мария Антуанетта продолжала игнорировать несчастную графиню, которую это презрение приводило в отчаяние. Вот ведь пигалица упрямая, злилась фаворитка. Не понимает своими шестнадцатилетними мозгами, что государственные интересы должны быть выше чувств! Тогда Жанна решила задействовать мать «пигалицы». Как удивительна власть политики, которая вынудила австрийскую императрицу выступить на стороне побочной дочери блудливого кюре! Нравилось это дофине или нет, но она должна была прекратить бойкотировать фаворитку: окунув перо в чернила возмущения, Мария Терезия написала дочери:

«Одного слова относительно наряда, какой-нибудь безделушки вы не можете сказать, не делая при этом столько гримас? Я больше не в силах молчать. После разговора с де Мерси и всего того, что он вам сказал о том, чего желает король и в чем состоит ваш долг, вы посмели ослушаться? Какие веские доводы вы можете привести в свое оправдание? Никаких! Вы должны относиться к Барри и смотреть на нее как на любую другую даму (sic!), которая допущена ко двору и в окружение короля. Вы – первая из его подданных, вы должны служить примером для двора, для придворных в исполнении воли вашего владыки. Если бы от вас требовались всякие низости, фамильярности, ни я, никто иной не стали бы советовать вам пойти на это; но от вас требуется произнести только одно незначащее слово, взглянуть в ее сторону, и все это не ради оной дамы, а ради вашего деда, вашего господина, вашего благодетеля»[106].

Таким образом, загнанная в угол Мария Антуанетта была вынуждена поумерить спесь, а Габсбурги, вероятно, перевернулись в своих гробах! И таким образом ей пришлось разговаривать с этим «созданием». Впрочем, нельзя сказать, что обращенные к фаворитке слова принцессы были слишком теплыми: проходя мимо Жанны, она ограничивалась тем, что бросала на ходу что-нибудь типа: «Сегодня в Версале много народу…» Увлекательный разговор, ничего не скажешь… Однако даже такой произнесенной сквозь сжатые зубы фразы было достаточно для того, чтобы дофина мучилась угрызениями совести. Поскольку Мерси-Аржанто настаивал, Мария Антуанетта ради спасения своей души посчитала необходимым обратиться прямо к Богу:

«Я молилась, – заявила она Мерси-Аржанто, – я сказала: “Господь мой, если хотите, чтобы я разговаривала, заставьте меня разговаривать; я буду действовать так, как вы мне повелите!”»[107]

Поскольку Господь явно не был против разговоров, Мария Антуанетта соизволила снова показать графине, что она замечает ее присутствие, вот такими простыми словами:

«Сегодня плохая погода. Днем нельзя будет выйти погулять».

Еще раз дождь или хорошая погода стали темой для разговора.

Жанна чувствовала себя уязвленной, но ей приходилось довольствоваться этими обрывками фраз. Пагубность этих чувств приводит в замешательство: как могла так упрямиться принцесса, которую ждала исключительная судьба в качестве французской королевы? И почему всесильная фаворитка короля Франции так стремилась привлечь к себе внимание принцессы, в сущности всего-навсего избалованной девчонки? Самым забавным и одновременно трагическим в их конфликте было то, что всего лишь через двадцать лет с небольшим обеим этим несчастным предстояло разделить одну жестокую судьбу под ножом гильотины…

А пока, хотя Дюбарри и была вынуждена время от времени глотать обиды, хотя она и оставалась объектом нападок в памфлетах, написанных по наущению ее врага Шуазеля, эти неприятности компенсировались прямо-таки симфонией обожания ее со стороны тех, кто пользовался ее расположением или хотел всего-навсего добиться доброго отношения короля. Среди льстецов графини, как и прежде среди кадилоносцев Помпадур, был и старик Вольтер, покоренный очарованием молодой женщины. Когда Жанна сказала, что целует его в обе щеки, знаменитый писатель выразил ей свою признательность в виде вот такого мадригала:

Что! Два лобзания я получил с Олимпа,

Волненье не могу преодолеть!

Два – это слишком, обожаемая нимфа,

Ведь я от одного могу от счастья умереть!

Но в жизни этой чести не дано

Людским увидеть суетным глазам,

Поскольку смертным восторгаться суждено

Лишь обликом. Оригинал принадлежит богам.

К этим комплиментам, льстившим гордости Жанны, добавлялось почтение, которое вызывали к ней государственные мужи, а также послы иностранных держав. Людовик XV не делал тайны из влияния своей любовницы, чем и объяснялся интерес, который проявляли к ней граничившие с Францией страны. Императрица Мария Терезия дрожала при мысли о том, что Жанна могла выступить на стороне Англии и тем самым разрушить союз Австрии с Францией. А прусский король со своей стороны старался тайно найти подходы к фаворитке, чтобы она послужила его интересам. У дочери Анны Бекю было от чего потерять голову, но эта красивая голова была отнюдь не пустой.

Это постоянное навязанное королем присутствие фаворитки среди членов королевской семьи привело к одному происшествию со смешными перипетиями. В Версале через несколько недель должен был состояться прием в честь дипломатического корпуса. Естественно, с участием короля и в сопровождении дофина и дофины. И вдруг распространилась новость, которая наделала при дворе много шума: Людовик XV решил, что графиня Дюбарри будет одним из первых лиц приема, то есть в том же ранге, что и королевская семья. Узнав об этом, королевские дочери заголосили во все горло, мадам Виктория, как обычно, бросилась на колени перед отцом и принялась умолять его не «позорить королевство» и не добавлять этот грех к списку уже совершенных им грехов! Но уже привыкший к таким сценам дочери Людовик XV не обратил на это внимания. Не желая сдаваться, мадам Виктория рассказала обо всем Марии Антуанетте. Принцесса от этой новости едва не упала в обморок. Она заставила мужа пойти к деду и убедить его не приглашать любовницу на прием. Всем известен добродушный нрав будущего Людовика XVI. Несмотря на то что все это ему очень не нравилось, он уступил настойчивости супруги и согласился поговорить с королем. И вот он оказался перед монархом, находясь в крайнем смущении, не зная, с чего начать. Людовик XV, догадавшись о причинах его смущения, без труда доказал ему всю неуместность этого поступка. Испытывая затруднения, Луи рассказал Марии Антуанетте о своей неудаче. У принцессы случился нервный срыв: она затопала ногами, закричала и в завершение спектакля рухнула в обморок! Очень огорченный реакцией жены, которую он, не будем этого забывать, очень любил, Луи решился на другой шаг: пошел к самой Жанне. Графиня приняла его очень тепло, заявила, что ей и самой очень не хотелось участвовать в этом приеме. Луи был счастлив, Мария Антуанетта снова повеселела. Но теперь пришла очередь рассердиться королю: коль он решил, что мадам Дюбарри будет присутствовать на приеме, он не был намерен терпеть, чтобы его решения обсуждались. Волей-неволей дофине пришлось смириться. Дофин попытался было все уладить, но Мария Антуанетта, как избалованный ребенок, не желала уступать: она заявила, что при этих обстоятельствах не примет участия в приеме для послов! Дело стало столь серьезным, что Мерси-Аржанто счел необходимым направить срочное письмо Марии Терезии! Назревал дипломатический скандал? Возможно, дело шло к разрыву союза с Австрией? Все это кажется кошмарным сном, когда сравнишь размах скандала и причины, которые его вызвали. При дворе образовались две партии: клерикалы, естественно, выступили на стороне дофины, в то время как большая часть придворных посчитали, что разумнее встать на сторону «королевы сердца». А Людовик XV не собирался отступать ни при каких обстоятельствах. Шли дни, приближалась роковая дата, придворные стали делать ставки: уступит дофина или же не появится на церемонии? Весь двор только это и обсуждал, все другие проблемы, казалось, исчезли. Не было ни дефицита государственной казны, ни конфликта между королем и парламентами, ни нищеты, в пропасть которой с каждым днем все глубже скатывался народ. Ничего этого больше не существовало, все затмил очень важный вопрос: будут ли дофина и графиня Дюбарри стоять рядом во время церемонии? Наконец, после многих дней тревоги, пришло письмо от австрийской императрицы, в котором она сурово отчитала дочь:

«Вы ведете себя, как безмозглая девчонка, – возмущалась Мария Терезия, – Поймите же, ваше положение накладывает на вас известные обязанности. Первейшим вашим долгом является не оспаривать никоим образом решения того, кто в настоящее время является вашим господином, то есть короля Франции. Не пристало вам, кому однажды придется править этой страной, подавать пример неповиновения своему монарху, если вы хотите, чтобы позднее ваши подданные вам подчинялись…»

Это было пророческое предупреждение, если подумать о буре, что спустя двадцать лет сметет монархию… В любом случае, призыва матери к порядку оказалось достаточно для того, чтобы поставить бунтарку на место. На приеме в честь послов она была, хотя ни разу за всю церемонию на губах ее не появилась улыбка. Зато стоявшая в нескольких шагах от Марии Антуанетты мадам Дюбарри вся светилась от счастья и чувствовала себя явно непринужденно в роли королевы левой руки. Даже если это происшествие и доставило ей неприятности, она не показала и виду, поскольку уже привыкла к таким историям.

Но дофина дофиной, а больше всего Жанну беспокоило здоровье Людовика XV. В течение 1772 года ему несколько раз становилось плохо, что вызывало у любовницы смертельный страх. Ведь заболей король серьезно, партия клерикалов, несомненно, смогла бы добиться ее изгнания от двора. И коль скоро королевский исповедник все время стращал своего духовного сына муками ада, Людовик не стал бы оставлять при себе объект греха. А положение Жанны осложнялось тем, что она по-прежнему оставалась официальной женой Гильома Дюбарри и, таким образом, совершала грех супружеской измены, имея Людовика в качестве соучастника оного греха… Положение было очень сложным, и из него мог быть единственный выход – если бы церковь согласилась расторгнуть брак Жанны, а король смог бы «узаконить» свою греховную связь священными узами брака…

Подумывал ли в то время Людовик XV о том, чтобы жениться на Дюбарри? Все говорит о том, что такие планы он вынашивал. Во всяком случае, слухи об этом ходили, и настолько упорные, что императрица Австрийская дала поручение одному из своих министров барону Пиклеру осведомиться об этом подробнее у Мерси-Аржанто:

«Говорят, что король и герцог д’Эгильон ведут напряженные переговоры с кармелиткой мадам Луизой, которая должна убедить Папу Римского расторгнуть брак мадам Дюбарри, чтобы она смогла выйти замуж за короля. Ее Императорскому Величеству совершенно безразличен успех этих переговоров, но она знает лишь то, что это – единственный способ успокоить совесть короля. Ее Величеству все же хотелось бы знать, насколько обоснованны эти слухи»[108].

Но даже если бы у короля и было намерение дать любимой женщине это высшее доказательство своей любви, он должен был бы очень скоро отказаться от этой затеи, принимая во внимание все те трудности, которые были с ней связаны. Как написал Андре Кастело, «никто не осмелился бы доложить мадам Луизе, какой на самом деле была жизнь Жанны до ее встречи с королем. Но вполне можно было представить себе, какой скандал во всей Европе могло вызвать сообщение о том, что христианнейший монарх задумал жениться, пусть и морганатическим браком, на бывшей “дойной корове”, которую подсовывал любому встречному ужасный Жан Дюбарри».

Поэтому Жанне оставалось удовлетвориться ролью официальной фаворитки, что было, в общем-то, не так уж и плохо, если учесть то, что ей это принесло. К своему уже довольно большому состоянию, к своим приличным владениям в начале 1773 года Жанна добавила покупку прекрасного особняка в Версале неподалеку от дворца. Церемония официального вступления во владение этим особняком дала графине возможность в очередной раз ослепить свое окружение великолепием… Великолепием, за которое, как всегда, заплатил Людовик XV…

Один из очевидцев этого новоселья не смог скрыть своего восхищения: «Было придумано столько всевозможных приятных сюрпризов для того, чтобы выразить мощное очарование мадам Дюбарри; среди прочих, поговаривали о страусином яйце, которое находилось посреди салона; графиню позвали поглядеть на это чудо. Когда она приблизилась к нему, яйцо внезапно раскрылось, и из него появился купидон с луком и стрелами. Все говорили, что даже одного его взгляда было достаточно для того, чтобы загореться любовью…»

Праздник продолжался всю ночь, присутствующим предлагали театральные представления одно очаровательнее другого. Естественно, такой выставленный напоказ шик, столько выброшенных на ветер денег вызвали суровое осуждение, к которому Жанна не пожелала прислушаться: она была опьянена своим триумфом. Как же было не закружиться ее голове, когда она за такое короткое время смогла добиться такого успеха? Как она могла сохранять хладнокровие для того, чтобы думать о будущем, когда настоящее улыбалось ей столь лучезарно? Как могла она предвидеть, что однажды станет героиней пьесы с весьма печальным концом? Находясь наверху власти, в ореоле королевского обожания, она считала, что ей не грозит никакая опасность. Раз так, то пускай себе интригуют завистники, пускай проклинают святоши. Графиня так прочно устроилась на троне королевы сердца, что больше уже не заботилась о том, чтобы сохранить хотя бы видимость брака с Гильомом Дюбарри. И она добилась официального развода, согласие на который ее снисходительный «муж» «монетизировал» по самому высокому курсу: помимо приличной суммы он получил крест Святого Луи… в награду за службу!.. При этом не было уточнено, о какой службе шла речь. Мудро, ничего не скажешь!

Да, действительно, когда начался 1774 год, ставший последним годом ее «правления», графиня Дюбарри была вознесена на высоты, о которых не могли и мечтать ее конкурентки. Однако недруги фаворитки не отказались от надежды когда-нибудь заменить ее соперницей, которая смогла бы послужить их планам. Эту надежду питала известная страсть короля к женщинам. Как мы уже видели раньше, ему случалось время от времени испытывать пресыщение постелью Жанны и отправляться на поиски других удовольствий. Но эти похождения не были продолжительными, а сравнение прелестниц с графиней всегда было в пользу фаворитки. Символичным поступком стала продажа Людовиком XV домика в Оленьем парке, служившего ему долгие годы «заповедником для дичи». Эта продажа означала, что он вознамерился вести более спокойную жизни, соответственно возрасту. Несмотря та то что король продолжал чувствовать себя превосходно, что у него была походка соблазнителя, для тех, кто видел его каждый день, было очевидно, что здоровье его ухудшалось. Его движения лишились былой резвости, прогулки верхом быстро его утомляли, а охота перестала нравиться. Жанна, естественно, замечала эти признаки, и они вызывали у нее живое беспокойство. Что могло приключиться с ней, если бы король умер? Что могло ждать ее при враждебном дворе?..

Всякий раз, когда эти мрачные мысли приходили ей в голову, молодая женщина старалась их прогнать и успокаивала себя как могла. Прежде всего, королю было всего шестьдесят четыре года, а его предшественник на троне Людовик XIV дожил до семидесяти семи… Правда, Король-Солнце, несмотря на свои любовные подвиги, был менее «расточителен» в этом плане, чем его правнук! Впрочем, коль скоро Людовик XV терял жизненные силы, не чувствовала ли Жанна себя отчасти в этом виновной? Ее способности к любовным утехам, разнообразие и обилие физических наслаждений, которые она давала любовнику, поспособствовали постепенному подрыву его здоровья. Именно по причине этой усталости, отмеченной в поведении короля, враги графини снова взялись плести заговор с целью удалить ее из королевского алькова. У них под рукой была некая голландская дама с аппетитными формами, которая только и желала вступить в соревнование. Парадоксально, но Мария Антуанетта, считавшая одно лишь присутствие Жанны оскорблением для ее добродетели, без колебаний примкнула к заговору, направленному на замену графини в качестве королевской любовницы. Ненависть, которую она испытывала к фаворитке, заставила ее забыть о своих моральных принципах. Но и эта попытка провалилась: хотя и с запозданием, но король стал верным одной женщине. Партия противников Дюбарри потерпела блистательное фиаско!

В конце апреля 1774 года Людовик, по-прежнему в компании Жанны, поселился в Трианоне. Казалось, что его охватила какая-то странная усталость: он больше ничего не желал, даже самой Дюбарри, несмотря на ее ласки и нежные слова, ей не удавалось его развлечь. Герцог д’Эгильон, наносивший королю ежедневные визиты, как-то предложил ему поохотиться в окрестностях. Вначале король отказался. Но потом, уступая настойчивости министра и поддержавшей его Жанны, Людовик XV согласился принять участие в охоте. Но не могло быть и речи о том, чтобы ему сесть на коня, и поэтому в охоте он участвовал, сидя в карете. Вечером, по возвращении, короля стало знобить, и он рано лег спать. Ночью он почувствовал себя плохо и позвал своего врача доктора Моннье. Тот не очень обеспокоился, но на всякий случай разбудил мадам Дюбарри, спавшую в соседней комнате. Охваченная паникой фаворитка немедленно примчалась, тревога, которую она чувствовала последние дни, превратилась в страшный испуг. Она устроилась рядом с кроватью любовника, полная решимости не покидать его.

Утром прибыл первый хирург Ламартиньер. Ему, как и Моннье, не удалось с точность определить причину болезни короля. В конце XVIII века врачи были столь же малообразованны, как и раньше, а методы лечения оставались все теми же: кровопускание да клистиры. Ламартиньера еще больше смущало в установлении диагноза то, что он должен был его поставить в одиночку. Какая это была ответственность для бедного лекаря! Посему он поспешил рекомендовать перенести пациента в Версаль. Это решение пришлось не по нраву мадам Дюбарри: в Версале враги постараются разлучить ее с королем. Однако в Версале было полно врачей, правда, никуда не годных, но их количество, раз уж с качеством похуже, внушало королю доверие.

Когда Людовика XV доставили в Версаль, первой задачей его дочерей Аделаиды и Виктории было постараться удалить от отца фаворитку. Но король потребовал, чтобы она осталась рядом с ним, и не захотел никакой другой компании. Жанна старалась показать, что она верит в выздоровление, хотя сама очень слабо на него надеялась. На другой день королю стало хуже: поднялась температура, усилились головные боли. Теперь вокруг него суетились уже четырнадцать эскулапов, пациента своего они не лечили, но само их присутствие его успокаивало. Среди них были шесть лекарей, пять хирургов и три аптекаря. Этого, однако, казалось недостаточно – по словам одного очевидца, Людовик вроде бы «пожелал, чтобы их было больше. Он каждому из них разрешал щупать пульс по шесть раз в час, а когда этого консилиума не было в комнате, он вызывал их к себе, чтобы постоянно находиться под присмотром врачей»[109].

Король не ограничивался тем, что ему щупали пульс, каждый из врачей имел право посмотреть на его язык, «который он высовывал на целый фут». И каждый восхищался цветом и видом королевского языка. Естественно, согласно тогдашнему святому для врачей обыкновению, Людовику уже успели дважды пустить кровь, от чего он лишь еще больше ослабел. Но двух кровопусканий этим коновалам показалось мало, и они решили сделать третье. Король справедливо выразил опасение, что оно может стать роковым. Мадам Дюбарри также высказалась против третьего кровопускания, но совсем по другой причине: согласно дворцовым традициям, третье кровопускание означало, что монарх одной ногой стоит в могиле и должен собороваться. А это таинство автоматически вело к удалению фаворитки, иначе пациенту было гарантировано попадание в ад сразу же после смерти! Эскулапы призадумались: если бы графиня была вынуждена удалиться, а король бы поправился, почтенным докторам мало бы не показалось. С другой стороны, на них давили дочери короля: самым заветным их желанием было увидеть, как изгоняют любовницу отца. А раз предоставился такой случай, рассуждали они, надо ковать железо, пока горячо.

Стараясь не скомпрометировать себя, медики приняли другое решение: они предписали королю помыться. И только тогда, при свете факела, они увидели его лицо и установили ужасную истину: нарывы на щеках и на теле короля, несомненно, были признаками оспы! Король всегда отказывался от прививок, и теперь должен был за это расплачиваться. По тем временам для человека в его возрасте оспа была почти смертельной болезнью!

Сразу же после установления диагноза встал вопрос: где и каким образом Людовик смог подхватить заразу? По замку стали носиться самые невероятные предположения. Некоторые из них были весьма неприятными для чести фаворитки. Согласно одним слухам, мадам Дюбарри якобы сама уложила в постель к королю некую молодую и очень красивую пастушку, чей брат был болен этим грозным недугом. По другим слухам, в болезни короля была виновата некая красивая молодка шестнадцати лет, в крови которой были «миазмы» и которая наградила ими короля в дополнение к другим, гораздо менее заразным подаркам! И в этом случае тень падала на мадам Дюбарри, что якобы привела эту девицу к королю. Впрочем, скорее всего это были лишь досужие сплетни придворных.

Однако состояние короля продолжало ухудшаться, и не было еще ясно, кто возьмет верх: крепкое здоровье монарха или болезнь. Вопрос о соборовании со всеми вытекавшими оттуда последствиями для Жанны также еще не был решен. Днем мадам Виктория и мадам Аделаида бдительно несли вахту у постели отца, но, когда наступила ночь, им приходилось удаляться. Уходя, они, к огромному своему неудовольствию, встретили мадам Дюбарри, которая входила в королевские покои и оставалась там всю ночь. Не обращая внимания на опасность заразиться – она тоже не прививалась, – Жанна сидела у кровати любовника, проявляя тем самым достойную похвалы преданность и принося Людовику последнее утешение. Он, кстати, сам потребовал, чтобы рядом была женщина, которую он любил до последнего своего вздоха.

Пока король умирал, пока Жанна оплакивала свою разбитую мечту, вокруг этой пары началась настоящая свистопляска. Не будь обстоятельства такими печальными, можно было бы расхохотаться, настолько явно они высветили эту поистине опереточную картину. Все только и говорили, что о последнем причастии короля. Когда монарху стало немного лучше, к покоям «королевы сердца» прибегали толпы придворных, каждый из которых хотел первым заверить ее в своей преданности. Но когда медики выходили из королевских покоев с хмурыми лицами, покои графини пустели, словно по мановению волшебной палочки, и все срочно вызывали в Версаль архиепископа Парижского Его Преосвященство Кристофа Де Бомно дю Репер. Этот прелат в течение недели совершил несколько челночных путешествий из столицы в замок и обратно… А делать ему это было очень сложно: страдая мочекаменной болезнью, не он мог перемещаться… без своей ванны, в которой был вынужден лежать каждые два часа. Право же, не знаешь, плакать тут или смеяться! А вообще-то разыгрывалась настоящая драма – кончалось пятидесятидевятилетнее царствование. Умиравший король оставлял своему наследнику страну, которая стояла на краю пропасти. Для того чтобы помешать стране свалиться в эту пропасть, нужен был человек исключительной закалки, а двадцатилетний юноша с капризной супругой, который готовился надеть корону, к таковым он отнюдь не относится. Впрочем, тот, кому суждено было спустя несколько часов стать Людовиком XVI, прекрасно об этом знал. С самого первого дня болезни деда он неустанно повторял: «Мне кажется, что на меня готовится упасть вселенная!»

Заявление, по крайней мере, тревожное, когда оно исходит от монарха, которому предстояло пройти сквозь ряд тяжелых испытаний. К тому же оно показывает, каким в сущности ничтожеством был этот «добрый малый», выросший под крылышком у своих теток и совершенно не готовый к ожидавшей его миссии. Трагедия, которой суждено было разыграться спустя без малого двадцать лет и погрузить страну в хаос, по сути своей, заключалась в этом признании будущего монарха.

Но остановить развитие событий было уже невозможно: никто не сомневался в том, что Людовик XV обречен. Он все еще не получил последнего причастия, но мадам Дюбарри уже знала, что часы ее правления сочтены. Приходившие за новостями иностранные послы видели ее потрясенное и залитое слезами лицо.

В ее душе смешались печаль потери искренне любимого ею человека и… уверенность в том, что ей теперь придется по одежке протягивать ножки. Кстати, необходимо напомнить, что судьба бывших «королев сердца» большей частью была нелегкой, как мы уже имели возможность убедиться. Пусть даже некоторые из этих дам и заслужили ссылку, пусть их поведение вызывало иногда осуждения, есть все же что-то неправильное в том, каким образом их вырывали из повседневной жизни, лишали имущества, грубо заталкивали в тень тех, кто уже привык жить до этого в блеске. Можно сказать, что их преследовало беспощадное правило, избежать которого было невозможно.

Ночь с 6 на 7 мая Жанна провела рядом с королем, сдерживая слезы, чтобы не тревожить его, но Людовик не питал иллюзий на свой счет. Страх перед адом, страх, еще более ускоривший приближение смерти, дал ему сил лично удалить от себя женщину, которую он любил. Слабым голосом он бормотал молитву, Жанна вытирала пот с его раскаленного лба, и тогда король сделал ей знак поднести ухо к его рту и окрепшим голосом сказал:

«Меня глубоко печалит то, что я вынужден сейчас вам сказать… Теперь, когда я нахожусь в таком состоянии, я не хочу повторения скандала в Меце, я не хочу, чтобы с вами случилось то, что произошло с герцогиней де Шатору…[110] Я уже принадлежу Богу и моему народу. В этих условиях вы больше не можете здесь находиться; надо, чтобы вы завтра уехали отсюда. Соизвольте сказать д’Эгильону, что я жду его завтра в десять часов утра…»[111]

На сей раз фаворитка не выдержала и разрыдалась. Но быстро взяла себя в руки, встала и, не произнеся ни слова, подошла к двери… Но тут ее охватила слабость: впервые это не было наигранным обмороком.

Присутствовавшие в комнате дамы не успели ее подхватить, но смогли перенести Жанну в ее покои. Придя в себя, она проплакала всю оставшуюся часть ночи.

В глубине души Жанна продолжала надеяться, что король вновь призовет ее к себе, но этого не случилось. Напротив, она узнала, что он распорядился, чтобы до конца дня она уехала в замок Рюель, принадлежавший герцогу д’Эгильону. И тогда она решила незамедлительно покинуть Версальский дворец, который был свидетелем ее величия и в котором она стала никому не нужна…

А Людовик XV все еще не был соборован; в сердце умирающего короля последним проявлением угасающей жизни была еще жившая любовь к Жанне. Он внезапно испытал желание увидеть любимую в последний раз, но в ответ на его просьбу привести ее к нему вечером 7 мая его камердинер сообщил, что она уехала в Рюель.

«Ах, уже?» – пробормотал король, и по щекам его сбежали две слезы. Он также пролил две слезы, как мы помним, когда наблюдал за катафалком, увозившим останки Помпадур. Но теперь настал его черед уходить…

Однако он отдал распоряжение, которое не делает ему чести, распоряжение, ответственность за принятие которого мог бы переложить на своего преемника: он приказал, чтобы Дюбарри не разрешали жить в Рюеле, а поместили бы ее в аббатство Понт-о-Дам. Уму непостижимо! Сразу возникает мысль: действительно ли он отдал это распоряжение? Не вырвали ли его у него под угрозой оказаться в аду, угрозой весьма действенной, когда короля хотели заставить подчиниться? Аббат Моду, исповедовавший короля и не допускавший шуток с последним причастием, должен был быть знать, как его духовный сын принял это решение. Он даже потребовал публичной исповеди, которую прочел вместо короля Великий духовник монсеньор де Ларош-Эймон. У несчастного Людовика на это уже не было сил. Кроме того, он больше уже не мог появляться на людях. Как написал Андре Кастело: «Его лицо, почерневшее, вздувшееся, покрытое гнойными корками, было неузнаваемо. Лицо Любезного, над которым Жанна склонялась с любовью, было теперь лишь карнавальной маской с отблеском смолы…» Эту ужасную картину придворные видеть никак не хотели. Боясь заразиться, они плотными рядами стояли на нижних ступенях мраморной лестницы, которая вела в королевские покои, перешептываясь и рассуждая о том, сколько еще осталось жить умирающему монарху. Вид этих людей, с таким нетерпением ожидавших его кончины для того, чтобы вернуться к своим обычным делам, был одновременно жестокий и гротескный.

А пока человек, сделавший ее настоящей королевой, пребывал в агонии, графиня Дюбарри была сброшена с пьедестала. Целый взвод жандармов явился к ней, чтобы препроводить ее в застенок, указанный в письме с пометкой «читать запрещается».

О чем же думала фаворитка по дороге в аббатство Понт-о-Дам? Догадаться нетрудно: она должна была размышлять о бренности почестей и о людской неблагодарности: никто из тех, кто был ей обязан всем, нимало ей не посочувствовал. Узкая, без всяких удобств монастырская келья также не способствовала оптимизму. Хорошо, наш знакомый Жан Дюбарри, почувствовав куда ветер дует, не стал терять времени и уже успел бежать в Лозанну. И вовремя – по приказу короля он должен был быть арестован и заточен в Венсенский замок.

После двух недель страданий Людовик XV отдал Богу душу. И сразу же по галереям замка к покоям нового короля хлынула толпа придворных, горевших желанием поздравить его с восхождением на трон. На известной гравюре увековечен этот самый момент: мы видим, как Людовик XVI и Мария Антуанетта, обнявшись, льют горячие слезы радости. В это время монарх повторил несколько раз: «Господи, защити нас, мы слишком молоды, чтобы царствовать!»

Пророческая фраза, отметившая начало правления, которому суждено было закончиться трагедией… Хотя Мария Антуанетта разделяла опасения своего мужа, она была довольна судьбой, уготованной мадам Дюбарри. Мало того, юная королева полагала, что фаворитка еще легко отделалась, о чем и написала в письме матери. Но та в своем ответе проявила больше сострадания:

«Надеюсь, что вопрос о несчастной Барри (sic!) больше не будет никого волновать, – написала Мария Терезия. – Я всегда относилась к ней так, как этого требовало уважение к вашему отцу и монарху. Надеюсь, что больше не услышу ее имя, зная, что король отнесся к ней довольно снисходительно, убрав ее с мужем подальше от двора, смягчившись над ее судьбой, насколько это возможно и как этого требует простая человечность».

Месть Марии Антуанетты затронула даже бывшее окружение «создания», как она ее называла, тех, кто служил при всевластии фаворитки, начиная с герцога д’Эгильона, потерявшего свой пост. Однако и Шуазелю он не достался, поскольку Людовик XVI его не любил. А герцог де Ришелье, с его подмоченной репутацией развратника, предпочел удалиться из Версаля. Вернулся он туда только спустя шесть лет.

Жанна Дюбарри стала постепенно устраивать свою жизнь в Понт-о-Дам. Ее доброе настроение и сдержанное поведение быстро расположили к себе настоятельницу и сестер монастыря. Она прилежно посещала мессы, избегала всего, что могло быть расценено как вызов или могло напомнить ее бурное прошлое. Свидетель той поры сообщает:

«Дюбарри без забот, без тревог находит себе все развлечения, какие только может. Добрые монашки валяются у нее в ногах, а она кружит головы, обещая дать одной аббатство, другой приорат, когда она снова вернется ко двору. Самое удивительное то, что эти божьи овечки ей верят. Странное и восхитительное дело»[112].

С характерной для нее удивительной легкостью графиня надеялась на то, что фортуна снова повернется к ней лицом. Возможно, потому что с самого рождения ей невероятно везло, она прониклась абсолютной верой в свою счастливую звезду. Ее разум, ориентированный, естественно, на приятные воспоминания, не желал мириться с несчастьем. Эта беззаботность однажды очень дорого ей обошлась… А пока развитие событий вроде бы подтверждало ее правоту: после одиннадцати месяцев вынужденного пребывания в Понт-о-Дам она покинула аббатство и купила замок Сен-Врэн, который был связан с приятными воспоминаниями, поскольку раньше принадлежал ее бывшему любовнику в бытность ее Жанной Бекю. Ненависть к «созданию» улеглась, графиня получила в целости и сохранности все свои деньги и имущество, а главное, свои известные украшения, которым суждено было стать причиной ее трагической смерти… Но пока в своем новоприобретенном замке Сен-Врэн графиня не скучала. Один из ее близких друзей рассказал:

«Там радушно принимали гостей, собиралось прекрасное общество, но одновременно мадам Дюбарри приказывала раздавать неимущим хлеб, мясо, дрова. Всё это несчастные получали – впрочем, какие же они после этого несчастные. Часто она приглашала деревенских танцевать в ее парке… Все ее очень жалели…»[113]

У бывшей фаворитки было доброе сердце, она не могла выносить вид нищеты, что не помешало позднее ее палачам обвинить ее во всех мыслимых преступлениях! В конце 1776 года указ об ее ссылке был отменен, она смогла вернуть себе свой замок Лувесьен, а главное, флигель в виде древнеримского храма, который она приказала построить в парке. Однажды я посетил это очаровательное здание, которое так подходило этой красивой женщине. Благодаря заботам его нынешнего владельца, это жилище до сих пор хранит присутствие Жанны, можно подумать, что в любой момент она может там появиться и мы услышим отзвуки этого по-детски веселого и чистого голоса, который она сохранила до самого последнего дня своей жизни…

В Лувесьене мадам Дюбарри снова начала вести ту жизнь, которую вела в прошлом. Конечно же, она больше уже не была тем, кем была когда-то, но у нее осталось много друзей, которые продолжали чувствовать притягательность ее ума и щедрость чувств. В тридцать семь лет она еще сохранила блеск и очарование. Согласитесь, трудно такой женщине, еще довольно молодой, и с ее темпераментом, не поддаться соблазнам. И, главное, если при этом принять во внимание требования ее темперамента? И поэтому противилась она искушениям недолго.

Среди ее многочисленных воздыхателей, посещавших замок Лувесьен, одному-двум посчастливилось обрести искомое. Граф Генри Сеймур был английским дворянином со статной походкой, и его красота и страстность быстро очаровали графиню. Он был женат, но мы уже знаем, что это обстоятельство Жанна не принимала в расчет. Она воспылала страстью к этому красивому англичанину, о чем свидетельствуют ее собственноручные письма к нему. Когда семейные дела вынудили лорда Сеймура отлучиться, Жанна почувствовала себя одиноко и написала ему: «Заверения в вашей нежности, мой милый друг, составляют счастье моей жизни. Поверьте, что для моего сердца эти два дня кажутся бесконечно долгими, и если бы в моей власти было сократить этот срок, мне было бы намного легче. Я жду вас в субботу со всем нетерпением души и надеюсь, что и вы не желаете ничего большего. Прощайте, я вся ваша»[114].

Но вот появился соперник, который заменил влюбленного британца… Поистине Жанна была неисправима! Новым ее избранником стал герцог Эркбль-Тимолеон де Бриссак, столь же прекрасный собой, сколь пылкий сердцем, что Жанна снова воспылала любовью. Он появился в жизни молодой женщины в 1785 году и оставался с ней, пока смерть их не разлучила. Это была официальная любовная связь, хотя она и держалась в тайне. Связь эта была настолько страстной, что казалась удивительной для людей уже не юных. Как только обязательства королевской службы ему позволяли – он был командиром полка швейцарцев, Бриссак мчался в Лувесьен или в особняк Жанны на улице Фобур Сен-Жермен. Оба они жили тихим счастьем и думали, что ему не будет конца. Однако в народе нарастало возмущение против режима. Столь любимые народом в начале правления король, и в особенности королева, стали предметами самых яростных нападок. Увы, Жанна не смогла предвидеть краха режима, все выгоды которого она прочувствовала на себе… И недостатки тоже.

Время от времени в ее жизни мелькало зловещее лицо Жана Дюбарри. Тот постоянно занимал у нее деньги: Плут переживал тяжелые времена, которые для него в итоге закончились совсем плачевно. По доброте душевной графиня ссужала его деньгами, но, когда ей надоело быть «дойной коровой», она выставила его за дверь. Приходила и еще одна посетительница, которая просила Жанну вступиться за нее перед королем: это была знаменитая графиня де Ламот, главная фигурантка в знаменитом деле об ожерелье королевы. Осторожная Жанна догадалась, что имела дело с авантюристкой, и выпроводила ее…

Пролетали месяцы, шли годы… День 14 июля 1789 года не смог открыть графине глаза на опасность сложившейся ситуации. Драматические события 6 октября, захват чернью Версальского замка, угрозы в адрес королевской семьи очень быстро вернули ее к реальности. Несмотря на опасность, Жанна приютила в своем замке Лувесьене некоторых королевских охранников, которым удалось уцелеть в этой бойне, за что удостоилась благодарности… от королевы Марии Антуанетты! Кто бы смог представить себе такое сближение двух женщин в то время, когда дофина посылала проклятия на голову «создания»?

Как мы знаем, королевская семья была силой перевезена в Тюильри, где оставалась в заключении. Бриссак последовал за монархами, удалившись тем самым, к его огромному сожалению, от Лувесьена. К счастью, он устроился так, что мог довольно часто приезжать к даме своих мечтаний. А та, несмотря на все случившееся, не изменила стиля своей жизни. Мало того, она имела неосторожность оставить при себе миллионные драгоценности, которые копила столько лет. Эти сокровища стали первым поводом для нападок на нее врагов королевской власти. А начал нападки пресловутый Марат, выступивший против «этой женщины, увешанной бриллиантами, одной из любимых подстилок старого сластолюбца Людовика XV!».

Но драгоценности графини доставили ей и множество других забот: когда она провела ночь 11 января 1791 года в особняке герцога де Бриссака, наутро ей сказали, что в Лувесьен нагрянули грабители и унесли с собой большую часть ее украшений. Полицейское расследование явно буксовало: в те смутные времена грабителей найти было очень трудно, такая уйма их ошивалась по улицам. Чтобы помочь полиции в поисках, графиня совершила роковую ошибку, опубликовав полный список украденных у нее вещей с указанием их стоимости. Лучшего способа вызвать к себе ненависть народа невозможно было придумать: в те времена богатство считалось преступлением.

Однако с опубликованием списка этих драгоценностей мадам Дюбарри объявила щедрую награду тому, кто поможет их отыскать. Спустя некоторое время она узнала, что воры и их добыча были замечены в Лондоне. И поэтому потребовалось ее личное присутствие в столице Англии. Она сразу же туда отправилась, но процедура дознания оказалась очень длительной, и графине пришлось приезжать в Англию трижды. Всякий раз она предусмотрительно запрашивала паспорт и обосновывала свои поездки, чтобы не оказаться занесенной в список эмигрантов. Когда она бывала в Лондоне, за каждым ее шагом шпионили две сомнительные личности, некие Бланш и Грейв. Когда пришло время, они состряпали донос, лживый и злобный, который стал для несчастной Жанны приговором.

Во Франции события развивались с ужасающей быстротой: аристократы, да и вообще все так называемые враги народа, стали подвергаться преследованиям. Когда 25 августа 1791 года графиня Дюбарри в третий раз уезжала из Лондона, ее друзья попытались было ее отговорить от этого поступка: на английской земле она была в безопасности, а кто мог поручиться за ее судьбу на том берегу Ла-Манша? Увы, Жанна была неисправимой оптимисткой и верила, что все будет хорошо. Но в Лувесьене обстановка стала враждебной. Казалось, для Жанны главным в жизни была любовь Бриссака. Но ее любовник был столь же неосторожен, как и она сама. Когда ему представилась возможность бежать, он отказался. Он не пожелал покидать королевскую семью, а главное, не хотел разлучаться с Жанной.

Дальнейшее развитие событий предугадать было не трудно: по клеветническому доносу в июне 1792 года герцог был арестован и брошен в тюрьму в Орлеане. Графиня незамедлительно примчалась в этот город и составила для любимого план побега, но рыцарский характер герцога снова заставил его отказаться от этого предложения. Хотя он и не питал иллюзий относительно того, что его ожидало. Революционному трибуналу даже не пришлось добавлять к списку своих заслуг еще одну жертву: этим занялась чернь. 9 сентября, когда Бриссака и нескольких других арестованных везли в Париж через Версаль на телегах со связанными руками, на тюремный эскорт напала разъяренная толпа. Герцог отчаянно защищался, но силы были неравны. Он был забит насмерть, тело его растерзали на куски, один из нападавших размахивал его головой, словно боевым трофеем… Спустя несколько часов, в Лувесьене, мадам Дюбарри, ожидавшая в страхе новостей о любимом, услышала шум, увидела, как в саду появилась беснующаяся толпа, потом услышала сильный удар: к ее ногам упала голова несчастного Бриссака, которую швырнул один из нападавших… Ночью она похоронила голову любимого человека. Несмотря на то что до него у нее было множество мужчин, потеря герцога до глубины души потрясла бывшую «королеву сердца».

Опасность, которой подвергались «бывшие», с каждым днем становилась все явственнее. Ужасный «закон о подозрительных лицах», позволявший арестовывать без всяких доказательств любого человека, заподозренного в контрреволюционной деятельности, уже начал приносить свои кровавые плоды. В тюрьмах во время сентябрьской бойни погибли сотни невинных жертв. Разве графине не суждено было пополнить этот скорбный список? И тогда Провидение предоставило ей шанс спастись, которым она, к сожалению, не смогла, по непонятной слепоте, воспользоваться. В Лондоне дело о драгоценностях развивалось в благоприятном для нее направлении, но ход следствия снова потребовал ее личного присутствия в Англии. Желая действовать в рамках закона, она запросила паспорт, который выдал ей министр иностранных дел Лебрен, что впоследствии стал консулом при Наполеоне Бонапарте.

В Лондоне графиня повела свое дело решительно, но надо было проявить терпение, поскольку английские судейские не спешили его завершить. Маркиз де Буйе[115], встретивший Жанну в Лондоне, нарисовал ее живой портрет:

«Слишком известная мадам Дюбарри была в то время в возрасте примерно сорока семи лет. Однако, несмотря на то что свежесть и блеск ее чар уже давно исчезли, оставалось еще достаточно следов, чтобы догадаться, какое они производили действие. Можно было увидеть ее большие голубые глаза, полные самого нежного очарования, ее прекрасные русые волосы, красивый рот, округлившееся лицо, ее благородную и элегантную талию, которая, хотя слегка и пополнела, но еще сохранила гибкость и грацию…»

Г-н де Буйе был также очарован исполненными сострадания словами, которыми она обрисовала ужасное положение Людовика XVI и Марии Антуанетты, хотя «и тот и другая так жестоко обошлись с ней при восшествии на престол. Она не могла не думать об их несчастье и оплакивала их долго и искренне».

В Лондоне графиня узнала о казни короля. Как и вся французская колония, она восприняла эту новость очень болезненно. И все же ни это печальное событие, ни нависшая над ней самой угроза – ее имущество в Лувесьене было опечатано, – ни сообщение о том, что вскоре она могла получить назад свои драгоценности, не смогли удержать ее от того, чтобы сунуть голову в пасть к льву. Несмотря на рассказы прибывших из Парижа людей об убийствах, совершенных во имя революции, каким должно было быть ее ослепление, чтобы Жанна приняла решение вернуться во Францию? Безусловно, объяснением этому может быть то неисправимое чувство невиновности, которое было в ее душе… несмотря на ее бурную жизнь и всевозможные перипетии в прошлом… Чувство, которое граничило с явным непониманием сложившегося положения – вернувшись домой, мадам Дюбарри продолжала вести светский образ жизни, что никак не могло кончиться добром. Грейв, тот тип, что шпионил за ней в Лондоне, вернулся во Францию и продолжил преследовать Жанну своей ненавистью. Результат его клеветы не замедлил сказаться: в начале июля ей было предписано оставаться в замке под присмотром вооруженной охраны. На жаргоне, столь милом для того времени устных заявлений, Грейв разоблачил Дюбарри – именно так ее стали называть, каковая «посредством своего богатства и своих ласк, которым она научилась при дворе безвольного и беспутного тирана, сумела усыпить бдительность людей, не имеющих опыта ведения оных интриг, и не подчинилась Декларации прав человека».

Тут конечно же можно было бы спросить, какое отношение ко всему этому имела Декларация прав человека, но галиматья революционного новояза логике не поддается. Жанна с этим была не согласна и решительно отбивалась, опровергая пункт за пунктом выдумки своих обвинителей. И так умело, что комиссары департамента Версаль согласились с тем, что совершили ошибку: графиня получила свободу передвижения. Уверенная в том, что покончила с выдвинутыми против нее обвинениями, Жанна воспользовалась свободой… чтобы снова броситься в любовное приключение! В очередное! Новый избранник, шестидесятилетний герцог Роган-Шабо, был страстно влюблен в даму своего сердца, а та, по всей видимости, разделяла его чувства. Значит, Бриссак уже получил отставку? Безусловно нет, но для Жанны любовь была так естественна, что долго жить без нее она не могла.

Увы, для Жанны это была лишь короткая передышка. Грейв не сложил оружия, и 22 сентября он добился у Комитета общественного спасения разрешения лично арестовать ее. Препровожденная в тюрьму Сент-Пелажи, Жанна особо не волновалась: совесть ее была чиста, она никогда не пыталась эмигрировать, никогда не злоумышляла против новой власти, хотя в душе и оставалась роялисткой. Уверенная в своей правоте, она привела в свою защиту ясные аргументы, но чего стоило право во времена, когда истина и справедливость были растоптаны? 7 декабря 1793 года графиня предстала перед Революционным трибуналом. Слушание вел Фукье-Тенвиль, и в этом слушании недоверие сливалось с клеветой. Свидетели послушно подтверждали все домыслы государственного обвинителя: бывшие слуги графини добавили свои вымыслы к клевете суда. Хотя Жанна очень много им помогала…

Эта пародия на правосудие, как того и следовало ожидать, закончилась вынесением смертного приговора. Услышав решение суда, несчастная потеряла сознание, и жандармам пришлось на руках отнести ее в камеру.

Исполнение приговора было намечено на утро следующего дня, та ночь стала для Жанны ночью отчаяния. Проплакав несколько часов подряд, она вдруг схватилась за промелькнувшую в голове мысль, как потерпевший кораблекрушение хватается за обломки: в саду замка Лувесьен Жанна зарыла часть своих драгоценностей, которые уцелели после ограбления. Она лихорадочно принялась составлять их опись. Она решила отдать эти драгоценности народу… в обмен на свою жизнь. Увы, сделка не удалась: драгоценности были конфискованы, а жизнь ее они спасти не сумели.

Спустя несколько часов повозка доставила Жанну к месту казни. Бедная женщина надрывалась в крике, боролась, визжала от отчаяния. На эшафот ее пришлось нести на руках. И тогда в последней попытке Жанна повернулась к палачу с такой вот просьбой: «Еще одно мгновение, господин палач!»

Как призрачна жизнь! Женщина, которая валялась у ног палача, двадцать лет до этого момента властвовала над самым могущественным монархом Европы. Министры, придворные – все были послушны ее воле, король Франции обожал ее и считал все ее желания законом. Она раздавала золото пригоршнями, она награждала своих родных и друзей, перед ней пресмыкались все те, кто хотел получить выгодные места или какие-либо почести… И вот она холодным декабрьским утром вымаливала еще одну минуту жизни, всего лишь минуту…

Эта ничего не значившая милость не была ей дарована: раздался зловещий шум. И эта красивая голова, которой все некогда так восхищались, отделилась от тела под ударом лезвия гильотины…

За два месяца до этого Мария Антуанетта также поднялась на эшафот: королеву Франции и «королеву сердца», так долго соперничавших между собой, объединил один и тот же мученический конец.

Зоэ,

последняя из этих дам

Портрет Людовика XVIII, который оставила нам история, далеко не похож на портрет Адониса. Вид короля, с тучным телом, которое кажется прикованным к креслу, в черных, доходящих до бедер гетрах, с лицом старой куклы под редкими седыми волосами, напоминает портрет одряхлевшего старика, кажущегося даже намного старше своего возраста. И надо иметь богатое воображение и добрую волю, чтобы представить в нем соблазнителя женщин. То, что он смог завоевать сердце графини Зоэ Дюкейла, молодой и красивой женщины, бывшей на тридцать лет моложе его, особенно если нам известен «послужной список» любовников графини, трудно объяснить любовью. Причина, толкнувшая Зоэ на колени Людовика – это была одна из любимых поз фаворитки, когда они оставались наедине, – типична для ее «коллег»: то личный интерес. Бесспорно, мадам Дюкейла чувствовала к королю определенную нежность, как понятно и то, что она испытывала бесконечную благодарность за все благодеяния, которыми он ее осыпал. Но все ее чувства не имели ничего общего с любовью, как бы она ни старалась убедить нас в обратном. Лицемерие было ее второй натурой и иногда даже, в зависимости от ситуации, превосходило натуру первую. Она намного лучше других умела придавать себе вид, который ничуть не соответствовал ее личности, и виртуозно владела искусством скрытности. У нее было неподражаемое умение добиваться от короля всего, чего она желала, делая при этом вид, что оказывает ему честь, принимая от него подарки. По правде говоря, с добрым Людовиком XVIII Зоэ воевала на уже покоренной территории, настолько он был ею увлечен.

Если это описание менталитета графини походит на расследование, поспешим добавить, что у нее были смягчающие обстоятельства. Рожденная в конце правления Людовика XVI, а значит, в обстановке всеобщего потрясения, в семье, которая чаще фигурировала в судебной, чем в светской, хронике, она не имела большого выбора средств. В те смутные кровавые времена все приемы были хороши для тех, кто хотел сохранить голову на плечах. Зоэ пришлось самой «выкручиваться», и в том, что она сумела извлечь выгоду из своей внешности, не стоит ее упрекать в силу сложившихся в то время обстоятельств. Что же касается ее поведения с Людовиком XVIII, то хотя оно и не было бескорыстным, но и не было столь же алчным, каким было поведение Анны де Писсле или Дианы де Пуатье. Зоэ даже можно поставить в заслугу то, что последние годы жизни монарха были овеяны ветерком счастья. Да, конечно, это была иллюзия счастья. Конечно, верность графини надо оценивать с оговорками. Конечно, блага, которыми она была осыпана, очень дорого обошлись государственной казне. Но она, по крайней мере, своей добротой, своим хорошим настроением сумела создать вокруг Людовика мирную обстановку, чего часто не делали, как мы уже видели, многие другие «королевы сердца». Кроме того, она не очень вмешивалась в вопросы политики, и у нее хватило мудрости не поддаться искушению и не стать на сторону ультраконсерваторов, сплотившихся вокруг брата короля графа д’Артуа. В списке королевских фавориток Зоэ не стала самым губительным элементом для страны, хотя и не была самым безобидным из них. Особенно если добавить к этому ее чувство дружбы и преданности. За отсутствием любви, и это было уже немало.

Рожденная 25 августа 1785 года, Зоэ Талон, которой выпала честь стать впоследствии последней королевской фавориткой, казалось, была обречена судьбой влачить тихую жизнь. Конечно, на здании королевского дома появлялись все новые и новые трещины, раздавались голоса, которые предсказывали ужасное будущее королевской власти, если та не решится на коренные реформы, но никому в голову не могло прийти, что будет уничтожено общество, которое руководило страной на протяжении тысячи лет. Именно к этому обществу и принадлежала семья Зоэ. Ее отец, маркиз Омер Талон, был потомком длинной череды судейских чиновников, а сам он на момент первых раскатов революционной бури занимал важную должность лейтенанта гражданской службы в Шатле, то есть должность прокурора. В этой должности в 1790 году он оказался замешанным в одном темном деле, чьи последствия сказались не только на его судьбе, но и на судьбе его дочери. Один дворянин, маркиз де Фавра, сохраняя преданность королевской семье, организовал заговор с целью похищения Людовика XVI и его родных и избавления их от контроля со стороны Национального собрания. В этом заговоре принял участие младший брат короля граф Прованский. Но кажется, что этот последний работал скорее на себя, нежели на короля. Поскольку, если бы король больше не смог бы исполнять свои обязанности, был бы введен институт регентства, и власть могла бы быть передана будущему Людовику XVIII. Было у него или не было желания воспользоваться ситуацией, чтобы вознестись на самую вершину власти в стране, неизвестно. Известно лишь то, что граф Прованский был в курсе планов де Фавра и поддерживал их. Но Фавра был разоблачен и арестован, и в суде, который должен был его судить, председательствовал Омер Талон. Революция только началась, и многие роялисты еще продолжали занимать ключевые посты в стране. Среди них был и Омер Талон. И перед ним стояла одна-единственная задача: сделать так, чтобы не скомпрометировать брата короля. Однако в надежде спасти свою голову Фавра написал подробные признательные показания, в которых фигурировал граф Прованский. Талон пришел к маркизу в камеру и после продолжительной беседы сумел убедить заговорщика пожертвовать собой ради королевского дела… и исповедоваться перед ним. 19 февраля Фавра взошел на эшафот, став жертвой своей отваги… и своей наивности. Талон изъял у него письменные показания, чтобы быть отмеченным сторонниками короля и оказывать некоторое моральное давление на графа Прованского. Хранение этих улик, от которых он отказался отделаться, обернулось для него спустя несколько лет, при консульстве, тюремным заключением. Именно Зоэ он, по всей вероятности, передал этот документ перед тем, как умереть в 1811 году. Таким образом, благодаря странному повороту истории, судьба маленькой девочки Зоэ оказалась переплетенной с судьбой ее будущего обожателя. И если спустя двадцать лет Людовик XVIII легко согласился принять незнакомую ему графиню Дюкейла, то явно потому, что он предполагал, что у нее было признание маркиза де Фавра. А уже потом соблазнительность Зоэ сделала все остальное.

Некоторые историки пошли еще дальше в исследовании этой гипотезы и высказали предположение о том, что молодая женщина могла пойти и на шантаж. Но это предположение представляется маловероятным по двум причинам: прежде всего, то, что нам известно о характере Зоэ, несовместимо с таким поступком: да, графиня любила деньги и для того, чтобы их раздобыть, была готова предложить свое тело, но угрожать королю Франции… Кроме того, ей не было никакой необходимости к этому прибегать, ведь король с первой же встречи был ею очарован. Но, даже если она никогда и не думала использовать это оружие, одно то, что Людовик XVIII мог ее разоблачить, вполне могло повлиять на изменение отношения к ней короля в лучшую сторону. Но мы снова оказались в области предположений…

Возвращаясь к Омеру Талону, отметим, что политические убеждения привели его к тому, что в первые годы революции он стал связником между роялистами, оставшимися на национальной территории, и штабом эмигрантов. Эта позиция, как можно предположить, была очень рискованной, но не безвыгодной. Действительно, именно через него шли средства из-за границы для разжигания в стране роялистской агитации. А Омер Талон не стеснялся пользоваться этими средствами, полагая, естественно, что опасность, которой он подвергался, заслуживала достойных «чаевых». Впрочем, эта деятельность вынудила его срочно покинуть Францию. Вначале он уехал в Англию, а затем перебрался в Америку, где под прикрытием различных тайных поручений сумел провернуть множество небезвыгодных для себя гешефтов. Он вскоре занялся различного рода поставками, более или менее законными. Да так удачно, что за несколько лет бывший судейский сумел сколотить себе приличное состояние. Когда про источник этого состояния стало известно, он подвергся критике со стороны своего лагеря. Но осуждение партии роялистов его уже не волновало: Талон так полюбил деньги, что они стали единственным его интересом в жизни. Кстати, именно он передал дочери страстную любовь к золоту.

А пока муж, таким образом, делал деньги, мадам Талон в них очень нуждалась. Вернувшись во Францию в 1795 году, она не знала, на что кормить детей. Кроме того, она оказалась замешанной в еще один заговор контрреволюции. Эта неосмотрительность привела ее в тюрьму… где она провела целых три года!

А что же в эти годы делала ее дочь? В десять лет Зоэ была красивым ребенком с живым характером и уже проснувшимся умом. Будучи разлучена с родителями, она стараниями теток, которые заботились об ее будущем, была помещена в пансионат мадам Кампан. Эта бывшая камердинерша Марии Антуанетты открыла в Сен-Жермен-ан-Лей заведение для обучения благородных девиц. Некоторые ученицы были выходцами из семей старого режима, но большинство представляло новую, революционную знать. Мадам Кампан, хотя она и была роялисткой, пришлось приспосабливаться к обстоятельствам, ведь жить-то надо было… Зоэ Талон тоже вынуждена была приспосабливаться. Хотя она и сожалела об обществе, в котором родилась, она приняла правила игры. Ее лучшими подругами стали Гортензия де Богарне, дочь Жозефины, приемная дочь «узурпатора», и Лора Пермон, которая впоследствии вышла замуж за маршала империи Жюно и стала герцогиней д’Абрантес… Это была дружба, на которую такая роялистка хороших кровей, как Зоэ, не должна была идти, но мы знаем, что в средствах эта дама не стеснялась. Она доказала это в последовавшие годы.

В заведении мадам Кампан Зоэ смогла углубить свои знания и обогатить уже сообразительный ум. Одновременно она стала соблазнительной и… рано созревшей молодой особой. В тринадцать лет она уже была влюблена, а предметом ее страсти стал не кто-нибудь, а Эжен де Богарне, другой отпрыск прославленной Жозефины и приемный сын будущего владыки страны. И снова-таки это родство, судя по всему, не смутило девушку. Эжен однажды приехал навестить сестру Гортензию и смог по этому случаю встретиться с Зоэ и зажечь в ней первое чувство любви. Но дальше этого дело не пошло: мадемуазель Талон была еще совсем ребенком, а у Эжена были дела поважнее, чем амуры с дочерью эмигранта. Впрочем, события в судьбе Зоэ стали вскоре ускоряться: в 1801 году умерла ее мать, а в 1802 году отец добился разрешения вернуться во Францию. Несколько взяток сумели заставить забыть про его статус эмигранта. Тем более что вернулся он не с пустыми руками, а с большими деньгами. И поэтому ему не составило большого труда найти дочке мужа в лице графа Ашиля Дюкейла, бывшего на десять лет старше невесты, потомка семьи, сохранившей преданность старому режиму. Отец жениха сражался в рядах эмигрантов, да и сам новобрачный некоторое время прослужил в армии принца Конде. Зато его дядя по материнской линии примкнул к делу генерала Бонапарта, и молодой человек смог вернуться во Францию и мирно устроиться в семейном замке неподалеку от Монпелье. Именно там после свадьбы суждено было жить и Зоэ. Эта ссылка была ей не в радость, но никого ее мнение не интересовало. Отец даже не спросил ее о женихе, с которым она увиделась лишь накануне свадьбы, и не сказать, чтобы влюбилась в него с первого взгляда. Впечатление от внешнего вида будущего мужа было отнюдь не радостным. По правде говоря, Омер Талон «пробил» женитьбу дочери только потому, что не хотел быть связанным ее присутствием рядом. И поэтому какое ему было дело до того, что будущий зять вовсе не был красавцем: Зоэ пришлось к этому приспособиться. Зато этот опытный юрист так составил брачный контракт, что приданое дочери было надежно защищено.

С первых же недель брачной жизни Зоэ представилась возможность убедиться в обоснованности опасений, которые охватили ее при первой встрече с Ашилем. По свидетельству одного из ее современников, сей муж был «диким неотесанным хамом, который сам никуда не выходил из дома и удерживал жену в своей берлоге»[116].

Можно себе представить, что должна была чувствовать семнадцатилетняя девушка, которую вырвал из ее круга некий ворчливый и грубый незнакомец и запер в четырех стенах замка, ставшего для нее скорее тюрьмой, чем домом. Вряд ли у кого повернется язык упрекнуть ее за то, что она позже украсила голову мужа рогами в таком количестве, что они стали напоминать настоящий лес! А пока у Зоэ был только темперамент, которому суждено было неоднократно проявиться впоследствии, а кроме того, союзница в лице своей свекрови, графини Сюзанны. Между графиней и Зоэ со временем завязалась дружба, что редко бывает в отношениях между свекровью и невесткой. Материнская нежность мадам Дюкейла и ее природный оптимизм помогли Зоэ в первые месяцы ее провинциального затворничества, которое продлилось целых два года. Вдовствовавшая графиня была светской дамой, и ей очень нравилась парижская жизнь. В Тюильри собрался вселиться новый монарх, чьим первым желанием стало встряхнуть аристократию, с которой он раньше боролся. Поскольку власти он добился своей шпагой, а не получил ее в наследство, Наполеон пожелал создать законность, призванную заставить людей поверить в новый режим. Конечно, вначале между уцелевшими осколками старого дворянства и выскочками из новой аристократии стояла стена, но она оказалась непрочной, и ее разрушила сама «ворчливая оппозиция». Блеск власти манил. Мало-помалу настоящие аристократы стали вылезать из своего Сен-Жерменского предместья и являться в Тюильри, где их с забавной снисходительностью встречали Наполеон и его окружение. С гибкостью в спинах, которая, очевидно, передается придворным по наследству, уцелевшие представители старого режима старались забыть свое прошлое. Приведем по этому случаю слова маршала Мармона, хорошо объясняющие обстановку, которая царила в отношениях между старой и новой аристократией:

«Господин де Бриссак, – вспоминал он, – поспорил со мной, кто из нас глубже поклонится матери императора. Он выиграл – его голова оказалась ниже моего!..»[117]

Заметим, что Мармон и сам, благодаря Наполеону, стал герцогом де Рагузом, что не помешало ему впоследствии служить Людовику XVIII и командовать в июле 1830 года войсками, которые тщетно старались удержать на троне Карла X. Рыба ищет где глубже, а человек где лучше – так было во все времена и при всех режимах!

Почему же было Зоэ Дюкейла в этих условиях не последовать за развитием событий? В глубине души она продолжала оставаться монархисткой, но при сложившихся обстоятельствах предпочла не показывать своих чувств. Благодаря подругам по пансиону Гортензии де Богарне и Лоре Жюно, она была введена в высшее общество империи, и новая знать сразу же заметила ее очарование и ум. Даже сама будущая императрица проявила к ней интерес. Жозефина де Богарне умела сразу же распознавать женщин с избытком честолюбия и недостатком совести, как у нее самой. Отсюда и появилась определенная приветливость к новенькой. Однако Зоэ была достаточно ловка для того, чтобы сохранить репутацию роялистки, тесно общаясь с бонапартистами. Эта предосторожность потом окажется как нельзя кстати после Ста дней. А пока Наполеон устраивался на императорском троне, Зоэ Дюкейла сумела совместить свои личные убеждения с потребностями времени. Эта способность ловко учесть интересы волка и овец оказалась тем более ценной, что в те времена реставрация Бурбонов казалась делом химерическим. Партия роялистов, которая до того времени убаюкивала себя мыслью о том, что Бонапарт сам уступит трон Людовику XVIII, внезапно проснулась. Граф Прованский после официального объявления о кончине дофина в Тампле напрасно присвоил себе титул короля: он был лишь изгнанником, которому пришлось колесить по Европе под грохот сапог императорской армии.

Охваченные разочарованием роялисты утешились тем, что начали плести заговоры против Наполеона, один смешнее другого. Зоэ поостереглась впутываться в них, что нельзя сказать о ее отце. Результат не замедлил сказаться: в 1803 году Омер Талон был арестован. Вначале его содержали в Тампле, а затем выслали на острова Святой Маргариты с запретом вести переписку с семьей и с друзьями. Зоэ попыталась было похлопотать за отца, но ее осторожное вмешательство ни к чему не привело.

Савари, руководивший в то время национальной жандармерией, лично принял участие в аресте Талона и попытался изъять у пленника знаменитое признание Фавра, столь скандальное для репутации графа Прованского. Но Талон заявил, что якобы не знает, где находится этот документ. Зная методы работы полиции, Талон понял, что обладание этим документом было для него гарантией от возможного «несчастного случая». Что он останется в живых, пока все будут считать, что документ у него.

Арест отца, естественно, отразился на положении Зоэ: Гортензия де Богарне, вышедшая к тому времени за младшего брата императора Луи Бонапарта, порвала связи с бывшей подругой по пансиону. С того момента графиня Дюкейла стала «считаться» роялисткой и снова очутилась в Сен-Жерменском предместье. Но она не очень переживала эту символическую ссылку, которая к тому же совпала с ее глубокими чувствами. Кстати, дворянство старого режима обрадовалось вливанию новой крови благодаря появлению в его рядах этой красивой женщины, чья элегантность и чувство юмора всех очаровали. Свидетельством тому служит портрет, который набросала в те годы герцогиня де Майе:

«Ее выделяет и притягивает к ней множество друзей ее веселый нрав, естественность и ровность в отношениях. Она легко восторгается тем, что говорят другие, она смеется над их шутками, у нее, как принято говорить, легкий характер. Это делает ее очень хорошей собеседницей в обществе»[118].

В общем, Зоэ прекрасно себя чувствовала в окружении людей, которые улыбались ей и говорили любезные слова. А тут случилось еще одно событие, укрепившее ее желание служить монархической идее: казнь герцога Энгиенского. «Это хуже чем преступления, это ошибка…» – вынужден был признать Талейран. В этой надгробной речи не было человеческой теплоты – откуда ей взяться у такого прожженного политика? – но великий интриган констатировал серьезную ошибку, допущенную режимом. Основным виновником этой ошибки был Савари, который, как всем казалось, действовал в интересах Наполеона. Тот же самый Савари арестовывал в свое время и отца Зоэ. Этот его новый «подвиг» дал ему возможность получить чин дивизионного генерала.

Драматическая кончина герцога Энгиенского сильно потрясла Зоэ, и она, как и все роялисты, стала проклинать Савари… Однако… Но не будем забегать вперед, давайте лучше рассмотрим повнимательнее один из аспектов характера Зоэ, который очень много значил в ее жизни, хотя она всячески старалась его скрыть: ее тягу к удовольствиям вообще и… к известным удовольствиям в частности. После двух лет пребывания в замкнутом пространстве с мужем, она была твердо намерена восполнить все, что за это время потеряла… при условии сохранения своей репутации в глазах общества. Однако же, несмотря на предпринимавшиеся ею меры предосторожности, случилось так, что слухи об ее «подвигах» проникли за стены ее узкого мирка. Ее самый верный друг Состен де Ларошфуко, писавший ей едва ли не каждый день, очень обеспокоился из-за того, что Зоэ, по его мнению, не слишком набожна. В ответе она даже не пыталась оправдаться:

«Вы говорите, что я недостаточно набожна; уверяю вас, я бы очень хотела быть более набожной, но говорю вам честно, что не смогла бы верить в тысячу мелких частностей, которые кажутся мне очень незначительными и весьма далекими от нашей священной веры. Я уважаю их в других людях, и это все, что я могу сделать»[119].

Состен де Ларошфуко взялся в некотором роде за руководство сознанием Зоэ. Какая тяжелая задача! Для того чтобы выполнить ее, он засыпал Зоэ кучей рекомендаций, советов, предупреждений. Его неутомимое, но утомляющее рвение в один прекрасный день было вознаграждено: прекрасная Зоэ осыпала его милостями, на которые никогда не скупилась. Но это было мимолетное увлечение, и г-ну де Ларошфуко в дальнейшем пришлось удовольствоваться дружескими отношениями. Он сменил в «сердце» мадам Дюкейла маркиза Кристиана де Николаи, с которым она познакомилась в 1807 году. Таким образом, ей пришлось прождать всего четыре года, чтобы украсить Ашиля Дюкейла парой рогов, которые он вполне заслужил. Кристиан де Николаи стал первым из серии воздыхателей Зоэ. Слово «серия» здесь вполне уместно, ибо мужчин, вкусивших прелестей красавицы-графини, было множество. Кристиана сменил неутомимый Со-стен, быстро ставший своего рода аксессуаром. Затем Зоэ «заблудилась» на какое-то время в связях, которые можно было бы назвать «приключениями на балах». Она повадилась чуть ли не каждый день отплясывать в особняках Сен-Жерменского предместья, где роялистское общество подпитывало музыкой свою ностальгию по старым добрым временам. На этих вечерах она встречалась с довольно интересными людьми, но держала их имена в абсолютной тайне. Однако у нее было одно любовное приключение, скрыть которое она не смогла. Огласка этой связи произвела эффект разорвавшейся бомбы в маленьком мирке преданных сторонников короля.

Этот мирок сужался по мере возрастания могущества империи. Надежда на то, что «узурпатор» падет, стала исчезать, и его противники становились все более и более «игрушечной» оппозицией. Со своей стороны, восстановив пышные придворные праздники, женившись на эрцгерцогине Австрийской Марии-Луизе, император сделал все, чтобы люди забыли о его происхождении, и многие бывшие противники встали под его знамена. Зоэ, которая возвела свои личные интересы в культ, решила, что пришла пора снова переменить свое отношение к режиму. Ее освобожденному из тюрьмы по состоянию здоровья отцу жить оставалось всего несколько месяцев. Естественно, он оставлял ей огромное состояние, но с ним и довольно запутанное социальное положение. Ашиль Дюкейла, ее муж, до того времени прекрасно без нее обходившийся, также мог выставить свои требования. Больше, чем когда-либо в жизни, Зоэ почувствовала нужду в чьем-нибудь покровительстве перед лицом неясного будущего.

И она нашла это покровительство в лице одного из тех мужчин, которые вообще не должны были бы появляться в ее жизни. Уволив Фуке, которого он не без основания заподозрил в грязных махинациях, Наполеон поставил на его место в министерстве внутренних дел человека, в чьей преданности он был совершенно уверен. Генерал Савари, ставший благодаря своему господину герцогом де Ровиго, вступил в новую должность с задачей продолжить политику примирения общества. Задача была очень сложная, если иметь в виду прошлое Савари и его роль в трагедии с герцогом Энгиенским. Узнав о его назначении, сторонники старого режима почувствовали, что над ними нависла серьезная опасность. Для того чтобы подправить свою скандальную репутацию, Савари пошел на разумный шаг и сделал публичное заявление: «Я внушал ужас всем, – написал он, – но в те времена каждый исполнял свой долг. Все говорили только о ссылках, арестах и того хуже. Но теперь я считаю, что новая чума больше уже никому не грозит!»[120]

Как и ее друзья, Зоэ восприняла продвижение герцога де Ровиго без удовольствия. Но супруга нового министра Фелиситэ была одной из ее подруг по пансиону, а кроме того, чтобы приручить ее мир, Савари устраивал праздник за праздником в своем особняке на набережной Вольтера. Поэтому, не испытывая особых опасений, она однажды вечером ответила на приглашение, присланное лично ей министром. Спланировал ли он все заранее? Другими словами, приглашая молодую женщину в свой кабинет, догадывался ли он уже об ее задних мыслях? В биографии «последней фаворитки» Катрин Декур сообщает нам, что разговор начался довольно холодно. Савари начал с напоминания Зоэ о том, что именно он спас жизнь ее отца, подчеркнув таким образом, что молодая женщина имела перед ним некие моральные обязательства. Этот долг Зоэ была готова оплатить немедленно в обмен на некоторую компенсацию. Об этом она и намекнула собеседнику. И разговор сразу же стал намного более любезным. Савари старался очаровать собеседницу, Зоэ, надо полагать, старалась ничуть не меньше. Когда они распрощались, то обменялись многообещающими улыбками.

Что же могло произойти в сознании Зоэ, чтобы случилась такая метаморфоза? Неужели она, убежденная роялистка, уже забыла о трагической гибели герцога Энгиенского и о той роли, которую в этом деле сыграл герцог де Ровиго? Конечно же нет, но графиня в очередной раз показала, что у нее практический склад ума. Она всегда отличалась тем, что реально оценивала складывавшуюся ситуацию, что было удивительно для особы, которой едва исполнилось двадцать пять лет. То, что всего несколько недель тому назад казалось ей немыслимым, ужасным, свершилось: она очень скоро стала любовницей Савари. Есть несколько причин, которые объясняют эту, по меньшей мере, неожиданную связь. Прежде всего, герцог был красивым мужчиной, а это для мадам Дюкейла имело большое значение при выборе партнеров. Но главное, положение, которое он занимал, делало его, в какой-то мере, еще более привлекательным в глазах молодой женщины. После удачного проведения кампании кокетства она почувствовала, что получила над министром достаточно власти, чтобы перейти к более серьезным вещам. Для начала она попыталась вернуть полностью или частично огромную взятку, которую Орес Талон был вынужден дать в министерстве полиции за получение права вернуться во Францию после эмиграции. Влюбленный, покоренный, покладистый Савари взялся за это дело, нашел концы, нажал на кого надо и в конце концов возвратил молодой женщине большую часть отцовских денег. Средства, выплаченные правительством, были не единственными, которые попали в кошелек Зоэ. Савари добавил к ним «подарки» от себя лично. Подарки эти были с удовлетворением приняты – деньги мадам Дюкейла любила не меньше, чем удовольствия. В ответ Зоэ согласилась оказывать некоторые незначительные услуги. Вращаясь в монархически настроенных кругах общества, она могла без труда оценивать состояние умов и сообщать любовнику обо всем, что там думали относительно императорской власти. Впрочем, Савари, возможно, надеялся получить от Зоэ то, что ему не удалось вырвать у ее отца: знаменитое признание Фавра, которое в случае его обнародования поставило бы крест на всех надеждах графа Прованского.

Не принимая во внимание эту жизненную прозу, разделяла ли Зоэ чувства, которые герцог испытывал к ней? Несомненно, он ей нравился. Ее подкупили его динамичный характер и та решительность, которую он проявлял в каждом своем поступке. Эту решительность в другие времена она проклинала. Но в очередной раз в сознании Зоэ прошлое затмили потребности текущего дня. Это позволяло ей быть счастливой и не чувствовать угрызений совести. Однако, продолжая по-прежнему заботиться о респектабельности, графиня принимала все меры предосторожности, чтобы об этой связи никто не знал. Хотя она и жила вдали от своего невыносимого супруга, ей все же приходилось помнить о том, что она как-никак замужем. Кроме того, у нее была свекровь, такая ярая роялистка, что ее хватил бы удар, узнай она, что ее невестка стала любовницей «людоеда» Савари. И наконец, были еще знакомые из Сен-Жерменского предместья… Как бы они отнеслись к этому любовному приключению?

Но если Зоэ рассчитывала сохранить свою тайну, то она глубоко ошибалась. На самом деле если ее друзья не упрекали ее в этой странной перемене позиции, то лишь потому, что думали о будущем. В 1810 году, когда Зоэ бросилась в объятия министра полиции, Наполеон был на вершине могущества, и его режим казался непоколебимым. Даже самые закоренелые роялисты больше уже не лелеяли надежду когда-нибудь вновь присутствовать при возвращении Бурбонов. Принц, который упорно продолжал называть себя Людовиком XVIII, стал всего лишь безнадежным претендентом на престол. И поэтому все решили, что было бы полезным иметь представительницу старой знати, которая была бы вхожа днем – а главное, ночью – к одному из самых могущественных лиц государства. И в Сен-Жерменском предместье все закрыли на это глаза…

Но в конце 1812 года один комичный случай послужил поводом для разрыва между графиней и министром. Жена министра Фелиситэ со своей стороны не отказывала себе в многочисленных идиллиях. Настолько многочисленных, что однажды, когда Савари пожаловался одному из своих друзей на то, что семь рожденных ею детей весьма его обременяют, он услышал в ответ: «Отправь каждого из них к его отцу, и тогда сможешь заниматься только собой!»[121] Но романы на стороне не мешали мадам де Ровиго быть ревнивой. Фелиситэ была вне себя. Мало того что муж ей изменяет, так еще и с подругой ее молодости! Она начала вести слежку за любовниками и однажды застала мужа в кабинете с Зоэ на коленях. Одежды Зоэ были в беспорядке, что ясно говорило о том, какую именно аудиенцию давал ей министр. Охваченная яростью, Фелиситэ вылила на влюбленную парочку графин воды и на весь особняк принялась кричать о своем несчастье. В этой ситуации мадам Дюкейла больше уже не смогла продолжать строить из себя невинность. Именно тогда вдовствующая графиня Дюкейла вовремя сказалась больной, чтобы невестка смогла уехать к ней и удалиться из Парижа… и от скандала. Зоэ, если можно так выразиться, уехала не с пустыми руками: она увезла с собой мальчика, которого родила за год до этого и который был одним из «сувениров», подаренных ей герцогом де Ровиго. Разумеется, Ашиль Дюкейла дал свое имя рожденному в грехе ребенку, как за пять лет до этого уже «удочерил» девочку, к рождению которой имел чисто гипотетическое отношение!

Как бы частые любовные похождения графини Дюкейла ни были удивительны для читателя, они не были исключением из правил. Для дам высшего общества измены мужьям стали настоящим ритуалом. Так сестры императора, принцесса Полина Боргезе и королева Неаполитанская Каролина Мюрат, кочевали из постели в постель, Гортензия де Богарне забыла своего мужа, короля Голландии, в объятиях графа де Флао, а герцогиня Лора д’Абрантес была безумно влюблена в красавца Мориса де Баленкура, которого она «увела» у Дезирэ Бернадотт, будущей королевы Швеции. Именно на Мориса де Баленкура пал выбор Зоэ, когда она решила утешиться после разрыва с Савари. Проявив заботу о свекрови и убедившись в том, что та встала на ноги, молодая женщина решила, что настала пора снова придаться удовольствиям. До чего же соблазнительным был этот Морис де Баленкур! В свои двадцать три года он уже успел побывать любовником жен многих высших должностных лиц империи. Как большой знаток, он смог по достоинству оценить прелести графини Дюкейла… к огромному разочарованию мадам д’Абрантес, испытывавшей к нему истеричную страсть. Заметим, кстати, что Лора, как и Фелиситэ Савари, училась в заведении мадам Кампан в одно время с Зоэ. Решительно, Зоэ была бичом для своих бывших одноклассниц! Кстати, и встретилась-то она в первый раз с Морисом у другой своей подруги по пансионату, Гортензии де Богарне, с которой снова завязала дружбу. Этому новому роману суждено было продлиться всего несколько месяцев: с помощью криков, стонов, попыток покончить жизнь самоубийством герцогине д’Абрантес удалось вернуть любовника. Пришла пора и Зоэ познать горький привкус любовных разочарований, и это ей пришлось не по вкусу. Для того чтобы заполнить одиночество, в ее распоряжении оставался лишь вечный друг Состен де Ларошфуко. А это было весьма слабым утешением.

Проболев несколько месяцев, ее отец умер, оставив ей приличное состояние. Как и можно было предугадать, Ашиль Дюкейла потребовал свою долю этого пирога. А чтобы получить дополнительные козыри в этой игре, он потребовал также оставить ему ее детей, которые, как мы знаем, не были его детьми. Естественно, Зоэ не была намерена уступать ни гроша из своих денег, равно как и своего потомства. И тогда началось длительное противостояние, из которого она вышла победительницей благодаря самой королевской из своих побед: овладению сердцем короля Людовика XVIII…

Именно дело брата Людовика XVI, которое все уже считали похороненным, возродилось из пепла: теперь армиям империи противостояла вся Европа. Только поражение Бонапарта могло вдохнуть новую жизнь в старый режим, только иностранные оккупанты могли привезти в обозе короля, которому пришлось бежать из страны за двадцать лет до этого. По мере того как удача в боях поворачивалась к врагам Франции, партия роялистов поднимала голову и отходила от столпов императорской власти. Зоэ была одной из первых, кто сделал такой разворот. Вдохновленная Состеном де Ларошфуко, про которого можно было сказать, что он был еще большим роялистом, чем сам король, графиня Дюкейла снова воспылала любовью к королевскому строю, и пламя этой любви становилось все ярче по мере приближения вражеских армий к Парижу. Когда столица была взята союзниками, начался праздник ностальгии по прошлому. На площади Людовика XV – нынешняя площадь Согласия, – стоя в первых рядах толпы, приветствовавшей русских и прусских солдат, Зоэ и ее верный Состен проявляли безудержную радость. Такое поведение стало причиной строгой выволочки, которую спустя некоторое время устроил ей Эжен де Богарне, встретивший ее у своей сестры Гортензии:

«Забыть о том, что вы воспитанная женщина, что вы француженка, пойти приветствовать иностранную армию, поздравлять ее, обнимать мундиры, покрытые кровью французов! Скажите мне, что вы потеряли голову, и только тогда я смогу вас понять!»[122]

Это было справедливое возмущение: возвращение Бурбонов на штыках врага осталось для них в истории постоянным большим упреком. Упреком, который Зоэ не желала слышать: для нее цель оправдывала средства. Как всегда, мадам Дюкейла была очень прагматична!

Правда, она была далеко не единственной «коллаборационисткой» того времени! Среди служащих императорского режима, исключая некоторых несгибаемых, оставшихся верными Наполеону, шла борьба за то, кто быстрее станет другом иностранцам. Императрица Жозефина, ее дочь Гортензия, многие крупные военные и гражданские чины империи без зазрения совести сумели договориться с оккупантами. Среди монархов, одержавших победу над империей, особенно выделялся русский царь Александр. Все светские салоны боролись за честь его принять, и Зоэ была одной из тех, кто посетил салон Гортензии для того, чтобы познакомиться с ним. Очевидно, она испытала разочарование, поскольку царь сказал ей всего несколько банальных слов.

Движимая любопытством, Зоэ побывала также в Опере, чтобы поближе увидеть нового короля Франции во время его первого появления на людях. Можно сомневаться в том, что она внезапно воспылала любовью к мужчине пятидесяти девяти лет, уже казавшемуся старцем. Но если внешне король и выглядел непритягательно, разум его оставался живым и, главное, трезвым. В отличие от большинства своих сторонников, Людовик XVIII прекрасно понимал, что невозможно было разом выбросить на свалку истории прошлые двадцать пять лет. Даже если все видимые завоевания революции и империи были официально забыты, они оставались в умах людей. Да, революцию кошмар времен террора выставил жупелом, но блеск славы, связанный с годами империи, оставил в сердцах неоспоримую ностальгию. Весной 1814 года, возможно, было хорошим тоном проклинать «Буонапарте», как все стали тогда его называть, его образ еще не стерся из памяти французов. И Людовик XVIII со свойственной ему ловкостью стал стараться успокоить бонапартистов и умерить требования ультра.

Но пока Зоэ, продолжая радоваться реставрации монархического строя, не сильно задавалась вопросами политики. Ее дорогая свекровь снова слегла, и Зоэ пришлось за ней ухаживать. В качестве «багажа» король привез во Францию тех, кто смог выжить в эмиграции. Среди них был и ее свекор, граф Франсуа-Эркюль Дюкейла. После четвертьвековой разлуки встреча свекрови и свекра была довольно прохладной, встреча сына с отцом также не отличалась теплом. Поведение мужа Зоэ не изменилось, он продолжал оставаться ненавистным. Более того, он как никогда упорно требовал, чтобы дети оставались при нем, поскольку вознамерился пакостить жене по полной программе. Компенсацией за все это стала вылазка в Дьепп вместе с соблазнительным Морисом де Баленкуром, которому на время удалось вырваться из щупальцев Лоры д’Абрантес.

А затем – как снег на голову – возвращение Наполеона. Все, кто предал императора, снова сделали разворот и сплотились вокруг него. Остальные устремились в Гент вслед за Людовиком XVIII, который уехал из Тюильри, несмотря на призывы Шатобриана: знаменитый писатель хотел, чтобы король пожертвовал собой ради дела монархии. Это было бы подвигом, но героизм никогда не входил в число добродетелей брата Людовика XVI. Как и когда-то, во время революции, он предпочел держаться от опасности подальше! Когда он прибыл в Гент, то первым делом очень огорчился… что во время поспешного бегства забыл в покоях дворца свои домашние туфли. А когда один дворянин из его окружения удивился тому, что в столь ответственный момент короля огорчил такой пустяк, тот тяжело вздохнул и отрезал: «Вам не дано знать, что такое домашние туфли, сшитые по ноге!» Да уж, высказывание поистине историческое!

Оставшись в полном одиночестве в Париже, Зоэ Дюкейла заскучала: не было больше балов, изысканных ужинов, а главное, обожателей, она не знала, чем занять дни… и ночи. Для того чтобы скрасить одиночество, она располагала только письмами Состена. Опять он, все время он… Как и следовало ожидать, г-н де Ларошфуко последовал за королем в Гент. При этих обстоятельствах Зоэ стала относиться к его письмам уже не с досадой, а с волнением. Тон ее ответов отражает состояние ее духа. Поэтому после Ста дней, когда королевский «обоз» снова прибыл в Париж, для Состена был праздник. Даже двойной, поскольку Зоэ встретила его с распростертыми объятиями и дала возможность отведать вкус встречи после разлуки. Но вскоре ей пришлось уехать вместе со свекром и свекровью в Монпелье, и переписка между любовниками возобновилась. Письма Со-стена выражали не только страсть, но и ревность: он достаточно хорошо знал Зоэ, и его недоверие к ней было вполне оправданным…

А в это время второе отречение Наполеона и возвращение короля в Париж, опять в обозе врага. Пробили час реванша для ультра, в число которых входил и Состен. На этот раз они решили больше не проявлять снисхождения к бывшим друзьям «Буонапарте»! Во всей стране началась охота за ведьмами. К чести Людовика XVIII следует отметить, что у него хватило благоразумия ограничить чрезмерное рвение своих сторонников или, скорее, сторонников своего брата. Последний вместе с двумя своими сыновьями, герцогом Ангулемским и герцогом Беррийским, а также с мадам Руайяль, своей племянницей и невесткой[123], стали в авангарде когорты мстителей, которая мечтала снова пережить прошлое, пройдя по трупам всех тех, кого они считали политически неблагонадежными. Единственной гарантией свобод стала Хартия, которую дал французам Людовик XVIII после своего возвращения. Он твердо держался за нее, поскольку понимал, что ее отмена могла привести к крушению королевской власти.

Когда в конце 1816 года Зоэ вернулась в Париж, политическая обстановка была очень напряженной, что ее лично никак не устраивало. Кроме того, свекровь ее была очень плоха и вскоре умерла, к огромному огорчению нежно ее любившей невестки. Молодая графиня Дюкейла вдруг почувствовала себя совершенно одинокой. К тому же ей уже стукнуло тридцать, что по тем временам означало для женщины конец молодости. Но она ничего не потеряла ни в своем очаровании, ни в соблазнительности. Эти качества совершили чудо в 1817 году, когда она познакомилась с королем. Постоянно осаждаемый просителями и посему редко соглашавшийся на аудиенции, Людовик XVIII на сей раз не заставил себя упрашивать и немедленно принял графиню Дюкейла. Конечно, в поспешности, с которой он согласился ее принять, не обошлось без воспоминания о признаниях маркиза де Фавра, которые преследовали его, как туника Нессуса. Он, вероятно, не без беспокойства, спрашивал себя, обладала ли его посетительница документом, выставлявшим в неприглядном свете его прошлое. Не менее вероятным кажется и то, что Зоэ поостереглась делать малейший намек на столь компрометировавший короля документ. Гораздо более действенным было бы оставить висеть в воздухе вопрос о судьбе этих бумаг. Графиня, которая чувствовала себя всеми покинутой и опасалась, что у нее могли забрать детей, попросила защиты у монарха, который, со своей стороны, ограничился расплывчатыми обещаниями. Но его поведение во время их второй встречи явно свидетельствовало о том, что с первой встречи он уже был в плену ее очарования…

Эта вторая просьба об аудиенции была спровоцирована письмом Ашиля Дюкейла к королю, в котором он представил жену в неприглядном свете и, в частности, привел список ее измен супружеской верности! Поэтому молодой женщине было не по себе, когда она снова входила в рабочий кабинет короля. Но очень скоро она успокоилась, если верить рассказу барона Ида де Невиля:

«Еще довольно молодая, смущенная изучающим и глубоким взглядом короля, графиня подошла к стулу, на который ей указали, не заметив, что на ее пути стоял столик с какими-то бумагами. Она смахнула их на пол неловким движением, и бумаги разлетелись по ковру кабинета… Несчастная просительница смущенно бормотала извинения, поднимая с пола разбросанные бумаги. Она попробовала их сложить по порядку, читая несколько строк взволнованным голосом, потом поняла свою неловкость и, как это бывает в подобных случаях, смутилась еще больше… Король улыбался. Она протянула ему манускрипт, который он отказался взять в руки.

– Продолжайте, мадам, – сказал он ей, – Пусть очарование вашего голоса добавится к очарованию видеть вас.

Несчастная женщина совсем растерялась, но решила, что проще всего подчиниться. Она прочла доклад, содержание и слова которого понимала с большим трудом. Наконец король прервал ее словами: “Спасибо, мадам, я всегда мечтал о том, чтобы иметь такую умную и очаровательную чтицу, как вы. Приходите ко мне почаще”»[124].

Зоэ была слишком умна, чтобы не понять, какое действие она произвела на Людовика XVIII. Что, в общем-то, было не столь удивительно, ибо тот всегда неровно дышал к прекрасному полу. А в тот момент, даже несмотря на то, что силы Людовика в сфере любви были ограниченны, он воспылал к тридцатидвухлетней женщине страстью, которая затухла только вместе с ним.

Состен де Ларошфуко, чья преданность королевской власти граничила с глупостью, целомудренно написал Зоэ: «Отеческое отношение, с которым Его Величество вас принял, укрепило мое доверие». Спустя совсем немного времени у него появилась возможность оценить, как именно проявлялось «отеческое отношение» Людовика…

А пока графиня решила не терять времени и воспользоваться добрым отношением к ней короля. В ее тяжбе с мужем дело попало в руки герцога Деказеса, первого министра короля, который поручил его известному адвокату Пьеру де Пейронэ. Тот довел это дело в выгодном для клиентки ключе, и 6 мая 1818 года тяжба закончилась разводом и разделом имущества, причем дети остались на попечении их матери. Спустя четыре года Зоэ с радостью получила назад приданое, которым завладел Ашиль Дюкейла. Естественно, решающим стало вмешательство Людовика XVIII на различных уровнях рассмотрения дела. Однако Зоэ доказала, что умеет быть благодарной, и по-своему «вознаградила» Пьера де Пейронэ за усердие. Позднее она даже сделала его министром юстиции! По-прежнему благодаря своему влиянию на Людовика XVIII.

Очень скоро монарх уже не мог ни в чем отказать молодой женщине. Впрочем, он даже и не думал хоть в чем-то ей отказывать. Тем более он об этом не думал, что Зоэ никогда и ничего у него не просила, но всегда поворачивала дело так, что ее венценосный воздыхатель сам ей все предлагал. В течение семи лет своего царствования над разумом и сердцем Людовика мадам Дюкейла, не будучи влюбленной, могла все делать с расчетом, ей не мешали чувства, которые могли бы затруднить принятие решений. К этой хитрой тактике, позволившей ей стать «королевой сердца», Зоэ прибегла сразу же, как только почувствовала, что Людовик у нее на крючке. Вначале, поскольку король стал все чаще и чаще требовать ее присутствия рядом, она повела себя сдержанно. По предлогом необходимости сохранять все в тайне, она стала реже бывать в Тюильри. И тогда король потерял голову и несколько раз присылал ей горячие письма, в которых умолял ее прийти к нему, ибо он не мог без нее обойтись. Просто «по доброте душевной» Зоэ уступила его просьбам, и ее посещения Тюильри стали все более и более частыми. Как и водится, под предлогом дружбы. Когда одна из знакомых графини намекнула при ней на честь, которую Зоэ оказывал король, та стыдливо потупилась и объяснила: «Интерес Его Величества ко мне и моим детям объясняется добротой короля и моими несчастьями. Было бы черной неблагодарностью скрывать причину этого».

Король как «покровитель детей мадам Дюкейла» – вот что стало алиби при получении солидных выгод, которые Зоэ вырвала у своего щедрого венценосного любовника. Разумеется, эта лицемерная официальная версия не ввела в заблуждение ни двор, ни общественное мнение, но она позволила чувствовать себя вольготно графине Дюкейла, которая, как нам известно, любила прикинуться невинной овечкой. Вскоре ее привилегированным положением надумали воспользоваться некоторые из ее друзей, которым не нравилась излишне либеральная позиция Людовика XVIII и которые хотели вернуться к старым дореволюционным порядкам. В первых рядах этих людей был Состен де Ларошфуко. Сей муж был типичным эмигрантом из тех, что «ничего не забыли и ничему не научились». Когда он понял, какое влияние оказывала на короля мадам Дюкейла, хотя при этом он и продолжал застенчиво приписывать монарху в отношениях с ней отцовские чувства, он решил, что этот шанс упускать нельзя. Он не сомневался в том, что молодая женщина способна заставить Людовика XVIII вести более жесткую политику, и попытался убедить ее в необходимости этого шага. Но Зоэ была осторожна: она хотела самостоятельно пользоваться милостями короля и не желала подвергать себя риску их лишиться из-за неосмотрительных шагов. Другими словами, она ждала, куда подует ветер. Она отклонила просьбу своего друга, сославшись на то, что совесть не позволяет ей вмешиваться в государственные дела. И таким образом смогла успокоить ультраправых, не пообещав им ничего конкретного и не вызывая недовольства своего покровителя. Но желание не вмешиваться в политику было только внешним: продолжая делать вид, что ей ничего не нужно, графиня ставила на важные посты своих друзей всякий раз, когда хотела. Таким образом, она сумела, как мы уже видели, добиться назначения министром юстиции г-на де Пейронэ, который своим возвышением был больше обязан своим заслугам в качестве любовника Зоэ, нежели своим деловым качествам. Для того чтобы иметь возможность пуститься в это новое любовное приключение, мадам Дюкейла, как обычно, приняла все меры предосторожности: ей крайне нежелательно было, чтобы об этом прослышал король, который был убежден в чистоте любимой женщины. Она действовала с той же скрытностью, когда заводила роман со своим нотариусом. Любопытная деталь: фамилия того была… Леруа[125]! Это слово явно преследовало Зоэ!

А настоящий король продолжал подчиняться капризам молодой женщины. «Фаворитка правит Францией», – резюмировал маршал де Кастелан.

Графиня Дюкейла удачно воспользовалась своей властью не только в личных интересах, но и в интересах своей семьи. Брат Зоэ стал фельдмаршалом и обзавелся женой с огромным приданым. Что же касалось ее дочери Валентины, то, как только ей исполнилось пятнадцать лет, король принялся подыскивать ей мужа. Задача оказалась не из легких: Валентина была далеко не такой соблазнительной, как мать, а характером так просто мегера. Несмотря на приличное приданое, пришлось ждать несколько лет, прежде чем нашелся «доброволец»… Но манной небесной, ясное дело, пользовалась сама Зоэ. Список подарков, которые она получила за шесть лет, объясняет ее присутствие рядом с королевской персоной. Только в 1824 году, последнем году своей жизни, король подарил ей около миллиона франков. Сумма по тем временам астрономическая. Да и за предыдущие годы подарки деньгами или драгоценностями она получала очень часто. Например, однажды ей была подарена бриллиантовая диадема для украшения волос на балу у герцогини Беррийской. В другой раз она получила кожаный портфель, инкрустированный тоже бриллиантами. Этот предмет предназначался для хранения писем короля к своей возлюбленной. Не забудем также о Библии… в которой каждая божественная картина была прикрыта банкнотой в тысячу франков. Странное соседство вечного и преходящего!

Самым замечательным при этом было то, что каждый раз Зоэ заставляла себя упрашивать принять то, что ей было подарено, и что Людовик XVIII всякий раз был очень счастлив, когда она оказывала ему «честь» согласиться принять его подарок. Какая удивительная наивность со стороны человека, которому нельзя было отказать в уме и сообразительности и притом знавшего цену своему окружению! Всепоглащающая любовь этого стареющего мужчины к молодой женщине несла в себе нечто трогательное… В самом начале их связи графиня появлялась в Тюильри три раза в неделю, приезжала всегда после полудня и проводила два часа в кабинете короля. Но вскоре этого стало для Людовика недостаточно, и он стал требовать, чтобы она приезжала к нему каждый день. Зоэ согласилась на это тем более охотно, что у монарха появилась очень понравившаяся ей привычка: в конце каждого ее визита король наполнял золотыми монетами небольшой кошелек и «заставлял» молодую женщину принять его. Она всякий раз соглашалась, всегда… по доброте душевной, разумеется.

Но все эти почти ежедневные презенты были всего лишь цветочками по сравнению с другими подарками короля. В Париже он купил для нее особняк Юмьер, чтобы она могла жить достойно. Но, главное, после того как за большие деньги был восстановлен замок Сен-Уэн, разрушенный пруссаками в 1815 году, король обставил его дорогой мебелью, украсил картинами известных художников и подарил его любовнице. И опять, принимая этот подарок, графиня обставила свое согласие как «доказательство своей любви». Чтобы заставить ее принять этот дар, король привел веский аргумент: «Я уже не молод, – сказал он своей нимфе, – Сен-Дени недалеко, вы будете приходить туда помолиться за меня»[126].

Это был намек на его кончину: в аббатстве Сен-Дени, как известно, похоронены все французские короли. Мадам Дюкейла была очень растрогана этими словами, у нее не хватило мужества отказать королю в его просьбе, и она приняла от него этот замок!

Кроме того, получив назад свое приданое, благодаря протекции короля, Зоэ прикупила неподалеку от Ла-Рошели, в Беноне, большое имение. Акт о покупке был составлен г-ном Леруа, нотариусом, чьи услуги графине заключались не только в оформлении официальных документов!

Огромный успех мадам Дюкейла был вовсе не безоблачным. Как и всем «королевам сердца» до нее, ей пришлось испытать на себе критику любопытных, а также издевательства придворных, которые вовсю насмехались над королем и решительно осуждали его любовную страсть. Несмотря на строгую цензуру, ветер свободы, повеявший над страной в конце революции, позволял открытые нападки. На Зоэ обрушились не только памфлеты, но и куплеты, которые ходили по городу, причем авторы их уже не скрывали свои имена. Так, знаменитый Беранже, назвав Зоэ Октавией, направил в фаворитку вот такие отравленные стрелы:

Октавия, ничто здесь не взволнует, знай,

Владыку некогда любвеобильного.

Ты розы губ своих не подставляй

Для поцелуев призрака бессильного[127].

При дворе оппозиционеры, в частности сторонники герцога Орлеанского, были также не очень нежны с «королевой сердца». Графиня де Буань, которая наиболее активно фрондировала против нее, прямо заявила, что «достойные сожаления приемы соблазнения старого короля она применяла только ради получаемых за это грязных де-нег»[128]. В том же духе высказался маршал Мармон, съязвив, что она была «благородной женщиной, удовлетворявшей за деньги капризы старика».

Поспешим добавить, что все эти нападки чаще всего были продиктованы завистью. Придворные времен Людовика XVIII были не более благожелательно настроены, чем придворные времен Людовика XIV или Людовика XV. Кроме того, политическая обстановка во Франции оставалась еще довольно напряженной, о чем свидетельствовали восстания, то и дело вспыхивавшие после смерти Людовика XVIII. Даже сами роялисты разделились на противоборствовавшие кланы: существовала партия короля, партия графа д’Артуа, выступавшая за более жесткую политику, была также партия герцога Орлеанского, находившаяся в либерально-прогрессивной оппозиции. Наконец, не стоит забывать бонапартистов, которых в стране еще оставалось достаточно много и в душах которых зависимость Франции от великих европейских держав возбуждала еще более сильную ностальгию по временам великой империи.

Ультраправые, орлеанисты и бонапартисты, несмотря на взаимную ненависть, сходились в одном: они критиковали окружение короля, сваливая в одну кучу политиков и его друзей. Сторонники графа д’Артуа добились смещения герцога Деказеса, которого Людовик любил как сына, но которым был вынужден пожертвовать из политических соображений. А орлеанисты ополчились на фаворитку. Отсюда и пошли те грубые нападки, один из образчиков которых мы привели выше. Повторим еще раз, эти нападки были необоснованными. Пусть Зоэ преследовала свои интересы и даже была продажна, пусть она изменяла королю и обманывала его, пусть она виртуозно пользовалась своим влиянием на него, но, по крайней мере, в заслугу ей можно поставить то, что она сделала его счастливым. Благодаря ей Людовик XVIII последние годы своей жизни провел убаюканным нежной мелодией ее голоса, очарованным видом ее молодости, забывая, благодаря ей, обо всех своих болезнях и о заботах, связанных со сложной политической обстановкой в стране. Конечно, его благодеяния дорого обошлись государственной казне, но мы уже знаем, что милости фавориток никогда не были бесплатными…

Теперь, прежде чем закончить эту главу, попытаемся пролить свет на природу отношений, которые связывали этого старого человека на закате жизни и эту молодую женщину, прелестную во многих отношениях. Каждый день, когда Зоэ входила в кабинет короля, тот отдавал распоряжение, чтобы его не тревожили ни под каким предлогом, пока у него будет находиться посетительница. Каждый день король дрожал от нетерпения в ожидании той, кого он так любил. Это волнение стало причиной забавного происшествия. Однажды, когда король ждал прибытия графини, в дверь его кабинета постучался канцлер Дамбрей.

«Входи, Зоэ!» – воскликнул взволнованный король. Но тут же разочарованно вздохнул, увидев, что обманулся в ожидании. Из-за этого случая Дамбрея стали звать Робинзоном… поскольку король принял его за Зоэ…

Осталось только узнать, что происходило, когда король и графиня оставались наедине. Некоторые историки считают, что, несмотря на старческий облик, Людовик XVIII был еще полон мужских сил и поддерживал с Зоэ классические интимные отношения. Хотелось бы верить в эту идиллическую картину, но многие свидетели той поры ее опровергают. По их словам, Людовик XVIII к тому времени совсем одряхлел, и возбудить его могло лишь удовлетворение некоторых прихотей, мягко говоря, оригинальным способом. Поэтому, когда приходила графиня, он усаживал ее к себе на колени, расстегивал корсет и насыпал на ее довольно пышную грудь понюшку табаку, которую потом вдыхал носом! Если опять-таки верить слухам, в иных случаях, когда он чувствовал себя «на взводе», король нюхал табак не с груди Зоэ, а… несколько пониже!.. После чего Зоэ забирала набитый золотом кошелек и с достоинством удалялась. В своей биографии мадам Дюкейла Катрин Декур сообщает нам, не сильно настаивая на достоверности, об одном случае, про который рассказал маршал де Кастлен: однажды, когда графиня вышла из кабинета короля после очередного «табачного сеанса» и проходила мимо караульной, находившиеся там офицеры якобы принялись громко чихать. Зоэ с достоинством прошла мимо, сделав вид, что ничего не услышала…

После каждого визита фаворитки король устремлялся к окну кабинета и посылал ей вслед воздушные поцелуи. Иногда после ее ухода он приказывал подать карету и ехал к ее особняку только для того, чтобы несколько минут посмотреть на окна ее спальни… Да, повторяем, эта страсть была очень трогательной и придавала этому преждевременно состарившемуся мужчине, почти что импотенту, пыл молодости… Как метко написал Ламартин про эту запоздалую, но не ставшую от этого менее страстной любовь: «С первого же дня родилась любовь, которая пряталась сама от себя под именем дружбы и в которой возраст монарха и сдержанность молодой женщины не позволяли признаться…»

Королю не было никакой необходимости признаваться в истинной природе своих чувств к Зоэ: после каждого ее визита на его лице читалось счастье. Даже если Зоэ и не была бескорыстной, ее нежность, по крайней мере, приносила ему успокоение, в котором он так нуждался. И то сказать, со всех сторон политические козни, а в семье король не находил поддержки, на которую мог бы рассчитывать. Его брат, граф д’Артуа, не стеснялся открыто критиковать его методы правления и не скрывал нетерпения занять его место. С самого своего восхождения на престол Карл X резко поменял политику, и нам известно, чем закончилась эта авантюра[129]. Коль скоро родной брат не любил Людовика XVIII, то и следующее поколение не испытывало к королю теплых чувств. Оба сына Шарля, герцог Ангулемский и герцог Беррийский, были неспособны выполнить обязательства, которые истекали из их положения: герцог Беррийский думал лишь о женщинах в пределах его досягаемости, а герцог Ангулемский был человеком с ограниченным умом и без должного величия. Маниакальное пристрастие к почесыванию себя пониже спины красноречиво говорило о его королевском достоинстве! Он женился на своей двоюродной сестре, дочери Людовика XVI и Марии Антуанетты. Испытания, которые ей пришлось пережить в молодости, оставили навечно на ее лице выражение траура. В присутствии дяди она напускала на себя кислое выражение лица, словно бы упрекала его в том, что он воспользовался трагической кончиной Людовика XVI и занял его место. По причине постоянно испытываемого ею горя мадам Руайяль хотела, чтобы при дворе были запрещены все развлечения и чтобы все скучали как можно чаще… Оставался еще двоюродный брат короля, герцог Орлеанский, будущий Луи-Филипп. Но тот тоже не скрывал своих амбиций, которые были направлены на желание влить новую кровь в королевскую власть путем замены на троне старшей ветви младшей ветвью королевского рода. Он испытывал к Людовику XVIII очень слабую симпатию, за что тот платил ему той же монетой и не упускал случая его унизить. Он не забыл, что отец Филиппа в прошлом проголосовал за казнь своего кузена Людовика XVI, что в порядочных семьях как-то не принято!

Как мы можем видеть из этого краткого описания, атмосфера, царившая в окружении короля, была вовсе безрадостной, и можно понять, что Людовик искал утешения в обществе Зоэ. Убийство в 1821 году герцога Беррийского стало для короля еще одним тяжелым испытанием, которое сделало присутствие мадам Дюкейла еще более ценным. Ловкая Зоэ старалась поддерживать хорошие отношения с премьер-министром графом де Вилелем, остерегаясь при этом открыто вмешиваться в государственные дела. Зато ей пришлось противостоять надоедливости Состена де Ларошфуко, который чуть ли не ежедневно забрасывал ее предложениями, рекомендациями, проектами с явной целью заставить ее поговорить об этом с королем. Ей очень трудно было отбиваться от этого вечного просителя, чья неспособность могла сравниться разве что только с его самодовольством. Был еще один неприятный для графини момент: из небытия внезапно возник Савари и захотел с ее помощью снять с себя все подозрения, которые висели на нем после убийства герцога Энгиенского. Для того, чтобы заставить фаворитку действовать, он прибегнул к веским аргументам: у него были письма, которые она присылала ему во время их любовной связи. Если бы эти письма оказались у короля, они могли привести, по меньшей мере, к скандалу. Опасность была очень велика, но Зоэ ловко вышла сухой из воды, посоветовав бывшему любовнику опубликовать мемуары, в которых он мог бы оправдать свои действия. Савари попался в ловушку и посчитал уместным свалить ответственность за эту трагедию на Талейрана. Прочитав этот документ, Людовик XVIII пришел в ярость. Ярость эта была тем более сильной, что король знал, какие отношения поддерживали в прошлом бывший министр полиции и любимая женщина старого монарха. Результат не замедлил сказаться: Савари повелели незамедлительно покинуть двор. Зоэ была спасена, но опасность прошла совсем рядом.

Однако в 1824 году здоровье Людовика XVIII стало резко ухудшаться. Вскоре у короля не осталось никаких иллюзий на свой счет, но он воспринял этот последний поворот судьбы с большим достоинством, как и мужественно выносил боли, становившиеся все мучительнее. К счастью для него, рядом была Зоэ, и король находил в этом поддержку, чтобы на время забывать про боль. Если иногда у королей не хватало умения жить, они всегда умели умирать по-королевски. И Людовик XVIII это доказал. Противясь страданиям и предписаниям врачей, он согласился на постельный режим только 12 сентября, когда сил бороться у него уже не было. Одновременно, до последнего часа не оставляя государственных забот, он постоянно откладывал соборование. Архиепископ Парижский не осмелился приблизить момент последнего причастия и поручил сделать это… «королеве сердца»! Парадоксально, но инструмент греха превратился в инструмент спасения души! Что ж, пути Господни воистину неисповедимы…

В ночь на 16 сентября, приведя свое сознание в согласие с Богом, Людовик XVIII покинул этот мир