Book: Третья жена



Третья жена

Лайза Джуэлл

Третья жена

Купить книгу "Третья жена" Джуэлл Лайза

Посвящается всем моим друзьям

Lisa Jewell

The Third Wife

Copyright © Lisa Jewell, 2014.

This edition is published by arrangement with Curtis Brown UK and The Van Lear Agency LLC.

© Кабалкин А., перевод на русский язык, 2016

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

Часть первая

1

Апрель 2011 г.

Что за взрывы перед глазами: фейерверки, всплески, вспышки, ураганы красок? Или ее личное северное сияние? Нет, все не то, просто-напросто неон и покосившиеся, расплывшиеся от водки уличные фонари. Майя поморгала, чтобы убрать из поля зрения жирные разноцветные мазки, но они застряли, как будто кто-то намалевал их у нее на глазных яблоках. Тогда она зажмурилась, но в незрячем состоянии тут же стала терять равновесие. Пришлось за что-то ухватиться. Вызванный этим возглас недовольства и испуганное шараханье подсказали, что под руку подвернулся человек.

– Черт! Простите…

Человек фыркнул и посторонился.

– Ничего страшного.

Майю задела, и здорово, его черствость.

– Ну и ну! – пробормотала она, обращаясь к силуэту неясной половой принадлежности. – У тебя что, неприятности?

– Еще чего! – откликнулся силуэт, оглядывая Майю с ног до головы. – Кажется, неприятности ждут тебя. – И силуэт, оказавшийся женщиной в красных туфлях, старательно обошел Майю и презрительно зацокал каблуками прочь.

Майя проводила взглядом размытое человекообразное пятно, потом нашарила фонарный столб и прильнула к нему, вглядываясь в поток машин. Фары упрямо норовили прикинуться фейерверками. Вернее, занятными штуковинами, памятными ей с детства: она обожала эти игрушки, трубки с разноцветным бисером внутри, который при встряхивании образовывал чудесные узоры. Как они назывались? Она силилась вспомнить, но тщетно. Из головы вылетело все, включая представление о текущем времени и о месте, где она находится. Припомнился звонок Эдриана. Она говорила с ним, прикидываясь трезвой. Он спрашивал, не надо ли за ней приехать, а она ответила… Никак не вспомнить свой ответ. Непонятно, сколько времени прошло после этого звонка. Милый Эдриан. Настоящий душка. Нет, домой ей нельзя. Нельзя заниматься обычными делами. Эдриан слишком хорош. Ей припомнился паб. Разговор с какой-то женщиной. Майя обещала ей, что поедет домой. С тех пор прошло несколько часов. Куда ее занесло потом? Бродила, сидела на какой-то скамейке в обнимку с бутылкой, окликала прохожих. Ха-ха-ха! Вот была потеха! Какие смешные люди. Звали ее с собой, к себе, обещали веселье. Соблазнительно, ничего не скажешь, но теперь она была рада, что не согласилась.

Она закрыла глаза, крепко обхватив руками фонарь из страха потерять равновесие. С ее губ не сходила улыбка. Вот здорово! Прелесть! Все эти краски, темнота, шум, не говоря о замечательных людях. Надо чаще позволять себе что-то в этом роде. Чаще сбрасывать с себя непосильный груз. Хотя бы немножко жить. Немножко сходить с ума. В ее сторону двигалась стайка женщин. Майя вытаращила на них глаза, видя каждую в утроенном варианте. Все как одна молоденькие и хорошенькие. Устало закрыв глаза, она дала им пройти, потом снова разжала веки.

К остановке подруливал автобус, тряский, но почему-то совсем не расплывчатый. Она прищурилась, пытаясь разобрать номер маршрута. Автобус замедлял ход, она оглянулась и увидела слева от себя людей на остановке.

«Стерва, чтоб тебе провалиться!»

Эти слова вспыхнули у нее в мозгу, ясные и недвусмысленные, как трезвые помощники, провожающие домой. И еще:

«Я тоже ее ненавижу».

Она шагнула вперед.

2

– Если верить водителю, миссис Вольф занесло под автобус.

– Занесло? – повторил Эдриан Вольф.

– Выходит, так.

Он употребил именно это слово. Не появилась, не шагнула, не прыгнула, не побежала, не упала, не скользнула. «Ее занесло» – так он сказал.

– Так это был несчастный случай?

– Да, существует такая вероятность. Но, чтобы ответить уверенно, нам потребуется полный рапорт коронера, а то и дознание. Сейчас ясно одно: очень высокое содержание алкоголя у нее в крови. – Инспектор уголовной полиции Холлис покосился на лежавшую перед ним на столе бумагу. – Две десятых от массы тела – это очень много, особенно для такой маленькой женщины, как миссис Вольф. Она выпивала?

Неслучайный вопрос. Эдриан вздрогнул.

– Можно сказать и так, но вообще-то не больше, чем обычная тридцатитрехлетняя школьная учительница, испытывающая стресс. Ну, рюмочку-другую вечером, в выходные побольше.

– А эта жуткая степень опьянения, мистер Вольф? Это было для нее нормально?

Эдриан закрыл лицо руками, потер виски. Телефонный звонок поднял его в 3.30 ночи, в разгар обрывочного сновидения, в котором он метался по центру Лондона с младенцем на руках, пытался звать Майю, но не мог издать ни звука.

– Нет, – пробормотал он. – Нет. Это ненормально. Столько она не пьет… то есть не пила.

– Может, она побывала на вечеринке? Может, сделала что-то необычное для нее?

– Нет-нет! – Эдриан вздохнул, не в силах осмыслить ночные события. – Нет. Она смотрела за моими детьми. В моем доме, в Айлингтоне…

– За вашими детьми?

– Да. – Эдриан снова вздохнул. – У меня трое детей от бывшей жены. Бывшей жене пришлось сегодня пойти на работу. Простите, вчера. Неожиданно. Она не успела договориться о няне, вот и попросила Майю приглядеть за детьми. У них пасхальные каникулы, у Майи, школьной учительницы, тоже. Майя провела там целый день. Я ждал ее домой к шести тридцати, но, вернувшись, не нашел. Мобильный она не брала. Я названивал ей каждые две минуты.

– Да, мы видели пропущенные звонки.

– Где-то в десять вечера она, наконец, ответила, и я понял, что она пьяна. Сказала, что она где-то в городе, но отказалась говорить, с кем. Сказала, что уже едет домой. Я сидел и ждал ее. Между полуночью и часом ночи она снова позвонила. После этого я уснул. А в половине четвертого – звонок…

– Какой у нее был голос во время вашего разговора в десять вечера?

– Голос был такой… – Эдриан вздохнул, немного помолчал, чтобы не разрыдаться. – Радостный-радостный. Счастливое опьянение. Она звонила из паба, я это понял по звукам. Она сказала, что уже едет домой. Сейчас допьет и поедет…

– Обыкновенное дело, – сказал полицейский. – На определенном уровне опьянения человека проще простого уговорить остаться еще немного, опрокинуть еще рюмочку. Часы пролетают, как минуты.

– Вы знаете, с кем она была в том пабе?

– Ни малейшего понятия. Пока что мы не считаем смерть миссис Вольф подозрительной. Если появится подозрение, что она стала жертвой преступления и что надо расследовать ее последние действия, то мы допросим владельцев окрестных пабов, поговорим с друзьями миссис Вольф, выстроим полную картину происшедшего.

Эдриан кивнул. Он устал, его психика подверглась страшному удару, он испытывал смятение.

– А какие предположения есть у вас самого, мистер Вольф? Дома все было хорошо?

– Да, господи, да! Мы же всего два года как поженились! Все было отлично.

– Никаких проблем с первой семьей?

Эдриан вопросительно посмотрел на инспектора Холлиса.

– Ну, вторая жена – сами понимаете, здесь вполне могут быть какие-то нелады.

– На самом деле она… она была моей третьей женой.

Брови Холлиса полезли на лоб.

– До нее я был женат дважды.

Холлис уставился на Эдриана так, словно тот проделал у него на глазах невероятно ловкий фокус.

«А теперь, леди и джентльмены, я одним словом опровергну все ваши представления обо мне».

Эдриан привык к таким взглядам. В них читалось: как ты, старый хрен, умудрился уговорить даже одну женщину выйти за тебя замуж, не говоря о целых трех?

– Мне нравится быть женатым, – сказал Эдриан, понимая, как странно это звучит.

– И все было в полном порядке? Как миссис Вольф справлялась с этой… с этой непростой ситуацией?

Эдриан со вздохом убрал со лба темную прядь.

– Ситуация была простая, – возразил он. – Ничего сложного. – Мы – одна большая счастливая семья. Каждый год мы вместе ездим в отпуск.

– Все-все?

– Да, все. Три жены, пятеро детей. Каждый год.

– И все живете в отпуске в одном доме?

– Да, в одном. Развод – не обязательно трагедия, если все участники готовы вести себя по-взрослому.

Холлис медленно кивнул.

– Что ж, – проговорил он, – приятно это слышать.

– Когда мне можно будет увидеть ее?

– Точно не знаю. – Холлис смягчился. – Я замолвлю за вас словечко коронеру, посмотрим, что там у них и как… Думаю, скоро. – Тепло улыбаясь, полицейский надел колпачок на свою шариковую ручку. – Не пора ли вам домой? Примете душ, выпьете кофе.

– Действительно, – сказал Эдриан. – Да. Спасибо.


Замок двери в доме Эдриана открылся со страшным звуком: это был зловещий лязг, как у проворачиваемого пыточного орудия. Он понял причину: слишком медленный поворот ключа. Так он оттягивал момент возвращения в свою квартиру, в ИХ квартиру. Не хотелось находиться здесь без нее.

В коридоре его встретила кошка, измаявшаяся и изголодавшаяся. Эдриан едва удостоил ее взглядом. Кошка Майи. Она была принесена сюда три года назад в коричневой пластмассовой клетке-переноске как часть крайне скудного имущества своей хозяйки. Эдриан не был кошатником, но впустил в свой мир кошку Майи вместе с цветастым пуховым покрывалом, настольной клеенкой и дрянным CD-плеером.

– Билли, – пробормотал Эдриан, закрыв за собой дверь и тяжело к ней привалившись. – Ее больше нет. Твоей мамы больше нет.

Он медленно, не отлипая от двери, сполз на корточки и, вдавив в глазницы кулаки, разрыдался.

Кошка с любопытством приблизилась к нему, стала тереться о его колени, издавая вибрирующие трели. Он прижал ее к себе и зарыдал еще сильнее.

– Она мертва, киска. Твоя красавица мама. Что нам теперь делать? Что нам делать?

У кошки ответа не нашлось. Кошка просто была голодна.

Эдриан медленно выпрямился и побрел за кошкой на кухню. Там он стал рыться в ящиках и на полках, не зная, чем накормить животное. Он никогда не кормил Билли и не имел представления, чем она питается. В конце концов он сдался и накормил ее консервированным тунцом.

Выглянувшее солнце непривычным светом залило его неприглядную спартанскую квартиру с окнами на восток. В глаза бросились неопрятные, стертые половицы, висящая в воздухе пыль, клочья черной шерсти в нескольких местах, облюбованных кошкой для сна, круглые липкие пятна на кофейном столике, к которому Майя присаживалась по утрам, отстающие от сырости обои, трещины на потолке.

Решение переехать в эту квартиру было принято впопыхах. Женщина, вместе с которой Майя снимала квартиру, немедленно нашла ей замену, а той приспичило срочно въехать. Кэролайн не возражала, чтобы Эдриан продолжал жить в семейном доме даже через три недели после сообщения, что уходит к другой женщине, тем не менее он понимал, что пора и честь знать. За одно утро они с Майей посмотрели три квартиры и выбрали худшую, зато на лучшей улице.

Тогда это не имело значения для них обоих. Они же были влюблены. Влюбленным кажутся уютными даже уродливые квартиры.

Наблюдая, как кошка насыщается тунцом, Эдриан решил, что от нее придется избавиться. Не мог он делить кров с кошкой Майи, когда не стало самой Майи.

Потом он достал из кармана пиджака телефон и уставился на него. Предстояло сделать много звонков. Ужасных звонков. Сухим неулыбчивым родителям Майи, Сьюзи в Хоу, Кэролайн в Айлингтон, своим маленьким детям, своим взрослым детям.

Что им отвечать на вопрос, почему Майя напилась, почему оказалась одна на залитых неоном улицах Вест-Энда в среду вечером? Он действительно не знал ответов. Ясно было одно: его жизнь сошла с рельсов, впервые во всей своей взрослой жизни он остался один.



3

Март 2012 г.

Женщина в сером пальто разглядывала поздравительные открытки на тумбе-вертушке в почтовом отделении. Она медленно поворачивала вертушку, но открытки ее не интересовали, она смотрела в просветы между ними. На него. На Эдриана Вольфа.

На нем было длинное твидовое пальто, черные джинсы, большие башмаки на толстой подошве и бордовый шарф. Из-за высокого роста и подтянутой фигуры со спины ему можно было дать двадцать, но лицо выдавало мужчину средних лет. Это не мешало ему выглядеть утонченным, даже красивым: темная шевелюра, добрые глаза спаниеля. Женщина следила за ним уже не одну неделю, вглядываясь в его облик.

Вот он вынимает что-то из кармана. Маленький прямоугольник, белая карточка. Говорит что-то сотруднице в окошке, та кивает на пустое место на доске объявлений.

Эдриан Вольф вынул из доски кнопку и прикрепил ею свою карточку. Потом отступил на шаг назад, оценивая свою работу. Засунул руки в карманы длинного твидового пальто и был таков.

Женщина вышла из-за вертушки, подошла к доске и прочла объявление Эдриана Вольфа:

ОТДАМ В ХОРОШИЕ РУКИ ВЗРОСЛУЮ КОШКУ

Билли примерно 8 лет. Черная с белыми лапками и грудкой, ласковая, почти без вредных привычек. В связи с переменами в личной жизни не могу больше ухаживать за ней так, как она заслуживает. Если захотите познакомиться с Билли и узнать, подходите ли вы друг другу, просьба позвонить по этому телефону…


…Женщина посмотрела налево и направо, направо и налево, сняла объявление с доски и спрятала его в сумочку.


– Она немного линяет.

Эдриан покосился на кошку, которая смотрела на незнакомку так, словно знала, что та явилась предложить ей шанс на лучшую жизнь.

Женщина, представившаяся Джейн, улыбнулась, уверенно погладила кошку и ответила:

– Ничего страшного, на этот случай у меня есть Зверь.

Эдриан прищурился, представляя, как Джейн сидит на диване с тигром. Или с конем?

– Зверь?.. Вы хотите сказать, другое животное?

Она прыснула.

– Нет, простите, так я называю специальный пылесос для владельцев домашних питомцев. Он мощно всасывает шерсть.

– Вот оно что! – Эдриан понимающе покивал, хотя не очень-то понял.

– Признавайтесь, почему от нее избавляетесь? – Она сняла с ладони шерстинку и уронила ее на пол.

Эдриан грустно улыбнулся. Следующие слова должны были слететь с его языка как можно легче. Он уже научился делать невыносимое для него приемлемым для других.

– Просто Билли принадлежала моей жене. Жена скончалась одиннадцать месяцев назад. Стоит мне посмотреть на Билли – и возникает чувство, что сейчас в комнату войдет жена. Но этого не происходит. Так что… – Он пожал плечами. – Ну, вы понимаете: с Билли пора расстаться. – И он дружески посмотрел на кошку, хотя не испытывал к ней ни малейшей симпатии. Просто не хотел, чтобы незнакомка видела его с этой стороны – помертвевшего, опустившегося до антипатии к какой-то кошке.

Женщина подняла на него полные боли глаза.

– Господи, мне так жаль! Какой ужас! – Светлая челка упала ей на глаза, и Джейн убрала ее тонкими пальцами. Все движения она исполняла безукоризненно, как опытная танцовщица или посетительница курсов улучшения осанки по методу Александера. Эдриан обратил внимание на это, а также на ее талию – очень тонкую, обтянутую голубым платьицем, и на ее серьги – стеклянные шарики на серебряных крючках, в тон платью. На Джейн были кожаные сапоги до колен с серебристыми стразами на носах, на невысоких каблучках. Она была настолько безукоризненна, что это даже действовало на нервы.

Оба еще раз повернулись к Билли.

– Ну, что скажете? – обратился к ней Эдриан.

– Что она – само очарование. – Сказав это, Джейн посмотрела на Эдриана.

Он вдруг заметил, что у нее разные глаза: один – просто серо-голубой, другой – серо-голубой с янтарным включением. Он затаил дыхание. «Вот и несовершенство», – подумал он. Несовершенства были у всех женщин, которых ему доводилось любить. У Кэролайн – шрам поперек брови, у Сьюзи – дырка между зубами, у Майи – ярко-рыжие волосы и густая сыпь веснушек.

– Но, – продолжила Джейн, – я не уверена, что вы готовы с ней расстаться.

Эдриан посмотрел на нее с любопытством, заинтересованный теорией, на которой основывалось это мнение.

– Давно вы живете с Билли? – осведомилась она.

Он пожал плечами.

– Майя принесла ее с собой, когда переехала ко мне. Получается, уже около четырех лет.

Он увидел по разным глазам Джейн, как она производит поспешный подсчет. Жена переехала, потом умерла, и все за три года. Это было нелегко переварить. Не очень-то верится, и как трагично! Совсем как в плохом кино. Только это было не плохое кино – о нет! Это была его реальная жизнь.

Джейн с улыбкой покачала головой и повторила:

– Она прелесть. Но…

Эдриан смотрел, как она выговаривает следующие слова.

– Что-то я не очень чувствую…

– Что вы не очень чувствуете?

Он перевел взгляд на кошку, впервые оценивая ее объективно. Он никогда не увлекался кошками и считал всех их одинаковыми. Четыре лапы. Усы. Треугольные уши. Размером примерно с портфель. Где им до бесконечного, завораживающего разнообразия собак: у одной уши волочатся по земле, у другой – торчат до неба, у одной морда приплюснутая, у другой – острая, одна размером с белку, другая – с лошадку.

– Связи.

Он почесал подбородок, изображая сочувствие к затруднению Джейн.

– Что ж…

– Можно, я подумаю? – попросила она, вешая на плечо бело-серую сумочку.

– Разумеется, разумеется! Вы же единственная, кто ответил на объявление, так что мяч не покидает ваши ворота.

Джейн одарила его улыбкой.

– Отлично. Можно будет зайти еще? Скажем, завтра? Взгляну на нее еще разок.

Эдриан засмеялся. Какая странная!

– Можно, только меня трудно застать дома. У вас же есть мой номер телефона? Сможете позвонить?

– Конечно. – Джейн протянула ему руку. – Я позвоню утром, но не слишком рано. Попробуем договориться.

– Хорошо. – Эдриан повел гостью к двери.

– Ух ты! – воскликнула Джейн, увидев на стене, над его письменным столом, белую исчерканную фломастером доску. – Настоящая головоломка!

– Именно головоломка. Как и вся моя жизнь. Это, – Эдриан указал на таблицу, – спасает меня от полного экзистенциального хаоса.

Джейн задержалась и с улыбкой провела пальцем по строчке «Перл 10 лет. «Страда» на Аппер-стрит, 18.30».

– У вас готов подарок?

Вопрос застал его врасплох. Назойливо, но ведь разумно!

– Да, – ответил Эдриан, – подарок я купил.

– Молодец! Хвалю за организованность. Что ж, завтра я позвоню. И спасибо, что дали мне время на размышление. Решение очень важное, торопиться нельзя.

– Нет, ни в коем случае.

Он закрыл за гостьей дверь и почувствовал потребность привалиться к ней плечом, как будто женщина, уходя, забрала с собой его центр тяжести.


Идея доски принадлежала Майе. Майя была из тех, кто сразу зрит в корень и схватывает суть дела. А суть заключалась в том, что, хотя все его желания сводились к тому, чтобы все были счастливы, он постоянно причинял людям несчастья. Ему хотелось безразличия, хотелось уметь пожать плечами и сказать: что ж, такова жизнь, никто не совершенен. Но стоило ему забыть про день рождения ребенка или про свое обещание посетить детский спектакль или церемонию чьего-то награждения – и его переполняла испепеляющая ненависть к самому себе. Его нестандартная, беспорядочная семейная жизнь проистекала исключительно из его собственных решений, целью которых было избавить всех от переживаний. Но от них все равно некуда было деваться: дочь плачет, сын разочарован, бывшая жена раздражена.

«Бедняжка Эдриан!» – посочувствовала ему однажды Майя после отвратительной телефонной перепалки с Кэролайн на тему о родительском собрании, на которое он забыл явиться.

Эдриан вздохнул, положил голову Майе на плечо и сказал: «Я – зона катастрофы. Не человек, а граната. Жаль, что мне не удается показать детям, что при всей своей хронической неорганизованности я думаю о них каждый день, каждую минуту».

Это она, Майя, придумала «Доску гармонии» – так они ее назвали. Весь год распланирован, каждое событие красочно отмечено: дни рождения детей, бывших жен и бывших тещ, кто где проводит Рождество, кто поступает в школу и кто заканчивает университет, школьные четверти и каникулы троих детей-школьников, путешествия и собеседования для поступления на работу двоих взрослых детей. Если в разговоре с отцом ребенок что-то рассказывал о своей жизни, пусть даже самое несвязное, Эдриан прилежно записывал на доске: «Кэт идет в воскресенье в кружок рисования». В следующий раз он спрашивал Кэт, понравилось ли ей в кружке. Здесь отражалась вся его жизнь. Все мелочи жизни семей, которые он создавал – и покидал.

Эдриан вовсе не собирался так запутывать свою жизнь. Две бывшие жены. Одна мертвая жена. Три сына. Две дочери. Три дома. И кошка. Ладно бы только эти прямые связи, но ведь были и другие люди, затягиваемые в его мир этими временными семьями: друзья и возлюбленные детей, матери и отцы их лучших друзей, любимые учителя, мамаши, папаши, сестры и прочая родня, а еще тетки, дядья, бабушки и дедушки, двоюродные братья и сестры ненаглядных детей. Люди, когда-то игравшие важную роль в его жизни и продолжавшие играть важную роль в жизни его детей. Люди, о которых он не мог перестать думать, с которыми не переставал знаться, за которых не мог не переживать просто потому, что перестал любить их дочь, сестру, тетку…

И, конечно, острая игла трагедии, впивавшаяся в самую уязвимую точку его живота при мысли о Майе. От которой ничего не осталось. Разве что родители, которых он почти не знал, брат, которого видел, но мельком, только на свадьбе, да непримиримая лучшая подруга, обвинявшая Эдриана в смерти Майи. И еще эта кошка. Кошка, у которой сейчас не вышло привязать к себе молодую красавицу Джейн и которая поэтому все еще здесь, лежит себе, свернувшись, как аккуратный апостроф, в солнечном луче.

Эдриан пересек комнату и уселся рядом с кошкой, чтобы лучше ее рассмотреть. Майя с ней носилась, все время говорила про нее, покупала дорогие лакомства и игрушки, с которыми Билли никогда не играла. Он ошеломленно наблюдал за женой. Однажды, еще за несколько недель до свадьбы, он, не дожидаясь ее вопроса, сказал, что мог бы позволить себе еще одного ребенка.

«Совсем маленького, – уточнил Эдриан, показывая руками, какого. – Чтобы его можно было держать в коробочке. Или в кармане».

«А если он вырастет?» – спросила она.

«Мы его немножко подожмем», – ответил он, показывая руками, как это будет.

«Значит, это должен быть гуттаперчевый ребенок?»

«В идеале – да!» – обрадовался он.

Он положил руку кошке на спину, и она недовольно подпрыгнула. Неудивительно, он редко к ней прикасался. Но она тут же сменила гнев на милость и подставила ему для ласки свое брюшко – подушечку из густого черного меха с двумя рядами розовых сосков. Он положил ладонь на брюшко и замер, успокоенный ощущением теплого тельца и пульсирующей в нем крови. Кошка игриво затеребила его ладонь лапками, и Эдриан на мгновение ощутил человеческую симпатию к животному, ту самую «связь», о которой говорила Джейн. Вдруг она права? Вдруг в его жизни все еще нужен вот этот живой, дышащий кусочек Майи? Увлекшись этой мыслью, Эдриан ненароком сжал кошке переднюю лапу – и, вскрикнув, отпрянул: кошачий коготок порвал тонкую бледную кожу на внутренней стороне его запястья.

– Вот паршивка! – Эдриан поднес ранку ко рту. – Зачем ты это сделала?

Кошка, услышав, что на нее подняли голос, спрыгнула с дивана. Эдриан смотрел на свою руку, на пустяковую царапину, ярко-красную, но не кровоточащую. Ему хотелось, чтобы выступила кровь, хотелось чего-то человеческого, горячего, яркого. Зря хотелось.

4

Субботний вечер. Опять. Сорок седьмой субботний вечер после смерти Майи.

Эдриану не становилось легче.

Он лениво представил, чем занимаются его родные. Сидят рядком перед телевизором и поглощают субботние телешоу? Что дети заставляли его смотреть в последний выходной, когда были здесь? Что-то кулинарное с участием Анта и Дека. Ему пришлось приложить усилие, чтобы вспомнить. Хорошо хоть, что не ужасную слезливую программу про поиск талантов!

Когда снаружи, на мостовой, удлинились тени, а по окнам застучал легкий дождь, Эдриан налил себе бокал вина и придвинул ноутбук.

Только когда Майя умерла и Эдриан впервые с девятнадцати лет остался один, он спохватился, что не имеет друзей. В прошлом друзья водились, но только в пакете с двумя прежними браками. Друзья, которые у него были в Суссексе, где он жил со Сьюзи, остались в Суссексе, со Сьюзи. Те, с кем он дружил, когда был мужем Кэролайн, заняли ее сторону, когда он сошелся с Майей. Вернее, заняли сторону его жен. А они с Майей друзей не завели – слишком были заняты заботой о счастье друг друга.

Некоторые подали признаки жизни после смерти Майи – люди, о существовании которых он давно забыл. Мрачноватый заместитель директора школы, в которой преподавала Майя, – у них однажды случился длинный и напряженный разговор на вечере по сбору средств; бывший муж подруги Кэролайн, чей гундосый выговор они с Кэролайн в свое время с наслаждением передразнивали; воинственный папаша подружки Перл, с которым Эдриан сталкивался разве что на полторы минуты при развозе детей. Теперь эти люди таскали его по пабам, а бывало, что и в ночные клубы. Они накачивали его спиртным, пока он не приобретал довольный вид, после чего устраивали ему беседы с разными неподобающими женщинами. «Это мой друг Эдриан. Он недавно потерял жену».

Еще после смерти Майи вокруг него жужжал рой женщин. Матери школьных друзей, те самые, которые смотрели на него с отвращением, когда услышали, что он ушел от Кэролайн, теперь окружали его, сочувственно округляли глаза, приносили еду в пластмассовой посуде, подлежавшей мытью и возврату со словами благодарности.

Но тогда он в них не нуждался. Ему хотелось забиться в свою раковину, рыдать и спрашивать себя: почему, почему, почему.

Теперь, по прошествии одиннадцати месяцев, он по-прежнему не знал, почему, но спрашивать перестал.


Девушка по имени Джейн пришла на следующий день. В этот раз ее медовые волосы были распущены, завитки на концах стукались о ключицы, а челка раздваивалась посередине, и Джейн как бы глядела в слегка раздвинутый театральный занавес. Перед самым ее приходом Эдриан предпринял кое-какие малообдуманные действия. Перенес зеркало Майи, пылившееся в дальнем углу квартиры, в освещенный угол и подробно изучил свое отражение перед выходящим на запад окном. Когда они познакомились, Майе было тридцать, ему – сорок четыре. Он воспринимал себя как молодого 44-летнего мужчину. Темный шатен, не думавший лысеть, блестящие карие глаза, задорная улыбка. Такое же лицо он ожидал увидеть в зеркале сейчас.

Время и горе безжалостны в любом возрасте, но особенно в среднем, когда лицо ведет себя как в кадре претенциозной видеоинсталляции: то оно в фокусе, то размыто, то молодое, то состарившееся, и так без конца. В какие-то моменты после смерти Майи мигание прекращалось, сменяясь статикой. Тогда из зеркала на него смотрел старик – такого он не ожидал. В последние месяцы он сторонился зеркал, но сейчас захотел выяснить, каким стал. Каким его увидит Джейн.

Подробности оказались безрадостными: обвисающая линия подбородка, морщины и складки на шее – почему-то напросилось сравнение с изборожденным волнами диким пляжем северного Норфолка. Под глазами желтые мешки. Кожа сухая, карие глаза померкли, волосы выцвели: прежний густой темно-каштановый оттенок сменился цветом мокрой мостовой.

После осмотра он отправился в душ, где занялся своим лицом, прибегнув к содержимому тюбиков и пузырьков, оставшихся там от Майи. Дважды вымыл голову, добившись от волос хрустящей чистоты. После чего чуть ли не первый раз в жизни воспользовался кондиционером. Эдриан не спрашивал себя, зачем это делает, а просто делал. Так же машинально он выгладил рубашку – зеленую, шедшую, как однажды сказала Майя, к его карим глазам. Наконец, он высушил Майиным феном волосы, даже взбил их пальцами, придав свежести и блеска.

Мысленно браня себя, он следил, как минутная стрелка переползает с 11.22 на 11.23. До обещанного времени ее прихода оставалось семь минут. «Вот осел! – обругал он себя. – Полный кретин!» Он набрал чайник, кое-как навел в кухне подобие порядка и гостеприимной обстановки. «Сорок восемь, – напомнил себе Эдриан. – Тебе сорок восемь. Ты вдовец. Что за дурацкие потуги?»

И вот Джейн стоит на пороге: поразительное отсутствие признаков возраста, разноцветные глаза, прихотливая челка, благоухание жасмина и чистой одежды. Обеими руками прижимает сумочку к животу, сама в мягком сером пальтишке, застегнутом на одну огромную пуговицу.

– Входите, входите!

– Вы уж меня простите, – молвила Джейн, по-свойски входя в холл. – Знаю, вы считаете меня чокнутой.

– Что? Ни в коем случае!

– Считаете, считаете! Получается, я положила глаз на вашу кошку. Прямо ухаживаю за ней. Осталось только пригласить ее поужинать.



Эдриан посмотрел на Джейн, и они дружно рассмеялись.

– Будьте как дома, – сказал он. – У нее безупречные манеры. И она не обжора.

Джейн направилась к кошке, лежавшей, как обычно, на спинке дивана у окна. При ее приближении кошка обернулась и, как умела, улыбнулась.

– Привет! – сказала Джейн, ласково взяв кошачью мордочку в ладонь. – Привет, милая!

– Чаю? – предложил Эдриан. – Кофе? Воды?

– Кофе, пожалуй. Ночка выдалась та еще.

Эдриан кивнул. По виду Джейн нельзя было догадаться, что она не выспалась. Можно было, скорее, предположить, что ей вообще никогда не выдавалось «той еще ночки».

– Черный?

– Черный, – подтвердила она с улыбкой.

Вернувшись с кофе, Эдриан застал Джейн сидящей на диване с кошкой на коленях и с фотографией в рамке в руках.

– Очаровательные детишки! – похвалила Джейн, показывая ему фотографию. – Все ваши?

Это были Отис, Перл и Бью, все трое в ветровках и в резиновых сапожках, залезшие в ручей где-то на юго-западе Англии. Небо у них за спинами получилось револьверно-серым, вода в ручье – застывшей, яркая одежда так выделялась на тусклом фоне, как будто детей откуда-то вырезали и переклеили. Бью обнимал Перл, Перл положила головку на плечо Отису. От фото веяло счастьем, все трое улыбались, не таращили глаза, выглядели естественно. Их сняла Майя. Майе дети всегда улыбались.

Эдриан отдал Джейн чашку с кофе, она поставила ее на столик.

– Да, все мои.

– Как их зовут?

Прежде чем ответить, Эдриан окинул Джейн взглядом. К приходу этой женщины он почистил зубы – чего же удивляться, что она задает личные вопросы? Он ткнул пальцем в фотографию.

– Это Отис, ему двенадцать. Перл…

– Лет десять.

Эдриан покосился на Джейн, она ответила игривым взглядом.

– Верно, Перл почти десять. А этот, мелкий, – Бью. Ему только исполнилось пять.

– Очаровательно! – Она осторожно поставила фотографию на стол и взяла чашку с кофе. – Они с вами не живут?

– Вы очень любознательны, – сказал Эдриан, опускаясь в кресло напротив.

– Скажите прямо – любопытная. Я не возражаю.

– Я тоже. Вы любопытная.

– Простите, меня завораживает чужая жизнь, – со смехом сказала Джейн. – Такая уж у меня особенность.

Он улыбнулся.

– Ничего страшного, я сам такой. – Он со вздохом провел ладонью по свежевыбритому подбородку. – Нет, они живут не со мной, а со своей матерью. В пятиэтажном георгианском доме в Айлингтоне.

– Ух ты! – Джейн оглядела заставленную гостиную, безмолвное подтверждение того факта, что бывшая жена Эдриана вытянула длинную соломинку.

– Все в порядке, – быстро сказал он. Не хватало только, чтобы его жалели! – Все хорошо. Они гостят здесь каждый второй выходной. Бью спит в моей спальне, для Перл и Отиса есть комната. Никто не жалуется.

– А с покойной женой у вас детей не было?

– Не было. – Эдриан покачал головой. – Как ни печально. Хотя не представляю, как поступил бы, если бы у нас родился ребенок… Наверное, мне пришлось бы уйти с работы. И тогда все с трудом выстроенное здание обрушилось бы.

– Большой дом в Айлингтоне?

– Да. Еще коттедж в Хоу.

Джейн вопросительно приподняла бровь.

– Бывшая жена номер один, – стал объяснять он. – Сьюзи, мать двух моих старших детей. Вот, полюбуйтесь. – Он встал и потянулся за еще одной фотографией в рамке. – Кэт и Люк. Мои старшие.

Джейн, глядя на фото, вытаращила глаза.

– Как хорошо у вас получаются дети! А этим двоим сколько?

– Кэт в мае будет двадцать. Люку уже двадцать три.

– Совсем взрослые?

– Уже совсем. Хотя иногда об этом забываешь.

– Они живут в Хоу, со своей матерью?

– Люк – в Хоу, а Кэт – в Лондоне, у Кэролайн.

– У Кэролайн?

– Да, у Кэролайн, жены номер два.

Джейн посмотрела на дверь в холл.

– Теперь я понимаю, зачем вам доска с графиками.

– Да, это «Доска гармонии». Хвала Богу за нее. Хвала Богу за Майю. – Эдриан шумно перевел дух, отгоняя подступившую вдруг слезливость.

Джейн смотрела на него с сочувствием.

– Вы не будете возражать, если я спрошу, как умерла Майя?

– Технически – от удара в голову и от сильного внутреннего кровоизлияния. В три тридцать ночи ее сбил на Чаринг-Кросс-роуд ночной автобус. Официальное объяснение того, как вышло, что ее сбил на Чаринг-Кросс-роуд ночной автобус в три тридцать ночи, отсутствует. – Он пожал плечами.

– Это не было самоубийством?

– Вердикт гласит: «Смерть от несчастного случая». Но такие люди, как Майя, разумные, умеренные, случайно не напиваются так, что не могут стоять прямо, и не падают под автобус на Чаринг-Кросс-роуд в три тридцать ночи. Так что…

– Большой знак вопроса.

– Да, очень большой знак вопроса.

– Представляю, каково это вам – не знать ответа.

Эдриан выдохнул:

– Я бы предпочел его знать. Без ответов трудно жить дальше.

– У вас есть своя версия?

– Нет, ни малейшей. Это стало полной неожиданностью. Мы только-только вернулись из Суффолка, из семейного отпуска. Все было чудесно. Она провела день с моими детьми. – Он помолчал, мысленно выбираясь из темного чулана, куда всегда попадал при попытках осмыслить последние необъяснимые часы жизни Майи. – Мы были счастливы. Пытались завести ребенка. Все шло отлично.

– Так уж отлично?

Он взглянул на Джейн с любопытством. Вопрос прозвучал как обвинение.

– Да, отлично, – хрипло ответил Эдриан. – Представьте себе.

Джейн, подпиравшая кулаками подбородок, уронила руки на колени.

– Такая молодая… – прошептала она.

– Такая молодая, – отозвался Эдриан.

– Трагедия!

– Она самая.

– Ужасно.

– Не то слово.

Вот оно и наступило, словно надутое холодным сквозняком, – Неловкое Молчание. Тема смерти Майи неизменно заводила любой разговор в тупик. С кем бы Эдриан ни разговаривал, в конце концов подходил момент под названием Больше Сказать Нечего. Другое его название – Сменить Тему Неприлично. С чужими людьми это состояние достигалось гораздо скорее.

– Что ж, – решительным тоном, вставая, произнесла Джейн. – Пожалуй, мне пора.

– О! – Она застала его врасплох. – Конечно. Кстати, как насчет Билли? Сегодня вы ощущаете больше связи?

– Представьте, гораздо больше. Только я ее не заберу. Я решила ее оставить. Вам. Думаю, вам она нужнее.

Переводя взгляд с Джейн на кошку и опять на Джейн, он признавал ее правоту.

– Спасибо, – выдавил он. – Вы правы, так оно и есть.

Джейн понимающе улыбнулась.

– Вот и славно.

– Сам не знаю, что на меня нашло. Наверное, я решил, что так будет правильнее. Что это будет продвижение вперед.

– Бросьте! – Она взяла свою сумочку. – Продвижение – это то, что с вами случается, а не то, что вы делаете. Вечно люди допускают эту ошибку. Продвижение не активно, а органично. Берегите себя! – Джейн расправила юбку своего вязаного платья, перекинула светлые волосы за плечи и взяла с подлокотника дивана пальто.

Эдриан смотрел на Джейн. «Продвижение не активно». Почему никто не говорил ему этого раньше? Почему все твердили только о том, что ему нужно делать, чтобы прийти в себя? На время уехать. Посещать сайт знакомств. Записаться на психотерапию. Поменять квартиру. Выбросить лишние вещи.

Ничего этого ему не хотелось. Не хотелось двигаться. Хотелось оставаться на месте, просто жить под тяжестью горя.

– Спасибо, – повторил он. – Спасибо вам. Я постараюсь.

По пути к двери Джейн взглянула на «Доску гармонии».

– Что вы ей купили?

– Кому?

– Перл. На день рождения.

– Вот вы о чем… – Он был обезоружен фамильярностью Джейн. – Коньки.

Джейн одобрительно кивнула.

– Отличный выбор.

– Я каждый год дарю ей коньки. Она фигуристка. Катается с малых лет, с пяти, кажется. У нее хорошо получается, она выигрывает призы и кубки. Все свободное время проводит на катке, на тренировках.

Джейн изумилась:

– Здорово! Впечатляет! Такая малышка – и уже столько целеустремленности. Необычно для ее возраста. И для нашего времени.

– Это верно. Даже не знаю, откуда это в ней. Сам я в десять лет хотел одного: сидеть на дереве и швыряться разными предметами в людей внизу.

– Как я вас понимаю! – сказала Джейн с улыбкой, но без смеха. – Что ж, была рада знакомству с вами, Эдриан. И с вашей милой киской. Надеюсь, у вас обоих все сложится.

– Да, думаю, теперь сложится. Очень вам признателен.

Джейн пожала ему руку. Ее рука была холодной и гладкой. Когда Джейн разжала ладонь, Эдриан испытал приступ паники, какого-то первобытного, неосознанного чувства. Ему захотелось крикнуть: «Не уходите! Выпейте еще кофе, задайте новые вопросы. Не оставляйте меня здесь!»

Вместо этого он потрепал Джейн по плечу и, ощутив мягкость ее отменного шерстяного пальто, выдавил:

– Счастлив знакомству, Джейн. Всего доброго.

Закрыв за ней дверь, он бросился к окну, чтобы проводить ее взглядом. Сидя на спинке дивана вместе с Билли, он увидел, как Джейн свернула влево, потом остановилась и неожиданно вынула из аккуратной сумочки пачку сигарет. Из другого кармашка сумки она достала пластмассовую зажигалку, закурила, затянулась, убрала зажигалку и быстро зашагала прочь, оставляя за собой чуть заметный дымный след.

5

По сравнению с остальными детьми Эдриана, Бью был малыш малышом, зато на фоне своих одногруппников выглядел настоящей каланчой. Эдриан сгреб его в охапку, стиснул, опять поставил на ноги.

Бью заглянул Эдриану за спину.

– Ты пришел один? – спросил он, отдавая отцу свой школьный ранец.

– Один.

– Перл мы тоже заберем?

– Конечно, заберем, у нее же день рождения!

– Куда пойдем?

Они проталкивались через толпу детей и родителей, запрудивших малышовую игровую площадку. При виде знакомых лиц Эдриан машинально растягивал в улыбке рот. При этом он сжимал, как талисман, маленькую сухую ладошку Бью.

– Это сюрприз.

– На день рождения Перл?

– Да, на день рождения.

– Отис пойдет?

– Нет, у него дела в школе. Только ты, я и Перл.

Бью одобрительно кивнул.

Перл, как всегда, держалась с царственным высокомерием, тоже выделяясь ростом среди одноклассниц. Засунув руки в карманы дутого пальтишка, она равнодушно поглядывала из-под большой меховой шапки в виде медвежьей головы поверх моря голов, словно недоумевала, что она здесь делает. Но стоило Перл заметить отца, как ее выражение смягчилось, и она, как маленькая, бросилась через площадку навстречу его распахнутым объятьям.

– Папочка! – выдохнула она ему в пальто. – Что ты здесь делаешь? Мама сказала, что меня заберет Кэт. Что ты занят и придешь позже, к ужину.

– Мы оба соврали, – ответил он. – Надо же было преподнести тебе сюрприз!

Перл радостно заулыбалась.

– С днем рождения, малышка! – Он чмокнул ее в макушку.

– Спасибо, – промямлила она, смущенно улыбаясь проходящей мимо подружке.

Он повел своих младших детей к автобусной остановке перед школой.

– Куда мы едем? – спросила Перл.

– В кино. Фильм называется «Мы купили зоопарк». А потом поужинаем вместе с мамой, Кэт и Отисом.

Бью одобрительно кивнул, Перл загадочно улыбнулась.

– Устраивает? – спросил Эдриан.

– Да, – ответила она и ласково потерлась рукавом об его рукав. – Хорошо.

Эдриан облегченно улыбнулся. На языке Перл скупое «да» заменяло целую тираду из длинных прилагательных в превосходной степени. От ее одобрения ему стало тепло на душе. Они залезли на верхнюю площадку автобуса, лихо вырулившего в транспортный поток. Эдриан сидел с медвежьей шапкой дочери на коленях и теребил ушки, Бью стоял впереди и смотрел на дорогу внизу, Перл сидела, как водилось с ее раннего детства, с прямой спиной, провожала высокомерным взглядом магазинные витрины и вежливо, хотя без воодушевления, отвечала на отцовские вопросы.

Эдриан поглядывал на ее профиль, в который раз отмечая сходство с Кэролайн: красота без миловидности, четкие углы, мастерская плотницкая работа. В отличие от Люка и Отиса, его мальчишек, Перл никогда не была болтливым ребенком. Те каждое утро просыпались с дюжиной готовых вопросов и немедленно обрушивали их на отца, без удержу болтали в кино, во время чтения вслух, в автомобильных поездках, умолкая только во сне. Кэт, старшая дочь, была более непостоянной: то проявляла открытость и склонность к беседе, то замыкалась. Что до Бью, то он был типичным пятилетним мальчуганом. Эдриан и Кэролайн говаривали, что именно такого ребенка они бы приобрели после тщательного изучения рынка. Сначала он был малышом из учебника для родителей, теперь стал милым ребенком, не создающим проблем. Зато Перл была особенной. Снежной королевой – вот кем она была! Майя звала ее императрицей. Даже в младенчестве Перл сторонилась близости и тепла, как будто боялась обжечься.

– Не верится, что моей девочке уже десять, – выпалил Эдриан.

Она пожала плечами.

– Знаю. Мне кажется, что я родилась недавно, всего лет шесть назад.

– Вы все растете на глазах.

– Я в своей группе самый высокий, – похвастался Бью.

– Я тоже, – напомнила Перл.

– Я в смысле возраста, а не роста. Вы уже совсем не малыши.

– По-моему, я никогда не была малышкой, – сказала Перл.

– Это точно, – с улыбкой подтвердил Эдриан. – По-моему, тоже: не была.


Кино оказалось трогательным. По ходу сюжета умерла мать. Это спровоцировало пространные комментарии Бью на тему кончины Майи и того, что им тоже неплохо было бы купить зоопарк, пусть Майя и не была его родной мамой. Перл реагировала на грустные эпизоды задумчивостью. Эдриан следил за ней, пытаясь понять, как она относится к смерти Майи; Перл никогда об этом не высказывалась. Но она оставалась, как всегда, непроницаемой, даже железной, и ни разу не оторвала взгляд от экрана.

Когда они вышли из кинотеатра, уже темнело, по небу тянулись багровые сполохи. Эдриан взял теплую руку Бью в свою. И тут увидел Джейн. Она шла в их сторону под руку с мужчиной приятной внешности, в костюме и пальто, и держала в свободной руке розу. Светлые волосы были собраны в высокий узел на макушке, как у балерины, одета Джейн была в то же самое мягкое серое пальто с одной большой пуговицей, в котором приходила посмотреть кошку. Сейчас она показалась Эдриану выше, чем тогда, потому что была в невероятных, на вкус Эдриана, туфлях: на высокой платформе и на четырехдюймовых каблуках, кожаных, одного цвета с кожей Джейн.

Он приготовился пройти мимо, не узнав ее. У нее свидание, он гуляет с детьми. Но она увидела его, и ее лицо, и так оживленное, как положено в начале знакомства, еще больше просияло от узнавания.

– Вы! – воскликнула она.

Эдриан соорудил на лице подобие радостного изумления и театрально вытянул руку.

– А это вы!

Ему самому стало стыдно от такого топорного актерства.

– Как поживаете? – спросила Джейн.

– Хорошо, – ответил он нарочито громко и неискренне. – Вот… – Он оглянулся на детей, с любопытством разглядывавших незнакомку. – Отмечаем день рождения.

Глаза Джейн расширились.

– Конечно, день рождения Перл! Ты и есть Перл?

Дочь молча кивнула.

– Поздравляю, Перл. Ты получила то, что хотела?

Видя замешательство дочери, Эдриан был вынужден вмешаться:

– Перл, эта леди заходила ко мне на прошлой неделе. Она думала взять себе Билли. Ее зовут Джейн.

– Простите, надо было представиться. Да, я Джейн. Это Мэтью.

Мужчина по имени Мэтью кивнул и натянуто улыбнулся. Его улыбка говорила, что в план вечера, начавшегося с красной розочки, не входило задерживаться на холодной улице и болтать с каким-то стареющим типом и его детьми.

– Она видела мою доску, – продолжил Эдриан.

– Действительно, видела, – подтвердила Джейн, обращаясь к детям. – Вечно я всюду сую нос! И задаю лишние вопросы. Вы уж меня простите! – Она накрыла ладонью огромную пуговицу на груди. Эдриан сверлил глазами пуговицу с таким чувством, будто это деталь его собственной одежды. Он вспоминал, как это пальто по-свойски лежало на его кресле в то чудесное воскресное утро, когда рядом не было ни этого Мэтью, ни детей.

– Глупости! – отмахнулся Эдриан, приходя в себя. – Что ж, мы, пожалуй, пойдем.

– Да. – Джейн улыбнулась и снова взяла под руку своего Мэтью. – Ступайте веселиться. Еще раз с днем рождения, Перл!

Эдриан уже собирался вернуться к своему плану на вечер, но Джейн остановилась, потянув Мэтью за руку, и окликнула Эдриана:

– Между прочим, как вы теперь ладите с Билли?

– Не жалуюсь, – отозвался Эдриан. – Она тоже.

У Джейн на губах появилась улыбка, напомнившая о фамильярности, проявленной на прежних встречах.

– И отлично. Просто отлично. Удачи!

– И вам, – ответил Эдриан.

Он чувствовал, что у него пылает лицо. В этой женщине было нечто, сбивавшее его с толку и одновременно умиротворявшее.

– Почему ты отдаешь Билли? – спросила Перл.

– Я ее не отдаю.

– Эта женщина сказала, что хотела ее забрать.

– Знаю. Но я передумал. Это она заставила меня передумать.

Перл обдумала услышанное и сказала:

– Хорошо. Я рада. Тебе нельзя отдавать кошку Майи. Нельзя.

– Я и не собираюсь, Перл.

– Эта женщина напомнила мне ее.

– Кого? Билли?

– Нет! – Перл не одобряла чужие шутки, тем более на свой счет. – Майю.

– Неужели? – осторожно проговорил Эдриан. Перл часто принимала встречных женщин за Майю. Тянула отца за руку и шептала: «Смотри, папа, это она!» И указывала на рыжеволосую незнакомку, ни капельки на Майю не похожую, сама уже разочарованная ошибкой. – Что-то я не замечаю.

– Это не так, как когда я кого-то вижу и думаю, что это она. Я знаю, что это не она. Просто мне кажется, что у нее есть сходство с Майей.

Эдриан положил руку на плечо Перл и крепко его стиснул. Она аккуратно сняла его руку.

– Я так скучаю по Майе! – со вздохом признался Бью. – Очень-очень скучаю.


Когда Эдриан спустя три часа вернулся домой, квартира встретила его тенями и пустотами. Он размотал шарф, расстегнул пальто, повесил свои вещи на плечики. Пальто Майи висело там же, где она его оставила теплым весенним днем почти год назад, когда уехала к Кэролайн и больше не вернулась. Простенькое, черное, капюшон с меховой опушкой, приталенное, с поясом. Он вспомнил ее лицо в зимние деньки, выглядывавшее из-под капюшона, спрятанные в карманы руки, тающие на выбившихся наружу рыжих прядях снежинки, синие глаза, полные загадок.

Потом он стал думать о Джейн. Из памяти не шло ее сияющее лицо, роза в руке, пуговица на пальто. Не похожа ни на кого из тех, кого он когда-либо знал. Очаровательных женщин он всегда обходил стороной, их чары действовали на него, как фары несущегося автомобиля: заставляли отпрыгнуть. Нет, ему подавай земных, сексуальных, с выразительными чертами, красивыми ногами, хриплым голосом, густыми волосами, не боящихся выйти из дому в носках ручной вязки и в старом свитерке… Нравящихся ему женщин он про себя называл викингами. Майя викингом не была, зато ей были присущи сдержанность и естественность, и волосы у нее были что надо, медная грива, Майя обходилась джинсами и кардиганом, а красилась только после наступления темноты. Эдриану нравилась эта его находка, эта неброская красота, их общий с ней секрет. Джейн была слеплена совсем из другого теста, она мерцала и лучилась. Выглядела так, словно ее с головой окунули в золотую пыльцу. Викингом ее никак не назовешь, скорее принцессой.

Кошка встретила его на пороге гостиной. Он накормил ее и разгрузил посудомоечную машину. Все его движения сопровождались каким-то беззвучным эхом, как будто в пропасть скатывались камни. Никогда еще ему не доводилось жить вот так, в одиночестве. В двадцать лет он стал жить со Сьюзи, в двадцать четыре женился на ней. В тридцать пять развелся и стал жить с Кэролайн. В тридцать шесть женился на Кэролайн, в сорок четыре развелся. В сорок четыре стал жить с Майей, в сорок пять женился. В сорок семь овдовел. Последняя фраза звучала как внезапный конец хорошей книги, оставалось в лихорадочном испуге и растерянности листать страницы, чтобы отыскать пропущенный ключевой эпизод.

Он вспомнил Кэролайн, вспомнил, как она возвращалась по темным улицам Айлингтона в свой уютный дом, ведя за собой трех их малышей, а также Кэт и своих вредных собачонок, вспомнил ждавший ее в кухне камин. Кэролайн выключала свет, желала каждому ребенку спокойной ночи и приятных снов, ложилась в постель под звуки окружающей семейной жизни, под скрип половиц, дыхание вредных собачонок, в тепле других жизней, протекавших рядом с ней, даже когда она спала. От всего этого он ушел четыре года назад, ушел по-дружески, даже относительно весело, чтобы зажить иначе, спокойнее, с другой женщиной и ее кошкой. Сначала ему недоставало шума и гама, хлопков дверьми, брошенной где попало обуви, лязганья застежек школьных ранцев, утренних воплей. А потом он привык к изяществу жизни всего с одним человеком, в которой был вполне допустим коктейль в 5 часов пополудни, вполне можно было читать газету и не выглядеть при этом идиотом. Но как только он ко всему этому привык, Майи не стало. И вот к этому он привыкнуть никак не мог. Никак.

Он сел на диван, положил себе на колени подушку. При взгляде на кресло ему опять вспомнилось пальто Джейн на спинке. Он взял телефон, чтобы перечитать их с Джейн обмен эсэмэсками, начавшийся две недели назад.

«Привет, это Джейн, я насчет кошки. Буду недалеко от вас в субботу, около 11 утра. Можно будет заглянуть?»

«Да, конечно. Мой адрес: квартира 2, дом 5, Сент-Джонс-Виллас, Северо-Запад. До встречи!»

«Отлично. Спасибо!»

«Здравствуйте, Эдриан, я выхожу с занятий по кикбоксингу в Хайгейте. Могу быть у вас через полчаса. Годится?»

«Конечно, Джейн. Я буду дома до обеда, так что до встречи».

Он выключил телефон и положил его на диван. Что за чувство он испытывает? Что за странное предвкушение где-то в области живота? Горячее, захлестывающее. Впервые почти за год он почувствовал нечто более сильное, чем горе.

Он схватил телефон, набрал текст и отправил, не дожидаясь, пока мозг предупредит живот о совершаемой ошибке.

«Привет, Джейн. Ну и совпадение – налететь на вас на улице! Надеюсь, у вас приятный вечер. Еще раз спасибо за вашу мудрость насчет кошки. Вообще за все. Приятно было вас встретить».

Держа телефон на ладони, Эдриан смотрел на него, невольно представляя красавчика Мэтью: в его воображении тот, нагой, обвивался вокруг Джейн, сжимая свою красную розу в зубах. Эдриан положил телефон на стол – и подпрыгнул: у бедра что-то завибрировало. Он стал шарить ладонями по дивану и наткнулся на источник вибрации: какой-то телефон, завалившийся под подушку. Он включил его и сразу увидел собственное сообщение.

Его стареющим мозгам потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что к чему. Конечно, это ЕЕ телефон. Джейн забыла свой телефон.

Забыла у него дома.

6

Назавтра Эдриан обедал с Кэт. Так сложилось, что оба работали в нескольких кварталах друг от друга, в Фаррингдоне, и старались обедать вместе по крайней мере раз в неделю. Кэт работала неполный день в приюте для бездомных животных. Остальное время она выполняла роль неофициальной помощницы Кэролайн по хозяйству, за что та расплачивалась с ней ночлегом, кормежкой и еще сотней фунтов в неделю.

У Эдриана было свое архитектурное бюро, носившее непритязательное название «Эдриан Вольф Ассошэйтс». Он создал его в комнатенке над пабом в Тафнелл-парк, когда ему было 35: только он, двое друзей и секретарь. Теперь у него трудились 38 человек на двух этажах перестроенной фабрики в Фаррингдоне. Бюро проектировало главным образом социальное жилье, а Эдриан превратился в его формального главу. У него еще оставались клиенты-любимчики, которых он приобрел много лет назад, сохранилась и потребность впиваться порой зубами в какой-нибудь лакомый проект городского развития. Но после десятилетия, проведенного в таком режиме, а также в рабской зависимости от кофеина, Эдриан пришел в ужас от того, что превратился в трудоголика, отошел в сторонку и в восхищении убедился, что спущенный им когда-то на воду корабль прекрасно плывет без него. Он не спохватился, что утратил контроль над своим детищем, а увидел в этом сигнал сбавить ход. Занять место в заднем ряду. Пусть рулит молодежь, которой он щедро платит.

Кэт сидела за столиком у окна в их излюбленном ресторанчике. Ее броские волосы – одна прядь черная, другая синяя – были свернуты над ушами в два больших узла. Издали ему показалось, что на ней наушники для тепла, и он удивился, зачем они ей относительно теплым мартовским днем. То, как одевалась его старшая дочь, время от времени вызывало у него тревогу. Все на ней как будто преследовало цель приковать внимание. Косметики тоже было, на его вкус, многовато. В последнее время Кэт даже пристрастилась к накладным ресницам. Не говоря о фигуре: сплошные дерзкие выпуклости и изгибы, как будто она стремилась сообщить об этих своих достоинствах каждому встречному-поперечному. Впечатление создавалось не то чтобы совсем уж улично-вульгарное – здесь Эдриан был, возможно, по-отцовски необъективен, – но по части броскости дочь явно перебарщивала. Ему было бы больно признаться в этом ей, но иногда он стеснялся находиться с ней на людях: вдруг ее примут за его подружку? Беда была в том, что они были недостаточно похожи друг на друга, чтобы люди поняли: они родня. На свою мать, обладавшую завидной стройностью, она тоже не походила. Свихнутая бабка Сьюзи, эта португалка, – вот в кого пошла Кэт. Эдриан видел бабку раз-другой в начале их со Сьюзи отношений, и она однажды высказалась о нем пренебрежительно: мол, неопрятен и тощ.

– Привет, милая! – сказал он и наклонился приобнять дочь.

– Привет, привет! Ужасно выглядишь.

– Спасибо на добром слове. – Он выдвинул стул и сел. – Ты прелесть, как всегда.

– Так я тебе и поверила! Ладно, заказываем, я умираю с голоду.

В последнее время Кэт ходила хронически голодная и беспрерывно ела. Он в тревоге подумал, что если она не возьмет себя в руки, то к сорока годам перестанет проходить в дверь.

Кэт потребовала целый таз углеводов и вредную колу. Эдриан заказал тарелку итальянской закуски и стакан воды. Потом вынул из кармана и положил на стол между собой и дочерью телефон Джейн.

– Что еще за дрянь? – спросила Кэт, макая здоровенный кусок хлеба в оливковое масло.

– Это не мое.

– Ну да. – Она потянулась за телефоном.

– Тут одна девушка…

– Господи, папа, только не это!

Он обиженно покосился на нее, удивленный ее реакцией.

– Перестань. Просто девушка. Пришла взглянуть на кошку. Помнишь, я пару недель назад повесил на почте объявление?

– Помню. – Кэт доела первый кусок хлеба в оливковом масле и принялась за второй.

– В общем, пришла, взглянула на кошку, уговорила меня ее не отдавать, немного посидела. Приятная девушка. То есть женщина.

– Сколько лет? – Вопрос был задан с некоторой неприязнью.

– Не знаю. Около тридцати. Может, и сорок. Трудно сказать. – Эдриан старательно изображал безразличие, чувствуя во взгляде Кэт неодобрение. – Короче говоря, она уговорила меня не отдавать кошку. И тут я наталкиваюсь на нее вчера вечером. Остановились, перекинулись парой словечек. У нее была встреча. Мы постояли не больше минуты. Возвращаюсь после ужина домой, и… – Он посмотрел на дешевый телефон. – Нахожу в своем диване это. Он ее. Сколько его ни вертел, кажется, делаю что-то не то: вижу в нем только свой собственный номер и нашу с ней переписку. Ни адресной книжки, ни истории звонков. Как так? Вот я и подумал: может, ты, молодая, сумеешь привести его в чувство?

Кэт запихала в рот остаток второго куска хлеба в масле и схватила телефон.

– Гм… – сказала она через пару минут. – Чудеса! Можно подумать, что она завела этот телефон именно для того, чтобы связаться с тобой. Больше в нем нет буквально ничего. Так не бывает! Господи! – Она закатила глаза. – Ты же не воображаешь, что она в тебя влюбилась?

Эдриан пренебрежительно фыркнул.

– Что за глупости? Ничего похожего.

– Как тогда это объяснить? – Кэт развела руками.

– Понятия не имею. Ни малейшего представления.

Официант поставил перед Кэт слоновью порцию спагетти с лососем под сметанным соусом. Она восторженно улыбнулась и взглянула на стоявшую перед Эдрианом деревянную дощечку с тонко наструганными ломтиками мяса.

– Как аппетитно! Поделишься чоризо?

– Нет! – отрезал Эдриан. – Ешь свое!

Кэт окинула отца укоризненным взглядом и все равно стащила ломтик. Эдриан легонько шлепнул ее по руке и застонал, когда она отправила весь ломтик в рот.

– Ну, ты даешь!

– Знаю. – Она взялась за приборы. – Главный вопрос такой: если ты столкнулся с ней на улице вчера, а она забыла телефон в твоей квартире в воскресенье, то почему она, интересно, о нем не спросила?

– То-то и оно!

– Можно подумать, что…

– …что она хотела, чтобы он был у меня. Да, знаю. Я тоже так подумал.

– Ну, и какие твои действия?

– Сам не знаю. – Он пожал плечами. – Дело в том, что… – Он уставился на маленький завиток на деревянном столе. – Она такая… Я почувствовал…

Ему хотелось сказать Кэт, что впервые после той страшной апрельской ночи он почувствовал, что способен двигаться дальше. Хотелось сказать, что эта женщина отворила внутри него дверцу, прежде наглухо запертую, и что он теперь почти окрылен возможностью снова впустить кого-то в свою жизнь. Но в лице дочери, в ее интонации было что-то, заставившее его замолчать.

– Без сомнения, – снова начал он, спотыкаясь на каждом слове, – эта женщина в меня не влюблена. Но что-то явно происходит. Что-то странное. Как ты считаешь, стоит мне продолжать?

Кэт пожала плечами.

– Зависит от того, что ты будешь «продолжать».

– Разгадывать загадку, – с улыбкой ответил Эдриан. – Только и всего. Послушай, Кэт, уже целый год прошел. Рано или поздно мне надо будет задуматься о том, чтобы двигаться дальше. Не хочешь же ты, чтоб я до конца жизни оставался один?

Кэт опять пожала плечами, ковыряясь в зубах длинным ногтем.

– Не то что я желаю тебе одиночества… Конечно, нет. Но кидаться в омут головой тоже не надо. По-моему, тебе полезна самостоятельность.

– Вот как? Ты совсем за меня не переживаешь?

– Нет, – был ее ответ. – Ты взрослый человек, ты справишься. Вокруг тебя достаточно людей, которые переживают. А я просто жду, когда ты опять засияешь. – И она сопроводила это признание ироническим жестом.

Эдриан сухо хмыкнул.

– Женщина тебе для этого ни к чему. По-моему.

Улыбка Эдриана означала: «Это по-твоему».

– Другое дело, – продолжила Кэт, наматывая на вилку спагетти в соусе, – если тебя просто интригует загадка, а грязных стариковских намерений в отношении этой женщины ты не вынашиваешь. Если так, я готова помочь тебе выследить ее.

– Ты мне поможешь?

– Ага. Загадки – это по мне. – Она опять включила телефон и стала прокручивать большим пальцем сообщения, другой рукой отправляя в рот одну вилку спагетти за другой. – Взять хоть вот это. – Кэт показала отцу телефон. – Она пишет, что возвращается с занятий по кикбоксингу в Хайгейте. Я могла бы проверить курсы кикбоксинга. Ты не против?

– Я очень даже за! Спасибо, Кэт.

– Никаких проблем. – Она улыбнулась. – Только чур без романов, папа. Довольно жен. Пожалуйста.


После ланча Эдриан побрел обратно в бюро. Он выбрал кружной путь, впервые заметив весну: рестораны выставили столики на тротуары и распахнули окна, люди надели темные очки, девушки уже щеголяли в открытых туфлях. Он ощупал внутренний карман пиджака: там в прошлом году лежали очки от солнца. Пусто. Куда он их задевал? Эдриан не помнил, носил ли вообще темные очки в прошлом году. И само прошлое лето не помнил.

Мимо него прошествовала молоденькая женщина с младенцем на груди. Младенец крепко спал с повернутой на 90 градусов головкой. Эдриан улыбнулся сначала ему, потом его матери, получил ее ответную улыбку и пошел своей дорогой. Внутри у него что-то шевелилось. Что-то, долгие месяцы пролежавшее неподвижно. Наверное, это было его горе: оно стало таять по краям, как мороженое на прилавке – посередине кусок льда, холодный и твердый, но уголок уже можно отколупнуть, не погнув ложку.

7

– Кажется, та женщина приходила на меня посмотреть, когда я каталась.

Эдриан, разогревавший на полке в камине томатный суп, повернулся к Перл.

– Какая женщина?

– Та, которую мы видели в мой день рождения. Джейн.

Эдриан почувствовал, что краснеет от упоминания ее имени, и завозился с миской: суп уже закипал.

– Я знала, что ты мне не поверишь.

Он еще раз помешал суп и посмотрел на младшую дочь.

– Я не сказал, что не верю.

– Ты сказал «гм».

– Это в смысле «когда?» Как это? В смысле, ты уверена?

Перл провела ногтями по столу.

– Нет, не уверена, – согласилась она. – Она просто сидела на трибуне и, похоже, наблюдала за мной. Я как раз завращалась, потом гляжу – а ее уже нет. Когда мы встретили твою знакомую в мой день рождения, я поняла, что это она, та женщина из «Алли-палли»[1]. – Перл вопросительно посмотрела на отца.

Эдриан уселся напротив дочери.

– Насколько ты уверена?

– Сама не знаю. Процентов на семьдесят пять. Примерно.

Он кивнул.

– Ты мне веришь?

– Даже не знаю. Почему ты сейчас об этом заговорила?

– Кэт рассказала мне про телефон. Вот я и подумала, что не сошла с ума и что могу с тобой поделиться. – В ее ледяных голубых глазах читался вызов, требование с ней поспорить.

– Больше она нас не преследует. Она исчезла.

– Ладно, а зачем раньше преследовала?

– Не скажу даже, что она…

– Давай так. – Жалостливо глядя на отца, она принялась загибать пальцы. – Первое: она приходит сюда посмотреть кошку, которая ей ни к чему, причем дважды. Второе: она наблюдает, как я тренируюсь на катке. Третье: она вырастает у нас на пути как раз в мой день рождения.

– Совпадение.

– Никакое не совпадение, папа. Это записано у тебя на доске.

Эдриан разинул было рот, спохватился и стиснул зубы. Встал и вышел в холл. Как он сам этого не заметил? Надпись красной ручкой: «Страда», Аппер-стрит, 6.30 вечера.

Эдриан вернулся в кухню и тяжело сел.

– Ладно, твоя правда. Очень странно!

– У нас появилась преследовательница, – сказала Перл, скрестив руки на груди.

– Исчезающая преследовательница, – подхватил он.

– Это неважно. – Она взглянула через его плечо. – Суп закипел, папа.

Эдриан вскочил и снял суп с огня. Разлив его в две миски, он дал одну и кусок хлеба Перл. Это стало у них традицией: раз в неделю Эдриан забирал ее с тренировки, вел к себе домой и кормил томатным супом с хлебом. Так же он поступал с сыновьями, у каждого был на неделе собственный вечер. Еще одна идея Майи. «Одиночное кормление» – так она это назвала.

– Ты попытаешься ее найти?

Эдриан чуть не уронил свой хлеб в суп.

– Сам не знаю, – ответил он уклончиво. – Может быть. Я купил зарядку для ее телефона. Буду держать его заряженным – вдруг она позвонит?

– Какая она? Хорошая?

– Я ее почти не знаю. Всего-то три коротеньких разговора.

– Зачем она выслеживала меня? Может, подумывает, подойду ли я ей в падчерицы?

– Сильно сомневаюсь, – со смехом ответил Эдриан.

Перл, глядя в пол, вздохнула.

– Не знаю, захочу ли я новую мачеху.

– Перл, милая, тебе не надо об этом думать, честное слово! По-моему, трех жен на одну мужскую жизнь вполне достаточно.

Эдриан опустил в суп ложку и зажмурился. После напряженного ланча с Кэт до него дошло, что эта тема требует осторожности.

– Понимаешь, я всегда женился потому, что эти женщины были именно теми, с кем мне в то время надо было жить. Ни один из моих браков не вызывал у меня сомнений, каждый раз я женился с широко открытыми глазами, с любовью и надеждой. Возможно, такого у меня никогда уже не случится. Я могу встречаться с женщинами и хорошо о них думать, но они не будут предназначены для меня так, как Сьюзи, как твоя мама, как Майя.

Перл внимательно посмотрела на него.

– Ты опять женишься, – сказала она. – Ты любовный наркоман.

Эдриан спрятал улыбку, услышав из уст младшей дочери приговор, вынесенный ему Кэролайн.

– В общем, что бы ни произошло, я обещаю, что не сделаю ничего такого, от чего ты будешь несчастлива.

– Ты не можешь этого обещать, – возразила Перл, качая головой. – Никак не можешь.

8

В первые майские выходные совпали два дня рождения: Кэролайн исполнялось 44 года, Кэт – 20.

Эдриан вошел в дом в Айлингтоне с двумя подарочными пакетами и с полной сумкой шампанского. Денек выдался чудесный: на улице прохлада, а в саду Кэролайн, расположенном у южной стены дома, жара. Сьюзи пришла раньше. Она выглядела невероятно старой для женщины под пятьдесят: обветренная кожа садовницы с морского берега, совсем не подходящий для праздничного случая наряд – широкие брезентовые штаны и ношеная муслиновая кофта, из-под которой выглядывали лямки бюстгальтера. Но точеные черты ее лица по-прежнему завораживали, как и сияющие синие глаза.

– Привет, Сьюз. – Эдриан чмокнул ее в обе щеки. – Отлично выглядишь.

– Нет, ужасно. Захотелось посмотреть, что станет с волосами, если перестать краситься. Вот, полюбуйся.

Младшие дети прыгали на большом батуте в глубине сада, Кэт и Люк сидели рядышком на одеяле и таращились в смартфон Люка.

– Люк, – поприветствовал сына отец.

Люк поднял глаза и попытался встать.

– Да ладно, сиди.

Но Люк не послушался и, встав, раскрыл отцу объятия. Сын внушал Эдриану смутную тревогу. В отличие от фигуристой и грудастой Кэт, без пяти минут пышки, этот смахивал на бесплотную тень. Выше Эдриана на два дюйма, тощий, откуда ни посмотри, он унаследовал от Сьюзи цвет лица и волос, а от Эдриана – черты лица и фигуру. Глаза, узкие, почти ледяные, поражавшие на детском лице, теперь, когда Люк повзрослел, скорее пугали.

– Папа. – Он крепко обхватил Эдриана и стиснул его. – Как здорово тебя видеть!

Эдриан удивленно улыбнулся. В детстве Люк был ласковым ребенком, но за последний год отдалился от отца, стал почти враждебным. Воистину, «в разлуке размягчаются сердца».

Люк засунул руки в карманы брюк и улыбнулся.

– Полгода не виделись.

– Боже правый! – ахнул Эдриан. – Неужели так долго?

Люк усмехнулся и поправил смешную челку на лбу.

– Представь себе.

– Мне очень стыдно. Мы виделись на Рождество?

– Еще раньше. На Рождество я был в отъезде. На мой день рождения.

– В ноябре?..

Люк снисходительно похлопал его по плечу и опять подсел к сестре.

– Неужели тебя больше не спасает «Доска гармонии»?

– Придется ее усовершенствовать, – сказал Эдриан, садясь на подставленный Кэролайн стул и признательно ей улыбаясь. – Она меня подводит. Полгода! – Эдриан удрученно покачал головой.

Младшие дети одновременно заметили его появление. Бью и Перл спрыгнули с батута и бросились к отцу.

– Папа!

Перл залезла к нему на колени, Бью обхватил ручонками его шею. От обоих пахло лосьоном от солнечных ожогов. Кэролайн уселась напротив и закатала рукава шерстяного платья. Она радостно лучилась, удачная стрижка темно-русых волос выставляла напоказ ее скулы, обтягивающие леггинсы подчеркивали длину и стройность ног, на платье красовались броские цветы. Раньше Кэролайн почти не носила платьев, тем более в цветочек.

– Прекрасно выглядишь, – сказал ей Эдриан.

– Спасибо, – ответила она, благосклонно принимая комплимент. – А у тебя видок поношенный.

– И тебе спасибо, – хмуро буркнул Эдриан.

Люк откупорил одну из принесенных Эдрианом бутылок шампанского и передал ему полный пластмассовый стаканчик.

– Поздравляю! – Люк поднял свой стаканчик, обращаясь сразу ко всем. – За обеих новорожденных. За тебя, Кэт! И за Кэролайн! – Он повернулся к сестре, потом к мачехе. – За всю семью! Давно не виделись!

Последним с застенчивой улыбкой к отцу подошел Отис.

– Привет, отец.

«Отцом» он его еще никогда не называл. Эдриан увидел в этом плохо замаскированное разочарование.

– Привет, сынок. – Он сгреб его в охапку.

Отис был среди всех его детей самым миловидным. Как он, отец, смеет различать, кто из них миловидный, кто нет? Ему следовало бы быть совершенно слепым к их внешним особенностям. Но он был очень даже зрячим. Сам он был злосчастным дитятей начала шестидесятых, проведшим семидесятые в свитере горчичного цвета и с длинными волосами, смахивавшими на парик. В детстве у него были кривые зубы и веснушки, на его студийные фотографии того времени трудно было смотреть без слез. То же самое можно было сказать о любом его сверстнике. То ли дело Отис: его физиономия годилась для плаката на стену спальни любой нормальной девушки. Безупречно симметричная, с глазами цвета кофе мокко, пухлыми губами, душещипательными ямочками на щеках, ресницами на пол-лица и непременными выпирающими скулами.

Эдриан пригубил шампанского и оглянулся на дом. Трудно было поверить, что когда-то это был и его дом – белый, с несчетными окнами, с садом из старинных фруктовых деревьев и густого кустарника в цвету. Из гостиной на втором этаже в сад спускалась белая винтовая лестница, которую Кэролайн увешала декоративными светильниками, поблескивавшими сквозь вьющийся ломонос. Очаровательный дом – почему Эдриан его не ценил, когда жил здесь? Слишком много времени отнимали заботы, как его оплачивать, и поиски способов отсюда улизнуть. А теперь у него было такое чувство, словно он выиграл соревнование, приз в котором – приглашение сюда на несколько часов.

Он одним глотком опрокинул свое шампанское и уставился в пол.

– Ну, Эдриан? – обратилась к нему Кэролайн. – Выкладывай, что там за загадочная особа с телефоном?

Загадка Джейн выросла по экспоненте: сначала это была его личная крохотная тайна, потом она расширилась и стала достоянием двух его дочерей, а теперь, через несколько недель, выросла до размеров сочного анекдота на устах у всего его многочисленного семейства, искренне ею наслаждавшегося.

Он подставил пустой стаканчик Люку, опять разливавшему шампанское.

– Это еще что за новости? – спросил Люк, глядя на отца своими страшноватыми бесцветными глазами.

– О господи! Ничего.

– Женщина пришла смотреть кошку Майи, – начала рассказ Перл. – Перед самым моим днем рождения. Потом я видела ее на катке. А потом…

– Я повесил на почте объявление, – вмешался Эдриан, чтобы взять на себя ответственность за распространение информации. – Пару месяцев назад. Я думал найти кошке новых хозяев. Кошке Майи. В общем, эта женщина позвонила мне, и мы договорились о ее визите. Она пришла и сказала, что мне не следует избавляться от кошки. Что кошка, по ее мнению, мне нужна. Вскоре после этого Перл, как она считает, увидела эту женщину на катке, где та за ней наблюдала…

– Так и было, так и было!

– Может быть. Неважно. В день рождения Перл мы опять с ней столкнулись – на Аппер-стрит, по пути в «Страда».

– Она попалась нам по пути специально, потому что видела дату и время на папиной доске.

– Возможно, Перл, возможно. С ней был молодой человек, это было свидание. Мы немного поболтали, а потом я, придя домой, нашел под спинкой своего дивана ее телефон. Включил его и увидел, что в нем один-единственный номер – мой и я – единственный, с кем она обменивалась сообщениями. – Он замолчал, переводя дух.

– Вот чудеса! – сказала Сьюзи. – Похоже, она…

– Она искала папу, – закончила за нее Перл. – Специально.

– Искала и нашла, – высказалась Кэролайн.

– После чего пропала, – дополнила Сьюзи.

– Она очень, очень хорошенькая, – сказала Перл. – Папа стоял весь красный и говорил смешным голосом.

– Боже! – подал голос Люк. – Разубеди меня! Неужели ты высматриваешь четвертую миссис Вольф? Боже, спаси нас всех!

– Люк! – взмолилась Сьюзи.

– Что?

– Totes inappropes[2], – подсказала Кэт.

– Час от часу не легче! – Люк прижал руку к сердцу. – Лондон превращает людей в кретинов. Умоляю, разубеди меня, что ты сейчас сказала «Totes inappropes»!

– А вот и сказала, – с обиженной гримасой фыркнула Кэт.

– Не узнаю свою сестру, – театральным тоном заявил Люк. – Глупое выражение.

– Это называется «ирония».

– Что-то не заметил.

– В общем, – вмешался Эдриан, – все это неважно. Если Джейн вдруг не объявится и не потребует назад свой телефон, мы так и не узнаем, чего она добивалась.

– Но можно попробовать угадать, чего добивался ты сам, папа.

– Прекрати, Люк! – одернула брата Кэт.

– Просто она была очень приятной, – со вздохом сказал Эдриан.

В разговор вмешался звон дверного колокольчика, и Кэролайн встала.

– Наверное, это Пол, – сказала она.

– Кто такой Пол? – спросил Эдриан.

– Новый мамин дружок, – простонал Отис.

Эдриан с неприятным чувством наблюдал, как его бывшая жена торопится к садовой двери. Теперь он совсем по-другому воспринимал ее платье в цветочек, гладкую кожу, моложавость и оживленность. После того как он от нее ушел, Кэролайн провозглашала принципиальное одиночество и расхваливала достоинства самостоятельной жизни: пустая кровать, отсутствие специфических мужских запахов, лишние ящики в шкафах и аккуратно сложенные полотенца.

– Пол ей не дружок, – сердито возразила Перл.

– Много ты понимаешь! – бросил Отис. – Я видел, как он трогал ее лицо.

Перл вскочила, протянула руку и погладила Отиса по лицу.

– Я дотронулась до твоего лица. Выходит, теперь я твоя подружка?

Отис в ужасе попятился.

– Ты что, Перл? Ты с ума сошла! – Он гневно стер со щеки след прикосновения и ушел к батуту, сердито пиная мяч.

Пол был уже в саду. При виде его Эдриан побелел: Пол был моложе его минимум на десяток лет. Эдриан отвел глаза и машинально затащил к себе на колени Бью – почти как талисман, как оправдание своего пребывания здесь. Ощущая прижавшееся к нему горячее тельце сынишки, Эдриан почувствовал тоску по маленьким доверчивым существам, по ребенку, так и не родившемуся у них с Майей.

– Всем внимание! – раздался звонкий голос Кэролайн. – Пол Уилсон, прошу любить и жаловать. Пол, это мой бывший муж Эдриан, это бывшая жена Эдриана Сьюзи, она специально приехала из Хоу. Это мой пасынок Люк, брат Кэт.

Эдриан встретил Пола Уилсона улыбкой, свидетельствовавшей, как он надеялся, о его полной уверенности в себе. Немного поерзав, Эдриан показал, что встать не может, потому что держит на коленях ребенка.

– Рад знакомству, Пол.

– Так все они – ваши дети? – спросил Пол, изобразив на приятном лице притворный ужас.

– Мои. Так мне, по крайней мере, говорят.

– Вы не теряли времени зря, – рассмеялся Пол.

– Это давний проект, – ответил Эдриан, обнимая Бью. – Я приступил к нему в далеком прошлом.

– Боже! – уважительно сказал Пол. – Мне бы надо поторопиться. Мне через год сорок.

Эдриан еле удержался, чтобы не посоветовать Полу «поторопиться» с женщиной помоложе, если целью будет появление детей.

Кэролайн поставила для Пола еще одно раскладное кресло, Люк налил ему в пластмассовый стаканчик шампанского.

– Не могу не восхищаться! – сказал Пол, оглядывая их всех. – Вот так собраться! И никто никого не убивает.

Кэролайн и Сьюзи переглянулись и дружно прыснули.

– Я серьезно. Поделитесь секретом?

– Думаю, секрет нехитрый, – сказала Сьюзи. – Мы друг другу нравимся.

– И всем нам нравится Эдриан, это как-то помогает, – добавила Кэролайн.

– Вау! – Пол удивленно покачал головой. – Вот это рекомендация! Честно говоря, я в свое время знавал распавшиеся семьи. Сам из такой вышел. И ни разу не слыхал, чтобы в них сохранялись хорошие отношения. Такие последствия, что… – Он печально покачал головой. – По словам Кэрри, вы даже в отпуск вместе ездите?

– Стараемся, – сказал Эдриан, почему-то чувствовавший необходимость оправдываться. – Не реже раза в год. Ради детей. Чтобы общались, раз не живут вместе.

– Вау! – повторил Пол. – Впору рехнуться! Поневоле задумаешься, в чем подноготная. Кто владеет куклой вуду. – Он сделал вид, что втыкает в воображаемую куклу иголки, и громко захохотал, чтобы никто не усомнился, что это шутка. Кэролайн предостерегающе сжала ему колено, Эдриан неуверенно посмотрел на него.

– Ну, – сказал он небрежно, – вряд ли вы обнаружите здесь темные тайны. Мы ничего друг от друга не скрываем, вот и все.

Глядя поверх лохматой головы Бью, Эдриан внимательно изучал Пола и Кэролайн. Из трех его жен она всегда была самой красивой. Он привык представлять ее изящную одинокую жизнь в этом волшебном чертоге: вот она подрезает фруктовые деревца, вот выгуливает собачек, вот заботится о семье. Стоило ему вспомнить про собак, как одна из них вылезла из-под стола, где до того спала, и сонно побрела к Полу и Кэролайн. Пол протянул руку, собака завиляла хвостом. Эдриан ждал, что Кэролайн позовет собаку – она купила двух щенков два года назад и называла их «заменой мужу». Она баловала их, как детей, и постоянно говорила о них, как о людях; но сейчас она собаку не замечала. Она смотрела на Пола, напрягшись всем телом, словно окаменев.

Эдриан уставился в макушку Бью, сообразив, что он здесь не единственный, кто готов двигаться дальше.


Когда спустя несколько часов Эдриан вернулся домой, его в который раз удручило собственное жилище. Солнце зашло, перед уходом он не оставил включенных светильников, и теперь все четыре комнаты тонули во тьме. У его ног возникла, как мрачное привидение, кошка. Он нагнулся и погладил ее – чистый альтруизм, не более того. Она благодарно изогнулась, соскучившись по ласке. Эдриан вздохнул. При нескольких включенных лампах квартира не стала менее сырой и по-прежнему навевала чувство одиночества. Он налил бокал вина, опорожнив откупоренную накануне бутылку, и унес его вместе с телефоном Джейн на свой задний дворик (назвать садом четыре квадратных фута бетона за кухонной дверью не поворачивался язык, хотя Эдриан заставил их растениями в горшках).

В воздухе еще сохранилось тепло, но в саду, которому доставалось не более двух часов солнца в день, тянуло сыростью и плесенью. Эдриану вспомнился айлингтонский дом, тамошний избалованный солнцем сад с густой зеленью, детским щебетом и собачьей беготней. Потом – дом Сьюзи в Хоу, милый, украшенный прихотливой резьбой коттедж у самой дороги, набитый мебелью, которую они вместе еще студентами покупали на тогдашних блошиных рынках и в лавках старьевщиков; все это барахло из 60 – 70-х годов теперь стоило сотни фунтов. Он думал про хмурого старшего сына, старающегося скрыть свое недовольство всем на свете, про красавчика Отиса с пухлыми, как от пчелиных укусов, губами. Представлял себе Сьюзи в поношенной садовой одежде, Кэролайн в игривом платьице в цветочек, ее нового молодого любовника. И всех остальных: малыша Бью, мягкое податливое тельце; нахалку Кэт с ее неутолимым аппетитом ко всему вокруг; холодную непроницаемую Перл, такую сосредоточенную и целеустремленную. Всё когда-то принадлежало ему: дома, жены, дети. А теперь он остался ни с чем. Постылая квартира, какая-то кошка, чужой телефон. Почти пять десятилетий он прожил с непоколебимой верой в свои решения. Каждое утро на протяжении почти сорока восьми лет он начинал с мысли: «Я сейчас там, где хочу быть». И вот этому наступил конец. Эдриан не хотел находиться в этой квартире, с этой кошкой, этим телефоном, этим чувством холодного страха. Где-то по пути он сделал неверный выбор – знать бы, где!

Эдриан глотнул вина, посмотрел на кошку, глотнул еще. Потом включил телефон Джейн, как делал раз в несколько дней последние пару месяцев, и испуганно выпрямился – на экране появилась иконка в виде конверта со словами: «У вас одно новое сообщение».

Эдриан кликнул на иконку и прочел:

«Привет, это мама. Пишу просто так. Давно о тебе не слышала. Позвони нам, если сможешь».

Пока он читал эти слова, холодный страх забылся. Он поставил бокал и стал сочинять ответ.

9

Женщина, назвавшаяся Джин, говорила с сильным западным акцентом и шамкала, как беззубая. Она жила буквально за углом, в Тафнелл-парк, и сказала, что охотно выпьет с Эдрианом кофе.

«Рядом со станцией есть одно местечко, там подают приличную овсянку. Не припомню его название».

Эдриан описал круг вокруг станции «Тафнелл-парк», пока не нашел это заведение – малоопрятную забегаловку, которую он видел тысячу раз, но никогда не замечал, под вывеской «Мистер Сандвич».

Женщина по имени Джин сидела за первым от двери столиком. Он понял, что это она, потому что она ела овсянку. И по отсутствию у нее зубов.

– Эдриан? – Она привстала, оказавшись чрезвычайно тощей. На ней был кардиган до колен с рисунком на ацтекский сюжет. Выкрашенные рыжей хной волосы собраны в хвостик.

– Здравствуйте, – сказал Эдриан. – Джин?

– Она самая. Присаживайтесь. Я ничего для вас не заказала, но посоветовала бы овсянку.

Эдриан выдвинул стул с драным виниловым сиденьем и сел.

– Благодарю, я позавтракал. – И все же заказал капучино и сандвич с салатом и яйцом.

– Итак, – начала Джин, шумно собирая остатки каши по краям тарелки, – у вас оказался телефон моей дочери?

– Похоже на то.

– Можно узнать, каким образом?

Эдриан вздохнул.

– Все просто. Ваша дочь зашла ко мне домой взглянуть на кошку, для которой я подыскивал новых владельцев.

– Тифф? Взглянуть на кошку? Вы уверены? Это как-то не в ее стиле. – Она отодвинула пустую тарелку, откинулась на спинку стула, прижала подбородок к груди и уставилась на него усталыми карими глазами, засунув руки в карманы кардигана.

– Тифф?

– Ну, да. Ее зовут Тиффи.

– Тиффи?

– Полностью – Тиффани.

– Тиффани… – С этим требовалось освоиться. Женщина, побывавшая у него дома, совсем не походила ни на Тифф, ни на Тиффи, ни на Тиффани.

– Точнее, Тиффани Мелани Мартин. Хотя, выйдя замуж, она могла поменять имя.

– На какое?

Джин пожала плечами.

– Понятия не имею. Меня не пригласили.

– Ну да…

– А что? Как она вам представилась?

– Джейн.

– Джейн! Именно так женщина и назовет себя, если захочет соврать. Что еще за затея? – Она возмущенно засопела и наклонилась над столом. – Чтоб вы знали, мы с Тиффани на ножах. Я была не лучшей в мире матерью. То есть, по правде говоря, вообще никакой матерью не была. Она выросла в приюте. Я не видела ее с восьми лет до двадцати шести. – Она шмыгнула носом и опять выпрямилась. – Вот так-то. Мы с ней скорее чужие, а не мать и дочь.

Эдриан уставился на принесенный сандвич: радиоактивно-желтый желток, толстый белый хлеб, крупно нарезанные огурец и помидор, много салатной заправки.

– Когда вы виделись в последний раз?

– Где-то с год назад. Она пришла поздравить брата с днем рождения, ему исполнилось четыре года. Выходит, дело было в июле.

Эдриан не подал виду, что поражен услышанным: Джин оказалась достаточно молодой, чтобы быть матерью четырехлетнего ребенка. Он уже дал Джин лет 55–60 и теперь не знал, что подумать.

– С тех пор вы не общались? Например, недавно?

– Нет. – Она помотала головой и хохотнула, как будто услышала что-то невообразимое. – У нас с ней так не заведено. Это сообщение я ей вчера отправила потому, что мне стало стыдно. Все-таки уже почти год не виделись.

– Что у нее происходило в вашу последнюю встречу? Она была замужем?

Джин отвлеклась, чтобы заказать чаю.

– Замужем. Недавно вышла. Вроде бы была всем довольна. Принесла Гарри хороший подарок, типа компьютера, небось стоил уйму денег. Загорелая такая, только вернулась из свадебного путешествия. Где она была? Мальдивы? Мальта? Что-то на «м». Да… – Она вздохнула и уставилась в пространство.

Эдриан помолчал, соображая, уместно ли произнести то, что просилось у него с языка.

– Мне она не показалась замужней женщиной. Кольца я не увидел. Не то чтобы специально смотрел, но как-то не заметил. А когда я встретил ее в третий раз, то… – Он помялся. – У нее было свидание.

Джин захохотала, потом закашлялась, прижав к груди руку.

– Вы уж простите, дурацкий кашель! Это вы верно подметили. Какая из нее жена?

Эдриан убрал краем салфетки салатную заправку из уголка рта и спросил:

– У вас есть ее адрес? Может, номер телефона?

– Ничего нет. – Джин медленно покачала головой. – Только этот номер. – Она кивком указала на телефон. – Вот и все. Ну, – продолжила она, возвращаясь в настоящее время, – как она? Как выглядела? Когда вы ее видели?

– Я видел ее всего пару раз, мы совершенно незнакомы. Я не знаю, как она обычно выглядит. Она показалась мне нормальным человеком, счастливым, если хотите.

Джин одобрительно кивнула.

– А выглядела-то как? Хорошо?

– Пожалуй, да. Хорошо одета, ухоженная, длинные светлые волосы.

– Нет-нет, это вы бросьте. Какая из Тиффи блондинка? Никогда такого не бывало!

– Может, перекрасилась?

– Неужели? – Она поежилась. – Не могу представить. – Казалось, она испытала легкий ужас. – Разве волосы типа афро можно толком осветлить? Получилась бы желтизна, как яйцо в вашем сандвиче.

Эдриан заморгал.

– Что?! То есть как «афро»?

– Как у Тиффи. Курчавые, в мелких завитках.

– У женщины, с которой я знаком, волосы не такие. Она блондинка с прямыми волосами.

– Значит, она их выпрямила! Такой я бы ее даже не узнала!

– Знаете, девушка, о которой я говорю, не чернокожая. Она белая.

– Тиффи светлая, кофе с молоком. Папаша у нее был мулат, так что ее не назовешь темнокожей.

– Послушайте, она белая и голубоглазая! Один глаз с золотыми крапинками.

Джин покачала головой и выпятила губы.

– Ну, нет. Нет уж! Мы говорим о разных девушках. Ничего общего. Получается, у вашей откуда-то взялся телефон моей. Скорее всего, она его стащила. – Джин шмыгнула носом и понимающе ухмыльнулась, довольная своей версией.

Эдриан собирался ответить: «Нет, эта женщина не воровка. Такие стильные женщины не воруют телефоны». Но вовремя вспомнил, как, выйдя от него в первый раз, она достала из модной сумочки сигареты и прикурила, по-мужски загораживая ладонями огонек. Поэтому он всего лишь улыбнулся и сказал:

– Может, и так.

Уже через несколько секунд он встал, чтобы уйти.

– Кстати, вы сказали, что ваша дочь Тиффи выросла в приюте. Где это? В Лондоне?

– Нет, в Саутгемптоне. Там, где она родилась. Там я и с ее отцом познакомилась. Ее забрали туда восьмилетней. Забавно, теперь я этого даже представить не могу. Теперь, когда у меня есть Гарри… – Джин приросла взглядом к какой-то точке за окном. – Не могу представить, как я ее отпустила. – Джин враждебно глянула на Эдриана, как будто он ее в чем-то обвинил. – Слишком молода была тогда, в этом все дело. Ветер в голове. Теперь я все делаю правильно. Я родила Гарри в сорок лет. И теперь уж не наломаю дров, слышите?

Видя, как она злится, Эдриан решил закончить встречу, не дав ей перерасти в стычку. Он улыбнулся женщине, заплатил на свой сандвич и за ее овсянку и ушел домой.

10

Кэт натянула на себя рейтузы для бега трусцой и узкую майку, завязала темные волосы в тугой хвост и недовольно уставилась на себя в зеркало. Нанесла своему изображению несколько шутливых ударов кулаками, потом попыталась отвесить себе пинок и засмеялась: ну и дура! Стала рассматривать себя сзади. Рейтузы были с низкой талией и с надписью «HOT»[3] на ягодицах. То еще старье, зато единственная ее одежда, которую можно было назвать спортивной. Не хватало тратиться на тряпки для занятия спортом! Она критически разглядывала свою фигуру, на которой каждый день добавлялось жира, лишние складки между лифчиком и подмышками, выпуклый живот – ее на днях даже спросили, не беременна ли она, жирные ляжки. Она со вздохом решила, что все это надо любить, иначе придется сесть на диету. А диета заставит ее забыть про рейтузы с надписью «HOT» на заднице.

Ей предстояли третьи по счету курсы кикбоксинга за три недели. Тело ныло, внутри все горело при каждом приседании. В районе Хайгейт обнаружилось удивительно много курсов кикбоксинга – целых шесть, все в разных местах и с разным расписанием. Последние два захода не принесли ничего, кроме осознания собственной нетренированности. Никаких женщин с разноцветными глазами, никаких Джейн, никаких Тиффи. Четыре класса впереди, но два уже позади, а значит, конец с каждой неделей все ближе.

Напоследок она еще разок лягнула свое обескураживающее отражение, проверила, лежат ли в рюкзаке проездной билет и дезодорант, накрасилась и поехала в Хайгейт.


Занятия проходили в местном культурно-спортивном центре, построенном в глубине крупного поместья. Подходящее место для освоения боевых искусств, подумала Кэт, поправляя на плече рюкзак. Ей навстречу шла вразвалку группа парней в мешковатых штанах. Кэт прикинулась девушкой, выросшей в поместье, а не в коттедже в Хоу. Четверо парней сначала расступились, пропуская ее, потом оглянулись, чтобы, оглядев ее фигуру, одобрительно зацокать языками и поскалить зубы.

– Горячая штучка! – крикнул один, сумевший сложить буквы у нее на заду. – В точку! Можно обжечься!

Кэт обернулась и сказала:

– Я вам в матери гожусь.

– Это точно, если твой дружок был педофилом.

Парни загоготали, Кэт тоже усмехнулась. Уходила она, пятясь и задрав средний палец руки, хотя и считала этот жест неприлично уличным. Парни слали ей в ответ воздушные поцелуи. Она улыбнулась, полная любви к собственному телу, отвернулась от парней – и чуть не налетела на блондинку со спортивной сумкой.

– Простите!

– Ничего страшного, – сказала женщина.

Кэт посмотрела на нее с любопытством. В ней было что-то необычное, что-то знакомое. Потом Кэт ахнула: один глаз у женщины был голубой, другой – голубой с янтарем.

– Джейн? – испуганно спросила она.

– Извините?

– Вы Джейн?

– Нет, – ответила женщина. – Очень жаль, но меня зовут… меня зовут Аманда.

– О!.. Тогда ладно. Простите, – сказала Кэт. – Вы идете на занятие по кикбоксингу?

Женщина посмотрела на Кэт, потом на спортзал у себя за спиной, передвинула свой рюкзак так, чтобы Кэт его не видела, откашлялась и ответила:

– Нет-нет, не туда.

И зашагала прочь. Кэт постояла на месте, провожая ее взглядом. Она разрывалась между взаимоисключающими побуждениями: догнать эту женщину и крикнуть ей в лицо, что она, конечно, Джейн, зачем врать, и остаться стоять, отпустив эту ни в чем не виноватую Аманду – пусть себе идет, куда хочет. Потом на ум пришло промежуточное решение: пойти за ней на приличном расстоянии. Одета Кэт была как раз для такого занятия. Она набрала на мобильном номер отца и на ходу приложила телефон к уху.

– Папа, – сказала она шепотом, – я ее нашла! Иду за ней!

– Кого нашла?

– Джейн, кого же еще? Она подходила к спортзалу, где занимаются кикбоксингом. Я с ней столкнулась. У нее как раз такие глаза, как ты говорил. Она назвалась Амандой, но это она, я уверена!

– Где ты сейчас?

– Сама не знаю. В каком-то поместье в Хайгейте. – Она приближалась к уже знакомой ей стайке подростков. Один из них улыбнулся ей и крикнул:

– Ее к нам тянет! Подойди, давай поговорим! Иди сюда, горячая штучка!

Она тоже улыбнулась и виновато помахала им, они проводили ее улюлюканьем.

– Кто это был?

– Так, мальчишки.

– Слушай, Кэт, будь осторожнее!

– Они молокососы, папа. Я тебе позвоню, когда выясню, куда она идет.

Кэт пошла туда же, куда блондинка: через поместье и через железные ворота на Арчуэй-роуд. Потом женщина перешла на бег, не обращая внимания на болтающийся за спиной рюкзак. Сначала Кэт подумала, что она убегает от нее, потом увидела, что она спешит к автобусу, в который уже входил последний пассажир из очереди. Кэт дотронулась до своего проездного и тоже побежала. Привычки бегать у нее не было, она предпочитала упустить поезд или автобус, но не превращаться в студень на ножках, но сейчас ей было не до впечатления, которое она производит на чужих людей. К тому же на ней был спортивный бюстгальтер. Она увидела, как блондинка прыгает на ступеньку автобуса, как водитель готовится закрыть дверь, и поднажала. На бегу Кэт чувствовала, как неприлично прыгают ягодицы. Вся надежда была на то, чтобы встретиться глазами с водителем. Но поздно, двери с шипением сложились, лязгнула передача, и на остановке ей достался только тошнотворный дымный выхлоп и зрелище быстро удаляющегося по своей полосе автобуса.

11

Через несколько дней после встречи с Джин, в выходной, Эдриану позвонила из Хоу Сьюзи.

– Дорогой! – начала она. Он не помнил, чтобы Сьюзи когда-либо звала его по имени. – Мне надо с тобой поговорить. Ты сегодня свободен? Для разговора?

Он поставил чашку с кофе на стол.

– Да, конечно. Что случилось?

– Лучше не по телефону, дорогой. Ты не мог бы подъехать? Домой? – Обе его бывшие жены называли свои жилища «домом», как будто для него никакого другого дома не существовало.

– Сегодня?

– Будь так добр. Если можешь. Если нужно, можешь взять с собой кого-то из детей.

– Нет, в этот выходной они не со мной. Я налегке.

– Отлично. Когда приедешь?

Эдриан прикинул время и свою степень готовности и ответил:

– Могу выйти где-то через полчаса. Собственно, могу даже прямо сейчас.

– Тем лучше. Спасибо, дорогой, ты молодец. Увидимся через пару часов.


…Эдриан подошел с букетом сирени к дому в Хоу как раз перед ланчем. Небо над головой было голубое, лучи высоко вскарабкавшегося солнца отражались от оштукатуренных домов и от галечного пляжа. Переехать сюда было идеей Сьюзи. Она была, как и Эдриан, уроженкой Лондона, но, в отличие от него, не имела эмоциональной привязанности к городу и, прожив три года в университете Суссекса, уже не смогла к нему привыкнуть. Узнав, что беременна, она дважды в неделю ездила тайком в Брайтон и просмотрела больше тридцати вариантов. В один прекрасный день, уже на седьмом месяце, потащила Эдриана на побережье, на «ланч с друзьями», выманила его из брайтонского дома их друзей, привела на берег моря, в Хоу, и указала на маленький коттедж времен короля Эдуарда – там они и прожили следующее десятилетие. Теперь Эдриан испытывал к этому месту смешанные чувства. Здесь он стал отцом, современным молодым папашей, здесь таскал своих толстых детишек на пляж на собственном брюхе, в слинге, возил их, пригибаясь от ветра, в ясли и к нянькам. Здесь началась его взрослая жизнь. И здесь же он стал задыхаться, здесь почувствовал свою неуклюжесть. Здесь каждое утро просыпался с мыслью: когда же кончилось веселье? Зачем я вязну в пеленках, зачем живу с дурно одевающейся чокнутой, называющей меня «папочка»? И куда подевался Лондон? Да, почти все десять лет, прожитых в Хоу, Эдриан грезил о Лондоне. И до сих пор не разобрался, влюбился ли в Кэролайн в возрасте 35 лет или попросту ухватился за шанс вернуться в любимый город.

И все же, думал он, сворачивая за знакомый угол и подходя к дому, где когда-то жил, то было во многих отношениях золотое время. Ему трудно было без чувства изумления и трепета оглянуться на первые годы жизни с детьми. Да и домик был очаровательный, лучше всех остальных на улице. Эдриан помедлил, любуясь тем, что натворила Сьюзи в саду перед домом: маленьким цветником посередине, клумбами с колокольчиками и амариллисом по бокам, роскошно разросшимся на весь фасад, вовсю цветущим ракитником.

– Дорогой! – Сьюзи встретила его на пороге в выцветшем сарафане, в старых босоножках, в платке поверх седеющих волос. Когда они познакомились, Сьюзи была великолепной и смахивала на манекенщицу. Эдриану хотелось к ней прикасаться, чтобы убеждаться, что она состоит из плоти и крови. Но ее всегда тяготила собственная безупречная красота, и, прожив с Эдрианом всего несколько недель, она начала ее скрывать. Она спокойно принимала то, что дурнеет от беременностей и деторождения, и чувствовала себя счастливее теперь, войдя в средние лета, когда волосы утратили былой сочный цвет, чудесная кожа на лице пошла морщинами и вся она как бы осела, как запаянный пакетик с рисом, пробитый ножом.

Сьюзи с преувеличенной благодарностью приняла сирень и повела Эдриана в комнату в глубине дома, которую они всегда звали «солнечной», даже когда было темно.

К его приходу Сьюзи приготовила чай и накрошила фруктовый салат. За распахнутыми дверями благоухал цветением поздней весны задний сад, тоже поражавший вкусом планировки. Когда они со Сьюзи расстались, все советовали Эдриану продать дом и разделить деньги пополам. Забрать то, что принадлежало ему по праву. И хотя Сьюзи созналась, что в последний год их брака ухитрилась переспать с половиной Хоу, произошло это только потому, что ее забросил муж: он был слишком занят фантазиями о недосягаемой белокурой оформительнице витрин из Айлингтона по имени Кэролайн, чтобы обращать внимание на жену. Его остановил сад. Сад Сьюзи. Его Эдриан забрать у нее не мог. Поэтому они с Кэролайн два года снимали жилье и копили на свое, называя себя «самыми зрелыми в городе квартиросъемщиками».

– Где Люк? – спросил он.

– Бог его знает, – ответила Сьюзи, разливая чай. – Я его целую неделю не видела. О нем мне и надо с тобой поговорить. О нем и о тебе самом. После дня рождения Кэт и Кэролайн я много думаю о тебе. Ты меня беспокоишь.

Эдриан перестал накладывать себе фруктовый салат и застонал.

– Господи, Сьюзи! Пожалуйста, не надо. Не выношу, когда обо мне беспокоятся.

– Чепуха! – Она отняла у Эдриана ложку и стала накладывать фруктовый салат себе. – Ты уже взрослый мальчик. Взрослым нравится беспокоить других.

– Вот здесь ты всегда ошибалась. Я действительно терпеть этого не могу. Да, я взрослый, поэтому вполне могу сам о себе позаботиться.

– Гм… – отозвалась Сьюзи. Эдриан совершенно ее не убедил. – В общем, нравится тебе это или нет, я за тебя тревожусь. Ты исхудал.

– Я всегда был худым.

– И глаза потухли.

Он опять застонал.

– Может, перейдем к Люку?

– Нет! – отрезала Сьюзи. – Я хочу говорить о тебе. Что происходит, Эдриан? Ты в трауре, это понятно. Но, думаю, дело не только в этом.

– Честное слово, я понятия не имею, о чем ты, Сьюзи.

– Значит, так. Ты перестал звонить. Раньше ты всегда звонил. Кэт говорит, что ты рассеянный и вообще какой-то чудной. Люк говорит, что уже не помнит, как ты выглядишь. Неужели все дело в нем, в новом мужчине Кэролайн?

– Что?!

– Я видела, как ты прореагировал на его появление. Весь сжался. – Она показала руками, как он сжался.

– Прямо так?

– Да. У тебя был опустошенный вид.

– Надо же, я и не знал.

– Не переживай, дорогой, я не думаю, что это у них надолго.

– Мне все равно, Сьюзи. Мне нет дела, надолго это или нет.

Она окинула его скептическим взглядом.

– У тебя нет этого опыта. Тебе еще не приходилось отказываться от женщин. Ты всегда держал их вот так. – Она сделала тот же жест. – В неизменном состоянии. Ты сам их оставлял. Даже Майю.

При упоминании Майи Эдриан вздрогнул.

– Прости, дорогой, но это так. Тебе удавалось уходить в будущее, зная, что прошлое будет таким, каким ты его оставил. Ты сам выбирал, когда его оставить.

– С Майей было не так, – огрызнулся он.

– Нет-нет. Конечно, нет. Но ваше с ней прошлое тоже не изменится.

– Господи, Сьюзи, ты представить не можешь, что я пережил за последние месяцы. Как мне досталось.

– Нет, не могу. Мне не приходилось так терять людей. Но я знаю, что это для тебя что-то новенькое – бойфренд Кэролайн. Ты потерял Майю, а тут еще это. Знаю, что тебе не с кем поговорить. Жены всегда были твоими лучшими друзьями.

Эдриан вздохнул. С этим было глупо спорить.

– В общем, – сказала она, наколов на вилку ломтик ананаса, – это, конечно, неумно с моей стороны и, может, ни к чему, потому что мы давно друг от друга отдалились, но ты можешь поговорить со мной, если тебе тяжело.

Эдриан посмотрел на Сьюзи. Она улыбалась ему тепло и искренне. На мгновение он увидел ее той прежней красавицей с восковой кожей, заворожившей его почти тридцать лет назад; девушкой, с которой он лежал ночью на пляже, разглядывая в звездном небе созвездия; девушкой, с которой он сидел теплыми летними вечерами перед пабами, пил пиво, чувствовал прикосновение ее ноги под столом; девушкой, с которой он расписался в дешевом костюме, взятом напрокат в мэрии Кэмдена, почти в теперешнем возрасте их сына.

– Спасибо, – сказал Эдриан, – очень благородно с твоей стороны.

– А как же! Но ты этого заслуживаешь. Ты хороший человек. В сущности, хороший. За тобой нужен присмотр. Ты совсем один.

– Ты тоже.

– Я тоже. Но я с этим справляюсь, а ты нет. – Она захохотала, показывая давно не леченные зубы. Эдриан тоже из приличия хохотнул.

– А та девушка? – спросила она. – Ты рассказывал нам о ней у Кэролайн.

– Другая девушка не может стать ответом на все вопросы.

– Для тебя может, дорогой, – рассмеялась она.

– Честно говоря, такие неуловимые особы, как она, мне еще не встречались. Выяснилось, что мобильный телефон, который она забыла у меня в квартире, принадлежал девушке-мулатке по имени Тиффани.

– И это, как я понимаю, не…

– Нет, это разные люди. Сегодня утром Кэт выследила ее перед занятием по кикбоксингу в Хайгейте, но она назвалась вымышленным именем и сбежала. Вот так. Тупик.

– Что было бы, если бы ты ее нашел? Завел бы четвертую миссис Вольф?

Эдриан откинулся в плетеном кресле, вспоминая неодобрительные речи обеих своих дочерей.

– Нет-нет, это исключено. Во всяком случае, на долгое время.

Сьюзи поставила на стол пустую тарелку.

– Ладно, – сказала она, – предоставь это судьбе. Если судьбе будет угодно, ты ее найдешь. Мне не терпится узнать, чем ты ее заинтересовал. Поразительно! Жду не дождусь, чтобы ты мне рассказал.

– Да уж… – Эдриан посмотрел на чудесный сад Сьюзи. Там теснились признаки былого, звучало эхо детских криков, воплей при нырянии в ледяной пруд, стука перелетавшего через сетку мяча, виделись полурастаявшие снеговики, барбекю, затягивавшиеся до утра, неудачные попытки хождения на руках, песок в пластмассовом корыте, заполнившемся за годы сломанными игрушками и опавшими листьями. Сад по-прежнему был полон энергии, прятавшейся среди аккуратных кустиков и клумб.

– Тут сразу несколько историй, – начал он, переводя взгляд на Сьюзи. – Она выросла в приюте – я про девушку, чей телефон попал ко мне, про Тиффани. Я встречался с ее матерью. Они не виделись с ее восьми лет до двадцати шести. Теперь эта Тиффани замужем. А мать даже не знает ее фамилии. Где она живет, тоже не знает. Представляешь, Сьюзи? Нет, серьезно. Рожать детей и совершенно о них не заботиться…

Сьюзи посмотрела на него задумчиво, как будто собралась высказать глубокую мысль. Но вместо глубокой мысли только покачала головой.

– Нет, не представляю… Кстати, о детях. Твой старший…

– Да, давай про Люка. Что с ним?

– Из-за этого я тебя и позвала. С Люком не происходит ровным счетом ничего, в том-то и дело. Он никак себя не найдет. То в одном магазине поработает, то в другом и нигде не задерживается. Уже больше года у него нет девушки. Дома я запретила ему пользоваться Интернетом, потому что у него нет никаких других занятий. А теперь я вообще не понимаю, чем он весь день занят. Может, в кафе сидит, может, смотрит на себя в зеркало… – Она взъерошила себе волосы. – Помнишь, мы мечтали, что Люк станет премьер-министром? Он был таким сосредоточенным, таким упорным. А теперь… – Она прервалась, обдумывая, что сказать дальше. – Слушай, мне нужно твое участие. Сама я дальше так не могу. Дошла до предела и уперлась в стену. Хочу отправить его в Лондон. Пусть поживет у тебя.

– А малыши? У меня нет места…

– Я обсудила это с Кэролайн. Она сказала, что ты можешь приезжать на выходные к детям в Айлингтон, а она… – Сьюзи тревожно взглянула на него. – Она будет уезжать к этому мужчине, забыла, как его зовут…

У Эдриана сперло дыхание. У него за спиной манипулировали его жизнью. Этот его визит к Сьюзи был придуман не просто так, не в последнюю минуту.

– Что такого я могу сделать для Люка, чего не вышло у тебя?

– Он хотя бы поменяет обстановку. Может, ты возьмешь его на работу.

– На работу?

– Да. Устроишь его к себе в фирму. Хотя бы на какое-нибудь местечко.

– Господи! – Эдриан потер лицо ладонями, вспоминая, как сын смотрел на него в саду у Кэролайн, в их последнюю встречу, пустоту у него в глазах. Потом вспомнил беззубую Джин, всасывавшую овсянку в кафе «Мистер Сандвич», ее слова: «Мы с ней скорее чужие, а не мать и дочь». Эдриан вдруг почувствовал сильную усталость.

– Да, – сказал он. – Конечно. Только как это устроить?

– Отправь ему мейл. Это единственный способ до него достучаться. Я помогу. Можно прямо сейчас, вместе, если не возражаешь.

Эдриан улыбнулся, вспомнив 19-летнюю Сьюзи, покорившую его когда-то.

– Давай, – согласился он. – Я не тороплюсь. Прямо сейчас и отправим.


Раз уж он оказался на побережье, а день так и так пошел наперекосяк, Эдриан взял машину Сьюзи (собственно, это была его машина, застрахованная на его имя) и поехал в Саутгемптон. Раньше на неделе он уже навел кое-какие справки и узнал номера телефонов, просто был слишком занят на работе. Оказалось, что в Саутгемптоне всего один приют, называется «Уайт Тауэрс Касл». Эдриан ввел в смартфон почтовый индекс и поехал. Сьюзи снабдила его в дорогу бутылкой органического лимонада и сандвичем с ростбифом.

Особых надежд Эдриан не питал. В мире, где превыше всего ставятся интересы детей, никто не снабдит его полезными сведениями. Но дело было в субботу, сияло солнце, и ему, такому одинокому и жалкому, все равно нечем было больше заняться.


Приют оказался причудливым сооружением, с виду настоящим замком с амбразурами и башнями, густо вымазанным горчичной краской. Тяжелые деревянные двери сверкали лаком, повсюду торчали камеры наблюдения, поглядывавшие на Эдриана с сильным подозрением. Он объяснил свое дело, и женщина, назвавшаяся Шин, отперла дверь. Он прошел следом за ней в комнатушку с табличкой «Офис» и сел, как было предложено, перед узким столом. Шин уселась напротив него и проговорила:

– Итак, Тиффи.

– Вы ее помните?

– Да, помню. Я здесь с двадцати одного года. За мои грехи.

– Как я уже говорил, я с Тиффи незнаком. Но у меня есть ее телефон. Еще я встречался с ее матерью.

Шин приподняла брови.

– Вот как? Это больше, чем удалось всем нам.

– Понимаю, – сказал Эдриан. – Я не знаю, что вам разрешено, а что нет, но хочу спросить: вы можете как-нибудь связаться с Тиффи? В том случае, если еще поддерживаете с ней связь. Сообщите ей, что у меня ее телефон. Пусть скажет, что мне с ним делать.

Эдриан еще не договорил, а Шин уже нажимала на клавиши компьютера.

– Я рада любой возможности поболтать с моими бывшими воспитанницами, – сказала она, впервые улыбнувшись. – Посмотрим… Да, у нас есть от нее новости. Она вышла замуж, – сказала Шин скорее самой себе, снова улыбаясь. – Чудесно! Попробуем-ка вот этот номер…

Вскоре она посмотрела на Эдриана и кивнула.

– Здравствуй, Тиффани, – заговорила она. – Это Шин из «Уйат Тауэрс». Как ты, милая? Я в порядке. У нас все хорошо. Слыхала, ты вышла замуж? Отлично! Очень рада за тебя, поздравляю! Послушай, ко мне пришел человек, назвавшийся Эдрианом. Он говорит, что у него твой телефон. Одна женщина оставила его у него в квартире. Тебе это о чем-то говорит?

Голос на другом конце задал какой-то вопрос, и Шин покосилась на Эдриана.

– Она спрашивает, откуда вы знаете, что телефон ее?

– На него позвонила ее мать. Вернее, прислала эсэмэс для нее, для Тиффи. Я с ней встретился. С ее матерью.

– Он говорит, на него звонила твоя мать. Да… Какая мать? – обратилась Шин к Эдриану. – У нее их две: биологическая и приемная.

– Джин, – сказал Эдриан. – Без зубов.

– Джин, – повторила Шин, – без зубов. Хорошо. Как мне поступить, милая? Дать Эдриану твой номер? Разберешься с ним сама? Или послать его номер тебе? А может, сама заглянешь к нам, повидаешься со всеми и заодно заберешь телефон? – Она улыбнулась, потом посерьезнела. – Нет, конечно. Понятно. Сейчас. Она хочет с вами поговорить. – И Шин протянула трубку Эдриану.

– Привет! – раздался веселый голос. – Эдриан! Как странно! Я про свой телефон. Вряд ли он мой. Уверена, он рабочий. Раньше я работала в агентстве недвижимости. Когда увольняешься, такой телефон полагается возвращать. Вспомнила, я дала его номер матери, чтобы она не могла мне звонить, когда захочет. Я уже знала, что уволюсь. Скажите, как выглядела женщина, которая оставила телефон у вас дома?

– Высокая блондинка, стильная, глаза разного цвета.

– Нет. Я подумала, может, эта та, которая сменила меня в агентстве? Но та – азиатка.

– Вдруг она сменила азиатку? Если она новенькая, то понятно, почему в телефоне нет ни одного номера.

– Да, но если бы телефон по-прежнему принадлежал агентству, то звонил бы без передышки. Нет, скорее, эта Джейн его стянула.

– Может, нашла?

– Или нашла. Но я все равно не прочь получить его назад. Вдруг мать опять захочет мне позвонить? – На том конце помолчали. – Как она?

– Она…

– Лучше не отвечайте. На самом деле мне все равно. Достаточно того, что она жива. Вы не могли бы оставить телефон Шин? Она бы мне его переслала.

– Как хотите. На всякий случай, где вы живете?

– Южный Лондон. Но пускай лучше Шин мне его отправит. Я ужасно занята, так будет проще.

– Конечно, – сказал Эдриан. – Но я все-таки дам Шин свой номер. Вдруг возникнут какие-то сложности? Простите, пока вы не разъединились, я спрошу: как называлось агентство, где вы работали? То, которому вы вернули телефон?

– Что-то и «Кросс»… Вспомнила: «Бакстер энд Кросс Экшн». На Хай-стрит. А зачем вам?

– Сам не знаю. Та женщина, с вашим телефоном… Она выслеживала меня, меня и мою семью. Хочу выяснить, кто она такая. Надо хоть с чего-то начать.

Он с неожиданной грустью отдал телефон Шин. Лопнула последняя ниточка, связывавшая его с Джейн.

Все кончено. А что «все», собственно? Чувство надежды, ощущение, что его жизненный путь еще не закончен, что на дороге его ждет еще одна развилка. Теперь дорогу перегородила стена. Его опять отбросило в момент смерти Майи, он был обречен проживать его раз за разом, пока не сойдет с ума.

12

Люк переехал к Эдриану через три недели после беседы родителей в Хоу. Стоял июнь, был первый по-настоящему жаркий день в году. Люк вылез из машины Сьюзи в коротких шортах, в узкой майке, в отражающих солнце очках.

– Крутой вид!

– Ты хотел сказать, что я смахиваю на гея? – спросил Люк, вынимая из машины сумку с вещами.

– Нет, мне на ум пришли модники двадцатых годов с трубками и в теннисных туфлях.

– Мода есть мода, папа. Мужчинам в наше время можно выглядеть изящно.

– Ты добился своего: изящество налицо.

Люк ухмыльнулся и открыл багажник. Из машины вышла Сьюзи в широком пурпурном платье и обняла Эдриана.

– Здравствуй, дорогой. Спасибо. Правда, я тебе очень благодарна. Не могу выразить, как я это ценю.

– Никаких проблем, – пробормотал он, морщась от ее волос.

Люк выглядел немного шокированным – так всегда бывало, когда он попадал в скромную квартирку Эдриана.

– Знаешь, – сказал он, – всякий раз, бывая здесь, я вспоминаю, что ты не такой уж гад.

– Как прикажешь это понимать?

Люк опустил на пол свою сумку и плюхнулся на диван. Сняв с шортов клок кошачьей шерсти, он бросил его на пол.

– Я на твоем месте вышвырнул бы Кэролайн из особняка и купил себе достойное жилье. Выходит, ты лучше меня.

Сьюзи села в кресло. Эдриан переводил взгляд с нее на сына, чувствуя себя не совсем в своей тарелке от их присутствия здесь в это душное июньское утро. Он встретил высказывание Люка недоуменным покачиванием головы, потом сложил ладони.

– Чай, кофе, вода, пиво?

Спустя минуту, взяв из протянутой отцовской руки холодную бутылку с пивом, Люк спросил:

– Интересно, как все это будет выглядеть?

Эдриан сел на диван и ответил:

– Начнем со спокойного уик-энда. Поужинаем с Кэт. Завтра поедем в Дерби, там у Перл соревнование.

– Дерби? – фыркнул Люк.

– Да, Дерби. Добро пожаловать в мой мир.

– Мне не обязательно так уж погружаться в твой мир. Я, пожалуй, воздержусь, благодарю.

– Нет, – твердо сказал Эдриан. – Я обещал Перл, что ты будешь, значит, изволь быть.

Люк пожал плечами.

– Как скажешь.

– А утром в понедельник мы приступаем к работе. Я пристроил тебя в архив. Всего на месяц, дальше видно будет.

– Ммм… – простонал Люк. – Отлично! Старые бумажки? Потрясающе!

Эдриан сурово смотрел на сына. Самый болтливый из его детей, тот, который вечно вертелся, молотил языком, о чем-то думал, что-то делал. Они даже проверяли его на синдром дефицита внимания, но психолог их успокоил: «Все в порядке, он просто счастлив». Больше трех лет Люк оставался единственным ребенком Эдриана. Солнечным, волшебным центром его вселенной. Теперь Люк превратился в молодого человека малость не от мира сего, злого на язык, неспособного смотреть отцу в глаза.

Сьюзи уехала примерно через час, и Эдриан решил, что есть только один способ занять предстоящий им обоим долгий день – отправиться в паб.


Эдриан часто представлял себе, как будет ходить в паб с сыновьями, когда они вырастут. Люк был в детстве крепышом, и Эдриан мечтал, как они ввалятся вдвоем в паб, закажут две пинты, станут смотреть футбол или обсуждать новую работу или девушку – спокойный парень, весь в отца, и сам отец тоже само спокойствие…

Вместо этого он вошел в паб с таким чувством, словно его спутник – молодой Кеннет Уильямс[4]. Внутреннее убранство выбранного Эдрианом паба явно пришлось Люку не по вкусу, и он вел себя так, будто боялся нападения – не то людей, не то блох.

– Итак, сынок, – начал Эдриан, зная, что Люк поежится от этого вступления. Люк ожидания оправдал. – Что вообще происходит?

– Нет, так не пойдет, – сказал Люк. – Ты думаешь, что достаточно спросить, как дела, чтобы я расчувствовался: «Ах, папочка, я так рад, что ты спрашиваешь! Наконец-то я могу выложить все как на духу!»

– Ладно. А как надо?

– Сам не знаю, – буркнул сын. – Придумай. Это же была твоя идея.

– Скорее это была идея твоей матери.

– Пусть. Ваша общая идея. Но не моя. Мне было и так хорошо.

– У меня создалось другое впечатление. Со слов твоей матери.

Люк пожал плечами и взял свой джин с тоником.

– Если уже на то пошло, – не выдержал Эдриан, – мне тоже было хорошо и так.

– Да уж, ты после смерти Майи пребывал в состоянии необузданного экзистенциального блаженства. Этого нельзя было не заметить.

– Нехорошо с твоей стороны, Люк.

– Просто не надо изображать, что я здесь единственный с проблемой отношений.

– Как это понимать?

– Так и понимать: речь о тебе. Ты был лучшим на свете отцом. До смерти Майи.

У Эдриана было такое чувство, что его в солнечное сплетение лягнул копытом мул. Услышанные слова были мягкими, как будто их произнес маленький мальчик, и одновременно твердыми, как сталь. Они причинили ему сильную боль.

– Господи… – прошептал Эдриан.

– А ты как думал? Ты не виноват. Конечно, не виноват. Ты же ее не убивал. Но результат… Не знаю, такое впечатление, что вместе с ней умер ты прежний.

– Как это? Я думал…

– Знаю. Ты думал, что все делаешь правильно. Я знаю про твою «Доску гармонии». Ты якобы никогда ничего не забываешь. Но помнить о тех или иных вещах – не одно и то же, что быть к ним неравнодушным.

– Боже всемогущий! Какое еще равнодушие? Как ты можешь называть меня равнодушным? Я только и делаю, что болею за всех вас душой!

Люк вздохнул, надул щеки, выпустил воздух – так он обдумывал свой следующий довод.

– А вот и нет. Если бы тебе было не все равно, ты бы заметил, что Кэт заедает стресс, что она несчастна. Заметил бы, что у Перл нет ни жизни, ни друзей и что все считают ее чудной. Заметил бы, что Отису плохо и что он все больше замыкается в себе. А я… – Он осекся. – Ничего, проехали. Он сжал челюсти, потом опять надул щеки.

– Откуда, черт возьми, мне все это знать, если мне никто не соизволит рассказать? – спросил Эдриан. – Я каждую неделю вожу Кэт на ланч. Да, она ест не в себя, но мне кажется, что она вполне довольна жизнью. Каждую неделю я забираю к себе Отиса и Перл и не вижу никаких причин за них беспокоиться. Ну да, Перл слишком увлечена спортом, а Отис молчаливый, это я замечаю. Но беспокойства это не вызывает. Дети есть дети. У них бывают разные периоды, то они в настроении, то не в настроении. Это нормально.

– В нашей семейке нет ничего нормального, папа. А ты что думал? Как можно говорить о нормальности, когда ты создаешь семьи, а потом из них уходишь? Знаешь что? Ты возненавидишь меня за эти слова, но я рад, что вы с Майей не успели завести ребенка. Потому что… Серьезно, папа, это же было бы просто смешно.

Слушая все это, Эдриан сидел неподвижно. Он чувствовал, как его пальцы сжимаются в кулаки, но решил молчать – и молчал.

– Ты ничего обо мне не знаешь, папа. А знал бы, если бы не свалил, когда мне было девять лет. Ты свалил, чтобы завести новых сыновей, лучше меня. С лучшей женщиной. Чтобы жить в доме лучше прежнего…

Эдриан попытался его перебить, но не тут-то было.

– Нет уж, – сказал Люк, – ты хотел меня, вот и получай. Расскажи что-нибудь про меня, папа. Что-нибудь такое, что знает только отец.

– Господи, Люк…

– Я серьезно. Ну, на что ты способен? Например, как звали мою последнюю подружку?

– Я понятия не имею, Люк, – со вздохом сознался Эдриан.

– Скарлетт. Мы встречались полтора месяца. Год назад мы расстались.

Эдриан кивнул.

– Почему? Что случилось у вас со Скарлетт?

– Я ее бросил. – Люк откинулся на спинку стула, торжествующе глядя на отца. – Потому что не разлюбил другую.

– Ага, а это кто?

– Недосягаемая женщина. Чужая женщина. Ничего и никого в жизни я не хотел так, как ее, но где там… А раз я потерял ее, то мне больше никто не интересен.

– Вот оно как…

– То-то и оно. Весь последний год я пытаюсь жить с разбитым сердцем. Не просто с разбитым, а с расколоченным вдребезги! – Люк опустил глаза, и Эдриан увидел, что у него дрожит нижняя губа. Ему вдруг очень захотелось дотронуться до сына. Обнять его. Наконец-то у них появилось что-то общее – душевная рана. Это было Эдриану хорошо знакомо.

– Принесу-ка я тебе еще выпивки. Снова джин-тоник?

Люк поднял голову, и его мертвые глаза на мгновение сверкнули.

– Лучше пинту.

– Пинту чего?

– Не знаю. – Люк выдавил улыбку. – Того, что пьешь ты сам.

– Правильно, – сказал Эдриан, стискивая костлявое плечо сына. – Молодец!

13

В следующий уик-энд Эдриан оставил Люка дома, снабдив четкими инструкциями насчет кормления кошки, ответов на телефонные звонки, запирания дверей и выноса мусора, собрал небольшую сумку и отправился к Кэролайн, чтобы провести выходные с тремя младшими детьми.

Прошедшая неделя выдалась странной. Несмотря на сближение в пабе в прошлую субботу, отношения между Эдрианом и его старшим сыном остались натянутыми. Они с Люком были слишком разными. Насколько Эдриан был жестким и решительным, настолько Люк был самовлюбленным и изнеженным. Эдриан был ранней пташкой и посвящал утро радио и поеданию тостов, а Люк вставал ровно за пять минут до ухода и тут же принимался скандалить из-за своей исчезнувшей обуви и средства для волос. Еще у Люка обнаружилась мерзкая привычка: каждое утро он оглядывал отца с головы до ног, открывал рот, словно собирался прокомментировать замеченный недостаток, но так ничего и не говорил. Вдобавок Люк был суетлив и вечно перемывал в кухне чистую посуду, не находившую применения по нескольку недель. И все нюхал: полотенце, масло, внутренность чашек.

– Зачем ты все нюхаешь? – не выдерживал Эдриан.

– Не знаю, – получал он туманный ответ. – Из-за запаха. Вся квартира провоняла. Запашок!

«Запашок… – безутешно думал Эдриан. – Столько денег на частную школу, и вот результат: безработный зазнайка, употребляющий словечко “запашок”».

В четверг вечером он откупорил бутылку вина и попытался опять прочистить каналы связи, так поспешно закрывшиеся после откровенности в пабе.

– Та девушка… – начал он. – Та, что разбила тебе сердце. Какая она была?

Люк, слепо смотревший в телеэкран, ответил, не взглянув на него:

– Не хочу об этом говорить.

Поэтому в субботу утром Эдриан покинул квартиру с чувством облегчения, как беглец из тюрьмы. Лето, начавшееся так хорошо, пока что разочаровывало сыростью. Небо было серое и промокшее, на тротуаре остались лужи от ночного ливня. Но перспектива уик-энда в Айлингтоне вызывала радостное предвкушение: густая листва в узком подъемном окне; шум, поднимаемый детьми, мотающимися из комнаты в комнату и снующими вверх и вниз по лестнице; лай и прочие звуки, издаваемые смешными собачонками Кэролайн. Он соскучился даже по собакам.

В дверях его встретила Кэт. Его опять неприятно поразила ее полнота. Она набрала еще веса и уже перешагнула границу между пухлостью и неряшливой запущенностью. Впечатление усугубляли тесные джинсы и черная футболка, оставшаяся со времен, когда она была гораздо стройнее. Кэт крепко обняла отца и отвела в комнату, выделенную ему на этот уик-энд. Это была не комната Кэролайн – понятно, почему: раньше комната Кэролайн была их комнатой, там они спали вместе, занимались любовью, зачинали детей. А теперь Кэролайн, наверное, занималась в ней сексом со своим новым любовником. Эдриану было предложено спать в кабинете, на раскладном диване, на одном этаже с Кэт и Отисом. Отис сидел на вращающемся стуле и, похоже, занимался на компьютере чем-то тайным, не предназначенным для чужих глаз: услышав шаги, он выключил все экраны.

– Привет, красавчик, – сказал Эдриан, ероша ему волосы.

– Привет, – скучным голосом отозвался Отис.

Раньше, подумал Эдриан, Отис скакал по комнате, как веселый щенок, предвкушая приезд ненаглядного папочки на уик-энд. Теперь присутствие папочки почти не замечалось.

– Где Перл и Бью?

– Перл катается, Бью с ними.

– С кем?

– С мамой и с Полом.

– Вот как! Когда они вернутся?

Отис пожал плечами.

– Скоро, наверное. Они рано ушли.

– Чем же ты занимался совсем один?

– Компьютером, и вообще.

Кэт стояла в двери на одной босой ноге, другой упершись в косяк.

– Он подсел на компьютер. Больше ничего не желает видеть.

– Это не так, когда с ним я, – возразил Эдриан.

– Когда с ним ты, возникают другие дела. А здесь одно фигурное катание.

– Ага, – не оборачиваясь, подхватил Отис. – А еще Пол, Пол, Пол.

– Пойдем вниз, – предложила Кэт. – Сваришь мне кофе. А ему сделаешь молочный коктейль. – Она указала на Отиса, который соизволил улыбнуться и выключил компьютер.

В кухне на первом этаже дочь села на барный табурет и стала наблюдать, как Эдриан выгребает из кофеварки старый кофе.

– Ну, как ты уживаешься с мистером Высокие Эксплуатационные Расходы?

– Я даже не знал, что все так запущено. Раньше он был такой веселый!

– Так то раньше. А теперь он свихнулся из-за девчонки.

– Как это?

Кэт пожала плечами.

– Сама не знаю. Девчонка, и все. Элитная школа для мальчиков, в которую вы с мамой его засунули, совершенно не помогла.

Эдриан вздохнул. Идея частной школы принадлежала Сьюзи. Это она решила, что там Люку самое место, с его высокооктановой личностью и сверхинтеллектом. Простушка Кэт, образцовая ученица, посещала обыкновенную местную школу и до сих пор не могла с этим примириться.

– Мне жаль женщину, которая с ним свяжется, – сказал Эдриан, засыпая в кофеварку свежий кофе.

– Такая вряд ли вообще существует.

Из-за двери послышались возня, собачий лай, шаги по деревянным ступенькам.

– Я не вхожу! – крикнула сверху Кэролайн. – Привела тебе еще парочку. Увидимся завтра вечером!

Дверь захлопнулась, лай стих, Перл и Бью кубарем скатились с лестницы и радостно бросились к Эдриану в объятия. Он сделал коктейль для всех троих детей и поставил стаканы на обеденный стол у двери, выходившей в сад. Отдал Кэт ее капучино, положил сахар в свой двойной эспрессо и сел у кухонной стойки, любуясь всей картиной. Вот, значит, чего он был лишен каждое субботнее утро на протяжении последних четырех лет. Вот как выглядит жизнь, от которой он отказался. Перл с горящими после тренировки щеками, Отис, не снявший пижаму в 11 утра, Бью с выпачканным коктейлем ртом, болтающий ногами под столом и улыбающийся сам себе. Вот оно как!

Он посмотрел на Кэт, одной рукой добавляющую в капучино сахар, а другой пишущую в телефоне эсэмэс, с огромной грудью, с трудом помещавшейся в кофточке, с оливковым лицом, обрамленным черными волосами. Потом оглядел комнату, которую сам когда-то создал, соединив четыре сырые комнатушки нижнего этажа. Он трудился тогда именно ради всего этого: ради ленивого субботнего утра, ради молочных коктейлей и капучино, ради детей и их вещичек по углам. Это он все это начертил, построил, наполнил трогательным шумом и неповторимостью. А потом сбежал.

Бью тогда был еще младенцем.

Эдриан почувствовал в горле ком.

Будь Майя жива, он бы по-прежнему считал, что поступил правильно. Но ее не стало, и во всех сосудах его тела бурлило сомнение.

Он уже открыл рот, чтобы сказать то, что вертелось на языке, отчаянно просилось наружу: «Хотели бы вы, чтобы папа вернулся, чтобы снова жил с мамой?» Но, еще раз посмотрев на своих детей, промолчал.

14

Услышав, как за отцом захлопнулась дверь, Люк подошел к окну и проводил его взглядом. До чего он себя довел! Отец выглядел старым, тощим, обтрепанным. Задержался бы на углу – и ему стали бы бросать милостыню. Люк, сам далеко не толстяк, запахнулся в шелковый халат и отправился в ванную. До чего же хорошо было остаться одному! Он задыхался в тесноте квартиры. Углов и то нет, совершенно негде спрятаться! Его комната была сущим издевательством: двухъярусная кровать, это в двадцать три-то года! Никакой гостиной: она объединена с кухней, и все вместе имеет площадь каких-нибудь 20 квадратных футов. Люку нравилось жить дома, с матерью, потому что там у них обоих было собственное жизненное пространство.

Люк уставился на себя в зеркало над раковиной, изучил щетину на лице. Он отращивал бороду. Она получалась темноватой и немного курчавой, это ему не нравилось. На днях он видел парня, похожего на него, с гладкой темно-русой бородой – вот это вид! А Люк начинал смахивать на капитана буксира, а не на крутого городского хипстера – свой идеал внешности. Он вздохнул и решил подождать еще пару дней: если вид не улучшится, он сбреет свою щетину.

На то, чтобы принять душ, погладить рубашку и брюки, одеться, ушел целый час. Еще двадцать минут ушли на прическу. С волосами приходилось возиться: местами они кудрявились, и это было проклятьем, а может, удачей – в зависимости от того, как волосы примялись во сне. А еще влажность… В этот раз – проклятье.

Справившись с волосами, он четверть часа разочарованно изучал содержимое отцовской кухни и холодильника. Хотелось есть, но трудно было решить, что бы такое проглотить. Больше всего ему хотелось свежеиспеченный шоколадный круассан из кондитерской «Pret a Manger», на Норд-стрит в Брайтоне, где работал его дружок Джейк. Но на это можно было не рассчитывать. Папаша оставил ему всего-навсего сухой батон хлеба и прогорклый джем. Еще хлопья, но это для малышни. Еще нечто гнусно-органическое на «натуральном сахаре». Где свежее молоко? Нашлась упаковка яиц, но Люк не мог заставить себя готовить. Пришлось довольствоваться крекерами и перезрелым бананом. Давясь тем и другим за кухонной стойкой, он тупо смотрел в окно, на улицу.

Вот когда он по-настоящему осознал свое одиночество. От этого, как от порыва свежего воздуха, даже на мгновение поднялось настроение. Он налил себе стакан виноградного сока, открыл отцовский ноутбук и зашел на Фейсбук. Этот мир остался неизменным, в отличие от его собственного мирка, ставшего неузнаваемым. Здесь все его друзья пребывали в том же порядке и состоянии, в которых он оставил их неделю назад, при переезде; они слали ему сообщения из пабов и баров, куда он сам любил захаживать, обнимались на фото с его знакомыми, улыбались ему так, как будто он никуда не делся. От зависти у Люка свело живот. Он не ценил эту жизнь, когда она была его; бездельничал, скулил, отправлялся в паб не по своей воле, болтал с этими людьми по необходимости. У него всегда было ощущение, что он должен быть не таким, должен иметь других друзей, жить какой-то другой, потрясающей жизнью. А теперь, когда он угодил в другую жизнь, та, с которой он расстался, вдруг замерцала, как россыпь алмазов.

Сообщение от Шарлотты Эванс: «Привет, красавчик! Куда подевался? Столкнулась вчера с Остином, и он сказал, что ты исчез в дыму???»

Люк вздохнул. Из всех заметивших его отсутствие Шарлотта была последней, с кем ему хотелось переписываться. В 2010-м они с перерывами встречались почти год. Она была невероятно горяча. Одну безумную неделю, когда солнце сияло, как бешеное, он воображал, что влюблен в нее. А потом охладел. Избавился от наваждения на три месяца позже, чем следовало бы, поэтому она орала, лупила его кулаками в грудь, всячески обзывала; у него до сих пор была травмирована психика. В конце концов она тоже перегорела и предложила просто дружить, а он ответил: «Как хочешь». Она иногда заглядывала в паб и писала ему сообщения, слала свои фотографии, на которых красовалась полуодетой. Никуда не денешься, такова обратная сторона современной технологии. Отделываться от людей стало не в пример труднее. Сначала он думал проигнорировать написанное ею, но потом подумал со вздохом: «Брошу ей кость, может, она кинется за ней с обрыва».

«Да, вмешались мать с отцом. Я здесь впредь до дальнейшего уведомления», – написал он ей.

После этого он стал изучать свою ленту новостей. Отис запостил какую-то дурацкую ссылку на YouTube. Он опять поменял свою фотографию профиля: похоже, он меняет ее каждые два-три часа. На новой фотографии Отис напряженно смотрел в камеру, его лицо казалось немного раздутым из-за малой глубины изображения. С виду псих психом. Люк иногда сомневался, что у Отиса все в порядке с мозгами. В последнее время иметь дело с младшим братом стало трудновато. Он, как и Перл, был закрытой книгой, но с той разницей, что Перл всегда, чуть ли не с младенчества, была непроницаемой, а Отис сперва был вполне понятным и только недавно замкнулся, и это ему совершенно не шло.

Люк открыл несколько линков, добавил пару-тройку комментариев и почувствовал усталость. Подняв глаза от экрана, увидел на кухонной стойке фотографию Майи в рамке и ощутил привычное сожаление, даже отчаяние. Насмотрелся на фотографию и открыл в ноутбуке папку с отцовскими фотографиями. Его интересовали те, что были сняты до апреля 2011 года. Вот оно: «Корнуолл ’10». Там был и Люк, и все остальные. В те времена они все делали вместе, были не семьей, а огромным осьминогом с множеством щупалец. Бурная выдалась тогда неделька: то жара, то ливни, галлоны вина, дежурство по кухне, обеды в пабе, малышня, собаки, беготня. Отец в те дни наизнанку выворачивался, чтобы уберечь всех от острых углов своего развода. Благодаря его стараниям Люку даже понравилось быть членом распавшейся семьи. Дошло до того, что Люк начал жалеть людей из целых семей.

Он быстро пролистывал фотографии. Отец был хорошим фотографом. У него был дорогой фотоаппарат, и он умел им пользоваться. Групповые снимки вызывали улыбку; дети были тогда гораздо меньше, Бью только начинал ходить, Отис широко улыбался – куда теперь девалась та его улыбка? Перл была очень забавной в платьице. Больше она платьев не носит. А вот и Майя, в правом углу.

Люк засопел. Фотография была неважная. На Майе была надета какая-то походная дрянь – синяя, блестящая, с ненужным капюшоном. А все влияние его папаши! Сам Люк был поклонником практичности в одежде. Но ее очарование ничто не могло скрыть. Она положила руку на плечо Перл, и Люк представил, что ее улыбка адресована ему. Ему одному. В том-то и было все дело. Майя была из тех людей, которые всем вокруг внушают чувство, что каждый из окружающих – самый важный человек на свете. Особенный. И Люк, как последний идиот, нафантазировал себе тогда, что он – самый особенный, даже больше, чем его отец. У него все еще бегали по коже мурашки, когда он вспоминал ту ужасную ночь в пабе – это было за несколько недель до поездки в Корнуолл, – когда она смотрела ему в глаза, впитывала каждое его слово, ласково гладила его пальчиками по руке, делилась с ним сокровенным, вот он и вообразил… Нет, теперь уже неважно, что он тогда вообразил. Главное, что он ошибся.

Майя была, конечно, само милосердие, сама нежность. Сказала, что польщена. Как же! Даже теперь, спустя два года, Люк вспыхнул от унижения. Тогда он и стал отдаляться от родни. За то, что они редко видятся, он не мог винить отца. Зато он мог винить его за все остальное: за то, что никогда не звонит, что перестал устраивать совместные отпуска, что появляется на семейных сборищах тощим и рассеянным. А еще за то, что позволил Майе однажды уйти и не вернуться.

Люк еще час разглядывал семейные фотографии. В глазах у него стояли слезы, ему даже пришлось высморкаться. Он уставился на себя в зеркало, наслаждаясь собственным мелодраматическим уродством и одновременно боясь, что в таком виде не сможет уйти из дому. Он налил себе еще виноградного соку и вернулся к ноутбуку, вытирая глаза скомканным платком. Он хотел большего, нуждался в большем. Он обшарил весь диск С и всю локальную сеть в поиске имени «Майя».

Он изучил ее интернет-аккаунты, ее заметки, рецепт куриного рагу, прозванного отцом «цыпленком Майи», «паспорт Майи». В папке под странным названием «переводы» хранилась папка «новая», а в ней файл «Мейлы».

Люк открыл ее.

Документ Word. Три страницы неподписанных сообщений, адресованных Майе. Даты – с июля 2010 по апрель 2011 г. Все сообщения начинались одинаково:

«Дорогая Стерва».

Часть вторая

15

Июль 2010 г.

От слишком яркого солнечного света, лившегося в окно гостиной, экран ее ноутбука превращался в черное зеркало. Майя развернула его и пересела в кресло. Билли взглянула на нее, не очень довольная сменой диспозиции, но потом опять принялась вылизывать свою заднюю лапу.

Майя искала коттедж для аренды на короткие октябрьские каникулы. Просьба заняться этим поступила от Эдриана, все равно Майя на этой неделе не работала. Задача оказалась непростой. Пять, а лучше шесть спален, паб в шаговой доступности, чтобы не пришлось загружаться в три автомобиля всякий раз, когда придет охота пообедать в пабе, близость железнодорожной станции, чтобы Кэт могла ходить туда и обратно, приезжая на выходные. Немаленький сад для детей и собак, желательно с батутом или качелями, но без опасных водоемов, как можно больше ванных комнат, да еще «разумный стандарт декора»…

Года полтора назад Майя не сообразила бы, что такое «разумный стандарт декора», но теперь, когда позади было уже три таких семейных выезда, она знала, что следует избегать ковров в спальнях, металлических жалюзи, фальшивых витражей, грязных занавесок в ванных, прихожих с пауками, закапанных свечным воском покрывал: все это вызывало у разных членов обширного семейства Вольф приступы недовольства разной интенсивности. От нее также требовали избегать «дешевого модерна»: хрома, красной кожи, брезента в саду. Таково было настоятельное пожелание Кэролайн. Кэролайн Майе нравилась. Нет, серьезно. Но как главная по «свободной визуальной выкладке товара» в «Либерти», она была помешана на эстетике. То ли дело Сьюзи с ее излюбленной фразой: «Какая разница, лишь бы хорошо пахло!» Сьюзи не переставала улыбаться, твердя: «Мне все равно, а вы как хотите». Но, приехав, сразу находила изъян: «Обидно, что солнце так рано прячется за теми деревьями». Или того хуже: «Господи, чем набиты эти матрасы? В них грибной суп?»

Поэтому Майя знала, что должна будет проторчать в Интернете как минимум день, ничего не упуская, разворачивая каждую фотографию и вглядываясь во все детали, чтобы найти недостатки, читая и перечитывая описания, чтобы отлавливать ловушки, вроде «вход в четвертую спальню только из кухни» или «дружелюбный владелец живет тут же и всегда готов помочь и подсказать, куда отправиться на экскурсию». Только после такого предварительного отсева она осмеливалась отправлять линки остальным.

Два года назад, впервые увидев волочащего ноги неряху Эдриана Вольфа в «Эдриан Вольф Ассошэйтс», она подумать не могла, что выйдет за него замуж. В то время она трудилась неполный день, подрабатывая летом после педагогического колледжа. Ее пригласили на неделю секретаршей. Тогда в бюро Эдриана, расположенном в комнате над пабом в Тафнелл-парк, работало семь человек и все сидели друг у друга на головах. Временную низкооплачиваемую сотрудницу, перебиравшую бумажки, невозможно было не заметить. В итоге она задержалась там на целый месяц и успела несколько раз посетить с сотрудниками паб и поболтать с ними о жизни в кухонном уголке, за чашкой чая, так что стала вполне своей. Однажды они провели в пабе целых два часа, после чего Эдриан схватил ее за руку, когда она передавала ему выпивку, и спросил: «Куда ты пойдешь потом? Позволь в знак благодарности угостить тебя ужином».

К тому времени Майя знала, конечно, что у Эдриана две семьи и что его жизнь смахивает на башенку «Дженга», готовую вот-вот рухнуть. Она слышала его поздние звонки Кэролайн с объяснениями, что он опять будет дома поздно, и ответные вздохи Кэролайн в трубке. Однажды Майя встретилась с Кэролайн и испугалась ее так, как не пугалась еще ни одной женщины. Высокая, натуральная блондинка, неулыбчивая. Майе было трудно понять, как они с Эдрианом ладят. Но, через несколько месяцев после начала собственных отношений с Эдрианом познакомившись со Сьюзи, она все поняла. Оказалось, что Кэролайн – противоположность его первой жене. Майя старалась гнать из головы выводы на свой счет.

Первые два месяца своей тайной от остальных связи с Майей Эдриан убеждал ее, что между ним и Кэролайн все кончено; что они уже почти не разговаривают; что Кэролайн от него отдалилась, что «совершенно его разлюбила». Исходя из того, как изящно и мирно Кэролайн отпустила мужа, как с первой же встречи доброжелательно приняла Майю и как мало потревожила эта новая связь спокойные воды семьи, Майя пришла к выводу, что он ее не обманывал.

Прошло два года, и вот они не только живут вместе, а даже женаты. У нее прекрасная работа: она учительница второго класса в привилегированной школе для девочек в Хайгейте. Дела у Эдриана пошли в гору, и он перебрался в большую мастерскую в Фаррингдоне, нанял три десятка сотрудников, и они выполняют всю работу, так что по пятницам он может устраивать себе выходной.

Кэролайн ей симпатизировала, Сьюзи и подавно. Майя отлично ладила со всеми детьми. Все уверяли, что с ее появлением в жизни Эдриана дела заметно пошли на лад. Все было превосходно, грех жаловаться.

Не считая мейла.

Он упал в ее почтовый ящик вчера.

Надо было выбежать из комнаты, едва увидев его, как от дурного запаха, от которого необходимо спасаться. Она схватилась за сердце, потом за кухонную стойку. Но через несколько мгновений все-таки вернулась к письму. Убрала «мышкой» заставку на экране и прочла:


«Дорогая Стерва,

не могу поверить, что прошло уже два года с тех пор, как ты украла чужого мужа. Не думала, что ты и Большой Папаша проведете вместе больше двух месяцев. Но ты почему-то по-прежнему здесь! Неужели до тебя не доходит? Тебя не хотят. Все делают вид, что ужасно тебя любят, но это не так. Они тебя ненавидят. Почему бы тебе не взять и не уйти? Перестань корчить из себя милую женушку, живи своей жизнью, не губи чужие».


Письмо пришло с адреса thelonevoice@hotmail.com.

Читая это, Майя непроизвольно смеялась.

Это был нервный смех.

Потом ее затошнило. The Lone Voice[5].

Как ни изображал автор объективного наблюдателя, письмо выдавало оскорбленные чувства. Она сразу поняла и потом ни разу не усомнилась, что это кто-то из них, из Вольфов. Либо кто-то из детей, либо одна из жен. Кто-то из людей, сладко ей улыбающихся, обнимающих ее при встрече и целующих при расставании, убеждающих ее, как она осчастливила Эдриана, хвалящих ее стряпню, восхищающихся ее туфлями, гладящих ее волосы, сидящих у нее на коленях, пьющих заваренный ею чай, проводящих отпуск в заказанных ею домах. Признающихся ей в любви. Сначала ей было тошно. Потом из глаз брызнули слезы.

Перед мысленным взором прошли, как на полицейском опознании, лица всего семейства. Никого из них она не могла заподозрить в этом предательстве.

Она уже собралась переслать письмо на рабочую почту Эдриана, но передумала. Это вывело бы его из себя, а она не хотела его нервировать, не хотела беспокоить. Никому, кто бы это ни был, она не желала неприятностей. Она пометила письмо как спам и проследила, как оно отправляется в другую папку, где не будет попадаться ей на глаза всякий раз, когда она проверяет электронную почту.

В школе ей долгих четыре года не давали житья девчонки-блондинки с волосами, завязанными в хвостики: у нее-то были рыжие волосы до пояса и руки в веснушках. Каждый день превращался в кошмар. Они прозвали ее «рыжим пугалом», спрашивали про цвет волос на лобке, забрасывали мерзкими письмами, зажимали в угол на игровой площадке, терроризировали как могли. Все кончилось, только когда она в шестнадцать лет ушла из школы. Это не выковало в ней железного характера, а только научило унимать врагов и молить их о пощаде.

Поэтому роман с Эдрианом был совершенно не в ее характере. Не в ее стиле было причинять людям боль, бесить их, внушать им неприязнь. Даже сейчас Майя содрогалась от мысли, как близко подошла к своему личному апокалипсису.

Она еще раз проверила свою электронную почту, ненадолго отвлекшись от фермерского дома в Фоуи, который всем был хорош, не считая опасного для детских жизней пруда с утками в саду. После получения ужасного письма прошло уже больше суток. Шли минуты, второго письма все не было, и Майя успокаивалась, все больше убеждаясь, что происшедшее можно считать одиночным выстрелом мимо цели.

Она отправила хозяину фермерского дома в Фоуи письмо с вопросом, нельзя ли чем-то накрыть пруд, потом налила себе чаю. Раздался сигнал, оповещающий о новом входящем послании, и она села в кресло. Она ждала, что это будет ответ из Фоуи, но ошиблась.


«Дорогая Стерва,

учти, это будет происходить снова и снова, пока ты не смекнешь, что к чему, и не уберешься из их жизни. Так что привыкай. Или убирайся».


Майя почувствовала, что у нее темнеет в глазах, в голове загудело. Надо было правильно, глубоко дышать, но нет, было уже поздно. Она опять оказалась на игровой площадке, во власти своих мучительниц. Ее охватила паника, и все погрузилось в темноту.

16

Июнь 2012 г.

Эдриан сидел на жестком пластмассовом стуле в комнате ожидания полицейского участка Кентиш Таун. Он записался к инспектору уголовной полиции Йену Миклсону на 10.15, а было уже 10.25. В руках Эдриан держал ноутбук в прорезиненном чехле на молнии и распечатки мейлов, с которыми в субботу вечером примчался в дом Кэролайн перепуганный Люк.

Эдриан не знал, чего может добиться. Уголовное расследование по факту смерти Майи не велось – хватило вердикта коронера, показаний двух свидетелей и отчета токсиколога. Смерть от несчастного случая. Она перебрала спиртного и попала под автобус. Бывает.

Наконец инспектор Йен Миклсон вырос в дверях. Он был таким же высоким, как Эдриан, молодым, с удивительно приятной внешностью. Он повинился за опоздание, пожал Эдриану руку и отвел его в маленькую переговорную. Еще более молодому полицейскому в штатском было приказано принести им чаю.

– Итак, – начал инспектор, глядя в свой блокнот, – речь об интернет-угрозах?

– Да, вроде того. Майя, моя жена, погибла в прошлом апреле. Ее сбил ночной автобус на Чаринг-Кросс-роуд.

– Печально это слышать.

– Благодарю за сочувствие. Обстоятельства ее смерти вопиющим образом не соответствуют ее характеру. Начнем с того, что она была пьяна. Приняла восемь доз крепкого алкоголя – само это могло бы ее убить. Она была миниатюрная. Да еще напилась одна. Во всяком случае, так и не нашлось никого из ее знакомых, кто признался бы, что был с ней. Поэтому приходится предположить… – Эдриан сбился с мысли, вообразив невероятную сцену: Майя, в одиночестве опрокидывающая водку стопку за стопкой. – Неважно. Майя умерла, мы ее похоронили, пытались жить дальше – и тут ко мне приезжает на неделю сын. В субботу он, похоже, воспользовался ноутбуком. В нем, где-то в недрах моего жесткого диска, он нашел папку, а в ней много страниц вот этого…

Он передал инспектору свои бумаги, тот подвинул их к себе кончиками толстых пальцев и откашлялся. Эдриан молча наблюдал за ним, ожидая, что увидит потрясение или негодование.

Вскоре инспектор Миклсон отодвинул листы на дюйм-два и откинулся в кресле. Выпустив сквозь зубы воздух, он проговорил:

– Как неприятно! В высшей степени неприятно.

– Что вы обо всем этом думаете? – спросил Эдриан. – Можно что-нибудь предпринять?

– Попробуем. Насколько я понимаю, вы располагаете оригиналами мейлов? – Он указал кивком на ноутбук Эдриана.

– Увы, нет, – ответил Эдриан. – Майя все их стерла. Я не очень разбираюсь в таких вещах, но покопался и не нашел оригиналов. Только эти копии. Но связь налицо. Посмотрите! – Он указал на последнее письмо. – Восемнадцатое апреля, канун ее смерти. Больше писем с этого адреса не было. После смерти Майи я заглядывал в ее электронную почту, искал ниточки… Эта «Дорогая Стерва» больше не появлялась. Ясно, что она как-то связана с гибелью Майи.

Инспектор Миклсон провел пальцем по пуговице на белой рубашке поло.

– Ничуть не сомневаюсь, что связь должна существовать. Но я просмотрел файлы, мистер Вольф, и, насколько я вижу, непосредственные виновники гибели вашей супруги отсутствуют. Двое незнакомых друг с другом людей видели, как она упала перед автобусом. Дело было в половине четвертого утра, на совершенно пустой улице. Если бы рядом с ней был еще кто-то, очевидцы его заметили бы. Водитель тоже заметил бы. Хоть кто-то! Я, конечно, могу пойти вам навстречу и заняться этим, завести дело и попробовать найти автора писем, но не уверен, что удастся начать расследование гибели вашей жены. Тут могла бы идти речь об отдельном преступлении. И то при условии, – он выразительно посмотрел на Эдриана, – что в вашем компьютере найдется нечто, что приведет нас к этому человеку. Пока же, за неимением улик, – со вздохом заключил полицейский, – это было бы просто упражнением по сочинительству.

От этих его слов Эдриан поморщился.

– Оставьте это мне. – Инспектор Миклсон прикоснулся к ноутбуку, давая понять, что беседа подошла к естественному завершению. – За ближайшие сутки кто-нибудь в него заглянет. Можете прийти за ним завтра. Мы вам позвоним.

– Хорошо, – сказал Эдриан, тяжело вставая.

– Нам потребуется ваш пароль, если не возражаете.

– Да, разумеется. – Он продиктовал инспектору пароль доступа, и тот записал его в блокнот. – Уж если вам не доверять пароли, то нас ничего не спасет.

Йен Миклсон посмотрел на него и кривовато усмехнулся.

– Да уж.

Выйдя из участка, Эдриан почувствовал, что в Кентиш-таун заметно потеплело. Его охватила непрошеная эйфория. События 19 апреля 2011 года приобретали хоть какую-то форму. До сих пор он воспринимал их как идиотскую шутку, спазм в пространственно-временном континууме. Майя упала под автобус, перепившись в буквальном смысле до смерти, когда ей полагалось лежать рядом с ним в постели. Полное выпадение из контекста! Такого не должно было произойти, и точка. И вот теперь забрезжил шанс уловить смысл, начать хоть что-то понимать.

И он знал – знал, и все, – что с этим как-то связана прекрасная, мерцающая, исчезающая Джейн.

17

Сразу после встречи с инспектором уголовной полиции Миклсоном Эдриан отправился на работу. Он проигнорировал мейлы в своем почтовом ящике, уведомления на экране, аккуратную стопку бумаг в прозрачном контейнере с запиской: «Для встречи с «Брент». Просьба прочесть и подписать. Срочно!» Первым делом он, отхлебнув обжигающе горячий чай, напечатал в поисковой строке: «Бакстер энд Кросс Экшн», набрал номер телефона с сайта агентства недвижимости и попросил менеджера. Тот отсутствовал, и Эдриан спросил ответившего на звонок мужчину:

– Вы давно здесь работаете?

– Восемь лет.

– Тем лучше! Вы помните сотрудницу по имени Тиффи? Или Тиффани?

– Как же, помню.

– Дело в том, что она… Простите, я не представился: Эдриан Вольф. Некоторое время назад одна женщина оставила у меня в квартире телефон. Она за ним не вернулась, но я выяснил, что он принадлежал вашей бывшей коллеге Тиффани Мартин. По ее словам, она пользовалась телефоном, когда работала у вас в агентстве. Говорит, что телефон должны были передать сотруднику, который ее заменил. Тем временем выяснилось, что женщина, забывшая у меня дома телефон, может быть осведомлена о… – Он осекся. – Простите, как вас зовут?

– Абдулла.

– Отлично. Благодарю вас. Прошу простить меня за путаницу, Абдулла. Кажется, она может что-то знать о смерти моей жены год назад. Это была смерть от несчастного случая, об убийстве речь не идет. Но все-таки совершенно необъяснимая смерть. Видите ли, все очень странно, я никак не могу разглядеть в происшедшем хоть какой-то смысл. Так что, сами понимаете, я готов разматывать любую, даже самую тоненькую ниточку. Если существует хоть какая-то связь между вашим агентством и этой женщиной, то я… Я хватаюсь за последнюю соломинку. Я в полном отчаянии. Ну и…

На том конце долго молчали. Эдриан гадал, за него это молчание или против.

– Хорошо, – промолвил, наконец, Абдулла. – Вы все это серьезно?

– Да, боюсь, очень серьезно.

– Тут такое дело. Босса сейчас нет, и я не знаю, насколько я вправе делиться информацией, но уверен, что телефон Тифф попал к Долли.

– К Долли?

– Ага. Но сперва мне надо поговорить с боссом. Мне хочется вам помочь, но неприятности мне ни к чему. Сами понимаете, как ценится в наши дни приватность и все такое прочее, никогда не знаешь, где граница. Чувствуешь себя как в осаде.

– Это точно, – сказал Эдриан, не сомневаясь, что Абдулла продиктовал бы ему размер лифчика Долли, если бы заподозрил в нем потенциального покупателя недвижимости.

– Оставьте мне ваш номер телефона. Обещаю позвонить вам, как только все выясню. Хорошо?

– Хорошо, – сказал Эдриан. – Спасибо.


Вместо того, чтобы готовиться к совещанию с «Брент Каунсел», проверять последние предложения по расширению пентхауса на Голдхерст, расписывать бюджет последнего квартала и заглянуть к Дереку, который письменно умолял «заглянуть, когда придешь», Эдриан читал письма «Дорогой Стервы». В который раз. С субботы как минимум в шестой, все три страницы. Он ждал, что в глаза бросится какой-то узнаваемый оборот речи, фактическая особенность – и все встанет на свои места.

Фразы плясали перед глазами; он столько раз их перечитывал, что они начинали распадаться. Но самые хлесткие он выучил наизусть:


жалкая неудачница

разрушительница семьи

эгоистка до мозга костей

худшая в стране учительница

думаешь, все они тебя очень любят, но ты ошибаешься, понятно?

даже твои собственные родители тебя ненавидят

не знаю, что он в тебе нашел, ты совсем другая.


Особенно его ранило последнее высказывание. Милая Майя! Она ни капельки не была уверена в собственной привлекательности. «Во мне нет ничего особенного», – повторяла она, виновато пожимая плечами, как будто сожалела, что подводит других своей недостаточной красотой. Она стерла из его телефона девять своих отличных фотографий и со вздохом сожаления провожала взглядом женщин, якобы превосходивших ее совершенством лица, волос и ягодиц. Эдриан вспоминал, как она поглядывала на Кэролайн, когда все собирались вместе, как будто хотела подсмотреть секрет ее красоты. И пытался представить, как она читала все эти слова, делавшие ее еще уязвимее. От одной мысли, что, умирая, она считала себя некрасивой, ему хотелось рыдать.

Он взял ручку и стал записывать свои соображения.


Знает, что у нее двое родителей

Знает, что она учительница

Знает, что она моя третья жена

Знает, когда она дома

Знает, какая она с виду

Знает членов ее семьи по именам

«Думаешь, они тебя любят? Это не так» – предполагает кого-то на периферии семьи.

Упоминание внешности выдает стервозность. Похоже, писала женщина.


Он прервался и поднял глаза. Могла ли «Джейн» знать о Майе так много? Конечно, не могла. Эдриан знал всех людей в жизни Майи: школьную директрису, лучшую подругу – особу со странностями, кузенов из Мейдстоуна, двух подруг по педагогическому колледжу, новую подругу из элитной школы – как ее зовут? Холли. Холли Пэтч. Фамилию и то вспомнил. Со всеми знаком – точно, со всеми. Вокруг Майи было немного людей, разборчивостью она походила на него. Если это не Джейн, то кто? Кто так много знал о его жене? Одна из бывших жен? Невозможно. Немыслимо. Исключено. Сьюзи и Кэролайн слишком умны, слишком уверены в себе, слишком заняты собственной жизнью, чтобы слать отравленные электронные письма. Кэт? Перл? Неужели они? Неужели это дело рук одной из его дочерей?

Неужели?!

– Нет! – сказал он вслух, как будто хотел, чтобы приговор отпечатался в его подсознании. – Нет.

Невыносимая мысль! Его девочки. Его ангелочки.

Звонок мобильного телефона. Он со вздохом отложил блокнот и ручку.

– Слушаю.

– Эдриан Вольф?

– Он самый.

– Здравствуйте, я Долли Пател. Только что со мной говорил мой коллега Абдулла, это насчет вашей проблемы с телефоном. Не уверена, что смогу быть вам полезной. Но мало ли что…

– Замечательно. Спасибо. – Эдриан сел поудобнее и опять взял бумагу и ручку.

– У меня украли сумочку. Дело было в холле дома, который я показывала клиентам. Я оставила дверь незапертой, потому что ждала следующих клиентов. В сумочке был телефон. Так я думаю. Я тогда им не пользовалась, мне дали смартфон. Нет, я уверена, что телефон был в сумочке. На той улице часто совершают такие преступления. Сумочку нашли под кустом за углом, но ни телефона, ни кошелька в ней уже не было. Так что…

– Что? – Эдриан, затаив дыхание, занес ручку над блокнотом.

– Это все. С тех пор прошло месяца два. Телефон не нашли. Полиция пыталась отследить сим-карту, но ей просто не пользовались.

– У полиции был номер сим-карты?

– Да, но что толку, если вор ею не воспользовался.

– Это мы поглядим… – Эдриан порылся на столе и нашел номер телефона инспектора Миклсона. – Хорошо. Очень вам признателен, Долли. Вы мне действительно помогли. Надеюсь, что помогли. Огромное вам спасибо!

– Удачи! – ответила она. – Мне так жаль, что вы потеряли жену.

– Мне тоже, – сказал Эдриан.


…Не прошло и минуты после разговора с Долли Пател, как позвонила Кэролайн.

– Привет… – рассеянно сказал Эдриан.

– Послушай, Эдриан, мне позвонили из школы. Из школы Отиса. Его там нет. На звонки он не отвечает. – Ее голос дрогнул. – Я очень встревожена.

Эдриан бросил на стол блокнот и схватился за сердце.

– Что?! Давно не отвечает?

– Не знаю. Они позвонили около часа назад. С тех пор я и трезвоню. Я подумала, может, он просто прогуливает? Я послала ему сообщение: мол, если вернешься в школу, тебе ничего не будет. С тех пор прошло полчаса. Ответа все нет. В школе Отиса тоже нет. Я напугана. Что мне делать? Что делать?

– Скоро обед, – недоверчиво сказал Эдриан. – Выходит, он где-то болтается с самого утра.

– Знаю. У меня была… Я была на встрече. Выключала телефон. Ему ведь и раньше случалось прогуливать уроки.

– Вот как?

– Случалось. Нечасто, всего пару раз, год назад. После смерти Майи. Сам понимаешь… Я думала, он просто ленится. Но сейчас… Господи, он такой красавчик. И такой скрытный. Не вылезает из Интернета. Мало ли с кем он болтает! А если он с кем-то встретился? Представляешь? Кто-то выдал себя за четырнадцатилетнюю красотку, а сам… Я с ума схожу от страха!

– Ты где?

– Дома! Я дома! – Вместо ее обычного спокойного баритона в трубке раздался почти визг.

– Оставайся на месте. Я сейчас приеду. Я мигом!

18

Примчавшись в Айлингтон, он нашел Отиса в кухне, с собакой на коленях и с надуто-пристыженным выражением на лице.

– Извини! – сказал Отис, не дав отцу рта раскрыть. Парень гладил собаку, уставившись в пол.

– Господи! – сказал Эдриан.

Кэролайн стояла у кухонной стойки, царапая ногтем по ногтю. Эдриан нагнулся с желанием обнять сына. Тот не сопротивлялся, просто сидел неподвижно.

– Ну? – спросил Эдриан, садясь напротив него. – Что произошло?

Отис пожал плечами.

– Не хотелось в школу, и все.

– Почему ты не отвечал на звонки?

– Забыл телефон дома. Случайно.

Эдриан облегченно перевел дух.

– Тебе не пришло в голову, что мы с мамой можем за тебя беспокоиться?

Отис опять пожал плечами и слегка откинул голову, чтобы кудри, роскошные, как у поп-звезды, не лезли ему в глаза.

– Я уже попросил прощения. Больше этого не повторится.

– Да, но… – Эдриан взглянул на Кэролайн. – Где они его нашли?

– Не они, а я. Набрела на него по пути домой. У выхода из метро. Он сидел на скамейке, как бродяжка.

– Что? – Он опять посмотрел на Отиса. – Сидел у выхода из метро? С какой стати?

– Я просто… – Сын потянул собаку за ухо. – Просто думал, вот и все. В этом доме мне не думается.

– Боже всемогущий! – Эдриан взъерошил себе волосы. – Послушай, дружок…

– Не называй меня «дружок». Это нафталин.

– Извини. Сынок. Если ты с кем-то встречался, так и скажи. Мы не рассердимся.

Отис насупил брови и изрек ужасным порицающим тоном, к которому прибегали в разговорах с отцом все его дети, кроме Бью:

– ВСТРЕЧАЛСЯ? Еще чего! Я никого не знаю.

– Нет, конечно, нет. Но ты много времени проводишь в Интернете. Бывают люди…

– Знаю, знаю. Старые пни выдают себя за подростков, чтобы совать мне в попу свои пиписьки? Знаю я! Ни с кем я не встречался, я не дурак.

Эдриан облегченно выдохнул и переглянулся с Кэролайн.

– О чем же ты думал?

Отис пожал плечами.

– Так, о разном.

– Не расскажешь, о чем?

Отис аккуратно спустил собаку с колен на пол и встал.

– Знаете, мама, папа, пойду-ка я лучше в школу. – В этой фразе было больше отвращения, чем признания своего поражения.

– Вот и хорошо, – сказала Кэролайн, глядя на часы. – Только я провожу тебя до ворот.

– Как хочешь, – отозвался Отис, передернув плечами.

– Я тоже пойду, – сказал Эдриан.

Все десять минут до школы Отис молчал.

– Тебя ждет наказание, – сказала Кэролайн. – Ты в курсе?

– Пусть, – сказал Отис.

У ворот оба по очереди обняли сына и проследили, как он крадется через школьный двор.

Когда его темноволосая голова исчезла за тяжелыми дверями, они переглянулись.

– У тебя есть время выпить вместе кофе? – спросил Эдриан.

Кэролайн опять посмотрела на часы и вздохнула.

– Конечно, почему нет? Только быстро. В два часа у меня встреча.

Они зашли в «Старбакс» и присели за низкий столик; других свободных мест в кофейне не оказалось. Кэролайн попросила зеленый чай, Эдриан – большую чашку черного кофе. Он смотрел, как Кэролайн – сама умеренность, элегантность, красивое лицо без единой морщинки – выжимает пакетик с чаем. Все происходило так же, как при их первой в жизни встрече. Она отдернула мокрыми пальцами жакет, непроизвольно подчеркнув выпирающую грудь, и Эдриан испытал прилив желания. Смущенный своей неуместной реакцией, он закрыл глаза.

Никогда прежде ему не доводилось так долго обходиться без секса. Учитывая простои в связи с вынашиванием и рождением пятерых детей, со времени ухода из родительского дома он занимался сексом в среднем раз в две недели. А теперь невольное воздержание затянулось на целых четырнадцать месяцев. Даже дольше, если приплюсовать к этому сроку последние недели жизни с Майей, когда она… Неважно. Раньше они с Майей занимались любовью чуть ли не еженощно. Практически 365 раз в году – а потом кромешный пост. Неудивительно, что он неподобающим образом смотрит на бывшую жену.

– Ну, – заговорила Кэролайн, забыв про чашку чая в руке, – твои версии?

– Что?

– Версии. Про Отиса.

– Никаких. Ни единой версии. Ты говоришь, это с ним не впервые? После Майи?

Кэролайн кивнула.

– Да, так бывало уже дважды. Мы просили, чтобы его не наказывали. – Прочтя в его взгляде вопрос, она продолжила: – Я тебе не говорила. Считала, что тебе и так несладко. Я много от чего оберегала тебя. То есть мы.

Эдриан понимающе кивнул.

– Но тогда все было по-другому, – сказала она. – Тогда он был с друзьями. Ты же знаешь мальчишек: они дурачились, вот и все. Никакого сидения на скамейке и взгляда в пустоту. Если бы я не поехала домой на метро, если бы взяла такси, то не нашла бы его. Он так бы и сидел там. Представляешь?

Они немного посидели молча, размышляя, а потом в унисон вздохнули.

– Как у него дела в школе? – спросил Эдриан, заранее зная ответ; задать этот вопрос его вынудило отчаяние.

– Все в порядке, – ответила Кэролайн. – Успеваемость на высоте. Знаешь, у него отлично получаются сочинения. По-моему, он мог бы пойти по этому пути.

– Да-да, я читал его рассказ про девочку, путешествующую во времени.

– Невероятно, правда? Столько воображения!

– И написано мастерски. Столько всего насочинял, столько накрутил. Проник в девичью душу.

– Вот именно!

Кэролайн сложила руки на груди и улыбнулась Эдриану.

– Наши детишки талантливые! – сказала она.

– Знаю, – ответил он. – Спасибо.

В ее взгляде читалось колкое любопытство.

– За то, что их растишь, – объяснил Эдриан. – За то, что отпустила меня… за то, что ты такая… – Он запнулся, спохватившись, что готов расплакаться. – Спасибо, – повторил он, обуздав свои эмоции, – за то, что ты такая прекрасная мать.

Ее взгляд стал бесстрастным. Кэролайн снова заинтересовало время на часах. Эдриан почувствовал, что она торопится. Куда, интересно знать?

Она выпила половину своего чая и стала собирать сумочку.

– Мне пора.

– Знаю. – Эдриан взял свою чашку.

– А ты не торопись. Посиди еще.

– Нет, – сказал он, – мне тоже надо идти. Мне надо… – Он не договорил, потому что не придумал окончания фразы.

Кэролайн застегнула на сумочке молнию.

– Ах, да, – спохватилась бывшая жена. – Чертовы мейлы! Я не спросила. Что с ними? Тебе удалось?..

– Нет, – ответил он, складывая в пустую чашку обертки от сахара. – Я отдал свой ноутбук в полицию, в отдел компьютерных преступлений. Они мне позвонят. – Он пожал плечами. – Вряд ли они что-то накопают.

– Странно все это, – сказала Кэролайн. – Невероятно странно! Такая осведомленность! Знать все это может только член семьи. – Она потрясла головой с такой интенсивностью, словно ей в ухо залилась вода. – С ума сойти!

– Ужас, – согласился он.

– Да. Ужаснее не бывает. Ну, я пошла. Попозже я тебе перезвоню, расскажешь мне новости. А я тебе – о Мистере-Сидевшем-на-Скамейке. Тогда и поговорим толком.

– Да, спасибо, это то, что нужно. – Он улыбнулся и махнул рукой, отпуская Кэролайн, и взялся другой рукой за спинку своего стула, тоже готовясь встать. – Кстати, – спохватился Эдриан, – как твоя сегодняшняя встреча? Все хорошо?

Кэролайн удивленно посмотрела на него, одной рукой держа ремешок сумочки, другую руку засунув в карман.

– Да, все хорошо. – И, улыбнувшись ему – вручив редкостный, прекрасный дар, – Кэролайн помахала рукой, отвернулась и ушла.

19

– Куда делся?.. – Люк замялся. – Где Эдриан?

После завтрака Люк не видел отца. Этим утром тот работал дома, потому что должен был идти в полицию. Фрея, девушка в приемной, сказала, что босс заходил в 11.30, а потом опять ушел.

Сотрудница, сидевшая перед кабинетом Эдриана, говорила с Люком, не глядя на него, и стремительно перебирала бумаги.

– Понятия не имею. Сказал, что будет отсутствовать час, но так и не вернулся. Вы пытались ему звонить?

Люк покачал головой и поблагодарил женщину. Странно было очутиться здесь без отца. Возникало ощущение, что ему не положено здесь находиться. Он пересек просторное помещение с множеством рабочих столов, вышел на лестницу, спустился на первый этаж, к себе в архив. Оттуда, повесив на спинку стула пиджак и усевшись, он позвонил отцу.

– Ты где?

– Дома.

– Как это?

Отец вздохнул.

– Звонила Кэролайн. Отис пропал.

– Что?!

– Все в порядке, уже нашелся и отправился в школу. Все хорошо.

– Где он был? Чем занимался?

– Сидел на скамейке перед «Энджел» и размышлял.

– Я тебе говорил! – сказал Люк. – Помнишь? С этим парнем не все в порядке. Серьезно, пап, я знал, что произойдет что-то в этом роде. Я пытался тебя предупредить.

– Ничего же не произошло.

– Еще нет. Но могло. Кто знает, что с ним творится? Мало ли, вдруг наркотики?

Эдриан фыркнул, отметая это предположение, и Люк застонал.

– Снова ты за свое, пап. Раз ты сам живешь в лучшем из всех возможных миров, то с людьми, которых ты любишь, ничего не может случиться – так ты воображаешь. А как же Майя, твоя жена? Кто-то затравил ее до смерти. Она бросилась под автобус, потому что ее кто-то обижал. Такое случается. Ты должен разговаривать с Отисом, следить за ним, лазать в историю его посещений Интернета. Мало просто отправлять его обратно в школу и приговаривать: «Ля-ля-ля, все в полном порядке!»

Эдриан вздохнул.

– Да, ты прав. Конечно, прав. Но мне он не откроется. Он считает меня идиотом. – Он помолчал. – Ты не попробуешь с ним потолковать?

Люк сел, не удержавшись на ногах от внезапно нахлынувшей волны тепла.

– Можно попробовать.

– На этой неделе я могу дольше задерживаться на работе. Мог бы ты забирать его из школы?

– Из школы? – Мысль об этом ужаснула Люка.

– Ну да. Ему понравится. Покажет приятелям своего старшего брата.

– А как же моя работа?

Эдриан усмехнулся.

– Я попрошу твоего босса отпускать тебя раньше.

– Ладно, – сказал Люк. Мысль о раннем уходе ему понравилась. – Можно и так. Свожу его куда-нибудь. Куда ты обычно с ним ходишь?

– Ему нравится итальянское заведение за углом. То, с жирными ложками. Он обожает их карбонару.

– Карбонара? Отлично! Я запросто, но…

– Я дам тебе денег.

– Тогда другое дело, – сказал Люк. – Спасибо.

Он повесил трубку со странным ощущением собственной значимости.


Когда в пять часов Люк уходил с работы, на оградке перед отцовской конторой сидела красивая блондинка. Он увидел четверть ее профиля и был впечатлен изяществом подбородка, светлым локоном на щеке, стройными ногами, очаровательным летним платьицем, розовыми балетками и рыжей сумкой. Люк смотрел на незнакомку с любопытством. Уж не заказал ли он по рассеянности себе на обеденный перерыв спутницу на сайте myperfectwoman.com? Потом блондинка обернулась, и Люк обмер. Инстинкт побуждал его броситься в противоположенном направлении, но было поздно: она его заметила.

– Люк!

– Шарлотта! – Он изобразил удивление. – Вот это да! – Он расцеловал ее в обе щеки. – Что ты здесь делаешь?

– У меня были дела в городе, – сказала она. – Вот и решила тебя проведать.

Люк выдавил улыбку.

– Правильно сделала. Отлично выглядишь! – Он сделал неопределенный жест, относившийся к ее платью, загару, сияющей коже, впечатляющей груди. – Лучше не придумаешь! – Он оглянулся на отцовскую контору, опять перевел взгляд на Шарлотту. – Как ты узнала, где?..

– Гугл.

Люк начинал злиться. Разве он не избавился от этой девушки? Разве не отправил ее в свой «любовный архив»? Разве не вставил ее в короткий, зато качественный список женщин, которых он будет иногда вспоминать как своих постельных партнерш из времен, предшествовавших встрече с женщиной его мечты и переходу к моногамии?

– Понятно, – бросил Люк.

– Хороший денек, – продолжила Шарлотта, берясь за ремешок сумочки. – Может, пивка? По-быстрому. Мне надо успеть на поезд.

Люк облегченно перевел дух. Поезд домой. Тем лучше. Звучит обнадеживающе. Прощай, Шарлотта! Чудесно было увидеться. Счастливого пути! День и впрямь был замечательный, из тех редких лондонских деньков, когда было бы преступлением не постоять немного перед пабом с кружкой пива в руке.

– Что ж, – небрежно ответил Люк, чтобы не заронить надежду, – почему бы нет?

Они отправились в паб на Коукросс-стрит, с внутренним двориком. Там уже выстроилась стена из внушительных мужских спин в мятых рубашках, их встретил гул мужских голосов – признак высвобожденного пивом напряжения. Пробираясь сквозь толпу, Люк, как подобает защитнику, положил руку Шарлотте на спину и тут же отдернул, поняв по тому, как выгнулась ее спина, и по ее улыбке, что Шарлотта только этого и ждала. Нет, подумал он, ни в коем случае!

– Ну? – начал он, когда нашлось местечко, куда поставить кружки. – Что привело тебя в Лондон?

– Ничего особенного. Парочка встреч, покупки для наряда невесты…

– О! – Люк просиял, вообразив, что Шарлотта сейчас обрадует его сообщением, что оставила его в прошлом. – Выходит, ты…

– Нет! – Она засмеялась. – Не я, а моя кузина Ники. Помнишь ее, такая брюнеточка, очень хороша собой?

Люк покачал головой. У Шарлотты большая семья – вот и все, что он помнил; она все время про нее рассказывала, требуя, чтобы он заучивал не только имена и степени родства, но и особенности внешности и характера.

– Неважно. Главное, в августе она выходит замуж. Я – вечная подружка невесты! Я уже чувствую себя столетней старухой. Она замучила меня всеми этими платьями и шелками. Меня от всего этого с души воротит. Такие вещи идут тощим, а у меня есть выпуклости. И вообще, в моем возрасте уже знаешь, что тебе идет, а что нет. Вот я и подумала: прежде чем она сама истратит все деньги на то, в чем я буду выглядеть, как… как груша в презервативе, лучше я сама подберу что-нибудь себе по вкусу и уговорю ее расплатиться.

Вот и славно, подумал Люк. Тряпки, нейтральная тема. Такой разговор его устраивал.

– И как, что-нибудь нашла?

– Нашла, но только дизайнерское. «Миу-Миу», что ли… Я фотографировалась в примерочных. Хочешь взглянуть? – Она достала телефон и стала гонять большим пальцем фотографии. – Мне хотелось подыскать что-нибудь подешевле. Вот, взгляни. – Она сунула телефон Люку под нос и жадно уставилась на него, ожидая ответа.

Люк приподнял брови, кивнул и отдал ей телефон.

– Что скажешь?

– То и скажу: в этом платье ты, чего доброго, затмишь невесту.

– Так и знала, что ты это скажешь! – засмеялась она. – Я все думала: может, вот тут сделать оборочку, чтобы отвлечь внимание? – Она положила руку себе на грудь, глядя на Люка синими фарфоровыми глазами, в которых можно было разглядеть любовь.

Люк отпил пива и скупо кивнул. Нет, приказал он себе. Нет, нет и нет!

– Удачная мысль! – сказал он.

Она убрала телефон в сумочку и подняла кружку.

– Как там с «интервенцией»?

Вопрос застал Люка врасплох.

– Сам не знаю. Наверное, я надоел матери. Она считает, что я мог бы жить правильнее и лучше. Отец, должно быть, воображает, что за те деньги, что он потратил на мое образование, он вправе надеяться на лучший результат.

Шарлотта кивнула, как будто хотела что-то сказать, но не сочла возможным.

– Не уверен, что торчать день-деньской у отца в офисе и ворошить бумажки – это серьезный прогресс по сравнению с магазином одежды, но… – Он сомневался, следует ли делиться с Шарлоттой появившейся у него мыслью, которая могла сорвать надежно заваренные заслонки. С другой стороны, его так и подмывало произнести это вслух. – По-моему, это было неизбежно.

Она недоуменно приподняла бровь.

– Я нашел кое-что в отцовском компьютере. Старые мейлы. Адресат – Майя.

– Ага.

– Оскорбление на оскорблении. Мол, все ее ненавидят, а сама она – уродина.

Шарлотта вытаращила глаза и прикрыла ладонью рот.

– Что?! Быть того не может? Господи! От кого они?

– Никто не знает. Они анонимные. Но есть одна девушка…

Шарлотта убрала руку ото рта и приготовилась слушать дальше.

– Она некоторое время преследовала отца и Перл. Ничего особенного – то есть это мы тогда так думали, а теперь насторожились.

– Господи, Люк! Ужас-то какой! Зачем кому-то нужно было так поступать с Майей? Она была таким хорошим человеком!

– Знаю. Звучит полной бессмыслицей. Хотя, с другой стороны, так ее смерть получает хоть какое-то объяснение. Получается, это была не просто неспровоцированная вспышка безумия. За этим что-то стояло.

– Думаешь, здесь существует связь?

– Определенно существует. Последнее письмо было отправлено накануне ее гибели. Так что я почти не сомневаюсь, что ее довели до этого именно письма.

– Тогда это настоящее убийство!

– Не знаю. Похоже на то. Хотя мне так не кажется. Кто угодно может кого угодно довести до самоубийства, надо только быть погрубее и побезжалостнее. Так часто происходит в школе, а теперь и в Интернете. А Майя – она была такая…

– Незрелая?

Он удивленно покосился на нее.

– Я не это хотел сказать. Нет, мягкая и достойная. Представляю, как могли на нее повлиять такие ужасные слова.

Шарлотта закивала. Потом Люк увидел, что она плачет.

– Ты что? В чем дело? Тебе нехорошо?

– Извини, – пробормотала она. – Мне всегда становится очень грустно, когда я о ней думаю. Она была так добра со мной! И вообще была такая добрая! Стоит мне подумать о ней и об этом автобусе… – Она шмыгнула носом и вытерла кулаком слезы. – Что же теперь будет? С этими письмами? С той преследовательницей?

– Понятия не имею, – сказал Люк. – Отец отнес свой ноутбук в полицию, посмотрим, что они накопают. Если это ничего не даст, то придется заняться преследовательницей. Вдруг она имеет к этому отношение?

– Безумие какое-то, – немного помолчав, проговорила Шарлотта.

– Оно самое, – согласился Люк.

– Кому понадобилось мучить Майю?

– Вот и я о том же.

20

Август 2010 г.

Дорогая Стерва,

значит, ты и Большой Папаша пытаетесь завести ребенка? Какая прелесть! Не считая того, Стерва, что у Большого Папаши детишки уже имеются. И много. Ты не заметила? Например, милый малыш по имени Бью. Само очарование! Есть и другие, хорошо, не такие очаровательные, но все равно они его дети. Знаешь, что происходит с семьей при появлении очередного ребенка? Всем приходится подвигаться, всем приходится меняться. Ты не считаешь, что семья Большого Папаши уже достаточно подвигалась и менялась? Не считаешь, что Бью хотел бы остаться любимым малышом? Не думаешь, что и так наделала достаточно проблем? Может, посторонишься? А лучше вообще отвали. Серьезно, Стерва. Ты – ничто. Ты просто глупая девчонка. Ты откусила больше, чем сможешь прожевать. Неужели ты считаешь, что сумеешь стать частью этой семьи? Серьезно? Посмотри на твоих предшественниц, настоящих женщин. Ты, по сравнению с ними, слабый ребенок.

Так что продолжай глотать пилюли, Стерва, потому что никому не нужны твои жалкие оправдания появления в их мире нового ребенка. НИКОМУ.


Майя выделила и скопировала мерзкий текст, а потом нажала shift и delete, чтобы навечно стереть письмо с сервера. После этого она открыла маленький документ, который хранила глубоко в недрах своего компьютера, и вставила в него новый текст. Секретный документ смахивал на урну в кабинке общественного туалета: в него лучше было не заглядывать, копание в нем вызывало только тошноту, это был мрачный приемник для немыслимой мерзости. Майя сама не знала, зачем хранит всю эту словесную рвоту. Инстинкт подсказывал: уничтожь все это, выбрось из своего мира. Но она почему-то считала необходимым располагать доказательством того, что получала эти письма. Вдруг она сойдет с ума? Натворит глупостей? Ведь автор посланий преследовал именно такую цель. Он хотел подействовать на ее рассудок. Пока что он никак не намекал на причину своего желания ей навредить. Но язык, которым он пользовался, был в самый раз для того, чтобы принудить ее что-нибудь натворить. Или исчезнуть. Или то и другое.

Майя скрывала происходящее от Эдриана. Он недавно выиграл конкурс на проектирование крупного жилищно-торгового комплекса в Сент-Олбанс и набирал новых людей. К нему нанялись трое новых архитекторов, он прикупил еще один этаж в новом здании в Фаррингдоне, ходил задерганный и рассеянный.

Отмахиваясь от той мерзкой истины, что письма шлет кто-то из ее знакомых, Майя придумала авторшу этой ядовитой почты: особу средних лет в сатиновой блузке клоунской расцветки, любительницу оранжевой губной помады и головных платков. С попугаем или еще какой-нибудь дурацкой птицей на плече. Оба – и женщина, и ее птица – беспрерывно каркают, пока она долбит по клавиатуре.

Это помогало.

Чуть-чуть.

Но сегодня дело приняло новый, еще более жуткий оборот. Миссис Ведьма с Попугаем знала, что Майя и Эдриан пытаются зачать ребенка. Как это возможно? Она вскочила, чтобы налить себе чаю. С кем они откровенничали? Открывая и закрывая дверцы буфета, включая чайник, беря два пакетика с чаем, она мысленно составляла список подозреваемых. Она сказала Кэт. Дело было у Сьюзи в Хоу в прошлый выходной. Кэт завизжала от восторга, захлопала в ладоши, запрыгала. «Только девочку! Девочку! Для равновесия! Умоляю!»

Еще Холли на работе. Холли с мужем тоже недавно задумались о ребенке. Своей лучшей подруге Саре Майя еще ничего не говорила, потому что знала, что та подымет ее на смех. Сара высмеивала все слова и дела Майи, не касавшиеся лично ее. Сара была смешливой, и только, принадлежала к категории давно просроченных «лучших подруг», сдать которых в утиль не хватает духу. А еще – Кэролайн, в приступе женской откровенности на прошлой неделе, за вином, когда они подыскивали Эдриану подарок ко дню рождения. Та ничуть не удивилась, только по привычке потерла свои локти.

«Чудесно! – сказала она. – Еще один ребенок. Просто чудесно!»

Вот и все. Больше ни единой душе.

Майя бросила пакетики в корзину и вышла с чашкой чая в сад. Еще десять дней, подумала она, десять дней летних каникул – и снова школа. Лето выдалось долгим и скучным. Эдриан все время пропадал на работе, солнце почти не выглядывало из-за туч, да еще постоянные мейлы. Майя соскучилась по своим ученицам, по коллегам. Надоело сидеть дома, хотелось уходить куда-то по утрам. Хотелось снова возвращаться домой усталой и пить вино – получать заслуженное удовольствие. Еще она соскучилась по сплетням, по пирожным, по ожиданию выходных дней.

Зазвонил телефон, и она проверила, кто звонит. Это был он. Она с улыбкой нажала на зеленую кнопку ответа. При звуке его голоса у нее улучшилось настроение.

– Привет.

– И тебе привет.

– Я в Лондоне.

Майя ощутила прилив счастья.

– Слава богу! Я здесь чахну. Можешь приехать? Прямо сейчас?

– Я в пути. Буду через полчаса.

Она выключила телефон и положила его перед собой на стол, радостно улыбаясь.

21

Июнь 2012 г.

Живет на линии автобуса 214

Кикбоксинг

Встреча с человеком по имени Мэтью

Возможно, ворует сумочки?

Живет/работает возле почты?

Может представляться Амандой (возможно, нет)

Лондонский акцент

30–40 лет


Эдриан записал каждую позицию на отдельном квадратике бумаги и разложил их на столе. Он надеялся, что ему каким-то образом удастся использовать навык архитектора, разъять ситуацию на базовые составные части, а потом соорудить из них нечто объемное и функциональное. На другом листе бумаги он нарисовал схему:


Стр: 144


На этой схеме он разложил свои бумажки, чтобы, подперев кулаком подбородок, долго рассматривать результат. Самой полезной подсказкой был маршрут автобуса 214. Но вдруг это отвлекающий маневр? Джейн вполне могла запрыгнуть в первый попавшийся автобус, чтобы сбежать от Кэт. Если Джейн живет в той стороне, то уменьшается вероятность того, что она попала бы в отделение почты на Арчуэй, где Эдриан повесил свое объявление про кошку.

Зазвонил телефон. Это был инспектор Миклсон.

– Мы прочесали ваш компьютер густым гребнем. Боюсь, там, как мы оба и подозревали, не за что ухватиться. Все следы электронных писем удалены. Мы проверили адрес, с которого они приходили. К сожалению, им пользовался кто-то с подвижным IP-адресом. Иначе говоря, его почти невозможно отследить, хотя установлено, что письма отсылались из юго-восточного района, то есть откуда-то между Лондоном и южным побережьем.

Эдриан вздохнул, ожидая продолжения – добрых вестей после дурных. Но таковых не последовало.

– И все?

– Скорее всего. Мне очень жаль.

– Спасибо за попытку, – сказал Эдриан, снова вздыхая.

– Что вы, мистер Вольф! Я знаю, как тяжело переживать неведение при утрате близкого человека. Было бы очень хорошо пролить на эту загадку хоть какой-то свет.

– Можно задать вам один коротенький вопрос? Про украденные телефоны?

– Конечно, задавайте.

– Оказалось, что женщина, про которую я вам рассказывал, та, что нас преследовала, связывалась со мной по краденому телефону. Телефон-то краденый, но с родной сим-картой. Что вы можете об этом сказать?

Инспектор был явно озадачен.

– Гм, – сказал он, – как-то странно… Откуда вы знаете, что телефон был краденый?

– Я нашел женщину, у которой его похитили. Она работает в агентстве недвижимости. Это был ее рабочий телефон. Несколько месяцев назад его украли. Дело было в Южном Лондоне.

– Понятно. Когда зайдете за компьютером, можете оставить нам телефон. Попробуем с ним разобраться.

– Поздно! – удрученно ответил Эдриан. – Я отдал его первоначальной обладательнице. Он понадобился ей на случай, если по нему позвонит мать.

– У вас есть возможность получить его назад?

– Даже не знаю. – Эдриан вспомнил кислую Шин из детского приюта и резкую Тиффани. – Не думаю.

– Обычно сим-карта из краденого телефона уничтожается перед перепродажей телефона. Иначе его можно отследить. Еще это делается для того, чтобы конечного пользователя не донимали звонками друзья первоначального владельца. Так что это очень странно. Мне надо поразмыслить, поспрашивать…

– Огромное вам спасибо! Если не возражаете, после работы я зайду за своим ноутбуком.

– Заходите. Меня не будет, я отдам компьютер дежурному.

После разговора Эдриан опять посмотрел на схему у себя на столе. Он передвинул бумажку «живет/работает возле почты?» ближе к почтовому отделению на своей схеме, задумался, потом подпрыгнул на месте. Конечно! Невероятно, как это не пришло ему в голову раньше! Новое объявление! Надо повесить новое объявление!


Он рано ушел с работы, забрал из полицейского участка в Кентиш-Таун свой компьютер и прибежал на почту за пять минут до закрытия.

Взяв из стопки рядом с доской объявлений чистый бланк, он написал на нем:

ОБЫСКАЛСЯ!

ДЖЕЙН, ОТЗОВИТЕСЬ!

ВЫ ЗАБЫЛИ ПОД СПИНКОЙ МОЕГО ДИВАНА

СВОЙ ТЕЛЕФОН.

ПОЖАЛУЙСТА, ПОЗВОНИТЕ МНЕ!

ЭДРИАН

(И БИЛЛИ)

22

Перл в пятый раз выкатилась на лед и, наконец, выполнила двойной аксель, никак ей не удававшийся последние пять минут. Она горделиво взглянула на Полли, своего тренера, одобрительно улыбавшуюся ей и беззвучно аплодировавшую с края катка. Кэт громко свистнула с трибуны и показала большой палец. Перл добилась своего. Наградой была гордая дрожь во всем теле. Но Перл была необходима похвала. Она позволила себе улыбку и поехала к выходу, схватив по пути полотенце и бутылку с водой.

– Молодец, Перл! – сказала Полли, обнимая подопечную. – Это успех. Я знала, что сегодня у тебя получится. Блестяще! Завтра мы закрепим результат, хорошо?

Перл кивнула и высвободилась из объятий, сознавая, что она вся мокрая. Она помахала рукой Кэт, стоявшей на трибуне неподалеку, с руками, засунутыми в высокие карманы кардигана на молнии, жевавшей резинку и радостно ей улыбавшейся. Кэт помахала в ответ, и они вместе пошли в раздевалку.

– Ну, ты даешь, Перл! – сказала Кэт, восторженно расширив глаза. – Честно, иногда мне прямо не верится, что мы с тобой родня!

– Где мама? – спросила Перл.

– Сегодня у нее процедуры. То ли жемчужная ванна, то ли еще что-то. – Кэт пожала плечами, плюхнулась на скамейку и передала Перл спортивную сумку.

Перл кивнула. Жемчужная ванна, еженедельная эпиляция, ужины в ресторанах, такси, новые бюстгальтеры, укладка волос феном – все ради Пола Уилсона.

Перл вздохнула. В свое время она принимала жемчужные ванны вместе с матерью. Это было баловством, вроде мороженого. «Почему бы нам не принять жемчужную ванну?» – предлагала ей мать. Перл забиралась туда следом за ней и любовалась ее обнаженным телом, строила пенные пирамиды на своей плоской груди и кричала: «Смотри, у меня сиси больше, чем у тебя!» Она брызгала воду матери на спину, потом насухо ее вытирала, их головы окутывал густой пар, зеркало запотевало, из крана мерно капала вода. Они с мамой, больше никого.

– Что делаем? Идем домой?

– Как скажешь. Может, чаю? В дешевый ресторанчик, вроде «Макдоналдс»?

– Годится.

Перл запихнула потное тренировочное трико в сумку и натянула джинсы и джемпер.

– На улице прохладно, – предупредила ее Кэт, подавая куртку с капюшоном.

Садясь в пассажирское кресло маминой машины, Перл собралась с духом. Кэт была худшим на свете водителем. Вечно она подъезжала слишком близко к припаркованным машинам, едва не сбивая их зеркала. Если Перл испуганно ахала, Кэт возмущалась и сворачивала слишком близко к потоку противоположного направления. Она выезжала на незнакомые маршруты, ничего заранее не спланировав, тормозила посреди дороги, наплевав на выстроившиеся сзади машины, чтобы прочесть дорожные знаки или указатели поворота, гневные гудки вызывали у нее приступы гнева и брани. Еще у нее была привычка персонажей телефильмов (все остальные ее стремительно изживают): поворачиваться при разговоре к Перл. Из-за этого Перл, находясь в машине, управляемой Кэт, старалась держать язык за зубами.

Кэт вытащила из своей огромной сумки телефон и позвонила Отису.

– Привет, братишка, это я. Мы едем в «МакДак». Что тебе привезти? Блюдо с собой?

– Блюдо на вынос! – прошипела Перл. Она всегда боролась за правильный английский. Мать называла ее «самой большой британкой из всех британцев».

Кэт прижала телефон плечом к уху и стала выруливать со стоянки, болтая при этом с Отисом о биг-маках и пепси-макс. При появлении впереди пешехода она резко била по тормозам, заставляя сестру ужасаться. Та часто думала, что напрасно мать позволяет Кэт ее возить. Уж не наплевательство ли это? Перл представляла, как мать станет себя винить, если дочь погибнет или покалечится в аварии, а она в это время будет нежиться одна в жемчужной ванне и мечтать за закрытой дверью о своем Поле Уилсоне.

Кэт без приключений доставила Перл в «Макдоналдс». Уже через десять минут они сидели за столиком друг напротив друга. Кэт отправила в обведенный ярко-красной помадой рот сразу половину биг-мака и сказала с набитым ртом:

– Я сегодня обедала с отцом.

«С папой! – хотелось прошипеть Перл. – Он папа, папочка, а не «отец»!»

– Он опять повесил на почте объявление. «Я тебя обыскался, Джейн!» – Кэт показала пальцами размер объявления и хохотнула. – Как ты думаешь, есть шанс, что она ответит? Она знает, где он живет. Если бы хотела с ним связаться, то уже сделала бы это. И не стала бы убегать от меня после своего кикбоксинга. – Она покачала головой и забросила в рот четыре картофельных чипса. – А еще он беседовал с полицией. Они не сумели отследить мейлы. Все, что они смогли ему сказать, – это что их отправляли с территории между Лондоном и южным побережьем. То есть помощи ноль.

Перл извлекла из своего бургера корнишон и швырнула его на обертку, как побочный продукт хирургической операции. Вытерев салфеткой пальцы, она аккуратно взяла бургер. На самом деле она недолюбливала «Макдоналдс», просто мать обмолвилась утром о сосисках, которые нравились ей еще меньше, особенно приготовленные Кэт. Перл поднесла распотрошенный бургер ко рту и откусила кусочек. Кэт свой уже прикончила и теперь озиралась, как будто кого-то искала.

– Кто, по-твоему, все это писал? – спросила Кэт, потянувшись за чипсами Перл.

– Думаю, та женщина, – ответила Перл. – Джейн.

– Допустим. А зачем? – Кэт стащила из пакетика Перл три чипса, но не успела донести их до рта, потому что у нее родился новый вопрос. – Чего ради какой-то незнакомой женщине изводить Майю?

– Мы не все знаем о Майе, – возразила Перл. – Если задуматься, то получается, что она могла оказаться кем угодно.

Кэт посмотрела на нее и кивнула.

– Наверное. Она ведь появилась ниоткуда. Обычная временная секретарша вдруг становится нашей новой мачехой. Мать с отцом у нее странноватые, тебе не кажется? Я всегда так думала. А эта ее жуткая подруга? Как ее звали?

– Сара.

– Ага, Сара. Она всегда ненавидела нашего отца. Ревность к нему, ко всем нам. Это вполне могла быть она. – Кэт поежилась и отправила чипсы Перл в рот.

– Ну да, только зачем ей было слать гадкие письма Майе, если она ненавидела не ее, а папу?

– Чтобы он ее лишился? Чтобы она от него ушла? Понятия не имею.

Перл покачала головой и снова немножко откусила от бургера.

– Это она, Джейн. Я знаю, что это она. Она же… ненормальная.

– Зато хороша собой. Красивее Майи.

– Красота – это еще не все! – отрезала Перл. Бросив смятую салфетку на недоеденный бургер, она повернула свой пакетик чипсов к Кэт. – Хочешь? Я наелась.

– Чем ты наелась? Ты же целых полтора часа каталась на коньках. Ты должна быть голодной как волк!

– Перед тренировкой я съела сандвич. Я не голодная.

– Господи, Перл, смотри, не стань анорексичкой.

Перл надула губы. Кэт анорексия явно не грозила.

– У тебя, между прочим, отличная фигура. Спортивная! Жаль, что я в детстве избегала спорта. Говорят, мышцы обладают памятью. Если тренируешь свое тело в молодости, то будет проще до старости оставаться в форме. Мне бы это здорово помогло…

Перл кивала головой. На самом деле ей не было дела до фигуры, мышц, нарушений аппетита. Девчонки в ее классе болтали о худобе и о полноте, но Перл это было неинтересно.

Через десять минут они вернулись домой, и Кэт отдала Отису еду из «Макдоналдс». Он открыл пакет и принялся есть за кухонным столом, не прекращая делать уроки. Дверь из кухни в сад была открыта, до Перл донеслись голоса. Она просунула голову в дверь и увидела Кэролайн и Пола, нежащихся на солнышке. Справа от них стояла на столе бутылка вина, они держали бокалы, поблескивавшие в лучах заходящего солнца. На Кэролайн было золотистое вязаное платье чуть выше колен, с короткими рукавами, в тон ее волосам, серьгам, сандалиям. Сейчас ее можно было принять за богиню. Ее красота была чрезмерной, на нее было больно смотреть.

Пол Уилсон что-то тихо говорил ей на ухо, слов было не разобрать. Кэролайн запрокинула голову и рассмеялась, поглаживая свою шею. Пол был доволен, что рассмешил ее, он сжимал ей колено, чтобы смех не прекращался. Они походили на кинозвезд. Перл, с потными волосами, в драных джинсах, с болтающимся в желудке дешевым бургером, почувствовала себя оборванкой, заглянувшей в позолоченный дворец. Она уже собиралась шмыгнуть обратно в кухню, но мать заметила ее и поманила пальцем.

– Здравствуй, милая. – Она притянула дочь к себе и крепко обняла. – Пол в последний момент пригласил меня поужинать, и мне пришлось срочно убежать с работы и отмокать в ванне.

– Привет, Перл! – сказал Пол, широко улыбаясь. – Хорошо провела время?

Перл пожала плечами.

– Нормально.

– Хорошо покаталась?

– Неплохо. – Ей хотелось рассказать матери о своем двойном акселе, но золотое платье и обстановка, как в шикарном кино, сбили ее с толку. Если бы мать находилась там, где ей полагалось, – на кухне, в джинсах и в кофточке, если бы жарила сосиски, вся в ремонтной пыли, то Перл поделилась бы с ней своей радостью. Но в данный момент матери было, конечно, не до двойных акселей.

– Ты поужинала?

– Бургером. В «Макдоналдс».

– Вот и хорошо, – одобрила Кэролайн.

– Ничего хорошего! – возмутилась Перл. – Гадость!

Кэролайн захохотала, словно от чрезвычайно удачной шутки.

– Господи, – обратилась она к Полу, – я нарожала чудовищ среднего класса!

– Я не чудовище.

Мать опять рассмеялась.

– Конечно, нет, милая. Я пошутила. Тебе надо делать уроки?

– Надо, – вздохнула Перл. – Наверное.

– Должно быть, Кэт сможет тебе помочь. – Мать повернулась к Полу. – Нам ведь скоро уходить, да?

Пол сверился с мобильным телефоном, посмотрел на Перл непривычно пытливым взглядом и сказал:

– У нас в запасе еще двадцать минут. Что у тебя за задания?

– Математика и английский.

Пол улыбнулся.

– Принесешь сюда? Вдруг у меня получится тебе помочь?

Перл покосилась на свою золотистую мать, вдохнула исходивший от нее жасминовый аромат, взглянула на ее свеженакрашенные ногти.

– Нет, благодарю.

– Ты уверена? – Пол не переставал улыбаться. – Я еще помню кое-что из школьной программы.

– Не отказывайся, – посоветовала мать, и Перл поняла, что ее цель – сделать приятное Полу. – Поделай уроки с Полом, я а пожарю тебе сосисок.

– Что за сосиски?

– Чиполатас.

Перл представила, как мать надевает на свое мерцающее золотое платье фартук и пропитывается запахом жира. Потом стала думать о том, хорошо ли будет посидеть вдвоем с Полом. Пол ей нравился, возможность остаться с ним наедине – не очень. С другой стороны, от Кэт при выполнении домашнего задания было мало проку: она не могла сосредоточиться и постоянно отвлекалась на свой смартфон. Перл было трудно разобраться в своих противоречивых желаниях. В конце концов она, ничего не ответив, покачала головой и ушла в дом.

– Перл? – окликнула ее мать.

– Все хорошо, – отозвалась Перл, переглянувшись с Отисом. – Не волнуйся.

Кэт уже поднялась в свою комнату, Бью играл в комнате отца. В кухне было прибрано и чисто. Дома Перл обычно ждал приятный контраст с холодом, льдом, напряжением тренировок. Но в этот раз нигде не валялось ни игрушек, ни грязных кастрюль, из духовки не доносилось шкворчания, на полу не было даже пакетов из-под покупок. Перл включила телевизор и подобрала то, что хотела, – шумную и безмозглую программу на канале «Дисней». Потом аккуратно заправила волосы за уши, запаслась рисовыми крекерами, расстегнула свой школьный портфель и занялась уроками.

23

Октябрь 2010 г.

Майя уже усвоила свою обязанность бездетной третьей жены – делать групповые семейные фотографии. При этом ею так помыкали, что она чувствовала себя почти что официанткой в ресторане. К кому еще было обратиться с такой просьбой у водопада в Корнуолле? С кем родство наименее тесное, с кем связь тоньше всего? Чья принадлежность к семье наименее весома? Поэтому именно Майе выпадало стоять с тяжелым фотоаппаратом Эдриана, требовать от малышни правильных поз и от всех – улыбок, кричать: «Еще разок, Бью спрятался за Отиса!»

Потом она отдала фотоаппарат Эдриану, тот проверил, как получилось, сказал с улыбкой: «Прекрасно!», приобнял Майю и вернул ее в свой мир.

С коттеджем в Фоуи получилось неплохо. Слава богу! Сьюзи – и та не нашла, на что бы пожаловаться. Дети веселились вовсю, даже Перл с загипсованной рукой: она сломала руку, упав дома с крыльца, и уже две недели не тренировалась. По наблюдению Майи, это пошло ей на пользу: она стала как-то свободнее, опять превратилась в ребенка. То, что все теперь пеклись о ее безопасности, а не восхищались ее достижениями, словно приоткрыло ее с другой стороны. Теперь она охотнее сидела на коленях у родителей, благосклоннее относилась к объятиям. Но Майя по-прежнему звала ее про себя «императрицей». Сначала холодность Перл ее пугала, но сейчас девочка казалась ей даже трогательной.

На золотой кукурузной стерне, по пути к парковке, рядом с ней появился Бью.

– Возьмешь меня на ручки, Майя?

Майя посмотрела на малыша и улыбнулась. Для него это был дальний поход, но Кэролайн не стала брать с собой коляску, хотя огромная коляска была приспособлена именно для такой пересеченной местности. Видимо, Бью уже просился на руки к матери, но та отказала. «Ты уже большой мальчик, – наверное, сказала она, – тебя уже тяжело таскать».

Должно быть, подумала Майя, со своими детьми все по-другому или, когда их у тебя трое, кончается весь пыл? Но когда она посмотрела на Бью, на его толстый полосатый свитерок, каштановые кудри, румяные щечки, ножки в миниатюрных кожаных ботиночках, единственной ее мыслью было: «Конечно, возьму!» Она схватила его и восторженно прижала к себе.

Кэролайн уже отпирала свою машину и что-то кричала Отису, слишком сутулившемуся на ходу. Красавчик Отис. Если бы Майя могла сойтись с ним поближе! В его задушенном взгляде она видела родственную душу. Но даже еженедельные визиты и ночевки детей не позволяли толком в них разобраться – не хватало времени.

Она поставила Бью на гравий стоянки и одернула задравшийся на спине свитерок, умилившись ямочке у него на пояснице. Бью заспешил к матери.

– У тебя листик, – раздался за спиной голос Люка, снявшего что-то с пиджака Майи. – Вот! – Он бросил лист на землю и улыбнулся.

– Спасибо.

Он кивнул, странно глядя на нее своими бледными глазами.

При знакомстве с Люком Майя испытала шок. Она представляла старшего сына Эдриана совсем не таким. С Кэт она познакомилась раньше и ждала примерно того же: брайтонский парень, грубоватый, немного шутник, немного насмешник. Но она ошиблась: он оказался язвительным сухарем, тощим как скелет, с челкой, в очках с толстой оправой, в которых, как выяснилось, стояли простые стекла, этакий студент-модник. Она даже приняла его за гея. При первой встрече он оглядел Майю с головы до ног, заставив ее ужасно смутиться своего наряда: блузки в цветочек от Dorothy Perkins и видавших виды черных джинсов. В следующий раз она, сама того не сознавая, постаралась одеться лучше и испытала странное чувство торжества, прочтя в его взгляде подобие одобрения.

Геем он не был, наоборот. Она слышала его отзывы о разных подружках, но прошло полтора года после первой встречи, прежде чем она увидела его девушку – Шарлотту, как раз из тех, по кому мужчины сходят с ума. Маленькая, фигуристая, искрометная блондинка, она смотрела на каждого так, словно для нее никого больше не существовало, по-детски смеялась, благоухала зелеными лугами и увитыми розами беседками, глаза у нее были как летние небеса, одевалась она с очаровательной небрежностью: «Это? Старая вещица!» Майе она понравилась: веселая, ласковая, Люку она была в самый раз; может, недостаточно умная и недостаточно жесткая для него, и тем не менее.

Он не пригласил Шарлотту в Корнуолл. Сказал, что она слишком занята на работе. Майя обрадовалась возможности как следует пообщаться с Люком. Как ни странно, из всех детей Эдриана она ближе всех сошлась именно с Люком. В летние каникулы он навещал ее по выходным, они вместе ходили по магазинам, болтали по телефону. Почему-то они подружились, как будто находились по одну сторону какого-то непонятного разлома.

Майя не обсуждала с Эдрианом эту дружбу – сама не знала почему. Раз-другой ей даже приходилось врать ему про то, куда и с кем она ходила, когда на самом деле встречалась с Люком в городе, чтобы пропустить рюмочку и пробежаться по магазинам.

Просто в ее положении – а, видит Бог, быть третьей ох как непросто! – необходим кто-то, помогающий выпускать пар. С Сарой пар было не выпустить, потому что она говорила: «А чего ты ожидала, выходя замуж за мужчину с таким багажом?» Малышня, ясное дело, исключалась, а Кэт – Кэт была так мила, так уверена, что все чудесно, что все вокруг купаются в радости! Майя не решалась проткнуть иглой реализма ее большой розовый шар жизнелюбия. Никто лучше Люка не знал ту почву, на которую ступила Майя. Никто не умел ходить по ней так, как он.

Кэролайн погрузила в свой «Ауди-универсал» троих младших и пристегнула их ремнями, две перепачканные собаки уже таращились в заднее окно. Она первой выехала в сторону дома. Майя сидела вместе с Люком на заднем сиденье маленькой машины Сьюзи. Эдриан сел впереди, со Сьюзи. Майя улыбнулась Люку.

– Как дети! – сказала она, имея в виду рассадку.

Люк ответил ей улыбкой. На нем был свитер от Sarah Lund с выпущенном наружу воротником красной рубашки, узкие джинсы и ботинки-«броги». Он вбирал голову в плечи, чтобы на ухабах не стукаться головой о низкий потолок машины.

– Взрослые дети, – подхватил он. – Мутанты-переростки.

Майя с усмешкой уставилась на затылки Эдриана и Сьюзи, на их седеющие волосы и морщинистые шеи. Мама с папой. Она перевела взгляд на руки Люка, лежавшие на сиденье, покрытом жестким чехлом, – юные, с гладкой кожей, не испорченные. У нее возникло желание накрыть его руку своей.

Вместо этого она, отвернувшись, стала смотреть в окно, на зависший над горизонтом огромный солнечный шар, провожавший вместе с ней чудесный осенний день, который затихал, как сладкозвучная симфония.

24

Июнь 2012 г.

Люк, резавший свою пиццу с ветчиной и прошутто, с испугом косился на гору спагетти карбонара на тарелке брата.

– Ты намерен все это слопать?

– Может, и нет, – ответил Отис.

Люк наблюдал, как он наклоняется к тарелке и набивает рот. «Мой младший братишка».

По договоренности с отцом он забрал Отиса из школы в 16.30, после занятий в каком-то кружке. Отис беседовал с девочкой своего возраста. В отличие от него, у нее был умный вид, и вообще она производила приятное впечатление. Люк подождал, пока они простятся. Было видно, что она интересуется Отисом гораздо больше, чем он ей. Когда он отошел, она проводила его полным отчаяния взглядом.

Отис, ждавший брата, робко поприветствовал его. Люк тоже ощущал робость, так как не знал, что сказать 12-летнему пареньку. У них не было привычки беседовать подолгу – так, унылые, никуда не ведшие фразы.

– Вкусно? – спросил Люк, когда Отис поднял голову. Его рот был выпачкан пармезаном и соусом. Утвердительно кивнув, Отис потянулся за колой.

– Хочешь попробовать?

– Нет, – ответил Люк, – сам справляйся.

– Ты уверен? Очень вкусно!

– Честно, не хочу. Ешь сам. У меня есть пицца.

Отис кивнул и опять вонзил вилку в спагетти.

– Отец часто водит тебя сюда?

– Угу.

– Как это тебе вообще? Ну, вечера с отцом. Нравятся?

– Ага, – сказал Отис, – нравятся. Это была идея Майи.

– Да, – сухо кивнул Люк. – Как и все остальные хорошие идеи. – Какое-то время они ели молча. – Ты скучаешь по ней? По Майе?

Отис пожал плечами.

– В общем, да. То есть и да, и нет. Понимаешь?

– Как это «и да, и нет»?

– Не знаю… Иногда бывало лучше, когда рядом была Майя. А иногда хуже. Вообще-то это Майя все разрушила, так что…

Люк удивленно посмотрел на Отиса.

– Все разрушила?

– Да, все испортила. Заставила отца уйти из семьи. Так что на самом деле неважно, хорошая она была или плохая, правильно?

– Вот это да! – воскликнул Люк. – Интересно!

– Что тут интересного? – Отис накрутил на вилку целый ком спагетти и отправил его в рот.

Люк отрезал от своей пиццы маленький кусочек и потыкал его вилкой. Он чувствовал, что разговор достиг опасной черты, и не хотел провоцировать Отиса на упрямство.

– Вообще-то ничего. Просто я думал, что вы, все трое, были всем довольны. Вы так спокойно это приняли.

Отис согласно кивнул, потом поднял на Люка глаза и не отвел взгляд.

– Мы были сопляками, – сказал он. – Сами не знали, что чувствуем. В детстве думаешь: вот проснусь – и все это окажется сном. А потом дни идут, ты просыпаешься каждое утро, видишь, что никакой это не сон, и начинаешь понимать, что произошло на самом деле. А к этому времени уже поздно что-то менять.

Люк долго смотрел на брата, не желая ничего ему навязывать.

– А ты? – спросил наконец Отис. – Как ты к этому отнесся?

Люк проглотил кусок и засопел.

– С нами это было так давно! Прямо как в другой жизни. Но вообще-то я чувствовал примерно то же самое, что ты, – что это дурной сон, как будто я что-то натворил и прогнал отца. Твоя мать вроде как поступила хорошо, подарив моему отцу счастье, и одновременно плохо, отняв его у нас. Вот такие смешанные чувства.

– А теперь что ты чувствуешь? Когда стал взрослым?

Люк предпочел бы соврать, но, посмотрев на брата, увидел все то, чего раньше не замечал, потому что толком не смотрел: изменившуюся форму носа – уже не бесформенную нашлепку, а нечто похожее на родительские носы; ввалившиеся щеки с россыпью прыщей; торс, отдаленно напоминающий треугольник; размер ладоней – не меньше, чем у самого Люка. Это уже был наполовину мужчина, даже больше, чем наполовину.

– Если честно, у меня до сих пор не прошел гнев, – начал Люк. – Я по-прежнему считаю, что он не должен был уходить от нас. Что он плохо с нами поступил. Но с отцом трудно воевать, уж больно он хороший. Приходится озираться в поисках того, на кого навьючить всю вину. Я долго обвинял свою мать. Потом – вас.

– Нас? – удивился Отис, вскинув черные брови. – Ты про нас, детей?

– Да. Знаю, это смешно. Но я думал, что, не будь детей, он бы мог к нам вернуться. Все это казалось мне сплошной несправедливостью: мы приезжаем, в конце выходных уезжаем, а вы все остаетесь. С отцом. К тому же в таком чудесном доме, в центре Лондона. Получалось, что все вы – часть прекрасного фантастического мира. А мы – какие-то бедные родственники.

– Ты по-прежнему нас винишь? – спросил Отис, все так же глядя Люку прямо в глаза.

– Нет, – сказал Люк. – Вернее, так: стараюсь не винить. Вас не надо винить. Очевидно ведь, что вы не виноваты. Но у меня до сих пор есть чувство… – Люк осекся, одернув себя. – Нет, – сказал он, помолчав. – Я больше вас не осуждаю. Нет.

Отис кивнул и опять занялся едой.

– Что с тобой тогда стряслось? – спросил его Люк, немного выждав. – Пару дней назад. Когда ты школу прогулял? Когда сидел на скамейке? Это связано с той девочкой? – Он хотел придать своему тону игривость, но получилось как на допросе.

– С какой девочкой? – изумился Отис, громко стуча ложкой по тарелке.

– Ну, с той, с которой ты беседовал после школы.

– Что?.. – Отис явно смешался.

– Шатенка, волосы узлом, стройные ножки.

Отис наморщил лоб.

– Сиенна?

Люк рассмеялся.

– Не знаю ее имени, но вид у нее был такой, как будто она к тебе очень неравнодушна.

Отис махнул рукой.

– Нет, она ни при чем.

– Тогда в чем было дело?

– Когда?

– Я о прогуле. Если дело не в той девчонке, то в чем?

Отис, вылавливая вилкой кусочки ветчины из соуса, грубо буркнул:

– Ни в чем. Просто… Не хотелось в школу, и все.

– Отец говорит, что ты неплохо учишься.

– Да, неплохо. Но это не значит, что я хочу находиться там все время.

– У тебя есть хорошие друзья?

Отис, стиснув зубы, продолжил охоту на ветчину, и Люк понял, что разговор не клеится.

– Наверное.

Люк со вздохом отложил приборы.

– Послушай, Отис, я знаю, брат из меня был никудышный, особенно после смерти Майи. Мы с тобой стали друг другу чужими. Но больше так не будет. Теперь я рядом. Знай, ты всегда можешь со мной поговорить, если захочешь. Мы всегда можем это повторить. – Он указал на стол, обвел рукой ресторан. – Когда захочешь.

Отис приподнял плечи и издал неотчетливый звук, выражавший некоторую заинтересованность.

– Ладно. – Он собрал остатки спагетти на дальней стороне тарелки и откинулся на спинку стула. – Люк, кто, по-твоему, писал Майе эти письма?

Люк вздрогнул. Он не знал, что Отис знает про письма.

– Не знаю. Какой-то больной.

– Ты думаешь… – Отис помялся. – Ты думаешь, это кто-то из наших?

– Нет, – сказал Люк. – Ни в коем случае. – Он уставился в пол, чтобы Отис не увидел в его глазах сомнение. – Этого не может быть.

25

Эдриан проводил выходные в Айлингтоне. Он пришел накануне, чтобы посмотреть вместе со всеми церемонию открытия Олимпиады.

Вся семья завороженно сидела перед плоским телеэкраном. Эдриан, Перл, Отис и Бью устроились на большом диване, Кэт – в одном кресле, Кэролайн с собакой на коленях – в другом, Люк – по-турецки на полу, с джином-тоником в руке.

Эдриан подумал, что, будь Майя жива, он был бы сейчас с ней вдвоем в маленькой квартирке. Люк и Кэт остались бы в Хоу. Кэролайн сидела бы здесь одна с тремя детьми. Эдриану было больно думать, что смерть Майи улучшила его положение, но, сидя здесь этим серым летним вечером и наблюдая по телевизору за потрясающим зрелищем в обществе родных, он не мог не задать себе вопрос, почему когда-то решил, что жизнь способна даровать радость больше этой. По мере того как реальная, объемная Майя покидала со временем его сознание, он все чаще ловил себя на неприятном чувстве, что последние несколько лет отворачивался от подлинной жизни. Что Майя была сном, которому теперь наступил конец.

– Почему они все одеты как медсестры? – спросил Бью у Эдриана. – И что это за большой белый малыш?

Эдриан с улыбкой погладил его по голове.

– Это символ Национального здравоохранения.

– Зачем?

– Затем, что это очень по-британски. Мы все платим налоги, чтобы, заболев, обратиться к врачу и вылечиться. Ничего не платя. Есть страны, где за лечение в больнице приходится платить.

– С ума сойти! – сказал Отис, не отрываясь от экрана. – Вот это да! Не понимаю!

– Да, впору спятить, – согласился Эдриан.

– Как это «спятить»? – встрял Бью.

– Это значит… – начал Эдриан.

– Это значит «балдеж», – помог отцу Отис.

– Вряд ли это понятно остальному миру. Они примут нас за психов, – сказала Кэролайн.

– Мы и есть психи, – сказала Кэт.

– Говори за себя, – буркнул Люк. – Я считаю это самым невероятным зрелищем, какое мне доводилось видеть.

Эдриан улыбнулся своему старшему отпрыску, получив редкое удовольствие от совпадения с собственным мнением.

– Я схожу в туалет, – объявил Эдриан, вставая. – Кому что принести из кухни?

Люк, не оборачиваясь, показал пустой стакан, и Эдриан с кряхтением забрал его.

– Мне тоже надо в туалет, – сообщил Бью. – Можно с тобой?

– Конечно. – Эдриан протянул сыну руку и повел его в туалет на первом этаже.

– Не в этот, – запротестовал Бью, увлекая его в коридор. – Наверх. В мамин.

– Почему?

– Потому что там нет пауков. В том, – он указал в угол, – ползают пауки.

– Брось, сынок, – простонал Эдриан, которому не хотелось подниматься по лестнице. – С пауками я справлюсь. Пойдем в этот, нижний.

– Нет! – крикнул Бью.

Эдриан, которого легко было уговорить, особенно младшему сынишке, вздохнул:

– Как хочешь. Показывай дорогу.

Смежная со спальней ванная Кэролайн была делом рук Эдриана. Когда они купили этот дом, здесь была маленькая спальня. Кэролайн хотела сделать из нее детскую, но Эдриан настоял на том, чтобы соединить ее дверью со спальней, и превратил в роскошную ванную комнату с двумя умывальниками, двумя душами, ванной на двоих. Все это задумывалось и осуществлялось для них с Кэролайн. А теперь этим пользовалась одна она. Сидя на бельевом ящике, Эдриан смотрел, как сынишка делает пи-пи, как сжимает белую попку, как выгибает спинку, как не сводит глаз с унитаза.

Его сынок.

Эдриан уронил голову на грудь, поддавшись нахлынувшей волне чувств.

Если бы Майя забеременела в те месяцы, когда они прилагали к этому усилия, 19 апреля ничего не произошло бы. 19 апреля 2011 года Майя сидела бы дома, поглаживая свой раздувшийся живот, или лежала бы в постели, кормя грудью новорожденного. Ей не пришлось бы бродить по Вест-Энду, напившись водки, в поисках забвения. Но, если бы Майя родила, Бью уже не был бы его малышом: у Эдриана был бы другой малыш. Другая семья. Это все узаконило бы. Потому что без малыша, без новой семьи Эдриан был попросту мерзким эгоистом, бросившим дом, полный детей, ради постельных удовольствий и сладострастного секса с женщиной без растяжек на животе. Все было бы так, если бы Майя не погибла? Вдруг она так и не забеременела бы? Они так и остались бы вдвоем, старея (особенно он) и погрязая в своих привычках, а Кэролайн и Сьюзи воспитывали бы вместо него детей…

Эдриан вздохнул и улыбнулся оглянувшемуся на него Бью.

– Мой руки, сынок, – сказал Эдриан, и Бью, послушный милый Бью, с улыбкой закивал и вымыл руки. Получился бы у них с Майей ребенок лучше этого? Сомнительно.

Эдриан тяжело подошел к унитазу и уселся, чтобы помочиться. Бью аккуратно вытер руки полотенцем и уставился на отца.

– Думаешь, мы выиграем? – спросил он.

– Что?.. – Эдриан непонимающе заморгал.

– Олимпийские игры. Думаешь, мы победим?

– Там много соревнований. В каких-то обязательно победим.

– А фигурное катание будет?

– Нет, это на зимней, а не на летней Олимпиаде.

– Там должна кататься Перл. Она лучшая на свете фигуристка.

Эдриан кивнул.

– Это верно, лучше ее нет. Но она еще маловата. Может, когда-нибудь потом.

– Все, я пошел! – заявил Бью, вдруг запрыгав на месте. – Не хочу пропустить фигуристов.

– Вряд ли там будут… – начал было Эдриан, но Бью уже убежал, его ножки уже стучали вниз по ступенькам.

Эдриан опять уронил голову и уставился на полосы раствора между плитками.

Он не мог больше этого выносить. Ему необходимо было знать. Знать, кто слал те письма. Что значили все эти мрачные намеки. Что творилось у Майи в голове 19 апреля. И какое отношение имела ко всему этому загадочная женщина с разными глазами. Потому что без этих ответов он был потерян, подвешен между горем и надеждой на будущее, между виной и отпущением грехов, между началом и концом.

Он встал и вымыл руки – по укоренившейся привычке в «своей» раковине. Глядя на себя в зеркало, он вспоминал, как суетился в марте, когда ждал прихода Джейн, как перебирал кремы и шампуни, как надевал свежую зеленую рубашку. С тех пор он ни разу толком себя не разглядывал. Утратил интерес. Он открыл дверцу шкафчика, чтобы найти тюбик чего-нибудь жирного для освежения кожи и придания ей хотя бы подобия того золотого свечения, которое в эти дни исходило от Кэролайн. Раз он не может добиться этого сексом с партнершей лет на пять моложе себя, то, может, достаточно воспользоваться чем-то из шкафчика в ванной Кэролайн?

Но вместо волшебного эликсира он наткнулся там на полный артиллерийский комплект женщины, старающейся забеременеть: тест-полоски на овуляцию и беременность, фолиевая кислота, всевозможная гомеопатия.

Эдриан бесшумно закрыл дверцу шкафчика и покинул ванную, ощущая легкое головокружение. В спальне Кэролайн он уставился на скомканное пуховое одеяло, на гору декоративных и спальных подушек. Он представил себе Кэролайн – высокую, сильную, голую – с Полом Уилсоном, в разгар попыток зачать ребенка. Хотя знает ли Пол Уилсон, что Кэролайн старается от него забеременеть? И знает ли он вообще ее возраст?

Эдриану было больно сознавать, что он много раз стоял здесь в прошлом, когда Кэролайн была его женой, и наблюдал, как она кормила грудью детей – сначала Перл, потом Бью – на этой самой кровати. Его кровати. ИХ кровати. А теперь она, возможно, станет кормить на этих подушках другого ребенка. НЕ ЕГО ребенка. Ребенка, который не будет состоять в полном родстве с его детьми. Чужого ребенка. Эдриан был совершенно не в состоянии такое вообразить. Это казалось ему нарушением закона природы.

А ведь он сам создал в их семье этот вакуум, распахнул это окно возможностей. Во всем случившемся некого было винить, кроме него.

Он плотно затворил дверь, налил в кухне джин-тоник для Люка и вернулся в гостиную как раз тогда, когда вертолет высаживал на Олимпийском стадионе королеву.

26

Ноябрь 2010 г.

Майя старалась не вдумываться в то обстоятельство, что Люк примчался в Лондон в первый же вечер после отъезда Эдриана в Литву. Эта деловая поездка живо обсуждалась в октябре в Корнуолле. Эдриан был чрезвычайно воодушевлен: его пригласили на семинар по жилищному строительству как одного из главных выступающих. Он несколько часов репетировал в коттедже свою речь, а потом показывал семье на телефоне фотографии умопомрачительного пятизвездочного отеля, где его поселят. Он всем твердил о том, как огорчен, что Майя занята на работе и не сможет его сопровождать. О факте его отъезда были осведомлены все, от мала до велика.

«Могу встретить тебя после школы, – написал Майе Люк. – Посидим во «Фласк»?

Она согласилась. Как было не согласиться? Они друзья. Он ее пасынок. Они родственники. Для отказа не было причин. Она не спросила, почему он в Лондоне, надолго ли, где намерен ночевать.

Он ждал ее, как они условились, на скамейке перед школой в Хайгейт-Хилл. На нем был очередной джемпер Sarah Lund, блестящий пиджак, узкие красные брючки, очки в черной оправе, на лоб свисала челка. Если бы они были незнакомы – она позволила себе такую мысль, – то ей стало бы любопытно, кто этот красавчик на скамейке.

Когда Майя подошла, он оглядел ее, по своей привычке, с головы до ног. Когда человек так тебя разглядывает, хочется, чтобы он одобрил то, что видит. Она постаралась: предстала перед ним в юбке-«карандаше» из темно-зеленого вареного хлопка, в шерстяном свитере горчичного цвета с кремовым кружевным воротником, в твидовых туфельках на каблучке «киттен-хил», волосы собраны в пучок, на носу очки для чтения. Именно так должна была выглядеть учительница, и именно такой вид должен был прийтись ему по вкусу. Она уговаривала себя, что совершенно неосознанно оделась сегодня именно так.

– Привет! – Она постаралась поздороваться тоном незлой мачехи, но получилось довольно визгливо.

Люк крепко расцеловал ее в обе щеки, подолгу не отрывая губ.

– Отлично выглядишь. – Он опять оглядел ее. – Настоящая училка. В хорошем смысле слова.

Уже стемнело, янтарный свет горбатых викторианских фонарей расплывался в легком тумане. Люк последовал за Майей до Хай-стрит, мимо скромных лавочек, стильных бутиков, сияющих кондитерских, через маленький сквер.

– Я бывал здесь пару раз, еще мальчишкой, – сказал Люк на подходе к старинному пабу.

– Неужели?

– У меня была подружка из Хайгейта. Давным-давно, я был еще подростком. Она была сестрой моего одноклассника. Я ее встречал, и она водила меня сюда. Мы сидели рядком, вместе с ее богатенькими дружками. Делали вид, что на нас свет клином сошелся. – Люк придержал для нее дверь, оба пригнули головы, чтобы не удариться о низкую притолоку. – Если честно, – продолжил он, – то, наверное, я завидовал и ей, и всем им. Самую малость.

Внутри их ждал кроличий садок: комнатушки с низкими закопченными табачным дымом потолками, кривым полом и шаткими ступеньками, ведущими из зала в зал. Они взяли бутылку вина и два бокала и сели за спрятавшийся за перегородкой столик у окна, со свечкой. Им пришлось тесниться вдвоем на крохотном диванчике. Майя уперлась взглядом в стол, Люк разлил вино. Она бы этого сделать не смогла – дрожали руки.

И снова она гнала от себя вопросы, старалась не анализировать ситуацию. Люку всего 22 года, он ее пасынок. Но почему тогда у нее трясутся руки? Она что было сил шарахалась от этого очевидного вопроса. Вместо этого она думала о Шарлотте – молодой белокурой красавице Шарлотте с глазами лани и хриплым голосом, умеющей выглядеть соблазнительно даже в простеньком вязаном платье. Майю успокаивала картина, которую она представляла: Люк обнимает Шарлотту и целует ее в губы. Вот и чудесно. Ей-то что?

– Тебе не тоскливо дома одной? – спросил Люк. – Не скучаешь по своему старикану?

– Есть немножко, – со смехом призналась Майя. Эдриан уехал накануне, сначала отвезя детей к Кэролайн. Обычно воскресным вечером они с Эдрианом смотрели вместе какой-нибудь фильм, легко перекусывали вместо ужина и рано ложились в постель. Почти всю неделю рядом с ними были дети, и супруги ценили редкие вечера вдвоем. Без Эдриана в квартире было пусто, Майя чувствовала растерянность и некоторую тревогу, поэтому, проснувшись утром, поспешила сбежать на работу. – Как-то странно без него.

– Да, – согласился Люк, закинув руку на спинку диванчика и едва не касаясь кончиками пальцев подбородка Майи. – Знакомое чувство.

Майя неуверенно улыбнулась. Люк всегда бесстрашно делился с ней своими воспоминаниями об обиде и разочаровании отцовской неисправимостью.

– Когда он возвращается?

– В четверг, – ответила Майя, стесняясь того, что немного задыхается, и быстро отпила вина, чтобы поскорее почувствовать себя по-другому.

– Ты справишься? – спросил Люк. – Я бы мог… Я сейчас не у дел: нигде пока не работаю. Кажется, я тебе уже говорил. – Он немного смущенно покосился на нее. – В общем, я бы мог провести несколько дней в Лондоне, и никто бы не заметил. Всем все равно.

Майя покачала головой и улыбнулась.

– А Шарлотта?

– Шарлотта-Шмарлотта… При чем тут она? – Это было сказано резковато, Майя даже удивилась. Он попытался исправить произведенное впечатление улыбкой. – Я вижусь с Шарлоттой только в выходные, так что она меня не хватится. – Он пожал плечами. – Просто подумалось… Вдруг тебе захочется компании? Большого, сильного мужчину в доме, чтобы отпугивать грабителей и насильников. Решай сама. – Он развел руками. – Мое дело предложить.

– Большое спасибо, очень мило с твоей стороны. Я подумаю.

Люк натянуто улыбнулся.

– Гляди. – Он указал подбородком куда-то в угол крохотного зала. Майя проследила за его взглядом. Мимо них прошествовала гуськом цепочка подростков, все как один в клетчатых рубашках, всклокоченные, в огромных грубых башмаках, в горчичных штанах или в драных джинсах, с бокалами, кружками и телефонами в руках, громко перекрикивающиеся, как на стройке. – Ничего не меняется. Лондонские пижоны во всей красе. Орут во всю глотку, чтобы весь мир был в курсе: они идут!

Майя улыбнулась. Это была знакомая ей порода. Она учила ее представителей на ранних стадиях их эволюции.

– Ты до сих пор им завидуешь, Люк? – насмешливо спросила она.

Майя ждала, что он презрительно отвергнет ее предположение, но он вместо этого пожал плечами и сказал:

– Отчасти. – Он мял пальцами застывающий воск на свече.

– Да ты что? Почему?

– Даже не знаю. – Он вздохнул. – Все они… Просто они… Они еще не знают, каково это. – В его голосе послышалось отчаяние, и Майя посмотрела на него с сочувствием. – Частная школа – как вата. Они живут как у Христа за пазухой и воображают, что всегда будут карабкаться к звездам по золотой лестнице. Кричат, чтобы их услышали, потому что думают, что миру всегда будет хотеться их слушать. Но если ты обычный парень, без богатеньких мамочки и папочки, если некому купить тебе квартиру и устроить на работу, то ты попадаешь в магазин одежды и даже там не сможешь удержаться… Ничего у тебя нет, кроме искаженного представления о своих правах и аристократического выговора. Главное, чего тебе недостает, – он перевел взгляд с шариков воска на столе на Майю, – это целостности.

Сначала Майя молчала. Признание Люка прозвучало как гром среди ясного неба. Она всегда чувствовала это противоречие: Люк учился в частном учебном заведении, в отличие от других детей Эдриана. Здесь Эдриан явно совершил ошибку. Как он мог допустить такую несправедливость? Майя знала, что особенно уязвлена этим Кэт. И вот теперь Люк заявляет, что это ничего ему не дало!

– А ты не думаешь, – осторожно начала Майя, – что жизнь будет такой, какой ты сам ее сделаешь?

– Конечно, я думаю именно так. Просто я объясняю, что частная школа учит неправильному представлению о жизни. Если ты, конечно, не обитатель замка. Если твой отец свалил, поддерживает всех кое-как и тебе достаются сущие крохи. Если ты самый обыкновенный. – Он пожал плечами. – Я болтаю как последний неудачник!

Майя засмеялась.

– Никакой ты не неудачник, Люк. Нет, ты… – Она хотела погладить его по руке, но передумала и вместо этого сказала: – Просто я думаю, что в жизни все зависит от тебя самого. Тебе никто ничего не должен. Вот что я думаю.

– А ты? В какой школе ты училась?

– В местной средней школе в Мейдстоне. Все просто, проще некуда.

– Видишь, как высоко ты теперь забралась! Учишь прекрасных юных леди из Хайгейта.

– То-то и оно. Об этом я и толкую.

От его ласкового взгляда Майе стало щекотно в животе. Люк не отводил глаз, полных восхитительных тайных мыслей.

– Ну что? – спросила она с улыбкой, зная, что этим поощряет его к интимности.

Слева от его рта красовалась ямочка. Она появлялась только при широкой улыбке. Предъявляя Майе эту свою завлекательную особенность, Люк ответил:

– Ничего. Просто… – Он потупил взор. – Ты когда-нибудь…

Молодежь в соседнем зальчике непристойно загалдела. Хохот, вопли.

– Расскажи-ка про отца, – попросил Люк, опомнившись и меняя тему. – Как вы сошлись? Что ты сначала чувствовала?

Майя глубоко вздохнула.

– Сначала ничего, наверное. Босс – он и есть босс. Сначала я видела его только боссом. – От воспоминаний ее глаза затуманились. – Дома я рассказывала соседке по квартире, что лучшего босса у меня не бывало. Потом я стала узнавать его все лучше, а однажды увидела, как он входит в офис передо мной в своем длинном сером плаще, ветер растрепал ему волосы, он вдруг остановился, вот так, – она попыталась изобразить задумавшегося Эдриана, – а ветер был такой, что он зажмурился и улыбнулся… Простоял так секунд десять, как будто полюбил этот ветер. У меня аж сердце зашлось. Я подумала: если он может любить ветер, то на что еще у него хватает любви?

Она взглянула на Люка, ожидая презрительной усмешки, но он просто покивал.

– А потом я стала замечать многое другое. Как он говорит по телефону – всегда уважительно, даже когда звонки совершенно пустые. Как придерживает для других дверь. Как всегда отвечает улыбкой на улыбку. Как сбегает с совещаний, когда надо заняться детьми. Поверь, я до того много где работала, знавала разных начальников. Такое – большая редкость.

Он опять покивал.

– Понимаю, ты его полюбила за любовь к ветру и за придерживание дверей для других.

– В общем-то да, – весело подтвердила Майя.

– А мне нравится снег, – сказал он. – Нравится втаскивать на лестницу коляски для запыхавшихся мамаш. Почему же в меня не влюбляются такие женщины, как ты?

Он над ней подтрунивал, но не только. Тут было кое-что еще.

– Такие женщины, как я, очень даже в тебя влюбляются. Пока мы здесь сидим, одна такая есть в Хоу.

– Она не такая, как ты.

Это было сказано резко, почти с отчаянием.

Она заморгала и уставилась на свои пальцы, вцепившиеся в ножку бокала.

– Она красивая, – выдавила Майя.

– Ну и что? По-твоему, я – пустышка?

– И вообще, она прелесть.

Он вздохнул с таким видом, как будто она не улавливала смысла его слов.

– Это точно, – проговорил он немного погодя. – Прелесть.

Это была очевидная уступка. На самом деле он был другого мнения.

Двое подростков покинули соседний зальчик и уселись рядышком в кабинке напротив. Парень и девушка, занятые разговором театрального накала. Она слушала его с широко распахнутыми глазами, тыча соломинкой в лед на дне стакана и запуская пальцы в свои нечесаные волосы. Он наговаривал ей на ухо что-то очень важное, она в ответ хохотала, ее обвивала его рука, притягивая к себе, пододвигая ее рот к своему рту. Все вылилось в длительный и самозабвенный французский поцелуй, в плотное слияние двух тел. Рука парня для закрепления контакта поддерживала девушку за поясницу.

Люк и Майя наблюдали за ними, как зачарованные. Потом, опомнившись, они посмотрели друг на друга.

– За неимением гостиничного номера, – тихо прокомментировал Люк, и оба нервно прыснули.

Майе хотелось воспользоваться паузой в их беседе, чтобы свернуть на нейтральную территорию, но ничего не вышло: парочка напротив сильно ее взволновала. Столько недоразвитого пыла! А что она? 32 года, замужем за мужчиной гораздо старше ее. Мачеха. Пытается забеременеть. Однако то смехотворное, неопрятное, волшебное, давно миновавшее время в ее жизни, когда недели тянулись месяцами, парни без спросу запихивали ей в рот свои языки, когда ее трогали, тискали, жаждали и использовали, а она хватала мужчин за неподобающие места, носила дырявую одежду и разбивала сердца с той же легкостью, с какой роняла рюмки, – это время придвинулось так близко, как будто миновало только вчера. Неужто все это в прошлом? Неужто навсегда? Почувствовав головокружительную ностальгию, Майя повернулась к Люку, вдруг увидев в нем мужчину своего возраста, а не пасынка на десять лет моложе ее.

– Кто же тогда твой идеал женщины? – спросила она его, вытаскивая из ведерка бутылку с вином и наполняя свой бокал до краев, чтоб скрыть нервозность. – Разве милая Шарлотта не красотка?

Очевидно, в голове Люка пронесся, толкаясь, добрый десяток мыслей. Его странные бледные глаза слегка блеснули. Он поднял и поставил на место свой бокал.

– Ты! – выпалил Люк. – В основном. – Он виновато пожал плечами.

Она хохотнула, хотя другого и не ждала.

– Не дури. Я гожусь тебе в…

– Ничего подобного, – перебил он ее, как будто все уже обдумал. – Ни в коем случае.

– В общем… – Майя прикрыла ладонью свое вспыхнувшее и зачесавшееся горло. – Я уже в возрасте твоей мачехи.

– Это точно. – Он повозил основанием бокала по столу. – С этим не поспоришь.

Подростки разлепились и теперь, непрерывно друг друга оглаживая, без умолку болтали, впившись друг в друга глазами. Майя подумала, что оба, скорее всего, никогда не вспомнят этот вечер, это мгновение, этот угол во «Фласк», где они изнывали от страсти. Не вспомнят даже имена друг друга. Забудут это ощущение, запах, то, какими были на ощупь. На Майю снова накатило головокружение, напомнившее о необходимости овладеть собой, вспомнить, кто она такая.

– Уверена, ты рано или поздно станешь кому-нибудь превосходным мужем, – сказала она. Необходимо было хоть что-то сказать, пускай даже такую чушь.

– Ага, – безрадостно бросил Люк. – Куда я денусь? – И, быстро повернувшись к ней, спросил: – Думаешь, ты всегда будешь с ним?

– С Эдрианом?

– С Эдрианом, с кем еще?

На это нельзя было дать другого ответа, кроме:

– Конечно. Я люблю его.

Он кивнул. В следующее мгновение в его позе появились нежность и отчаяние. Как будто он приготовился разрыдаться.

Парень напротив запустил всю пятерню в волосы своей подружки и елозил ей по затылку большим пальцем. Наслаждаясь прикосновением, она расплылась в улыбке, потом медленно, по-кошачьи подмигнула. Майя сама едва не издала стон вожделения и отчаяния и бессознательно накрыла ладонью руку Люка. Он тут же положил на ее руку свою. Их взгляды встретились, и сердце Майи панически вспыхнуло и затрепетало. Его лицо приближалось, и она уже думала: «Я хочу этого! Пусть это будет!» Его губы впились в ее губы, и на одно восхитительное мгновение они слились в поцелуе – таком же первобытном, подростковом, влажном и безумном. Эдриан был напрочь забыт.

Это забвение продлилось не более шести секунд, по истечении которых Майя опомнилась и вернулась к действительности.

– Господи! – прошептала она, упершись рукой в грудь Люка и чувствуя его сумасшедшее сердцебиение. – Нет! Ни за что! Нет, Люк!

Она превращала это в его ошибку, иначе было нельзя. Она хотела повиниться, но не могла.

Он отпрянул, закрыв рот рукой.

– Прости. – Люк отсел от нее, массируя себе затылок. – Мне очень стыдно. Я не…

– Ладно, Люк, ладно, ты только не…

– Нет. Черт! Ничего не ладно. Это было… Ну и козел же я! Господи, самому не верится…

– Прекрати, Люк. Все хорошо.

– Пожалуйста… – Люк схватил ее руку. – Только никому не говори про то, что я натворил. Пожалуйста!

Майя покачала головой.

– Само собой.

– Не говори моему отцу.

– Господи! Ни за что!

Он уронил голову ей на руку и потерся о нее лбом. Она посмотрела на его густые волосы и погладила Люка по голове. Ее так и подмывало запустить пальцы в эти волосы, почувствовать, как они раздвигаются от ее прикосновения. Ей хотелось, чтобы он поднял голову и снова стал ее целовать. Но им оставалось только сидеть неподвижно, ему – со склоненной головой, ей – со скользящей по его голове рукой. За окном серел туманный, присыпанный солью хайгейтский вечер.

27

Июль 2012 г.

Услышав на ступеньках шаги Кэролайн, Эдриан опустил занавеску. Он успел полюбоваться поцелуем Пола Уилсона и своей бывшей жены на переднем сиденье белого минивэна (Пол Уилсон оказался поставщиком органических грибов и шампиньонов, то есть, в сущности, самым айлингтонским персонажем в городе Айлингтоне. На задних дверцах минивэна было выведено уменьшающимися буквами «Shroooooom!»[6], поцелуй длился минут десять. Можно было подумать, что они не успели нацеловаться за два выходных дня!

Дети с шумом бросились к двери встречать мать, собаки запрыгали по кафелю, так им не терпелось увидеть хозяйку, как будто она отсутствовала пару недель, а не со вчерашнего утра. Через мгновение Кэролайн выросла в двери гостиной с извивающейся от возбуждения собачонкой в руках и с ворохом почты. Вид у нее был как раз такой, как положено женщине после полуторасуточного секса: нежные распухшие губы, пышные волосы, раскаленные, как летнее небо, синие глаза. «Наверное, у тебя овуляция?» – чуть не спросил Эдриан.

«Как можно больше спермы».

Такой была их мантра при попытках зачать ребенка. Вместо того чтобы ловить момент выхода яйцеклетки, они предпочитали тактику частой массированной бомбардировки.

– Привет! – Кэролайн спустила собачонку на пол и стала просматривать почту. – Хорошо провели время?

– Да, – звонким голосом ответил Эдриан. – Прекрасный уик-энд!

Она села на диван и сбросила сандалии. Прибежал Бью с удостоверением, которое вручили ему утром на научной выставке в Центре бизнес-дизайна.

– Я сделал фейерверк! – похвастался он, карабкаясь к матери на колени и показывая бумагу.

Кэролайн заглянула в нее, стала тыкать пальцем и прилежно издавать положенные родительнице звуки. Эдриан наблюдал эту сцену из кресла, представляя Кэролайн в момент экстатического усвоения 38-летней спермы Пола Уилсона.

Боже, думал Эдриан, вот как, значит, выглядели со стороны их с Майей попытки зачатия? Вот как их воспринимала остальная семья? А он-то воображал, что все будут в восторге. Как же, новый братик. Или сестричка. Желанное прибавление в созданной им, Эдрианом, чудесной большой семье. Все как будто были в восторге. Особенно Кэт. В свое время. Но, вспоминая яд, которым истекали письма загадочного автора/авторши, Эдриан понимал, что на самом деле их предприятие вызывало злобу, а кого-то делало несчастным. Кого – Кэролайн? Сьюзи? Младших? Он силился вспомнить, что об этом говорили другие, но не мог. Неужели он их не спрашивал? Неужели эта тема не обсуждалась?

– Кошмар, а не погода, – пожаловалась Кэролайн, с любопытством изучая одно из писем. Бросив его в корзину, она продолжила: – Честное слово, не припомню такого гадкого июля. Хоть эмигрируй, честное слово!

– Что такое «эмигрировать»? – спросил Бью.

– Переехать жить в другую страну, – объяснил Эдриан.

– Я не хочу эмигрировать.

Кэролайн заулыбалась и сжала сынишку в объятиях.

– А мы и не будем, не волнуйся. Ты смотрел греблю? – обратилась она к Эдриану.

– Нет, – ответил он. – Интересно было? – Наплевать ему было на греблю. Он догадывался, что на греблю в телевизоре парочка отвлекалась, чтобы передохнуть от потного, пыхтящего секса.

– Потрясающе! – воскликнула Кэролайн. – Какие гиганты! Спины как шкафы. – В ее глазах сияло вожделение.

– Можно мне… – заикнулся Эдриан. – Давай опрокинем по стаканчику на следующей неделе? Ты да я.

Кэролайн поморгала и ответила:

– Почему нет? Надо только договориться с Кэт, чтобы она…

– Люк тоже мог бы посидеть с ними.

– Или с Люком. Неважно. Замечательно! Но только не во вторник. Во вторник я занята.

– Решено, – сказал Эдриан.

Он встал. Проходя мимо Бью, он ухватил его за мягкую теплую щеку и чуть не застонал от нежности его кожи. В кабинете Эдриан собрал свои вещи в рюкзак, потом расцеловал детей, закинул рюкзак за спину и ушел. Снаружи было уныло и сыро. Эдриан поднял воротник пиджака и заторопился к автобусной остановке.


В его квартире побывала женщина. Эдриан понял это, как только открыл дверь. Сначала ему в нос ударил запах – сладковатый, цветочный, не те резкие духи, которыми разило по утрам от Люка. Следующим подтверждением догадки стал сам Люк: сияющий, смягчившийся, немного растрепанный.

К тому же он сбрил свою экспериментальную бородку, придав лицу непривычную уязвимость. Эдриан вспомнил щечку Бью, которой коснулся полчаса назад, и задумался, когда в последний раз касался лица Люка. Он знал, что этим интимным моментам общения со всеми его детьми рано или поздно непременно приходит конец, причем чаще всего незаметно. Когда, например, в последний раз у него на коленях сидела Кэт? Когда он в последний раз целовал в губы Отиса, брал на руки Перл, носил на плечах Бью? Не вспомнить! Зато он помнил, как пускал слезу на выпускных церемониях у старших детей, когда вдруг понимал, что уже не увидит их первоклашками, что им уже не быть маленькими. Другие «последние разы» не сопровождались церемониями, позволяющими погоревать об уходе чего-то важного и ценного.

– Все в порядке? – спросил Эдриан, опуская в вазу ключи от двери и снимая пиджак. Люк, сидевший в кухне на барном табурете и болтая длинными ногами, спокойно кивнул.

– Как выходные?

– Неплохо. – Люк зевнул. – Даже хорошо.

– Что-нибудь интересное? – Эдриан достал из рюкзака свои трусы и отправил их в стиральную машину, туда же последовали носки и майка. Барабан машины был еще теплый от недавнего использования.

– Вроде нет. – Люк опять уставился в ноутбук.

Эдриан двинулся в спальню, уже зная, что его там ждет. Новые простыни. Он бы не обратил на это внимания, но приходящая горничная меняла его постельное белье по пятницам, и он оставил ей новую, в упаковке простыню вместо старой и рваной, на которой они с Бью неделю назад занимались художествами. Его новая простыня была бледно-голубой, а та, которой теперь была застелена постель, имела другой оттенок. Эдриан открыл комод и обнаружил там бледно-голубую простыню – выстиранную, выглаженную, сложенную аккуратным квадратом.

Его горничная простыни не гладила. Он сам – тем более.

Эдриан перевернул и понюхал подушку. Тот же сладкий запашок! А вот и он – светлый волос на прикроватном столике. Эдриан мрачно усмехнулся. Этого следовало ожидать: не мог же его 23-летний сын, детина ростом 6 футов 2 дюйма, приглашать дам на свою двухэтажную койку! Но все-таки: секс. Здесь. В его монашеской обители! Сексом разит от его бывшей жены. Повсюду секс! «Как можно больше спермы!» Эдриан закрыл лицо ладонями и тяжело сел на кровать. Сквозь серый туман, сквозь тоскливую мысль о том, что сексом занимаются все, кроме него, пробилось вдруг воспоминание о Майе. О его прекрасной маленькой Майе. Об ее аккуратном теле. Все на месте: ямочки на пояснице, по одной над ягодицами. Золотые веснушки на плечах и на руках. Крепко зажмуренные в темноте глаза. Бледный затылок – прекрасный сюрприз, когда он поднимал ее янтарные волосы.

– Господи… – простонал он. – Майя…

И тут он припомнил, как все было под конец. В последние месяцы он, бывало, смотрел на нее и не понимал, куда она подевалась. Она была здесь, прямо перед ним, сидела на нем верхом, издавала звуки, гримасничала – но он знал, что на самом деле она отсутствует. Тогда он объяснял это неудачами с зачатием. Обвинял себя. Чувствовал себя виноватым даже в разгар самого процесса, виноватым в том, что всем сделал детей, а ей нет. Виноватым в том, что староват. Что у него редеют волосы, что он достался ей уже на излете, а не в сияющем начале. И чем больше он мучился чувством вины, тем сильнее она его жалела.

Раньше он не думал об этом. После 19 апреля – ни разу. Не вспоминал, как им жилось под конец. Потому что сосредоточился на прежних годах. Когда все было здорово. Он продолжал переживать потрясение от ее смерти. Вот она жива – и вот уже мертва. Нежданно-негаданно.

А так ли нежданно? Письма приходили несколько месяцев. Все это время ребенок упорно не зачинался. Все те месяцы Эдриан натыкался на ее отсутствующий взгляд.

Эдриан вытер глаза, смахнул слезы. Ради кого он отказался от своей прекрасной семьи? Кто такая Майя? Он ее уже не помнил. Что это было? Он и она? Они? Секс? Кризис среднего возраста? Всего лишь наслаждение милой улыбкой и классной грудью?

Его история стала рассыпаться. Годами она представляла собой ровную стопочку, аккуратный блокнот. Линейное развитие событий. Стадии и фазы. А теперь она выглядела так, словно кто-то небрежно разбросал все это по полу. Вот какая она теперь, его история: чертова куча. С чего начать ее упорядочение?

Часть третья

28

Январь 2011 г.

Дорогая Стерва!

С Новым годом!

Слышно, вы отлично отметили всей большой семьей Рождество. Как это было, наверное, волшебно для детей твоего отца – видеть там тебя, запасную часть, лишнюю деталь, идиотку, вообразившую, что может влезть в чужую семью и разыгрывать там пчелиную матку? Наверное, ты притащила домашний рождественский пудинг? Все делали вид, что им нравится, но, по моим источникам, он был несъедобный. Опять ты выпендривалась. Ты и вправду считаешь, что достаточно испечь пирог, запомнить, кто какое телешоу предпочитает, покатать кого-то на спине, заплести косичку – и все в тебя влюбятся? Не будет этого. Не такие они дураки. Не то что твой идиот-муж. Я вижу тебя насквозь, они тоже. Погоди, Стерва. Все обязательно увидят, кто ты такая. А пока что – пошла вон.


Майя копировала, перекидывала, стирала. Почти не читая. Письма приходили уже не один месяц. Иногда дважды в неделю, а иногда их не было по две-три недели. При всей своей чувствительности, Майя развила в себе бесчувственность. Ну-ну, думала она, несъедобный рождественский пудинг… Что еще? Валяй, придумывай.

Но слова, пусть и не жалившие сразу, проникали под кожу и потом часами и днями вызывали ноющую боль. Майя постоянно чувствовала усталость. То ли это из-за работы, думала она, то ли из-за сильной простуды, которую она подцепила за неделю до Рождества, то ли просто зима, долгие ночи и сумеречные дни. Но порой ей становилось совсем худо: тяжелели ноги, болели глаза и голова. Часто возникало чувство, что ей подсыпают яд.

Майя дала себе слово, что поделится с кем-нибудь своей бедой, если в Новый год не обойдется без писем. И вот 1 января пришел очередной мейл. Она сразу поняла, что никому о нем не скажет.

Она закрыла ноутбук и стала изучать свой гардероб. К 13.30 их ждали в Хоу, на ежегодную новогоднюю встречу у Сьюзи. Майя выбрала черное трикотажное платье с белым атласным воротником и осталась довольна своим отражением в зеркале. Похлопала себя по животу. Он немного выпирал – результат рождественских застольных излишеств. Она знала, что, даже если беременна, это еще не может быть заметно, но все-таки сняла платье – не хотела, чтобы в такой день на ее счет строили догадки. Чтобы на нее бросали вопросительные взгляды, полные надежды и воодушевления, – это ее бесило.

Она остановилась на бесформенном сером свитере и узких джинсах. Надела бриллиантовые сережки, сапоги на высоком каблуке, завязала в узел волосы. Долго смотрела на себя, пытаясь объективно оценить отражение. Какая она? Кто она? Что бы делала сейчас, если бы не приняла предложенное агентством временное секретарское место в 2008 году и не влюбилась в босса? Это ли ее предназначение? Стоять в спаленке квартирки в Арчуэй и наряжаться для скучной встречи в доме бывшей жены мужа в Хоу? Там ей предстояло увидеть сына мужа в первый раз после того, как он поцеловал ее в губы в пабе. Правильное ли это развитие событий? Или что-то пошло не так? Она кисло улыбнулась незнакомке в зеркале, отвернулась от него и вышла из спальни.

В Хоу они с Эдрианом поехали на поезде. Лондон был тих и безмятежен, вагоны метро были полупусты, в поезде от вокзала Виктории до Брайтона они были единственными пассажирами. Казалось почему-то, что все интересные люди сидят по домам. Новогодний вечер супруги провели дома. Эдриан приготовил лобстера, они выпили бутылку шампанского, посмотрели по телевизору Джулза Холланда и фейерверк, в час ночи легли и почти бессознательно занялись сексом. Все в точности так же, как годом раньше.

Майя покосилась на Эдриана. Он читал газету, закинув одну длинную ногу на другую, на лице у него отросла серая щетина, под глазами были тяжелые мешки. Ее захлестнула волна нежности. Миляга Эдриан! Кто устоит перед Эдрианом?

На станции они взяли такси. Небо над Хоу сияло январской голубизной, галечный пляж был полон людей, приходивших в себя после бессонной ночи. Пока супруги ждали, чтобы им открыли, Майя стояла прямо перед дверью, поправляя волосы и репетируя улыбку.

– Хэлло! – Кэт встретила их с бокалом розового вина в руке и в обществе парня с татуированными предплечьями. Парень сбежал в кухню, Кэт излишне крепко обняла Эдриана и Майю.

– Добро пожаловать, мои бесценные! – Она еще раз стиснула их, прежде чем отпустить. – Живо входите, а то замерзнете!

На Кэт была черная футболка с черепом из блесток на груди и коротенький, едва до середины бедра, килт. Обесцвеченные волосы были собраны на затылке в огромный, размером с саму голову, узел.

– Это кто? – спросила Майя, закрывая за собой дверь и указывая глазами на кухню.

– Дьюк! – сообщила Кэт. – Мой бойфренд. Во всяком случае, я думаю, что он мой бойфренд. Сам он еще этого не говорил, но я решила, что если он согласится сюда прийти – клянусь, я его не заставляла, – то, значит, считает себя моим бойфрендом. Иначе зачем приходить? – Она указала на гостиную: престарелые родители Сьюзи сидели на диване, смущенно держа в руках бумажные тарелки с сандвичами.

Эдриан и Майя прошли за Кэт в кухню, где бойфренд Кэт, Дьюк, наливал себе водку с тоником. Там же находились лучшая подруга Кэт Бонни и девушка Люка Шарлотта. Кэт представила Эдриана и Майю Дьюку, Майя расцеловалась с Бонни и Шарлоттой. Майе вдруг остро расхотелось быть здесь. Кэт налила ей большой бокал вина, и Майя жадно выпила. Раз здесь Шарлотта, значит, Люк тоже здесь.

Молодежь (Майя не знала, относится ли она в свои 32 года к молодежи: когда тебе за тридцать, возникают сомнения) громко болтала, хохотала, беспрерывно жала кнопки на телефонах. Кэт, Бонни и Шарлотта, отчаянно гримасничая, фотографировались на смартфон Кэт. Майя задумалась: когда гримасы заменили улыбки в роли естественной реакции на наведенный объектив? Прибежала Сьюзи в бесформенном цветастом платье, безвкусных леггинсах и уггах, с волосами, убранными назад при помощи девчачьих заколок. Ее можно было принять за пациентку, отпущенную на день из больницы.

– Я угадала, что это ваши голоса! – Она набросилась на Эдриана и Майю с поцелуями и объятиями. – Какие вы оба молодцы, что приехали! Уже пьете? Вот и славно! В гостиной тонны еды. Никто почему-то не ест. Обычно первого января люди умирают от голода. Надеюсь, хотя бы вы двое поедите, иначе в отходы уйдет на полсотни фунтов съестного. Вы уже познакомились с Дьюком? – Она подтолкнула к ним бойфренда Кэт и схватила его за плечо.

Эдриан и Майя ответили, что уже имели это удовольствие.

– Он эффектный, правда? – не унималась Сьюзи. – Вы только взгляните на эти татуировки! Обожаю татуированных мужчин!

Потом она потащила их в гостиную. Люк сидел на табурете перед пианино и вел вежливую беседу с незнакомым Майе крупным мужчиной в жилетке. Сначала Люк не заметил Майю, а когда заметил, то сначала вытаращил глаза, а потом изобразил на лице нечто среднее между улыбкой и гримасой. Майя тоже улыбнулась и тихо поздоровалась. Люк попытался снова сосредоточиться на своем собеседнике, поймать нить беседы, но ему уже было не до того: он выглядел скованным, стеснялся, белая шея покрылась красными пятнами.

Майя отвернулась. В углу красовался стол с угощениями. Она была не голодна: они с Эдрианом купили на вокзале багеты. Но чем-то надо было себя занять. Она набрала на бумажную тарелку еды, хотя аппетита не было. Люк куда-то скрылся, Эдриан, беседовавший со «старым приятелем», поманил жену. Старый приятель оказался тощим мужчиной за пятьдесят, в футболке и черных кедах. Он чем-то смахивал на змею и нервировал Майю своим видом, ей хотелось сравнить его с хулиганствующей мисс Хэвишем[7]. Говорить с ним у Майи не было никакого желания. Она заранее знала, что не может иметь с ним ничего общего, что ей нечего ему сказать, а он непременно доведет ее до слез какой-нибудь скабрезной историей из их с Эдрианом молодости. Все друзья Эдриана, словно сговорившись, всегда пытались пускать «девочке» пыль в глаза. Все они были неестественны, все либо корчили из себя стариков, либо упорно доказывали ей, что тоже были когда-то молоды.

Вспомнив молодежь в кухне, их татуировки, пирсинг, смартфоны и гримасы, она замерла посреди гостиной, вцепившись в бумажную тарелку и боясь упасть. Майя сделала пронзительное, страшное открытие: она чужая и здесь, и там. А ей всегда так хотелось влиться во все это, она столько месяцев наблюдала за устройством этой жизни, восхищаясь ее волшебным свечением: таунхаус в Айлингтоне, трофейные жены и очаровательные дети, отдых по выходным всей толпой, неуклюжие вечеринки, легенды, традиции, восторженные рассказы о них всех и об их несчетных друзьях и родственниках… Майя все это видела, обоняла и жаждала. Что ж, теперь это все ее. Она добилась этого, как безделушки, восхитительно смотревшейся в витрине за зеркальным стеклом, но утратившей все очарование, попав ей в руки.

Майя задержала дыхание и улыбнулась Эдриану, показала жестом, что идет в кухню, и увидела на лице старого приятеля мужа разочарование. Она унесла в кухню свою тарелку. На пороге Майя замешкалась, робея войти. Молодежь громко веселилась, и она заподозрила, что Люк тоже там. Поэтому заглянула в уютную комнатушку Сьюзи с письменным столом, диванчиком и впечатляющей коллекцией виниловых пластинок в картонных коробках. Майя села в кресло Сьюзи, поставила надоевшую тарелку с едой на стол. Стены кабинета были густо увешаны фотографиями в разнокалиберных старых рамках. Это служило вещественным напоминанием, что Майя в этом мире чужая. Ее вторжению предшествовали десятилетия жизни, рождение, воспитание, взросление детей, праздники, дни рождения, Рождество без нее. Единственное, что могло бы всерьез включить Майю в этот мир, – ее собственный ребенок. Но ребенок никак не получался. Отказывался получиться. Казалось, ребенок знал, что его смысл – стать желанным пропуском. Потому что на самом деле Майя не хотела ребенка. Ей было не к спеху. Подгоняла разве что потребность принадлежать к этому клубу.

Автор электронных писем прав: она ничтожество, просто тень на крылышках.

Майя провела пальцем по рамке с фотографией всей четверки: Сьюзи, Эдриан, Люк и Кэт. Сьюзи была хороша, прямо калифорнийка, в линялых джинсах, клетчатой рубашке, сильно распахнутой на груди, длинные волосы в косичках. Эдриан – полнощекий красавец, обнявший за шею Кэт. Дети толстенькие, еще маленькие, Люку – лет шесть, Кэт – года четыре, прикинула Майя, очень похожи друг на друга, не то что теперь, взрослыми. За их спинами желтели песчаные дюны, по синему небу плыли белые облака. Где это снято? Майя пожала плечами. Сама она была в то время подростком и прошла бы мимо этой молодой семьи на пляже, не проявив к ней никакого интереса.

От скрипа двери она вздрогнула.

– Привет! – Это был Люк.

– Привет. – Майя почувствовала, что к лицу прилила кровь. Он встал с ней рядом.

– Норфолк, – подсказал он.

– Никогда там не была.

– А мы ездили туда каждое лето. У моего дяди там был домик.

– Не знала про твоего дядю.

– Пит, мамин брат. Он покончил с собой. Через пару лет после этой фотографии.

– Господи!.. – Майя поморщилась. – Какой ужас! – Как вышло, что она ничего не знает про дядю Пита? О чем еще она не знает?

– Да. А потом ушел отец. Через год.

Майя покосилась на Люка. Порой он был как ходячая рана.

– Тяжело было твоей матери? Когда он ушел. – Эдриан всегда с легкостью, даже любовно рассказывал про то, как поменял жен. Можно было подумать, что перелететь от Сьюзи к Кэролайн, из Хоу в Лондон его побудила чудесная прозорливость.

Люк пригляделся к Майе, как будто ее было трудно рассмотреть.

– Конечно, – сказал он. – Ты только посмотри на нас! – Он опять перевел взгляд на фотографию. – Видишь, какие мы были счастливые? Через три года он ушел. Мне было девять лет.

– Как отнеслась к этому твоя мать?

– Стойко. Потому что это не стало для нее сюрпризом.

– Для Сьюзи?

– Ну да. Она знала, что происходит. Про Кэролайн она узнала задолго до того, как отец ей сказал. Мать все время оставляла нас с бабушкой и дедушкой, а сама ходила по клубам, тусовалась. Думала, наверное, что это лучше, чем сидеть дома и ждать возвращения отца. Наверное, она сумела подготовиться и уговорить себя, что ей все равно. На самом деле ей было не все равно. Раньше она была не такой. – Он указал на гостиную. – Это потом она стала чокнутой, неряшливой. А тогда она была само хладнокровие. – Глядя на фотографию, он вздохнул. – Ладно, ты-то как?

– Прекрасно, – сказала Майя. – А ты?

– Тоже. Прости, что не писал и не звонил. Я немного…

– Все хорошо, – поспешно сказала она. – Я понимаю.

– Я должен попросить у тебя прощения, – сказал он, поворачиваясь к ней. – За свое поведение. Не знаю, что на меня тогда нашло.

– Все в порядке, – заверила она его, испуганно глядя на чуть приоткрытую дверь и прислушиваясь к шагам. – Правда, Люк. Мне было даже лестно.

Он сухо кашлянул.

– Я не собирался тебе льстить, Майя. Мне… Господи, не надо было ничего говорить. Знаешь, давай просто…

– Да, – подхватила Майя, – давай все забудем.

– Вот именно, – согласился Люк. – Спасибо. – В его голосе прозвучало облегчение.

Майя грустно улыбнулась. Она облегчения не испытала. Ей было тоскливо и тревожно. Возникло чувство, что она тушит крохотный, едва затеплившийся драгоценный огонек. Она схватила и сжала руку Люка, но, услышав скрип двери, испуганно выпустила ее.

– Вот вы где! – Это была Шарлотта. Она посмотрела на Майю, на Люка, опять на Майю. – Что вы здесь делаете вдвоем?

– Я показывал Майе старые семейные фотографии. – Люк притянул к себе Шарлотту, обнял ее за талию и чмокнул в щеку.

Майя старалась на них не смотреть, ничего не чувствовать. Выдавив улыбку, она звонко произнесла:

– Ты только посмотри на этих зайчиков!

Шарлотта послушно уставилась на фотографию Люка и Кэт, сидевших на детских качелях в ярких анораках и шерстяных шапочках, сморщила нос и воскликнула:

– Восхитительно! Ты был таким очаровашкой! – Шарлотта вернула Люку поцелуй и прильнула к его груди.

Майя забрала свою нетронутую тарелку и шагнула к двери. Последним, что она увидела, были синие глаза Люка, с нескрываемым отчаянием смотревшие на нее поверх головы Шарлотты.

29

Июль 2012 г.

Эдриан прослушал звуковое сообщение с незнакомого номера, только когда вернулся с работы. Иконка сообщения мигала с 9 утра, но у него никак не находилось времени. Во время Олимпиады он рано распускал сотрудников, чтобы езда домой не превращалась у них в кошмар и чтобы они успевали на встречи и домой, к ужину. Теоретически они могли работать удаленно, из дома, и это мало что изменило бы. Но на деле дома они прочно усаживались с пивом перед телевизором, а Эдриан торчал на работе до 9 вечера, отвечая на звонки и отчаянно пытаясь самостоятельно устранять сложные проблемы.

Он добрался домой только в 10. Люк смотрел новости Олимпиады с банкой пива в руке. Он поприветствовал отца, как обычно, при помощи трех лицевых мышц. Эдриан с тяжелым вздохом подсел к нему, тоже захватив пива и только теперь удосужился прослушать голосовое сообщение.

«Привет, Эдриан, это Долли Пател. Помните, мы как-то разговаривали про мобильник? Слушайте, тут забавная вещь. Я нашла свой телефон, вернее, его нашла моя дочка в своем ящике с игрушками, на самом дне и, конечно, совершенно разряженный. Так что в украденной сумочке его не было. То есть та женщина оставила у вас в квартире не его. Слушайте, я тут поговорила с боссом, и он говорит, что знает, что случилось с телефоном Тиффани. Я рассказала ему про вашу жену, и ему захотелось вам помочь. Может, позвоните ему? Его зовут Джонатан Бакстер, телефон 07988033460. Счастливо, пока».

Эдриан выпрямился, уставившись на телефон, как на живое существо.

– Что с тобой? – спросил Люк.

– Ничего. Подожди, мне надо позвонить. – Эдриан проверил на телефоне время. – Десять вечера – не слишком поздно?

– Смотря для чего.

– Для звонка.

– Смотря кому звонить.

– Агенту по недвижимости.

Люк приподнял бровь.

– Нет, ты не угадал. Дело в мобильнике. Ну, в том, оставшемся от женщины, которая нас преследовала. Один человек думает, что знает, чей он. А он – агент по продаже недвижимости.

Люк тоже выпрямился и покивал головой.

– Вполне можно, еще не поздно. Позвони ему. Давай-давай! Не захочет – не ответит.

Эдриан, борясь с нервным возбуждением, набрал номер.

– Алло, – сказал неуверенный голос.

Эдриан подался вперед, упершись коленями в кофейный столик.

– Джонатан Бакстер?

– У телефона.

– Здравствуйте, простите, что так поздно беспокою. Меня зовут Эдриан Вольф, я…

– Да-да, я ждал вашего звонка.

– Мы можем сейчас поговорить? Я мог бы перезвонить завтра, если вам так удобнее.

– Не надо, я просто смотрю соревнования. Легче говорить сейчас, чем с работы. Итак, телефон?

– Да, телефон Тиффани.

– Я отдал его своему сыну, – начал Джонатан Бакстер. – Четыре месяца назад. Он сказал, что телефон нужен ему для дела. Он у меня… Оказывается, я даже не знаю толком, чем он занят! Что-то связанное с Интернетом. Неважно. Он сказал, что ему нужна пара дешевых телефонов, а у меня на работе их полный ящик. Несколько месяцев назад мы всех перевели на смартфоны, и эти оказались лишними. Я отдал их Мэтью и думать о них забыл.

Эдриан мигом все понял.

– Извините, извините, вашего сына зовут Мэтью?

– Да, а что? Вы с ним знакомы?

– Не совсем. Но когда я в третий раз столкнулся с женщиной, оставившей у меня к квартире этот телефон, она как раз встречалась с мужчиной по имени Мэтью. У них было свидание.

Джонатан Бакстер закряхтел.

– Раз так, это был не мой Мэтью. Мой Мэтью – гей.

– Это я решил, что у них свидание. Она была с розой в руках. Ваш сын – высокий брюнет? Короткие волосы? Очень хорош собой?

– Да, похоже на него.

– Моложавый, лет тридцати?

– Тридцать один.

– Живет в Северном Лондоне?

– Да, в Хайгейте.

Оба помолчали, потом Эдриан спросил:

– У вашего сына есть знакомая по имени Джейн?

– Не знаю такой.

– А Аманда?

– Тоже не слыхал. Но у него много знакомых женщин. Он с какой-то девушкой снимает квартиру. У него работает много девушек. Не уверен, что различаю их.

Эдриан вздохнул.

– Эта, – сказал он, – особа исключительной красоты.

– Все девушки, с которыми Мэтью водит знакомство, принадлежат к этой категории.

– У этой, – не унимался Эдриан, – необычные глаза. Один просто голубой, в другом глазу янтарное вкрапление.

Джонатан Бакстер вздохнул.

– Увы, я в растерянности. Может, и встречал такую, но точно не скажу. Все они сливаются для меня в одну безликую молодую красавицу.

– А нельзя ли… Не могли бы вы дать мне номер телефона вашего сына? Я бы спросил у него.

– Даже не знаю…

– Или дайте мой номер ему. Попросите его позвонить мне.

– Да-да, конечно. Обязательно. Не напомните, что натворила эта ваша загадочная Джейн? Долли вкратце рассказала, но…

– Все очень странно, – ответил Эдриан. – Она упорно преследовала меня и мою дочь, намеренно столкнулась со мной в тот вечер, а потом пропала. На том телефоне был единственный номер – мой. Я бы махнул рукой на всю эту историю, но после того, как она появилась в нашей жизни, а потом исчезла, мы обнаружили нехорошие электронные письма, которые получала моя покойная жена. Похоже, они приблизили ее гибель. Я не могу избавиться от подозрения, что она как-то с этим связана.

– Невеселая история.

– Да уж…

– Раз так, если мой сын сознательно отдал ей свой телефон, то он может заартачиться и отказаться ее выдавать. Слушайте, пока я ничего не скажу. Сперва поговорю со своей бывшей женой и с сестрами Мэтью. Вполне возможно, что они подскажут что-то дельное. Уж они-то запомнили бы женщину с разноцветными глазами. Доверьтесь мне, Эдриан, я постараюсь что-нибудь сделать.

– Что за канитель? – спросил Люк, когда Эдриан выключил телефон.

– Думаю, – ответил Эдриан, – этот человек может помочь мне найти загадочную Джейн.

30

Эдриан изучал меню, время от времени поглядывая на часы. Кэролайн опаздывала на десять минут. Она всегда опаздывала на десять минут. Это была одна из множества мелочей, которые сперва казались забавными (опоздания на десять минут явно свидетельствовали о том, что она лучше него, а Эдриан как раз хотел быть с женщиной лучше него), а потом стали бесить (с чего она взяла, что он хуже нее?). Томясь ожиданием, он чувствовал волнение, как тринадцать лет назад, но еще не знал, с каким знаком.

Наконец – было восемь часов одиннадцать минут – Кэролайн появилась в дверях. Стряхнула воду с зонтика и сунула его официанту. Стянув с себя короткий прозрачный плащ, плотно его сложила. Эдриан испытал разочарование. На свидание с Полом Уилсоном она, конечно, надела бы что-то поприличнее. Кроме этой дешевки, на Кэролайн были обычные для нее джинсы и рубашка со статуями Свободы, с закатанными рукавами. Наверняка проходила в этом весь день, сварливо подумал он. От Кэролайн пахло улицей, лондонским дождем, мокрым зонтом. Где аромат только что вымытых волос и свежих духов?

– Прости за задержку. – Она повесила сумочку на спинку стула и изящно села. – Кэт немного опоздала.

Эдриан знал, что это неправда: Кэт никогда не опаздывала.

– Тебе пора постричься, – сказала Кэролайн, выкладывая на стол смартфон и вынимая очки из чехла – тоже со статуей Свободы.

– Знаю. – Эдриан провел рукой по своим волосам. Он не стригся с конца марта, и они так отросли, что хоть хвостик сзади завязывай.

– Я начинаю уживаться с мыслью, что с возрастом надо больше заботиться о своих волосах. Растрепанность идет до сорока лет, после сорока это уже просто неопрятность. – Она открыла меню. – Взять хоть Сьюзи. – Она выразительно глянула поверх очков на Эдриана.

– Не будем трогать Сьюзи, – сказал Эдриан, знавший, что его вторая жена хорошо относится к первой.

– Не будем. Дай ей Бог здоровья. Ей неважно, как она выглядит. Мне бы ее самоуверенность! – Кэролайн опять заглянула в меню. – Какие у них сегодня специальные предложения?

– Толком не знаю, – ответил Эдриан, – но за соседним столиком говорили о морском окуне, примавера ризотто, бифштексе рибай. Насколько помню, эти бифштексы здесь и впрямь хороши.

Мужем и женой они здесь бывали часто. Это было их излюбленное место.

Кэролайн закрыла меню и сняла очки.

– Мне бифштекс. Я бы и утюг проглотила. От голода даже голова кружится.

– Это все секс, – неожиданно для себя выпалил Эдриан. Кэролайн закатила глаза и ничего не ответила.

Они сделали заказ, и Эдриан заметил нежелание Кэролайн заказывать целую бутылку вина. Возможно, это было связано с ее стараниями забеременеть, возможно, с тем, что ей не очень интересно общество бывшего мужа. Они заказали по бокалу на каждого и бутылку воды.

– Итак, – начала Кэролайн, – чем обязана этой чести?

Эдриан улыбнулся. Он не собирался сразу поднимать главную тему. Кэролайн вполне могла встать и уйти, если ей не понравится беседа, поэтому он предпочитал сначала насладиться едой.

– Ничего особенного. – Он пожал плечами. – Так, поболтать. Про Отиса, вообще про детей. Если верить Люку, есть кое-какие проблемы?

– Проблемы? – Кэролайн приготовилась обороняться, боясь, очевидно, претензий к своим родительским достоинствам.

– Люк говорит, что Перл одинокая и странная, а Кэт страдает стрессом и перееданием.

Кэролайн запрокинула голову и расхохоталась.

– Ну и чушь! – простонала она.

– Я тоже так подумал. Наверное, Люк просто старается испортить мне настроение. Но после того происшествия я бы за Отисом приглядел.

– Можешь мне поверить, – произнесла Кэролайн, сильнее закатывая рукава, – все в полном порядке. При сложившихся обстоятельствах.

Он вопросительно посмотрел на нее.

– Обстоятельствах?

– Сам понимаешь: наш развод, смерть Майи. За последние годы нам пришлось много чего переварить. А Отису, между прочим, двенадцать лет. Сложный возраст. Но я считаю, что, учитывая все это, они все просто молодцы.

Эдриан покивал, хотя не совсем успокоился.

– Но Кэт действительно набирает вес.

– Это правда. Сейчас она много времени проводит с детьми, а с таким аппетитом, как у Кэт, трудно воздержаться от чипсов, трудно не доедать за другими. Ничего, она справится с собой. Быть толстой она не хочет, значит, разберется, как этого избежать. Она такая молодая! Ей еще многому предстоит научиться.

– А Отис? Он не стал более открытым? У тебя есть догадки, что он тогда делал у станции метро?

– Нет, никаких. – Кэролайн тяжело вздохнула. – Остается только руками развести. Наверное, это было какое-то временное помрачение. После этого он стал очень прилипчивым, все время требует внимания. Гораздо больше времени проводит внизу, то и дело меня спрашивает, люблю ли я его, как сильно люблю, всегда ли буду любить. Примерно так: «Если я кого-нибудь обижу, ты все равно будешь меня любить? А если сделаю что-нибудь очень плохое?..» Теперь он просит меня рассказывать ему на ночь истории. – Она пожала плечами. – Такой вот откат назад. Но беспокоиться не о чем. Бывает.

– Как Пол? – Спрашивая, Эдриан проверял, как у него получается произносить это имя. – Они с ним ладят?

Кэролайн сверкнула глазами.

– Пол никак не влияет на их жизнь. Я совершенно уверена в этом. Для них он всего лишь друг, они его почти не видят.

Эдриан прикусил губу. Нет, переходить к главному было еще рано. С другой стороны, своим последним неосторожным замечанием Кэролайн предоставила ему очень удобный повод.

– Я тебе обещаю, – заявила она, – что ничего не сделаю, чтобы в жизни детей возникла нестабильность. С них и без того хватает. Они заслуживают просто спокойной жизни.

– Где живет Пол?

– В Хайбери.

– Один?

– Да, один.

– У него квартира или дом?

– Домик: два этажа, сад.

Эдриан кивнул.

– А в чем дело? – спросила Кэролайн.

– Ни в чем, – ответил Эдриан. – Простое любопытство. Ты считаешь… Ты думаешь, это надолго? С Полом?

Кэролайн опять взялась за свои рукава.

– Господи… Понятия не имею. Надеюсь, что да.

Эдриан сухо усмехнулся.

– Как я погляжу, – начал он, стараясь избежать пренебрежительного тона, – ты запела другую песню. Что стало с «вонючими храпящими мужиками»?

Она приподняла бровь.

– Пол не вонючий и не храпит.

– Ерунда, все мужчины храпят.

– Поверь мне на слово, к Полу это не относится.

Эдриан чувствовал, что ему изменяет хладнокровие, гнев и ревность стремительно теснили самообладание. Можно было бы еще потянуть, но Эдриан уже не мог сдержаться.

– Если ты надеешься, что это надолго, то что будет с детьми?

Кэролайн шумно вдохнула.

– Извини?..

– Вы намерены съехаться? Намерены пожениться?

– Ну и вопрос, Эдри! Честно, не знаю. Мы встречаемся лишь несколько месяцев. Он молодой. То есть МОЛОЖЕ. Это мы еще не обсуждали.

Эдриан из последних сил сдерживал возмущение. Официантка уже приближалась с двумя здоровенными бифштексами. Он призвал себя к спокойствию.

– Превосходно! – воскликнула Кэролайн, любуясь поставленным перед ней блюдом. – Ты только взгляни! С ума сойти!

Эдриан потребовал горчицы, Кэролайн – еще один бокал вина. Они поболтали об общих знакомых, о будущем отдыхе Кэролайн во Франции, об Олимпийских играх, о погоде. Эдриан не сводил с нее взгляда, завидуя ее самообладанию.

Он познакомился с ней, когда перестраивал торговый центр на Кингс-роуд. Она стояла в витрине магазина одежды, оформляя ее для Рождества, а он обсуждал с владельцем торгового центра кое-какие изменения в проекте. Предполагался разговор с клиентом, но на самом деле Эдриан обращался к женщине у него за спиной. Та стройная блондинка легко затащила в витрину широкий лист фанеры с плакатом, потом залезла на лестницу и повесила тяжелый зеркальный шар, всего десятком выверенных движений собрала манекен. Эдриан был околдован ею, ее силой и ловкостью, изяществом движений, полным отсутствием суетливости.

Клиент в конце концов оглянулся, поняв, что архитектор сосредоточен вовсе не на нем, и сказал просто и убежденно: «Богиня».

Со временем стало, конечно, ясно, что никакая Кэролайн не богиня, а просто впечатляюще сложенное и оформленное человеческое существо с внушительным набором раздражающих привычек и фобий. Она была малоэмоциональной, забывчивой, медлительной, невпечатлительной, не поддающейся обману; ей не было никакого дела до неудачников и отставших, она была нетерпелива и требовательна, она разговаривала во сне.

Официантка забрала со стола тарелки, и оба согласились заглянуть в десертное меню. Эдриан знал, что Кэролайн подробно изучит меню, бормоча себе под нос, потом отложит и скажет: «Не уверена, что хочу десерт». Эдриан заказал тарелку свежих фруктов и кофе.

– Итак, – сказал он, – Пол…

Кэролайн застонала и закатила глаза.

– Он хочет детей?

– Понятия не имею, – бросила она.

– Ему уже тридцать восемь.

– Тридцать девять. Вчера исполнилось.

– Мои поздравления! Совсем взрослый мальчик, скоро сорок. Нужна же ему собственная семья!

– Уверена, что нужна.

– Ну, и как все это будет?

– Господи, Эдриан, ты перестанешь? Серьезно. Пол всего лишь мой бойфренд, понятно? У нас взаимная симпатия. Нам нравится общество друг друга. И все, точка.

Эдриан не хотел торжествовать, произнося следующие слова, но почувствовал удовлетворение, произнося:

– Неужели? Точка, говоришь? Кэролайн, я кое-что видел в шкафчике у тебя в ванной. Тест-полоски для определения овуляции.

– Что?! Ты шаришь в шкафчике у меня в ванной?

– Я не шарил, просто искал увлажняющий крем.

– Увлажняющий крем?

– Представь себе. Я ждал, пока Бью сделает свои дела, посмотрел на себя в зеркало и увидел, какой я стал старый и иссушенный, вот и вздумал воспользоваться каким-нибудь из твоих чудодейственных кремов. Решил, что раз они помогают тебе… – Он улыбнулся, чтобы сокрушить ее оборону. – Ну, и увидел всю эту батарею: фолиевую кислоту, разные травки, которые ты и раньше принимала, когда мы пытались…

– Я тебя умоляю! – Кэролайн фыркнула и сложила руки на груди. – Это ничего не значит. Ничего!

– Так уж ничего? – Он нащупал брешь в ее обороне.

– Слушай… Просто… Пол хочет ребенка. Вот. Доволен? Он не говорит, что хочет ребенка именно от меня, но вечно восхищается детьми своих друзей и думает, что я…

Эдриан смотрел на Кэролайн бесстрастно, чтобы она не спохватилась и не умолкла.

– Он считает, что мне сорок лет. Вот и… – Она вздохнула. – Думает, наверное, что я могу забеременеть. Вот так. – Она подозвала официантку и заказала большую рюмку бренди. Эдриан сделал то же самое. – Одна женщина у меня на работе, ей сорок два, тоже познакомилась с мужчиной. У нее еще не было детей. Она сделала на Харли-стрит анализы, которые показывают, есть ли шанс забеременеть. Я тоже – чисто ради смеха, даже Полу не сказала – пошла с ней и сдала анализы. Вот что я делала в то утро, когда Отис прогуливал школу. Выяснилось, что у меня способность к зачатию, как в тридцать пять лет. Анализ показал, что я смогу зачать естественным образом. – Сказав это, Каролайн горделиво приосанилась.

– Поздравляю, – сказал Эдриан. – А что Пол?

– Я ему не говорила. Пока что раздумываю. Заглянула между делом в аптеку и накупила все это – так, на всякий случай. Когда в голове заводится мысль о ребенке, от нее больше не избавиться. Я уже выбираю имя, думаю о перестановке в спальнях. Понимаешь? Сумасшествие какое-то, Эдри! Крыша едет!

– Вы уже отказались от контрацептивов?

Кэролайн испуганно глянула на него и сильно взболтала свой бренди.

– Спокойно, Кэролайн.

– Послушай, я уже не помню, когда последний раз глотала противозачаточные пилюли. Сам знаешь, как подолгу мой организм привыкал, когда мы пытались зачать ребенка. Думаю…

– Кэролайн, Кэролайн… – Эдриан удрученно покачал головой.

– Перестань, Эдри. Мне сорок четыре. Думаешь, у меня получится?

– Судя по твоим анализам, вероятность очень велика.

– У нас ушло тринадцать месяцев, чтобы зачать Бью. А мне было тогда только тридцать восемь.

– Брось, Кэролайн, при чем тут это? Какая разница?

Кэролайн со вздохом прислонила ко лбу край своей рюмки с бренди.

– Ты прав. – Кэролайн медленно подняла голову. – Прав.

– Хочешь еще ребенка – скажи об этом по крайней мере своему мужчине.

– Так ведь в этом все дело! Кажется, я больше не хочу рожать. Как подумаю, что в пятьдесят буду торчать у детской площадки и все будут принимать меня за бабушку… Не желаю кормить по ночам, покупать новую коляску, петь колыбельные и все такое прочее. Просто мне хочется… Сама не знаю чего. Ребенка, но при этом ничего не менять. Понимаешь? Чтобы его появление всех осчастливило, а все остальное осталось по-прежнему.

– Если хочешь знать мое мнение, не похоже, чтобы ты все хорошо обдумала.

– Я и не обдумывала. Я подчиняюсь животному инстинкту. Стоит включить мозги, и все разваливается, возникает неаппетитная каша, голова пухнет и вот-вот лопнет. Ты через это проходил, Эдриан. И собирался снова пройти через это с Майей. Как ты себя уговорил?

– На что я себя уговорил?

– На то, чтобы заварить всю эту кашу.

Эти резкие слова повисли между ними, как застывший в воздухе град.

– Я никогда не считал это кашей. Дети – не каша.

– Я не об этом. Вот, например, я была у мамы одна, мы жили с ней вдвоем, и я наблюдала за другими людьми: двое родителей, двое детей, такой аккуратный квадратик. Я до сих пор инстинктивно вижу семью именно такой. У меня до сих пор ощущение, что я нарушила какой-то фундаментальный закон природы, создав семью с человеком, у которого семья уже была. Не уверена, что могу снова поступить так же. Вставить новую спицу в колесо. Новую строчку в таблицу. Понимаешь? Как у тебя это выходит, Эдриан? Как ты умудряешься считать, что все нормально?

Эдриан смотрел на нее во все глаза. Ему никогда не приходило в голову, что что-то надо считать нормальным, а что-то нет. Он никогда не думал, что необходимо как-то оправдывать для себя принятые решения. Жизнь, как река, сама приносила его к этим женщинам. Судьба дарила ему этих детей. У всего происходившего было название – любовь. Ты просыпаешься, ешь, работаешь, любишь, спишь. Если вдруг оказывается, что ты любишь не того человека, то приходится вносить поправку, полюбив другого. Он не чувствовал вины, которую чувствовал бы католик. Бывшие жены его не возненавидели. Все дети его любят. Из-за чего, спрашивается, убиваться?

– Как можно горевать из-за того, что у тебя были хорошие семьи?

Кэролайн удивленно заморгала.

– Ты серьезно? – Она снова превратилась в Снежную королеву.

– Совершенно серьезно. Правильного пути не существует. Как и неправильного. Главное, чтобы никто не пострадал. Чтобы никто не умер.

Глядя ему в глаза, Кэролайн накрыла его руку своей и произнесла тихо, но твердо:

– Ты ничего не забыл, Эдриан? Майя умерла.

Эдриан тяжело вздохнул.

– Не по моей вине.

Она медленно убрала руку и откинулась назад, не спуская с него глаз. Казалось, Кэролайн может многое ему поведать. Но она не поведала ничего.

31

Люк забарабанил кулаками по ручкам кресла, в котором сидел. Билли вздрогнула и вопросительно уставилась на него. Ну и болван! Круглый дурак! Он бросил свой мобильный телефон на столик и застонал.

Ну почему он это допустил? А именно так и произошло: он позволил этому случиться. Да, он не имел отношения к серии событий, уложивших Шарлотту в его постель (строго говоря, не в его, а в отцовскую постель) в субботу вечером, пока отец сидел у Кэролайн с детьми. Это стало результатом его покорности, уступчивости.

Вечером в пятницу она написала ему на Фейсбук: мол, завтра приеду в Лондон, не желаешь встретиться? Люк поспешил ответить «нет» и объяснил свой отказ семейными обязательствами, надеясь, что этим поставил точку. Но ровно в 12.30 – он был еще не одет, даже зубы не успел почистить – раздался звонок в дверь, и перед Люком предстала Шарлотта, сияющая, разговорчивая и решительная.

Она настояла, чтобы он ее впустил, сделала ему салат, откупорила бутылку холодного белого вина, извлеченную из плетеной корзинки под болтовню о всевозможных происшествиях в ее жизни. Шарлотта ничуть не удивилась, что застала Люка дома, вопреки его утверждениям о неких семейных обязательствах, не испытала никаких угрызений совести из-за того, что ее появление могло быть нежелательным.

Она отправила его умываться и одеваться, и он послушался, как домашняя собачонка. Потом был ланч в садике, кошка Майи урчала у Шарлотты на коленях, из мягких губ текли нескончаемым потоком слова, слова, слова.

Из тех обрывков информации, что просочились сквозь выставленный им оборонительный заслон, Люк уяснил, что Шарлотта вернулась в Лондон, чтобы продолжить поиски мифического платья подружки невесты, что она так этим озабочена, что даже худеет, и что если она все-таки отыщет подходящее платье, то в день торжества оно будет ей не впору: оно попросту с нее свалится!

Салат получился вкусный, вино было отличное. Со второго бокала Люк начал оттаивать. У Шарлотты то и дело съезжала с плечика бретелька сарафана. Всякий раз, когда Шарлотта тонким пальчиком возвращала ее на место, у Люка учащалось сердцебиение. Шарлотта была сама ласка и женственность. И Люк не мог не гордиться своей реакцией на ласковую женщину со съезжающей с плеча бретелькой и с урчащей кошкой на коленях.

В итоге они провели день, вечер и даже ночь в постели. Взялся за гуж – не говори, что не дюж. У него не было секса с тех пор, как он расстался в прошлом году со Скарлетт. С одной стороны, вернуться в седло со знакомой было неплохо. Но оснований относиться к происшедшему плохо было гораздо больше.

Теперь Шарлотта, ясное дело, не оставит его в покое. Она уже засыпала его в Фейсбуке своими фотографиями, бомбардировала письмами. Ничего особенного, просто держала его в курсе своей жизни. Именно это и было в Шарлотте самым главным, именно это он все месяцы, когда они встречались, пытался для себя сформулировать: она была зубодробительно скучной. По этой самой причине он и не захотел продлить их дружбу. Поэтому стонал всякий раз, когда видел ее имя в папке входящих писем или ее лицо в дверях паба. Больше года ему удавалось держать дистанцию, но теперь плотину прорвало, и он пал жертвой наводнения по имени «Шарлотта».

Только за один вечер она написала ему целых пять раз. Последнее письмо состояло всего из трех слов: «Скучно скучно скучно». Он не отвечал ни на одно, но они продолжали приходить. Казалось, она способна обходиться без кислорода.

Но в это утро Люка тревожило кое-что зловещее. Ему не давала покоя страшная мысль. В памяти засели слова, сказанные Шарлоттой, когда они лежали, обнявшись, голые, поперек кровати после третьего раунда секса. Люк спросил, почему она пришла, почему теперь, через столько месяцев. А она ответила: «Потому что я ждала, пока ты перестанешь горевать».

«В каком смысле?» – спросил он, повернувшись к ней и подперев голову рукой.

«Сам знаешь».

«Нет, не знаю».

«Майя, – сказала Шарлотта почти с горечью. – Я ждала, пока кончится твой траур по Майе».

«С чего ты взяла, что я в трауре по Майе?» – осторожно спросил он.

Она пожала плечами.

«Я знала, что это так. Я знаю, как ты к ней относился. Ты… – Прежде чем продолжить, она прикрыла свою наготу простыней. – Знаю, вы с ней были не просто мачехой и пасынком. Не просто друзьями».

Он хихикнул.

«Что ты болтаешь?»

«Я видела, как вы смотрели друг на друга, когда я вошла. Сначала ворковали, а потом отпрыгнули друг от друга. Женскую интуицию не обманешь».

«Да брось ты! Чепуха какая! Между мной и Майей ничего не было. Ровным счетом ничего».

«Пару лет назад моя подруга видела вас вдвоем на Оксфорд-стрит. Тебе тогда полагалось быть в Брайтоне. Ты сказал, что работаешь и не можешь со мной увидеться». – Она подтянула простыню под подбородок.

«Ну и что? – сказал он. – У меня был выходной, она скучала. Мы прошвырнулись по магазинам. Велика важность!»

«Подруга сказала, что вы глаз друг с друга не сводили».

Он фыркнул и встал.

«Мы с Майей были друзьями. Хорошими друзьями. Не более того».

«Неважно», – сказала Шарлотта, снова пожимая плечами.

«Вот и я говорю: неважно».

Его телефон опять пикнул. Люк вздохнул и потянулся за телефоном, включил.

«Ложусь спать. Хороших снов».

Люк выключил телефон.

По его мнению, Шарлотта всегда была избыточно привязана к семье Вольфов. Она справлялась о здоровье детей, о делах их папаши, комментировала их семейные события, как будто имела к ним отношение. Теперь выяснилось, что она втайне строила домыслы про него с Майей.

Не Шарлотта ли сочиняла отравленные письма? Неужели она – сладкая, скучная, сексуальная, глупая Шарлотта? Если да, то получалось, что он переспал с виновницей смерти Майи!

Когда раздался звук отцовского ключа в замке, а потом покашливание в коридоре, Люк облегченно перевел дух. Увидев отца, он радостно улыбнулся.

– Привет!

– Добрый вечер, – сказал Эдриан. – Все в порядке?

Люк странно посмотрел на отца. Тот выглядел помятым, даже опустошенным.

– Да, а у тебя?

– У меня тоже.

– Хорошо провел вечер?

Эдриан тяжело опустился на диван.

– Не сказал бы… Интересно – это да.

– А-а…

– Это ты правильно сказал – а-а… – Эдриан попыхтел и продолжил: – Как ты считаешь, я виноват в смерти Майи? – Он произнес эти слова без промежутков, одним куском – иначе не мог.

– Что?..

– Знаешь, Люк, ты всегда был моим главным очернителем. Ты никогда не стеснялся прямо говорить мне все, что ты обо мне думаешь. Обо мне и о моих решениях. Вот я и спрашиваю тебя напрямик: ты осуждаешь меня за то, что совершила Майя?

Люк помолчал, прежде чем ответить.

– По-моему, если представить жизнь Майи нарративной аркой и поставить крестики там, где она выскочила на мостовую перед автобусом, то да, твоя роль получится весомой.

Эдриан обмяк, даже живот у него запал от тяжести прозвучавших слов.

– Что я мог сделать? – простонал Эдриан. – Она ничего мне не говорила. Что я мог сделать?

– Дело не в том, мог ли ты что-то сделать, отец, а в том, что сделал. Все, что ты делал, и есть причина. Понимаешь, ты завлек Майю в свой мир, завел себе новую яркую игрушку, а потом перестал понимать, зачем она тебе. Вот и позволил ей самой распорядиться своей жизнью. А ей было очень трудно. Она была такая молодая… Такая молодая, отец!

– Ну, не такая уж молодая, Люк.

– Молодая. Не готовая ко всему этому. – Он широко развел руки. – Ты знал, что мы с Майей были довольно близки? – Эдриан удивленно уставился на сына. – Да, какое-то время. Я иногда приезжал и виделся с ней, когда ты работал. Мы ходили по магазинам, заходили в пабы. – Люк пожал плечами, словно имея в виду: «Вот тебе правда, делай с ней что хочешь».

– Что?! Когда? – крикнул побелевший Эдриан.

– Время от времени. Переписывались, разговаривали.

– Почему Майя скрывала это от меня? – оскорбленно спросил Эдриан. Люк опять пожал плечами.

– Не знаю. По той же причине, наверное, по которой скрывала от тебя эти мерзкие письма. По которой не говорила тебе, как ей трудно быть запасной деталью твоей обширной династии. Похоже, от разговора с тобой она ничего не ждала.

– Мы разговаривали. Все время разговаривали!

– Да, – сказал Люк, – но не о том, что было по-настоящему важно.

– И никакой запасной деталью она не была! Она была моей женой!

– Послушай, отец, в такой семье бездетная жена занимает последнее место. Все остальные важнее ее. Все до одного.

Отец молча смотрел на него, как будто переваривал услышанное.

– Она хоть раз говорила тебе, как относится к тому, что никак не забеременеет?

Люк кивнул.

– Можно считать, что говорила. Знаю, ей было трудно.

– Почему же она не говорила этого мне?!

– Потому что не хотела жадничать. Не хотела суетиться. Считала себя виноватой в том, что ты больше не живешь со своими детьми. Не хотела, чтобы ты пожалел о своем решении. Это бы ее угробило.

За этими словами последовало долгое тяжелое молчание.

– Я никогда не жалел, – тихо проговорил Эдриан. – Ни единой секунды. Нет, не жалел. Ни тогда, ни когда она… – Он осекся.

– А теперь?

Эдриан вздохнул.

– Не знаю. Эти письма… То, как все обернулось… Глядя на все из сегодняшнего дня, я действительно недоумеваю…

– Тебе надо вернуться к Кэролайн, отец, вот что я тебе скажу. Вернись к ней, и дело с концом.

32

Март 2011 г.

Опять! Четырнадцатые месячные с тех пор, как они с Эдрианом стали пытаться. Майя давно перестала удивляться. Она заранее чувствовала, что начнутся месячные. Но все равно переживала разочарование, как удар исподтишка. Сначала разочарование пополам с гневом, потом чувство облегчения. С каждым днем все сильнее распадалась ее жизнь, ее чувства все больше мутнели, все больше терялся сам смысл ее существования. Чтобы отвлечься, она договорилась о встрече с Сарой, своей старинной подругой. Майя так долго старалась побороть уныние, что исчерпала все способы борьбы. В охватившем ее мраке перспектива встречи с человеком из прошлого, знавшим ее еще «нормальной», как ни странно, придала ей сил. Они встречались в Сохо, чтобы выпить (Сара не ела, вернее, кое-что клевала, и то только в тиши дома).

Майя только что прибежала с работы и теперь располагала всего 18 минутами, прежде чем снова убежать. За эти минуты она успела обнаружить начало месячных, проверить электронную почту и найти в ней последнее творчество своего неведомого «доброжелателя».


Дорогая Стерва!

Все никак не забеременеешь? Как это, должно быть, достает! Вот это облом – раз за разом убеждаться, что ты в подметки не годишься первым двум его женам, они-то метали отпрысков, как бисер. Похоже, так вы с ним и останетесь вдвоем, ты да он. Предвкушаешь предстоящие годы? Он будет стареть, а ты – грустнеть и сгибаться. Точно, только об этом и думаешь! Весело же вам на пару! Что, нет? Так почему бы тебе не сделать ноги? Сейчас ты еще молодая, потом будет поздно. Никто тебя не хватится. Пропадешь – и как не было тебя…

Кстати, твоя новая стрижка: она никому не понравилась. Кэролайн говорит, что она делает тебя мужеподобной, а Кэт – что ты с ней прямо как уродина из комикса для парней. Опять ты напортачила, Стерва…


Майя машинально поднесла руку к волосам. Все ученицы в один голос сказали, что им нравится. «Прекрасная прическа, мисс! С ней вы вылитая Эмма Уотсон!»

Эдриан тоже одобрил: любовался Майей, как будто в жизни не видывал такой красоты, и нежно гладил ее по оголившейся шее.

Майя встала и подошла к зеркалу. Растрепала пальцами челку, изобразила улыбку, приняла элегантную позу. Ей идет! Лишний раз в этом убедилась. Кэролайн, увидев новую стрижку Майи в последний выходной, очень ее хвалила. А Кэт? Разве она обратила на Майю внимание? Знает ли Кэт вообще, как она стрижется и причесывается? Потом Майя припомнила, что, как только поменяла облик, отправила Кэт свою новую фотографию, потому что Кэт сама об этом попросила. Майя схватила телефон и стала искать фотографию. Вот она! А вот и ответ Кэт, черным по белому: «Потрясающий вид, детка! Мне бы такой! А папа как считает?»

«Ему тоже нравится», – ответила на это Майя.

«Еще бы! – отозвалась Кэт. – Ты офигительная! Как же ему повезло!»

Майя нахмурилась. Неужели возможно, чтобы человек, написавший такие добрые слова, говорил о ней гадости кому-то другому? Из всех детей Эдриана с Кэт было проще всего иметь дело. Кэт не приходилось завоевывать. Даже Бью понадобилось убеждать. Бью до сих пор нет-нет да и косился на Майю: что, мол, она здесь делает? Кэт – другое дело: она впустила Майю в свою жизнь как подругу, которую неосознанно ждала.

Гадкие письма становились все более личными, с каждым разом в них прибавлялось подробностей; и вот теперь это – мнимая цитата из Кэт. С одной стороны, совсем на нее не похоже, а с другой – смахивает на правду. Майя посмотрела на часы. В ее распоряжении было всего две минуты. Она перебросила письмо в свой секретный документ, стерла оригинал и быстро сочинила письмецо Кэт, не думая об осторожности.

«Привет! Интересно, ты кому-нибудь показывала фото моей новой прически? Вот смотрю на себя и думаю: что за уродство! Лучше сотри!»

Майя нажала «отправить», сунула телефон в сумку и побежала встречаться с Сарой.


– Боже, твои волосы! – Это были первые слова Сары, когда Майя влетела в бар на Фритт-стрит, назначенный Сарой местом их встречи.

Майя дотронулась до волос и улыбнулась.

– Да. В тот момент это показалось мне удачной идеей.

– Нет-нет, мне нравится, честно! Тебе идет.

– В любом случае после драки кулаками не машут. – Она улыбнулась старой подруге. – Шикарно выглядишь. Мы так давно не виделись!

– Спасибо. Между прочим, я много раз предлагала встретиться.

– Прости, заработалась. За день я страшно выматываюсь.

– А каникулы? – Сара приподняла левую бровь.

– Все правильно. Знаю, казни меня! – Майя виновато подняла руки и улыбнулась.

Они заказали дорогие коктейли. Сара была из тех, кто зарабатывает уйму денег и как будто не отдает себе отчета, что другие могут быть беднее ее. Ей очень шел наряд деловой леди из Сити, волосы были аккуратно зачесаны назад, на лице сияла свежая косметика. Они дружили в школе, вместе поступили в колледж, хотя перестали быть прежними закадычными подругами, а теперь их даже подругами трудно было назвать, тем не менее обеим была дорога мысль, что между ними существует неразрывная связь.

– Ну, – начала Сара, снимая пиджак с шелковой оторочкой, – как дела?

– Хорошо, – соврала Майя. – Да, все отлично.

– Как Эдриан?

– Замечательно. Очень занят, но все равно замечательно.

Сара проницательно взглянула на нее. Подруга с самого начала не скрывала, что не одобряет решения Майи выйти за Эдриана. «Зачем становиться третьей, когда можешь стать первой?» – твердила Сара.

Майя не очень-то понимала тогда, что это значит, но сейчас признавала, что подруга оказалась провидицей.

– Ты-то как? – звонко спросила она, чтобы сменить тему.

– Как обычно. Стресс, болезни, одиночество.

– По-прежнему живешь в Клэфеме?

– Да, все там же, слоняюсь одна по большой квартире. Так занята, что даже диван себе купить не успеваю. Хотя зачем мне диван, раз у меня все равно нет времени присесть?

– Зачем тебе это? Почему не уходишь с работы?

– Собираюсь уйти, – сказала Сара. – Решила доработать до тридцати пяти – и все. Уйду, найду себе хорошего слабохарактерного муженька, который спит и видит, чтобы торчать дома и ухаживать за детьми. А сама буду заниматься тем, чем занимаешься ты. Хочу переучиться на преподавателя.

Майя от удивления открыла рот.

– Так и думала, что это сильно удивит тебя! – Сара самодовольно ухмыльнулась.

– Просто я не представляю тебя замужней женщиной, тем более мамашей, а уж училкой и подавно. Ну и ну!

– Просто я так дальше не могу. У меня полно денег в банке. Смотрю я на работающих женщин, которые старше меня, всем пожертвовали, и даже того хуже – пытаются всюду успеть, нарожали детей и совершенно не имеют на них времени, даже собственных мужей уже не знают. Я им не завидую, не стремлюсь их нагнать. Хочу быть нормальной. Знаешь, вот как ты.

Майя неуверенно улыбнулась. Опередив Сару, собиравшуюся снова заказать дорогие коктейли, она подозвала официанта и заказала бутылку домашнего вина. Сара уставилась на нее в ужасе.

– Привыкай, если собираешься жить на учительскую зарплату, – сказала Майя.

Сара со смехом закивала.

– Придется! – Она уже выглядела не той нервной, безрадостной особой, в которую превратилась за последние годы.

Услышанное от подруги заставило Майю смягчиться. Они успели так далеко разойтись, что ей уже было трудно поверить, что они могут опять сойтись. Но с каждой минутой, проведенной в баре за дешевым вином, растекавшимся по ее жилам, она, как ни странно, все больше возвращалась к себе прежней. Выходило так, что Майя, вышедшая замуж за уже дважды женатого человека, старавшаяся приспособиться к чужим детям и к родившим их женщинам, Майя, занимавшаяся сексом из чувства долга, видевшая сны про своего пасынка и просыпавшаяся разочарованной, потому что рядом храпел всего лишь лысеющий мужчина средних лет, та Майя, что получала пропитанные ядом электронные письма от неизвестного, знавшего о ней слишком много, чтобы именоваться неизвестным, та Майя, которая настолько потеряла себя, что пришла к модному стилисту и позволила делать с собой что угодно, – эта Майя сейчас отступала в тень, а ее сменял оригинал: молодая, свежая, глупая и свободная Майя.

Разговор зашел о прежних временах: школьных деньках, дружках, давних знакомых. Они заказали вторую бутылку вина, а потом получили два крюшона от двух мужчин за стойкой, поедавших их глазами.

– Как ты думаешь, может, хотя бы один из них двоих хочет стать подкаблучником? – спросила Сара, прикрыв рот ладонью.

Майя оглянулась на стойку.

– Даже не знаю. Давай спросим! Простите, – крикнула она мужчинам, – не желает ли один из вас заделаться домашним мужем-подкаблучником?

Мужчины с улыбкой переглянулись и подсели к их столику.

– В каком смысле «домашним мужем-подкаблучником»? – спросил один, высокий блондин с умеренным животиком.

– Наверное, это такой, который носа из дому не кажет? – предположил второй – низенький брюнет отменного телосложения.

– Нет, – сказала Сара, – просто он убирает в доме, делает покупки, готовит для всех обитателей.

– Еще дети, – подсказала Майя. – Еще он обязан сторожить детей.

– Пока жена вкалывает.

– И не жаловаться.

– И не ныть, что ущемлено его мужское достоинство.

– А нам самим с этого какой прок? – поинтересовался блондин.

– Благодарная жена. Удовлетворение от содеянного. Счастливая семья.

– В смысле, минет? – предположил брюнет.

– Не без этого.

Оба задрали руки в знак сдачи, и вся четверка расхохоталась.

Мужчины проболтали с ними добрый час. Это было безвредно, глупо, никуда не вело. Они обменялись номерами телефонов, причем Майя тут же потеряла полученную бумажку с каракулями.

– Что ж, – подытожила Сара с горящим от вдохновения лицом, – теперь, полагаю, тебе положено топать домой как хорошей замужней девочке.

Дело было в 23.30. Последние два часа пролетели, как двадцать минут. Майя отрицательно покачала головой.

– И не подумаю! Время еще детское. Как насчет рюмочки на дорожку?

И они остались еще на час, каждая выпила еще по бокалу вина, лишнему для обеих. В результате они сильно набрались, и когда Сара, чуть не упершись лбом в лоб Майи, спросила: «Признавайся, ты действительно счастлива? По-настоящему? Чур не увиливать!» – Майя взяла и выпалила:

– Нисколечки. На самом деле мне хреново.

– Так я и знала! – сказала Сара, излишне сильно хлопнув ладонью по столу. – Я знала, что ты несчастна. В чем дело? Расскажешь мне?

– Ты была права, права с самого начала, Сара. Все они меня ненавидят. Вся семейка. А я так стараюсь! Все делаю правильно, но этого мало. Эдриан с меня пылинки сдувает. Такой добряк, такой миляга, но куда ему? Он воображает, что все счастливы, – как же, сам-то он счастлив! А еще… – Майя замялась. Она уже была готова рассказать Саре про письма, но даже бутылка белого вина и два сильных коктейля не развязали ей язык. Майя поняла, что никогда никому про это не расскажет. – Все это цветочки, Сара. – Она прикусила губу, нервно глянула на подругу. – Мне кажется, я полюбила другого.

Сара закрыла ладонью рот.

– Господи! Кого еще?

– Его сына. Сына Эдриана.

– Заносчивого дылду, которому надо еще сопли подобрать?

– В него самого.

– Майя, он еще ребенок!

– Не совсем, ему уже двадцать два года.

– Двадцать два? Час от часу не легче!

– Никакой он не заносчивый, это только так кажется. На самом деле он очень мягкосердечный дурачок.

Сара скептически посмотрела на нее.

– Вы уже…

– Нет, ты что! Поцеловались, и все.

– И что?

– Не знаю. У него есть девушка. Я замужем за его отцом. Он моложе меня на десять лет. Смехота!

– Не то слово.

– Сара, сейчас я серьезно. Что бы ни случилось, обещай, что никогда никому не расскажешь того, что я тебе сейчас рассказала. Хорошо? Обещаешь?

– Можешь не сомневаться. Рта не открою. Лучше скажи, что ты собираешься со всем этим делать?

– Ничего. Ничего я не собираюсь делать. Буду дергаться, как рыба на крючке, пока вконец не вымотаюсь.


…Майя вернулась домой в час ночи. Эдриан не спал, ждал ее, сидя в аккуратном круге света от гибкой настольной лампы, перед ним лежали чертежи, у локтя стояла чашка зеленого чая, рядом лежал открытый ноутбук.

– Ты только посмотри на себя! – добродушно сказал Эдриан. – Это же надо так набраться!

Майя улыбнулась, закинула руки ему на шею. Милый, милый Эдриан!

– Спокойной ночи?

Майя сбросила туфли и оставила их на полу в гостиной; схватила кошку, поднесла ее к лицу, с наслаждением вдыхая запах чистой шерсти.

– Было чудесно… – пролепетала Майя.

– Я вижу. – Он смотрел на нее с любовью. – Как Сара?

– Хочет еще пару лет поработать, а потом переучиться на школьную мымру.

– Вот это да! – Эдриан приподнял бровь. – Неожиданное развитие событий.

– А у меня месячные, – объявила Майя.

Она видела, что он соображает, какое выражение придать лицу. Выбрал сочувственное. Ошибочка! Ей хотелось, чтобы он выглядел уничтоженным.

– Милая… – проговорил он. – Как жаль!

– Как мы поступим? – спросила она более драматичным тоном, чем собиралась. – Как мы поступим, если не сможем завести ребенка?

– Сможем, никуда не денемся.

– Нет, – твердо возразила она. – Это очень вряд ли. Я еще ни разу в жизни не беременела, хотя сознательно рисковала. Очень может быть, что со мной что-то не то.

– В таком случае, – Эдриан снял очки и потер переносицу, – надо постараться выяснить. Используем все возможности.

– Ты действительно этого хочешь? Я хочу сказать, ты действительно хочешь еще одного ребенка? Так сильно, что готов на лечение от бесплодия? Потратить тысячи фунтов? При том, что все может оказаться напрасно? А вдруг я забеременею, что тогда? Как это будет? Тогда уже не придется нежиться в постели по выходным, потому что младенцы…

– Это почему же? – перебил ее Эдриан.

– А где они будут спать? Здесь для них совсем нет места. А как будут себя чувствовать остальные, когда их потеснит новый кронпринц или принцесса? Вот я и подумала… – Она выдержала паузу. – Может, это не такая уж удачная идея? Может, если не получится родить, то нам надо отнестись к этому по-философски?

Эдриан выключил настольную лампу, сел рядом с Майей на диван, крепко обнял, стал смотреть на нее своим проникновенным взглядом: мол, я весь внимание, я превратился в слух. Глядя в его ласковые карие глаза, на его добрую физиономию, она вдруг с опустошающей силой, пронзительно поняла, что больше его не любит. Майя ахнула – так, чтобы он не услышал. Он болтал что-то вроде «давай подождем, как ты будешь себя чувствовать через месяц-другой, мы можем возвращаться к этому разговору, когда тебе понадобится, при необходимости мы найдем способ», а она молча кивала и пыталась урезонить себя: «Я просто выпила, это просто гормоны, просто чертовы письма сводят меня с ума». Но чем больше она с собой боролась, тем яснее становилась для нее истина.

Все кончено.

Она не хочет ребенка от этого человека, не хочет, чтобы ко всей куче его багажа, и так готовой обрушиться, добавился лишний чемодан. Не хочет больше жить здесь, в этом гостевом доме для чужих детей; не хочет больше служить причиной для новых тревог, новых реорганизаций; не хочет шепота у себя за спиной, не желает, чтобы ее прическу и ее рождественский пудинг обсуждала толпа самозваных критиков; не желает сидеть на заднем сиденье машины!

Эдриан говорил, а Майя крутила на пальце обручальное кольцо, все больше осваиваясь с новым чувством и ощущая мощный прилив адреналина. Потом взяла руку Эдриана в свою, посмотрела на него и сказала с уверенностью, оказавшейся для нее самой полной неожиданностью:

– Знаешь что? На самом деле нам, думаю, лучше прекратить попытки завести ребенка, Эдриан. Потому что… – Она излишне сильно сжала ему руку. – Я больше не уверена насчет нас с тобой. Не уверена, что это то, что надо.

Последовавшее за этим заявлением молчание длилось тысячелетия, бесконечно звенело в межгалактической пустоте. Оно проникло во все уголки вселенной, обмоталось вокруг каждого дюйма всего сущего во веки веков.

Снаружи проехала одинокая машина, скользнув по ним фарами и высветив немой ужас у Эдриана в глазах. Молчание продолжилось, и Майя уже не была уверена, что произнесла такое вслух.

Потом Эдриан медленно, беззлобно высвободил руку, встал, чмокнул Майю в макушку и сказал:

– Я пошел спать, родная. Увидимся утром. Люблю тебя.

– И я тебя, – машинально отозвалась Майя.

Она смотрела, как он закрывает свой ноутбук, аккуратно складывает чертежи, наливает себе стакан воды, покидает комнату. Это было все равно что следить за призраком. Майя покачала головой, не уверенная в том, что только что увидела, что только что произошло – или не смогло произойти. Потом она сварила себе кофе, налила воды, села и выпила то и другое – экономя движения, совсем как робот. Достала из сумки телефон, чтобы зарядить, и увидела новую эсэмэс, от Кэт. Майя открыла сообщение и прочла: «Ты что, психованная? Как ты можешь сомневаться, что выглядишь сногсшибательно? Не волнуйся, я сотру. Никто этого не видел, только я и Люк!» И смайлик.

Вот оно! Последний шуруп, пригвоздивший ее к стене. Прозвучало это именно так, как сказал бы острый на язык Люк: жестоко, чтобы вызвать виноватый смех. Она подавила возмущенный возглас и отправилась спать.

Из-за двери спальни доносились звуки: Эдриан открывал и закрывал гардероб, чистил зубы. Майя немного постояла, борясь с головокружением и держась за дверную ручку. Потом вздохнула, развернулась и пошла стелить себе постель на нижней койке в детской. Легла, уткнулась лицом в подушку и почувствовала запах головки Бью.

33

Август 2012 г.

– Где твоя «Доска гармонии»? – спросил Отис, увидев сквозь свою длинную челку пустое место на стене холла.

– Снял, – ответил Эдриан, затаскивая в гостиную пакеты со снедью и выкладывая покупки на кухонную стойку.

Отис поступил со своими пакетами так же.

– Почему?

Бью застрял в холле, уставившись с разинутым ртом на пустое место, как будто это зрелище было сродни библейскому чуду.

– Потому что она нагоняла на меня тоску, – сказал Эдриан. – Потому что она сделала ее для того, чтоб все ее любили, но это, похоже, не сработало.

– Я ее любил! – возмущенно возразил Бью.

– Да, – сказал Эдриан, – конечно. Ты ее любил.

– Чаще всего, – поправился Бью. – Но иногда – нет.

Эдриан бросил на своего младшенького любопытный взгляд.

– Вот как?

– Да, когда она говорила мне, как поступать правильно. Она была учительницей, но не моей. И мамой моей она не была.

– Не была, – признал Эдриан, – ни твоей учительницей, ни твоей мамой.

– Все равно я чаще ее любил.

– Вот и хорошо, – сказал Эдриан, пересыпая в вазу мандарины.

– А я рад, – сказал Отис, отыскивая в свалке на стойке пачку жевательных конфет, купленную отцом под его напором. – Эта «Доска гармонии» с самого начала была плохой затеей.

Теперь любопытного отцовского взгляда удостоился Отис. Тот продолжил:

– Мне даже нравилось, когда ты что-то забывал, потому что это была ТВОЯ забывчивость. И твои дурацкие подарки – ты же сам их выбирал…

Эдриан бросил поверх мандаринов связку бананов и нахмурился.

– Вы же всегда из-за этого ныли!

– Лично я не ныл. Мне нравилось. Ты старался. Ты просто был… собой.

– А у меня как раз было впечатление, что нехорошо быть самим собой.

Отис покачал головой и надорвал пакетик с конфетами.

– Для меня было самое то. Я не понимал, зачем тебе кто-то другой, который все у тебя поменяет.

– Мне казалось, что Майя все улучшала, а не просто меняла.

Отис пожал плечами и забросил в рот конфетку.

– Неважно. Я рад, что ее не стало. Я все это ненавидел.

Эдриан вздрогнул. В словах его сына плескались жар, тьма, неожиданные и тревожащие. Он взглянул на него, своего среднего сына, своего мальчика-загадку, который, как казалось, часто вообще не имел никакого мнения, а сейчас вдруг высказался – и с какой силой! Эдриана посетила мысль – и это подействовало на его мозг, как удар током, – что, быть может, Отис и слал Майе электронные письма.

Он не позволил этой мысли окрепнуть, переключившись на приготовление еды для двух своих мальчишек. При этом он обсуждал с ними разнообразные занятные предметы. Он аккуратно, удобными кусочками разложил по тарелкам еду. А потом, когда уже загружал посудомоечную машину, а мальчишки доедали за кухонной стойкой свой ужин и смотрели по телевизору что-то шумное, у Эдриана зазвонил телефон. Номер показался смутно знакомым, и Эдриан ответил на звонок. Это был Джонатан Бакстер.

– Здравствуйте, Эдриан, я с добрыми вестями. Так, по крайней мере, мне кажется. По словам бывшей жены и дочери, у женщины, с которой наш Мэтью делит квартиру, как раз разноцветные глаза. К тому же она у него работает, так что без труда может воспользоваться одним из моих старых телефонов.

Эдриан выпрямился и чуть не раздавил в кулаке пластмассовый стаканчик.

– Как ее зовут?

– Эбби. Похоже, они с Мэтью неразлейвода. Лучшие друзья.

– Отлично! Какие наши следующие действия? Она знает, что я ее разыскиваю?

– Нет, – ответил Джонатан. – Мы ничего не говорили ни Мэтью, ни ей. Я решил сначала уведомить вас. Чтобы вы сами определили, как быть.

– Правильно сделали. В идеале я бы хотел с ней поговорить. И как можно быстрее. Вы можете дать мне ее телефон?

Джонатан вздохнул.

– Знаете, лично я с радостью продиктовал бы вам ее телефон, но моя супруга что-то осторожничает. Прямо паранойя какая-то, честное слово! Поэтому мы решили дать вам вместо ее телефона электронный адрес Мэтью. Напишите ему, а там видно будет. Годится?

– Это лучше, чем ничего. – Эдриан положил треснувший стаканчик и стал рыться на стойке – там должны были отыскаться ручка и бумага.

– Надеюсь на ваше понимание. На нас обрушивается столько разной муры: кто-то кого-то преследует, кто-то ворует чужие личные данные… Вдруг вы ее бывший бойфренд, задумавший возмездие?

– Вот уж нет! Можете не сомневаться. Но понимать я вас понимаю. Все в порядке. Я записываю.

– Вот его адрес: matthewbaxter@retrotech.co.uk. Успели?

– Конечно. Большое вам спасибо.

После разговора Эдриан расплылся в удовлетворенной улыбке. У него возникла более удачная мысль, чем обращаться к сыну Джонатана Бакстера по электронной почте и ждать дурацкого ответа: это близкая Мэтью Бакстеру женщина, она определенно не желает снова встречаться с Эдрианом, и Мэтью постарается защитить от него подругу. Эдриан вбил в Google «Мэтью Бакстер» и «Ретротех» и уже через пять минут располагал адресом офиса на Сити-роуд.

– Кто это был? – спросил Отис, наколов вилкой кусок жареной курицы.

– Этот человек поможет мне найти Джейн, – торжественно заявил Эдриан.

– Ту Джейн, которая приходила сюда за кошкой?

– Да, ту самую. Только она не Джейн, а Эбби. Завтра я ее отыщу. – Он уже изучал на экране карту Google и записывал адрес. – Теперь мой черед ее преследовать.


На следующий день Эдриан оказался перед офисом «Ретротеха», расположившимся в неряшливом квартале ар-деко на полпути между Олд-стрит и «Энджел». Нажав на кнопку, Эдриан крикнул в домофон:

– Эбби сегодня на месте?

– Да, но сейчас она отлучилась. Это кто?

– Просто знакомый. Проходил мимо, дай, думаю, позову ее на ланч. Когда, думаете, она вернется?

– Она поехала к клиенту в Сохо, вернется где-то через час. Что ей передать?

– Ничего, не беспокойтесь. Попробую в следующий раз, когда снова сюда попаду. Спасибо за помощь.

– Всегда пожалуйста.

Эдриан медленно отошел от дверей и посмотрел по сторонам. Увидев на противоположной стороне скамейку, он перебежал улицу, лавируя между машинами. Со скамейки позвонил в собственный офис, попросил перенести совещание, намеченное на три часа, нацепил темные очки и стал ждать.

34

Открыв в тот день дверь, Кэт с облегчением увидела Люка. Шла вторая неделя летних каникул, а она уже выдохлась. Достали дети, дождь, собачьи какашки, рыбные палочки на сковороде, Кэролайн, возвращавшаяся с работы все позже. Толком причесаться и то не хватало времени, поэтому Кэт уже три дня ходила, завязав волосы в хвост, и знала, что хвост останется, даже когда она снимет резинку.

– Тот еще вид, – не одобрил Люк, оглядев сестру с головы до ног.

– Зато ты – вылитый гей. – Она не впервые ему это говорила. У нее часто складывалось именно такое впечатление, да и отбрить брата хотелось все чаще. – Посмотрела бы я на тебя, если ты хотя бы денек повозился с тремя молокососами и двумя шавками. А я занята этим уже две недели! Куда девалась твоя бородка? – Брат сиял младенчески гладкими щеками.

– Сбрил. С ней я был недостаточно похож на гея.

– А мне нравилось. – Она впустила Люка в дом, где его приветствовал забытый звук – дружеский лай. Люк приласкал шавок и снял воображаемую собачью шерстинку со своей круглой, как водосточная труба, кремовой штанины.

– В тот день, когда я последую твоему, дорогая сестренка, совету по части одежды, мне придется вступить в полицию моды.

Он по привычке спустился в цокольный этаж, сопровождаемый по пятам, как лакеями, двумя собачонками.

– Боже правый! – воскликнул Люк, увидев разгром на кухне и в телевизионном уголке. – Тебе противопоказан уход за детьми. За домом – тоже.

Кэт видела это иначе: то были результаты ее незавершенных стараний навести порядок после приготовления обеда. Один вымазанный шоколадом ребенок смотрел Олимпиаду, свалив на полу собранные по всему дому подушки, другой, тоже полакомившийся шоколадом, валялся на оголенном диване и поедал йогурт из стаканчика, качавшегося у него на груди, третий, темноглазый, еще в пижаме, ожесточенно стучал теннисным мячиком по внешней стене.

– Согласна, это не мое призвание. Следующим летом меня уже не заставят этим заниматься. Я посвящу себя чему-то другому.

– Ставлю сто фунтов, что все останется по-прежнему. Здорово, малышня! – крикнул Люк через комнату детям, из которых только один повернул голову и соизволил вяло помахать рукой.

– Каким ветром тебя сюда занесло? – спросила Кэт Люка. – Почему ты не на работе?

– Отец пережидает вымышленные заторы в связи с Олимпиадой. Остальным тем более наплевать. Вчера днем отец опять ходил в самоволку, вот я и подумал: а какого хрена…

– Полегче!

Люк презрительно фыркнул.

– Вот я и подумал: какого черта? Потом вспомнил, что мы с тобой давно не виделись. – Он пожал плечами.

– Умница, – сухо бросила она. – Кофе?

Он покачал головой.

– Вина?

– Который сейчас час?

– Сейчас… – Она сделала вид, что смотрит на часы. – Самое винное время: десять минут одиннадцатого. – Она с улыбкой открыла холодильник Кэролайн, где хранилась выпивка (она обожала Кэролайн за этот специальный холодильник), и достала бутылку с винтовой крышкой. – Лично я заслужила. Никогда не заведу детей! А если заведу, то свалю на Гавайи или еще куда-нибудь, где не бывает дождей. Такая тоска! Охренеть! – Это Кэт произнесла одними губами. – Серьезно, стоит мне задумать какую-нибудь вылазку, как кто-нибудь обязательно устраивает обструкцию. Упрямца не переспорить, поэтому остается только утешать тех, кто со мной согласен, но это требует столько же усилий, сколько потребовало бы переубеждение упрямца. В общем, все сидят на задницах, за окном дождь, и настроение у всех гадкое. Остается в тысячный раз строить горы из подушек. – И Кэт закатила глаза.

Она подставила Люку тарелку с кривоватыми печеньями, украшенными глазурными символами британской олимпийской сборной.

– Не хочу, – предсказуемо отказался Люк. Вряд ли Кэт когда-нибудь вообще видела, чтобы он ел что-то, испеченное реальным человеком в реальной духовке. – Но все равно спасибо.

Кэт уставилась на брата поверх своего бокала с вином. Вид у него был задумчивый, напряженный.

– Признавайся, зачем ты на самом деле явился.

– Говорю, повидаться.

– Нет, – отрезала она с напускной суровостью, склонив набок голову. – Колись!

– Хорошо, – уступил Люк. – Я совершил глупость.

– Тоже мне, удивил! – всплеснула руками Кэт.

– Да пошла ты!

– Следи за своей речью.

Он поморщился.

– Одним словом… Помнишь Шарлотту?

– Конечно, я помню Шарлотту. В свое время мы очень даже дружили.

– А я с ней спал, – шепотом признался он.

Кэт вопросительно посмотрела на него, не уверенная, хорошо это или плохо.

– Мне потребовалось много времени, чтобы изгнать ее из своей жизни. А теперь она… она…

– Снова возомнила себя твоей девушкой?

– Именно!

– А ты этого не хочешь? – Спрашивая, Кэт косилась на блюдо со своим олимпийским печеньем. Она уже сгрызла две штуки; ей не очень понравилось, но она не могла перестать о них думать. Осторожно потянула еще одно, откусила совсем маленький кусочек, как будто печенье не имело к ней отношения, надо же чем-то занять руки – и зубы.

– Конечно, не хочу! Она психованная.

– Зачем тогда было с ней спать?

– Правильно, не надо было. Но я это сделал. А теперь она за меня принялась: болтает о переезде в Лондон, о том, чтобы вместе снять квартиру.

– Ну, ты полный кретин!

– Большое спасибо. Я знаю. Делать-то что?

– Почему ты меня спрашиваешь?

– Потому что ты женщина. Потому что вы с ней были подружками. Вдруг тебя осенит?

Она откусила еще кусочек печенья и стала перебирать оставшиеся на блюде крошки.

– Ты уж извини, но в башке пустота. Разве что подсказка: положись на честность. Скажи, что все это было ошибкой. Что не нужна тебе такая девушка, и все!

– Я пытался.

– Попытки не в счет, Люк. Надо делать. Возьми и скажи: «Шарлотта, ты такая горячая, что я не справился со своим маленьким пенисом, но теперь, при холодном свете дня, решил, что это не то, чего я хочу. Прости, я конченый дебил». Попроси у нее прощения.

– Давай обойдемся без упоминаний моего пениса, а то я чувствую себя грязным.

– А ты не суй его куда попало, тогда не придется спрашивать у сестры, как быть. – Забыв про осторожные манипуляции с печеньем, она сунула себе в рот оставшуюся треть.

Люк посмотрел на нее как-то странно. Сначала она приняла это за отвращение к ее обжорству, потом поняла, что он на взводе.

– Это еще не все, – сказал он. – Я про Шарлотту. Она сказала одну странную вещь…

– Неужели восхитилась размером твоего пениса?

Но ему было не до зубоскальства.

– Нет, про Майю. Можно подумать, что у Шарлотты был на нее зуб. У меня возникла мысль: вдруг это она писала письма?

– Кто писал письма?!

Кэт обернулась на голос Отиса.

– Никто, – бросила она как можно небрежнее. – Так, ерунда. Ты бы оделся.

– Что толку одеваться, если скоро опять ложиться? – Отис пожал плечами. – О ком вы говорили?

– Ни о ком. Об одной женщине у отца на работе, вот и все.

Она предостерегающе взглянула на Люка и произнесла одними губами: «Потом».

– Привет, Отис! – сказал Люк.

– Привет, Люк! – Отис, как всегда, отводил взгляд, но, по крайней мере, приветливо улыбался.

– Как проводишь каникулы?

Отис хмыкнул.

– Нормально. Скучно только.

Люк посмотрел на Кэт, на Отиса, на двоих детей, зарывшихся в подушки на другом конце комнаты, хлопнул в ладоши и крикнул:

– Может, сходим куда-нибудь вместе?

– Куда? – спросил Отис, глядя на него с подозрением.

– Не знаю. Сам скажи.

– «Нандос», – предложил Отис.

– Нет, суши! – крикнула Перл.

– Нет, пицца! – присоединился к крику Бью.

Кэт посмотрела на Люка и закатила глаза.

– Видишь? И так всегда. Каждый раз, когда я что-то предлагаю. Смертная скука!

– Согласен. – Люк вынул из блокнота листок и разорвал его на три части, написал на каждом клочке название ресторана, перемешал клочки и разбросал по кухонной стойке.

– Выбирает Кэт.

Дети попытались скандалить, тогда Люк притворился, что выкидывает бумажки в корзину, и скандал прекратился. Кэт взяла одну бумажку.

– «Нандос», – объявила она. – Всем одеваться!


Пятеро младших Вольфов, сидящие рядышком. Кэт было любопытно, привлекают ли они чье-то внимание, заметно ли их сходство. На самом деле сходства было кот наплакал, недаром в семье шутили, что за последние четверть века у них сменилось как раз пятеро разносчиков молока…

– Все довольны? – громко спросила она. Бью бурно закивал, Перл загадочно улыбнулась, Отис что-то пробурчал. Кэт с улыбкой посмотрела на сидевшего напротив Люка. – Ну, – начала она, беря из пакетика чипсы и примеряясь к половинке цыпленка. – Как тебе живется с отцом?

– В общем-то нормально, – ответил Люк, с сомнением глядя на свою еду. – Он неплохой человек.

– Знаю, – сказала Кэт. – Я годами тебе это внушала.

– Но, конечно, песок уже сыплется, что есть, то есть.

– Ему всего сорок восемь, он еще совсем не старый.

– Да, но уже совсем не молодой.

– В каком смысле?

– Таскает одну и ту же старую одежду, отоваривается в магазинах органических продуктов, не выключает радио. А ведь бывают папаши сорока восьми лет, слушающие современную музыку, разбирающиеся в модных тряпках. В это трудно поверить, но он был подростком во времена панков!

– Брось, зачем тебе такой отец? Модник? Старый панк? – Она налила немного кетчупа на край тарелки Бью. – Знаешь, в чем твоя проблема? Что бы отец ни сделал, тебе все плохо. Ты всегда так к нему относился, с самых малых лет. Можно подумать… – Она закрутила на бутылочке с кетчупом крышку. – Как будто ты ждал кого-то еще. Теперь этот кто-то появился, но тебе не угодишь.

При этих словах Отис с любопытством взглянул на Кэт и Люка.

– Вы разговариваете про папу? – спросил он.

– Нет, – сказала Кэт.

– Нет, – сказал Люк.

Отис недоверчиво посмотрел на обоих.

– Да, – со вздохом созналась Кэт.

– Что вы о нем сказали?

– Что мы все относимся к нему по-разному, только и всего.

– Я согласен с Люком, – заявил Отис.

– Вот как? – удивилась Кэт. – Что ж…

– Да. Я считаю, что он идиот.

– Я никогда не называл его идиотом, – возразил Люк.

– Не называл, но всегда так считал. Это же видно!

– То есть как – видно?

– Я слышу, как ты говоришь с ним и О НЕМ.

– Получай, Люк, – пробормотала Кэт себе под нос.

– Все эти его дела… Сначала он уходит от Сьюзи к маме, потом от мамы к Майе. Без всякой видимой причины. А потом делает Майю такой несчастной, что она бросается под автобус!

При этих словах брата Кэт передернуло.

– Ты это брось, Отис, неизвестно, намеренно она это сделала или случайно. Скорее вего, произошел несчастный случай. Обвинять в этом папу очень несправедливо.

– Почему несправедливо? Он на ней женился. Он был обязан заботиться о ее счастье.

– Да, но ведь теперь мы знаем, почему она была такой несчастной, правда?

– Вряд ли из-за мейлов, – загадочно молвил Отис. – Я думаю, это ложный след. Несчастной она была по какой-то другой причине. Такой несчастной, что больше не хотела жить с папой.

– Бью, милый, – испуганно обратилась Кэт к младшему брату, – тебе не надо в туалет? Перл, отведешь Бью в туалет?

В кои-то веки младшие дети послушались, не выдвинув возражений. Проводив их взглядом, Кэт сердито повернулась к Отису и прошипела:

– Что ты вытворяешь? Прекрати!

– Я просто говорю правду. Пора сказать все как есть. Майя жалела, что она папина жена, а потом влюбилась в кого-то другого. Влюбляться в того человека ей было нельзя. Поэтому Майя и покончила с собой.

– Перестань, что за фантазии?

– Это правда, чистая правда!

– Где же ты раздобыл эти жареные сведения? – спокойно, бесстрастно осведомился Люк.

– Услышал от одной женщины.

– Что за женщина? – насторожилась Кэт.

– Она знала человека, в которого Майя влюбилась! – брякнул Отис раздраженно, как очевиднейшую вещь, которую они, дурни, почему-то отвергают.

– Ладно, – сказала Кэт. – Кто эта женщина?

– Я не могу ее назвать, – ответил Отис. – Я обещал.

Кэт и Люк молча смотрели через стол друг на друга. В наступившей тишине стали слышны ресторанный шум, музыка, звон приборов, голоса.

– Ты говорил отцу? – спросил побелевший Люк. – Ты передал ему то, что сказали тебе?

– Нет, – почти шепотом ответил Отис. – Как я мог? – Он в отчаянии посмотрел на брата, потом на сестру. – Обещаете ничего ему не говорить? Обещаете?!

Во взгляде Кэт, предназначенном Люку, была безнадежность. Конечно, им придется рассказать об этом отцу, куда деваться? Увидев, как они переглядываются, Отис в панике вскочил.

– Нет! – крикнул он. – Нет! Дайте мне слово. Вы должны пообещать! – В его огромных карих глазах застыл ужас.

Кэт и Люк по-прежнему смотрели друг на друга.

– Знаешь… – осторожно начал Люк.

– Срань! – крикнул Отис. – Вот срань!

Он сорвался с места и выскочил из дверей на Хай-стрит. Люк вскочил и помчался за ним, крикнув через плечо Кэт:

– Увидимся у Кэролайн! Жди меня там!

Кэт встретила вернувшихся из туалета Бью и Перл натянутой улыбкой.

– Где Люк и Отис? – спросила Перл.

– Пошли прогуляться. Мы подождем их дома. Или они нас.

Перл взглянула на нее с подозрением.

– Все в порядке, – сказала Кэт. – Допивайте чай. На обратном пути можно будет заглянуть в «Коста» и купить гигантское печенье «Бурбон».

Перл покачала головой.

– Не надо, – тихо сказала она. – Лучше сразу домой.

– Пожалуйста, – согласилась Кэт. – Доедайте.

Кэт посмотрела на свою тарелку. На ней осталась половина порции чипсов и лучшие куски цыпленка, но у Кэт совершенно пропал аппетит. Она стала собирать детские вещи и наткнулась на спрятанный под мятую салфетку телефон Отиса. Обычно он охранял свой телефон, как ротвейлер, держал его либо в руке, либо в кармане, либо под подушкой. Кэт спрятала телефон в сумку и повела детей домой.

35

Наконец-то! Вот и она. О боже! Она самая, через столько месяцев!

Белое хлопчатобумажное платье по фигуре, черные сандалии на клиновидных каблуках, джинсовая куртка. Золотые волосы тщательно расчесаны и не падают на лицо благодаря огромным темным очкам. Она шла к своему офису, болтая по телефону, смеялась и замедляла шаг; звонок был явно личный, а не деловой. Эдриан вскочил и опять залавировал среди машин. Сначала она его не видела и успела дойти до двери, где продолжила свой разговор, привалившись к освещенной солнцем стене и скрестив ноги; пришлось даже опустить на глаза темные очки и отвернуться от солнца. Эдриан притворился, что тоже разговаривает по телефону, а сам дожидался, пока она наговорится. Когда она, наконец, обернулась, все еще улыбаясь, Эдриан уже стоял рядом, тоже с готовой улыбкой на лице.

– Здравствуйте, Джейн.

Она схватилась за грудь.

– Черт! Ну и напугали вы меня!

Она опять подняла очки, и он увидел ее необыкновенные разноцветные глаза.

– Простите, – сказал он, – я ждал, когда вы завершите переговоры. Пугать вас не входило в мои планы.

– Что вы здесь делаете?

– Я искал вас, пользуясь вашим телефоном. Тем, который вы оставили у меня дома.

– Вот оно что! Ну, так он мне ни к чему. Я его кое у кого одолжила, а те люди больше о нем не вспоминали.

– Тем лучше. Я отдал его женщине, у которой он был гораздо раньше вас.

Она нервно улыбнулась, явно пытаясь сообразить, что к чему.

– Тогда чем обязана? – начала она, все время оглядываясь на офисное здание слева от нее, как будто желая, чтобы ее намерения не вызывали сомнений. – Что я могу вам…

– Мне надо с вами поговорить, – перебил он ее. – Про Майю.

Он внимательно следил за ней, ожидая признаков узнавания. И дождался: ее глаза блеснули, губы раскрылись, она что-то прокручивала в голове.

– Про кого? – тихо переспросила Эбби.

– Майя, – повторил он. – Моя жена. Та, что умерла.

– Вот оно что. – Она изобразила замешательство.

– У вас найдется немного времени? Мы могли бы что-нибудь выпить. По чашечке кофе?

– Послушайте, я не совсем понимаю. Я не знала вашу жену…

– Вас не ждут обратно так быстро. Честное слово, я не задержу вас дольше пяти минут. Можно присесть вон там. – Он указал на скамейку на другой стороне улицы.

Эбби посмотрела на скамейку, снова на свой офис. Эдриан видел, как она нашаривает в сумочке сигаретную пачку. Эбби разрывалась между двумя побуждениями. Одно заключалось в том, чтобы закурить и наконец-то сказать или сделать то, что она собиралась сказать или сделать, когда заявилась к нему домой в марте, второе – сбежать, чтобы еще неведомо как долго мучить его неизвестностью.

Он смотрел на нее ничего не выражавшим взглядом. Не хотелось ее спугнуть.

– Пять минут, – повторил он.

Она вынула руку из сумки и подбоченилась.

– Нет. Очень жаль, но мне пора на работу. Послушайте… – Она вдруг смягчилась. – Как там ваша семья? Ваши чудесные детки?

– В полном здравии, – ответил он, почувствовав, что ответов может быть два, верный и неверный, и что ключ к тайнам Эбби – это верный ответ. – Но произошли кое-какие удручающие события, связанные с Майей. Из-за них всем нам как-то, знаете, не по себе.

Бинго! Рука, подпиравшая бок, упала, плечи поникли, лицо перестало быть оборонительной маской. Эбби вздохнула.

– Можем увидеться позже, если хотите.

– Откуда мне знать, что вы придете?

– Приду, обещаю вам.

– Так вы что-то знаете про Майю?

– Я этого не говорила.

– Но согласились со мной встретиться. Зачем, если вам ничего не известно?

– Я согласна с вами встретиться, потому что вижу, что вам очень хочется со мной поговорить. Остальное потом, хорошо? – Она произнесла это уступчиво, держа его за рукав. Эдриан вспомнил впечатление, которое она на него произвела много месяцев назад, ее тепло и мудрость, доброту и красоту.

– Да. – Он сжал руку Эбби. – Конечно.

– Давайте в семь часов, в «Блу Постс» на Руперт-стрит. Знаете это место?

– Знаю, – ответил Эдриан. – Даже, кажется, бывал там. Во всяком случае, найду.

– Значит, увидимся, – сказала она.

– Спасибо, – сказал Эдриан. – Я очень вам признателен.

– Подождите, – сказала она с невеселой улыбкой, берясь за ремешок сумочки, – лучше сначала послушайте, что я вам скажу, благодарить будете потом.

Еще раз неуверенно улыбнувшись, Эбби отвернулась и поспешила в офис. Звонок, щелчок замка – и она исчезла за дверью.

36

Выбежав из ресторана, Люк какое-то время видел впереди растрепанную шапку волос Отиса. Сначала тот быстро шагал, потом, дойдя до угла улицы, перешел на бег. Люк, стараясь не отстать, на углу чуть не сбил с ног пожилую пару. Голова Отиса появлялась и исчезала в толпе. Сначала Люк не терял его из виду, а потом младший брат исчез, словно испарился.

Люк с замирающим от страха сердцем добежал до следующего угла. Шарлотта, кто же еще? Это с ней Отис разговаривал на скамейке перед «Энджел». В тот самый день Шарлотта вдруг возникла перед офисом Люка. Они пошли пить пиво, она показывала ему фотографии приглянувшегося ей платья подружки невесты. Всего за несколько часов до этого она выболтала его младшему брату, что Майя влюблена в другого мужчину. Зачем? Для чего говорить такое 12-летнему мальчишке? А главное, назвала ли она ему имя этого мужчины?

Люк очутился на улице из одинаковых стандартных домов, почти пустой, не считая женщины с детской коляской и двух девочек-подростков, шедших в противоположную сторону. Он замер на перекрестке, озираясь. Повсюду он видел одних детей – летние каникулы! Но Отиса среди них не было.

Люк решил искать его на Хай-стрит – вряд ли он свернет в проулок: места для него не очень знакомые, спокойнее оставаться на главных улицах.

На бойком перекрестке Отис наверняка должен был перейти с бега на шаг. Люк позвонил Кэт, сказал, что не может его найти, и попросил позвонить Отису на мобильный, но в ответ услышал, что брат оставил свой телефон в ресторане, теперь он у Кэт. Тогда Люк посоветовал отправить сообщение на «стену» Отиса в Фейсбуке, чтобы поиском занялись его друзья. А еще разослать эсэмэски всем ребятам из его адресной книги.

– Звонить Кэролайн? – спросила Кэт.

– Нет, давай немного подождем, – решил Люк. – Он наверняка пойдет к кому-нибудь из приятелей или вернется домой. Посмотрим, как подействуют сообщения. Не будем ее пугать раньше времени.

За следующие сорок пять минут Люк преодолел мили две и ужасно натер ноги, потому что щеголял в тяжелых башмаках без носков. Заплутав, он опять позвонил Кэт и стал выяснять, как ему добраться до дома Кэролайн. Когда он туда добрел, с него градом катил пот, рубашка намокла под мышками.

– Ну? – спросил он открывшую дверь Кэт. – Какие новости?

Кэт покачала головой и заплакала.

– Брось! – Люк взял ее за локоть, привел в гостиную и усадил на диван. – Не плачь. Ничего с ним не будет. Он не маленький, уже двенадцать лет все-таки. Все обойдется.

– Он так расстроился! Мало ли что ему взбредет в голову? Вдруг он наделает глупостей?

– Никаких глупостей он не наделает. Он умный мальчик. Он просто вобрал голову в плечи и пережидает бурю.

– Думаю, пора звонить Кэролайн, – сказала Кэт. – Прошел уже целый час. Господи, мне плохо!

Она позвонила и выключила свой телефон.

Оба оглянулись на топот: Бью и Перл сбежали по лестнице вниз.

– Мы пытались зайти на страницу Отиса в Фейсбуке, но не смогли, – доложила Перл.

– Мы перепробовали сто паролей, – пискнул Бью.

– Зато на твое сообщение на его «стене» многие отозвались, – продолжила Перл. – Все за него тревожатся.

– Но никто не знает, где он.

– Хотя девочка из его класса, ее зовут Ханна, утверждает, что час назад видела его в Суонедже.

– Глупости, час назад он был с нами в «Нандос».

– Я посмотрела, где этот Суонедж, – сказала Перл. – Туда три часа езды на поезде.

– Отлично сработано, – похвалила Кэт, ласково ущипнув Бью. – Продолжайте в том же духе. Как только кто-нибудь скажет что-то полезное, мигом докладывайте мне.

Перл и Бью послушно кивнули и убежали наверх.

– Отец! – спохватилась Кэт. – Я не сказала отцу.

– Давай я ему позвоню, – предложил Люк.

Кэт кивнула.

– Отец, – начал Люк, когда Эдриан взял трубку. – Это я. Слушай. Мы с Кэт повели детей в кафе. Там немножко повздорили с Отисом, а он взял и сбежал. Я пытался его догнать, но не смог. С тех пор прошло уже больше часа. Он не захватил с собой телефон.

На том конце тяжело молчали.

– Пап?

– Извини. Черт! Кэролайн знает?

– Да, она уже возвращается домой.

– Господи! Из-за чего хоть повздорили?

– Это громко сказано…

– Так что случилось-то?

Люк помолчал и ответил вопросом на вопрос:

– Ты где? Можешь приехать?

Теперь паузу выдержал Эдриан.

– Я только выхожу из офиса. – Он был непривычно сдержан.

– Вот и давай живо сюда.

– Да… – протянул он. – Конечно. Увидимся через полчаса.

– Хорошо, – недовольно сказал Люк. – Если это тебя не затруднит.

– Не в том дело, Люк. Просто та женщина, Джейн… Я ее нашел. Мы должны встретиться через час. Она расскажет, что ей известно про Майю.

– Вот оно что! Ты можешь перенести встречу?

– Не могу, у меня нет ее номера, а у нее моего.

– Вот оно что… – повторил Люк. – В общем, я здесь. И Кэт. Кэролайн едет сюда. Ты хоть постарайся оставаться на связи. Если я тебе не дозвонюсь, то потом сломаю тебе обе руки. Я серьезно.

– Непременно, – торопливо ответил Эдриан. – Даже три. Если пропадет сигнал, мы найдем место с сигналом. А ты все время мне звони.

Люк уже хотел попрощаться, но спохватился.

– Слушай, у тебя есть догадки, где искать Отиса? Он же твой сын. Ничего не приходит в голову?

На том конце раздался безнадежный покаянный вздох.

– Нет, – сказал Эдриан. – Ровным счетом ничего.

– Не переживай, – сказал ему Люк, – другого я и не ожидал.

37

Апрель 2011 г.

Снова каникулы, снова тщательно выбранный коттедж в одном из живописнейших уголков Англии. Скорее летнее, чем весеннее ощущение. Днем температура подбиралась к 25 градусам, нежная весенняя травка уже успела пожелтеть и пожухнуть; у Майи сгорела белая полоска кожи под обручальным кольцом.

Сама поездка в Суффолк была сплошным удовольствием; было наслаждением наблюдать, как в заднем окне арендованного автомобиля исчезает постылый Лондон. Радовала одна мысль, что она отдохнет от квартиры, от заученных движений, отойдет от всего того, что вошло в ее жизнь после пьяного признания, сделанного в ночь встречи с Сарой. Майя не задумывалось о том, что ждет ее впереди, о Люке, о том, что она опять превратится в объект слежки и осуждения, о еще не совершенном опрометчивом шаге, о котором ей с уничтожающими подробностями поведают после ее возвращения в Лондон. Пока что она просто радовалась бегству оттуда.

Сейчас она читала на травке за французским окном ее с Эдрианом спальни на первом этаже. На Майе был верх от черного купальника на бретельках и черные шорты. Издали доносился шум возни младших детей с собаками, у нее за спиной раздавались шаги, хруст гравия, хлопанье автомобильных дверей. Она отложила раскрытую книгу и напрягла слух. Майя узнала голос Люка. Давно она его не слышала. Теперь ее испугала собственная сумасшедшая реакция на этот голос. Люку стала вторить Сьюзи – громко и восторженно. Потом раздался третий голос – пронзительный, глупый, беспечный. Узнав его, Майя вскочила, сунула ноги в шлепанцы, натянула футболку и заспешила вокруг бесформенного дома к входным дверям. Эдриан и Сьюзи тепло поприветствовали друг друга, потом заулыбались Люку и его спутнице: безупречные мама с папой! Майю всегда удивляла естественность, с которой ее муж держался рядом со своими бывшими женами, и те комплименты, которыми те его без устали осыпали. Рядом со Сьюзи он становился неуклюжим, немного поношенным, каким-то лохматым и нескладным, рядом с Кэролайн – рослым, крупным, внушительным. А рядом с ней? Что ж, у них обоих по две руки и ноги. Этим все исчерпывалось.

– Здравствуйте! – Она спрятала подальше свое смятение и шагнула к Люку. Потом обернулась к его спутнице, нежданной и необъявленной гостье. – Здравствуй, Шарлотта. – По поцелую в каждую по-младенчески сияющую щеку. – Вот не ждали! Как чудесно!

На Люка она старалась не смотреть, но не коситься не могла, и этого хватило для фантазии: вдруг приезд Шарлотты не отвечал его собственным планам? Согласно ходившим в семье слухам, месяц назад Люк и Шарлотта расстались. ОПЯТЬ. Если верить осведомленным источникам, для Шарлотты это стало ударом. Те же источники настаивали, что теперь это окончательно. Больше никогда! Решение Люка твердое и непоколебимое…

Шарлотта скопировала наигранное оживление Майи.

– Это экспромт! Захожу вчера вечером в паб, а там нежданно-негаданно Люк. Еще через несколько часов он приглашает меня в Суффолк. Я не шучу!

Сьюзи, Эдриан и Майя закивали и что-то забормотали, выражая удивление.

– Вот и славно, – сказал Эдриан. – Славно видеть вас здесь, Шарлотта, я тоже не шучу.

– Обещаю не сидеть сложа руки. Буду мыть посуду, готовить и все такое прочее. Я приехала не для того, чтобы бить баклуши!

– Никто и не позволит, – ответил Эдриан. – С другой стороны, всем все равно. С нами можно не заморачиваться.

– Наверное, вам действительно нужен такой отпуск, особенно при ваших обстоятельствах… – Шарлотта скорчила постную мину. – Такая огромная семья! Трудно, когда вы не вместе, а уж когда набиваетесь в один дом… – Новая гримаса. – Мне лучше заткнуться.

Эдриан и Сьюзи засмеялись и ответили:

– Бросьте, что за глупости, конечно, вы правы.

Майя выдавила улыбку. Шарлотта была неподражаемой в плиссированных шортиках, разрисованных побегами роз, в узкой рубашечке поло, в глянцевых белых кедах, с волосами цвета ванильного крема, заколотыми по бокам. Чудо до чего хороша. Но зачем она здесь? Где будет спать? Люку полагалось ночевать в одной комнате с Отисом и Бью. Единственная свободная кровать в доме находилась в прихожей, рядом со спальней Майи. Вернее, не кровать, а походная койка. Для Шарлотты это не годится. А Люк? Он ведь, наверное, захочет делить с ней ложе? Они что, снова занимаются сексом? Почему он не позвонил заранее, чтобы предупредить, что привезет ее? Что ей здесь надо?

– Где думаешь ночевать? – спросила она грубее, чем собиралась.

– Да где положите! На диване. В ванной. Там, где не буду мешать остальным.

– Мы наверняка сможем приспособиться, – сказала Сьюзи. – Не волнуйся. Главное – ты здесь, с нами.

И она посмотрела на Эдриана и Майю, как будто проверяя, разделяют ли они ее восторг. Те натянуто улыбнулись и покивали.

Прошло два часа, прежде чем Майя поймала Люка одного. Он перетаскивал матрас из одной комнаты второго этажа в другую. Шарлотта в это время играла с Перл в крокет в саду. Схватив матрас за противоположный край, Майя спросила:

– Куда его?

– В девичью комнату, – ответил он, показывая подбородком на одну из дверей. – Бью будет спать с Кэролайн, и мы получаем лишний матрас.

– Он не возражает? – Бью обычно предпочитал ночевать вместе со старшими братьями.

– Ты же знаешь Бью. Самый послушный на свете ребенок.

– Так вы с Шарлоттой не…

Движение левого плеча Люка сообщило все, что Майе нужно было узнать.

– О, Люк!.. – Это прозвучало как-то по-матерински, но ей было все равно.

– Брось! – сказал он, распахивая спиной дверь спальни.

Они опустили матрас на пол рядом с кроватью Кэт и посмотрели друг на друга. Их разделяло меньше двух метров.

– Когда она пришла в паб, я уже успел набраться. Она постаралась меня обаять. У меня плохо варила башка. Говорю же, я был пьян. Она повезла меня к себе домой. Дальше все как в тумане…

– Ладно, – произнесла Майя, рассудив, что не ее дело судить других за недомыслие. – Но зачем было тащить ее сюда?

– Это не я, – прошипел он. – Она сама напросилась. Сегодня утром. Спросила, что я сегодня делаю, а мне не пришло в голову соврать. Я даже не сообразил, что это понадобится, – подумал, что раз у нас семейная встреча, то это ее отпугнет.

– Хороша штучка! – сухо бросила Майя.

– Не то слово! – Люк взбил подушку и поправил простыни.

Потом он выпрямился, сунул руки в карманы. После их последней встречи у него отросли волосы, прядь закрывала левый глаз. Он был, как всегда, в очках с простыми стеклами, футболка серенькая, шорты в полосочку, выгоревшие. Он был очень юный, еще не возмужавший. Майя нашла в его глазах память об их поцелуе, вспыхнула и отвернулась.

– А ты, значит, постриглась? – спросил он.

Она дотронулась до волос – делала так каждый раз, когда кто-то о них заговаривал.

– Мне нравится.

Майя издала угрюмый смешок.

– Неужели? По-твоему, я не выгляжу уродиной из мальчикового комикса?

Люк засмеялся, как над удачной шуткой.

– Ничего похожего! Очень женственно. И трогательно.

Она благодарно улыбнулась. Ей хотелось верить ему. Значит, кто-то другой видел ее фотографию с новой прической, презрительное сравнение принадлежало кому-то другому.

– Я их отращиваю, – сказала Майя. – Был порыв постричься. Сама не знаю, что на меня нашло.

– Иногда надо давать себе волю. Уступать своим прихотям. Как иначе понять, что тебе подходит?

Оказалось, что он имеет в виду моду, прически. Но точно так же это могло относиться ко всей ее жизни. Майя уставилась на него, изучая во всей полноте, со всеми штрихами и углами. Увидела тревожащие глаза, продуманную прическу, худые руки и ноги, изящество, даже красоту. Неужели и он, как Эдриан, оказался бы просто неудачной стрижкой? С Эдрианом Майя уже разобралась – именно этим он и оказался. Ей вспомнились его увиливания в первые дни их романа. «За» и «против», которые она навязчиво перебирала бессонными ночами. То, как в результате убедила себя, что проблемы не будет, что она уступает порыву.

«У него слишком громоздкий багаж.

Он для меня староват.

Его семья никогда меня не простит.

Все лучшее в нем уже досталось другим женщинам, я подберу объедки.

Он толком меня не видит, когда смотрит на меня.

Я не уверена, что люблю его».

Тогда она решила, что все это неважно. Важно другое: она два года провела в одиночестве и хотела изменить свою жизнь. Она как раз окончила педагогический колледж и искала работу. В этот период ей было остро необходимо чувство защищенности, безопасности. А Эдриан был чудесный, добрый, дарил ей это самое чувство. Она знала, что он лгал, когда обещал дружелюбие своих детей. Врал, когда говорил, что все их поймут. Но она была готова рискнуть. У нее был генеральный план. Не только быть самой милой, самой неопасной – это у нее получится, но и улучшать всем жизнь. Найти слабые места в семейной жизни Эдриана и устранить их. Семья Эдриана будет ей благодарна! Будет недоумевать, как раньше удавалось обходиться без нее.

Главное – теперь Майя это видела – заключалось в том, что она пошла на брак с Эдрианом в том же состоянии, в котором теперь вошла в салон и попросила состричь ей волосы. Не подойдет – всегда можно отрастить снова.

Вот глупая!

Она опять провела рукой по своим коротеньким волосам и сказала:

– Могу с уверенностью заключить, что мне эта стрижка не идет.

– Я не согласен, – сказал Люк.

– Спасибо.

– Я очень по тебе скучал.

– Знаю, – сказала она. – Прошло много времени.

– Три месяца и девять дней.

Она бросила на него странный взгляд.

– Не надо считать меня психом. – Люк улыбнулся. – Это было первого января. Математика ни при чем.

Она тоже улыбнулась.

– Мы остыли? Ты и я. Можем вести себя нормально?

– Я думал, что мы и раньше были нормальными, – засмеялся он.

– Нет, ты знаешь, о чем я.

– Да, знаю. По-моему, можем. Если ты сама этого хочешь.

«Нет, – подумала она, – никакой нормальности я не хочу. Мне хочется сказочной ненормальности, настоящего сумасшествия. Хочется, чтобы мы набросились друг на друга, чтобы перемешались наши языки, пальцы ног, языки и зубы. Хочется голыми карабкаться друг на друга, пока мой стареющий, забывчивый муж, твой папаша, дрыхнет в соседней комнате. Хочется объявить всей семье, что мы любовники, и любоваться, как их лица корчатся от непонимания и обиды. А потом высосать друг друга досуха, чтобы от нас ничего не осталось, кроме пустых шкурок. Чтобы я могла двигаться дальше, поддаться следующей прихоти, совершить следующую гнусность».

Она больше не могла на него смотреть. Она перестала узнавать себя. Она чувствовала себя негодяйкой из мыльной оперы: разрушающей по своему хотению семьи, влюбляющейся в красавчиков-пасынков, притворяющейся паинькой, хотя на самом деле она коварная стерва. ДОРОГАЯ СТЕРВА. Ее плюющийся ядом корреспондент прав насчет этого. Он разобрался в ней еще до того, как она сама в себе разобралась.

Глядя в пол, она проговорила так четко, как только сумела:

– Да, я хочу, чтобы мы были нормальными.

– Нормальными? – раздался голос от двери.

Оба обернулись. В глазах Майи еще во весь рост стояла вина.

Их окликала Шарлотта. Она с неуверенной улыбкой переводила взгляд с Майи на Люка и обратно.

– О чем это вы? – спросила она одновременно игривым и резким тоном.

– Господи, ни о чем! – простонал Люк. – Мы просто… – Взглядом он молил Майю о помощи.

– Болтаем про работу… – подхватила та без надежды на успех. – Там много всякого: новое начальство, то да сё, сама знаешь…

Шарлотта кивнула.

– Знаю. – Майя увидела, что Шарлотта пристально смотрит Люку в глаза.

– Твоя постель! – сказал он, показывая пальцем. – Тебя устроит?

Шарлотта снова кивнула.

– Вполне. Отлично размещусь. Спасибо вам обоим. – И, еще раз переведя взгляд с Люка на Майю, она вышла.


Спустившись вниз, Майя нашла за столом в кухне Эдриана. У него на коленях сидел Бью, они играли в «Снап». Бью сидел красный, со следами слез на лице, и комкал в кулачке платок.

– Все хорошо? – спросила Майя, присаживаясь рядом с ними.

– Да, просто нам случайно заехали локтем в глаз. Все уже прошло, да?

Бью отважно кивнул и перевернул следующую карту.

– Молодец! – Майя погладила Бью по густым волосам и почувствовала кое-что, что чувствовала в последние дни все чаще: мелкое дрожание его головки. Мальчик попытался исправить тревожное впечатление улыбкой, но она вышла горькой и натянутой. У Майи были так натянуты нервы, что хотелось броситься в сад и рыдать там от жалости к самой себе. Но нет, это она все натворила, разбила большую семью, поддавшись порыву, ей и разбираться с последствиями содеянного.

Бью был похож на нее. Главным для него было делать окружающим приятное и получать в награду одобрение и обожание. Но в глубине души у него, как у любого ребенка на свете, теснились дурные мысли и темные чувства.

– Снап! – объявил Бью.

– Какой же ты молодчина! – воскликнул Эдриан, подняв большой палец.

Теперь Бью сиял. Это была уже не кривая улыбка, которой он только что напугал Майю, а настоящее проявление радости.

– Еще разок? – предложил Бью, глядя снизу вверх на отца.

– Пожалуй, – согласился Эдриан. – А потом вернемся в сад.

Бью уже деловито тасовал колоду.

– Ты в порядке? – спросил Эдриан Майю поверх сыновней головы.

Майя кивнула.

– Неприятности позади?

Она что-то промычала в знак согласия. Он улыбнулся. Это была та самая улыбка, которую он все время адресовал ей после той ее встречи с Сарой. Обиженная улыбка: «Больше не бей меня!» Но жалости к нему в Майе не было. Хотелось только кричать.

Так он примиряется со страшными компромиссами свой жизни, поняла она. Притворяется, что всего этого нет. Вымарывает неприятности. Закрывает на них глаза. И живет дальше. Это полностью сбивало ее с толку. Хотелось броситься к Кэролайн, к Сьюзи, выяснить, каково им было, когда Эдриан уходил от них. Майя ведь знала все только с позиции самого Эдриана, но теперь понимала, что это место преступления, с которого удалены все до одной улики.

– Где все? – спросила она.

– Кэролайн, Сьюзи и Кэт пошли в супермаркет; остальные, думаю, в саду. – Снова эта его жалкая улыбка. Майю так и подмывало отвесить ему пощечину. Пришлось подавлять знакомое раздражение: опять ее не взяли в поход за покупками, не посоветовались с ней, что покупать, указали на ее статус бесплатной приживалки.

– Ладно, – сказала она мертвым от обиды голосом. – Пойду проверю, как там дети.


Отис кидал собакам мячики. Перл и Шарлотта играли в крокет и кричали Отису, чтобы он не позволял собакам мешать им.

– Привет! – радостно сказала Шарлотта подошедшей Майе. – Мы только что начали новую партию. Присоединишься к нам?

– Конечно, – сказала Майя.

Шарлотта пересекла лужайку и вытянула из чехла еще один крокетный молоток.

– Держи. Будем бить в порядке повышения возраста: Перл, я, ты. Прости, я вовсе не хотела назвать тебя старой. – Шарлотта виновато сжала Майе руку и скорчила потешную гримасу. Оставалось гадать, искренность это или притворство.

– Зависит от того, с кем сравнивать, – с деланой беспечностью ответила Майя.

– Точно, в этой семейке вариантов не счесть.

Перл уже принялась считать на пальцах:

– 4, 9, 11, 18, 22, 33, 43, 47, 48… Прямо как номера в лотерее!

– Кому это сорок восемь? – обратилась к Перл Шарлотта.

– Сьюзи. Она старше всех. Потом папа, Кэролайн, Майя, Люк, Кэт, Отис, я, Бью. Кто там следующий? – Девочка улыбнулась Майе.

– ЕСЛИ следующий будет, – поправила ее Майя.

– КОГДА будет.

– О! Значит, вы с Эдрианом задумали пополнение семейства? – поинтересовалась Шарлотта.

Майя изобразила на лице глубокую печаль. Неспособность зачать, сначала вызывавшая у нее тревогу, потом делавшая ее несчастной, превратилась в источник облегчения, воспринималась как невероятная удача. А теперь, когда они с Эдрианом вообще забросили секс, это просто перестало ее интересовать.

– Уверена, это произойдет, – сказала Шарлотта, не отпуская руку Майи. – Вы с Эдрианом что-нибудь придумаете. Хотя трудно, наверное, – Шарлотта впилась в Майю своими васильковыми глазами, – находиться среди детей, когда боишься, что свой у тебя так и не родится… Ой, прости! – спохватилась она. – Я такая бестактная! Просто хотела сказать, что у тебя очень хорошо получается общение с детьми. Из тебя выйдет классная мама. Обязательно!

– Спасибо, – сказала Майя. – Я отношусь к этому философски.

– Правильно, – одобрила Шарлотта и еще раз сжала Майе руку.

Перл заняла позицию на другой стороне крокетной площадки, пройдя за время их беседы первые восемь ворот.

– Я набрала тридцать очков, – объявила она. – Твоя очередь, Шарлотта.

– Иду! – Шарлотта заулыбалась. – Кстати, – обернулась она к Майе, – отличная стрижка! Тебе очень идет.

– Ты считаешь? – Майя пощупала свой голый затылок.

– Да, еще как! Хотя ты так хороша, что тебя ничто не испортит.

– О!..

– Да. Я так и сказала Люку в машине по пути сюда: ты сама не представляешь, до чего хороша.

Майя смущенно улыбнулась.

– До тебя мне все равно далеко.

– Я не напрашиваюсь на комплимент, – неожиданно резко ответила Шарлотта.

– Я знаю, просто…

– Это не соревнование, – проговорила Шарлотта, выдерживая паузы между словами. – Или как?

– Что?..

Шарлотта уставилась на Майю ледяным взглядом. Потом лед растаял, Шарлотта улыбнулась.

– Моя очередь! – звонко крикнула она. – Играем!

38

«Настоящие жены» купили на ужин спагетти и чесночный хлеб для детей, ризотто с грибами и помидорный салат для взрослых. С 16.30 и до самого ужина кухня превратилась в проходной двор пополам с фабрикой: взрослые что-то непрерывно нарезали, наливали, размешивали, пили и при этом болтали, кричали, спорили, смеялись, снимали пробы. Прибегали и убегали дети, запотевали окна, Кэт включала музыку при помощи айфона и переносных колонок. То был апофеоз семейных каникул.

Майя вспомнила свой первый загородный уик-энд с семьей Эдриана. Она тогда ужасно волновалась, но все получилось как в прекрасном сне. Шутки, шум голосов, тепло, смех. Почему-то ей вспомнилось собственное детство, чистенький домик под Мейдстоном, где они жили со старшим братом; когда ей исполнилось 11 лет, брат умер, и она на следующие семь лет осталась единственным ребенком в семье; компанию ей составляли только родители и немой попугай-корелла Пенни. Счет членов ее семьи занял бы две секунды и вызвал бы только грусть. Перемешивать там было некого. До встречи с Эдрианом она жила в уверенности, что семьи только такими и бывают.

Но теперь она относилась ко всей Эдриановой ораве иначе. Для нее это была не семья, не что-то сверхъестественное, волшебное, а шлюпка с пережившими кораблекрушение, почти что группа взаимной поддержки «Эдриан и анонимы». Каждый носил невидимый шрам: у кого-то он был глубже, у кого-то – мельче, но без шрама не обошелся никто.

Сьюзи, например. Майя всегда подозревала, что, если бы Эдриан ее не бросил, она бы бросила его сама. Слишком рано они поженились и завели детей. А потом возмужали и друг друга переросли. И все-таки каково это – знать, что тебе так долго лгали? И кто – отец твоих детей! Каково это – одной укладывать детей спать, объяснять, почему папа не прочтет им сегодня сказку на ночь: папа в Лондоне, читает сказки другим детям, которых ему родила другая женщина… Каково это – жить с хрупким, сердитым Люком все годы его отравленных детства и юности?

А Кэролайн, такая сдержанная, скрывающая свои чувства? Она должна была знать, вступая в отношения с чужим мужем, что сама рано или поздно окажется преданной. Или нет? Возможно, она воображала себя сказочным, лучезарным концом Эдрианова пути, ответом на все его мольбы, умной и независимой, ничем не хуже его самого. Возможно, она жалела Сьюзи. У нее до сих пор был такой вид, словно она мысленно называла свою предшественницу «бедной Сьюзи». Как Кэролайн смирилась с тем, что ее сбросили с недосягаемой высоты? Показали, что она не лучше «бедной Сьюзи»? А дети Кэролайн – ее безукоризненное потомство, оказавшееся таким же брошенным, как и то, которое Эдриан оставил в Хоу?

Казалось бы, все эти шрамы должны красоваться на виду, должны были броситься Майе в глаза в ту самую минуту, когда Эдриан прикоснулся к ее руке в тот вечер в пабе. Но нет, они оставались невидимыми. Все потому, что Эдриан ослепил Майю своими словами о судьбе и о давно умершей любви.

Но теперь, оправившись от любви к Эдриану, Майя разглядела всю неприглядную правду о его безупречной семейке. Хотелось сравнить это прозрение с лазерным лучом, позволяющим увидеть солнечные ожоги на гладком на первый взгляд лице. И где-то внутри этой кучки терпящих бедствие, от отчаяния цепляющихся друг за друга, прятался любитель правды. Он кричал, махал рукой. Это и был ее корреспондент, автор отравленных писем. Знавший то, что теперь дошло и до Майи, – что она оказалась лишним шагом. Что третью жену, третью семью эта шлюпка уже не примет.

Майя снова оглядела стол, скользя взглядом по счастливым лицам. Кто бы это мог быть, кто из них планирует очередное нападение в письменном виде? И тут на нее обрушился сокрушительный, жестокий удар.

Это мог быть любой из них.

Подобно гостям на воскресном угощении в книжке Агаты Кристи, мотивом мог обладать каждый из присутствующих. И средством сделать эту гадость обладал каждый, кроме Бью.

Майя поймала взгляд Перл. Та улыбалась ей через стол в своей непостижимой манере. Перл было чуждо бурное проявление чувств, но Майя не сомневалась, что она на ее стороне. Майя улыбнулась ей в ответ. А потом вздохнула. У нее не было никакой возможности быть хоть в чем-то уверенной.


…В тот вечер Майя легла рано. Она не устала, просто исчерпала ту особенную энергию, что требовалась, чтобы преодолевать дистанцию вместе с Вольфами. Невозможно было навалить на себя все сразу. Было время, когда она лезла из кожи вон, чтобы доказать, что она ничем не хуже этой замечательной публики, предстать перед ними своей лучшей стороной; но теперь она их раскусила и махнула рукой на все прежние потуги. Она пожелала всем спокойной ночи и, конечно, услышала в ответ: «Нет, Майя, не уходи, останься!» Она унесла свою сумку с умывальными принадлежностями в тесную ванную рядом со своей комнатой, пополоскала зубы водой с непривычном привкусом, натянула пижаму и залезла под туго набитое пуховое одеяло, под которым до нее нежилась добрая сотня людей, чтобы пялиться на пыльные балки потолка и удивляться, что она здесь забыла.

Шум снизу, проделав путь по извилистому коридору нижнего этажа, проникал в щель ее двери. Она разобрала голос Сьюзи, потом голос Кэролайн. «Неужто это одна из вас? – подумалось Майе. – Неужто одна из вас так меня ненавидит, что хочет моего ИСЧЕЗНОВЕНИЯ?»

Эта мысль вызвала сначала смятение, потом раскаяние.

Раздался голос Эдриана, пожелавшего всем спокойной ночи, его шаги по коридору. Майя выключила настольную лампу, натянула на голову тяжелое одеяло, повернулась на бок и закрыла глаза.

– Ты не спишь? – громко прошептал в темноте Эдриан.

Майя тихо застонала, как человек, чей сон побеспокоили.

– Ты хорошо себя чувствуешь, дорогая? – прозвучало у нее над ухом. Ей пришлось повторно издать стон, на этот раз с ноткой раздражения.

– Ты была такой молчаливой. – Майя почувствовала, как Эдриан опускается на свою половину кровати. – Мы все за тебя немного волнуемся.

– Все хорошо, – сонно сказала Майя, ежась всем телом при мысли, что она только что служила предметом всеобщего обсуждения.

– Это… – Она так не выносила этот его психотерапевтический тон – успокаивающий, сладкий, что даже скрипнула зубами. – Это из-за ребенка?

Пришлось повернуться и открыть глаза. В темноте она видела только его смутный силуэт.

– Какого еще ребенка?

– Которого мы пытаемся завести. Вернее, пытались.

– Что? Нет! – бросила она. – При чем тут дети? Говорю тебе, все хорошо. Просто устала. Я пила красное вино, от него меня всегда клонит в сон.

Эдриан покровительственно стиснул ее плечо.

– Ты ведь мне сказала бы, если бы тебя что-то беспокоило?

Она уставилась на него в темноте с разинутым ртом, но слова не выходили. Эдриан действительно не помнит, как она говорила ему, что больше не хочет от него ребенка? Что уже недовольна их браком? Может, он решил, что она сболтнула это спьяну? Или предпочитает не вспоминать? Это было как раз в его духе: разрисовывать свой мир только теми красками, которые были ему по душе. И что бы ни случилось, какое бы решение он ни принимал, мир для него оставался чудесным. Она должна была разрушить эту стену, закричать ему в лицо так, как никто еще не кричал. Размалевать его мир совсем другими красками и заставить Эдриана увидеть это.

Но не сейчас, не здесь, не в окружении его семьи.

– Конечно, сказала бы, – ответила она так мягко, как только смогла. – Обязательно.

После этого она притворилась, что уснула, как притворялась при его появлении в спальне.

39

Август 2012 г.

Эдриан вошел в паб, крепко сжимая в руке телефон. Он только что говорил с Люком. Отис так и не объявился. Кэролайн, похоже, пребывала в истерике. Он пообещал приехать в Айлингтон как можно быстрее, провести с Эбби совсем мало времени, ни минутой больше, чем потребуется. У него сильно билось сердце, пришлось даже остановиться на лестнице в метро, чтобы восстановить дыхание. Он обмирал от одной мысли, что с его красавчиком-сыном может случиться что-то ужасное.

Эбби он увидел сразу. Она сидела за столиком недалеко от двери, такая же свежая и прекрасная, как при их первой встрече в этот день. Положив перед собой темные очки, она читала книгу.

– Вот и я, – сказал Эдриан, выдвигая табурет и садясь.

Эбби улыбнулась и закрыла книгу.

– Здравствуйте.

– Послушайте, – начал Эдриан, – я вынужден перед вами извиниться. Я не могу остаться. Пропал мой сын, Отис, я вынужден поторопиться к семье. Можно в двух словах? Или лучше перенести разговор?

– О, нет! – воскликнула Эбби. – Давно он пропал?

– В пять часов. Два часа назад.

– Сколько ему лет?

– Двенадцать.

– Ну, тогда… – Она облегченно перевела дух. – Мало ли куда он мог забрести с приятелями.

– Пока что мне ничего не известно. Мы связались практически со всеми, с кем он знается, но никто не может сказать, куда он подевался.

– Тогда ответ один: кое-кто водит вас за нос. Говорю по своему опыту. Девочкой-подростком я вечно сбегала из дому. Однажды я отсутствовала два дня. Вернулась, только когда мне понадобилось по-большому. – Она криво усмехнулась. Эдриан прыснул бы, но ему было не до того.

– Вряд ли это просто детские выкрутасы, – возразил он. – Он поссорился со старшими братом и сестрой, сказал что-то, чего не следовало говорить, и боится, что ему попадет.

– Что он сказал?

– Я не знаю, – ответил Эдриан, шумно сопя. – Мне никто не говорит. Меня убеждают, что это неважно. А я понимаю, что, наоборот, важно, просто они хотят это скрыть от меня. – Он пожал плечами.

– Значит, так. – Эбби заправила волосы за уши. – Давайте я изложу вам в самых общих чертах то, что вы хотите знать, а вы решите, когда это обсуждать – сейчас или потом. Возможно… – Она немного помолчала. – Возможно, то, что я скажу, имеет отношение к исчезновению вашего сына.

Эдриан проверил на телефоне связь – в последний час он делал это каждые полминуты. Связь была хорошая. Он опять посмотрел на Эбби.

– Хорошо. Валяйте. Начните с ответа, зачем вам понадобилась моя кошка.

– Я увидела, как вы вешаете на почте объявление, и поняла, что так можно проникнуть к вам в дом.

Эдриан представил, как Эбби следит за ним на почте.

– А зачем вам надо было проникать ко мне в дом?

– Хотела с вами поговорить.

– Почему не прямо на почте?

– Потому что я хотела увидеть, где вы живете.

– Откуда такое желание?

– Мне нужно было понять, какой вред может принести то, чем я должна поделиться. Я хотела увидеть ваши семейные фотографии, послушать ваш рассказ о жене, взглянуть на вас в домашней обстановке. Я наблюдала на катке за вашей дочерью, за тем, как ваш сын возвращался домой из школы. Видела, как ваша старшая дочь ведет из сада вашего младшего. Я потратила много дней на то, чтобы понять, какой вы. Потому что, когда тебе рассказывают, что у человека было три жены, что он ушел из двух семей, то представляешь себе либо жалкого социопата, либо запутавшегося болвана. Мне нужно было понять, кто вы.

– И?..

– Вы не то и не другое. Вы оказались просто сломленным. Я не имела права еще больше портить вам жизнь.

– Как портить?! – почти крикнул он.

– А так… Видите тот столик? – Эбби указала на квадратный стол по соседству со стойкой.

– Вижу, – нетерпеливо ответил он.

– За ним я сидела с вашей женой в ночь ее гибели.

Наконец-то Эдриан прирос глазами к лицу Эбби. Молчание затянулось, а потом стол у его локтя завибрировал. Эдриан схватил телефон. Звонил Люк.

– Он только что позвонил, – задыхаясь, сообщил Люк. – За счет абонента, из телефонной будки. Он в Холлоуэе. Кэролайн поехала за ним.

Эдриан с таким облегчением перевел дух, что согнулся почти пополам.

– Как он?

– Нормально, – ответил Люк. – Кажется, он пытался дозвониться до своего приятеля, у которого иногда ночует. Думал затаиться у него. Но телефон-то забыл в кафе, позвонить не смог, попробовал дойти до дома приятеля пешком и заблудился. Какая-то старушка увидела его хнычущим на скамейке и рассказала, как позвонить за счет абонента. Сейчас она с ним, ждет.

– Ну, слава богу!

– Это точно, – отозвался Люк без тени своего привычного сарказма.

– Прекрасно, просто прекрасно! Скажи ему, что я приеду примерно через час. Пусть дождется меня. Скажи ему, что я его люблю. Вообще-то, пусть лучше позвонит, как только окажется дома, я сам ему это скажу.

– Как там дела с преследовательницей?

– Потом расскажу, – сказал Эдриан.

– Ладно. Ты там не задерживайся.

– Не буду.

Он выключил телефон и уронил лицо в ладони. Через некоторое время, подняв голову, он сказал Эбби:

– Все, нашелся.

– Слава богу! – отозвалась она с улыбкой.

– Еще бы!

– Он в порядке?

– Похоже, да.

– Хотите ехать?

Он усмехнулся.

– Нет. Конечно, нет, что вы! – Он встал и достал из кармана брюк бумажник. – Чем вас угостить?

Он заказал у стойки бокал белого вина для Эбби и кое-что гораздо крепче для себя. Вернувшись за столик, Эдриан заговорил, еще не успев сесть:

– Ну, все, теперь выкладывайте. – Он оглянулся на столик, за которым Эбби, по ее словам, беседовала с Майей в последний вечер ее жизни. – Расскажите мне все.

Эбби придвинула к себе бокал, взяла его за ножку и стала медленно вращать.

– Было часов десять, – начала Эбби. – Я сидела со старой подругой. Мы пили уже пару часов, сначала в других местах, потом здесь. Не припомню, как нас сюда занесло. Вообще-то это местечко не в нашем вкусе. Подруга уже торопилась на поезд, и мы заказали по последней, прежде чем она убежит. И тут заметили девушку – маленькую, рыженькую: стоит у стойки, пьет в одиночестве водку и плачет. То есть рыдает. Слезы льются по щекам. Сначала мы обратили на нее внимание, потому что подруга сказала, что она похожа на меня. Мне-то это незаметно… – Она пожала плечами и отпила вина. – В общем, мы были изрядно под градусом и испытали сестринское сострадание. «Ты в порядке?» – спрашиваем. Мол, не желает ли к нам подсесть? Она сначала отказалась, тогда я заказала для нее чашку кофе и усадила насильно. Моей подруге пора было бежать, а я решила остаться с этой девушкой, Майей, пока она не протрезвеет и не сможет сама добраться до дому.

Эдриан молча ждал продолжения. Эбби не спешила продолжать, поэтому он спросил:

– То есть вы последняя видели ее живой?

Она кивнула.

– Как это было? Вы видели, как ее сбил автобус? Что вы видели?

– Ничего. – Она грустно покачала головой. – Я провела с ней примерно час. Потом она сказала, что поедет домой. Поговорила с вами по телефону. Как будто протрезвела. И чувствовала себя гораздо лучше. Я ее и отпустила…

Она еще сильнее нахмурилась, сделала большой глоток вина и поставила бокал. Эдриан увидел в ее глазах слезы.

– Она сказала, что поедет домой. Я ей поверила. А через два дня читаю в газете про ночной автобус и девушку… Имени в заметке не было, но я поняла, что это она. Тот же возраст, то же место. Я знала, что это она.

Эбби заплакала, Эдриан потянулся к ней через стол и взял за руку. Она посмотрела ему в глаза и произнесла одними губами:

– Мне очень, очень жаль.

– Не надо, – сказал Эдриан, – вы не виноваты. Вы сделали, что смогли.

– Нет, я могла бы сделать больше. Могла бы проводить ее до дому. Или хотя бы посадить в такси. Я так долго вас разыскивала! Писала в Google: «Майя ночной автобус». Наконец появилась заметка о коронерском заключении, в ней было ваше имя. После этого я легко вас нашла. Несколько раз поджидала вас у дверей офиса, даже следовала за вами до дома. Но подойти к вам мне было страшно. А потом я увидела вас на почте. – Она опустила глаза и отдернула руку. – Я хотела поговорить с вами прямо там. Но оказалась не готова.

– А теперь?

– Тоже не вполне. Но вы загнали меня в угол.

Эдриан с улыбкой взял свой джин-тоник.

– Итак, в тот вечер вы провели с Майей час. Она… – Эдриан покачал стакан. – Она хоть что-нибудь вам объяснила? О чем вы разговаривали?

– О вас, – просто ответила Эбби. – О ваших детях. О бывших женах. Обо всем.

– Она рассказала об анонимных электронных письмах?

Эбби кивнула.

– Рассказала. – В ее тоне прозвучало удивление. – Откуда вы про них узнали? Она сказала, что ни разу никому о них не заикнулась.

– Сын нашел их в скрытом файле в нашей домашней сети. Пару месяцев назад.

– Значит, вы знаете, кто их писал?

– Нет! – Он покачал головой. – Я понятия не имею. – Он посмотрел прямо в разноцветные глаза. – А вы знаете?

– Да, – сказала она. – Думаю, знаю.

Эдриан, разинув рот, ждал продолжения.

Часть четвертая

40

Апрель 2011 г.

После пасхальных каникул в Суффолке прошла почти неделя, прежде чем аноним снова вышел на связь. Майя уже надеялась, что с письмами покончено, что семейный психопат устал ее донимать или не накопал за неделю достаточно сведений для очередного разлива желчи.

В Суффолке она устала от жизни у всех на виду, устала рано ложиться спать; там она старалась быть тише воды ниже травы, ни к кому не втиралась в доверие. Она превратилась в привидение, смутно присутствовала на периферии событий, уподобилась ребенку, скорчившемуся на заднем сиденье машины. Полностью подчинилась власти первых двух жен и их взрослых детей и всего лишь считала часы, остававшиеся до возвращения домой.

«Больше никогда! – поклялась она себе, глядя в окно арендованного автомобиля на надвигающийся город. – Больше никогда!» В следующий раз она откажется ехать с ними, сославшись на срочные дела. Нет, лучше придумать заразную болезнь. В том случае, мысленно поправилась она, если этот следующий раз случится.

Эдриан вернулся на работу, у Майи оставалась одна свободная неделя. Кэролайн попросила ее пару дней посидеть с детьми: няня была в отъезде, а у самой Кэролайн были неотложные встречи. Эта просьба, прозвучавшая в последний день суффолкских каникул, прозвучала неожиданно, но Майя не огорчилась. Раньше детей Эдриана никогда не доверяли полностью ее заботам. Ей случалось сводить Бью поесть мороженого или забрать Перл с катка, не более того. Но остаться с ними одной в пустом доме на целый день – это было крупным шагом вперед.

В то утро, прежде чем уйти из дому, она решила проверить свою почту. И нашла это:


Дорогая Стерва!

Слышно, ты уже не та золотая девочка. Стала тенью самой себя, дуешься, как обиженный ребенок. Начинает доходить, что ты натворила? Дошло, что у вас с Дорогим Папочкой не может быть хеппи-энда? Аллилуйя, хвала Создателю! Как доносят местные источники, тебя легче выносить, когда ты не суешь нос в чужие дела, не стараешься всем помогать. Все уже сыты по горло тобой и твоими жалкими попытками стать своей. Ты не своя и никогда своей не будешь. Так что слушайся своих инстинктов, Стерва. Ты знаешь, что так лучше. И я знаю. Пора тебе исчезнуть, дать семье выздороветь без тебя.

Надеюсь, больше писать тебе не придется.

Лучше не вынуждай меня.


Майя тяжело вздохнула. Все на своих местах. Ничего не изменилось. Она по-прежнему под наблюдением. Она накормила кошку, нашла проездной билет и пошла на автобусную остановку.


Кэролайн была раздражающе милой. Водя Майю по дому, показывая ей собачью еду, ключ от садовой калитки, объясняя, что детям позволено есть, что не позволено, тыча пальцем в дистанционные пульты, диктуя пароль для компьютера, она то и дело оглядывалась, брала Майю за рукав, без конца повторяла, как она ценит ее помощь. Майе показалось, что за десять минут – столько длился обход дома – Кэролайн улыбалась ей больше, чем за прошедшие три года.

Дети рассыпались по цокольному этажу. Бью смотрел телевизор с дивана в дальнем углу гостиной, Отис прилип к ноутбуку у кухонной стойки, Перл причесывала в саду собак. Вокруг раковины осталась грязная посуда от завтрака.

– Не обращай внимания, – сказала Кэролайн, видя, что Майя косится на беспорядок. – Я сама это уберу, когда вернусь. Просто не смотри сюда. Мне и так совестно, что я заставляю тебя заниматься детьми, тратить на это твои драгоценные каникулы.

– Все отлично, – отозвалась Майя, уже решившая, что приберется. – Честное слово, пара дней – невелика важность. Сама знаешь, как я люблю твоих детей. Для меня это настоящее удовольствие.

Кэролайн улыбнулась.

– Спасибо, Майя. Ты – сама доброта.

В ее поведении был налет мелодрамы. Майя предположила, что Эдриан опять обсуждал ее с Кэролайн. Так уже бывало. Кэролайн практически подбирала за него обручальное кольцо для новой жены. Эдриан видел в ней несравненного арбитра, наделенного бездной вкуса и интеллекта. Она служила ему палочкой-выручалочкой, когда очередному клиенту требовался совет по интерьерам, когда у младших партнеров случались личные проблемы, влиявшие на производительность труда, когда нужно было выбрать подарок ко дню рождения Кэт; ну и когда его разлюбила новая жена и он не знал, как теперь быть.

– Ты в порядке? – спросила Кэролайн, распахнув бледно-голубые глаза.

– В полном порядке, – бодро подтвердила Майя.

– Знаешь, Майя, если тебе нужно будет со мной поговорить… Про Эдриана, мало ли про что…

Говорить с Кэролайн Майе не хотелось. Во всяком случае, теперь. Вот если бы та предложила это гораздо раньше, когда в этом еще был смысл…

– Спасибо, – выдавила Майя.

Одарив ее еще одной сочувственной улыбкой, Кэролайн посмотрела на часы у Майи над головой и опять стала самой собой.

– Черт, мне пора бежать. Дети! – позвала она, роясь в своей сумочке. – Мама уходит. Поцелуйте меня на прощанье!

Бью соскочил с дивана и бросился к матери в объятия. Она крепко обняла его, клюнула в макушку Отиса, послала воздушный поцелуй Перл, сделавшей то же самое из двери, выходившей в сад, с собачонкой под мышкой.

Последовали торопливые шаги вверх по ступенькам, шуршание – Кэролайн схватила на бегу какие-то бумаги, потом хлопнула дверь, по дому пробежал ветерок – и тишина.

Майя взволнованно огляделась. Целый дом. Целых трое детей. Целых две шавки. Целых восемь часов. И все это – на ней. Она улыбнулась Бью, наблюдавшему через плечо брата за происходившим на экране ноутбука.

– Ну, – обратилась она к детям, – кто хочет помочь мне загрузить посудомоечную машину?

Бью посмотрел на нее с ужасом, как будто она предложила ему провести лишний день в школе.

– Я никогда ее не загружаю, – заявил он. Его личико превратилось в ледяную обиженную маску. Эта гримаса не была ему свойственна, он ее у кого-то подсмотрел и теперь примерял.

– Ну и ладно, – сказала Майя. – Сама справлюсь.

Собирая тарелки и чашки, она исподтишка глянула на экран ноутбука. Что их там так заинтересовало? По возрасту ли им это? Виртуальный мир оказался населен разноцветными черноглазыми шариками в разнообразных головных уборах. При каждом шарике было по шарику поменьше; вся эта живность металась по экрану, без умолку тараторя, – прочесть их реплики Майя не успела. Вполне безобидно, решила она.

Складывая посуду в машину, она посмотрела на Перл, все еще причесывавшую собаку. Девочка поймала ее взгляд, на секунду улыбнулась и опять занялась собакой. Телевизор был по-прежнему включен и надрывался почему-то по-испански. Майя закрыла дверцу посудомоечной машины, подошла к кофейному столику, нашла на нем нужный пульт и выключила телевизор.

– Зачем выключила? – крикнул Бью, глядя на Майю с ужасом.

– Потому что никто не смотрит.

– Я смотрю!

– Нет, не смотришь, – ласково возразила она. – Ты играешь с Отисом в компьютерную игру.

– Я не играю. Я просто здесь стою. Это Отис играет.

– Неважно, что ты делаешь, но телевизор не смотришь. А он был включен громко.

– Включи! – потребовал он.

Майя удивленно посмотрела на Бью. Отис удивленно посмотрел на Майю. Раньше Майя не слышала, чтобы Бью кричал. Недавно она стала замечать недовольство в его глазах, дрожание головы, но впервые он проявил при ней характер.

– Пожалуйста, не говори так со мной, – сказала она. – Это нехорошо.

– Нехорошо выключать телевизор, не спросив меня. – Бью уже отходил, чертик прятался в свою шкатулку.

– Ладно, Бью, извини, надо было тебя спросить. Не возражаешь, если я выключу телевизор, пока ты снова не захочешь его посмотреть?

Бью не возражал.

Майя перевела дух и вернула пульт на место. С порога за ними с любопытством наблюдала Перл.

– Я не знала, что ты не только чемпионка по фигурному катанию, но и профессиональный собачий парикмахер, – сказала Майя, выходя к ней в полный цветущих яблонь сад.

Перл пожала плечами.

– Просто посмотрела ролики на YouTube. Все просто. В собачьем салоне они очень нервничают, а так они в восторге. – Она погладила собачонку по брюшку, и та заметно расслабилась. – Это Бью разорался? – спросила Перл.

– Представь себе, – сказала Майя. – Я ушам своим не поверила.

Перл приподняла собаке лапу и стала расчесывать маленькой железной гребенкой тугой колтун.

– Не похоже на него, – согласилась Перл.

Майя села с ней рядом.

– Да, совершенно не похоже.

– На днях он сказал странную вещь, – продолжила Перл, расправляясь с колтуном. – Что хотел бы быть большим мальчиком, когда ушел папа, тогда он бы его задержал.

– О! – Майя согнулась, как от удара под дых, даже схватилась рукой за живот.

– Странно, да? Когда папа ушел, ему был всего год. Он не знал другой жизни. – Она повернула собачонку другим боком и принялась за другую лапу.

– Не ожидала, – сказала Майя. – Откуда это взялось?

– Может, наслушался чего-то в саду? Про то, как другие дети живут с мамами и папами. Может, поэтому решил, что он какой-то не такой?

Майя поерзала на табурете.

– Он стал сердитым, – продолжила Перл. – Когда мы вернулись из Суффолка, он твердил: «Почему папа не может спать здесь? Почему уходит в другое место?» Все время спрашивал меня и Отиса, почему папа ушел, и повторял: «Почему вы его отпустили? Почему не остановили?» Типа, это мы виноваты.

– Господи!..

– Ты не виновата, – сказала Перл. – Виноват папа. Он сам решил, что может уйти.

– Ты сердишься на него?

– В общем-то нет, – ответила Перл. – Но я по нему скучаю. Мне нравилось, когда он рано просыпался, как я. Спускаюсь вниз, а всюду уже свет. И он сидит в халате. Он готовил мне завтрак. Спрашивал, что мне снилось. Никто еще не проснулся, только мы вдвоем… Этого мне не хватает.

На лице Майи застыла механическая улыбка. Вспоминалось ее собственное детство, самое обыкновенное, и подробности, на которые она тогда не обращала внимания, считая само собой разумеющимися: оба родителя утром под одеялом, твидовое пальто на вешалке у двери, пиво в холодильнике, футбол по телику воскресным днем, сильные руки, относившие ее в постель, когда она засыпала в машине, две головы над передними сиденьями, когда они ездили к друзьям. Теперь и Майя вспомнила, что ее отец часто вставал первым и сидел по утрам в кухне в брюках и майке, повесив на спинку стула рубашку, гонял в чашке чайные листья, встречал ее распухшими глазами и ворчливым: «Доброе утро, как ты сегодня?»

– А ночевки у папы? – ласково спросила Майя. – Это помогает? От этого тебе лучше?

Перл пожала плечами.

– Наверное. Но это разные вещи.

– Разные, – согласилась Майя. – С этим не поспоришь.

Они немного посидели молча. Перл отпустила собаку и стряхнула с ладоней шерсть.

– Что бы ты подумала, если бы папа решил вернуться к вам?

Перл обернулась с надеждой и удивлением на лице.

– Что?

– Я не говорю, что он так поступит. Просто спрашиваю: это будет хорошо? Или как-то странно?

– С одной стороны, это было бы странно, потому что значило бы, что он порвал с тобой, поэтому грустил бы и вообще… – Перл скатала вычесанную шерсть в шарик и уронила на землю. – С другой стороны, было бы здорово. Хотя…

Майя ждала, чтобы она закончила.

– Нет, было бы нехорошо, я бы испуганно ждала, что он снова это сделает.

– Думаешь, он поступил бы так опять?

Перл испепелила ее взглядом.

– Папа? Да. Конечно. Он любовный наркоман.

Майя прыснула.

– Ничего смешного, – укоризненно сказала Перл. – Он такой. Так говорит мама. Поэтому, считает она, он от нас и ушел. Потому что любовь для него как наркотик, а для настоящей жизни он так и не возмужал. Знаешь, это когда люди сварливые, скучные и все такое.

– Мама так тебе и сказала?

– Да, мама разговаривает со мной как с равной, не рассказывает всяких глупых сказочек. Так лучше. Потому что, когда я вырасту, я буду знать, чего ждать. И не выйду замуж за мужчину, для которого любовь будет как наркотик. Я выйду за такого, которому будет нравиться моя сварливость.

Майя улыбнулась, а потом, размякнув от откровенности девочки, от их открытости друг другу, спросила:

– Ты иногда меня ненавидишь, Перл?

– Нет, – тут же ответила Перл.

– Правда?

– За что мне тебя ненавидеть?

– За то, что я позволила твоему папе уйти от вас.

– Я же говорю, ты не виновата. Если бы не ты, нашлась бы другая.

– А твоя мама? Она меня ненавидит?

Перл глянула на Майю сквозь свои светлые ресницы и опустила глаза.

– Не думаю, – тихо проговорила она. – Думаю, она тебя просто жалеет.

– ЖАЛЕЕТ?

– Да, потому что… – Она осеклась, боясь наговорить лишнего. – Мама думает, что от тебя он тоже уйдет. – Она виновато приподняла плечи. – Вот и все.

Майя кивнула. Конечно, именно так Кэролайн и должна думать. Иначе как все это переварить?

– А Отис? Как ты считаешь, что думает Отис? Обо мне?

– Я не знаю, что Отис думает о чем-нибудь или о ком-нибудь. Он неразговорчивый. – Перл втянула губы и наморщила лобик. – Но я не думаю, что они тебя ненавидит. Не думаю, чтобы КТО-ЛИБО тебя ненавидел.

Майя угрюмо усмехнулась.

– Ты бы удивилась… – Она не стала продолжать, потому что разглядела окно возможностей и решила его сберечь. – Ты слышала, чтобы кто-то что-то говорил? Про меня? Какие-нибудь гадости?

– Нет.

– Я не только про семью. А другие люди? Друзья семьи?

– Нет, – повторила Перл, энергично крутя головой. А потом открыла рот, словно собралась что-то добавить, но так ничего и не сказала.

– Что?

– Ничего.

– Я не против. Честное слово. Мне бы лучше знать.

Перл вздохнула и ответила:

– Шарлотта кое-что сказала. В Суффолке. Я даже испугалась.

– Правда? – осторожно отозвалась Майя. – Что же?

– Про твои волосы. Уже не вспомню, что это было…

Майя затаила дыхание.

– Может, сравнила меня с уродиной из мальчикового комикса?

– Что?! НЕТ. – Это предположение озадачило Перл.

– Тогда что она?..

– Не помню точно, что она сказала, вроде что с длинными волосами тебе было гораздо лучше. Что так ты мужепо… в общем, похожа на мужчину. Как-то так.

Майя вспомнила свой разговор с Шарлоттой за игрой в крокет на залитой солнцем площадке. Вспомнила, как Шарлотта отказывалась оценить ее стрижку. Какой была ласковой. Оказывается, стоило Майе отвернуться, как она начинала говорить у нее за спиной гадости!

Ей вспомнился странный момент, когда Шарлотта застала ее вдвоем с Люком – они застилали постель, – и услышала кое-что из их разговора. Шарлотта не впервые заставала ее и Люка за разговорами по душам. То же самое произошло на новогодней встрече у Сьюзи. Вдруг Шарлотта что-то заподозрила? Вдруг что-то знает? Неужели это она, сладенькая, глупенькая Шарлотта, пытается выдавить Майю из семьи Вольф? Неужели это она шлет мерзкие письма?

Майя вздохнула. От этих писем она была близка к помешательству, мысли о них рикошетили от стены сознания, доводя Майю до тошноты.

– Прости, – сказала Перл, приняв молчание за обиду.

– Ничего, – сказала Майя. – Глупости! Все в порядке. Мне тоже не нравится моя стрижка, теперь я отращиваю волосы.

– Вот и хорошо, – сказала Перл. – Мне нравятся длинные.

– Спасибо за откровенность.

– Пожалуйста, – ответила Перл. – Я честный человек.

– Да, – согласилась Майя. – Так оно и есть.

41

День начался напряженно, но потом все успокоилось. После обеда Перл забрали на каток. Вскоре Бью запросился на боковую, и по прошествии часа Майя и Отис остались на кухне одни.

Теперь Отис слушал музыку, воткнув в ноутбук наушники. Он не сводил глаз с экрана и отбивал огромными ножищами ритм по цоколю кухонной стойки. Майя огляделась. Она прибралась внизу, взбила все подушки, убрала все тарелки, все фломастеры, все бумажки. Солнце спряталось за облака, и теперь дом казался огромным и пустым. Раньше Майя бывала здесь только при большом скоплении людей, среди детского шума. Было странно и как-то тревожно находиться здесь почти одной: она чувствовала себя как старлетка перед камерой популярного телешоу, когда все актеры разъехались по домам.

Она предложила Отису перекусить и попить, он вежливо, но односложно отверг то и другое. Тогда она поднялась наверх. Стены лестницы были увешаны художествами детей, свидетельствами разных этапов их развития: сначала карандашные упражнения, потом акварельные впечатления о поездках; здесь же висели фотографические коллажи. Майя двинулась по холлу к огромному комоду, уставленному фотографиями, среди которых высилась ваза с роняющими лепестки пионами. На коврике в горошек, у самой двери, веером лежала почта. Майя нагнулась за почтой и положила ее на комод, рядом с переливающимся всеми цветами радуги стеклянным пресс-папье и со шкатулкой, полной камешков и ракушек – «драгоценностей», найденных на различных пляжах в школьные каникулы.

Двойные двери слева вели в парадную гостиную: здесь громоздились диваны в бархатных зеленовато-голубых чехлах на пуговицах, заваленные подушками с фазанами, половицы были белые, зеркала в позолоченных рамах, на зеркальном кофейном столике стояла внушительная батарея книг в твердых переплетах. И здесь теснились шеренги фотографий, кучи пляжных трофеев. В углу стояло побитое жизнью пианино, загороженное холстом с абстрактным рисунком, рядом высился большой хромированный торшер, по-лебединому выгибавший шею. Стеклянная дверь вела на чугунную винтовую лестницу. Все выглядело так, словно никто никогда не старался навести здесь хотя бы подобие мещанского уюта.

Майя продолжила подъем. На следующем этаже располагались кабинет и спальня Кэролайн, еще выше – спальня, как во дворце, со старинной люстрой.

Она вспомнила рассказы Эдриана в ранний период их романа об этом доме, об этом браке. О том, как он ненавидел этот дом, о том, что они с Кэролайн пять лет только о нем и говорили, потому что именно столько времени ушло на то, чтобы вывести дом из прежнего состояния запущенности. О том, что гораздо счастливее он и Кэролайн были в съемном жилище – только они и малыш Отис.

«Дом – всегда источник гниения, – повторял Эдриан. – Там женщина начинает больше заботиться о диванных подушках, чем о любви».

Слушая его, Майя кивала, чувствуя свое превосходство: она-то никогда в жизни не увлекалась подушками! Она понимала – о да! – понимала, как трудно ему жилось с такой бездушной пустышкой. Она представляла себе этот дом безупречной тюрьмой из подушек и заказных безделушек, из люстр, превратившихся в наваждение, из плитки в ванной, обсуждавшейся столько раз, что от одного этого можно было подохнуть. Она воображала апофеоз бездушия и черствости – претензии ужасной женщины, плевать хотевшей на своего бедного заброшенного мужа.

Впервые побывав здесь, Майя решила не обращать внимания на свое удивление. Уже тогда она убедилась, как здесь приятно, как все кричит о семейном уюте и о любви: детская мазня, никакой показухи, все скромно и естественно. Шум, беспорядок, примятые диванные подушки. Она сразу поняла, что это замечательное семейное гнездышко, сплетенное любящей женщиной, воображавшей, что проживет здесь с семьей до гробовой доски. Не больше и не меньше. Эдриан солгал. Но Майя ему это спустила.

Как спускала многое другое, происходившее в те первые месяцы.

Постель Кэролайн не была застелена, тут же валялось ночное белье. Шторы остались задернутыми, даже вода в унитазе в смежном со спальней туалете не была спущена. Хозяйка утром очень торопилась – до такой степени, что даже воду не успела спустить! Подготовить троих детей к предстоящему дню – не шутка. Настоящий каторжный труд. Причем без мужа под рукой.

Стоя в двери между спальней и ванной, Майя не сводила глаз с кровати Кэролайн. Раньше это была ИХ, Кэролайн и Эдриана, кровать. В ней они зачали двоих детей, здесь им снились кошмары, здесь они делились тайнами, шептали друг другу на ухо, мечтали о будущем. Майя вспомнила утро после первой ночевки детей в их квартире, дверь спальни, открытую маленькими пальчиками, две кудлатые головки в проеме, Эдриана, сидящего в постели, протирающего глаза, улыбающегося, хлопающего ладонью по простыне: «Сюда, малышня!» Потом Майя вспомнила, как головки исчезли из проема, как дверь медленно закрылась, как стихли удаляющиеся шаги.

Они никогда не заходили по утрам в комнату Эдриана и Майи. Знали, что там не их гнездо.

Что она натворила? Как бы Перл ни считала, что Эдриан все равно ушел бы, он ушел ради Майи. Ушел ради тех ложных обещаний и пустых мечтаний, которыми она нечаянно его поманила, страстно пожелав быть с мужчиной, накопившим такой высококачественный багаж.

Она подошла к кровати и присела на ее край. Посмотрела на фотографии детей в разнокалиберных рамках на прикроватном столике, на крем для рук «Space NK», на стопку банального чтива для сна, на салфеточку для стакана, на начатую упаковку ибупрофена и на увядшую розу в серебряной вазе. На другом прикроватном столике лежали детские книжки с картинками, заряжался айпод, стояла корзинка с деталями Lego.

Майя поднялась и стала изучать вещи в открытом гардеробе Кэролайн: жакеты, блузки со статуей Свободы, вязаные кардиганы, стираные брюки, ношеные полусапожки; в самом низу была выстроена шеренга ботинок «броги» на шнурках.

Познакомившись с Кэролайн, Майя испытала шок. Точеная фигура, волосы цвета льда, неулыбчивость – ко всему этому она была готова; неожиданностью стали мягкие руки, нежно прижатый к груди малыш, обкусанные ногти, несвежее платьице в цветочек, проеденные молью дыры в кардигане, смущенная и уязвимая манера поведения. Обо всем этом Эдриан Майю не предупредил. Из его рассказов вырисовывалась женщина на убийственных каблуках, в обтягивающих кожаных брюках, с кроваво-красными губами, с намертво прилипшим к уху мобильником, мать несчастных, заброшенных ребятишек.

Но Майя спустила ему и это.

Как и его остававшиеся без ответа эсэмэски старшему сыну. («Все в порядке, не переживай. Люк спокойный парень».) Как и знакомство с растерянной бедняжкой Сьюзи. («Думаю, своим уходом я сделал ей одолжение. Получив свободу, она расцвела».) Как и выражение оцепенелого разочарования на детских мордашках. («Они так малы! В этом возрасте дети не понимают происходящего. Они очень податливые».)

Майя ничего этого не замечала, не задавала вопросов. Так она стала его сообщницей на выжженном поле разочарования, где ей пришлось жить вместе с ним. Не жертвой – преступницей.

Она потянула вещицу из глубины гардероба Кэролайн – мягкий серый пакет для одежды с одной прозрачной стороной. Это оказалось свадебное платье – чудесные кружева, низкий вырез, вечный покрой, над которым не властно время. Майя расстегнула на пакете молнию, приложила платье к себе, вдохнула его запах. Пахло платье не так, как остальной дом Кэролайн. Это был не запах ее самой, не запах кондиционера, который она использовала при стирке вещей, не жасминовый аромат свечей, которые она тыкала на любом свободном сантиметре. Деревянные половицы, ее крем для рук, ее собаки – все пахло иначе. А платье – поняв это, Майя вздрогнула – пахло прежними временами, прежними местами. Временами и местами, хирургически удаленными из личного континуума Кэролайн. То был запах ее счастья.

– Что ты делаешь?

Майя от испуга дернулась и уронила платье обратно в пакет. Сердце у нее в груди заходило ходуном, она испуганно прижала руки к груди.

– Господи!..

– Что ты делаешь? – повторил с порога Отис, враждебно смотревший на Майю.

– Я только… Я… Просто… Ничего. Стало любопытно, вот и все.

– Зачем?

– Сама не знаю, – призналась она.

Он нахмурился, она вытаращила на него глаза.

– Зря ты это. – Он сунул руки в карманы, не спуская с нее глаз.

– Верно, зря. Мне не надо было… – начала она, пытаясь справиться с шоком, вызванным свадебным платьем Кэролайн. – Я пыталась кое-что понять.

– ПОНЯТЬ? – язвительно переспросил Отис. – Что понять?

– Даже не знаю. Все это. – Она развела руками. – Весь этот…

– Беспорядок? – хрипло подсказал Отис.

– Ну да. Наверное. Мне надо понять, что к чему.

– Не поздновато?

Майя почувствовала напор подступивших к глазам слез.

– Ты так считаешь?

Отис пожал плечами, отвернулся и вышел. Она слушала, как он ступает по лестнице, как входит в свою комнату на верхнем этаже, как там закрывается дверь, как скрипят пружины кровати, на которую он плюхнулся. Теперь в доме воцарилась полная тишина. Майя смахнула с переносицы слезу и глубоко задышала, чтобы успокоиться.

Она убрала свадебное платье Кэролайн обратно в шкаф и спустилась вниз. Собаки исполнили голодный танец вокруг своих плошек, и она механически накормила их. Сунула грязную вилку в посудомоечную машину – и вздрогнула от звука электронного сигнала. Это был не ее телефон и не кухонное оборудование. Майя кликнула мышкой ноутбука, и экран загорелся. На нем было сообщение Кэт в чате скайпа. Майя уставилась на строчки, испугавшись, что речь о ней.


Привет, братишка, ты еще здесь?

Ухожу. Целую.

Майя не сводила взгляд с экрана, соображая, как прочитать начало их разговора так, чтобы этого никто не заметил. И тут на экран с громким всплеском упало новое сообщение:


Вот и я. Я в своей комнате, на телефоне. Я увидел, как она залезла в мамины вещи.

Не может быть!

Может. Она сказала, что пытается что-то понять.

!!! Что это значит?

Не знаю.

Она ненормальная.

Ага.

Скажешь своей маме?

Может быть.

Обязательно скажи.

Может быть, скажу.

Еще что-нибудь?

Да, Бью на нее крикнул.

Не может быть! Что случилось?

Она выключила телик, не спросив Бью. Он распсиховался.

Господи! А она?

Ничего.

Глупая сучка.

Ага.


И чуть погодя, снова от Кэт:


До чего я ее ненавижу!

Я тоже.

Вот бы она исчезла. Совсем!

Ага.

Стерва.


Снова молчание. Затем Отис написал:


Мне пора.

Мне тоже. Напишешь потом?

Целую.

Целую.


Наступившей тишине уже не было конца.

42

Август 2012 г.

– Значит, эти письма писала КЭТ? – спросил Эдриан.

Шум паба засосало в черную воронку. Для Эдриана существовали сейчас только разноцветные глаза Эбби, смотревшие на него через стол, и ее слова, отдававшиеся у него в мозгу болезненным эхом.

Эбби покачала головой.

– Она не могла сказать точно. Но подозревала ее.

– Но ведь Кэт… Она ЛЮБИЛА Майю.

– Что я могу сказать? Ничего. Люди такие сложные! Особенно в такой семейке, как ваша.

– И ОТИС…

– Да. Но, похоже, детей это просто сплачивало. Так им было легче справляться с болью. Не думаю, что они хотели ее извести. Скорее, любого, кого вы бы втащили в тот момент в их мир, постигла бы та же судьба.

– Но Майя-то этого не знала!

– Думаю, знала, – мягко возразила Эбби. – То, что она чувствовала в ту ночь, было вызвано не только той беседой по скайпу. Там сложилось все вместе. Главным образом, чувство вины. И страх.

– Страх чего?

Эбби вздохнула, скрестила ноги, потом сменила позу, одернула платье.

– Она напилась в ту ночь… – Она помолчала. – Допьяна. Это не из-за скайпа. И не из-за писем. Все дело в том, что она собиралась… вы уж меня простите, Эдриан, но она собиралась уйти от вас. В ту же ночь.

Эти слова швырнули Эдриана на спинку стула.

– Потому она и рыдала. Потому и откладывала решающий шаг. Она сказала, что сделает это после нашего разговора. Она была настроена решительно. Я не сомневалась, что она исполнит свою угрозу.

– Значит, она не намеревалась покончить с собой? У нее не было желания умереть?

– Нет! Она была переполнена эмоциями, напугана, печальна, взволнована, очень-очень пьяна. Но кончать с собой? Нет. Ни за что!

– Тогда почему? Почему она это сделала?

Эбби вздохнула.

– По-моему, это был классический несчастный случай. Серьезно. Все решает какая-то секунда. Сами знаете, так может произойти со всяким. Тот самый случай, когда, если бы вы сошли с тротуара, вас сбила бы машина, если бы перестроились, то угодили бы в «слепую зону» соседней машины, если бы стали ждать следующего поезда, то погибли бы от взрыва бомбы. Из той же самой оперы. Не думаю, что Майя хотела умереть. Скорее, она хотела все улучшить. Вернуть вас семье.

Они немного посидели молча. Эдриан маниакально тер на подбородке суточную щетину, пока до него не дошло, что он смешон, – тогда он уронил руку.

– Что бы вы сделали? – снова заговорила Эбби. – Если бы она вернулась домой и объявила, что уходит?

Эдриан тянул с ответом, потому что не мог ухватить свои разлетающиеся мысли.

– Кажется, она уже пыталась, – ответил он, наконец, почти шепотом. – Раньше. Она уже пыталась уйти от меня. А я ее не услышал. Не дал ей это высказать.

Во взгляде Эбби не было осуждения.

– Она сказала мне, что у нее не получается. У нас не получается. Я решил, что она говорит это спьяну, под влиянием своей одинокой подруги, убитая тем, что не может зачать. Все, что угодно, кроме того, что она пыталась до меня донести. Я убедил себя, что надо просто это игнорировать и она опомнится. Так вроде бы и вышло. Я решил, что это сработало…

– Она ведь вас любила… Но была ужасно зла на вас.

– Правда?

– Да. Она сказала, что вы ее обманули. Вы внушили ей, что она сможет сделать всех счастливыми. Вы обманом всучили ей свою жизнь – вот ее слова.

Эдриан хотел было оправдаться, но не стал. Во-первых, он был не в силах пристрелить очевидицу, а во-вторых, она была права. Он совершенно неверно представил Майе свою домашнюю жизнь. Возможно, это было сделано непреднамеренно. Им руководило подсознание.

– А еще она… – Эбби не договорила и, стиснув зубы, покачала головой. – Нет, ничего.

– Выкладывайте! – потребовал Эдриан, жаждавший дальнейшего разоблачения, в каком бы неприглядном виде он в нем ни предстал. – Прошу вас!

– Еще она… Во всяком случае, так она сказала… Она была в кого-то влюблена. И вы его знаете.

– У нее кто-то был? Господи! Кто? Преподаватель? Кто-то из ее школы?

– Нет-нет. Нет. Ваш сын.

Эдриан зажмурился. Его сын. Конечно.

– Но у них ничего не было. Одни чувства.

– Чувства?

– Да. Взаимные чувства. Я не собиралась вам говорить, но раз уж до этого дошло, бессмысленно что-то утаивать.

– Что же?.. Боже мой! И она собиралась с ним… БЫТЬ? Уйти от меня и…?

– Нет, – тихо ответила Эбби. – Нет. Ни за что. Она просто хотела всех вас оставить, чтобы вы поправились. Снова стали семьей. Хотела из всего этого выйти. Жить, как будто ничего этого не было. Она собиралась переехать к подруге.

– К Саре?

– Не помню. К той, которая хотела учиться на преподавателя. У Майи был четкий план.

– Боже правый! – Эдриан стукнул по столу ладонями так, что звякнуло стекло. Он-то где был? Почему ничего не замечал? Его сын влюбился в его жену. Его дети изводили его жену отравленными посланиями. Жене так остро понадобилось от него сбежать, что она откровенничала в барах с чужими людьми. Все были рассержены и несчастны. А он? Восседал, скрестив ноги, посреди этого ядовитого торнадо человеческих эмоций и, зажав уши, бубнил себе под нос «ля-ла-ля»?

– Скажите, – обратился он к Эбби, – это все? Просто мне… Я должен идти. Меня все ждут.

– Больше ничего, – ответила она. – Это все. Разве что вот… Она сказала кое-что еще. Про то, что укрепило ее решимость. Это были слова, произнесенные в тот день вашей дочкой-фигуристкой. Про то, как ей вас недоставало по утрам. В кухне. С вашими вопросами про ее сны.

Эдриан уставился на Эбби, роясь в памяти. Вспомнил! В мозгу что-то вспыхнуло. Цокольный этаж, тишина и безмолвие, нарушаемое урчанием кофеварки, потом шаги на деревянной лестнице – и он видит свою девочку в пижаме, с растрепанными грязно-русыми волосами, с мягкой игрушкой под мышкой. Только он и она в утреннем полумраке. Звон ложки Перл по стенкам фарфоровой чашки, ее болтающиеся ножки под кухонной стойкой. Эдриан, глядя на дочь, спрашивает, что ей снилось, слушает ответ дочери вполуха, но с наслаждением качается на волнах ее голоса. И так каждое утро, день за днем. Как он мог такое забыть? Как мог уплыть от этого в такую даль?

– Спасибо, – выдавил Эдриан. – Сейчас мне действительно нужно уйти. Мне необходимо к семье. Прямо сейчас. Но я бесконечно вам благодарен. Поверьте.

– Простите меня, – сказал Эбби, привставая. – Простите, что не сказала вам раньше. Еще в марте. Я просто… Тогда ваша рана еще слишком кровоточила. Я не смогла.

– Ничего, я все понимаю, – сказал Эдриан. – Я должен был прийти в готовность это выслушать. А тогда я еще не был готов. Нет, не был… – Он остановился, глядя на дверь паба. – Она была чудесная, правда?

– Мое знакомство с ней продлилось всего час, – тихо ответила Эбби. – Да, она показалась мне чудесным человеком. Такие не разрушают чужие семьи.

– Семью разрушила не она, – грустно промолвил Эдриан. – Это сделал я.

43

Он поехал в Айлингтон на метро. Он не вынес бы поездку в такси, треп на протяжении двадцати минут о проклятой Олимпиаде. На линии «Пикадилли» было по-августовски малолюдно, он даже ухитрился сесть. Уронив подбородок на грудь и упершись ногами в пол вагона, он ломал голову над всем услышанным. Значит, не самоубийство. Не необъяснимый результат внутреннего смятения, никак не связанного с их отношениями. Наоборот, если Эбби права, то это была страшная оплошность, связанная именно с ним. Вызванная им. Им и его семьей.

Милая, нежная, уступчивая Майя.

Ей нужно было быть тверже. Разобраться с гадкими письмами, не запуская их к себе под кожу; вернуться в тот вечер из дома Кэролайн полной справедливого гнева, возмущенной поведением его детей, покидать свои вещи в сумку и зажить собственной жизнью, снять на пару с Сарой квартиру, потом завести себе симпатичного бойфренда, выйти за него замуж, родить от него ребенка – и ни с кем за это не расплачиваться!

А она вместо этого изгрызла себя и вышла на лондонскую улицу, напившись водки, вместо того чтобы прийти домой и совершить задуманное. Результат – проклятый бордюр на Чаринг-Кросс-роуд с давно выцветшими пятнами крови, падение на мостовую то ли по случайности, то ли намеренно, но точно без заблаговременно продуманного плана.

Эдриан вспомнил вопрос Эбби в пабе: что бы он сделал, если бы Майя не упала с бордюра, а добралась до дому пьяная и расхристанная и поставила его перед фактом своего ухода? Как бы он отреагировал? Что ж, ответ не вызывал сомнений. Эдриан бы ее переубедил; разбил бы в пух и прах все ее доводы; уговорил бы ее остаться. А если бы она рассказала ему про письма? Про чат в скайпе? Про то, как гадко с ней обошлась его родная дочь? Все равно он нашел бы способ убедить Майю, что все в порядке. А если бы она поведала ему про Люка, про их платонический роман, что бы он сказал тогда?..

Эдриан вздохнул и поднял голову. Он знал, что даже тогда нагромоздил бы банальностей, твердил бы, что все кончится хорошо.

Почему? Зачем эта привычка напускать тумана? Почему он оставляет без внимания тревожные звоночки, признаки надвигающихся трагедий? Откуда эта неспособность сказать: «Господи, Майя, какой ужас! Как же нам из всего этого выкарабкаться?»

Теперь ему некуда было деваться. Раньше Эдриану всегда было куда податься: к следующей женщине, в следующий дом, в следующую семью, в следующую главу. Но на этот раз он застрял посреди книги про Майю и про себя, не был готов отложить ее, не дочитав. Не Майе было выбирать момент завершения. Ни одна женщина не имела права делать этот выбор за него.

Он опять вспомнил голые ножки Перл под кухонной стойкой. А потом – воскресное утро после своего ухода. Он проснулся в своей новой квартире, рядом с Майей, повернулся к ней и сказал с улыбкой: «Это официальное начало нашей оставшейся жизни». Сказал, не подумав про Перл, сбегающую по лестнице в пижаме, про то, как она входит в пустую темную кухню, а там некому спросить ее про сны. Вместо этого он зарылся лицом в мягкие огненно-рыжие волосы Майи, вдохнул ее новый, свежий запах, заговорил об ожидающем их счастье, о новой чудесной главе, в которой все будут ее любить, а она наполнит его жизнь новым смыслом.

Да, он ждал, что все будут счастливы – просто потому, что счастлив он сам.

За кого он себя принимал? За ГОСПОДА БОГА?

А Кэт? А Люк? Их Эдриан тоже оставлял – может быть, не в пустой кухне, но все равно причиняя им боль, вырываясь из их жизни. Какую жуткую, зияющую дыру оставил он после себя в их мирах? Почему он никогда их об этом не спрашивал? Почему молчали они сами?

«Ты просто дитя, Эдриан».

В процессе своего расставания с Кэролайн он не раз слышал от нее эти слова.

«Ты просто маленький мальчик».

«Ты живешь в мире, подстроенном под тебя».

«Ты считаешь, что правила писаны для других».

«Ты считаешь, что человек, говорящий правду, совершает зло».

«Ты свято веришь в собственную сказку».

В те месяцы Кэролайн много чего говорила ему своим низким спокойным голосом. Но он ее не слушал. Вместо этого он гладил Майю по волосам, держал ее руку, толковал ей про их будущего ребенка, торопился к ней с работы, встречался с ней в кино и в пабах, мечтал о своем блестящем будущем с Майей. Все прочее было посторонним шумом.

Он воображал себя безукоризненно разумным. Он отдал Кэролайн дом. Позволил ей самой определить условия опекунства над детьми. Больше года без звука оплачивал все счета. Ни разу не повысил голос, ни разу не обвинил кого-либо, кроме себя. Образцовое поведение!

Хотя что образцового в том, чтобы уйти от своих детей и от их матери, потому что ты запал на другую девушку?

На «Кингс-кросс» он пересел на Северную линию и поехал на «Энджел». Каждый его шаг сопровождался в мозгу болтанием голых ножек Перл.

Новый полупустой вагон, опять свободное место. Мысли вернулись к Кэролайн, к ее плохо оформленным мыслям о ребенке от Пола Уилсона. Эдриан попытался додумать их за нее. Представил себе ребенка, крепко-накрепко с ним связанного, но чужого. Еще одно личико за рождественским столом, еще один голосок, произносящий «папа». Эта мысль его рассердила. Подумалось про Перл, спускающуюся завтракать в пижаме, про Пола Уилсона, спрашивающего, что ей приснилось, про Пола Уилсона с младенцем на руках – новым братиком или сестричкой Перл. От этой несправедливости Эдриана насквозь прошило молнией свирепого гнева.

Он ждал от своей семьи, что она будет осчастливлена его планами как раз этого сорта. Что она примет в свое лоно Майю и их будущего ребенка. Предполагал, что жизнь продолжится своим чередом, что ни на чьей душе не появится царапин.

Еще один человек, которого надо любить.

Поезд доехал до станции «Энджел». Эдриан, пошатываясь, вышел на платформу. Высокий эскалатор потащил его на Аппер-стрит. Когда до дома оставалось уже недалеко, Эдриан перешел на бег. Воздух был влажный, серый, потная рубашка прилипала к телу. Сердце стучало где-то в районе кадыка. На бегу Эдриан крикнул в телефон, обращаясь к Кэролайн:

– Я уже здесь! Буду через пять минут. Пусть Отис не ложится. Пусть никто не ложится.

Он взбежал на крыльцо, перепрыгивая через две ступеньки, и заколотил по кнопке звонка кулаком. Люк открыл дверь и посторонился, пропуская отца в дом.

– Все внизу? – спросил Эдриан.

Люк кивнул, и Эдриан ринулся вниз, чуть не сломав себе шею, когда навстречу ему бросились обе собачонки: любопытно же, кого там принесла нелегкая! Семья собралась в кухне. Кэролайн стояла над конфоркой, помешивая в кастрюльке горячий шоколад. Кэт и Перл сидели рядышком на барных табуретах у стойки, Отис – на диване, рядом с прикорнувшим Бью. Люк спустился следом за Эдрианом и встал рядом с Кэт.

Эдриан обвел их всех взглядом. Ему хотелось столько всего сказать, что не хватило бы и часа, но он промолвил только: «Простите меня». Положил руку на грудь, чтобы поймать сердце, если оно выпрыгнет наружу, нащупал холодеющий на рубашке пот и повторил:

– Честно, простите!

И неожиданно расплакался.

44

Люк стоял, прижавшись спиной к стене и заложив за спину руки, как будто неподалеку находился псих с заряженным дробовиком. Он опасливо поглядывал на членов своей семьи, участвовавших в нижеследующей сцене: Перл обнимала отца, Кэролайн хлопала его по спине, Кэт совала ему стакан с водой, Отис таращился на все действо с дивана. Люк не знал, что будет дальше. Несколько часов тому назад он сознался, что незнакомая женщина сообщила ему о любви Майи к другому мужчине. А теперь его отец стоял в пяти футах от него и со слезами откровенничал о встрече с другой незнакомой женщиной в пабе в центре Лондона. Где-то посередине между этими двумя встречами застряла, как опасался Люк, правда о нем и Майе. Вдруг она раскроется? Вдруг сейчас все поймут, что в случившемся виноват он? Что он украл у отца любовь Майи. Что его неспособность поставить точку в отношениях с Шарлоттой побудила ту забрасывать Майю мерзкими письмами? Что он – двуличный слабак, под стать своему папаше? Дыхание стало обжигающе горячим. Сердце молотило о грудную клетку. Люк ждал, что еще скажет отец, ждал справедливого возмездия, как ждут десерта.


Отис со страхом и с ужасом наблюдал с дивана драматическое явление отца. Что рассказала ему эта женщина? Это все он виноват. Он знал, что вина лежит на нем. Все он! А теперь это вылезет наружу. Он вспоминал последний день, когда их оставили с Майей и они с Бью принялись ей грубить. Вспоминал, как застал Майю в маминой комнате, где она перебирала ее платья. Майя была такой сконфуженной, когда говорила, что пыталась что-то понять! Ему бы ответить ей по-другому, попробовать ей помочь. Он снова и снова, день за днем проигрывал все это в голове: представлял, как садится с ней на мамину кровать, спрашивает, как она себя чувствует. Вряд ли она созналась бы ему, что влюблена в другого, но, может, ей бы хоть немного полегчало. А он вместо этого поднялся к себе и вступил в чате скайпа в злобный диалог с Кэт. Наговорил того, чего на самом деле не думал. Забыв, что не выключил скайп на компьютере внизу. Совсем скоро после этого Майи не стало.

Отис наблюдал, как Кэт подает отцу воду. Она смотрела на Эдриана странным взглядом, как будто была напугана не меньше его, Отиса.

Он никому не говорил про ту свою оплошность со скайпом, только Шарлотте. Странно, как они с Шарлоттой подружились. Через пару недель после гибели Майи она спросила его в Фейсбуке, как дела, написала, что желает ему удачи, потому что знает от Кэт, что ему худо, и что всегда готова с ним поболтать. Он был горд таким другом. Она такая хорошенькая, а главное, она – подружка Люка. Это сильнее связывало Отиса с братом. Отис много писал Шарлотте, расписывал свои чувства, ненависть к самому себе, свою уязвимость и намерение наложить на себя руки. Никаких рук он, конечно, на себя не наложил, потому что трус.

Потом вмешалась Кэт, и необходимость в Шарлотте отпала; их переписка прервалась. А потом взрыв в семье – история с письмами, и Отису опять сильно поплохело. Он их не писал, но вроде как знал, кто этим занимался. И вообще участвовал во всей этой дурно пахнущей истории. Шарлотта написала ему: что ты, Отис, ты ни при чем. И письма ни при чем. Я, мол, знаю, в чем дело. Знаю причину ее смерти. Откровенничать он-лайн она не пожелала, а встретилась с ним как-то утром у станции метро и поведала, что Майя была влюблена в другого. В того, с кем не могла быть, о ком никому не могла рассказать. Вот поэтому она напилась вдрызг и бросилась под автобус.

Сначала это показалось Отису бессмыслицей. Он долго сидел на скамейке у станции метро и пытался хоть что-то сообразить. И так от этого устал, что страшно обозлился. Приспичило же его папаше бросить всю семью ради женщины, которая его даже не любила! Уж если ты вознамерился подложить такую свинью всем любящим тебя людям, то будь, по крайней мере, уверен, что это у тебя НАВСЕГДА!

И вот теперь его отец рыдал у них на кухне, и никто не знал, что он сейчас скажет, кроме Отиса, который знал – знал, и все! – что сейчас все вылезет наружу. Все! И только по его вине.


Кэт дала отцу стакан воды и отшатнулась от него, как от радиоактивного. Он истерически рыдал, чем доводил ее до исступления. Даже на похоронах Майи он так не убивался. Перл не выпускала отца из крепких объятий. Отис испуганно таращился на них с дивана, Люк словно приклеился к стене, следя за отцом прищуренными глазами. А Эдриан пока что ничего не говорил, слезы мешали.

Кэт хотелось уйти куда глаза глядят. Забрать куртку и сумку и сбежать. Куда угодно, лишь бы подальше отсюда. Для нее было очевидно: кто бы ни была эта чертова женщина с телефоном и разноцветными глазами, она поведала отцу что-то разоблачительное, невероятно его опечалившее. Кэт подозревала, что это связано с ней. С ее поступком.

С убийством Майи.

Потому что именно это Кэт и совершила. Она ее убила, как если бы зашла ей за спину на Чаринг-Кросс-роуд и подтолкнула. Последний год и четыре месяца Кэт была сама не своя. Она считала себя убийцей. Глядясь в зеркало, она видела убийцу. Слыша свое имя, она слышала имя убийцы. Когда на нее обращали внимание на улице, когда встречались с ней глазами дольше, чем на секунду, ей казалось, что это от мысли: посмотрите, вот убийца!

Она, как зверек, пряталась от мира в норе, в семье Кэролайн. И ела не в себя. С того момента, когда она отправила Майе первое письмо в 2010 году, Кэт ждала такой развязки. Она помнила бурный прилив адреналина при нажатии кнопки «отправить», чувство, что сейчас все изменится, изменится раз и навсегда. Но шли дни, а ничего не происходило. Ни ответа, ни обвинений, ни последствий. Тогда она послала новое письмо. И еще. И еще. Чувство власти и контроля действовало на нее, как наркотик. Безнаказанность внушала ей эйфорию. С болезненным любопытством она наблюдала, как Майя становится все меньше и меньше, все тише и тише, все больше перестает быть такой, какой была раньше. И так до последних каникул в Суффолке, когда Майя, можно сказать, почти перестала существовать. Кэт видела отчужденность между Майей и своим отцом, холод в ее глазах и думала: «Она может уйти с минуты на минуту, теперь это дело времени».

После возвращения Кэт послала еще одно письмо просто для верности, чтобы отвесить Майе последний пинок, подтолкнуть ее к выходу. А она пошла и убилась. Так счастливый конец, о котором мечтала Кэт, – когда Майя уйдет, отец вернется к Кэролайн и все станет по-прежнему, пусть не совсем так, как полагается, но Кэт привыкла чувствовать себя счастливой и в таком положении, – вырвали у нее из-под ног. Вместо безымянной героини-победительницы, спасшей семью от недопустимых компромиссов тройственности, она превратилась в отвратительного монстра.

Тем временем отец начал приходить в себя. Она услышала, что он ровнее дышит, и рискнула посмотреть в его сторону. Он уже начал говорить. Она затаила дыхание, сжала кулаки и превратилась в слух.

45

Эдриан поставил стакан с водой и промокнул глаза поданным Кэролайн бумажным полотенцем. Он не ожидал, что волна чувств ударит его по голове, как тяжелая лопата, когда он увидит в кухне всю семью, собравшуюся в одном месте, в полной безопасности. Когда слезы иссякли, зрение прояснилось, он разглядел у них в глазах страх.

Он пересек кухню и уселся рядом с Отисом.

– Ну, что у тебя было за приключение?

Отис недовольно хмыкнул.

– Разве это приключение?

– Неважно. Теперь все хорошо?

Сын пожал плечами.

– Я немного устал.

– Могу себе представить. – Эдриан придвинулся к Отису с намерением его обнять, но сын от его прикосновения словно одеревенел. Эдриан обнаружил, что на него устремлены все взгляды. Он прочитал в них странную настороженность.

Он улыбнулся. Сейчас ему хотелось одного: чтобы всем стало хорошо.

– Слушайте, – начал он, оглядывая своих детей. – То, что я сегодня услышал, все меняет. Майя не покончила с собой. – Он опять оглядел их и увидел приподнятые головы, уже не потупленные взоры. – Эта женщина, Эбби, была последней, кто видел Майю живой. Эбби провела с ней час в пабе за беседой. Обо всем. Она мне все поведала, теперь я все знаю. Дело было не в неспособности родить, письма тоже ни при чем. Она не специально выскочила на мостовую перед самым автобусом. Она оступилась и упала. Потому что была пьяна. А пьяна она была потому, что боялась возвращаться домой. Боялась вернуться и сказать, что больше меня не любит и решила от меня уйти.

– Так письма ни при чем? – спросила Кэт с перекошенным от страха лицом.

Эдриан вздохнул. Всему этому пора было положить конец. Всему! Никто не виноват, кроме него.

– Нет, – осторожно ответил он. – По словам Эбби, Майя не принимала письма всерьез. И ни к кому в семье не испытывала недобрых чувств. Все случилось только из-за меня. – Он говорил это, глядя на Кэт, чтобы заставить ее не отводить взгляд. – Все-все. Все остальные ни при чем. Совсем!

Кэт всхлипнула, и так громко, что Перл даже вздрогнула. Эдриан почувствовал, как Отис перестал напрягаться. В следующую секунду средний сын обхватил отца руками, зарылся головой ему под мышку и дополнительно вымочил слезами его и без того мокрую от пота рубашку. От сыновней откровенности сердце Эдриана гордо забилось. Он уже забыл, когда этот мальчик в последний раз обнимал его. Немного погодя Отис отстранился и уставился на отца полными слез глазами. Вытерев слезы кулаками, он сказал:

– Я тебя люблю, папа.

Кэт, заливаясь слезами, шагнула к отцу и брату.

– Папа, – начала она, – эти письма… эти письма…

– Мы больше не обсуждаем письма, – твердо, безапелляционно сказал Эдриан.

Люк, по-прежнему не отрываясь от стены, с отчаянием смотрел на него через комнату. Видя в глазах старшего сына ужас, Эдриан адресовал следующие слова ему:

– Давайте раз и навсегда закроем эту тему. Мы сделаем вот что: будем винить во всем меня. Случившееся с Майей – моя вина. Во всех ваших переживаниях, во всех ваши дурных чувствах виноват я. Все ваши дурные поступки совершены тоже из-за меня. Хорошо?

Никто ничего не ответил.

– Хорошо? – повторил Эдриан.

Все послушно закивали.

– Все начинаем сначала, да?

Снова кивки.

– Простите меня… – Он протянул руку Кэролайн, та взяла его ладонь и неуверенно ее пожала. – Простите за то, что я всю жизнь ставил на первое место самого себя. Просто я всегда считал, что если буду «хорошим парнем», то люди будут за меня рады, что бы я ни решил сделать. Мать всегда мне твердила: «Главное – это твое счастье, дорогой, остальное неважно». Но она не научила меня, что счастье должно зависеть от счастья людей, которых я люблю. А теперь я хочу, чтобы вы решили, как мне быть. – Он погладил Отиса по голове и улыбнулся Перл. – Пусть каждый напишет мне по письму – от всего сердца, без утайки, пусть скажет, каким мне быть. Пускай это будет как угодно глупо, лишь бы от души. Например, – он улыбнулся Люку, – вам хочется, чтобы я стал иначе одеваться. Или, – взгляд на Перл, – научился кататься на коньках. Или принял обет безбрачия. – Он сжал руку Кэролайн. – Все, что вам придет в голову! А я постараюсь все это выполнить.

Бью проснулся и обвел всех испуганным взглядом.

– Что?.. – пролепетал он. – Что происходит?

Эдриан с улыбкой посмотрел на младшего сына.

– Так, беседуем. О том, чего мы все хотим от папы, чтобы снова стать счастливыми.

– Ты возвращаешься домой? Будешь жить здесь?

Эдриан усмехнулся.

– Вот этого я не знаю. Но я сделаю все, чего любой из вас от меня захочет.

Бью кивнул.

– Ладно. – Он зевнул, потом посмотрел на Эдриана своими огромными глазищами. – Можешь отнести меня в кроватку?

Эдриан чуть было не ответил: «Нет-нет, ты уже слишком большой и тяжелый для этого», но вовремя спохватился, вспомнив все вечера, когда малыша Бью можно было относить в постель, а Эдриан вместо этого смотрел телевизор в квартире в двух милях отсюда с другой женщиной.

Он встал, оглянулся и скомандовал:

– Ладно, малышня, прыгай!

Бью обхватил руками его шею, ногами – поясницу, поместил подбородок у него на плече и сказал:

– Всем спокойной ночи.

И Эдриан потащил этого гиганта, самого высокого и тяжелого в группе, наверх, приволок на верхний этаж и, как пушинку, опустил в кровать. Потом переодел его в пижаму, поцеловал в щеку, укрыл одеялом.

– Спокойной ночи, сынок. До завтра. – И добавил тихо, так, чтобы Бью не услышал: – Надеюсь, что и до послезавтра, и далее со всеми остановками.

46

На следующее утро Эдриан услышал стук в свою входную дверь. Он решил, что это посылка или местный политик, но увидел на пороге красивую блондинку.

– Кэрри? – Он оценил ее точеную фигуру, теплый взгляд, обшарпанный красный автомобиль, мигавший «аварийкой» во втором ряду. – Хочешь войти?

– Нет. – Она указала на свою машину. – Ужасно тороплюсь. Я просто… Дети… Они написали тебе письма. Вот, держи. – Она полезла в сумку. – Получай. От Кэт, от Перл, от Люка, от Бью. Отис еще писал, когда я уходила. – Она пожала плечами.

Эдриан взял у нее письма и улыбнулся.

– Спасибо.

Кэролайн оглянулась на машину, потом опять взглянула на Эдриана.

– Слушай, нам надо поговорить. Вдвоем. Что ты делаешь сегодня вечером?

– Ничего, – сознался он.

– Выпьем где-нибудь? Может быть, в «Альбионе»? В семь тридцать.

Эдриан неуверенно улыбнулся. Он терялся в догадках, что Кэролайн собралась ему сообщить. При этом он знал, что от этого зависит все его будущее.

– Конечно. Я приду.

На улице раздались гудки, и Кэролайн испуганно оглянулась.

– Я побежала, – сказала она. – До встречи.

Он смотрел, как она бежит к машине, виновато машет рукой водителю сзади, быстро пристегивается и трогается с места. Потом Эдриан отнес письма в квартиру и вскрыл их.


Дорогой отец,

во-первых, хочу сказать, что я тоже не без греха. Слишком долго я обвинял в своих недостатках тебя, и не зря, потому что у меня было чувство, что тебе все сходит с рук. Получалось, что правда была видна мне одному. Но нет, ты не виноват, что я никак ничем толком не займусь. Не твоя вина, что в моей жизни нет ничего важного, нет цели. Ты сделал все, что мог, оплатил мое образование, за что я очень тебе благодарен, тем более что ты больше ни за кого не платил. Знаю, вы с мамой прочили меня в премьер-министры. Ничего, я еще молодой. Надеюсь, времени у меня еще много и вы оба еще будете мной гордиться.

Что ты можешь сделать для меня теперь? Во-первых, я надеюсь на твое прощение. Ты, конечно, тоже хорош: оставил меня, Кэт и маму в Хоу, когда был всем нам так нужен. Но раз мама может тебя простить, то я буду вести себя по-взрослому и тоже попробую тебя простить. Я четырнадцать лет ждал, пока ты попросишь прощения, и вот ты это сделал. Теперь, надеюсь, только вперед и ввысь!

Еще я думаю, что тебе пора съехать с этой квартиры. Тебе всего 48 лет, но после смерти Майи ты постарел лет на десять. Тебе нужно все начать сначала. Ты же архитектор, тебе ли жить в такой конуре, без света, в тесноте? Это место тянет тебя вниз.

Мне также нужно, чтобы ты больше не заводил детей. Серьезно. Ты всегда говорил, что это будет «еще один человек, которого мы будем любить». Я не согласен. По-моему, это был бы еще один человек, который крал бы тебя у нас, особенно у младших. Не делай этого. У тебя пятеро совершенно замечательных детей. Хватит с тебя, уймись. Проехали.

А главное, я хочу, чтобы мы попробовали стать друзьями, а не толкались в доме, как два избалованных пацана.

Я очень тебя люблю, пап. Рад, что появился шанс начать все с чистого листа.

Всегда твойЛюк.

Дорогой отец,

знаю, ты не велел говорить о письмах. Но я должна. Если я о них не заговорю, то угожу в психушку. Наверное, ты уже и так все знаешь. Наверное, та женщина в пабе все тебе рассказала, потому что Майя все ей выложила. Я посмотрела нашу в Отисом беседу в скайпе. Гордиться нечем. Ей оставалось только сложить два и два.

Отец, я прочла эти письма теперь, когда прошло столько времени, и не могу поверить, что это моя работа. Они похожи на творчество сумасшедшей, злобной, свихнутой. У меня было впечатление, что внутри у меня живет чудовище. Я ненавидела себя. И до сих пор ненавижу. Честно, не могу поверить, что оказалась способна на такое.

Последние полтора года были сущей пыткой. Когда я услышала в автобусе, по дороге на работу, про Майю, меня вырвало. Я решила, что убила ее. Господи! Хотелось бы мне попробовать объяснить, что я чувствовала, почему делала это, но это слишком трудно.

Когда ты ушел от Кэролайн, я была страшно зла на тебя. Знал бы ты, как я старалась смириться с твоим уходом от мамы, от нас, как трудно было по-прежнему любить тебя после этого плевка мне в душу. Если бы не мама, у меня ничего не получилось бы. Она – само великодушие, сама мягкосердечность. Я брала с нее пример. Не могла дать волю своему гневу, щадя ее, поэтому постаралась стать частью твоей новой семьи. Я никогда не осуждала Кэролайн, наоборот, подружилась с ней. Я полюбила всех малышей, как свою стопроцентную родню. Я действовала по принципу: «Не можешь победить – примкни». И ТУТ ТЫ БЕРЕШЬ И УХОДИШЬ! Мне хотелось тебя убить!!! Я тебя ненавидела! Причем гораздо сильнее, чем когда ты бросил нас. А потом я познакомилась с Майей – такой милой, молодой и – НИКАКОЙ! Вот чего я никак не могла взять в толк. Понимаешь? Ты бросил Кэролайн ради ЭТОГО! Извини, я рассуждаю как последняя стерва. Я стерва и есть. Но я была не одинока. Никто не понимал, что происходит. Дети говорили мне то, чего не могли сказать тебе. Вот я и подумала, что хотя бы ради детей смогу заставить ее уйти. Я думала, что поступаю в общих интересах, ради истинного блага. Никто не знал, что я пишу эти письма, даже Отис.

Вряд ли я вправе просить тебя сделать что-то или быть таким или другим, могу разве что умолять тебя о прощении. Да, та женщина в пабе сказала, что Майя не покончила с собой, но откуда ей знать? Это навсегда останется со мной. Я хотела, чтобы она просто исчезла. Я была дурой. Это послужило уроком, я стала лучше. Просто надеюсь, что когда-нибудь ты сможешь посмотреть на меня так, как смотрел всегда, – как на самую чудесную девушку на свете. Но не стану тебя осуждать, если этого не случится.

Люблю тебя, папа. Пожалуйста, вернись домой.

Твоя Кэт.

Дорогой отец,

я еще не дописал свое письмо. Скоро я тебе его отдам.

С любовью,

Отис.

Дорогой папочка,

я хочу, чтобы ты снова был счастливым. Чтобы постригся. Чтобы встречался с мамой. Чтобы прогнал Пола Уилсона. Чтобы опять делал со мной уроки. Чтобы опять спал в спальне у мамы. Чтобы больше не покупал мне на день рождения коньки, а купил что-нибудь удивительное, а что – сам придумай. Хочу, чтобы у тебя опять был толстый животик. Я хочу жить в нормальной семье, как раньше. Хочу, чтобы ты ел со мной томатный суп с хлебом всегда, а не раз в неделю. Хочу, чтобы по утрам ты был внизу. Хочу всегда рассказывать тебе свои сны, пока совсем не вырасту и не перестану рассказывать папе свои сны.

Я тебя люблю,

Перл.

Дорогой папочка,

я хочу, чтобы ты вернулся домой. И щекотал мне пятки. Пожалуйста.

С любовью,

Бью

47

В этот раз, отправившись на встречу с Эдрианом в увитый плющом пивной дворик людного айлингтонского паба, Кэролайн не надела дешевый дождевик. Она нарядилась в стиле «Пол Уилсон»: в обтягивающее платье с глубоким вырезом. Светлые волосы были завязаны в тугой хвост, один глаз прикрывала бесхитростная челка. Кэролайн подвела глаза, в ушах были серебряные серьги, на ногах – сандалии. Ей можно было дать 28 лет.

При ее появлении Эдриан встал и поприветствовал ее так, как делал всегда: расцеловав в обе щеки. Но сейчас он вложил в это гораздо больше чувства.

– Отлично выглядишь! – похвалил он.

Она не возвратила комплимент. Вместо этого достала из сумочки телефон, включила, проверила, выключила и аккуратно положила на столик перед собой, рядом с солнечными очками.

В углу пивного дворика стоял огромный экран, показывавший Олимпиаду. Эдриан сел к нему спиной, чтобы ни на секунду не отвлекаться. Он налил Кэролайн вина из бутылки, стоявшей на столе, при этом у него подрагивала рука. Во взгляде Кэролайн читалось: «Ничего, понервничай немножко!»

– Как дети?

– Хорошо, – ответила она. – После вчерашней ночи обстановка несколько разрядилась. Отис вообще стал совсем другим.

– А Перл?

– Не знаю, – сказала Кэролайн, водя пальцем по дужке очков. – Молчит. Думаю, она подозревает, что Кэт имеет отношение к письмам. – Она вопросительно взглянула на Эдриана, он кивнул.

– Ты готова? – спросил он. – Рассказать?

Кэролайн нервно махнула рукой.

– Валяй.

И Эдриан все ей выложил: про чат в скайпе, про письма Кэт, про Люка и Майю. После этого, пристально глядя на Кэролайн, он спросил:

– Ну, как ты теперь относишься к Кэт?

Кэролайн передернула плечами.

– Даже не знаю, – начала она. – У меня противоречивые чувства. Но в основном грустные. Мне понятно, к чему она стремилась. Но она – ты уж не сердись – не самая яркая звезда в небе. Не очень зрелая для своего возраста. – Она пожала плечами. – Она поступала, как школьница: жестоко и по-дурацки.

– Знаешь, – сказал Эдриан, – вчера вечером я обсуждал это со Сьюзи, и она кое о чем мне напомнила. Я совсем забыл об этом происшествии. Когда Кэт была подростком, ее на неделю выгнали из школы за издевательство над одноклассницей.

Кэролайн приподняла брови.

– Да. Не то в двенадцать, не то в тринадцать лет. Как раз теперешний возраст Отиса. В середине четверти к ним пришла новенькая. Она всем понравилась. Мальчишки с нее глаз не сводили, девчонки скрипели зубами. Она стала вторгаться на территорию Кэт. Та сделала вид, что с ней дружит, а сама распространяла про нее гадкие слухи и всех настраивала против нее. Та девочка пожаловалась своей матери, а мать оказалась директрисой другой школы и хорошо знала, как поступать в таких случаях. Кончилось тем, что Кэт выгнали и заставили письменно просить у девочки прощения. Так, во всяком случае, мне все это виделось из твоей постели, за дюжину миль от места событий. – Он насмешливо приподнял бровь. – Я думал: девчонки есть девчонки. Мне не приходило в голову считать ее ужасной.

– А ты считаешь ее ужасной?

– Нет. – Эдриан вздохнул. – Конечно, нет. Я считаю ее одной из жертв огромного грузовика – ее папаши, подвинутого на серийных адюльтерах.

Они с Кэролайн переглянулись.

– Как ты думаешь, она останется жить у тебя? – спросил Эдриан.

– Она не заикалась о переезде. Думаю, пока останется.

– Тебя это не напрягает?

– Нет, нисколько. Ты же знаешь мое отношение к Кэт. Я люблю ее, как родную. К тому же без нее я как без рук. Поэтому… – Кэролайн напряженно, невесело улыбнулась и чокнулась бокалом с Эдрианом. – Выпьем за то, чтобы все улеглось. Чтобы все плохое осталось позади.

Сдержанно чокаясь с ней, Эдриан сухо улыбался.

Кэролайн снова наполнила оба бокала.

– Давай, – сказала она Эдриану. – Эстафетная палочка у тебя. Так выражаются психотерапевты: когда палочка у тебя, все остальные набирают в рот воды.

– Что ж, терпи.

Кэролайн смотрела на Эдриана в ожидании, а он чувствовал в душе какое-то размягчение, потом там надулся пузырь. Сквозь раскаленную лаву чувств пробивалась, как золотая птица феникс, некая мысль. Она набухала, грозя без спросу вылететь наружу, сорваться с его губ. «Ты – любовь всей моей жизни».

Он сглотнул, не доверяя больше самому себе, собственным чувствам. За последние сутки, посвященные самокопанию, у него родилась одна-единственная слепящая мысль: он – презренный болван! Он мысленно воспроизводил куски прожитой жизни, изучал как сторонний наблюдатель чуть ли не каждый ее ключевой эпизод и убеждался, что долго скакал по жизни, не соображая, зачем. Слепо, как мотылек, перелетал от одного пятна золотого света к другому. Когда свет мерк, он упархивал и начинал поиск нового золотого пятна.

Таким образом, многочасовой самоанализ привел Эдриана Вольфа к потрясающему умозаключению: он человек-мотылек.

Но как объяснить это Кэролайн? Он был далек от ответа. Поэтому он вздохнул, улыбнулся ей и выпалил:

– Я мотылек.

Она промолчала, только приподняла бровь и отпила вина.

– Я мотылек, – повторил он. – А нужно быть коровой.

Кэролайн прищурилась, глядя на него поверх бокала с вином.

– Да, коровой. Она не покидает луг, весь день пасется на травке. Не думает о траве у себя под копытами, о ромашках где-то сбоку, о том, что на лугу через дорогу может расти клевер. Жует себе травку и довольна: вкусно! А когда всю съест, ждет, пока вырастет новая. Потому что травка будет всегда. А может, и клевер.

Эдриан видел нетерпение во взгляде Кэролайн. Он терял ее.

Вздохнув, он потянулся к ней через стол.

– Прости за косноязычие. Я пытаюсь объяснить, что ушел от Сьюзи потому, что не мог ждать, пока снова отрастет трава. Увидел тебя – и…

– Я была вся в клевере.

– Да, вроде того.

– Выходит, на моем месте могла оказаться любая?

– У кого из нас эстафетная палочка?

– Наплевать на палочку! Ответь, вместо меня могла подвернуться любая? Главное, чтобы ярче сияла?

– Нет, – сказал Эдриан. – Нет. Ты… – Окошка для откровенности лучше этого было не придумать, но как она ее воспримет? Он набрал в легкие побольше воздуха, показал открытые ладони и выпалил: – Ты была любовью всей моей жизни!

Он следил по выражению ее глаз, как она переваривает это заявление, и пытался предугадать ее ответ. Сначала она как будто удивилась, потом ей стало приятно, а потом она взбеленилась.

– Ну и задница же ты!

– Она самая.

– Нет, серьезно. Ты самая долбаная задница на свете! Любовь всей жизни! – Она закатила глаза. – Если я была любовью всей твой дурацкой, никчемной жизни, зачем было сбегать к Майе? Только не оправдывайся, что тебе было не до ожидания, пока отрастет травка. – Она громко фыркнула и отпила еще вина.

Эдриан потратил прошлой ночью много времени на анализ дней и недель своего романа с Майей. Он вглядывался в них, изучал, как экспонаты в прозрачной витрине, заходил с разных углов. И, наконец, высмотрел главное: тот момент, когда в его глупой башке созрело решение влюбиться в другую.

– Помнишь, – заговорил он, – лето после того, как тебе исполнилось сорок? Я снял для нас номер в парижском отеле.

Кэролайн опять закатила глаза и застонала.

– Господи, только не это! Опять ты за старое?

– Пожалуйста, выслушай. Дело было не в том, что ты не захотела ехать. Не в том, что решила не оставлять Бью. Даже не в том, что ты назвала мой поступок совершенно необдуманным. Теперь я понимаю, что действительно сглупил тогда. Ты кормила ребенка грудью, ужасно устала, миллион раз повторяла, что тебе не до празднования. Но в тот понедельник я прихожу на работу, а там Майя, и она спрашивает: «Ну, как Париж?» Она же знала про мой план, как и все остальные в бюро. Я отвечаю: «Мы не поехали». Она изменилась в лице. Я видел, что ей за меня обидно. Она ничего не сказала, «О!» – и все. И погладила меня по руке. Вот оно, Кэролайн! В тот самый момент она превратилась для меня из умненькой молодой сотрудницы в ответ на все мои горести. Потому что я, задница этакая, решил, что человек, которому так за меня больно, никогда меня не обидит.

– Я-то чем тебя обижала? – удивилась Кэролайн.

– Я боялся, что ты от меня уйдешь.

– Не смеши меня!

– Серьезно. Я боялся именно этого: твоего ухода.

– На каком основании?

– Оснований было много, но главное то, что мы были слишком разными.

– Что?!

– Мы были слишком разными, – повторил он. – Ты была умнее меня, красивее, я уступал тебе как родитель, вообще как человек. Я не смог купить твое обожание внезапным туром в Париж, и у меня иссякли идеи. Я уже не знал, как тебя удержать. Потому и ушел.

Кэролайн жадно смотрела на него.

– Ты хоть понимаешь, что сейчас сморозил самую отъявленную глупость из всего того, что кто-нибудь когда-нибудь говорил на этой планете?

– Я здесь не для того, чтобы убедить тебя в превосходстве моего интеллекта, Кэролайн. Ты спросила, почему я ушел, я пытаюсь объяснить. Согласен, из сегодняшнего дня это смотрится глупо, но тогда в этом был смысл. От Сьюзи я ушел, потому что разлюбил ее, а от тебя – потому что решил, что ты разлюбила меня. Что ты уже выключила свет.

– Мы возвращаемся к мотылькам?

– Да, к мотылькам.

Кэролайн вздохнула и окинула Эдриана холодным взглядом.

– Это страшно мило – все эти мотыльки и коровки на клеверном лугу. Но что может быть важнее детей, Эдриан? Какое может быть оправдание, если говорить о них?

– Никакого. Конечно, никакого. Одно могу сказать: я искренне думал… Нет, это неправильное слово, потому что мыслями это не назовешь… Скажем так: я искренне полагал, что раз у детей есть их дом и их мать, то они не станут скучать по мне. Все равно ведь меня никогда не было с ними рядом.

– Ерунда, ты был рядом все время.

– Но не так, как ты. Примерно так я думал. Главное, что никуда не делись константы: их дом, их школа…

– Жалкие отговорки, Эдриан!

– Знаю, это звучит жалко. В том-то и дело, что ни с чем из того, что ты можешь мне сказать о моем поведении или о моих… моих мотивах в последние несколько лет, я не могу поспорить. Когда я смотрю на себя объективно, без помрачений влюбленности или траура, мне трудно поверить, что я принимал такие решения. Что так поступал. Что мог бросить ребенка.

– Целых пятерых детей, Эдриан!

– Да-да, целых пятерых…

– Ты прочитал письма?

– КОНЕЧНО, прочитал!

– И что?

– Это поразительно!

– Что они написали?

– Ты не читала?

– Конечно, нет.

– Даже письмецо Бью?

– Даже письмецо Бью. – Она взглянула на него. – Там что-то интересное?

– Перл хочет, чтобы я проявлял больше воображения при выборе подарков на ее дни рождения. Люк хочет со мной дружить. Кэт просит ее простить. А Бью – щекотать ему пятки. А еще… – Эдриан с улыбкой вернул взгляд Кэролайн. – Еще он хочет, чтобы я переехал жить домой. Перл тоже.

Вместо ответа Кэролайн поставила себе на колени сумочку и достала оттуда письмо.

– Держи. – Она подвинула письмо ему. – От Отиса.

– Прочесть?

– Почему бы нет?

Эдриан открыл конверт и вынул набранное на компьютере письмо.


Дорогой отец,

даже не знаю, что сказать. Я всю ночь и весь день пытался что-то написать, но выходит плохо. Во-первых, прости, что я отвратительно себя вел с Майей. То, что было написано в скайпе, – на самом деле я так не думал. Это так, переписка с Кэт. Это нас с ней сближало. Я не ненавидел Майю. На самом деле я считал ее хорошей. Теперь мне ее недостает.

После смерти Майи я себя возненавидел. Я себя презирал. Но, думаю, лучше ненавидеть себя, чем тебя. Потому что ты лучший в мире папа. Знаю, я не очень-то это показываю. Но я такой. Трудно быть средним ребенком. Старшим тоже трудно. А я и то, и другое. Иногда я сам не знаю, кто я такой.

Я пытаюсь представить, чего бы мне от тебя хотелось, но не получается. Наверное, мне хочется, чтобы ты просто был собой. Потому что ты хороший. Щедрый. Тебя все любят. Мне бы хотелось походить на тебя, когда я вырасту. Только я выберу одну женщину, женюсь на ней и с ней останусь. Мне не очень нравятся перемены. Мне нравится, чтобы все оставалось прежним. К твоему уходу я долго привыкал, но в конце концов привык. Наверное, в этом я не такой, как ты. Ты явно любишь перемены.

Все равно мне не нравится это письмо. В нем мало чего есть. Может быть, я не особенно нахожу, что сказать. Вот только мне жаль, если я тебя подводил. Теперь я буду больше стараться. Во всем. В школе и дома. Может быть, если я смогу стать лучше, то тебе захочется вернуться жить к нам.

Я тебя люблю, папа. Ты самый лучший.

Отис.

Эдриан передал письмо Кэролайн и смахнул сползшую на нос слезу. Кэролайн смотрела на него вопросительно.

– Прочти, – попросил он.

Она взяла письмо, продолжая смотреть ему в глаза. Потом перевела взгляд на письмо. Эдриан наблюдал, как она читает, подперев подбородок сплетенными пальцами. Читая, она дрожала от наплыва чувств, повисшая на ресницах слезинка упала на тыльную сторону ладони, Кэролайн нетерпеливо стряхнула ее.

Их мальчик.

Дочитав письмо, она сложила его, убрала в конверт и отдала Эдриану. Он поймал ее руку за кончики пальцев.

– Годится?

– Годится, – ответила она.

– Знаешь, он прав. Мне тоже надо было выбрать одну женщину и оставаться с ней.

– В другом он тоже прав: тебе подавай перемены.

Эдриан вздохнул.

– Знаешь ли, я стал староват для перемен. – И он провел пальцем по ладони Кэролайн.

Она не выдергивала руку, а, глядя ему в глаза, ждала, чтобы он кончил говорить. Но он уже сказал все, что мог. Он взял ее другую руку. Почти минуту оба молчали. Неподалеку, на огромном экране, китайская пловчиха побеждала в заплыве. Вокруг молодые гладкокожие хипстеры из лондонского района N1 болтали о важных для них вещах, о своем непостижимом мире массмедиа, помолвок, клубов, съемных квартир и разбитых сердец. Главным в их мире были перемены, новое золотое свечение, переход на новые луга. Затесавшиеся в их толпу Эдриан и Кэролайн оставили за плечами уже половину жизни, если не больше, у них набралось пятеро детей, две карьеры, три дома, две собаки, одна кошка, мертвая жена, между ними застрял свеженький бойфренд.

Но пока они смотрели с переплетенными на столе руками друг на друга, пока изучали знакомые черты, читали в глазах друг у друга немые послания, невидимка-коридорный явился за их багажом. Казалось, они сейчас шагнут в новую жизнь, прихватив только ручную кладь.

– Ты мне очень нравишься, – признался Эдриан, поднося руку Кэролайн к губам.

– Ну и дурак! – со смехом ответила она, по-прежнему глядя ему в глаза.

– Идем домой?

– Да, – согласилась Кэролайн.

Эпилог

Лондонский воздух все еще был пропитан энергией, как стойким ароматом духов. Олимпиада завершилась, но задержалась ее атмосфера. Шагая от своей пустой квартиры по улочкам Северного Лондона в направлении Хайгейт-роуд, Эдриан чувствовал тепло недавнего столпотворения, ощущал связи, выросшие за недели совместного оцепенения перед телеэкранами, сопровождавшегося всплесками национальной гордости. Он знал, что это ненадолго, но сейчас это лишний раз будило в нем чувство слияния с миром.

Ящик, который он нес, был гораздо тяжелее, чем он подумал, когда впервые поднял его двадцать минут назад, поэтому приходилось на ходу менять руки. При этом содержимое ящика перемещалось внутри и негромко жаловалось на тряску. На полпути Эдриан был вынужден присесть, чтобы перевести дух. Поставив ящик рядом с собой, он заглянул через дырочки внутрь.

– Как ты там, моя девочка? – спросил он напуганную кошку.

Билли в ответ мяукнула, он просунул в дырочки пальцы и пощекотал ей нос.

– Мы уже почти дошли. Осталось чуть-чуть.

Он достал из рюкзака бутылку с водой, утолил жажду и продолжил путь.

Квартира, куда он шел, располагалась, как и его, в перестроенном викторианском доме. Он позвонил в дверь и пригладил свежеподстриженные волосы.

Дверь открылась, перед ним предстала она.

– Здравствуйте! – сказала она. – Входите.

Она поприветствовала его поцелуями в обе щеки, щекотнув ему лицо своими золотыми волосами, обдав запахом своих духов. Он последовал за ней в гостиную со свободной планировкой – старомодную, богемную, аккуратную, чистенькую; обстановку для нее подбирали в хороших антикварных лавках и на аукционе eBay. Мужчина по имени Мэтью работал за столиком в углу на компьютере Apple Mac. Он был одет во все цветастое, облегающее, как нравилось одеваться Люку; у его локтя лежал смартфон со вставленным в ухо наушником. При виде Эдриана Мэтью вынул наушник, встал и улыбнулся.

– Новая встреча! – Он крепко пожал Эдриану руку. – Прошу прощения за прошлый раз. Это она виновата! – Он указал на улыбавшуюся у него за спиной Эбби. – Кто это у нас тут? – Он опустился на колени и заглянул через дырочки в ящик с кошкой. – Привет! Ты – прелесть!

Эдриан открыл дверцу. Билли вышла с превеликой осторожностью, думая, куда ставить лапку за лапкой, со смесью страха и любопытства на мордочке.

Мэтью предложил Эдриану чаю, Эдриан довольствовался стаканом воды.

– Добро пожаловать в новый дом! – обратилась Эбби к кошке, присев на корточки. Кошка как будто узнала ее и охотно поприветствовала, потеревшись мордочкой об ее руки.

– Итак, – Эбби подняла глаза на Эдриана, – вы переезжаете?

– Да, прямо сегодня. Я бы сделал это раньше, но сначала надо было решить одну проблему… – Оба посмотрели на кошку. – Но теперь, благодаря вам…

– Нет, серьезно, я только рада. Для меня честь взять ее к себе. Прямо судьба, вам не кажется? – Эбби смотрела на него, он на нее, как всегда, с таким чувством, будто его ударили под дых. Он невольно оценивал ее, и оценка была высочайшая. На Эбби была кремовая кофточка, из-под которой просвечивал бюстгальтер, на тонкой талии – узкий шифоновый кушак, тесные синие джинсы, открытые желтые шлепанцы. Ногти на ногах были покрыты бледно-розовым лаком. В ее взгляде читался откровенный интерес к Эдриану. Не как к без пяти минут старикашке, не как к чьему-то папаше, не как к неизлечимому идиоту или к старому болвану. Нет, она смотрела на него как на мужчину. А он в ответ пялился на ее бюстгальтер, плохо скрывавший молодую загорелую грудь.

– Мне нравится ваша прическа, – сказала Эбби, выпрямляясь и засовывая руки в карманы джинсов.

Эдриан прикоснулся к своим волосам и густо покраснел.

– Это идея дочери. Это тоже. – Он похлопал себя по животу, вырисовывавшемуся над ремнем брюк, купленных по настоянию Люка на распродаже в Reiss на прошлой неделе.

– Хорошо выглядите, – похвалила Эбби.

– Для своего возраста.

– Нет, сами по себе. По сравнению с полумертвым от горя субъектом полугодовой давности.

– Спасибо, – сказал Эдриан. – Пришлось проделать немалый путь.

– Теперь это в прошлом?

– Это никогда не уйдет в прошлое. Призрак Майи никуда не делся. Шрамы на своем месте. А еще Кэт[8]. Не эта. – Он указал на Билли, с интересом нюхавшую плинтусы – МОЯ Кэт. Она по-прежнему мучается, что и понятно. Посещает психотерапевта. Пытается докопаться до корней всей этой истории. Но на это нужно время. И множество мостиков. Но в целом… – Он пожал плечами. – Да, путешествие завершено. Я снова дома.

– Вы счастливы?

Вопрос вызвал у Эдриана улыбку.

– Да. По-настоящему счастлив. Не верится, что когда-то думал, будто могу быть счастливее где-то еще. Чем там. Чем с ними. Ну, вы понимаете.

Мэтью принес стакан воды Эдриану и две чашки чаю – себе и Эбби. Но Эдриан не стал пить воду. Все было кончено. Наступил завершающий этап превращения. Ему уже хотелось домой. Он взглянул напоследок на кошку и ласково улыбнулся ей.

– Пока, Билли. – Он присел, чтобы ее погладить. – Надеюсь, здесь ты будешь счастлива.

– Будет, не сомневайтесь, – произнесла Эбби, не спуская с него свой опустошающий взгляд. – Уж мы постараемся.

Эдриан мог бы влюбить ее в себя. Для этого потребовалась бы сущая мелочь: немного спиртного, очаровательная самоирония. Еще тогда, в марте, он почувствовал, как на это работает химия их взаимного притяжения.

Но, сфотографировав Эбби взглядом, он сохранил изображение глубоко у себя внутри. Так он будет поступать и впредь, слыша лесть чужих красавиц, видя их многозначительные взгляды, – впитывать впечатления и отправлять их на дно своей души. Пусть хранятся там как сувениры, как напоминания о том, что некогда он был способен выбирать жизненный путь, поддаваясь на ухищрения и прихоти красивых женщин. Превращение состоялось, он нашел свой камень преткновения.

Он крепко поцеловал Эбби в обе щеки, вдыхая ее незнакомый, кружащий голову аромат, провел напоследок драгоценное мгновение в ее золотой ауре и ушел. Дверь за Эдрианом закрылась, память о слабом человеке, которым он раньше был, растаяла.

Он свернул за угол и зашагал домой.

Примечания

1

Сокращение от Александра-палас, культурно-развлекательного центра викторианской эпохи с катком. (Прим. перев.)

2

Совершенно неуместно (англ. совр. сленг).

3

Hot – горячая (англ.).

4

Известный британский киноактер. (Прим. перев.)

5

Одинокий голос (англ).

6

От mashroom (англ.) – гриб.

7

Персонаж романа Ч. Диккенса «Большие надежды». (Прим. перев.)

8

Cat – кошка (англ.).


Купить книгу "Третья жена" Джуэлл Лайза

home | my bookshelf | | Третья жена |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 105
Средний рейтинг 4.3 из 5



Оцените эту книгу