Book: Десантники



п. литов и,сальников

ДЕСАНТНИКИ

лншштш

16В!С1Ь

ОРДЕНА ТРУДОВОГО КРАСНОГО ЗНАМЕНИ ВОЕННОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО МИНИСТЕРСТВА ОБОРОНЫ СССР МОСКВА-1972

ГОЛОС МОСКВЫ


ИХ БЫЛО ТРИДЦАТЬ

Крепко сжав вытяжное кольцо парашюта, Алексей Лапин ринулся в темную пустоту.

Засвистел в ушах ветер, на секунду, как обычно, перехватило дыхание. Гул моторов сразу затерялся где-то в вышине.

— Три, четыре, пять...

Каждым нервом ощущалось стремительное падение на невидимую ночную землю, таящую опасность. Удачно ли их сбросили?

— Семь, восемь...

Досчитав до десяти, Алексей рвапул кольцо и почувствовал толчок — взметнулся и хлопнул, раскрываясь, парашют. Началось плавное снижение. Подтянув под себя лямки подвесной системы, Алексей уселся, как на качелях. Освободил от крепления автомат и вогнал в гнездо магазин. Расстегнул сумку, вставил запалы в гранаты.

При резком рывке мог не выдержать и оторваться вещевой мешок. Но на этот раз все было в порядке.

А как у остальных?

Где-то в непроглядном холодном пространстве опускалось сейчас больше тридцати парашютов — люди и ^шки с грузом. Первыми покинули самолет разведчики группы старшего сержанта Сергея Стогова, они уже наверняка приземлялись сейчас — один за другим... За ними последовали подрывники Захарова. Потом были сброшены шесть мешков. Последними оставили самолет радисты с командиром отряда лейтенантом Васильевым и разведчики, возглавляемые Лапиным.

Скоро земля, окутанная непроглядной мглой. Там чуткая, настораживающая тишина. Хлопки раскрывающихся парашютов, похожие на отдаленные разрывы зенитных снарядов, давно прекратились.

Белые «грибы» неслышно скользили вниз. Оставалась какая-нибудь сотня метров до земли, когда Алексей, до боли напрягая зрение, разглядел наконец, что садится на лес. Это плохо. Но зато хоть не на болотный зыбун... Не в реку.

С шуршанием пролетев между больно хлестнувшими ветками, Алексей вдруг опять ощутил толчок — парашют накрыл куполом вершину сосны. Ноги не доставали до земли. Недолго размышляя, Алексей резанул ножом по стропам и очутился на земле, едва не упав, но удержался и отпрыгнул в сторону — со взведенным затвором. Прислушался.

Кругом тихо, только слышно, как шелестит еще осыпающаяся, потревоженная его падением хвоя.

Огромные сосны наглухо закрывали начинавшее бледнеть небо.

Алексей перевел дыхание. Близкой опасности нет.

Попытался сорвать с дерева парашют, но одному это оказалось не под силу. Бесшумным шагом, ступая только на пятки, продвинулся немного вперед. Приглушенно ухнул совой.

Ответное уханье. Кто это? Андрей Темнов?..

...А когда на востоке совсем посветлело и темная завеса ночи поползла от Гомельского леса на запад, собрались все.

Только Глебова обнаружили на разлапистой сосне. Сломанная верхушка сосны лежала на земле. Рядом с ней валялся автомат. Сам Глебов висел на лямках в неловкой, безжизненной позе, с упавшей на грудь головой.

Бережно опустили его на траву. Лицо разведчика было залито кровью. Новенький коричневый костюм разорван.

Неужели еще одна нелепая потеря?

Только что в самолете над линией фронта осколком вражеской зенитки был убит радист Соловьев. И в тыл врага выброшены уже не тридцать, а только двадцать девять разведчиков.

Стоят они сейчас в молчании, окружив лежащего на траве Глебова... Жив ли?

Жив! Дышит. Отделался только ушибами.

Прояснились лица десантников. Суровые лица. Совсем не те, какие были еще час назад.

Немного времени прошло с той минуты, когда, готовые к посадке, лежали они на поляне своего полотняпого городка. И, уже притихшие, выстроились перед капитаном Воронцовым, начальником разведшколы.

Опытный разведчик, побывавший на оперативной работе в Испании, Франции и Германии, он учил будущих разведчиков уничтожать врага, его технику, нарушать коммуникации, устанавливать связь с населением. Немногословного, сурового капитана любили и ждали от него напутственных слов. Но он только сказал:

— Ни пуха вам, ни пера. А остальное — жизнь подскажет.

Эго была его любимая фраза: «Жизнь подскажет». Помолчав, он махнул рукой Васильеву:

— Действуйте, лейтенант.

И вот отряд уже в предрассветном незнакомом лесу. Рождается день двадцать седьмого августа...

Двадцать седьмое августа! Всего два месяца с небольшим как началась война с Германией. Но все больше на восток отодвигается огненная полоса фронта, обозначенная пламенем пожаров, артиллерийскими сполохами и разрывами трассирующих зенитных снарядов. Сегодняшней ночью она оставлена позади. И сюда, под Гомель, в этот глухой лес, отряд на три месяца выброшен уже как в глубокий вражеский тыл.

Здесь десантников ждет работа в необычных условиях. Для каждого из них это первое задание такого рода, хотя ош и не новички в военном деле, несмотря на свою молодость. Они действительно молоды! Только лейтенанту

Васильеву — двадцать восемь, всем остальным — по двадцать два и двадцать три. По званию — сержанты, трое — старшие сержанты, один — старшина. И все комсомольцы.

Отряд подбирал сам лейтенант.

Он знал, кого взять. Еще до разведывательной школы все получили боевую закалку в воздушнодесантной бригаде, когда штурмовали линию Маннергейма и освобождали Бессарабию.

И они тоже знают, что им предстоит... Наверное, поэтому все так посерьезнели, едва очутились в этом лесу. Здесь каждую секунду за спиной может оказаться враг.

Еще никто не может сказать, как точно выброшен отряд в заданном квадрате, помеченном на картах. И есть ли гитлеровцы в ближайших населенных пунктах. И сколько километров отсюда до реки Уть, где стоит мост — первый из тех, которые предстоит взорвать.

Про этот мост стало известно лишь накануне дня отправки. Взрыв его назначен командованием в ночь на третье сентября. Впереди семь суток! Времени достаточно. Но где же все-таки они находятся?

Нельзя терять ни мгновения!

Зарыли в землю парашюты, замаскировали листьями, хворостом. Одновременно искали мешки со взрывчаткой, с боеприпасами.

Одного не досчитались — с поездными минами.

Лейтенант приказал:

— Искать!

Но так и не нашли.

А надо уходить. Выброску десанта гитлеровцы, несомненно, засекли.

Как же быть? Жалко поездных мин — половииа взятого с собой запаса, по крайней мере — пять подорванных гитлеровских составов!

Васильев подал команду:

— Приготовиться к движению!

И, распределив между собой дополнительный груз мешков, десантники быстрым шагом стали удаляться от места высадки.

КАКАЯ ПОД НОГАМИ ЗЕМЛЯ...

Весь день шли густым сосновым бором, тщательно обходя открытые места, минуя даже небольшие поляны.

Когда высоко, поднялось солнце и теплые лучи его, проникнув сквозь чащу, осушили обильную росу, весь лес словно посветлел и ожил. Но даже этот, щедро залитый ярким солнцем, по-мирпому красочный, пестрый лес, с пением птиц, стуком неутомимого дятла, с еле уловимыми шорохами трав, этот самый безлюдный лес, который был сейчас для разведчиков и другом и верным убежищем, все-таки не казался мирным и безопасным... Алексей удив-лялся странному ощущению, с которым шагал он по золотому хвойному царству в окружении девственной природы. Как в довоенное время, лес встречал сейчас извечными своими звуками, красками и ароматами, привычными и милыми сердцу русского человека, — но в то же время все было иным, незнакомым и настораживающим, словно таящим какую-то неизбежную угрозу.

Это ощущение с каждым шагом усиливалось. То проплывал где-то в вышине басовитый вибрирующий гул — сначала постепенно нарастая, затем вдруг утихнув, — это пролетал чужой самолет. Или вдруг раздавался впереди одиночный выстрел — и тогда Васильев останавливал отряд и долго прислушивались десантники.

Даже хрустнувшая под ногой сухая валежина или внезапно вылетевшая из кустов птица держали нервы в постоянном напряжении.

В полдень, едва пересекли заросшую лесную дорогу и отошли от нее не более чем на полкилометра, услышали треск мотоциклов. С огромной скоростью проскочили где-то совсем рядом, за спиной, вражеские мотоциклисты. Потом глухо донеслись автоматные очереди. Васильев даже развернул отряд к бою. Но все стихло...

Укрывшись за толстыми стволами сосен, десантники чутко выжидали. Было ясно, что их уже ищут.

Васильев приказал командирам групп вынуть карты.

— До темноты пройдем вот сюда, — показал он.

Старшие сержанты согласились. Они стояли около командира, изучая свои километровки: двое в армейской форме, а двое в штатских костюмах — Стогов в сером, Лапин в синем.

Такой пестрый вид имел весь отряд. Половина людей в нем — подрывники и радисты, как положено, в защитного цвета гимнастерках, со знаками отличия в петлицах, в пилотках со звездочками, в сапогах. Но вторая половина — обе группы разведчиков во главе со Стоговым и

Q

с/

Лашшым — в костюмах: серых, синих, коричневых. И па йогах — полуботинки...

Конечно, такая одежда разведчикам кстати — им придется заходить в населенные пункты, не миновать встречи и с оккупантами...

Отряд снова вытягивается змейкой. Все устали — бессонная ночь, перелет, высадка, целый день в пути с тяжелым грузом на плечах. Но лейтенант жестом приказывает: «За мной!» — и движение продолжается.

Темнота застала их в мелколесье. От места высадки километров сорок. Васильев дал команду располагаться на ночевку. Костров разводить пельзя. Пришлось довольствоваться сухим пайком.

В полпочь, в урочпое время, отрядная радиостанция с позывпымп «Ландыш» впервые вышла в эфир. Коротким закодированным текстом лейтенант Васильев сообщил комапдоватио, что все в порядке.

Свежесть утра и обильная роса вынудили людей подняться с земли раньше, чем командир наметил общий подъем. Прохладпый воздух воровато забирался под одежду, напоминая о том, что пришла осень.

Лейтенант приказал старшине Романову собрать все оставшиеся продукты и подсчитать запасы. Получилось негусто.

— На один день, — доложил Костя.

Васильев нахмурился. Он догадывался об этом сам. Да п все знали, что продуктов у них мало. При сборах отряда пачпрод выделил десантникам и круги копченых колбас, и баночки со сгущенным молоком, и плитки шоколада, и пачки галет. Но разведчики почти от всего отказывались. Все решили: без продуктов не пропадем! Будут ведь по дороге селения, встретятся наши люди, значит, найдется и картошка, и мясо. А вот патронов к автоматам не достанешь! И брали их не по триста — четыреста штук, а по полторы — две тысячи.

Васильев приказал:

— Раздели, что есть, па две части.

— Есть, разделить, — ответил Костя Романов.

— Половину сейчас на завтрак, остальное раздай.

— Есть, раздать.

Вскоре Романов и его помощник Илья Громов пригласили всех к «столу». На траве были разложены для каж

дого десантпика по две галеты и по небольшому, граммов в пятьдесят, кусочку колбасы.

Илья Громов, бойкий широколицый паренек, работавший до армии помощником машиниста на железной дороге, а в армии попавший в повара, ухитрился как-то согреть воду.

И принимая кружки с горячим чаем, Алексей Лапин подумал: «Да, под ногами у нас теперь такая земля, на которой даже кусок хлеба добыть — уже боевая задача...»

ГРУППЫ РАЗОШЛИСЬ

Отряд находился в глубине Большого Гомельского леса. До Гомеля километров сорок. Отсюда группы разойдутся на выполнение самостоятельных заданий.

И командир перед каждой группой поставил копкрет-ную задачу.

Сергею Стогову предписывалось разведать состояние железной дороги за Гомельским шоссе, узнать, какие восстановительные работы ведут гитлеровцы на участке Но-вобелицы — Щорс.

Разведгруппа Алексея Лапина должна была .заняться изучением моста через реку Уть, подготовкой операции по снятию гитлеровских часовых на этом мосту, чтобы обеспечить условия работы подрывникам.

Сам лейтенант с небольшой группой, взяв отрядную рацию, избрал себе путь в район Лоева, к понтонной переправе через Днепр.

На месте центрального лагеря оставался за лейтенанта старший сержант Захаров с подрывниками. В его распоряжении— вторая радиостанция с позывными «Фиалка». В лагере остаются и «снабженцы» — старшина отряда Романов и повар Громов.

Группам на выполнение заданий давалось пять суток. Через пять суток, к исходу первого сентября, все должны вернуться в центральный лагерь. В ночь на третье, напомнил Васильев, будет взорван мост на реке Уть.

Алексей подумал, что его группе досталась самая конкретная задача. У Сергея Стогова что-то «в общем и целом» —г- разведка па шоссе, на железной дороге. А ему, Лапину, предстоит обеспечить взрыв моста, который должен взлететь в воздух точно в намеченный командованием срок. А какой он, этот деревянный мост? Как охраняется?

Как удастся снять на нем часовых, чтобы обеспечить подрывникам условия работы? Есть ли к нему удобные подходы?

Алексою не терпелось уже все узнать как можно скорее...

— Сейчас мы продвинемся вперед, — сказал Васильев, — выберем место для центрального лагеря и разойдемся.

Десантники пошли молча, плотной цепочкой, стараясь ступать в след впереди шагающего, чтобы не приминать лишнего стебелька.

Центральную стоянку было решено сделать в мелколесье, упрятанпом, как островок, среди могучего бора.

У огромной сосны сложили мешки с боеприпасами, с грузом, который будет охраняться здесь подрывниками во главе с Захаровым.

— Ну что ж, — сказал Васильев, когда группы были уже готовы отправиться в путь. — Давайте прощаться.

Несмотря на то что разлучались они на короткий срок и через ггцть суток должны были снова соединиться, каждый из них испытывал сейчас одинаковое чувство тревоги за товарищей, за судьбу своего хоть и временно, но дробившегося отряда.

И как будто еще раз проверяя правильность принятого им решения, лейтенант Васильев особенно придирчивым взглядом обвел стоящих перед пим первых своих помощников — старшину и старших сержантов.

И каждому на прощание он сказал по одной только фразе. По одной. Но следя за его цепким взглядом и вслушиваясь в ясные, четкие слова, Алексей Лапин читал, казалось, затаенные мысли командира. И понимал, что именно тревожит Васильева и почему он говорит каждому из них именно такие слова напутствия.

— Накорми досыта, а складами не обрастай, — сказал он старшине Романову.

И Костя кивнул. Тоже понял, что командир намекает на его хозяйственную запасливость, перерастающую иногда в ненужную бережливость.

Не по возрасту степенный, Романов был до армии колхозным бригадиром. Он и внешне выделялся среди сверстников невозмутимой солидностью, той неторопливостью речи и жестов, какая бывает у людей, все делающих предельно обдуманно. Скуластое лицо его с заострившимся носом и ровными — будто обломанные спичечки! — белесыми бровями всегда серьезно. И сейчас, в армейской форме, в пилотке, он стоял перед лейтенантом подтянутый, глядя в упор блестящими серыми глазами.

Зато во весь рот улыбался, озорно поблескивая черными миндалинами глаз, Сергей Стогов, широкоплечий сибиряк. Он был шумоват, нетерпелив и в любом дело любил, как сам выражался, «налет с огоньком!»—касалось ли это знакомства с девчонками или какого-либо важного дела. И все ему легко давалось. Но удачливость эта была итогом какой-то отчаянности, и, может быть, поэтому разведчик Стогов командиру Васильеву не нравился. Алексей знал, что лейтенант даже не хотел назначать старшего сержанта Стогова командиром группы.

И сейчас, переведя взгляд с Кости Романова на улыбающегося Сергея, Васильев отрывисто сказал:

— Людей береги!

Как будто еще раз предостерег от непоправимых ошибок, какие может он, Стогов, натворить из-за своего неугомонного характера.

Сергей перестал улыбаться. Он не ожидал от лейтенанта такого откровенного совета, папоминатощего выговор.

А Васильев уже повернулся к Лапину:

— Не мудри долго с мостом!

И Алексей понял, что его-то командир предостерег как раз от излишней скрупулезности в изучении обстановки. Знал его, лапинскую, манеру все досконально выяснять, проверять и подсчитывать. Конечно, это отличное качество, но в боевых условиях не мешает иногда принимать решения и побыстрее, чем делал это курсант Лапин на учебных занятиях в разведшколе.

Ну почему он такой нерешительный? И на вид как мальчишка — вихрастый, курносый, с ямочками на пухлых щеках. В гимнастерке — еще куда ни шло, а в гражданском костюме совсем нет солидности. Напускает на себя серьезность, сводит то и дело брови к переносице, морщит без нужды лоб, на который упрямо налезает мягкая челка пепельного цвета, а все равно — мальчишка и мальчишка!

Вот и лейтенант словно бы подсказал: «Будь решительнее, Лапин, не забывай, что на войне всего не учтешь, не измеришь, должна быть и доля разумного риска».

Эх, взять бы ее, эту недостающую долю риска, у Сто-гова!

Или, может, лейтенант и не случайно пак бы сравнил их сейчас: отметил у одпого то, чего недостает другому, п наоборот?..

А потом он сказал Захарову:

— Ну, а ты... Не забудь: выходишь сегодня в эфир. Шифрограмма — 101, все в порядке, приступили к выполнению задач.



Тощий, жилистый Захаров попробовал подтянуться. Это ему мало помогло — так и остался стоять как жердь. Нескладная фигура подрывника в разведшколе не раз была предметом курсантских шуток. Действительно, он даже обмундирование подбирал себе с трудом — то рукава короткие, то с плеч сползает. И тем не менее фамилию именно этого не очень военного на вид человека лейтенант Васильев внес в список своего отряда под номером первым. Захаров великолепно знал подрывное дело, был исполнителен, точен и обладал таким чувством личной ответственности, что на него можно было положиться, как на себя самого. Недаром командир сделал его своим заместителем в отряде. И сейчас добавил:

— Ну, и действуй тут за меня. Как нужно.

Он произнес последние слова так, словно не сомневался, что все остальное Захаров знает.

Все молчали. И вдруг пробасил, заикаясь, Захаров:

— А вы, товарищ лейтенант, п-прижимайтесь п-побли-же к Сожу...

Он заикался всегда, когда волновался. Такой след оставила ему контузия, которую получил еще на финской. С той же войны и после той же контузии — седая прядь в русой шевелюре. Сейчас седины не видно под пилоткой. А заикание выдало: волнуется за лейтенанта.

И Алексей понял почему. Он и сам собирался сказать лейтенанту что-то такое же... Да не сразу сообразил. А вот Захаров — молодец.

. Ведь в чем дело? Если Алексею Лапину предстояло сейчас идти к реке Уть, а Сергею Стогову еще дальше на север, то для себя лейтенант Васильев избрал путь назад, на юг, к месту высадки.

* Конечно; можно и обойти это место. Но затерявшийся

там мешок с поездными минами, видно, не давал командиру покоя. Вот Захаров и посоветовал сейчас лейтенанту

так, будто не имел в виду ничего другого, а просто — лучше шагать участком поближе к реке Сож. Но разведчика не обманешь! Ближе к реке Сож — значит, подальше от места высадки.

Лейтенант понял это и не стал скрывать своих замыслов.

— Нет, — покачал он головой. — Мешок найдем!

Он сказал это таким тоном, что уже пикто больше с ним не спорил.

И только руку его все пожали особенно крепко, а когда он, подав команду, стал первым удаляться из лагеря со своей группой, оставшиеся долго смотрели в полном молчании ему вслед — ему и еще шестерым, шагавшим вместе с ним. ^

ПО ГОРЛО В ВОДЕ

После двух часов движения по бору, оставив на своем пути невидимые для постороннего взгляда отметины — залом веток и зарубки, группа Алексея вышла на опушку.

Глазам разведчиков открылась неширокая — метров в двести — заболоченная низина, обильно поросшая сочнозеленой осокой. Легкими островками выделялся на пей пепельный ивняк. Кое-где виднелись белые сарафанчики карликовых березок. В солнечных лучах, как лакированные, поблескивали, покачиваясь и мелькая то тут, то там, по берегам маленьких озер черные головки камыша.

Прячась в зарослях ольшаника, беззвучно и спокойно текла небольшая река. Ее противоположный берег тоже был низким и заболоченным. И только там, где он поднимался выше, опять бронзовой стеной вырастал бор. У самой кромки его, тесно прижимаясь к корням сосен, будто боясь замочить в болоте свой серый бок, извивалась как уж хорошо накатанная полевая дорога.

А слева, километрах в трех, должен стоять мост. Он еще'не виден, прикрытый лесным зеленым мысом, по уже хорошо слышно, как по нему непрестанно катятся машины.

И Алексей смотрел на эту лежащую перед ним картину мирной природы с тем же- странным чувством, какое возникло у него еще вчера, в первое утро на этой земле.

Как будто все свое, русское, родное, милое сердцу и в то же время — уже грозящее смертельной опасностью, враждебное... Доносится со стороны дороги ровное гудение автомашин. Это гитлеровцы подбрасывают по шоссе войска к фронту. Война — рядом.

Ни слова не говоря, разведчики снова углубились в лес. Шум пемецких колонн, идущих по шоссе, с каждым шагом становился громче, назойливее.

Алексей выбрал в глубине опушки высокую сосну и влез на нее.

Новенький, недавно восстановленный немцами мост сверкал на солнце желтизной свежеобструганных бревен. Он стоял над рекой, на середине огромной овальной луговины, окаймленной синей полоской соснового леса. Лес там, у моста, отходил далеко от берегов реки. Из воды, как противотанковые надолбы, торчали черные сваи старого моста. «Наши взорвали, а гитлеровцы уже восстановили», — отметил Алексей.

Он сразу определил приблизительные размеры моста, длину пролетов между опорами, толщину свай. И увидел, что скрытых подступов не было: все как на ладони. А по обеим сторонам моста — при выезде на шоссе — стояли шлагбаумы с будками, вытянув к небу полосатые шеи. И у каждого шлагбаума — по два солдата. Ходят солдаты и по краям моста, а один часовой стоит на середине, на противопожарной площадке.

На другом берегу реки, у опушки, замаскированы землянки. Алексей и без бинокля разглядел около них немцев. Видимо, там караулка.

Охрана солидная! Гитлеровское командование, должно быть, всерьез заинтересовано в этом деревянном сооружении. Впрочем, неудивительно! Едва кончился поток автомашин, как в том же направлении по мосту потянулся обоз — двухпарные зеленые, крытые брезентом двуколки, запряженные крупными, хорошо ухоженными ломовыми лошадьми.

Алексей спустился к товарищам, сидевшим под сосной. И все молча опять углубились в лес.

— Стой! — приказал Алексей, когда отошли от опушки километра на три и оказались в густом мелком сосняке. — Здесь расположимся. Отсюда начнем выходить на ночные НП. Для лучшего изучения обстановки создаю несколько групп захвата.

1‘6

И он распределил разведчиков по точкам наблюдения. Два человека должны сейчас же начать наблюдение за гитлеровцами с опушки леса, с вершины деревьев. Два подрывника, специально прикомандированные Захаровым к группе Алексея, делают точную схему моста. А с наступлением темноты разведчики подойдут вплотную к объекту наблюдения в двух пунктах у моста на этой, правой, стороне реки и в одном пункте на другом берегу.

Дневные наблюдатели сразу ушли на опушку.

Алексей еще раз оглядел своих друзей.

Насколько правильны его решения? Конечно, он может рассчитывать на силу и мужество каждого из них. Но на ночной НП номер один, который вынесен в болото на этом берегу, он назначил Юриста, Андрея Темнова, и Бондарева. Бондарев — крепкий парень, сибиряк. В отличие от своего земляка Сергея Стогова Бондарев медлителен и осторожен. Пожалуй, даже чересчур...

Андрей Темнов живее. Этот небольшого роста черноволосый и черноглазый парень с Кубани отлично владеет немецким языком. Все зовут его Юристом. После десятого класса он собирался поступать в юридический институт, но был призван в армию.

Он дружит с Юрой Глебовым. И лучше всего было бы послать их вместе. Но Глебов еще слаб. Алексей взял его с собой, хотя их задача — перебраться на другой берег реки и там занять место для наблюдения — тоже не из легких. Вот и беспокоило его сейчас: а выдержит ли Глебов такое ночное купание?

— Ты как чувствуешь себя?

Глебов улыбнулся, синие глаза его весело сверкнули — всем своим видом он показывал, что опасения старшего сержанта напрасны.

— Порядок!

— Здоров, как дуб зеленый! — заметил Темнов.

— Ну и отлично, — сказал Алексей. — А как с обедом-ужином?

У них были остатки сухого пайка — часть продуктов, которая досталась их группе от Кости Романова. Перед ночным дежурством не мешало подкрепиться.

Вернулись подрывники, принесли схему моста, его данные: размеры пролетов, прогонов, толщину свай и насадок. Общая длина его оказалась тридцать пять метров. А сваи очень толстые, едва ли возьмешь четырехсотграм-

2 Зак. 656 17 мовой шашкой. Пожалуй, только наколупаешь щепы. Крепко, добротно сколочен, по всем правилам фортификационных работ.

Поговорив с подрывниками, Алексей отправил их в центральный лагерь, к Захарову. А сам еще раз обошел дневные НП. К этому времени выяснилось, что смена часовых на мосту производится через четыре часа. Но каждый ли день так? Надо еще проверить. А ночью? Неужели даже ночью остается часовой на противопожарной площадке? Тогда еще больше осложнится задача. Короче говоря, от того, как будет изучено сейчас несение службы часовыми на мосту, зависит успех первого боевого задания всего отряда.

Ночь наступила очень темная.

После жаркого летнего дня лес отдыхал, радуясь прохладе. В едва уловимых звуках его, шорохах и шелестящих движениях чувствовалось смутное беспокойство.

Ушли к мосту Темнов и Бондарев. И еще одна группа во главе с Потапенко — к шлагбауму. Алексей кивнул Глебову: пора и нам.

Из леса к реке вышли километрах в двух от моста. Осторожно спустились в низину. Под ногами зачавкала вода. Ботинки мгновенно наполнились жижей.

Срезав с сухих кочек шапки осоки, надели их себе на голову.

— Что ж,-будем купаться. — Алексей показал глазами на свободное пространство перед собой.

И пошли медленно — первым Алексей, за ним Глебов, держа автомат у груди. Черная вода нехотя впускала их, грозя выдать неосторожным всплеском. На каждом шагу останавливались и ждали, пока успокоятся волны.

Дно обрывисто уходило вглубь.

На середине реки двигаться стало труднее — в вытянутой руке высоко поднимали автоматы. Зато вода теперь сделалась их полной союзницей — она спрятала их в себе и без малейшего звука позволяла продвигаться против едва заметного течения к мосту.

Идти по берегу было бы куда хуже: какую бы осторожность онн там ни соблюдали, шорох трав, шевеление случайно задетой осоки — все это сразу выдало бы их... А тут шаг за шагом, метр за метром, изредка останавливаясь и прислушиваясь, приближались они к невидимому пока еще за береговыми зарослями мосту. Приходилось окунаться и с головой.

На изгибе реки мост вдруг выплыл на расстоянии всего тридцати — сорока метров черным силуэтом на темно синем небосводе. Слабо различались фигуры часовых. Ближе подходить было опасно — через час-полтора взойдет луна, видимость улучшится.

Разведчики замерли. Донеслась немецкая речь. Совсем близко, за кустами. Там землянка караула. От моста тоже донеслись звуки: топот ног часовых, чей-то приглушенный кашель.

«Удачное для НП место», — подумал Алексей и переглянулся с Глебовым. Тот, должно быть, понял его и кивнул.

Поплывший по безоблачному звездному небу полукруг луны все больше и больше наливался желтым светом. Под его сиянием стала седой серебристая луговина, на которой, уже на другом берегу, притаились сейчас еще две группы разведчиков, до боли в глазах изучавшие каждый шаг немцев на мосту.

При лунном свете стало лучше видно.

— Хальт! — донеслось вдруг с моста.

Недалеко от часового остановилась группа людей. Послышался чей-то хрипловатый голос. Отрывистый, как приказ, ответ часового разрешил приблизиться разводящему. Одинокие шаги разводящего гулко прозвучали в тишине, и черная фигура возникла на фоне неба рядом с часовым. Мелькнул луч фонарика, прочертив в воздухе дугу, уперся в лицо разводящего, после чего часовой допустил его к себе еще ближе.

Как ни напрягали разведчики слух, все-таки не смогли разобрать, о чем говорили немцы.

Смена часовых ночью производилась не через четыре часа, как днем, а через каждый час. В этом было мало утешительного для разведчиков. Зато часового на середине моста на ночь немцы не выставляли.

А движение транспорта по мосту ночью почти нрекра-тиивсь: с двенадцати до рассвета прошла лишь одна колонна крытых автомашин с фронта в направлении на Го-мелкк

«И здесь фрицы темноты боятся», — подумал Алексей, взглянул на товарища. Стоять в воде стало холодно. А согреться невозможно. Нельзя даже шелохнуться:

выдашь себя, потревожишь часовых. И ноги затекли. Автомат оттягивал плечи, усталость разливалась по всему телу.

— Давай, — кивнул Алексей Глебову, показывая, что пора уходить.

Рассвет едва обозначился на горизонте белесой полоской.

По одному начали отход — так тихо, что даже сами не слышали ни одного всплеска. Вот и место, где нужно выбраться на берег. Здесь лес подступает к реке совсем близко.

В лесу было по-прежнему темно, когда Алексей с Глебовым вернулись в лагерь. Быстрая ходьба слегка разогрела, хотя мокрая одежда неприятно липла к телу, вызывая мелкую дрожь. Хлюпала вода в ботинках. Казалось, от ног поднимается пар.

Дневной смены наблюдателей уже не застали...

Алексей принял рапорт от групп захвата с правого берега. Андрей Темнов с Бондаревым просидели в маленьком озерце, метрах в пятидесяти от моста. Группа захвата часовых у шлагбаума подобралась к немцам тоже почти вплотную. Наблюдения всех разведчиков совпадали.

Теперь нужно было хоть немного обсушиться и отдохнуть. Но о костре могли только мечтать: в трех километрах — враг. В безветренную ночь немцы заметят дым.

Поэтому разведчики только выжали одежду и снова облачились в нее. Скоро утро, жаркий августовский день! Высохнут и согреются...

Закусили остатками галет и улеглись — прямо на земле, на толстом, густом ковре брусничника. Андрей Темнов остался охранять лагерь.

Но еще не успел Алексей забыться, как его оглушил и поднял с земли страшный рев. Над лесом с огромной скоростью, должно быть, очепь низко, над самыми верхушками сосен, пролетел самолет. Через несколько минут он вернулся, и снова ого рев безжалостно нарушил тишину леса.

Разведчики проснулись. Не прошло и часа, как они легли. Усталость не исчезла. Глаза слипались.

Но самолет не улетал. Он метался над лесом в различных направлениях, кого-то выискивая.

Очевидно, высадка советских разведчиков в тылу у немцев все-таки не прошла незамеченной. Или враг наткнулся на потерянный ими мешок? А может быть, чем-нибудь выдали себя другие группы?

Все эти вопросы тревожили разведчиков, и, когда самолет наконец улетел, им было уже не до сна. Каждый невольно думал: а где сейчас лейтенант Васильев со своей группой? Где Сергей Стогов?

СЕРГЕИ ОТКРЫВАЕТ СЧЕТ

Все попытки Сергея Стогова пересечь со своей группой шоссе днем успеха не имели. Конца и края не было немецким автомашинам и гужевому транспорту. Прижимаясь к правой стороне, устало брела разморенная жарой, запыленная пехота. Солдаты, с закатанными до локтей рукавами, шли, не соблюдая строя.

Обгоняя пехотные части, волоча пушки всех систем и калибров, проезжала артиллерия. Большие, семитонные чешские грузовики и двухтонные французские «Рено» — с тентами из брезента и без тентов, пятнисто окрашенные — везли ящики с боеприпасами, бочки с горючим, мешки с продовольствием. Временами проскальзывали лакированные легковые автомобили.

С короткими пушками, с черными крестами на бортах, медленно ползли танки и броневики.

Над дорогой висело облако пыли, газа и вонючего дыма отработанной солярки. Лязг гусениц, шум моторов, скрип бортов машин и двуколок заглушали топот сапог и отрывистые голоса команд. И все это ползло на восток, словно торопилось в раскрытую пасть мясорубки боя, раскатов которого здесь даже не было слышно. Притаившись в глубине леса, разведчики наблюдали за шоссе. За их спинами был день пути от места, где они утром расстались с отрядом. Первый пункт назначения, определенный заданием лейтенанта Васильева, достигнут: вот оно, шоссе Гомель — Чернигов, то самое, которое сейчас где-то вправо, километров за двадцать, лежит и перед Алексеем Лапиным у моста через реку Уть. Только здесь оно совсем близко от Гомеля и от железнодорожного узла Новобе-лицы. И Сергею с группой надо пересечь его, чтобы двигаться дальше, к линии железной дороги, — разведать, какие восстановительные работы ведут гитлеровцы на участке Норобелицы — Щорс.

Но попробуй двигаться дальше, когда эта живая лавина машин разлеглась на пути и не дает прохода.

— Черт бы побрал их! — ругался Сергей.

Только в густых сумерках, бесцельно потратив несколько часов на вынужденный привал, Сергей поднял людей и, пользуясь затишьем на шоссе, пересек его.

Для движения к линии железной дороги Сергей выбрал ориептиром на карте одинокий домик путевого обходчика на сто восемьдесят шестом километре.

Вот и насыпь. Движения по железной дороге не было. Мертво и безлюдно выглядела вся округа.

В лунном свете, как две серебристые, туго натянутые струны, убегали вдаль по лесной просеке рельсы.

Прячась в тени деревьев и кустов, притаился домик обходчика. Разведчики осторожно приближались к нему. Тишина. Заброшенное жилье. Мертвые глазницы раскрытых окон с выбитыми стеклами. На одной петле повисшая дверь. Запустение, вызывающее тревогу за судьбу когда-то обитавших здесь людей.

— Постарались, гады, — буркнул Сергей, поглядывая вокруг.

И схватился за автомат. Из небольшого сарайчика, распространяющего запах креозота, раздалось рычание собаки.

Сергей шагнул к сараю.

— Эй, кто там, выходи!..

Не успел он договорить, как навстречу, тщательно прикрывая за собой дверь, вышел высокий пожилой железнодорожник в форменной фуражке, усатый, мрачный и сутулый. Он сурово глянул на вооруженных людей. Из-под нависших густых бровей блеснули злые огоньки.



— Здорово, отец! — уже весело сказал Сергей. — Гостей принимаешь?

Железнодорожник что-то пробурчал, но, взглянув еще раз и поняв, должно быть, что перед ним не местные, спросил менее сурово:

— Откуда будете?

Сергей засмеялся:

— Издалека будем.

Железнодорожник словно о чем-то догадался:

— Так это вы?

Оказалось, сегодня днем в Новобелицах, куда он ходил, были разговоры: нашн выбросили на голову немцам парашютистов, пемцы заволновались и послали в тот район солдат.

— Так это вы и есть, значит? — продолжал он допытываться.

Сергей ничего не ответил и показал на разрушенный дом:

— Фрицы?

Обходчик помрачнел еще больше, хотел что-то сказать, но только махнул рукой и пошел за сарай. Сергей кпвнул Феде Смолину, приказывая остаться караулить подступ к рторожке, а сам с разведчиками направился вслед за обходчиком.

За сараем железнодорожник уселся на пахнущие смолой неошкуренные сосновые бревна. Дрожащими пальцами скрутил цигарку. Закурили и разведчики, пряча огоньки в ладонях, устроившись кое-где. И, примолкнув, выслушали страшный рассказ.

...Опи заскочили сюда вчера к вечеру, сразу на пяти машинах. Сын обходчика, Тимофей, известный на этой дороге машинист, не желая служить гитлеровцам, убил немецкого часового и, взяв оружие, ушел с группой рабочих в лес. Его жена тоже ушла из Новобелиц, укрылась здесь, в домике. Вот и примчались немцы с полицаями к отцу — обходчику. Допытывались, где Тимофей, учинили разгром — все перевернули, побили в доме, рассовали вещи и продукты по своим карманам и рюкзакам. Обходчик подумал, что этим и кончится. Но полицаи опознали жену Тимофея, и тут началось самое страшное.

Катерину били и топтали ногами. Немецкий офицер схватил с кровати крохотного грудного ребенка, сдернул с него одеяльце, с размаху швырнул на пол. Катерина бросилась к ребенку, но автоматная очередь подкосила ее. Офицер ударил другую сноху —Груню, выдернул из ее рук двухлетнего Мишутку. Обходчик пытался спасти внука, но его самого оглушили чем-то тяжелым, он потерял сознание. А когда очнулся, в доме уже никого не было, на полу лежали мертвые Катерина, ее младенец и внук Мишутка. Груню с детишками немцы увезли.

— Вот и ходил сегодня в Новобелицы, в комендатуру, — сказал обходчик. — Заявили: заложники они — не выпустят, пока Тимофей не придет.

Он встал и, снова обойдя сарай, сделанный из старых ншал, раскрыл дверь. При тусклом свете керосиновой лампы, чадящей без стекла, все увидели на полу самодельный гроб и в нем труп молодой женщины, а слева и справа от нее — детские. Один совсем крошечный...

Обходчик плакал навзрыд.

Разведчики молчали. Им доводилось видеть на своем коротком веку немало смертей. Но так бесчеловечно загубленных младенцев и женщин они еще не встречали...

Сергей обнял обходчика за плечи.

— Хватит, отец. Слезами не поможешь. Показывай, где будет могила, подсобим...

Все еще вздрагивая от беззвучных рыданий, неровным, спотыкающимся шагом обходчик повел их за домик.

...Через два часа группа вышла к дороге на лесопильный завод. Об этом лесопильном заводе сообщил разведчикам обходчик. Немцы пустили лесопилку, чтобы изготовлять шпалы, брусья и доски для восстановления железной дороги и мостов.

И у Сергея сразу появился замысел: сорвать эти планы врага и уничтожить лесопильный завод!

Действовать немедленно, чтобы нанести гитлеровцам хоть какой-нибудь урон, — такое желание испытывал сейчас каждый. В ушах еще звучал глуховатый голос обходчика, еще стояла перед глазами тягостная картина — как опускали в могилу плохо оструганный гроб.

И ни слова не говоря, со стиснутыми зубами, разведчики упорно шагали за Сергеем, углубляясь все дальше в лес, по направлению к заводу.

Коротка августовская ночь! Уже светало, когда глазам разведчиков открылась наконец свежая, вырубка. Черными чудовищами, массивными остовами на фоне аккуратных желтых кубов заготовленных шпал возвышались три чугунные пилорамы. Два поседевших от времени старых барака и навес с передвижной электростанцией жались к лесу на дальнем краю вырубки. В одном из бараков стекла вставлены, в другом, том, что ближе к лесу, окна наглухо забиты досками. И перед этим бараком, за самодельным столом, врытым в землю, поставив винтовку между коленями, играли в карты два полицая.

Сергей дал знак залечь на опушке.

Два вопроса волновали его: велика ли охрана, из кого она состоит? Только ли из полицаев? И кто находится в бараках? Обходчик сказал, что немцы заставляют работать на лесопилке наших людей, держа их, как в концлагере, под конвоем.

Но времени на размышление не было. Крепкий предутренний сон и внезапность нападения — неоценимые союзники разведчиков. И пусть разведчиков всего восемь, а охранников хоть вдвое больше!

Только действовать надо без промедления.

Сергей сейчас же послал двух человек на дорогу, чтобы предотвратить возможный удар в спину. Едва они отползли, Дмитриев шепнул Сергею:

— Смотри!

Из барака с забитыми окиами вышли с ведрами две женщины. Полицаи встали у двери, толкнув женщин в спину. И женщины направились в мелколесье, за бараки. Немного погодя они вернулись с наполненными ведрами, вылили воду в бочку и пошли снова.

Сергей махнул рукой Феде Смолину. Всем остальным он подал знак ждать, а сам с Федей стремительно пополз. Он решил перехватить женщин у колодца.

Лишь бы полицаи не сопровождали их...

И это удалось. Женщины, обе немолодые, повязанные платочками, в серых, из грубой материи платьях, перепугались при появлении вооруженных людей. Но Сергей быстро успокоил их, и они, волнуясь, рассказали, что всего в бараке пятьдесят рабочих, привезенных, как и они, издалека. Охрана человек двадцать.

Сергей предложил женщинам тут же уйти подальше в лес. Проследив за ними взглядом, сказал Смолину:

— Проберешься как можно ближе к бараку охранников. И никого из него не выпускать, держать дверь под непрерывным огнем.

— Есть, не выпускать! — ответил Смолин.

Сергей метнулся назад, к оставшимся на опушке, чтобы успеть поставить задачу каждому разведчику.

Через несколько минут Максименко длинной автоматной очередью, разбудившей тишину утра, сразил наповал двух полицейских. Одновременно Сергей с остальными разведчиками начал закидывать гранатами окна барака, где отдыхала охрана. Выбегавшие в одном белье растерявшиеся враги падали под пулями коротких очередей Смоли па.

Из крайнего окна с занавеской прозвучали один за другим несколько выстрелов. Но подбежавший из-за угла

Сергей, а за ним Дмитриев бросили в окно две гранаты. Раздались взрывы. Не теряя времени, Сергей, подсаженный Дмитриевым, прыгнул в комнату, наполненную дымом и гарью. За ним последовал Дмитриев. Из двух автоматов разведчики били по охране, мечущейся в коридоре.

Дым густыми клубами выползал через раскрытые окна и дверь. Нламя охватило крышу. Барак начал оседать и рухнул, взметнув фонтан раскаленных головней. Словно сказочные жар-птицы, они парили в воздухе, окутанные дымом, и, сложив огненные крылья, опускались в траву под деревья.

С охраной было покончено.

Сергей заспешил к рабочим.

А разведчики уже минировали пилорамы и готовили к взрыву электростанцию.

Десятка два рабочих бросились па помощь Смолину и Максименко: катили со склада горючего бочки, обливали соляркой стеллажи брусьев и шпал, огромные навалы леса. И поджигали.

Вихри огня с гудением и рокотом разливались по территории завода, захлестывая все новые и новые уголки, забирая в свои жаркие объятия всю вырубку. Огромным костром горели стеллажи леса. Заглушая шум огня, раздался взрыв. Электростанция! Затем взлетели па воздух одна за другой пилорамы.

С заводом тоже было покончено.

Сергей радовался. Налет без потерь! Конечно, враги захвачены врасплох. Но визитная карточка разведчика Сергея Стогова — налет с огоньком! — все-таки немцам оставлена.

Рабочие просили Сергея принять их в отряд.

— Не могу, товарищи, — сказал он решительно. — Создайте свой партизанский отряд. Оружием поможем. Да это и не проблема — видели, сколько его сгорело там? Еще один такой налетик — и вы вооружитесь все!

Кто-то сказал, что они не из здешних м«ст.

— Неужели нет ни одного местного жителя?

— Есть! — вышел обросший рыжеватой щетиной лесоруб с огромными руками. — Знаю эти края.

— Вот и отлично, — сказал Сергей. — Как зовут?

— Степан Зыбин, — хрипловатым голосом ответил тот.

— Отлично! — повторил Сергей. — Командира потом вы сами себе выберете, а пока товарищ Зыбии сориентируется... Согласны?

Рабочие одобрительно загудели.

— Шагайте теперь самостоятельно и действуйте, — сказал в заключение Сергей. — Да так, чтобы немчура при одном упоминании о вашем отряде в трепет приходила.

С Зыбиным он условился о возможных встречах в домике хмурого усатого обходчика на сто восемьдесят шестом километре, пообещав:

— Через него передадим вам оружие.

Наконец разведчики распрощались с рабочими. И все покинули этот наполненный дымом и гарью опасный лес, к которому, несомненно, уже было привлечено внимание немцев. Рабочие направились на север, а разведчики — в противоположную сторону.

Счет боевым операциям в тылу врага был открыт...

«ГЕНШТАБИСТЫ» ОБСУЖДАЮТ

В конце второго дня, когда заморосил дождь, в расположение группы Алексея Лапина пришли с продуктами старшина отряда Костя Романов и его помощник Илья Громов. Они принесли два вещевых мешка картошки и ведро початков кукурузы.

Разведчики собирались идти на свои ночные НИ, подтянув потуже ремни. Понятно, с какой радостью встретили они «снабженцев».

Довольными выглядели и Костя с Илюшей. Они, конечно, очень вымокли и устали — это было видно. Обычно румяное, Илюшино лицо осунулось, под широко открытыми серыми глазами лежали темные круги. Но озорной огонек в них по-прежнему вспыхивал, едва Илюша улыбался. А делал он это часто — веселья и энергии ему было, как обычно, не занимать.

Сухопарый, остроносый Костя с узким лицом смотрел куда более строго. Он вообще при любых обстоятельствах сохранял серьезность и солидпость. И сейчас, спокойно поглядывая па разведчиков из-под белесых коротышек бровей, он неторопливо вынул из кармана брюк увесистый красный кисет и начал раздавать всем по щепотке свежего самосада.

Курильщики, пряча от моросящего дождя бумагу, свертывали цигарки. Илюша объяснил:

— Это, братцы, вам персональный подарочек от доброго чародея, пасечника Михея.

Оказалось, они с Костей в эти дни тоже не теряли времени даром — пересекли Гомельский лес, в котором укрылись разведчики, до самых южных его границ и набрели на бывшую колхозную пасеку, где познакомились с дедом Михеем и его двадцатипятилетним сыном Григорием, потерявшим руку на финской.

Пасечник Михей — седобородый великан с мохнатыми бровями, настоящий «лесовик», по словам Илюши, увидев перед собой русских в военной форме, сразу смекнул:

— Никак вы, хлопцы, из тех ангелов, что с неба упали?

Слух о десантниках уже распространился далеко. Но пасечник с сыном догадались о десанте сами. В ту ночь над пасекой невидимые, хлопали раскрывающиеся парашюты.

— Что за диво! — изумлялся старик. — Зенитки бьют, а разрывов не видно.

Сын, более просвещенный в военных делах, надоумил:

— Да то, отец, наши спускаются...

А потом оба с нетерпением издали: минуют их пасеку «ночные ангелы» или явятся? И вот — двое явились.

Старик очень обрадовался, встретил их, как родных.

— Хороший дед, — подтвердил рассказ Илюши старшина, похлопывая по мешку с картошкой и получше укрывая его от дождя. — Насыпал картошечки не жа-леючи.

Алексея Лапина интересовали отрядные новости.

— Хватит нам «продфуражную» тему развивать. Лучше скажите, от Васильева есть вести?

Ни от Васильева, ни от Сергея Стогова никаких сведений у Захарова не было. А вообще картина такая: Захаров посылал разведку в ближайшие деревни и выяснилось, что повсюду усиливаются немецкие гарнизоны. До высадки десантников их почти совсем не было. Только в одном селе находились полурота эсэсовцев да человек двадцать полицейских. А позавчера утром туда прибыл батальон гитлеровцев и сразу же ушел в лес.

— Из-за нас взбаламутилась, — сказал кто-то. — Искать хотят.

— А до чего жруны, черти! — вдруг опять перевел разговор на свою «продфуражпую» тему Илюша. — Дед Михей рассказывал. Ну чисто ненасытные, все подметают— только и слышно: «Матка, яйка! Матка, курка!» Автоматом грозят, а сами птиц ловят. Те, несознательные, вырываются, так они прямо по животине из автоматов лупят!

Должно быть, Илюше это представлялось несусветной дикостью и глупостью, потому что он даже сплюнул. Все рассмеялись, только Костя сердито перебил своего помощника:

— Что ты про куриц! А с людьми-то они как!

И передал то, что услышали они от сына пасечника. Немцы в деревне арестовали коммунистов — учительницу, счетовода колхоза и телятницу, которая в прошлом году ездила на выставку в Москву, где ей всесоюзный староста Михаил Иванович вручил орден. Счетовод лежал больной в постели, так они схватили его за ноги и за руки, как мешок с бульбой.

Разведчики притихли. Они даже не замечали дождя, который полил сильнее. Не спасали от него и широкие ветки могучей сосны, под которой расположились разведчики.

— А полицаи! — прервал Костю Илюша.— Как Гри-горий-то называл того?.. Косой?

— Митька Косой...

— Вот-вот — Косой! Особенно, говорят, выслуживается. Как зверь лютует. Всех выдает. И сам избивает. А немцы смотрят и смеются. Им это как спектакль.

— Да какой же он зверь, если такое вытворяет! — возмутился Андрей Темнов. — Да его, этого Митьку, вздернуть надо.

— Верно, ребята! — подхватил Юра Глебов. — Сидим мы тут, сидим... А вот взяли бы предателя.

— Стратег! — с иронией отозвался Костя и, поворачиваясь к Глебову, ехидно поинтересовался: — С мости-ком-то у вас как?

— Уже все изучили, — ответил Юра. — Да что нам здесь делать до третьего-то сентября? Одна сегодняшняя ночка еще для наблюдения — и хватит!

— Генштабист i — тем же ироническим тоном произнес Костя. — Голова! Обмозговал, рассудил и спланировал! Не хуже командующего.

— А ты не смейся, — поддержал кто-то Глебова.— С мостом можно бы и поторопиться. До третьего сколько ждать, а но нему немец прет.

— Еще как прет! — согласились вокруг.

Алексей Ланин понимал своих товарищей н разделял их нетерпение. Они каждый день видели, как безостановочно движутся по мосту вражеские части. И конечно же им хотелось, чтоб мост был уничтожен как можно скорее.

Как раз явились дневные наблюдатели. И сообщили, что движение по шоссе значительно усилилось. Утром и во второй половине дня шли танки, большинство — тяжелые, насчитали сто двадцать пять машин!

Это сообщение с новой силой всколыхнуло затихшие было разговоры. Заволновались чуть ли не все сразу:

— Видите! Целую танковую дивизию к фронту пропустили!

— Через несколько дней она в бой вступит!

— А мы знай наблюдай!

Дождь продолжал лить. Уже совсем стемнело, и казалось, что вода льется не только сверху, а со всех сторон и некуда от нее деться.

Когда расходились, Алексей и Темнов подошли к старшине отряда. И Алексей сказал:

— Мост раньше времени, конечно, не взорвем — приказ есть приказ, да и подготовлены слабо, хотя Юре кажется все очень просто. До третьего терпеть придется. Но меня сейчас интересует другое. Вы, Костя, но округе уже пемало потопали. Где, по-вашему, немцы машины с железной дороги сгружают? Не могут же они их своим ходом из самой Польши катить! Вот нам бы потом прямо туда, где у них скопление на станциях, податься, да там и громыхнуть по этой технике.

Романов посмотрел на Алексея, словно приглядываясь, потом ткнул его пальцем в грудь, а сам повернулся к Илюше:

— Вот он,4главный генштабист!

— Брось ты! — рассердился Темнов. — Тебе о деле толкуют!

— Это и вправду дело! — подтвердил Илюша. — Идти нам отсюда надо обязательно на участок действующей железной дороги. Только где она? Мы не знаем. Сразу за Гомелем? Или же дальше на запад, за Днепром? Вот Стогов вернется — картина прояснится. Ну, а мы с Костей доложим Захарову, — опять переходя па шутливый топ, закончил Илюша, — что наши лесные генштабисты во главе с Алексеем Лапиным были на высоте — обсудили все проблемы.

— Ладло, развлекайтесь! — незлобиво отмахнулся Алексей.

— Не сердись, дружище! — подал на прощание руку Костя. — Шутки шутками, только кто же виноват, что вы все тут подобрались такие стратеги!..

— Да просто охота по гадам ударить так, чтобы навек пас запомнили, — объяснил Глебов.

Алексей подтолкнул его локтем:

— Ладно, пошли!

И простившись с Костей и Илюшей, которые пообе~ щали через денек прийти снова, разведчики направились по темному мокрому лесу к реке.

НЕ ТАК ПРОСТО СНЯТЬ ЧАСОВОГО

Дождь продолжал шуметь монотонно и нудно — шуршал по траве, по деревьям, по воде. Под его косыми плетями беззащитно трепыхались на берегу каждая травинка, каждая веточка...

Насквозь промокшим Алексею и Глебову купание в реке показалось даже спасением от холода. Вода была совсем теплой. И двигаться можно было смелее, чем обычно, — все вокруг и без того хлюпало, плескалось, непрерывно колебалось от ветра. Погода была как по заказу.

Вот и место, дальше которого продвигаться было уже рискованно. Островок зарослей. Куст. Осока.

Остановились. Как раз в этот момент па мосту производилась смена часовых.

Все было по-прежнему. Через каждый час — смена. Первые десять — пятнадцать минут часовые упорно шагают от одной стороны насыпи к другой не останавливаясь. Потом начинают ходить медленнее, словно к чему-то прислушиваются. За полчаса до смены часовым уже владеет нетерпеливое ожидание. И время для него тянется особенно долго, какие-то десять минут кажутся целой вечностью. И взгляд его все чаще направляется в сторону караульного помещения. Остановки становятся продолжительнее. В этот период он теряет бдительность, присущую «му в первые тридцать минут. Тут его и надо снимать.

Но ведь нужно снимать часовых, по крайней мере, с трех постов. А значит, времени до их пересмены останется совсем мало, минут пятнадцать, и этого будет явно недостаточно подрывникам — они же едва успеют подвесить заряды, им тоже придется работать по горло в воде, на участке реки, засоренном обломками старого моста. Где же взять еще десять — пятнадцать минут, чтобы минеры успели натянуть взрывную сеть, вставить капсюли и зажечь запальные шашки?

Подвинувшись вплотную к Глебову, Алексей высказал ему свои мысли.

Глебов долго раздумывал.

— А что, если встретить их смену у моста, — шепнул он наконец, — и расстрелять в упор?

Лапин ответил тоже не сразу:

— Не пойдет. Близко караульное помещение. А там ручные пулеметы. Придется отходить под их огнем. Кроме того, недалеко деревня — ив ней немецкий гарнизон. Через четверть часа он тоже будет здесь. Нам придется совсем туго. Нет, дружище, соображай как-нибудь иначе.

Слева, из-за леса, со стороны Гомеля, раздался гул моторов. При свете фар прошла автоколонна. Машины, груженные бочками. Замыкал колонну бронетранспортер. Должно быть, бензозаправочный пункт прошедшей днем танковой дивизии. Подтягиваются тылы.

— Слушай, — зашептал Глебов. — А если мы на караул нападем? Они взбаламутятся около землянок, смена-то и задержится, а подрывники тем временем...

Алексей с любопытством повернулся к Юре. Это заманчиво!

— Только не нападем, а навяжем со стороны леса бой.

— Ну да, — согласился Глебов.

Алексею уже рисовалась картина: на сороковой или сорок пятой минуте смены они снимают часовых. Подрывники выходят к мосту и приступают к минированию. Едва закончат они подвеску зарядов к сваям, прогонам и насадкам, как от землянок уже послышатся голоса строящейся очередной смены. Через пять — семь минут она будет у моста. Однако в этот миг, когда разводящий даст команду двигаться, группа нападения из пяти-шести человек забросает землянки гранатами, отвлекая внимание гитлеровцев на себя. Гранатометчики есть отличные. Взять хотя бы Илюшу Громова. Он ведь не только помощник старшины — повар-снабженец и остряк-самоучка. Он бросает гранату на шестьдесят два метра — был чемпионом бригады. Затем группа нападения отходит в лес. Все как будто получается ловко.

Алексей уже готов был похвалить Юрия за идею, но тот опередил:

— А как же с гарнизоном из деревни быть? Па взрывы-то они тоже подоспеют и отрежут пути отхода в лес группе нападения.

— Да, — нахмурился Алексей. — Конечно, немцев со стороны деревни можно задержать. Скажем, устроить на дороге завал или еще преподнести им что-нибудь эдакое...

— А если, когда снимем часовых, появится вот такая же колонна, как сейчас? — спросил, показывая на дорогу, Глебов.— Что тогда делать?

Алексей невольно улыбнулся:

— Вот видишь, Юра. Казалось, все очень просто. А на самом деле — куча вопросов. Так что размышляй. Но сейчас — пошли. Скоро рассвет, хочу застать в лагере дневных наблюдателей. Выставим сегодня усиленный пост — изучать землянки. Все-таки мне твоя идея нравится.

Дождь не прекращался. Как будто задумал всю землю превратить в сплошное болото. Небо почти не светлело, хотя час рассвета близился. Темные, сизые тучи то дыбились огромными валами, то проплывали низко над лесом, словно, уставшие, искали себе площадку для призем-леняя. Порывы холодного ветра разбивали серые струи дожцв в водяную пыль, которая носилась в воздухе, оседая ф. деревьях, на головах и плечах людей.

Щидагере Алексей отправил дневных наблюдателей с новыщраданием и, дождавшись ночных постов с правого беревШаытался последовать примеру уставших товарищей и засй&ь прямо на земле. Но это не удалось. Промокшая за ноч%,<щеЖда холодным пластырем прилипала к телу.

Азд$р©й нагнулся к лежащему Глебову, который тоже не мор $енуть:

останешься за меня. Пойду на НП. терпелось самому изучить район размещения немецкого караула.

“ервый же обзор местности вокруг землянок па противоположном берегу реки обрадовал: подходы там были ным^6 ^ля внезапного нападения. Сразу за проволоч-Раждением, позади пяти землянок, шла дорога, та

3 Зак. 656 00 самая, что, ответвляясь от шоссе за мостом, вилась серой змеей по кромке леса.

«Отлично», — подумал Алексей, слезая с сосны, и направился назад, в глубь леса.

Три километра до мохнатого сосняка проделал не спеша. К этому времени солнце прорвало пелену низких туч и подсушило лес. Разведчики ожили. Потянуло ко сну.

В этот момент прибежал с НП запыхавшийся связной и доложил, что со стороны Гомеля к мосту подъехала автоколонна. Машины остановились на обочине. Немцы высадились численностью около батальона. И сейчас же начали замаскировывать машины на опушке.

«Проческа!» — мелькнуло у Алексея.

Он приказал Глебову срочно навести на месте стоянки полный порядок, устранить малейшие следы пребывания здесь людей, даже приподнять по возможности траву там, где ее примяли. А сам со связным снова — уже в который раз сегодня! — побежал на НП к опушке леса...

ПРОЧЕСЫВАНИЕ

Пятнисто окрашенные немецкие грузовики уже были замаскированы. Многие поставлены прямо в глубине опушки, но под бликами солнца почти сливались с желто-зеленым фоном местности.

Гитлеровцы группами лежали в тени деревьев.

Как угадать, в какую сторону от шоссе они развернутся? Пойдут ли сюда, прямо на разведчиков, или переберутся через насыпь и двинутся на север? А если сюда, то успеем ли отойти? И куда уходить? Где укрывать людей?

Эти мысли безраздельно овладели Алексеем. Необходимо было немедленно принимать решение. Предположение, что это направляющийся к фронту батальон сделал привал, отпадало! Зачем для короткого привала маскировать машины? Кроме того, наблюдатели сообщили, что второй батальон проследовал через мост и скрылся за землянками караула. Очевидно, гитлеровцы решили прочесать лес по обеим сторонам реки.

Не запеленговали ли они нашу радиостанцию, которая находится в центральном лагере у Захарова, в девяти километрах отсюда?

«Нужно немедленно предупредить Захарова! — возникло решение у Алексея. Но тут же он подумал: — А не лучше лп соединиться с группой Захарова и отходить в глубь леса, а там, если потребуется, вместе прорываться? Нет, — отбросил он сразу эту мысль. — При прорыве понесем потери. Маленькими группами укрываться сподручнее».

Немцы стали подниматься. Еще одна-две минуты — и цели их будут ясны. Идут не к машинам. Выстраиваются на опушке.

— Бегом, за мной! — спрыгивая с сосны, приказал Алексей и бросился в лес.

До стоянки группы оставалось метров сто, когда издалека донеслись первые автоматные очереди, наполнившие лес перекатным эхом.

Встревоженные разведчики молча встретили Алексея. Они уже закончили свое дело. Алексей бросил мимолетный взгляд на место, которое несколько суток служило им лагерем. Все нормально — скрыто умело. Как будто здесь не проходил ни один человек.

— Потапенко и Бондарев!

Два разведчика, готовые в путь, с вещмешками за плечами, встали перед Алексеем — невысокий крепыш-украинец и рослый сибиряк.

— Срочно в центральный лагерь! Предупредите Захарова о проческе. Скажите — мы укроемся в реке. Предложите ему сделать так же. Встретимся здесь же.

— Есть, предупредить Захарова!

— Остальные за мной!— скомандовал Алексей, и группа бегом покинула лагерь.

Автоматная трескотня с каждой минутой приближалась. Немцы при их скорости движения будут здесь минут через сорок. За это время удастся достигнуть реки.

Вот и край леса. Низина, по которой течет река. На Другом берегу, вдалеке, тоже лес. Осмотревшись и не заметив ничего опасного, Алексей дал команду: прячась за кустарником, перебежками преодолеть открытую лугови-ну. Чтобы запутать следы, Алексей повел группу по воде, вблизи берега, поросшего густым кустарником.

Пальба в лесу раздавалась теперь совсем близко — це-пачка гитлеровцев достигла того участка, откуда только ’и» ушли разведчики.

И, хотя разведчики знали, что стоянку свою замаскировали хорошо, все-таки тревожились: а не заметят ли там чего-нибудь подозрительного немцы? Конечно, хорошо, что успели уйти по воде, но дальше идти нельзя. Можно себя выдать: и на другом берегу реки немцы. Автоматная стрельба слышалась и оттуда. Значит, только русло реки, только узенькая полоска земли, залитая водой и поросшая по краям кустарником, была спасительным островком для разведчиков.

Размеренно, неумолимо двигались цепи гитлеровцев, непрестанно стреляя, прощупывая каждый метр. Вот они уже совсем рядом.

Алексей осторожно выглянул из укрытия. Враги в зеленых мундирах в каких-то двухстах метрах. Пятеро идут по опушке, трое мелькают меж бронзовых сосен.

Веер свистящих пуль срезал над головой несколько ивовых веток. Алексей поспешно спрятался: «Неужели заметили? »

Но цепь гитлеровцев стала удаляться вниз по реке.

Алексей снова выглянул. Его беспокоили следы, оставленные группой на луговине при входе в реку. Им не было времени подымать траву, как сделали это в лагере. А немцы как раз подходили к этому месту. Вот два крайних солдата делают пять, десять, двадцать шагов, не обращая внимания на примятые дорожки. Прошли! Алексей с трудом перевел дыхание. Еще минута, другая... Сейчас немцы скроются за поворотом реки.

F' ,'ледние минуты особенно мучительны. Алексей не спу л глаз с зеленых спин удаляющихся врагов. Потом, сразу ослабев, опустился на кочку.

А день разгулялся на славу. Небо очистилось от туч, солнце пекло нещадно, разнося над луговиной запах нагретого воздуха. И лес примолк. Не было слышно даже птичьего гомона. Только издали глухо доносились автоматные очереди.

— Выйдем, — прошептал рядом Андрей Темнов.

— Подождем, — ответил Алексей.

Внезапно со стороны дороги, у опушки бора на левом берегу, послышался рокот, на большой скорости пронесся броневик. А за ним два бронетранспортера с черной свастикой на борту. Люк на броневике был закрыт, но из первого транспортера, над которым, поблескивая на солнце, покачивались две антенны, виднелись околыши офицерских фуражек. Из второго торчало с десяток касок.

Зной не спадал. Хотелось пить.

,,i* А как там Захаров? — спросил вдруг кто-то. И все подумали о Захарове и его группе: успели ли их предупредить Бондарев и Потапенко? Успели ли они укрыться в реке?

До заката оставалось меньше пяти часов, но солнце будто припаялось к небу.

Вид у всех был плачевный — костюмы помялись, в грязи. А обувь... Еще неделя такой жизни, и все останутся босыми. «Одевать людей надо», — подумал Алексей.

От моста снова начал нарастать гул моторов. Из-за поворота вынырнули автомашины. Пять, десять. Тридцать! Не сбавляя хода на выбоинах и рытвинах, вздымая густую пыль, промчались в сторону ушедших гитлеровских цепей пятьдесят две машины!

Ого, — не выдержал опять Андрей Темнов. — На нас чуть не бригада брошена.

■*— И все это против двадцати девяти десантников.

— Не беспокойся. Они объявят, что нас было две тысячи!

— А здорово, хлопцы, получится, если после всей этой их кутерьмы мосточек-то все равно взлетит на воздух.

До наступления сумерек оставалось еще около двух часов. Раз машины за немецкой пехотой пошли, следовательно, рассуждал Алексей, солдаты сюда не вернутся. А если и вернутся, поедут по дороге. Можно выходить. Пусть люди обсушатся и отдохнут. Ночью все равно опять сидеть на своих НП, в воде...

И он дал команду осторожно, поодиночке, выбираться из реки.

Вскоре, бегом преодолев луговину, вся группа снова вступила под своды «своего» леса.

КОСТЯ В ОТЧАЯНИИ


Константин Романов шагал на пасеку знакомой лесной тропкой. День выдался солнечный, полный птичьего гомона и стрекота кузнечиков на полянах.

Настроение у старшины отряда было под стать этому веселому дню. Романов был так великолепно настроен, потому что увидел сегодня во сне Маринку, девятимесячную дочурку, кроху с черными глазами, с пуговкой вместо носа и с такими пухлыми щеками, что хотелось все время тыкаться в них подбородком, чего никак не разрешала делать Зина: «Ты колючий!» И обычно, наяву, отнимала Маринку. А сегодня, во сне, она, наоборот, подала дочку сама и стояла рядом улыбаясь, терпеливо глядя, как он терся своей грубой щетиной о нежные розовые подушечки. И удивительное дело, ведь он так сильно зарос, даже самому трогать рукой — и то колюче, но Маринка не плакала, а смеялась! Проснулся он с ощущением большой радости, словно на самом деле побывал у себя дома, под Москвой.

Он ник ому об этом не сказал: разве оии поймут, несчастные холостяки! Они иногда смеются над ним — дескать, поторопился ты, Костя, лишился раньше времени своей свободы... Но он не обижался, как не обижаются па малолетних ребят, потому что, хотя в отряде почти все ровесники, кроме лейтенанта, Костя чувствовал себя старше многих. Все они еще мальчишки. У некоторых, копечно, остались невесты-зазнобы, да это не в счет! Это не семья. А вот у него — семья. И у лейтенанта семья. И лейтенанту можно рассказать о сне, тот бы понял...

А домой отсюда не напишешь. Три месяца будут бродить они вот так по безлюдным чащобам, тишком да скрытно, и ни словечка о себе, ни словечка от жены с дочкой. Одна радость, что хоть спи видятся!

Выйдя из бора на поросшую мелким сосняком нетзипу-разлядье перед речкой, Константин поубавил прыти — тут надо быть осмотрительным. Осторожно перешел реку и снова оказался в густом бору. Теперь близко и пасека. А за ней, километрах в трех, деревня.

К пасеке старшина подобрался со всеми мерами предосторожности. Засел в кустах, не спуская глаз с домика: мало ли какой случай может привести на паееку постороннего.

Вскоре он увидел, как из дверей вышел Григорий. Константин закричал иволгой. Григорий быстро пересек полянку, заросшую меловым белоголовником.

— Боялся, что не придете! — заговорил он обрадованно, здороваясь. — У меня же сегодня праздник — день рождения!

— Ну, поздравляю! — Константин крепко пожал протянутую руку. — Сколько стукнуло-то?

— Двадцать шесть.

— Желаю прожить еще четыре раза по столько.

— Не много ли? — довольно засмеялся Григорий, и глааа ere аалучшшоь искорками. Вообще он казался старше своих лет. Преждевременные морщины пересекли высокий лоб, резкая черта легла около тонких, будто прикушенных губ. Он был рябоват, некрасив. А глаза смотрели добро, и это делало его лицо привлекательным. Константин зяал, чт© у Григория тоже есть семья — жена и сынишка, и это как-то сближало старшину с жителем далекого о® Москвы Гомельского леса...

Григорий пригласил гостя в домик, в большую комнату с закопченными стенами, загроможденную ульями, подвел к столику, налил два стакана и сказал:

— Давай по такой причине — чокнемся!

Константин согласился.

Но выпить не успели. За домом послышались мужские голоса.

—- Не бойтесь, собак у меня нету! — громко, так, чтобы услышали на пасеке, говорил дед Михей. — Не бойтесь!

Отвечал незнакомый фальцет:

— А я и не боюсь! У меня на любую псину управа имеется, вот она!

Сипло засмеялся кто-то третий:

— Смотри промажешь, Косой!

Григорий побледнел:

— Косой! И с ним Горбун! Полицаи... Вчера приказали отцу мед принести. А вот и сами пожаловали.

Константин, придерживая автомат, выхватил пистолет.

Григорий зашептал:

— Не надо. Они с отцом пришли. Подозрение на нас упадет. Спрячься пока. Живее, туда!

Он раздвинул несколько ульев. Образовался проход. Старинна пристально посмотрел на Григория — не верить ему не было оснований. Стрелять сразу в полицаев тоже не дело. Константин полез, согнувшись, в завал ульев, а Григорий задвинул ящики, накинув сверху мешковину.

Открылась дверь. Константин понял это по скрипу петель и по тому, что немного светлее стало в его темном закутке.

— А-а-а, и зампчеловода здесь! — раздался голос одного из пвлицаев.

—- Заходите, — пригласил Григорий.

®се вошди в дом. Дверь опять запела петлями и за-Щйдлась.

— Фу, Фу> — сипло заговорил второй полицай, шумно принюхиваясь. — Что-то мой нос чует! — И-загоготал, должно быть увидев накрытый стол. — Ого! Смотри, Косой! Да нас здесь ждали, хлебом-солью встречают, да еще первачом!

Цо Косой оказался более осторожным. Он вдруг заверещал:

— С кем бражничал? На двоих налито! Ты же не зпал, что мы придем, не знал?

— Отчепись! — спокойно ответил Григорий. — В гости пришел, так хоть веди себя по-хорошему. А на двоих налил, потому что родителя ждал, с ним выпить хотел: ведь у меня сегодня день особенный — день рождения. Не грех и выпить, а? — обратился он, должно быть, к Горбуну. — А теперь и вам налью.

Забулькала из бутылки жидкость.

Константин подивился спокойствию и находчивости Григория.

А полицаи уже чокнулись, звякнув стаканами, и сиплый голос Горбуна начал высмеивать Косого:

— Эх ты, сыщик-пыщик! Заподозрил!

— Ладно, пей! — огрызнулся тот.

Они выпили, крякнули. Снова забулькало из бутылки — видно, Григорий не терялся, подливал им. Снова выпив, Косой вдруг злобно заворчал:

— Все равно меня не проведешь! Я все подмечаю, как есть! И ты, Горбун, меня тоже не обскачешь, понял? Думаешь, «я не знаю, сколько тебе комендант отвалил?

— Так я говорил же!

— Врешь! — взвизгнул Косой. — Не то говорил! От меня утаить захотел, сучья твоя морда!

— Тихо! — громыхнул Горбун по столу пятерней.

— А мне плевать на тебя! Мне тоже комендант обещал!

— А меня уже представил, понял? — начал захлебываться словами Горбун. — Зазря я, что ли, пострадал? Чуть живой от парашютистов уполз!..

— А кто их в лесу приметил? — не отставал Косой.

— А я к засаде привел!

— А я с полковником был, пока не добили!

— А я...

Они орали, забыв, что находятся здесь не одни. Вцепившись пальцами в край улья, Константин до боли сти-скийал 5убы. Он не все понял из разговора пьяных предателей, но безошибочно почувствовал, что страшные слова «парашютисты», «засада» сказаны о группе Васильева.

И Эти выродки с собачьими прозвищами вместо имен, причастные к гибели его товарищей, бахвалятся сейчас друг перёд другом совсем рядом, за стеной пустых деревянных ульев.

Первым побуждением старшины было рассчитаться с предателями.

Но благоразумие взяло верх.

КоВстантин досидел до конца разговора, не подав ни звука, пока наконец дед Михей и Григорий, вручив полицаям «откупное» — по ведерку меда, — не выпроводили их с пасеки. Михей ушел отвести их подальше, чтобы не вздумали вернуться, а Григорий «освободил из заточения» Константина.

И испугался, увидев его:

— На тебе лица нет!

— Да ведь наших... Про наших это они, — смог только выговорить Костя.

Григорий нахмурился и кивнул:

— Я так и понял.

— Гады, гады! — Костя рванулся вслед за предателями, чтобы догнать да прикончить их по дороге, подальше от пасеки.

Но в дверях столкнулся с Михеем.

Дед сказал, что полицаи уже за поворотом дороги, на открытом месте.

— А ты здесь был? Слышал? — спросил он у Константина и рассказал: — Слух по деревне еще вчера прошел. В лесу бой был с парашютистами. Говорят, целую тыщу истребили. Я сразу подумал — про вас это... Неужто, думаю, и не увидимся больше?

— Все равно догоню! — опять бросился Костя к выходу, но дед остановил его:

— Постой, там же немцы.

— Какие немцы?

— От деревни цепью лес опоясывают.

«Прочесывают», — понял Константин, и сразу мелькнула новая мысль: успеет ли предупредить Захарова и Лапина?

— Куда же ты, говорят тебе! — крикнул Григорий. — Оставайся, упрячем.

Но старшина только махнул рукой, уже скрываясь в лесу.

Он был в километре от пасеки, когда, пробегая по редколесью, увидел далеко впереди выпрыгивающих из гру-аовиков гитлеровцев. Немцы развертывались цепью в сторону реки.

Тогда Константин изменил направление, надеясь проскочить к месту центрального лагеря суходольным лугом.

Но и там оказались гитлеровцы.

Взяв еще правее и пробежав более пяти километров, Костя снова вышел на опушку. И там были немцы.

«Окружили!» — понял он и так живо представил себе все, что может произойти, что даже заскрипел зубами. Мысленному взору его уже виделось, как, гонимые немецкими частями из леса, группы Лапина и Захарова выходят на эти открытые луга, а здесь попадают под пулеметный огонь пехоты. И тогда все. Конец.

Продвигаясь по лесу в некотором отдалении от гитлеровского пояса, перетянувшего Большой Гомельский лес с разведчиками, Костя приблизился к берегу. И чуть не нарвался на два замаскированных бронетранспортера. Старшину спасла чистая случайность: немцы не глядели в его сторону, а о чем-то быстро и отрывисто спорили.

Костя бросился в траву и по-пластунски отполз. Он не поднимался метров двести до самого болота.

Остановившись передохнуть, он окончательно понял, что не сможет предупредить группы о грозящей им смертельной опасности.

И до того ему стало тяжело от всего — и от горькой утраты товарищей из группы Васильева, и от безнадежности создавшегося положения для всего отряда, и от своего собственного бессилия, что он не выдержал и, лежа между кочками в коричневой болотной воде, заплакал. Это была минута слабости, минута отчаяния. Она чуть не стоила ему жизни, потому что, злясь на свою беспомощность, он вскочил и ринулся к лесу, к участку, где на лугу окапывались немцы. Он решил, что, в елучае попытки групп прорваться из леса сквозь цепи гитлеровцев, он отвлечет огонь врага на себя и поможет отряду выйти из ловушки.

Но он только тогда понял, что это бессмысленно и что не успеет он добраться до слишком далекого леса, когда

#

запнулся за валежину и упал, ударив ногу. Это «го отрезвило.

Уже со всех сторон раздавалась стрельба. Прихрамывая, Константин направился к болоту. Укрыться здесь было негде. Невысокая жесткая, колючая трава на кочках да редкий зеленчак — одинокие сосенки — не мешали немцам далеко просматривать болото.

Автоматные очереди слышались все ближе. Ушибленная нога соскальзывала с кочек, ускорить шаг Константин не мог и, пройдя еще с полкилометра, спрятался в высоком кочкарнике. Лег в жидкую вонючую грязь, ножом срезал поблизости несколько кочек, прикрылся ими.

Над головой посвистывали пули, уходившие от стволов сосен рикошетом вверх. Треск автоматов доносился и справа и слева, послышались отрывистые, злые команды.

Константин сжал автомат. Он был готов в любую минуту дорого отдать свою жизнь.

Но стрельба начала удаляться. Константин привстал и осмотрелся. Немцев на болоте не было.

Дождавшись захода солнца, Костя вышел из болота к ручью, который протекал у леса. Умылся ледяной водой, снял гимнастерку, выстирал. Натянул мокрую и пошел, держа направление, как ему казалось, к централь-щюму лагерю.

Ночь уже затемнила землю настолько, что в двух шагах не были видны стволы деревьев, а сучья и ветви больно хлестали по лицу. Очевидно, он попал в заросли густого и цепкого кустарника. Он не помнил такого места на пути в лагерь и не знал сейчас, как выбраться из этих джунглей; шел наугад, пока не убедился, что совсем заплутал. Тогда идти дальше он не решился и лег под деревом на мшистом пригорке.

Константин хотел сразу заснуть, но тревожные думы о товарищах не покидали его ни на секунду. Измученный, голодный, продрогший, он все-таки стал забываться. И, уже засыпая, вдруг смутно вспомнил, как разговаривал недавно со своей Маринкой, но уже не мог сообразить — было ли это вчера или когда-то давно, во сне или наяву, потому что даже вчерашний сон и утреннее, вызванное им ликующее настроение казались сейчас такими же давнишними и далекими, как и сама счастливая довоенная жизнь...

Николай Захаров не спал вторые сутки подряд.

Казалось, для этого не было никаких причин — вчерашняя ночь, например, прошла очень спокойно, но сон все-таки не приходил. Беспокоила судьба разрозненного на группы отряда, судьба разведчиков, ушедших с лейтенантом Васильевым на юг.

Вообще пока во всем была полная неясность. Только Алексей Лапин в шести километрах от центрального лагеря со своей группой следил за мостом. А что с группой Сергея Стогова? Где она? Об этом не узнать: у них нет рации. Но почему молчит Васильев? Ведь уговаривались, что в урочное время, отведенное на связь с командова-пием, Захаров будет настраивать свою «Фиалку» на волну отрядного «Ландыша». Но «Ландыш» молчит...

И чем бы ни приходилось заниматься Захарову, мысли неизменно возвращались к этому тревожному вопросу: почему? ;

Почему молчит «Ландыш»?

Днем, когда прибежали от Лапина Потапенко с Бондаревым и предупредили о проческе немцами леса, забо та о лагере отодвинула все остальные тревоги. Но вот позади и это — удалось по примеру Алексея укрыться в реке. Но едва все успокоилось и вошла как будто в свою временную колею жизнь центрального лагеря, как с новой силой нахлынули на Николая трудные думы. И о группе Васильева в первую очередь.

Нет Романова. Ушел на пасеку, тут близко, сказал — ненадолго, договориться о продуктах с дедом Михеем, и вот — проческа, после нее не вернулся, а уже темнеет. Неужели с ним что-нибудь случилось?

Так почему же молчит «Ландыш»?

И зачем только пошел лейтенант в район высадки!

Потерянный мешок с минами... Да, конечно, он нужен. Но не бессмысленным ли риском обернулось желание непременно найти его?

Нет, Захаров не собирается обсуждать действия командира. Он доверяет его опыту, его умению выходить из самых трудных положений. Он знает лейтенанта еще по службе в воздушнодесантной бригаде. Именно он, Васильев, тогда еще младший лейтенант, откопал Захарова — тоже еще не старшего сержанта, а просто бойца —

$

после взрыва заминированного ими дота. Захарова засы-пало землей — не успел отползти, отрезанный огнем неприятельских пулеметов, и получил контузию, потерял еозяавие. Жизнью своей обязан он Васильеву: тот всю н0Чь тащил его, тяжелого и беспомощного, в расположе-gge своих частей, а потом не оставлял ни на минуту, пока не передал врачам,

И все-таки Захаров ловил себя на мысли, что он не одобряет решения командира самому идти в район высадки. Нужно было доказать, что туда должен идти кто-то другой, а не Васильев!

Звездное небо пависло над лесом.

Внезапно с северной окраины лагеря донесся какой-то дум, хруст веток, словно шло несколько человек. Кто это?

Алексей Лапин! И с ним рядом еще кто-то.

— Ч-что случилось?

i' — Ничего, успокойся. — Лапин заулыбался. — Пришли яроведать.

— Хорошенькое дело — «проведать»! — заворчал Захаров.

Он, конечно, понимал нетерпение друга. После такого беспокойного, тревожного дня и ему не спится, вот и притащился ночью за шесть километров. Как еще не заблудились!

■ — Андрей молодец! — словно угадав мысли Захарова, пояснил Алексей, а его спутник выдвинулся из темноты — сержант Темнов.

Да, про него говорили, что он обладает способностью ориентироваться в любых условиях, и даже советовали:

-.—г Тебе не на юриста бы учиться, а на следопыта!

И сейчас по затесам на стволах, которые были сделаны несколько дней назад, он привел Лапина в центральный л&герь.

— Как тут у вас? — спросил Лапин.

Захаров объяснил.

— А Васильев?

Тоже, значит, думает о Васильеве.

Николай взглянул на светящийся циферблат. Стрелки подбирались к нужному времени.

— Сейчас сеанс.

*— А где Потапенко с Бондаревым?

~~ Давно ушли к тебе.

~~ Разминулись, значит.

— Немудрено на нашем «проспекте», — усмехнулся Захаров.

Подошел подрывник:

— Товарищ старший сержант, рация к приему готова.

— Идем, — кивнул Захаров и направился к высокой сосне, около которой расположился со своим хозяйством радист Блинов.

Тут находились уже все, кто был в лагере.

— В эфир выходить не будем, — сказал Блинов. — Немцы, наверное, засекли нас в прошлые разговоры с Большой землей. Дождемся сами их вызова.

— Хорошо, — разрешил Захаров.

Все притихли, с нетерпением ожидая, что вот-вот радист услышит знакомый голос Кириченко. Но кроме треска, писка, каких-то странных подвываний да переклички десятка немецких радиостанций Блинов ничего не слышал.

Шли минуты условленной встречи в эфире, а «Ландыш» молчал.

— Что же с ними? — не выдержал кто-то.

И в этот миг из темноты раздался голос:

— Погибли все.

Разведчики расступились. Суетливо забегали лучи карманных фонариков, и в свете их все увидели Константина Романова.

Он стоял с висящими, как плети, руками, в измятом, словно изжеванном костюме. На заострившемся лице выделялись воспаленные глаза с лихорадочным блеском.

В полной тишине Костя вошел в круг, где стояли Захаров и Лапин.

Все молчали, и тогда он очень медленпо стал рассказывать о том, что узнал от предателей-полицаев на пасеке.

Где-то высоко-высоко шумели над головой застывших десантников, раскачивая вершины, мощные сосны, и зеленый гул их был как последняя песня погибшим...

Наконец Захаров сказал:

— Завтра возвратится старший сержант Стогов со своей группой. Все перейдем к мосту.

Он сказал это так твердо, что все поняли: именно так нужно говорить в эту минуту — уверенно и спокойно. Точно так же говорил бы сейчас лейтенант Васильев. А Захаров остался за него.

— А что же предатели? — раздался вдруг чей-то нетерпеливый, почти по-детски звонкий голос.

Захаров догадался, что спросил Андрей Темнов. И понял, что вопрос этот — о предателях — сейчас тоже очень важный, потому что нельзя безнаказанными оставлять тех, кто повинен в гибели лейтенанта и его группы.

— О предателях решим, — сказал Захаров.

Он отвел старших сержантов в сторону — посоветоваться.

Константин сказал, что через деда Михея он завтра же выяснит о полицаях все необходимое — оба живут в •деревне, в трех километрах от пасеки.

Лапин вдруг спросил:

— А что может быть подлее предательства?

Захаров удивленно взглянул, Лапин сразу пояснил:

— Такой вопрос мне сейчас, когда шли сюда, Андрей Темнов задал.

Костя хмыкнул:

— Интересуется Юрист!

Но Захаров подум&л, что подобными вопросами сержант Темнов интересуется не как будущий юрист. Он вообще интересуется многим. Может запросто прочитать наизусть длинные стихи. Или назвать все оперы, какие написал великий Чайковский. А вот того, что его занимали и такие проблемы, Захаров не замечал.

«Не замечал? — переспросил он сам себя и рассердился. — А много ли ты вообще замечал, знал ты, о чем думают, чем живут и о чем мечтают окружающие тебя люди? »

У всех у них сейчас общая цель — ей отдают они силы, знания, а если потребуется — и жизнь! Но для каждого из них это все-таки лишь этап на пути к чему-то главному, что ждет каждого после того, как копчится войпа... Вот и Андрея Темнова волнует вопрос, который не исчезнет даже тогда, когда прогремит на земле последний залп и установится над миром вечная тишина. Только сейчас им надо не философствовать, а действовать.

Захаров повернулся к Алексею:

— Завтра в ночь возьмешь предателей.

— Я?


— Ты. И именно завтра — единственная ночь до взрыва моста.

— Хорошо, — сказал Лапин, подумав. — Только дай людей. Наблюдений за мостом я не могу прекращать ни на минуту.

— Подбери себе помощника, — согласился Захаров.

Алексей, не раздумывая, посмотрел в сторону Андрея

Темнова.

Захаров понял его.

— Вот и отлично, — сказал он. — Значит, завтра вечером жду вас с Темновым. А к тому времени вернется и Сергей.

Лапин пристально посмотрел на Захарова. Второй раз новый командир вспоминал сегодня о Сергее Стогове, и каждый раз так, словно убеждал себя: уж этот-то свою группу назад приведет!

Но разве можно было ручаться?

Просто Захарову очень хотелось верить, что у отряда больше не будет потерь...

СЕРГЕЙ УВЕЛИЧИВАЕТ СЧЕТ

Расставшись после взрыва лесопильного завода с рабочими и покинув опасное место огромного пожара на вырубке, Сергей Стогов вывел группу опять к линии железной дороги на участке Новобелицы — Щорс.

Здесь разведчики залегли в небольшом леске.

Вид у железной дороги был по-прежнему безжизненный, хотя рельсы убегали вдаль неразорванными струнами и следов разрушения вокруг не было. Значит, этот перегон к пуску готов, а задержка у немцев из-за чего-то другого.

Группа продвинулась еще на несколько километров в направлении станции Щорс. Обошли 167-й разъезд и ночью вышли к станции Тереховка.

Она лежала во тьме мрачная, тихая и безлюдная.

Сергей послал Смолина и Дмитриева в разведку.

Смолин был веселый, удивительно общительный парень. Особенно легко заводил он знакомства с девчатами. Не успеешь оглянуться, а он уже смеется с ними, развлекает, балагурит, а они тоже с ним как с давним другом! А на лицо некрасивый: большеносый, с глазками-точечками и с длинной кадыкастой шеей, ну Буратино, да и только!

Маленький Дмитриев был, наоборот, стеснительный, робкий с незнакомыми, но очень смекалистый и юркий.

Они вернулись, выяснив, что железная дорога до самого Бахмача восстановлена немцами. Правда, пути здесь почти не были разрушены. Только на одном из ближайших разъездов гитлеровцам пришлось много повозиться: там были разбиты все стрелки и нарушена телефонная и телеграфная связь. Но теперь все исправлено, и работы передвинулись дальше, к самой станции Щорс.

— Хорошо, — принял решение Сергей. — Зря они радуются. Придется им сюда еще вернуться!

Группа двинулась вперед.

За плечами у каждого разведчика был рюкзак, наполненный взрывчаткой и боеприпасами. Двадцать с лишним килограммов груза — по сорок четырехсотграммовых толовых шашек.

От части этого груза они и «освободились» на том разъезде. Почти сутки, укрываясь в лесу, изучали район. Ночью заминировали стрелки, заложили заряды под телеграфные столбы.

И ранним утром, едва солнце показалось из-за вершин деревьев, облив еще спящий разъезд розоватой краской, грохнули один за другим двадцать шесть резких взрывов. Птичий гомон смолк, эхо долго перекатывалось по лесу.

А разведчики были уже далеко от разъезда.

Обойдя станцию Хоробичи, они во второй половине дня подошли к маленькому разъезду на сто двадцать восьмом километре. Несколько домишек словно застыли под косыми лучами солнца. Нигде ни звука, ни движения.

Картофельным полем, затем через высокую кукурузу разведчики подошли к первому домику. Окна и двери его забиты досками. Уже знакомая картина запустения...

Как на сто восемьдесят шестом километре, увидели они здесь одинокого железнодорожника. Он сидел в тени березы и точил напильником пилу.

Конечно, он слышал под утро взрывы со стороны Те-реховки и понял, что это не гром небесный. Сам он недавно вернулся домой — немцы мобилизовали его на восстановление железной дороги в районе Бахмача, но он сбежал, да только вот никого не застал: семья, наверное, уехала в деревню.

А немцы торопятся восстановить дорогу. К железнодорожному полотну со всех деревень свезена пшеница для

4 Зак. 656 отправки в Германию. Особенно много зерна накопилось на станции Городня — она недалеко отсюда.

49

— Значит, много там зерна? — переспросил Сергей.

— Везут и везут обозами.

— Ладно, — сказал Сергей, словно принял какое-то решение.

К концу дня, когда деревья уже отбрасывали длинные тени, разведчики подошли к станции Городня.

Сергей отправил вперед Федю Смолина.

В темнеющем небе начали зажигаться звезды, когда вдруг в тишине пахнущего грибной сыростью леса послышались оживленные мальчишеские голоса. И голос Смолина.

— Тише вы, тише! — успокаивал он кого-то.

Наконец появился большеносый Буратино-Смолип в

синем костюме — и по бокам у него два беловолосых лохматых мальчугана. Мальчикам было лет по десяти. Оба босые, в заплатанных, изрядно полинявших рубашках навыпуск и в коротких, тоже повидавших виды серых штанишках, обросших снизу живописной бахромой.

Ребятишки наперебой что-то рассказывали Смолину — видимо, уже хорошо с ним освоились.

Когда же внезаппо перед ребятами вырос Сергей и еще несколько вооруженных человек, они присмирели.

— Вот, — пояснил Смолин, — местные пацанята. Знают не только то, что делается на их станции, но и про всю Белоруссию и Украину рассказать могут.

Он сказал это, подмигивая и улыбаясь, но ребята восприняли его слова всерьез и с чувством собственного достоинства, солидно кивали, глядя на Сергея. Безошибочным мальчишечьим чутьем уловили они, что он здесь главный. Впрочем, глядели ребята не столько на Сергея, сколько на автомат, висевший на его груди и поблескивавший вороненым стволом.

Сергей спросил, как их зовут. Они ответили враз:

— Петрусь и Генка!

Сергей засмеялся:

— Да кто Петрусь-то? Кто Генка? Вы что — братья? Такие похожие.

— Не, — помотал головой тот, кого звали Петрусем. — В соседях мы.

— Дружите?

Петрусь кивнул, а Генка вдруг дотронулся до автомата:

— Дяденька, дай подержать.

Сергей повесил автомат Генке на грудь. У Петруся, должно быть, от зависти перехватило дыхание — он даже сглотнул слюну. Но промолчал. Сергей кивнул Смолину, тот тоже нацепил мальчонке оружие. Генка уже приставил автомат к животу, направил в сторону леса и изобразил очередь:

— Та-та-та!

Разведчики засмеялись:

— Малышня!

Петрусь оказался более солидпым. Он только прицелился на вершину сосны. Сергей спросил у него:

— Эй, боец! Зерна на вашей станции много?

— Мой дед говорил, — вмешался Генка, — сто эшелонов, а может, и двести! И все к себе в фатерляндию уволокут. Дед говорил...

— Да погодь ты! — оборвал Петрусь. — Сто, двести! Зерна, конечно, много, — сказал он степенно, поворачиваясь к Сергею. — Будет вагонов шестьдесят. Все пакгаузы забиты.

— Ишь ты—«пакгаузы»!—усмехнулся Дмитриев.— Словечки-то какие откалывает! А фрицев у вас много?

— Фрицев нету, — ответил Петрусь. — Наездом бывают, собак стреляют, командуют. А так — отряд охраны оставили.

— Охрану? — обрадовался Сергей. — А как до складов пройти, знаешь?

— Мы проведем! — опять вмешался Генка и даже вернул Сергею автомат. — Так проведем, — продолжал он горячо, — что не только человеки, ни одна собака не учует. Там место есть между заборами.

— Зачем же между заборами? — перебил его Петрусь. — Про Марьин огород забыл? От него канавкой, канавкой и до самого склада проскочим! Пойдемте!

— Нет, хлопцы, — остудил их жар Сергей. — Вам с нами нельзя. Ненароком пронюхают фрицы, что вы помогали. Тогда не только вас, но и всех ваших родичей поубивают.

— Да мы же не скажем никому! Или малые? — обиделся Петрусь.

— Как в могиле здесь!—стукнул себя по цыплячьей груди Генка.

Сергей помолчал. Он опасался за ребят, но велико было и желание нанести немцам еще один внезапный удар. В голове уже созрел план налета, в котором мальчишки могли бы оказать неоценимую помощь. В темноте они незаметно подведут разведчиков к самой караулке охраны. А там...

Но рисковать ребятами?..

Разведчики вокруг тоже молчали. Потом из темноты послышались отдельные голоса:

— Да пускай проведут.

— Дорогу-то они знают.

— А язык за зубами удержат. Вправду, не маленькие уже.

Чувствуя, что вопрос сейчас решится, Петрусь и Генка замерли.

— Хорошо! — согласился Сергей. — Только уговор такой — слушать меня во всем! Поняли?

— Поняли!

Сергей расспросил их о полицаях: из местных они или привезенные немчурой? Оказалось, есть и те и другие.

— Заправилой у них бандюга, в тюрьме сидел до войны, а немцы выпустили.

— Ясно, — кивнул Сергей. — Знакомая картина, поганая мразь выползает...

Сергей изложил свой план: совершить не просто налет на склад, но заставить поджечь зерно самих полицаев.

— Потом пусть отчитываются перед своими хозяевами!

Это всем понравилось.

— Задача номер один, — продолжал Сергей, — обезвредить караулку. Конкретно так...

И он распределил силы: кто окружает домик, кому разоружать полицаев, кому заняться поисками керосина в караулке и в ближайших помещениях — без керосина зерно не подожжешь, а он, конечно, должен быть...

Петрусь и Генка удачно провели группу по темным закоулкам, между станционными постройками, к самому домику, где размещалась охрана склада.

Станция и все дома окружающего ее жилого поселка были погружены во мрак. Лишь изредка, вырываясь из густых облаков, освещала землю голубоватым мерцанием луна. Но в караулке три окна ярко светились.

Сергей велел Смолину с ребятами отойти за линию железной дороги и ожидать там. В случае осложнений Смолин будет прикрывать отход разведчиков.

Когда они исчезли в темноте, Сергей скомандовал:

■— По местам!

А сам с Дмитриевым и Лузиным подскочил к дверям караулки, распахнул их и ворвался внутрь.

Четверо полицаев играли за столом в карты, двое лежали одетыми на кроватях.

Обернувшись на шум и увидев в дверях людей с автоматами, полицаи вскочили, бросились к стоящему у стены оружию. Но Дмитриев уже загородил пирамиду, грозно выставив тупой обрез автомата. Здоровенный рыжий детина в тесном, не по росту немецком мундире выхватил из кармана парабеллум, но Сергей с Лузиным выбили оружие из его рук, и через секунду он уже лежал на полу связанный. Полицаи подняли руки. Они только сейчас, когда их обыскали и связали ремнями, осознали, что произошло за несколько секунд и что их ожидает.

Сергей приказал лежащему на полу рыжему полицаю подняться, нацепил ему на грудь немецкий карабин, предварительно разрядив его, и повернулся к Лузину:

— Этих положи на пол и карауль. — А рыжего ткнул в бок пистолетом: — Шагай!

Он заставил полицая отозваться на голос часового у склада зерна. Тот, услышав голос старшего, подпустил их близко, но что-то заподозрил. Когда до него оставалось несколько шагов, он щелкнул затвором. Короткой автоматной очередью из-за спины Сергея Дмитриев уложил часового. Станция была разбужена. Повсюду залаяли собаки. Сергей крикнул Дмитриеву:

— Веди!

Дмитриев кинулся к караулке.

Через несколько минут разведчики привели всех полицаев. Кто-то принес бидон с керосином.

Поставив полицаев у стены склада, Сергей приказал развязать им руки. Сунув старшему бидон, сказал:

— Жгите, собаки!

Полицаи медлили. Темнея от злости, Сергей крикнул:

— А ну живее, не то!.. — И поднял автомат.

Рыжий схватил бидон, плеснул керосином на дощатую стену. Его примеру последовал другой. Остальные уже чиркали спичками, от страха ломая их. Сухие стены занялись огнем дружно, пламя разрасталось.

Собрав полицаев на середине двора, Сергей объявил:

— Вы сами сожгли склад, который фрицы приказали вам охранять, сами и отчитывайтесь перед ними. Отпускаем вас на все четыре стороны! Но не вздумайте попасть в наши руки еще раз! Тогда пощады не ждите. А ну, марш!

Еще не веря в свое спасение, предатели стояли на месте, багрово окрашенные отблесками бушующего огня. Потом один за другим нырнули в темноту. Разведчики быстрым шагом направились через полотно железной дороги к лесу. Сергей кивнул Дмитриеву:

— Задержись у полотна, посмотри — не вздумает ли кто-нибудь из них следить за нами. Потом догонишь.

Склад горел.

В порозовевшее небо вырывались длинные языки пла-мепи. С треском рушились стены, все выше становился огромный, густой, с подрумяненными боками черный столб дыма.

Завороженными глазами смотрели издали на это зрелище Петрусь и Генка. Смолин, встретив разведчиков на условленном месте на опушке леса, пожаловался:

— Еле удержал пацанов. Так и рвались к вам!

— Храбрые! — заметил кто-то.

Сергей оглянулся па зарево пожара и обнял ребят за плечи:

— Молодцы! Здорово помогли нам. — Потом добавил:— Не их это дело — по ночам шастать! Им послезавтра в школу...

Все поняли печальную шутку Сергея. Сегодня предпоследняя августовская ночь, а послезавтрашнее утро — утро первого школьного дня — всегда приносило детворе много радости. Но сотням и тысячам ребят, таким, как Петрусь и Генка, войпа поломала привычное течение жизни.

— Спасибо, орлята! — Сергей прижал к себе ребятишек. — Но уговор остается в силе: о нас молчок! Как в могиле! — шутливо подтолкнул он Генку, напоминая его клятву. — Вы пас не видели, с нами не встречались. А склад подожгли сами полицаи. Ясно? Ну, шагайте. Только выходите к станции с того края, а то еще нарветесь на кого-нибудь. Ну! — Он всерьез, как взрослым, пожал им руки.

И все разведчики по очереди тоже подержали в своих больших руках маленькие ладошки.

Появился Дмитриев:

— Все в порядке.

— Пошли, — кивнул Сергей.

Мальчишки долго смотрели вслед разведчикам, стоя на тропе.

Разведчики уходили молча, оглядываясь, и каждый невольно вспоминал свой дом, о котором напомпило тепло маленьких ребячьих рук двух смелых друзей, парнишек с далекой от родимых мест станции Городня...

— Стой! — дал команду Сергей.

Разведчиков окружали высоченные сосны, густой бор, обильно устланный хрустящим под ногами темным брусничником.

Дмитриев с хитроватым видом выставил на середину круга серый, туго набитый рюкзак.

— Что это? — удивился Сергей.

— Трофей! — ухмыльнулся Дмитриев и, припав на колено, разорвал тесемки: сверху в мешке белел толстый, обсыпанный солью ломоть сала. Затем в руках Дмитриева появились две вареные курицы и хлеб.

— Товарищ сержант! — строго сказал Сергей. — Где вы все это взяли?

— А там... У полицаев.

— А вы помните приказ — ничего не брать у населения без разрешения?..

Дмитриев растерянно посмотрел на товарищей, ища у них поддержки.

Его выручил Смолин:

— Товарищ старший сержант! Так ведь полицаи не население.

— Точно! — обрадовался Дмитриев. — Какое же они население?

Сергей усмехнулся, но сказал с наигранной серьезностью:

— Все равно должны были спросить!

Дмитриев, уже сообразив, что Стогов шутит, вытянулся по стойке «смирно» и отчеканил:

— А спрашивать было некогда, товарищ старший сержант! Действовал по обстановке.

— А если по обстановке — налетай! — махнул рукой Сергей.

Разведчики приступили к позднему ужину. Или к раннему завтраку... Трудно сказать, что вернее.

Обгладывая куриную косточку, Смолин вдруг сказал: А все-таки зря мы отпустили этих гадов! Вздернуть бы их прямо на станции.

Дмитриев возразил:

— Забыл слова капитана Воронцова: «Врага надо бить не одной силой, но и хитростью»?

— Да, помню, — сказал Смолин. — И все понимаю. Вот отпустили их, и теперь они как взрывная сила во вражеском стане: то ли им поверят немцы, то ли не поверят... Ну, не поверят, так расстреляют, а если поверят? Значит, вроде мы им жизнь подарили, чтобы они снова пакостили нам, не так, что ли?

— Нет, не так, — сказал Сергей. — Ты не об этих полицаях думай, а пошире умом раскинь. Поверят-то им, может, и поверят, да не совсем. Уже начнут подозревать. И не только их. А вносить дух недоверия в отношения немцев с полицаями — одна из наших задач.

— Да это ясно, — опять сказал Смолин.

— Все тебе ясно, а споришь, — засмеялся Дмитриев. — Ты бы уж, Феденька, не развивал свою тактику. Начальству — оно виднее, а тебе с мальцами удается ловчее, так уж будем считать тебя спецом по детской части, а группой пусть старший сержант командует, ладно? — закончил он, задав вопрос таким невинным тоном, словно и впрямь считал, что Смолин претендовал заменить Сергея Сто-гова.

Все рассмеялись, Смолин обиделся.

— Ладно, ладно... Я по детской части, а ты... а ты!.. — Он явно не знал, что сказать, и вдруг бросил: — А тебя надо по женской поставить!

— Не возражаю, — невозмутимо согласился Дмитриев. — И доверие коллектива постараюсь оправдать!

Слова его опять покрыл смех разведчиков.

Сергей поднялся:

— Пошли. Завернем к Василию на сто двадцать восьмой. Оставим ему эти полицейские «игрушки», — показал он на захваченное оружие.

Через три часа разведчики помогали обходчику зарывать на картофельном поле шесть немецких карабинов.

Сергей договорился с Василием, что тот в ближайшие дтш свяжется с путевым обходчиком на сто восемьдесят шестом километре и через него передаст оружие партизанскому отряду, который родился у лесозавода.

Василий вызвался проводить разведчиков.

С первыми лучами солнца группа Стогова обошла деревню Дроздовичи и километрах в полутора от нее выбралась на опушку леса.

И здесь вдруг разведчики услышали женский смех и громкие мужские голоса.

ПЛЮС КО ВСЕМУ - «ЯЗЫК»!


За все время пребывания в тылу разведчики ни разу не слышали веселого смеха женщин. Это было так неожиданно, что в первую секунду Сергей не поверил своим ушам.

Оставив группу в глубине леса, он в сопровождении Смолина и Дмитриева направился туда, откуда доносились голоса. Осторожно подкравшись поближе, они выглянули. И то, что увидели, поразило их.

На маленькой полянке, прикрытой со стороны дороги стеной кленов, беспечно пировала компания: двое мужчин и женщина. Они полулежали вокруг огромного ковра, на середине которого возвышалась батарея бутылок с высокими горлышками, в беспорядке пестрела закуска.

Сергей поднял к глазам бинокль и увидел, что женщина — в эсэсовском мундире с крестом на груди. Мужчины, сидевшие около нее, тоже военные. Мундир одного из них висел на радиаторе машины, загнанной в кусты.

Сергей особенно долго задержал бинокль на этом мундире: на нем блестели знаки отличия полковника немецкой армии и три креста.

— Ого!..—пробормотал Сергей.

Послав Смолина за остальными разведчиками, я приказал Дмитриеву изучить дорогу. Надо было убедиться, что поблизости больше никого нет.

Смолин привел группу. Вскоре появился и Дмитриев. Он доложил: дорога пустынна, охраны нет, не видно и водителя машины, наверное, приехали без него.

— Отлично, — подвел итог Сергей.

Ожидая разведчиков, он хорошо разглядел пирующих. Офицер в мундире — обер-лейтенант — был молодой, узколицый. Женщина в военной форме — худая, тонкогубая немка. А полковник — пожилой и грузный. У него было одутловатое лицо и маленькие заплывшие глазки. Он не спускал их с немки, все подливал ей вина и поминутно чокался.

— Действуем без шума! — шепотом распорядился Сергей. — Не забывайте, что деревня рядом. Оберста я беру с Дмитриевым, Смолин проверит машину — нет ли там водителя...

Вырвались все сразу — из-за кустов, со стороны машины. Подвыпившая компания не успела опомниться. Эсэсовка схватилась за пистолет, но выстрелить ей не удалось. Она упала, сраженная наповал. Убит был и обер-лейтенаит.

А оберст лежал со связанными руками и кляпом во рту.

Трупы обыскали. Забрали документы и оружие. Из машины вынули большой планшет с топографическими картами, с какими-то бумагами. Рассматривать было некогда. Сергей сунул их Дмитриеву. К общему удивлению, в багажнике машины были обнаружены советские автоматы и маузер.

Машину отвели подальше в лес и там уничтожили. А поляну очистили от следов пиршества.

Через полчаса группа разведчиков была уже около небольшой речушки. В наступивших сумерках около километра двигались по воде. Со связанными за спиной руками, с кляпом во рту, тяжело шагал между Сергеем и Смолиным понурившийся полковник.

Надо было как можно скорее добраться до шоссе, по которому непрерывным потоком текли на фронт гитлеровские войска. Только в темноте можно снова пересечь его. А у разведчиков оставалась одна ночь. Ведь завтра, первого сентября, всем группам предписано собраться в центральном лагере.

ОТ ИМЕНИ РОДИНЫ

К исходу дня первого сентября Алексей Лапин еще раз обошел дневные наблюдательные посты на опушке леса и, оставив за себя старшим Глебова, направился в сопровождении Темвова в центральный лагерь для выполнения аадания, связанного с предателями-полицаями.

Костя Романов принес от деда Михея последнюю новость: Митька Косой в деревне, а Горбуна нет — уехал залечивать свою рану в Новобелицы.

— Ну что ж, — пожал плечами Захаров. — Возьмите одного Косого. До Горбуна доберемся потом. Хватит тебе еще Романова с Громовым? — спросил он Лапина, когда они остались одни.

— Хватит!

— Ну, добре, — сказал Захаров. — Шагайте.

Солнце уже опускалось к горизонту, а группы Сергея Стогова еще не было.

— Не случилось ли и с ними какой беды? — прощаясь с Захаровым, заметил Алексей.

Захаров взглянул на часы.

— Придут. Время не вышло. — И повторил: — Шагайте!

На пасеке разведчиков ожидал Григорий. Дед Михей был в деревне. Они попеременно следили там за домом Митьки Косого. Григорий сообщил, что днем Косой с пистолетом в руках налетел на улице на двух женщин и измывался над ними, угрожая убить, если они ему не поклонятся.

— Совсем обнаглел! — возмутился Григорий.

К деревне подошли в полной темноте. Было очень тихо. Огородами пробрались к сараям, окружающим добротный бревенчатый дом, в котором квартировал Митька Косой.

Будто из-под земли, вырос перед разведчиками дед Михей, зашептал, показывая на окна, в которых горел свет:

— Дома!

— Кто еще? — спросил Алексей.

— Хозяйка с дочкой. Больше никого.

— Собак нет?

— Нет.

— Ладно, подождите. — Алексей оставил товарищей за сараем, а сам подкрался к дому, встал на завалинку и заглянул в окно.

Полицай лежал на кровати поверх серого одеяла, одетый и в сапогах. Заложив руки за голову, он глядел в потолок. Или спал?

Комната ярко освещалась десятилинейной лампой, подвешенной над столом. На столе бутылки, закуска. Накрыто на двух человек. Неужели кого-то Ждет?

На вешалке около двери — шинель и патронташ. В углу, за кроватью, немецкая винтовка.

Алексей вернулся к товарищам, не переставая думать об одном: неужели к Косому кто-то должен прийти?

Кто же? Успеют ли разведчики провести операцию? Или лучше выждать? Нет, пожалуй, рискованно. Вдруг придут несколько человек?

Действовать надо безотлагательно!

Отослав деда Михея и Григория на пасеку, Алексей оставил у окна Темнова, у калитки — Илюшу Громова, а сам с Костей Романовым поднялся па крыльцо.

Он уже собирался постучать, но мелькнула мысль — а вдруг не закрыто? Легонько нажал плечом и почувствовал: дверь подалась. Только бы не скрипнула! Приоткрыл ее и вошел в темные сени. За ним Костя.

Ощупью отыскал ручку двери в хату. И, рванув ее на себя, замер. Тишина... В кухне тоже полутемно, только внизу, в щель, из комнаты полицая пробивается свет.

И в этот миг, когда Алексей собирался распахнуть дверь к полицаю, она внезапно открылась. На пороге стоял Митька.

Может, он решил запереть дом. Или, услышав все-таки какие-то подозрительные звуки, вышел проверить... Увидев направленный на него пистолет, он отпрянул внутрь комнаты, стараясь захлопнуть дверь. Но Алексей ударом ноги распахнул ее еще шире и, не теряя ни секунды, заскочил в комнату. Полицай метнулся в угол, к кровати, где в изголовье стояла винтовка. Алексей сделал глубокий выпад и подножкой сбил полицая на пол. А сам бросился на него.

Косой, оттолкнув Алексея обеими ногами к противоположной стенке, вскочил, норовя сунуть руку под подушку,— наверное, там было оружие.

Алексей кинулся наперерез.

Полицай опрокинул стол и распахнул окно. Но увидел стоявшего под окном разведчика с автоматом и сделал попытку разбить лампу. Сильный удар в челюсть отбросил его к стенке, второй сбил с ног.

Подбежавший Костя помог заткнуть полицаю рот кляпом. Алексей обыскал полицая, достал из-под подушки наган, взял винтовку, патронташ и передал все это в окно Темнову.

На шум из соседней комнаты выбежала пожилая жен-щвна и девочка-подросток. Налетев у двери на Костю в красноармейской форме и со звездочкой на пилотке, жен-щина ахнула и произнесла только два слова:

— Вы — те?

Она указала пальцем в потолок и заплакала.

Алексей, тяжело дыша, уже выводил связанного Митьку Косого из дома, толкая пистолетом в спину. Здесь порицая подхватили Темнов и Илюша.

! Опять огородами вышли из деревни, вступили в лес, додгоняя Косого прикладами автоматов. Григорий встретил их чуть ли не за километр от пасеки. Оставив Громова часовым у входа, Алексей вместе со всеми вошел в домик деда Михея, втолкнув туда и пленного.

В большой комнате, наполовину занятой ульями, горела керосиновая лампа. Закопченное стекло ее было заклеено бумагой. Окна в комнате плотно завешаны мешковиной.

Костя посадил дрожащего полицая на пол.

Алексей пригласил деда Михея и Григория занять места за столом в качестве народных заседателей, сам сел между ними.

Андрей Темнов с автоматом в руках замер у двери.

Костя Романов приказал полицаю подняться, вытащил у него изо рта тряпку.

Алексей тоже встал, глядя в упор на предателя. Только сейчас он как следует рассмотрел его лицо. Митька Косой был еще молод — лет тридцати пяти, не больше. И он был совсем не косой: оба глаза, остренькие и колючие, бегали одинаково трусливо. Лицо его было какое-то маленькое, остроносое.

Алексей медленно, четко выговорил:

— От имени Родипы, которую ты предал, мы будем судить тебя нашим советским судом.

Губы полицая задергались, он подался к столу:

— Товарищи!

— Стой! — схватил его за ворот Костя, а Григорий гневно стукнул по столу своей единственной рукой:

— Нет тебе здесь товарищей!

— Не виноват я, простите, — залепетал предатель, готовый грохнуться на колени — ноги у него стали подгибаться.

Стой! — повторил Костя.

Митька выпрямился.

— Фамилия? — требовательно спросил Алексей.

Предатель, заикаясь, ответил.

— Год рождения? Профессия? Судимость?

Факт за фактом восстанавливалась история преступной жизни и подлых действий изменника. Житель города Гомеля, трижды судимый за воровство и убийство, в первый нее депь прихода гитлеровцев добровольно согласившийся им служить, он за короткое время успел выдать гестапо десятки советских людей. Дед Михей и Григорий назвали их имена.

— Это не я, не я! — выгораживал себя Косой.

— Как не ты? — припирал его к стенке дед Михей.— Не ты повел немцев в дом к Марии Лукиной? Не ты арестовал нашу учительницу?

— А кто выдал двух командиров и десять красноармейцев, которые выходили из окружения? — спросил Григорий.

И рассказал, как доверились эти люди Митьке Косому, а он сдал их в руки гитлеровцев.

— Нет, не я! —опять начал отрицать полицай,— Это Горбун ходил за немцами.

— А ты где был? — спросил Михей. — Нет, вы узнайте, где он-то был в это время?

— Ну, разговаривал с ними... Горбун обещал продуктов принести...

— Ясно! — подытожил Алексей. — Пока твой напарник за фрицами бегал, ты, значит, красноармейцев беседой задерживал? Рассказывай теперь, как из-за твоей подлости погибла группа парашютистов!

— Это тоже Горбун!

— Он за свое ответит, — сказал Алексей. — Рассказывай про себя.

— Я ничего не знаю.

— Да я же собственными ушами слышал, как ты в этой комнате с Горбуном спорил! — выкрикнул Костя,— Выхвалялись, у кого перед немцами заслуг в предательстве больше! Вот тут.я сидел, понял? Так что не отвертишься!

Митька Косой сразу сник.

И рассказал, как было. Шли они с Горбуном по лесу. И увидели военных — семь человек. Кгаечно, сразу догадались, те самые парашютисты. Немцы к этому времени удав -обнаружили в лесу мешок с минами, откопали часть спрятанных парашютов. Быетро сообразили тут Митька с горбуном, как действовать: один побежал предупреждать немцев, засевших в засаде около этого мешка с ми-вами, а другой разыграл перед разведчиками роль мостов жителя, желающего номочь советским солдатам. Понизал им даже клочок парашюта, чтоб поверили, будто 00 и в самом деле толыед что набрел на их парашют в лесу... Ну и повел их к мешку, а иными словами, к месту немецкой засады... Не бесследно это кончилось для него: #уть не убил Горбуна советский лейтенант, плечо прошил, улал Горбун, а немцы уже начали парашютистов заживать. Не до Горбуна стало лейтенанту, побежал он со своими солдатами к песчаным холмам занимать оборону — тем и спасся Горбун от верной гибели, приполз домой белый от страха. Еле очухался. Вот и все!

— Нет, не все! — ответил Алексей. — На этот раз, выходит, поменялись вы с Горбупом ролями: он беседой завлекал, а ты врагов в известность ставил! Ну, а дальше что? Где ты потом был?

— Здесь же... Где бой...

— Тоже в бою участвовал?

— Полковник весь полицейский отряд поставил.

’■ — Какой полковник?

— Оберст фон Шеленберг. Он руководил всей операцией.

— Он что, говорит по-русски?

— Говорит.

— Ну, и сколько же фрицы вам заплатили за это предательство?

’ — Ничего не заплатили.

— Не успел получить! — гневно сказал дед Михей.-— А 'сколько пообещали?

По тысяче марок за голову.

— За голову! — с возмущением повторил Григорий.

— Ясно! — подвел итог Алексей. — Значит, на совести Чодсудимого кроме всех прочих преступлений еще и ги-б$яь парашютистов.

— Искуплю! Пощадите! — заскулил Косой. Расстрелять тебя мало! — крикнул Григорий.

„.Михей сделал знак: в расход!

Костя кивнул. А Темнов вдруг выставил, показывая дощечку, на которой неизвестно когда успел пани-

сать: «Так будет с каждым изменником Родины!» И повел рукой вокруг шеи, словно затягивая петлю.

Алексей снова наклонился к деду Михею и к Григорию.

Потом все встали.

— Именем Родины и трудового народа, — заговорил Алексей, — объявляю приговор...

ПРИЗНАНИЕ ОБЕРСТА

Алексей с Костей, Илюшей и Темновым вернулись в центральный лагерь только к рассвету.

Какая радость ожидала их! В окружении подрывников сидели разведчики из группы Стогова — Федя Смолин, Дмитриев, Лузин.

Алексей не сразу увидел Сергея и, окинув быстрым взглядом людей, бросился к Захарову, даже забыв доложить о выполнении задания:

— А Сергей?

Захаров добродушно забасил:

— Жив твой Сергей...

— Здорово, профессор болотных вод! — раздался за спиной у Алексея знакомый голос.

Сергей стоял, широко расставив ноги, подбоченившись, и, как всегда, весело улыбался.

Друзья крепко обнялись.

Разведчики делились впечатлениями. О сне никто не думал.

Алексей передал подробности трагической гибели группы Васильева — все, что выяснилось при допросе Митьки Косого.

— Одному предателю мы уже воздали должное, — закончил он. — Второго, Горбуна, кара тоже не минует. Добраться бы еще до полковника Шеленберга!

— Постой, постой, как ты сказал? — спросил Сергей.— Шеленберг? А ну пойдем! — Он потянул Алексея в сторону, за кусты.

Там, охраняемый часовым, сидел со связанными руками немецкий оберст.

— Вот его документы, — сказал Захаров. — По-русски не понимает. На все вопросы только мотает головой.

Алексей прочитал в удостоверении:

«Генрих фон Шеленберг. Полковник».

Он не сразу поверил. Совпадение было настолько невероятным, что Алексей еще раз заглянул в документ. Нет, точно: фон Шеленберг. Но, может, не тот, какой-нибудь другой? Мало ли однофамильцев! Тем более что этот по-русски не понимает, а Косой утверждал, будто тот полковник свободно объяснялся с полицаями.

— А это мы сейчас проверим, — пробормотал Алексей и подошел к пленному. Остановившись рядом, в двух шагах, он спокойно произнес:

— Здравствуйте, господин оберст фон Шеленберг!

Полковник не пошевелился. Он сидел, скосив глаза

вбок, привалившись к сосне спиной. Когда разведчики появились перед ним и разговаривали, изучая его удостоверение, он смотрел на Алексея, словно стараясь понять, кто этот штатский в синем костюме. Но теперь, когда Алексей обратился к нему, он отвел глаза в сторону и молчал.

— Что же вы не отвечаете, господин оберст? — продолжал Алексей. — Мы же с вами старые знакомые.

Глаза оберста забегали и тут же снова уставились в одну точку. Но мгновенного отражения в глазах у немца этой попытки осмыслить вопрос Алексею было достаточно, чтобы убедиться: по-русски он понимает.

Bee так же невозмутимо вежливо Алексей спросил:

— Вы позабыли русский язык, господин оберст?

Растерянность промелькнула на бледном холеном лице пленного. Видимо, он окончательно решил, что спрашивающий о нем что-то знает.

Тогда Алексей властно крикнул:

— Встать!

И эта неожиданная команда подействовала на немца как удар: он дернулся, словно и вправду хотел встать, но тут же спохватился и снова сел, привалившись к сосне.

Алексей засмеялся:

— Ну хватит, хватит притворяться, полковник... Вы уже выдали себя с головой.

— Что вы от меня хотите? — заговорил вдруг немец, и на лице у него опять появилась высокомерная гримаса.

— Ответьте на ряд вопросов.

— Если они не будут относиться к моей служебной Деятельности.

—• Но нас меньше всего интересуют ваши личные де-

господин оберст.

— Тогда ни на один вопрос я не отвечу!

Алексей спокойно сказал:

— Очевидно, вы забыли, что находитесь в плену. И мы каждую минуту можем вас... Понимаете?

— Не имеете права! — крикнул полковник, багровея.— Вы обязаны соблюдать правила международной конвенции.

— Да, да! Теперь вы вспомнили о конвенции?.. Когда дело дошло до вашей шкуры... Понимаете меня? Шкура!.. Заговорили о правилах. Может, еще и о гуманности заговорите? О человечности? А сами... Расстреливаете тысячами наших бойцов, командиров, комиссаров, по гнушаетесь убивать женщин, детей и стариков! Да какое после этого вы имеете право требовать нашего хорошего отношения?!

Алексей разволновался и хотел сдержать себя. Но увидел, что этот пеожидапно прорвавшийся, не заготовленный им заранее монолог заставил немца опять насторожиться. Алексей решил использовать свой негодующий тон для последней, завершающей психической атаки на пленного. Сделав вид, будто он больше не желает разговаривать, Алексей повернулся спиной к оберсту и резко бросил окружившим десантникам только одно слово:

— Расстрелять!

Расчет был точным. Именно в эту секунду до сознания немца дошло, что у пего нет иного выхода. И он сдался.

— Я буду вам отвечать.

— Так-то лучше, — буркнул Алексей и отошел в сторону — он все еще не мог успокоиться. — Такой разговор стоит сражения, — сказал он стоящему рядом Стогову.

Сергей серьезно кивнул:

— Это и было сражение.

А Захаров уже начал без промедления допрашивать пленного:

— Нас интересует все, что касается гибели парашютистов. Говорите!

— Хорошо, — ответил оберст, но еще долго сидел с опущенной головой, будто собирался с мыслями.

Разведчики окружили его.

— Двадцать шестого августа, в пять часов утра, — начал полковник, — меня вызвал командующий. Он приказал мне возглавить операцию по уничтожению русского десапта, который высадился здесь, в Гомельском лесу, в

это ate утро, в три часа... Сколько русских высадилось, мы TOH'ffQ не знали...

Но нагнали сюда больше тысячи солдат, — вставил Алексей. — И еще полицейских.

Да, — подтвердил пленный. — Кроме воинских част^ мне были подчинены все комендатуры с полицейски-ия отрядами.

И вы прочесали лес, русских не встретили, однако н^шли мешок с минами и тогда решили использовать своих дакеев-полицейских для привлечения десантников к месту их потери?

— Откуда вы знаете? — удивился оберст, потом, помолчав, добавил: — Вы можете гордиться — они были настоящие солдаты!

— В этом мы не сомневались, — ответил Алексей. — Сколько времени длился бой?

— Пять часов.

— Сколько было у вас убитых?

— Немецких солдат и офицеров семнадцать, ранено больше пятидесяти.

— Прибавьте сюда полицаев.

— Да, — кивнул немец. — Мы предлагали им сдаться. Еще до начала боя. Но они отказались.

...Они залегли на холме, заняв круговую оборону. Хрин-лый голос в репродукторе предложил сдаться. Но они j. спокойно готовились к последней схватке с врагом. Даже толовые шашки использовали как гранаты, укоротив зажигательные трубки. Недаром оберст несколько раз с удивлением заметил, что просто непонятно, откуда русские взяли столько гранат.

После трехчасовых безрезультатных атак немцы применили ротные минометы.

Разрывы мин застлали редколесье дымом. Под его Прикрытием враги снова пошли в атаку, введя в бой отряд полиции. Но захлебнулась и эта атака.

Солнце уже садилось за лесом, когда огонь десантни-Ков значительно ослабел.

Оберсту хотелось все закончить до темноты. Он прика-8ЗД снова открыть минометный огонь. Шквал металла обрушился на маленький клочок земли, на семерку русских богатырей. Но шесть из них были уже мертвы. Оставался только один. Когда фашисты снова пошли в атаку, он, этот последний, поднялся навстречу. С перебитой правой рукой, с забинтованной головой, истекающий кровью, он вылез из окопа, встал во весь рост и пошел на врагов с поднятой в левой руке гранатой.

— Взять живым! — крикнул оберст.

Но у кого-то из немецких солдат, без звука суживающих кольцо вокруг русского, не выдержали нервы. Раздалось несколько трусливых, коротких автоматных очередей. Русский остановился, выпустил гранату и схватился рукой за грудь. Он хотел что-то крикнуть, но в горле у него заклокотало, и он упал вниз лицом,ч уже не слыша, как у его ног разорвалась последняя граната. Фашисты стояли как вкопанные, боясь подойти и к мертвому...

Разведчики молчали. Каждый из них мысленно еще раз прощался с погибшими. И каждый думал: кто же он, этот последний герой? Ваня Шмелев? Кириченко? Морозов? Или лейтенант? Конечно, это мог быть любой из них...

— Где их трупы? — глухо спросил Захаров.

— Не знаю, — ответил оберст. — Этим занималось гестапо. Оружие мы забрали. Маузер я бросил в свою машину...

— Маузер? — встрепенулся Сергей. — Так, значит, этот маузер... Федя! — повернулся он к Смолину.

Но Смолин уже сам, не дожидаясь команды, бросился в кусты и вынес оттуда, как священную реликвию, па вытянутых руках маузер, взятый из машины при пленении оберста.

В отряде был единственный маузер — у лейтенанта Васильева. И значит, это был он...

Смолип положил его на траву, у ног Захарова и Алексея. Разведчики плотнее сомкпулись вокруг, не спуская глаз с оружия лейтенанта. Все сняли пилотки.

АРТЕРИЯ РАЗОРВАНА

В ночь на третье сентября опять полил сильный дождь. Десантники обрадовались: ненастье — их союзник. Ведь в эту ночь предстояло выполнить задание командования — взорвать мост па реке Уть.

С утра началась усиленная подготовка. Подрывники проверяли детонирующие шнуры взрывной сети, извлекали из рюкзаков парашютные резинки, которые сохранили вместе со стропами от уничтоженных парашютов. Ими удобно прикреплять к сваям толовые шашки: приставил, обтянул резинкой, зацепил крючком — и готово! — словно прилип к свае желтый брусок, похожий на кусок мыла.

Сергей Стогов со своими разведчиками добывал проволоку. На участке, где шоссе делало поворот, линия телефонной связи отступала глубоко в лес. Там и срезали провода. Их группе нападения было дано задание перекрыть дорогу, чтобы задержать подход гитлеровцев к мосту со стороны ближайшей деревни. Сергей решил переплести несколько участков лесной дороги — от ствола к стволу — проволокой. Наскочат фрицы в темноте на такой сюрприз — не поздоровится!

! А Костя с Илюшей в последний раз отправились на пасеку — запастись продуктами в дальнюю дорогу. Ну и, конечно, проститься с дедом Михеем и Григорием.

На пасеке было все спокойно. Но дед Михей сообщил, что ходит слух: у немцев пропал большой чин — не то полковник, не то генерал. Немцы опять рыщут.

— Уходите вы отсюда поскорее, от греха подальше, — сказал дед Михей.

Костя кивнул. Он уже знал дальнейший маршрут отряда. Накануне ночью разведчики связались с командованием. Впервые после гибели лейтенанта Васильева радиостанция «Фиалка», которая осталась в группе Захарова, вышла в эфир с новыми позывными от имени всего отряда: «Ландыш»!

Командование приказало после взрыва моста немедленно уходить из Гомельского леса за реку Сож, в Междуречье, куда придет самолет, чтобы переправить пленного оберста через линию фронта. Для самолета надо подыскать посадочную площадку.

Прослушали разведчики и последнюю сводку Совин-формбюро. В ней было мало утешительного. Ожесточенные бои с противником продолжаются. Враг теснит наши войска. Оставлены города...

Все дальше и дальше откатывалась на восток огненная полоса боя, отделяющая десантников от Большой земли. Во все более глубоком тылу врага они оказывались. И невольно Алексей Лапин подумал: а удастся ли вернуться казад? Кому-то, очевидно, и нет... Как Васильеву и его группе...

И вот уже все у моста. Мокрые, промерзшие.

В полночь группа вернулась на свои места. В час сорок будут сняты часовые.

Алексей с Юрой Глебовым пробрались вплотную к насыпи и лежали у самого ее подножия в высокой траве.

В будке у шлагбаума через маленькое оконце сочился тусклый свет фонаря.

Вот и очередная смена. Гитлеровцев подгоняет дождь. Он, как нарочно, пошел такой крупный и холодный, что начальник караула значительно сократил время пересмены и не задержался на мосту.

Часовые меряют шагами метр за метром. Не спуская глаз, следят за каждым их движением Алексей и Глебов.

Следят за часовыми и на противоположном берегу реки.

Вот часовые сошлись на середине моста, закурили...

Алексей представил, как, воспользовавшись этим моментом, метнулись сейчас на другом берегу Темнов и Бондарев к самой насыпи. Алексей с Глебовым тоже не теряли времени: подползли к береговому устою и слились в темноте с концами мостового настила, выступающего па насыпь.

Часовой прошел мимо них близко, в полуметре.

Алексею казалось, что он слышит, как стучит сердце у Глебова, лежащего рядом с ним со взведенным автоматом в руках. Вот Юра подвинулся еще немного вперед. С каждой минутой волнение нарастало. Алексей все крепче сжимал рукоятку ножа.

Часовой снова приблизился, остановился около вросших в землю разведчиков, прислушался, вглядываясь в темноту.

Заметит или не заметит? Если заметит, придется стрелять!

Хотя стрелять — это крайний случай. Это тревога, срыв операции.

Еще секунда напряжения. Еще. И снова немец резко поворачивается кругом, заученно, четко, как на плацу, и удаляется. Его намокшая плащ-палатка с шелестом развевается, едва не задевая Алексея. Вот бы сейчас и брать! Но пельзя. Не пришло время.

Алексей бросает взгляд на светящийся циферблат.

— Уже! Там — начали.

Там — значит на другом берегу. Он представляет, как вскочили сейчас двое разведчиков на насыпь навстречу растерявшемуся часовому, блеснув лезвиями ножей. И уже оседает немец.

Часовой в будке, услышав неясный шум от падения тел, конечно, открыл дверь и выскочил наружу. Но тяжелый удар прикладом третьего разведчика свалил его с ног.

Разведчики убирают трупы и переодеваются в одежду часовых, спеша занять их место...

Наконец с опушки до Алексея доносится уханье совы. Это сигнал — с постом у шлагбаума покончено. Значит, пора действовать Лапину и Глебову. Но часовой остановился, не дойдя до них трех шагов. Прислушался, вглядываясь в ночь. Не смутил ли его крик разбуженной совы? Но нет... Продолжает шагать. Недаром, значит, четыре ночи подряд раздавались с опушки леса эти сигналы, чтобы привыкли к ним немцы.

И вот он совсем рядом — кажется, можно дотронуться до его ног...

Алексей зажимает нож в зубах — пистолет за пазухой — и. напрягшись всем телом, делает стремительный бросок к врагу. Тот как раз повернулся, хотел шагнуть, но Алексей обеими руками обхватывает его сапоги и сильным рывком дергает на себя. Часовой валится лицом на землю, а Алексей, не давая ему опомниться, набрасывается сзади и наносит удар ножом...

Все! Алексей сползает на край насыпи, тяжело дыша. Почему-то жарко и душно, хотя по-прежнему со всех сторон хлюпает ледяная вода, льет дождь и нет на теле ни одной сухой нитки...

Алексей прячет нож.

Юра Глебов прокричал селезнем — дал понять, что часовой с левого берега тоже снят.

И с правого ответили криком селезня.

Алексей с помощью Юры снял с убитого плащ-палатку, шинель, сапоги. Пока Глебов натягивал на себя немецкую форму, Алексей оттащил труп с насыпи под мост.

Дождь не переставал. И в его монотонный шум опять вплелись звуки шагов — равномерно затопали по мосту часовые, теперь уже не немецкие, а наши, охраняющие минеров. Подрывники во главе с Захаровым приступили к своему делу: подвешивали заряды к сваям, прогонам и дасадкам.

А лучшие гранатометчики под комапдой Кости Романова уже лежали в кювете, обложив полукольцом землянки караула.

Подрывники заканчивали подвязку взрывной сети. Оставалось только вставить капсюли и закончить параллельное подключение. Десять минут работы...

Но у караульного помещения строилась очередная смена.

Николай Захаров оставил около себя двух человек, остальным минерам и всем группам захвата, всем «часовым» приказал отходить к лесу.

Не успели они добежать до опушки, туда, где в течение нескольких суток у них были дневные НП, как с противоположной стороны реки, от землянок, раздались взрывы гранат и сразу следом за ними — автоматные очереди.

В воздух взвились одна за другой немецкие ракеты, освещая опушку леса у района землянок. И в ослепительно-белом свете ракет стали видны мечущиеся солдаты. Но вот заработал длинными очередями ручной пулемет, за ним второй: бой у землянок с каждой минутой нарастал. В небе вспыхивали не только осветительные ракеты, но и сигнальные — немцы вызывали подкрепление из деревни.

А разведчики, собравшиеся у опушки, с волнением ждали, когда от моста, темнеющего черным силуэтом на фоне световой неразберихи, прогремят выстрелы Захарова. Наконец оттуда дважды прострочили небо трассирующие пули. Значит, Захаров успел поджечь зажигательные трубки запальных шашек и подал сигнал общего отхода.

Где-то за лесом, за землянками, со йтороны дороги, ведущей от деревни, прогремело шесть взрывов и тоже началась стрельба. Видимо, гитлеровцы, спешащие из села на помощь караулу, нарвались на «сюрпризы» Сергея Стогова.

А когда Николай Захаров с двумя минерами подбегал к опушке, над мостом вспыхнуло огромное пламя, ярко осветив все вокруг. Как на экране, зачернели взметнувшиеся вверх, кувыркающиеся и падающие в реку обломки моста. Раздался мощный взрыв. Стрельба у землянок как по команде прекратилась, но через секунду возобновилась с еще большей силой.

...Через час все группы, кроме группы Сергея Стогова, были на сборном пункте, готовые к выходу из этого района.

Захаров и Алексей, укрывшись от дождя плащ-палаткой, при свете карманного фонаря писали кодограмму о выполнении задания.

Прошло полчаса. Час. Группы Сергея не было.

Настроение у разведчиков, довольных удачным проведением боевой задачи, сразу упало.

— Ну, чт-то у них т-там? — беспокоился Захаров, поглядывая на часы.

Наступило время радиосеанса. Захаров рассчитывал провести его на марше, однако пришлось развернуть радиостанцию на месте.

Когда до сеанса с Большой землей оставалось всего шесть минут, послышались тяжелые шаги и хруст валежника. Из темноты один за другим вынырнули разведчики Стогова. Сзади кого-то несли.

— Раненый? — кинулся к ним Захаров.

Сергей не ответил. А разведчики бережно положили тело товарища на землю и сняли пилотки.

При отходе был тяжело рапен в живот Федя Смолин. Он умер на руках друзей, когда переходили реку.

Две малые саперные лопатки врезались в траву...

Захаров, закончив радиоразговор с командованием, подошел к молчаливым десантникам, окружившим невысокий холмик. Обнажил голову и тихо сказал:

— Прощальный залп дадим в другом месте. За мной— марш!

И разведчики один за другим покинули место, где навсегда остался еще один их товарищ, смешной и добрый Буратино — Федя Смолин...

Ускор&нным шагом долго шли но лесу, удаляясь от разрушенного моста. Река Уть, круто изгибаясь, оказалась опять на пути отряда. Захаров, сбивая следы, повел людей прямо по ее руслу. Затем, километра через полтора, отряд выбрался на этот же правый берег и снова двинулся по лесу, уже прямо на запад.

Близился рассвет, когда разведчики вышли наконец к реке Сож, там, где она делала большую излучину, встречаясь со своим притоком — рекой Уть. Соорудив из бревен йлоты, связав их парашютными стропами, разведчики переправились через Сож. Потом плоты развязали — стропы еще пригодятся.

Все это заняло не больше часа. Дождь нудно моросил.

Алексей увидел, что Захаров, стоя на глинистом обрыве реки, вглядывается в утреннем сумраке в только что покинутый берег. И Алексею казалось, что он догадывается, о чем думает сейчас старший сержант, ставший командиром отряда.

Там сквозь серую, мутную сетку дождя расплывчато синел Большой Гомельский лес, давший десантникам приют на несколько дней. Теперь он стал опасным. Завтра его наводнят гитлеровцы. Взрыв моста сделает их еще более упорными в поисках.

И даже здесь, на этом берегу, нельзя задерживаться, надо уходить как можно дальше, в сердцевину Междуречья, по направлению к Днепру. Ведь боевой путь десантников в глубоком тылу противника только начался.

В ПОИСКАХ АЭРОДРОМА

Судя по карте-стометровке, которая оказалась у фашистского полковника, в Междуречье имелось два места, удобных для принятия самолета: две просторные площадки, окруженные лесом. Захаров решил осмотреть их. Он объявил об этом, когда сделали остановку среди болота.

Солнце поднялось довольно высоко, но его лучи еще не пробили пелену густого тумана, опутавшего землю несколькими слоями. Дождь прекратился, но в воздухе продолжала висеть бисерная морось водяных капель. Сделалось холоднее, усталость валила с ног, глаза слипались. Разведчики готовились отдохнуть, приспособив под постели болотные кочки.

Захаров позвал Лапина:

— Возьмешь одного бойца, пойдем в разведку.

Алексей повернулся к своим бойцам. Все одинаково

устали — ночь без сна, отход с боем, двадцатипятикилометровый путь под дождем... Но идти кому-то придется.

— Очень выдохся, Андрюха?

— Есть немножко, — ответил Темнов, но тут же, словно испугавшись, что Алексей неверно поймет его, добавил: — Я, конечно, пойду.

— Хорошо, шагайте прямо на север, я догоню, — сказал Захаров.

Алексей и Андрей Темнов не прошли и ста метров, как уперлись в высокую стену густого тростника.

— Вот где дневку-то делать! — сказал Алексей. — В тумане не разглядели. Подождем здесь Николая. Закуривай.

Едва свернули папиросы, из тумана вынырнул Захаров.

— Уже привал?

— Тебя ждем. Смотри.

Командир окинул взглядом камышовые заросли, сразу оценил:

— Ясно! Позвать Стогова!

Через пять минут Сергей явился.

— Переводи всех сюда, — приказал Захаров. — Только предварительно на месте входа поставь знак, чтобы мы

. смогли вас найти. Ну, пошли! — повернулся он к Лапину и Темиову и зашагал по кромке тростника.

Туман редел. Стало суше, исчезли мешающие идти ночки. В лесу, шурша, опадали листья, капало с оголившихся, словно осиротевших ветвей, пахло прелью... Здесь солнце все-таки пересиливало, побеждало белую пелену. Но болото еще окутывалось сплошным туманом.

Захаров вынул из нагрудного кармана гимнастерки карту, на ходу заглянул в нее.

— Где-то близко должен быть зимник через болото, — проговорил он.

Алексей, следуя за ним по пятам, спросил:

— Куда он ведет?

— К деревне по ту сторону болота. А площадка к северу от деревни, километрах в десяти.

Зимник действительно был рядом. Он пролег через болото прямой лентой ярко-зеленой травы. Летом эта дорога заливалась водой, зарастала осокой, но болото все же хранило следы, оставленные за зиму, — протоптанпые бесчисленными лошадиными копытами, прижатые сапными Полозьями, не поднимались примятые кочки, не успевала окрепнуть за лето осока, как ее снова безжалостно приминали зимними ездками — так и образовалась в этом месте своеобразная болотная просека.

Разведчики ступили на нее. Ноги опять намокли.

■ Вот и лес па другой стороне болота. Едва разведчики вошли в него, как проснулся ветер. Словно нерадивый хозяин, поленивпншся навести порядок в своих владениях до прихода гостей, он начал торопливо подметать листья с выгоревшего травяного ковра. Только гостям было явно не до его запоздалых забот.

Внезапно Захаров остановился. Перед разведчиками — всего метрах в двухстах — лежала деревня.

В желтеющей зелени прятались деревянные крыши. Стены бревенчатых домов и глухих, безоконных сараев проглядывали сквозь поредевшую листву. Край деревни опоясал плетень-частокол...

Поражала тишина. Не слышно ни лая собак, ни крика петухов.

Темпов вздохнул:

— «Душа сжимается от боли... Уж сколько дней пе слышит поле петушье пенье, песий лай...»

— Да, — усмехнулся Захаров. — Только когда Есенин писал эти стихи, он едва ли думал, что всех петухов поедят фрицы, а собак постреляют.

— Разведаем? — спросил Алексей.

— Потом. Когда вернемся. Сейчас не будем терять времени.

И они направились на север, оставив деревню слева от себя.

Солнце уже совсем по-летнему пригревало, когда разведчики достигли места первой из предполагаемых аэродромных площадок. Она на самом деле большая, удобная и ровная. Но село было действительно недалеко, и Захаров заявил, что это его очень смущает.

— А может быть, в селе немцев нет, — предположил Темнов.

— Выясним, но сначала посмотрим другую площадку. Правда, она меньше.

Они, не задерживаясь, повернули назад — вторая площадка была в противоположной стороне,

Уже во второй половине дня разведчики вышли на квадратное поле с неубранным клевером. Да, оно было поменьше первого, но всем сразу понравилось.

— Не хуже нашего Бориспольского аэродрома! — сказал Темнов, проверяя, нет ли на земле рытвин или камней.

— Хоть ТБ-3 принимай. И дождь не страшен,— подтвердил Алексей.

Захаров кивнул.

— Главное, от селений в стороне. Около маленьких берез разожжем костер. У этой сосны — второй. Третий и четвертый здесь, — начал он. размышлять вслух.

— А сейчас возвращаемся? — спросил Алексей, когда все подробности были обсуждены.

— В тихую деревеньку заглянем? — поинтересовался Темнов.

— Заглянем, — согласился Захаров.

Но им не удалось осуществить своего памерения. И очень хорошо, что не удалось. Там стояли немцы.

Тем не менее разведчики все разузнали. И даже выяснили нечто такое, что привело Захарова г: решению пойти всем отрядом на новое, важное и очень серьезное дело...

ПОПОВСКИЕ БРЕДНИ

Они спокойно шли по густому мелколесью, укрытые низенькими сосенками, когда вдруг с левой стороны раздался скрип колес и мужской голос:

— Но, родимая!

Разведчики переглянулись и, изменив направление, протиснулись сквозь заросли поближе к просеке.

По лесной дороге не спеша шагал приземистый бородач в зимней шапке-треухе и в телогрейке, перетянутой веревкой.

Рядом с бородачом понуро брела рыжая коровенка, запряженная в телегу с дровами. Окрики на нее не действовали. Видимо, и сам погонщик не очень надеялся, что сумеет придать своей «родимой» прыти, и говорил не столько погоняя, сколько увещевая.

Захаров кивнул Алексею:

— Наблюдайте.

А сам, когда подвода поравнялась с ним, вышел на дорогу. Бородач от растерянности присел. Буренка остановилась. Но погонщик уже разглядел на пилотке .Захарова красную звездочку и всплеснул руками:

— Наши?! — Голосок у него был жиденький и напевный.

Захаров подошел, протянул руку:

— Привет, батя!

Бородач с любопытством, уже без всякого страха приглядывался к человеку в красноармейской форме.

— Окруженец поди? — И зачастил все так же тенори-сто и с восхищением: — Ух и крепкий, видать, молодчик! Треугольнички на петлицах не сорвал! Которые из окру-жепия — норовят без петлиц пронырнуть. Да еще вовсе в граждапской одежонке спасаются. А ты при всей, значит, амуниции! Ну, молодчик!

Захаров не стал разуверять: окруженец так окруженец. II даже спросил:

— А фронт-то далеко отсюда?

— И-а и, мил человек, — погонщик закрутил головой.— Да поди ж его и вовсе нема, того фронту-то!

— То есть как нема? — удивился Захаров.

— Так ведь Гитлер-то Москву забрал, проклятущий!

— Как Москву?

— Пра слово, пра слово! — опять зачастил мужичок.— Наш батюшка уже молебен отслужил в честь, значит, взятия белокаменной. А наши-то, — понизил он голос, словно сообщая по секрету, — не то в Омску, не то в Томску, короче, за Урал-хребет перекинулись. Да и то сказать — валит и валит, проклятущий! И танки, и самолеты. Тьма-тьмущая — силища! Разве ж устоишь! Вот нам батюшка и сказал...

— Послушай, борода! — грубо перебил Захаров словоохотливого рассказчика. — Набрехал твой батюшка!

— Что ты, мил человек! Он у нас с понятием, наш, расейский.

— Старый, что ли?

— В летах!

— Я спрашиваю — до войны, что ли, у вас тут был?

— Ни! До немца у нас церкви не было. Приперта была и не фукцировала, — вставил он с гордостью «ученое» словечко. — А как эти, проклятущие, приперлись, так, значит, и он, батюшка, приехал с офицером, который старосту ставил. Зажил в каменном доме, где допреж учителя жили, и на что ему одному с попадьей такая хоромина? Цо сам, значит, добрый, обходительный. И службу служит справно — бабы судачат: знающий!

— Окрутил вас, видать, ,атот «знающий»! — сказал Захаров.

— Ч той-то толкуешь, мил человек? — не то в самом деле не уразумел, не то прикинулся непонятливым мужичок.

Немцы есть у вас в деревне?

— У нас нема. Вот в Михальках сидят, проклятущие. И в соседней... Будь от них подале, мил человек. Ненароком зацапают.

>•/

— А полицаи?

— И этих поганцев нема. Один Арсений за всех управляется.

— Кто это — Арсений?

— Да староста наш.

— Предатель?

— Ни, что ты, мил человек! Какой же Арсений Фролов предатель? Он доброй души хозяин.

— Что-то я не п-п-пойму тебя, — начал уже заикаться в сердцах Захаров. — Поп у тебя хороший, немецкий прихвостень т-тоже хороший!

Бородач тихонько захихикал:

— Да что ж непонятного, мил человек! Ну, батюшка, отец Никодим, значит, служит... Бабы, которые верующие, довольны им. А Фролов, Арсений-то, хоть и староста, а никакой не предатель.

— За что же его немцы старостой поставили?

— Так он у нас и допреж в председателях ходил!

— А теперь, значит, и им служить согласился?

— Да какая его служба?! — воскликнул бородач и неожиданно переменил тему. — Ты поди оголодал, мил человек. Пошли до меня, не бойся — моя хата с краю. Накормлю тебя.

— Спасибо, я уж своей дорогой, — отказался Захаров. — До Лоева-то тут далеко? — спросил он, чтобы запутать бородача, словно намеревался и впрямь шагать сейчас на юг, к Лоеву.

И когда мужик объяснил, Захаров пошел в лес, только кивнул на прощание:

— Ну, бывай!

Он прошел мимо лежащих в кустах Алексея и Тем-нова, не взглянув в их сторону, чувствуя, что' коровий погонщик стоит на дороге, смотрит в спину. От разговора с ним осталось неприятное ощущение.

Только в глубине леса Захаров остановился, подождал товарищей. И хмуро спросил:

— Слыхали?

— Да, — ответил Алексей.

Темнов вдруг вскипел:

— «Москва взята!.. Не устоять!.. Наши за Уралом!..» Дать бы разок в зубы за такие слова!

Захаров махнул рукой:

— Что толку?

— Как что? А зачем поддался на фашистскую пропаганду? Всего три недели в оккупации, а, гляди, уже с немцами и с попом смирился! «Моя хата с краю!» И верно, что с краю! Веру во все потерял! Наслушался поповских бредней!

— Поповские бредни и других смущают.

— Бот, вот, — подтвердил Темнов. — А давайте пристукнем этого отца святого, чтобы знал, как врать!

— Тоже не выход, — ответил Захаров. — Немцы завтра нового привезут.

— Значит, по-твоему, все без изменепий оставить? — не унимался Темнов. — Пусть проповеди читает, пусть безверие растет, а мы — мимо? Наша хата, значит, тоже вроде с краю? А добренькие попы да старосты — живите, пожалуйста, размножайтесь!

— Да не кипятись ты, Ерш Ершович! — остановил его Алексей. — Дело это серьезное, каждому ясно. Только с налету ничего не решишь. И насчет старосты особенно не спеши. Бородач-то, заметил, как сразу замялся, когда о нем заговорил? Тут, может, что-то кроется.

— Верно, — сказал Захаров. — И попа тоже не просто обезвредить. Он же для них добрый да хороший, сам слышал! Надо сначала разоблачить его, показать им, какой он на самом деле.

— Поп и есть поп! — не сдавался Темнов.

— Попы тоже разные бывают!

— А как же ты узнаешь?

— Вот и вопрос. Обмозговать надо.

— Да и этого еще мало, — добавил Алексей. — Нужны факты, чтобы все убедились в бреднях попа. Тут одних наших слов будет мало.

— Что-то надо предпринять! — сделал вывод Захаров.

Темнов притих. А через несколько минут радостно воскликнул:

— Радиостанция!

— Что — радиостанция? — спросил Захаров.

Темнов коротко изложил план: использовать при разговоре с крестьянами радиостанцию. Настроить ее на Москву и...

— Молодец, Андрюха! — одобрил Алексей.

А Захаров молчал, обдумывая все «за» и «против».

«Жизнь подскажет» — так часто говорил капитан Воронцов. И вот жизнь подсказала. Нечто непредвиденное, непредусмотренное заданиями командования. Конечно, отряду даны широкие полномочия действовать в любых условиях по своему усмотрению. Но как поступил бы сейчас лейтепапт Васильев? Неужели он прошел бы мимо этой заброшенной в глухомани деревеньки и не попытался бы раскрыть ее жителям всю правду о войне, о Москве, о фронте? Нет, лейтенант Васильев наверняка не упустил бы возможности это сделать!

ГОЛОС МОСКВЫ

План Темнова заинтересовал всех разведчиков, его горячо обсуждали.

Само по себе вмешательство в жизнь маленькой белорусской деревеньки, оказавшейся в тылу врага, сложности не представляло, если, конечно, бородач не врал и немцев в ней действительно нет... Но появление перед крестьянами все-таки рассекречивало разведчиков. И кто знает, что представляет собой староста Арсений Фролов? Не поспешит ли он сообщить о них врагам? И не отыщется ли предатель среди таких бородатых мужиков, которые столь шустро расхваливают попов?

Одним словом, совершив налет на деревню и обнаружив себя, разведчики должны быть готовы в любой миг покинуть это место.

Как же быть с самолетом, который обещан командованием только в следующую ночь? Костя Романов посоветовал подождать самолет, отправить на нем пленного оберста, а потом уже совершить операцию в деревне.

Но положение в деревне тоже в любой миг может измениться: придут немцы, и тогда все осложнится, может, даже сорвется: занимать деревшо с боем им уже не под силу. А можно ли терять сейчас хоть один шанс, хоть ка-кую-го возможность, чтобы спасти наших людей от влияния фашистской пропаганды?

Вселить в сердцах сограждан уверенность в нашей победе — эта задача многого стоит!..

— Мы пойдем на это сегодня же! — твердо сказал Захаров. — В конце концов, проследим, как будут вести себя немцы в соседних деревнях. Если им не станет известно о нас сразу, примем самолет здесь. Если же при-

дется срочно уходить, сообщим командованию в успеем подыскать аэродром в другом месте.

— Хорошо, — согласился Сергей. — А как постуним с попом?

С ним тоже было не все просто. Арестовать, конечно, | труда не представляло. Но сначала надо было выворотить наизнанку его волчью породу: откуда он такой, любитель воспевать гитлеровские победы? Кто он на самом деле?

— А возьмем его на пушку, — вдруг предложил Сер

гей. — Немецкий мундир у нас есть: «займем» у оберста, под видом гитлеровца выудим у попа все, что надо.

— Это дело как раз по тебе, — заметил Захаров.

Сергей засмеялся:

— Не откажусь!

Так и решили.

Ночь выдалась глухая. В деревне — ни огонька. Но каменный дом, в котором «допреж учителя жили», разведчики отыскали сразу. Из-за ставен слышалась музыка.

— Развлекается поп! — проворчал Сергей, одетый в полковничьи доспехи. На его плотной фигуре мундир сидел как влитый. — Иду! — решился он.

— Постой, — остановил его Захаров. — А вдруг в доме еще кто-нибудь есть? Не будет же он сам с собой развлекаться!

— С попадьей танцует, — ответил Сергей.

— Не шути,— строго сказал Захаров и отдал распоряжение Романову с двумя разведчиками осмотреть все ближайшие дома. Если к попу приехали немцы, то поблизости должны стоять машины.

— Ничего нет, кругом тихо, — сообщил через несколько минут Костя. — Больше чем полсела прошли.

Сергей направился к крыльцу.

Разведчики начали громко разговаривать по-немецки: нужно создать впечатление, что за спиной у Сергея много гитлеровцев, хотя в дом войдет только он один.

Сергей постучал рукояткой пистолета в дверь, перемешивая русские слова с немецкими, закричал:

— Рус хозяин! Рус! Открывает! Шнель открывайт!

Музыка в доме мгновенно оборвалась. В наступившей

тишине в коридоре скрипнула дверь, испуганный мужской голос спросил:

— Кто там?

— Шнель, шнель!

? Застучали запоры, задвижки. Сергей ногой распахнул дверь и, держа перед собой пистолет, минуя темный коридор, вслед за пятившимся от него лысым человеком с большой бородой вошел в комнату, ярко освещенную керосиновой лампой.

Мужчина остановился у стола, заставленного закусками и полупустыми бутылками, и попытался что-то сказать по-немецки. Сергей, не разобрав и половины слов, бросил коротко и властно:

— Документ!

Хозяин засуетился:

— Сейчас, сейчас... — и крикнул, оборачиваясь: — Даша, Арнольд Михайлович, идите сюда...

Сергей насторожился и поднял пистолет.

Зеленые портьеры на двери в соседнюю комнату заколыхались, на пороге показалась дородная женщина, за ней очень худой пожилой мужчина в черном костюме.

— Дашенька, — заговорил отец Никодим, — принеси, пожалуйста, документы.

Попадья быстро юркнула назад за зеленые портьеры.

— Я русский дворянин, — начал объяснять поп.

— Гут, гут, зер гут, дворянин, — сказал Сергей, а сам не спускал глаз с мужчины в черном костюме.

Тот поглядывал искоса и настороженно, даже с некоторой долей подозрительности — не исключено, что вид Сергея уже наводил его на какие-то размышления о несоответствии полковничьего звания несомненной молодости пришедшего. И Сергей понимал, что союзниками его в данной ситуации могут быть, как всегда, только быстрота действий, стремительность и натиск; поэтому неожиданно приказал худому в черном костюме, указав пистолетом на стол:

— Ваффен!

Мужчина сунул руку в карман, но замешкался, и тогда Сергей крикнул еще раз:

— Ваффен, доннерветтер!

Мужчина выложил на стол браунинг, и Сергей взял его. А отец Никодим замотал головой — у него оружия пет. И сразу ухватился за коричневый бумажник, который принесла попадья.

— Вот, вот, — забормотал он, тряся перед Сергеем ка-кой-то ветхой справкой.

Но Сергей отобрал у него бумажник и только после этого громко крикнул в сторону двери:

— Заходите, товарищи!

При слове «товарищи» лица бывших «господ» вытянулись, а появление вооруженных людей в красноармейской форме вызвало полное смятение. Попадья упала в обморок, худой мужчина остолбенел, а отец Никодим обмяк, нервно сжимая в кулаке бороду.

— Обыскать и связать! — приказал Захаров, входя в комнату.

По документам, извлеченным из бумажника, было нетрудно установить, что под личиной добренького отца Никодима скрывается бывший саратовский помещик Вы-соковцев. Бережно хранимые полуистлевшие листки, на которых распластал крылья николаевский орел, обличали в нем преданного гвардейца его величества. Как память о приятных теперешнему святому отцу суетных временах справки за подписями генералов Корнилова и Врангеля свидетельствовали о «доблестной службе» русского дворянина Высоковцева в белой армии. И, конечно, не для обнародования предназначалось тщательно оберегаемое, засунутое в самый укромный кармашек удостоверение тайной полиции.

Длинный путь низких предательств и эмигрантского прозябания за плечами «доблестного» русского дворянина Высоковцева. И здесь, в белорусской деревеньке между Днепром и Сожем, он в поповской рясе задержался временно, как на одном из неизбежных этапов по пути к Саратовщине. А дружок его оказался черниговским помещиком. Он тоже ждал случая попасть в утраченное им имение при помощи штыков иноземных завоевателей. И «добрая» попадья оказалась из «бывших» — дочерью сбежавшего от Советской власти крупного фабриканта.

— Что ж, выразительная картина, — сказал Захаров, допросив задержанных. — Обо всем этом мы и расскажем пароду.

Он вышел на крыльцо дома. Деревня уже не спала. Сельчан разбудили, собрали около школы. Первыми, как полагается, примчались вездесущие ребятишки, разглядели красноармейские звезды на пилотках, и радостный крик разнесся над улицей:

— Наши пришли!

Вскоре разведчиков окружило все население деревни, как говорится — от малого до старого.

Приблизился к Захарову и старый знакомый — коровий погонщик.

— Вот мать честная! — говорил он, посмеиваясь. — А говорил — окруженец. Да окруженца за версту видать — меня-то не проведешь!

Разглядывая толпу, Захаров старался угадать: а не пришел ли сюда и староста Арсений, о котором так по-доброму отзывался коровий погонщик. Посланные прямо на дом к Арсению Темнов и Глебов сообщили, что дома его нет. Где же он? Почему скрывается?

Видимо, этот вопрос интересовал и Темнова, потому что он шепнул Захарову, стоя рядом с ним на крыльце школы:

— А староста не здесь?

— Узнаем потом. — сказал Захаров, поглядывая на часы. — Сейчас времени нет.

Блинов уже настроил радиостанцию.

Захаров поднял руку:

— Товарищи! Неделю назад в вашей церкви шло богослужение в честь взятия немцами Москвы. Моя речь будет краткой. Послушайте сами и судите: чья Москва?

Над притихшей толпой уже неслись первые удары Кремлевских курантов. Они звучали гордо и звонко, как волнующие провозвестники большой жизни по ту сторону линии фронта. Потом секундная тишина — и хлынула торжественная мелодия гимна, дорогая сердцу каждого советского человека.

Знакомый мужской голос объявил:

— Говорит Москва. Передаем сводку Совинформбюро за 3 сентября 1941 года.

Не шелохнувшись, ловили люди каждое слово диктора. Он рассказывал о том, что советские войска северо-восточнее Смоленска предприняли контрнаступление па позиции противника. О мужестве и героизме солдат и офицеров рассказывал диктор, и грохот далекой военной канонады, казалось, висел над глухой лесной деревушкой...

И когда радио замолчало, долго еще глядели притихшие сельчане на аппаратуру сержанта Блинова. Захаров дал знак — из дома вывели задержанных.

Не успели они появиться на крыльце, как к отцу Никодиму подлетела сморщенная старушка, повязаЕшая чер-

иым платком, и, размахивая худыми, высохшими руками, заголосила:

— Зачем обманывал нас? Зачем?

Толпа грозно загудела.

Поповские документы переходили из рук в руки. Бородач в треухе хлопнул себя по боку:

— Вот мать честная! Прошиблись мы, ух как прошиблись!

Захаров спросил у него:

— А где твой хваленый староста?

Бородач, оглядываясь, пожал плечами:

— Не знаю...

Захаров усмехнулся:

— А не прошибся ты случаем и с ним, как с этим христовым служителем?

— Нет, нет, — испуганно замотал головой бородач. — С Арсением истинная правда.

— Не бегал бы он от нас, если б твоя правота, — нахмурившись, сказал Захаров и снова повысил голос: — Товарищи! Мы уходим. Но вы знайте — Красная Армия обязательно победит гитлеровцев. Не быть нашей Родине в рабстве! Быть ей только свободной!

...Разведчики уходили как после большого, выигранного сражения. Отвоевана у врага деревня. И не просто дома или угодья. Отвоеваны люди. Пусть об этом не расскажет ни одна военная сводка — все равно враг уже потерял власть над этой деревней, потому что в ней теперь неумолчно будет звучать чистый и твердый голос родной Москвы.

А КАК ЖЕ БОРОТЬСЯ?

Отряд был за околицей, в березовой роще, когда перед Захаровым, шагавшим впереди, вдруг появился на дороге невысокий черноволосый человек. Он вышел из-за кустов и ждал, когда командир десантников подойдет ближе.

Быстрым взглядом Захаров окинул кусты. Ему показалось, что там прячется еще кто-то.

А черноволосый человек — в кирзовых сапогах, в толстых ватных штанах, в старом потрепанном синем френче -г спокойно стоял. Лицо у него было худое, ввалившиеся щеки не бриты. Вообще он производил впечатление человека, который не следит за своим внешним видом.

— Здравствуйте, — хрипловатым, будто простуженным голосом сказал он, держа руки за спиной.

— Здравствуйте, — сдержанно ответил Захаров.

Разведчики окружили их в полном молчании.

— Фамилия моя Фролов, — продолжал человек. — Арсений Фролов. О чем-нибудь это говорит вам? — И, не дожидаясь ответа, жестко добавил, с вызовом, в упор глядя на Захарова: — Здешний староста!

Захаров кивнул:

— Слышали.

— Ну так вот. Поговорить с вами хочу.

— Что же, — Захаров повернулся ко всем, — придется, хлонцы, еще устроить привальчик. Отдыхайте. А мы... Старшие сержанты! Старшина! — позвал он Алексея, Стогова и Романова. — Ко мне!

И пока все располагались тут же, у дороги, за низкой порослью березняка, сваливая с плеч вещмешки и устраиваясь прямо на траве, Захаров отошел с Фроловым в сторонку. Алексей, Сергей и старшина отряда последовали за ними.

Утро в глубине леса было еще совсем прохладное. Садясь, по колено в мокрой траве, на влажный от росы ствол поваленного бурей дерева, Захаров услышал за спиной шорох. Или опять показалось? На всякий случай сел так, чтобы держать кусты в поле своего зрения.

А староста явно нервничал. Он вынул кисет, но не стал сворачивать цигарку, сунул кисет в карман, потом тоже сел и отрывисто сказал:

— Можете верить мне или не верить — дело ваше. Но я все расскажу, как было.

И, начав издалека, рассказал, как учился он в сельскохозяйственном техникуме, как потом выбрали его председателем колхоза и работал он лет шесть, да случилась семейная неприятность — ушла от него жена, а он раскис, стал пить... Предупреждали не раз в райкоме, не внял добрым советам, сорвал посевную, запил еще больше, ну и расплатился за это: потерял партийный билет.

От армии освобожден по состоянию здоровья, эвакуироваться не успел, нагрянули немцы, разнюхали, что разжалован коммунистами Фролов, и... назначили старостой.

Мог бы отказаться. Да подумал, что все равно поставят другого, пришлют какого-нибудь мерзавца. Конечно, они полагают, что он их холуй. Да только просчитались. Служить им не намерен. Хоть и без партийного билета, а коммунистом себя считать не переставал никогда!

— Можете верить или не верить, — закончил он.

Захаров рассердился:

— Почему же мы не должны вам верить?

Он слушал Фролова, не отрывая от него глаз, и чувствовал, что каждое слово убеждает его в искренности этого человека. Так не лгут! Может, конечно, Арсений Фролов и слабый, безвольный человек, легко отступавший до сих пор перед трудностями в жизни, но честпый.

И Захаров, поднявшись, протянул руку:

— Я верю вам, товарищ Фролов.

— Но почему же вы к нам в деревне не подошли? — спросил Романов.

Фролов внимательно посмотрел на старшину:

— А откуда я знал, как вы встретите старосту? В снешке-то всего не объяснишь. Кроме того, вы появилась — и ушли. Я же «немецкий служана». И но должности мне вроде не положено при всей деревне якшаться с красноармейцами.

— Это верно, — согласился Захаров. — Предосторожность никогда не мешает. — И вдруг, отскочив в сторону. наведи пистолет на кусты, крикнул: — Ни с места! Руки вверх!

Все увидели, как из-за кустов показалась беловолосая голова, затем поднялись руки.

— А ну, выходи! — приказал Захаров.

— Ванюшка? — удивился Фролов.

Вышел паренек лет шестнадцати.

— Сын, что ли? — спросил Захаров.

Фролов улыбнулся:

— Почти что. Лучшего друга наследник. Михаил Ко-ломийцев на фронте, так мы теперь всё с Ванюшкой. Ты что же, — обратился он к подростку, — супротивничаешь?

Тот тихо ответил:

— Я с вами же хотел, Арсений Иванович...

Фролов нахмурился:

— А я тебе как наказывал? Хороша дисциплина!

Паренек, понурив голову, ни с кем не прощаясь, пошел к дороге, исчез за деревьями.

Тогда Арсений Иванович засмеялся:

— Меня охранять надумал. Наши-то, говорит, ведь не знают, какой ты «староста»! Ну так я, дескать, объясню им... А я-то и вправду как с сыном с ним — не таюсь. Помощники они у меня — он да еще трое таких же. Молодежи в деревне нету. Вот я и взял в союзники этих. Только не знаю, с чего начинать? Что делать?

Разведчики вместе с Арсением Фроловым обсудили этот вопрос. Он был не простым. Ведь вскоре немцы обнаружат, что исчез поп, и начнут расследование.

— А знаете, Арсений Иванович, — вдруг посоветовал Сергей, — вы сами сообщите немцам, что пропал поп!

Г Я?

Захаров тоже удивленно взглянул на Сергея Стогова.

— Именно вы! Ведь немцы все равно рано или поздно узнают. Так уж лучше, чтобы вы — их староста — пришли и сказали. Пусть думают, что вы служите им верой и правдой.

— Верно, — опять согласился Захаров. — Только надо выждать дня два. Иначе немцы догадаются, что это наших рук работа.

— Совсем необязательно! — заметил Лапин. — Сделаем так, будто поп ушел добровольно.

— Как это еще добровольно?

— А очень просто! Заставим подписать такую бумажку. Пусть немцы разбираются!

Замысел Алексея Захаров оценил по достоинству.

Арсений Фролов на время укрылся за деревьями, привели попа, и Захаров продиктовал ему текст записки, адресованной гитлеровскому коменданту.

Отец Никодим был вынужден поставить собственноручную подпись под заявлением, в котором говорилось, что он добровольно покидает деревню и просит его не разыскивать.

— Ловко! — одобрил Арсений Иванович, когда ему йоказали записку.

— Только в поповском доме вы подходящий порядочек наладьте. — подсказал Костя. — Как будто все к побегу было подготовлено.

— Декорацию сделаем, — сказал Фролов.

- : — И все-таки это временные меры, — заметил Захаров. — С немцами вам придется всерьез объясняться.

— В том-то и дело, — кивнул Арсений Иванович.— Вот и хотелось, чтоб не только одними словами. Но у нас нет оружия.

— Ладно, — сказал Захаров, — на первый случай поможем. На многое не рассчитывайте, но кое-что дадим. А вам надо установить связь с партизанскими отрядами.

— Они есть?

— Здесь, в Междуречье, не знаем, не слышали. За Днепром еще посмотрим, а сзади, за Сожем, за Гомелем, — создаются.

— Значит, не одни будем, — обрадовался Фролов. — Так и дышать легче.

Он предложил разведчикам продукты. Захаров попросил:

— Нельзя ли еще хоть немного обуви. А то вот... — Он показал на ноги разведчиков. — Модельные туфельки совсем расползлись.

— Найдем, — сказал Арсений Иванович. — И одежонки теплой подыщем. Дело к осени, а вы так... по-^егкому.

Они условились с Фроловым о месте и времени дальнейших встреч и установили пароль для связи.

Простились друзьями.

ЗАДАНИЕ ПОЛУЧЕНО

В Междуречье десантники пробыли еще трое суток. Три ночи подряд ждали самолета с Большой земли.

Командованию было сообщено о действиях в деревне, и поступил ответ: решение правильное. Бывших помещиков было приказано отправить самолетом вместе с гитлеровским оберстом.

Но самолет не прибыл.

Когда жечь сигнальные костры уже не имело смысла, Захаров стал с нетерпением ждать разговора с Большой землей.

Вечером состоялась намеченная встреча с помощниками Арсения Ивановича. Пришедшие из деревни пареньки передали сообщение о том, что пока все спокойно. Поповский дом к «приему» немецких следователей подготовлен.

А в двадцать три часа пятьдесят восемь минут Большая земля прокодировала, что самолет вчера задержался из-за метеорологических условий и что он прилетит в эту ночь.

Захаров приказал опять жечь костры.

Ночь была пасмурная, и разведчики опасались, не пролетит ли самолет мимо.

К Захарову подошел Лапин:

— Ждем уже час двадцать. Гасить?

— Давай еще минут десять...

Но прошел и этот срок, а хорошо знакомого десантникам гудения моторов слышно не было.

— Ч-ч-черт! Подводят второй раз! Г-гаси и маскируй.

Настроение испортилось. Надо опять ждать целые сутки, чтобы выяснить, будет ли в конце концов самолет... Или, может, уходить немедленно? К вечеру должны были снова появиться связные Арсения Фролова, и на встречу с ними на этот раз Захаров пошел сам, взяв двух человек.

Тот самый паренек, «защитник» Фролова — Ванюшка, бойко рассказал, что Арсений Иванович беседовал с начальником ближайшего немецкого гарнизона. Гитлеровский офицер, прочитав записку попа, разъярился и кричал, что ничего не понимает в этой стране. Он оставил записку у себя и заявил, что приедет в деревню через день.

Через день! Значит, еще одна ночь для разговора с Большой землей у разведчиков выкраивалась.

Очередного сеанса Захаров ждал с большим нетерпением. Когда минута в минуту в условленное время ночи заработала радиостанция, Захаров склонился над плечом Блинова.

С Большой земли сообщили: самолет вчера вылетел, но не вернулся. Видимо, был сбит в пути...

Затем пришло подтверждение дальнейшего маршрута: отряду предписывалось перебазироваться за Днепр, в район Речицы, чтобы разведать, в каком состоянии находится железная дорога к западу от Гомеля. За время разведки в Гомельском лесу группа Стогова выяснила, что к востоку от него железная дорога не работает. А к западу?

Захаров поднял отряд сразу после переговоров с командованием. С «бывшими» и гитлеровским оберстом пришлось навсегда рассчитаться: иного выхода не было...

Весь остаток почи и следующий день разведчики шли на север.

Облаченные в одежду, которой снабдили их помощники Арсения Фролова, они выглядели необычно: в аалатан-пых телогрейках, в помятых кепках. На ногах появились тоже хоть и старые, но все-таки добротные сапоги.

БОЙ У ШОССЕ

Солнце уже касалось верхушек деревьев, когда десантники подошли к автостраде.

Оставив отряд в густой чаще и взяв с собой только командиров групп, Захаров осторожно подполз с ними поближе к дороге.

Большой сосновый бор подступал к самому шоссе.

Было удивительно тепло и тихо. Только временами лениво шелестели листвой увядающие, пожелтевшие, но еще не сбросившие свой летпий наряд березы. А вечнозеленые молодые сосенки в низком подлеске замерли так, будто прислушивались вместе с разведчиками к тяжелой поступи оккупантов на шоссе.

Шоссе здесь делало, петляя, двойной изгиб. Разведчики видели только небольшой его отрезок — метров четыреста. Справа, за стеной бора, где-то лежит деревня Борщев-ка. А слева, с запада, непрерывным потоком тянулись гитлеровские войска.

— Долбануть бы сейчас гранатной! — со вздохом, как о чем-то несбыточном, воскликнул Сергей.

— Тише ты! — оглянулся па него Захаров.

— А обещанный прощальный салют Смолину вы забыли! — не унимался Стогов.

— Не забыл ни о Смолине, ни о группе лейтенанта,— ответил Захаров.

Он понимал, что пересечь шоссе в условиях такого скопления вражеских солдат невозможно. Остается ждать наступления ночи, как сделал это Стогов по ту сторону Сожа, когда ходил со своей группой на разведку из Гомельского леса. Там перед разведчиками лежало это же шоссе, только за Гомелем оно поворачивает к Чернигову. На нем отряд десантников уже оставил след: разорвана безостановочная лента вражеских войск взрывом моста на реке Уть.

А если и здесь нанести гитлеровцам неожиданный и весомый удар? И, не дожидаясь ночи, проскочить через шоссе?

Захаров осмотрелся: место выигрышное, удобное для внезапного нападения.

И снова вспомнились слова капитана Воронцова: «Бить врага в любых условиях — где только можно!»

Что ж... Отсалютуем за потерянных друзей!

Захаров посоветовался с командирами групп. Они поддержали его:

— Устроим фрицам концертик!

— Давайте наметим, в каких местах будем разрывать колонну. Ты, Алексей, изучи этот край до поворота, а Сергей — правее.

Они стали отползать друг от друга, не спуская глаз с дороги.

Не успел Захаров достигнуть намеченного места, как увидел, что от колонны гитлеровцев отделился солдат и побежал в лес.

«Ишь, проняло беднягу с русского сала!» — с невольной усмешкой подумал Захаров, но сразу забеспокоился: солдат побежал к кустам, за которыми притаился Сергей.

Неужели наскочит?

Немец присел, но тут же начал медленно подниматься. Над кустами замаячила его рыжая голова. Должно быть, он увидел Сергея и растерялся. Сергей не зевал: кинулся к фрицу — мелькнула его рука с гранатой. Голова немца скрылась...

Захаров бросился туда. С другой стороны из своего укрытия спешил Лапин. Сергей, сидя па корточках перед немцем, рассматривал его документы.

— К-к-как же это ты? — спросил Захаров.

Стогов начал оправдываться:

— Да он, сукин сын. заметил меня... Зато теперь «язычок» есть!

— Сам с таким «языком» беседуй! — буркнул Захаров, взглянув на немца.

— Не может быть! — не поверил Сергей и потряс безжизненную руку гитлеровца. — Черт возьми! Приложился к нему вроде нежненько. Ей-богу, только погладил. Вот ведь такие плюгавые, а еще с нами драться лезут! От одного щелчка концы отдал...

— Двести семнадцатая пехотная, следует к фронту,— сказал Захаров, заглянув в документы. — Ладно! Двести семнадцатую или какую другую через час потеребим! Разорвем колонну одновремепно в двух местах. Основной удар нанесем здесь и, проскочив через шоссе, уйдем на север. Ты, > Алексей, с небольшой группой будешь сдерживать гитлеровцев около этого изгиба дороги. Затем, минут через десять, тоже отойдешь в лес, но только назад, к югу, уводя за собой преследователей, если они будут, ясно?

— Ясно, — кивнул Алексей и поинтересовался, кто войдет в его группу, сколько он может взять человек.

— Хватит троих. На выбор.

— Хорошо, — опять кивнул Алексей. — Беру Глебова, Темнова и Потапенко.

— Когда оторветесь от немцев, вот здесь, — показал Захаров на карте, — напротив деревни Заспа, переберетесь через Днепр и уже по правобережью направитесь снова на север, на встречу с нами. Мы будем тем временем тоже па той стороне Днепра, за Речицей. Ищите отряд в этом квадрате — видишь, пересечение просек в Речицком лесу?

— Да.


— Ну, а нападение на колонну начнем в двадцать ноль-ноль. Готовьте людей.

...Когда отряд, разделенный на две части, притаился у дороги, движение на ней было еще в разгаре. Мчались машины. Спешила до наступления темноты добраться до ближайшей деревни пехота.

Алексей взглянул на часы. Девятнадцать пятьдесят восемь. До начала операции — две минуты. Полушепотом подал команду лежащим поблизости товарищам:

— Приготовить Ф-1! По четыре сразу.

И после короткой паузы крикнул:

— Огопь!

Под ноги немецких солдат полетели одна за другой шестнадцать гранат. Гудение моторов машип и топот сотен тяжелых солдатских сапог заглушили резкие разрывы, вслед за которыми затрещали длинные автоматные очереди. Десантники расстреливали заметавшихся в панике гитлеровцев. Колонна разорвалась.

Стрельба, сопровождаемая канонадой «карманной» артиллерии, доносилась уже со стороны основной группы отряда под командованием Захарова и Стогова.

На дороге перед группой Алексея горели две автомашины, валялись десятки трупов. Можно представить себе, сколько убитых и раненых немцев было там, на другом участке боя, где нападало не четыре человека, а семнадцать! То ли из-за горевшей машины, то ли из кювета зазвучали выстрелы. Потом вдруг прострочила длинная, на весь диск, автоматная очередь. Немецкий сол-. дат стрелял из-за ската легковой машины, съехавшей в кювет.

Алексей выпул гранату, выдернул чеку и только замахнулся, как руку обожгла резкая боль — невольно он опустил ее. Но успел перехватить гранату левой рукой и, напрягаясь что есть силы, все-таки метнул. Раздался взрыв, машину окутало дымом. Немецкий автоматчик замолчал.

В пылу этого поединка Алексей не заметил, как развертывается бой вокруг. А гитлеровцы, окончательно придя в себя, повели огонь организованнее. Слева на дороге накапливались для атаки свежие подразделения.

Стрельбы со стороны отряда уже не слышно. Алексей взглянул на часы и не поверил: двадцать минут! Значит, вместо десяти минут, отведенных для боя, он со своей группой, увлеченный перестрелкой с немцами, дрался вдвое больше!

Засунув два пальца здоровой руки в рот, Алексей трижды свистнул, подавая сигнал отхода, и кинулся в глубину леса. Остановился за деревом, рядом с Глебовым, ожидая Потапенко с Темповым, и отрывисто проговорил:

— Юра, перетяни быстрее!

Глебов увидел намокший кровью правый рукав.

— Ранен?

Алексей хотел поднять руку, но невольно застонал от нестерпимой боли. На лбу выступил холодный пот. Сказал коротко:

— Пустяки! Затягивай!

— А перевязка?

— Какая сейчас перевязка! Через минуту здесь такое будет... Завязывай туже!

Подскочили Темнов и Потапенко, тоже возбужденные боем.

— Айда!

На шоссе поднялась настоящая канонада. Разрывы мин и снарядов перемешивались с треском автоматов и пулеметов. Заскрежетали гусеницами подошедшие, должно быть, к месту боя танки.

Четверо десантников в рано наступившей темноте уходили все дальше по лесу, держа направление на юго-вапад. Они шли параллельно текущему где-то справа от них Днепру, спускаясь по течению и постепенно приближаясь к берегу.

А по другую сторону шоссе в противоположном направлении, к северо-западу, уходил отряд, чтобы перейти Днепр за линией железной дороги. Как удалось отряду проскочить через шоссе? Все ли целы?

Во всяком случае, задача выполнена! Врагам нанесен урон. И измеряется он не только количеством уничтоженных людей и машин, но еще и чувством страха, который вселился сегодня во многие «завоевательские» сердца: не успели добраться до фронта, а уже попали в переплет!

Когда стрельбы сзади не стало слышно, а в лесу совсем стемнело, Алексей остановился:

— Привал!

И сразу опустился на мягкую моховую подушку. К нему подошел Глебов:

— Теперь сделаем перевязку.

На эти слова испуганно повернули голову Потапенко и Темнов:

— Ранен?

— Ерунда! Царапина.

— Хороша царапина! Пальцы не шевелятся, рука не подымается, — ворчал Глебов, накладывая повязку.

— Не болтай, — строго отрезал Алексей. — Лучше помоги накинуть вещмешок.

— Я его уже «накинул», — пробасил сбоку Потапенко.

К полуночи десантники вышли из леса и оказались на

берегу реки.

— Днепр? — оживился Темнов.

Но, спустившись к неподвижной воде, Алексей понял, что это старица, и повел группу в обход, по низкой, заросшей кустарником пойме.

Мелкий черемушник, ракитник и смородинные заросли больно хлестали в темноте по лицу упругими ветками. С трудом продирались через эту нехоженую кустарниковую целину десантники.

Наконец вышли на открытое место, на заливную пажить. И в свете ущербной луны, которая после упорной борьбы с мешающими ей пухлыми тучами вырвалась вдруг на чистое небо, заблистал впереди, веснушчато переливаясь зыбью течения, широкий Днепр. Он катил свои воды величаво, пустынный и таинственный в этот поздний час, красивый, воспетый в стихах и песнях известных и безвестных поэтов.

— Чуден Днепр при тихой погоде! —вспомнил Юрист гоголевскую строчку.

Но крутоплечий Грицко Потапенко, родившийся и всю жизнь до войны проживший в низовьях Днепра, пренебрежительно сказал, отирая вспотевшее лицо рукавом:

— Цэ ж разве Днипро? Ось побачьте, який вин у нас!

— Всяк кулик свое болото хвалит, — заметил Темнов.

— Яко болото, яко? — возмутился Потапенко, должно быть не уловив смысла пословицы. — Ну шо балакает малец? Да у нас настояща громадина, а не цей ручеечек... Криничка.

Темнов засмеялся:

— Не сердись, друже! Никто не спорит — ив твоих краях он чуден!

А Глебов, скинув рюкзак на землю, зачерпнул ладонями воду и, фыркая, умылся. Потапенко и Темнов последовали его примеру.

Алексей стоял, глядя на водную равнину. Здесь было тихо, мирно, как будто и нет на земле войны... Но Алексей не верил этой тишине и думал не о красоте реки, а о том, как через нее перебраться. Вброд не перейдешь. Переплывать с оружием и с вещмешками, в одежде, да еще ему, раненому, —• невозможно. Лодок нет. Остается одно: делать плот, как было на Соже. Но здесь ширина не та, действительно — «настояща громадина». В лунном сиянии эта громадина лениво переливается серебристой чешуей... А впереди чернеет высокий, обрывистый правый берег. Где-то там, невидимая в темноте ночи, затаилась без единого огонька деревушка Заспа. Переправляться надо именно здесь.

— Дывысь, Алексей! — показал вдруг Потапенко в сторону берега.

Глебов ринулся туда: па песке лежало бревно.

— Искать еще!—крикнул Алексей вслед Темнову и Потапенко, которые направились к кустам, чернеющим неподалеку: в них-то наверняка есть застрявшие еще с половодья одинокие кругляки-бухары.

ЗА ДНЕПРОМ

Переправа была совершена благополучно.

Отыскали еще три подходящих бревна, метров по семи длиной, и связали плот, опять скрепив его парашютными стропами.

Алексей помогал товарищам, но рука в предплечье так ныла, что временами он еле сдерживался — морщился, но крепился, лишь бы не застонать, радуясь тому, что в темноте никто не замечает его состояния.

Погрузились на плот, сложив на середину вещмешки, и поплыли, отталкиваясь шестами. Метров за пятьдесят от берега шесты перестали доставать дно. А крепнущее к середине реки течение, словно обрадованное, подхватило нлотик и понесло вниз.

Начали грести прикладами автоматов и просто руками. Вода была холодная в глубине и густая, как масло. А в лицо летели брызги, и руки немели. Противоположный берег приближался очень медленно. Плот все дальше относило течением.

Наконец черной стеной поднялся из воды обрывистый берег. Но некуда было пристать, чтобы высадиться, и некоторое время плыли у подножия глинистого отвесного обрыва, пока не увидели пологий спуск с небольшой площадкой у самой воды.

Выгрузившись, развязали плот, столкнули бревна в воду и выкарабкались на обрыв.

Все та же тишина. Безлюдье. Низкая, широкоразливная приднепровская пойма проглядывалась вдоль русла чуть ли не до самого горизонта. В лунном озарении светло поблескивала лента реки. Днепр причудливо петлял по широкой луговой равнине, на которой то тут, то там чернели плотные островки кустарника и одинокие деревья. Во всем этом ночном пейзаже было что-то необычное, немного фантастическое, диковато-неземное.

— Борисфен! — торжественно сказал Темнов и, как бы отвечая на недоуменный взгляд Потапенко, объяснил: — Так, дорогой Грицко, называли твою реку еще древние греки. А славяне звалц ее Славутич. И совершали по пей длинный путь от Балтийского моря к Черному — из варяг в греки. Так что была она знаменитой еще десять веков назад.

Но Потапенко уже не слушал Темнова. Он глядел вдаль, на юг, куда за бесчисленные повороты нес свои воды не древний Борисфен или Славутич, а сегодняшний, родной Днипро, омывающий там, за лугами и лесами, маленькую украинскую деревеньку Короповку. Плещется он у берега той деревеньки, подмывая песок. И с шорохом сползает, булькая, падает, тонет очередной подмытый пласт.

Так часто наблюдал это Грицко в детстве, сидя с удочкой. Посидит ли он когда-нибудь так же безмятежно на своем берегу? И увидит ли родных, близких? Казалось, пе раскидай сейчас плот, а сядь на него да отдайся воле реки — и допесет она тебя прямиком до каменистых круч нарядного Каиева, до горы Тарасовой, где схоронен Кобзарь, и еще дальше, до самых курганов, над которыми стоят, как верные стражники, глядясь в синее небо, стройные тополиные свечки. Вот, может, и бревна от плота приплывут через сколько-то ночей к тому милому краю...

И только тебе сейчас нет пути туда, Грицко Потапенко! Да и родных твоих, может, там тоже сейчас нет — вдруг порушил супостат-немец ридну хату, как сделал он в иных местах, которые сам тьт прошел и видел...

И с трудом отрывая взгляд от южной закраины горизонта, повернулся Потапенко лицом в противоположную сторону, вскинув на плечи два вещмешка — свой и Лапин-ский. Да, шагать ему сейчас не на юг, а на север, и неизвестно еще, придется ли когда-нибудь возвращаться назад...

Пасмурная, сырая ночь в незнакомом глухом лесу показалась бесконечно длинной и мучительной. Не имея представления, где они находятся, и опасаясь привлечь к себе внимание, разведчики не разводили огня. Ужиная, довольствовались остатками продуктов, которыми снабдил Арсений Фролов, — у каждого в вещмешке было еще по куску хлеба, несколько луковиц и вареных картофелин.

А к утру Алексей почувствовал себя совсем плохо. Рука отнималась: затекла, отяжелела.

Никто из друзей уже ни о чем по спрашивал, они только обеспокоенно переглядывались, видя, как он страдает. Глебов перевязал рану, но что еще он мог? В отряде были более искусные локари, найти отряд надо было как можно скорее.

Перебравшись через шоссе, а немного погодя через пустынную насыпь железной дороги, вступили в Речиц-кий лес. К полудню пришли на перекресток просек, отмеченный Захаровым как место сбора. Но никаких признаков отряда тут не обнаружили. Андрей Темпов вэял обязанности проводника на себя. И ньдаром-таки он числился лучшим следопытом у десантников! Чутье не подвело его и на этот раз.

Горячей и радостной была встреча. Обнимали друг друга так, будто не виделись вечность.

— Мы думали, что вы уж и не вернетесь! — сказал Сергей.

— О це добре! — протянул Потапенко. Дюже поспешили, я бачу, на тот свит заховати!

— Чудак человек! — объяснил Сергей. — Так вы сами виноваты. Мы уже через шоссейку в лес, а на вашем участке трескотня не смолкает. Думаем, сейчас отход иачнете. Не тут-то было! Хотели на помощь пойти, но и ста метров не прошагали, так у вас такое началось — с пушками! Ну, думаем, пропали хлопцы! А сюда позавчера к вечеру прибрели, вас и тут пет.

Алексею по всем правилам сделали перевязку. И стран-пое дело — рука перестала болеть! Или он уже не чувствовал боли, взволнованный и обрадованный встречей с друзьями.

— Все в сборе, — сказал Захаров. — Теперь наша задача — побыстрее изучить эти места. Алексей, выдели двух человек.

— Я сам пойду.

— Нет! — возразил Захаров. — Не геройствуй. Выделишь двух человек и пошлешь на юг, в район Безуева.

— Есть!

— А ты, Сергей, пойдешь на северо-запад и изучишь Речицкий лес в этом направлении.

— Есть! — ответил Сергей и пошел готовить людей.

Алексей вызвал к себе Глебова и Потапенко. В район

Безуева он решил послать их. И медлить было нельзя — боевая жизнь отряда на новом месте, за Днепром, началась.

НЕ РАНЬШЕ ЧЕМ ЧЕРЕЗ ТРИ МЕСЯЦА

Для Кости Романова, Илюши Громова и двух подрывников жизнь за Днепром началась еще накануне...

Посланные Захаровым в разведку к железной дороге, они вышли на опушку леса перед рельсовым полотном, приблизительно километрах в десяти западнее станции Речица. Выбрав удобное место для наблюдения, стали ждать поезда. Но просидели до позднего вечера, а никакого движения не приметили. Все словно вымерло. Не было не только поездов, но даже прохожих. Даже путе-обходчика.

— Что за дьявольщина!—выругался Костя.— А говорили, что с запада немцы подгоняют эшелоны до самой Речицы!

— Кто говорил-то? — напомнил Илюша. — Пленный оберст. А он мог тоже не знать.

— Ладно,— сказал Костя.— Наше дело смотреть в оба, чтобы не ошибиться, и доложить командиру отряда все как есть.

■— А может, крушение где-нибудь или авария? — предположил после долгого молчания Илюша.— На транспорте это бывает даже в мирное время.

— Насчет аварий и крушений тебе лучше знать, ты же сам служил машинистом,— поддел повара Костя.

— Во-первых, не машинистом, а только помощником,— невозмутимо поправил Громов.— А во-вторых, у нас на Урале за время, пока я работал, ни аварий, ни крушений не было!

— Ах, ну да! — подхватил Костя.— Тебе еще не доверяли самостоятельно водить паровозы!

— Нет, почему же? — ответил Громов.— При желании и помощник машиниста может крушение устроить, Просто я ждал, когда ты поедешь.

Подрывники, лежащие рядом, засмеялись.

Белобрысый Герман Усов, надвинув пилотку на самые брови, подмигнул Громову:

— Один-ноль в твою пользу.

Косте стало обидно.

— А ты что — судья? — спросил он.— Сам помалкиваешь, да приговоры выносишь?

— Судьей Темнов-Юрист будет, — ответил Усов. — Я на инженера учился.

— Ах да,— вспомнил Костя.—Верно. У нас ведь два студента: Юрист да ты — энергетик...

— Темнов еще и не студент,— опять поправил Усов.— Он только собирался поступать в институт, а я уже год отучился.

— А хорошо быть студентом? — спросил Громов.

— А ты попробуй,— посоветовал Костя не то в шутку, не то всерьез.— Вот кончится война, и поступай...

— После войны специалистов много потребуется,— подтвердил Усов.— Взять хотя бы железную дорогу. Разве по ней паровые котлы на колесах будут ходить? Электровозы помчатся! Все магистрали будут электрифицированы, огнями залиты. Экспрессы, как птицы, полетят... И машинисты другие потребуются: все как инженеры.

— Тоже энергетики? — спросил Громов.

Усов помолчал, а потом спросил:

— А ты помнишь, как Ленин говорил, что такое коммунизм? «Советская власть плюс электрификация всей страны». Вот и делай вывод.

Все замолчали, и, должно быть, каждый думал о жизни, какой она будет после войны — залитой огнями, светлой и красивой. И не хотелось уже шутить, лежа под этим небом, которое все больше хмурилось и нависало над землей низко-низко. Вот-вот готов был пойти дождь, в воздухе чувствовалась сырость.

— Сделаем так,— сказал наконец Костя.— Утром направимся по линии к станции Демехи, там у кого-нибудь выясним, что с этой дорогой, почему пустует... А до утра подождем здесь...

Утром, когда посветлело, Костя первый поднялся, отряхиваясь от капель дождя:

— Хватит, пошли.

В этот момент из-за леса, со стороны Речицы, донесся шум поезда. Разведчики обрадовались: дождались! Только Громов покачал головой:

— Это не поезд.

— А что, по-твоему? — заспорил Костя.— Ты послушай!

Не поезд,— твердо повторил Громов и уточнил: — Не длинный состав. Не эшелон. Может... вертушка, паровозик с прицепом...

Действительно, из-за поворота вынырнул старенький, облезлый маневровый паровоз с двумя платформами. На открытых платформах сидели мужчины и женщины в телогрейках, в пальто, с топорами в руках, с лопатами и кирками, А на тендере паровоза торчали два гитлеровца с винтовками. Паровозик, с натугой пыхтя, проволок платформы мимо затаившихся разведчиков и скрылся за поворотом справа.

— Да,— заметил озадаченный Костя и повернулся к подрывникам: — Хорошо, что мы не поставили мину с поездным замыкателем. Ну, а участок, ясно, бездействует. Ремонтников повезли. Снимайте мины, пойдем! — приказал он.

Герман Усов со вторым подрывником быстро вынули из-под шпал мины, смотали шнур. Через несколько минут группа двигалась по лесу на запад, к станции Демехи, куда только что покатил паровоз с платформами.

Однако не прошли разведчики и километра, как услышали впереди громкий разговор и скрип колес.

Романов остановил товарищей, сам осторожно подкрался поближе.

И то, что он увидел, заставило его мгновенно схватиться за автомат.

По дороге пара дородных коней легко тащила повозку, в которой сидели два гитлеровских солдата с фашистской эмблемой на кокарде шапочек. Но сама форма у солдат была какая-то странная: темно-желтый мундир с врезными боковыми и нагрудными карманами, перетянутый ремнем, и брюки как у спортивного костюма.

Солдаты ехали в повозке, держа на коленях винтовки, а рядом с повозками, по дороге, шли, мирно разговаривая, и тоже с автоматами в руках, разведчики из группы Алексея Лапина — Юра Глебов и Грицко Потапенко.

— Что за маскарад? — удивился Костя и приказал Громову и подрывникам: — Прикройте меня в случае чего.

Вскинув автомат, он вышел на дорогу:

— Стой!

— Костя, Костя! — сразу закричал Глебов. — Здесь все свои!

Солдаты в повозке тоже заговорили враз, кивая:

— Свои, свои!

Лошади остановились. Из леса вышли Громов и подрывники.

— Мы с Грицко «языков» забрали,— сказал Глебов, показывая на солдат.

— Что-то у вас не попять, кто кого забрал,— проворчал Костя.— «Языки», а с оружием.

— Та це словаки! — воскликнул Потапенко. — Ось дывытесь, товарищ старшина, яки они нам браты! — И он обнял одного из солдат за плечи, а тот засмеялся, тоже обнял Потапенко и заговорил:

— Браты, браты! Словаки! Фашист — свольёч!

— О це дает! — подморгнул Потапенко.— Як на майдане.

— Да вы-то откуда взялись? — спросил Илюша.— Где Лапин? Вас в отряде ждут.

— Только оттуда,— ответил Глебов.— Пришли сегодня, как видите, целые и невредимые. И уже направлены в разведку. Да вот наскочили на этих.

— В таком разе здравствуй! — бросился Громов к Потапенко.— С возвращением!

Они начали обниматься, похлопывая друг друга по спине. Словаки с удивлением смотрели на эту сцену: говорили русские спокойно, говорили да вдруг заобнима-лись, как на свадьбе. Только тот, что постарше, худощавый и с усиками, видно, догадался.

— Встречание! — воскликнул он « сам расплылся в улыбке.

— Встречание, встречание! — подтвердил Громов.

Словак закивал:

— Очень радый! Я тоже имел такое встречание с манжьелкой.

Вас ист даст твоя «манжелка»?—спросил Глебов.

— Манжьелка... Ну, это... Як кажу? — повернулся он к Потапенко, с которым, должно быть, установил уже более прочные разговорные связи на основе общности родного языка с украинским.— Як это... Русский мамич-ка? Мой мамичка.

— Жена?

— Жена, жена! — обрадовался словак и полез в нагрудный карман мундира, вытащил фотокарточку.— Моя манжьелка! Яника. А я — Руда. Рудольф Кршик. А это — Игнац Паличик,— начал он объяснять Косте, угадывая в нем старшего среди русских.

Фотокарточка молодой, светловолосой, красивой Яни-ки переходила из рук в руки.

— Где вы взяли их? — тихо спросил Костя у Глебова.

— Да здесь, недалечко. Идем с Грицко. Вдруг слы

шим — едут, лопочут вроде по-нашему. Так же, как ты, выскочил: «Хенде хох!» А они сразу: «Не стреляйте,

браты, сдаемсь!» Ну, мы и разговорились. Ничего вроде хлопцы.

— Все они ничего,— буркнул Костя.— Дуло наставишь, кричат: «Гитлер капут!» А едут-то по нашей земле, между прочим, с немецкой винтовкой.

— Да нет,— возразил Глебов.— Эти не такие. Они даже обрадовались, когда нас увидели.

— Ну и что вы теперь думаете с ними делать?

— Захарову представить. Только вот нам с Грицко надо еще по ту сторону железки побывать.

Костя сказал:

— Вы с ними о железной дороге говорили?

—. Как же! В первую очередь.

— Ну и что?

— А ты послушай сам! Руда! — обратился Глебов к словаку с усиками.— Товарищ старшина хочет узнать про железную дорогу. Когда поезд туда-сюда, движение, работа, понял?

. — Поняль, поняль. Через совсем много месяц. Один,

два, три.

— Через три месяца? — поразился Костя.

— Раньше — нет. Позже.

, — Не раньше как через три месяца! —повторил Громов и присвистнул,—Вот тебе и фунт изюма! Значит, нам и здесь делать нечего.

— Да погодь ты! — досадливо отмахнулся Костя.— Откуда же это так точно им известно?

.—г.,А у них здесь словацкие части на станциях чуть ли не до самых Калинковичей стоят,— ответил Глебов.

— Вот что,— решил Костя.— Дальше ехать все равно нельзя: там большая дорога, опасно. Давай пока заворачивай их в лес, побеседуем серьезнее...

МЫ, СЛОВАКИ, — ВАШИ БРАТЬЯ!

Повозку загнали в густой ельник. Замаскировали ветками. К мордам лошадей привязали торбы с овсом.

Словаки охотно помогали все это побыстрее проделать.

Потом Глебов с Потапенко ушли своим маршрутом, за линию железной дороги.

Костя подозвал Громова:

— Иди в лагерь. Пока я разговариваю здесь с ними, приведешь Захарова. Хоть «языки» у нас, можно сказать. добровольные, а в отряд вести их все-таки не следует.

Илюша кивнул на подрывников:

— Ребят с собой оставляешь?

— Да.


— Правильно. «Браты, браты», а там кто их зпает!

Но сомнение, которое невольно испытывал, наверное,

каждый из разведчиков при виде людей в гитлеровской форме, уступило в Костином сердце место полному доверию и симпатии к словакам, когда он разговорился с ними по душам.

Вначале он боялся, отпуская Потапенко, что не сумеет понять речи пленных. Но это опасение оказалось напрасным. «Наши языки много схожи»,— объяснил Рудольф. И действительно, они великолепно поняли друг друга.

Словаки подробно рассказали о себе.

Рудольф Кршик родился в семье безземельного крестьянина у высоких гор в селе Мариково. Рано начал работать, уехал из родных мест, стал типографским учеником в Братиславе, сблизился с патриотами рабочими, которые боролись против Тиссо, Туко и Маха. Вот тут Костя не до конца разобрался, кто они такие — эти Тиссо, Туко и Мах, но все-таки понял, что какие-то словацкие правители, которые помогают Гитлеру. Рудольфа фашисты посадили в каземат.

Он сам не коммунист, но был связан с коммунистами. А этот Тиссо и его приспешники запретили в Словакии коммунистическую партию. «И тюрьмы наши тоже не есть пустые»,— сказал Рудольф.

Другой словак, все время молчавший, вдруг крикнул:

— Ано!

— Что? — не понял Костя.

Рудольф объяснил:

— Игнац кажет: «Да, хорошо!» По-нашему: «ано». Он тоже радый встречанию с вами.

— Игнац? А по-иашему, Игнат, да?

— Мы — браты, все славяне — браты! — говорил Игнац.— И мы не можем смотреть на вычины германов над нашими братами. Даем лозунг: капут герман!

— Верно, Игнат! — хлопнул его по плечу один из подрывников.

...Когда часа через два вернулись Громов с Захаровым, положение дел во всем этом районе для Кости в общих чертах уже прояснилось.

102-й словацкий полк прибыл сюда несколько дней назад. Штаб полка расположен в Речице. Основные подразделения сосредоточены в Василевичах, Калинковичах, Мозыре. Гитлеровцы используют словаков на охране военных объектов. Железная дорога, как уже известно, бездействует и будет готова к пуску поездов не раньше чем через три месяца.

— А что за военные объекты вы охраняете? — спросил Захаров.

%

— Нефтебазу на окраине Речицы, — ответил Рудольф,— А в Василевичах — станцию. В Мозыре какой-то завод.

— Ну, Мозырь далековат, — нрикинул Захаров. — Станция в Василевичах пока бесполезна, раз нет движения. А вот нефтебаза в Речице — это интересно!

И начал подробно расспрашивать о ней словаков. Костя понял, что у командира отряда уже созревает какой-то план. И в самом деле, неожиданно прервав Рудольфа, который рассказывал, как он сам несет пост ночью, Захаров в упор спросил:

— Хотите нам помочь?

Словак обрадовался:

— Какая наша помощь?

— Вы когда вступаете на очередной пост?

— Сегодня ночью.

— Ну так вот, сегодня ночью мы с вашей помощью взорвем нефтебазу,— сказал Захаров.— Согласны?..

ЛЮБИТЕЛЬ ПОСЛОВИЦ

Сергей с тремя разведчиками возвращался в отряд.

Они выполнили свое задание: выяснили, что на много десятков километров вокруг нет оживленных дорог — тут властвует только этот густой, безлюдный, завидно богатый дичью и ягодой Речицкий бор.

Был он сейчас хмурым и угрюмым, потому что солнце; проглянувшее с утра, не сумело очистить небо от серых туч и снова спряталось. И лес сердито нахохлился.

Но; был он все равно щедр и охотно расстилал перед людьми* настороженно шагающими по нему, глянцевитозеленые ковры брусничника, отяжеленного гроздьями кроваво-красных ягод. Или перекрывал путь плотными островками пахучего малинника. И обильно раскидывал повсюду грибы с бархатистыми коричневыми беретами на макушках...

Разведчики досыта наелись ягод, набрали грибов. А из высокой травы то там, то тут из-под самых ног, шумно хлопая крыльями, тяжело вылетали иногда целыми выводками здоровенные черныши-тетерева.

— Ух и богато здесь! — воскликнул Дмитриев. — У нас под Воронежем тоже есть глухота, да побито там — жуть, а здесь хоть ложкой черпай, хоть руками хватай.

Сергей с усмешкой взглянул на приземистого разведчика. Этот словоохотливый Дмитриев часто расхваливает свой Воронеж.

— А ты катани сюда после войны,— посоветовал Сергей, но не успел закончить: невдалеке грохнул ружейный дуплет.

Разведчики остановились. У каждого мелькнула мысль: кто-то чужой! Ведь всем жителям окружающих селений гитлеровцы давно предписали сдать оружие.

— Держитесь метрах в тридцати сзади,— шепнул Сергей товарищам и осторожно, прячась за стволами деревьев, короткими перебежками стал приближаться к невидимому стрелку.

А стрелок снова дал знать о себе: еще раз прозвучал двойной выстрел.

Выбравшись из густых зарослей кустарника на покрытый брусничником пригорок, Сергей увидел: стоит на пригорке высокий, крепко сложенный мужчина, одетый в стеганую ватную куртку и коричневые брюки, заправленные в резиновые сапоги. На голове серый вылинявший картуз. У пояса патронташ. В руках он держал только что убитого косача, третьего по счету — два уже подвешены к ягдташу. И лицо охотника, еще не старое, полное, розовое, с квадратным подбородком, выражало довольство. Еще бы! За два дуплета — три такие птицы! Каждый был бы доволен!

Не заметив вокруг больше никого, Сергей вышел из-за укрытия.

Но едва он сделал два шага, как с громким лаем откуда-то из травяных джунглей навстречу ему вылетел черный спаниель. И охотник мгновенно вскинул ружье.

Сергей крикнул:

— Руки вверх! Положить оружие!

Или охотник увидел сзади Сергея еще трех человек, или напугали его строгая команда да лязг отведенного на боевой взвод затвора автомата — только он опустил ружье на землю и медленно поднял руки.

— Отзовите собаку! — приказал Сергей.

Охотник крикнул зычным голосом:

— Огарыш! Ко мне!

Собака неохотно повернула обратно, оглядываясь на приближающихся людей.

Охотника обыскали. Но, кроме пачки немецких сигарет и коробки спичек, в карманах ничего не обнаружили.

— Опустите руки и отвечайте! — приказал Сергей, беря у Дмитриева брошенную охотником тулку с красивой отделкой.— Кто такой?

— Я лесник,— хриплым голосом ответил охотник.— Нахожусь, так сказать, при исполнении служебных обязанностей. В своих владениях. Ну и подстрелил кое-что к обеду. Слово к ответу, а тетеревок к обеду,— закончил он улыбаясь.

— Это, конечно, неплохо,— согласился Сергей, но на улыбку не ответил и продолжал строго: — Почему, увидев меня, вскинули ружье и попытались зарядить?

— Так ведь в этом деле так: кто первее, тот и правее. Люди ходят разные. Время такое. Самому себя защищать надо: часом опоздаешь, годом не наверстаешь...

— Гм,— кашлянул Сергей, косясь на лесника. Уж очень весело он сыпал пословицами.— А давно здесь работаете?

— Не так чтобы, но изрядпо. Третья зима на подходе.

— А где раньше были?

— С-под Могилева. Так сказать, перевели; как говорится, чье кушаю, того и слушаю. На чьем возе сижу, того и песенку пою. Сами-то вы кто будете?

— Пока я задаю вопросы! — резко ответил Сергей.

Этот пышнощекий здоровяк — мастак на пословицы —

ему не нравился. Почему? Вроде бы все правильно. Дичь пострелять на своем участке лесник может. Пословицами сыпать тоже не запрещено. И винтовку при виде чужого человека в лесу, по нынешним временам, пожалуй, любой вскинет. Лесник же охотно отвечает на вопросы, весело, открыто улыбается. А что подбородок у него такой тяжелый, квадратный да глазки под черными бровями цепкие, шустро перебегают с одного разведчика на другого, будто оценивая или примечая,— так это уж кому какой облик да маперы природой отпущены. А нутро человека от формы подбородка, кажется, не зависит. Тем не менее Сергей не мог преодолеть неприязни к леснику. Особенно раздражали его будто на все случаи жизни заготовленные пословицы.

Вот и сейчас на резкий ответ Сергея лесник только пожал плечами и смиренно промолвил:

— Дома — как хочу, а в людях — как велят. Так сказать, как изволит ваша милость.

— А ваша милость давно была в Речице?

— Да давнепько.

— Откуда же у вас эти немецкие сигареты?

— Еще в позапрошлое воскресенье менял.

— И до сих пор не выкурили?

— Так я, можно сказать, и не курю! Балуюсь. Больше для дружков припасаю.

— Для каких дружков?

— Для разных. Человек без друзей что дерево без корней. А моя сторожка любому проходящему по лесу — примапка. И берегись не берегись, грибок, а полезай в кузовок, верно? Так и я. Придут — не выгонишь!

— Выходит, поневоле гостей привечаете! — усмехнулся Сергей.

— Когда и поневоле,— согласился лесник.— Гость гостю рознь: иного хоть брось, а при дороге жить — всех не угостить.

— Ну, а нас примете?

— Рад не рад, говори «милости просим»!

— Спасибо за откровенность.

— Так я же не знаю вас.

— И то верно! Бери свою тулку. Звать-то как?

— Кондратом. Кондратий Порфирьич. Костренко по фамилии.

— Ну так вот, Кондратий Порфирьич! Знай — мы не бандиты.

— Сам чую. А обед мы с Серегой соберем вам королевский.

— Кто это Серега?

— Сын мой.

— А дом далеко отсюда?

— Прямьем километра три.

— Так, может, «прямьем» и пойдем?

— Как вам угодно будет.

И лесник пошел впереди, ступая твердо и грузно, как хозяин, который привык ходить по этой земле, ни от кого не таясь. Он больше ни о чем не расспрашивал, и Сергей не мог понять, доволен ли хозяин здешнего леса встречей с ними или не доволен.

Вроде бы ведет к себе и даже погрозился угостить «королевским» обедом, и наверняка не пожалеет свежей тетеревятины, но все это словно бы вынужденно, по его же словам — «рад не рад, а милости просим»!

Сергей мысленно еще раз проследил за ходом только что происшедшего разговора и вдруг со всей ясностью ощутил, что, несмотря на обилие ярких и точных пословиц и поговорок, которые к месту и не к месту выбрасывал собеседник, истинные мысли и взгляды его остались за семью печатями. Что же он за человек и кто же его настоящие дружки, которых он потчует не только потому, что, если придут, так и не выгонишь? Нет, что-то все-таки не располагало Сергея к откровенности с этим человеком. Но посетить сторожку лесника, конечно, следовало, потому что симпатия симпатией, а нельзя пренебрегать таким хорошо укрытым в глубине леса местечком, каким, судя по всему, было обиталище лесника. Поэтому Сергей обернулся к идущему за ним Уварову и спросил:

— Дорогу в отряд найдешь?

— Конечно!

— Ну так немедленно беги туда и приведи Захарова.

— Есть!

Уваров остановился, подождал, пока все прошагают мимо, потом повернул назад. Лесник не заметил, как исчез один из разведчиков...

СВОИ ИЛИ ЧУЖИЕ?

Посередине большой поляны стоял добротный бревенчатый пятистенник, почти совсем еще новый, не успевший почернеть от дождей и ветров. Вокруг этого дома под светлой тесовой крышей и с красивыми голубыми ставнями аккуратно расположились хозяйственные постройки — два высоких сарая, клетушки для птицы, собачья конура, а на задах раздольного, покрытого бурой растительностью огорода у противоположной опушки леса, как передовой заградительный дот, прилепилась приземистая банька.

Все подворье с просторным подъездом к дому выглядело уютно, безмятежно и было окружено со всех сторон бронзово-хвойной стеной высоких сосен.

Едва лесник, а за ним три разведчика вышли на поляну и зашагали вдоль огородного плетня, как на крыльцо дома выскочил парнишка лет тринадцати. Он был в темно-синем лыжном костюме и тапочках. Облокотившись на перила, мальчик молча вглядывался в незнакомых людей, которых привел с собой отец. На отца парнишка не был похож: лицо узкое, подбородок острый, а глаза большие, серые.

Лесник отстегнул от пояса тетеревов и до отказа набитый ягдташ и, остановившись у крыльца, бросил добычу к ногам сына, грубовато проговорив:

— Что выставился? Ступай готовь варево!

Парнишка поднял тетеревов и ягдташ и ушел в дом.

А лесник обратился к Сергею, кивая на постройки:

— Вот так и живем. Хоть нехорошо, да ладно. Ну, прошу в горницу. Печь там горит, грейтесь, если намерзлись. И сколько сейчас народу мается — думы за горами, а беда за плечами. Да вы заходите!

Но прежде чем войти, Сергей кивнул Дмитриеву в сторону леса, и тот понял: приказано остаться у дороги, на подступах к дому.

Через темноватые сени, остро пахнущие кислой сыромятной кожей, Сергей с Олегом Самсоновым вошли в кухню. Около печи, в которой, весело потрескивая, горели дрова, возился над чугунком с водой сынишка лесника. Пригласив гостей в горницу, отец о чем-то зашептался с сыном.

Серые полотняные портьеры на двери были не первой свежести. В комнате стояли железная кровать, стол и в углу развесистый фикус на табуретке. На стенах, в деревянных рамках — россыпь мелких фотографий. А над кроватью висел огромный портрет лесника, увеличенный со стародавней фотокарточки. Как все подобные портреты, он был отретуширован настолько, что сходство с оригиналом утрачивалось начисто, и только, пожалуй, по квадратному подбородку можно было догадаться, что это именно лесник в пору своей ранней молодости.

Застилавшие горницу половички из цветных матерчатых жгутов вели еще в комнату, дверь в которую была приоткрыта,

В доме было чисто, но все-таки чувствовалось, что поддерживается порядок без той аккуратности, какая отличает женскую руку. И когда Сергей увидел в окошко, как на задворках, под навесом летней кухоньки, шустро теребит птицу сын лесника, то спросил без обиняков:

— Хозяйки-то нету?

— Нету,— коротко ответил лесник.

Олег Самсонов тоже спросил:

— А не скучно вам здесь, на отшибе, жить?

Лесник усмехнулся:

— Сера овца, бела овца — все одно овечий запах.

— Ну, не скажите,— заспорил Самсонов.— В лесу или в городе — разница есть.

Сергей направился назад, к двери.

— Вы куда? — заинтересовался лесник.— Или не понравилось в доме?

— Покурить,— ответил Сергей и вышел.

Стоя на крыльце, он привычно оценивающим взглядом окинул дворовые постройки, длинную высокую поленницу, узенькую тропку между глухой бревенчатой стеной дома и плетнем огорода, отметив, какие есть удобные пути в случае неожиданного отхода.

Чувство какой-то неуверенности в леснике не покидало его.

Он обогнул дом. Сын лесника все еще теребил птицу. Сергей подошел к нему. Кроме трех крупных тетеревов на столике перед парнишкой лежала гора рябчиков, вываленных из опорожненного ягдташа.

— Ого! — воскликнул Сергей.— Хорош добыток!

Паренек, умело ощипывая черныша, покосился на

разведчика, но ответил охотно:

— Это еще что! Отец часто вдвое настреливает!

— Куда же столько? Вам на двоих-то и не еъесть.

— А наезжают.

— Кто?

— Люди.

— Какие?

— Да разные...

— Немцы, что ли?

— Бывают и немцы. А вы красные парашютисты, да?

— Почему так думаешь?

— Отец сказал.

«Значит, догадался, мордатый!»—подумал Сергей и опять отметил, что схитрил хозяин: догадался, кто они, а виду не подал.

Что же они сами-то за люди? И можно ли им без всякого опасения довериться?

— Тебя как зовут?

— Серега.

— Ах да! — Сергей вспомнил, что лесник называл имя сына.— Значит, мы, брат, тезки с тобой! Я ведь тоже Серега!

Парнишка заулыбался и хотел что-то сказать, но в окно дома высунулся лесник и зычно позвал:

— Серега! С погреба тащи, сам знаешь...

— Я птицу еще не кончил.

— Тащи, говорю!

— Ладно! — Парнишка подбежал к сараю и, со скрипом отворив дверцу, скрылся в нем. А лесник сказал Сергею:

— К столу прошу, до горячего по чарочке опрокинем, заходите! Заходите!

И Сергею показалось, что он нарочно услал сына, лишь бы не дать им поговорить, а теперь и его настойчиво зовет в дом.

На столе в горнице уже было накрыто — просто, без затей, по-холостяцки. И по тому, как все это быстро, сноровисто поставилось, Сергей понял, что такие угощения в доме не в диковинку.

Лесник поднял стакан, наполненный мутным самогоном.

— Ну, по русскому обычаю — для почину выпьем по чину! Люди вы проходящие, не местные, только всякий путь, как ни долог, а изъездчив, будет и вам хороший отдых,

Сергей поблагодарил и глотнул немного. Самсонов тоже не выпил до дна. Лесник удивился:

— Что же это вы? Никак брезгуете?

— Нельзя нам,— объяснил Сергей.

— Понимаю, — закивал лесник, но все-таки начал снова подливать в стаканы. — Ни про что у вас не спрашиваю — дело такое. Но хоть бы скорее оно устанавливалось!

— Что именно? — уточнил Сергей.

— А все! — взмахнул рукой лесник.— Как жить ня трудно, а умирать не находка. И я жить сейчас хочу, а не на том свете.

— Это и каждый так,— согласился Самсонов.

— Вот, вот, и каждый! — обрадовался лесник поддержке и снова поднял стакан.— Ближияя соломка дороже дальнего сена...

Сергей помедлил, барабаня по столу пальцами. Речь лесника опять не понравилась ему своей двусмысленностью: вроде бы все правильно — мечтает человек о жизни спокойной, о мире, но в то же время не о нашей победе думает, а о том, чтобы вообще его больше пикто не трогал. «Сейчас жить хочу... Ближняя соломка...» Черт возьми! Да с такими мыслями и с немцами впору самогон хлестать! «Как жить ни трудно, а умирать не находка!» Ловкач! Приспособил народные изречения для оправдания своей позиции.

Сергей все-таки поднял стакан.

Но тут появился Захаров в сопровождении Уварова. Лесник встретил нового гостя без удивления, только сказал Сергею:

— То-то я смотрю вас поубавилось там, в лесу,— за начальником посылали.

«Ну и хитер! — опять подумал Сергей.— Все примечает, да помалкивает!»

Захаров с Уваровым тоже сели за стол. Хозяйский сынок подтащил в чугунке пышущий паром суп, выложил на глубокую тарелку вареных тетеревов, поджаренных рябчиков.

Пока хозяин был на кухне, Захаров шепнул Сергею, что сам только-только успел вернуться в отряд: разговаривал со словаками,— и тут примчался Уваров, позвал сюда.

— Здесь дело серьезное,— ответил Сергей.

— А что?

Подошел лесник.

— А ну, рюмочка-каток, катись в роток! Ухнем, го-стевщики дорогие! Ешьте побольше, говорите поменьше.

— Ну нет,— засмеялся Захаров.— Мы и поговорить хотим. И вас расспросить.

— Это уж как вам угодно...

Обед прошел быстро. Разведчики не засиживались. Поблагодарив за угощение, Захаров, не выходя из-за стола, разговорился с хозяином.

А Сергей, воспользовавшись тем, что лесник занят, приоткрыл дверь в дальнюю комнату, куда отец услал сына.

— Можно к тебе, тезка?

Серега сидел на кровати у маленького столика и выстругивал ножичком какие-то тоненькие палочки. Комнатка с одним оконцем была оклеена голубыми обоями. В углу стояла этажерка с книгами.

— Что мастеришь? — спросил Сергей.

■—г Клетку,— ответил паренек и убрал с серого одеяла палочку, освобождая Сергею место.

Сергей сел рядом.

— Птиц ловишь?

— Да.

— А ты всегда здесь, в лесу, живешь?

— Нет,— мотнул головой Серега.

И объяснил, что они с отцом приехали сюда трп года назад, но отец почти все время живет один — он, Серега, учится в школе в Василевичах и стоит на квартире у тамошнего фельдшера Казимира Аркадьевича, а зимой сюда только наезжает. Но лето проводит здесь.

— Летом здесь здорово,— похвалился он.— А нынче вот в седьмом классе учиться надо, да школа не работает: немцы в ней живут.

— А матери давно нет?

— Я еще маленький был. Сюда переехали, тетя Кла-ша жила вот в этой комнате — прежнего лесника дочка, взрослая уже. Да что-то они с папкой не поладили, поругались, она и уехала.

— А твой папка всегда такой веселый?

Сергей усмехнулся:

— Когда какой.

— Пословиц много знает.

— Это от деда. Вот дед — вправду веселый был! А вы надолго к нам?

— Ты бы как хотел?

— Чтоб насовсем! — ответил он не задумываясь, а помолчав, добавил: — Я дальше учиться хочу. Папка говорит: больше тебе ни к чему. Дескать, я — ну, он. значит! — всего четыре имею и то живу, а ты с шестью вроде совсем ученый. Но это же не так, верно? И потом я всю жизнь в лесу не хочу.

— Не любишь, что ли?

— Люблю. Но мпе и в город хочется. Вот в Москве я еще пн разу не бывал. Да и говорится так: в тесу лесеют, а с людьми людеют.

— От отца слышал?

— Нет, так дед говорил. А папка смеется: с людьми, говорит, лютеют.

— Лютеют! Ишь ты! А сам-то любит гостей принимать.

Парнишка опять усмехнулся:

— Любит! Любишь, говорит, не любишь, а угождай! — И, понизив голос, доверительно признался: — Скупой он, папка-то. Меня даже в Гомель не пустил. Всей школой еще до немца, на тот год, ездили экскурсией. Так уж как я просил — ни в какую: нечего, говорит, деньги на ветер швырять! Вот только Казимир Аркадьевич устроил — был и я с ребятами в Гомеле.

— Молодец твой Казимир Аркадьевич! Видно, хороший человек!

— Очень хороший! Вот у них с женой детей было много, а теперь внуки, да еще из детдома взяли на воспитание. Куда беднее живут, а ничего ни для кого не жалеют. А папка-то всегда после гостей жалеет — сколько поедено да выпито... А скажете, дядя Сережа, что я спрошу у вас?..

— Ну, спрашивай.

— Много вас? Парашютистов-то?

Сергей насторожился:

— А зачем тебе наше число понадобилось?

— Да ведь еще неделю назад слух прошел. Приезжали тут до нас с Речицы полицаи. С отцом там сидели, выпивали, а я слышал: где-то под Гомелем большой десант выброшен, сколько-то тысяч. Вот бы заняли вы здесь все и в Василевичах опять школу открыли.

Искренность и наивность подростка не вызывали сомнений. Сергей ответил:

— Ну, этого мы пока сделать не можем.

— А у нас-то еще будете?

— Наверное.

— Дядя Сережа! А мне с вами нельзя? Ну, чтобы уйти и тоже воевать?

Сергей похлопал паренька по плечу:

— Не торопись, тезка! Не такое это веселое занятие, как тебе кажется.

— Да я понимаю...

— Потерпи, потерпи.

Сергей встал.

— Дядя Сережа, погодите! — Парнишка схватил со стола вырезанную из тростника свиристелку-свистульку, сунул в рот, попищал и протянул Сергею.— Возьмите! На намять. Сам делал.

— Ну, спасибо! Давай так договоримся: когда я приду к вам, то тебя этой свистулькой вызывать буду. А ты жди и прислушивайся: вдруг запищу! И еще — получай от меня подарок, на! —Он вытащил из кармана перочинный нож со множеством блестящих лезвий.

Парнишка сначала смущенно отказывался, говорил, что такой дорогой вещи ему не надо и что отец у него все равно отнимет, но глаза его не отрывались от ножичка, и Сергей подмигнул: «А ты спрячь от отца!»

В конце концов, ножик переселился в карман улыбающегося Сереги.

Так, довольные друг другом, скрепившие обменом подарков знакомство, Серега-большой и Серега-маленький распрощались тут же, в комнатке.

За дверью, в горнице, как раз поднялся шум — отодвигая стулья, гости собирались уходить.

И уже шагая по лесной узкой дороге от домика лесника рядом с Захаровым, Сергей спросил:

— Ну как?

Командир понял, что интересовало разведчика.

— Да,— ответил он.— Скользкий тип. Кое-что выяснить у него все-таки удалось. А в дальнейшем его услугами пользоваться надо будет с предельной осторожностью. Черт знает их, этих двух отшельников,— свои или уже чужие они?

— Ну, за сына его я ручаюсь! — сказал Сергей.— Тезка мой чист как стеклышко. Простой и откровенный паренек. А вот отцу мордатому не верю. Приведи он ко мне сейчас самого начальника полиции — и то не поверю! Не знаю почему — только не переношу двуликих и жадных.

— Какой же он жадный? Так хлебосольничал!

— Жадный, — повторил Сергей. — Будь спокоен — маскируется, угождает.

— Да, наигранности в нем — хоть отбавляй. И пресмыкается здорово.

— Вот так же он, наверное, и перед немцами!

— Ну, не делай скоропалительных выводов,— возразил Захаров,— Будем присматриваться не подавая вида. Во всяком случае, место для нас удобное, может еще пригодиться. Так что связи, с лесником терять не следует. А сейчас, Сергей, у меня к тебе уже другое. Знаешь, о чем договорились мы на сегодняшнюю ночь со словаками? Подпустим немцам огонька! А?..

Мысль поднять Речицкую нефтебазу в воздух оформилась у Захарова в твердое решение еще при разговоре со словаками. Он располагал возможном лоддержнвй словаков именно в сегодняшнюю ночь. Еще неизвестно, поставят ли Рудольфа Кршика с товарищами на тот же пост в следующее дежурство. Тут выбирать не приходилось. И Захаров боялся упустить удобный случай.

За эти две недели, прошедшие с момента гибели лейтенанта, когда на плечи Захарова легла ответственность за отряд, он уже окончательно убедился, что в тех условиях, в каких они находятся, нужно любую возможность для дела использовать немедленно.

Как и большинство разведчиков, впервые отправлявшихся в тыл противника, он смутно представлял себе до сих пор, что значит «действовать по усмотрению». В конкретном задании — вести рельсовую войну, взрывать мосты и стрелки — было все ясно и определенно. Но как, где и при каких условиях совершать другие диверсии?

«Жизнь подскажет!»—отвечал капитан Воронцов.

И Захаров увидел, что жизнь и в самом деле подсказывает. Она диктует и место, и время действия. Она заставляет спешить и не колебаться. Она вынуждает подчас идти на риск, но зато приводит к успеху. Надо только’ смелее хвататься за подсказанные ею возможности.

Но как?

Всю рискованность нового предприятия со взрывом нефтебазы Захаров понимал.

Опасно идти на дело без точного знания обстановки, без достаточной разведки. Но помощь, обещанная словаками часовыми, облегчала решение вопроса. Захаров даже не хотел вести на это дело весь отряд, а рассчитывал ограничиться двумя небольшими группами. Во всяком случае, раненого Алексея Лапина надо было во что бы то ни стало оставить в лагере. И главную задачу Захаров ставил перед собой и Сергеем Стоговым.

Но в намеченной им программе налета все было ясно, кроме одного пункта. Не было ответа на вопрос, как уберечь словаков от расправы, которую неизбежно учинят над ними разъяренные гитлеровцы.

Всю дорогу от лесника до лагеря Захаров обсуждал

с Сергеем этот вопрос, однако они так ничего и не решили. Сергей в конце концов предложил:

— А пусть они уйдут с нами! Потом подключим их к какому-нибудь партизанскому отряду.

— Ладно,— сказал Захаров.— Жизнь подскажет.

И она опять-таки подсказала! И даже внесла серьезные поправки в продуманный Захаровым план действий.

Когда командир и Стогов пришли в расположение отряда, то увидели в стороне под кустом двух связанных парней. Около них стоял с автоматом Темнов.

— Зачем они здесь? — спросил Захаров.

Оказалось, их привели вернувшиеся из разведки Потапенко и Глебов. Шагая по Речицкому лесу, они пересекали дорогу, как вдруг услышали за поворотом женский крик о помощи. Кинулись туда. Бандиты скручивали руки молодой женщине, закрывали рот, чтоб не кричала. Она уже, наверное, и не надеялась на спасение. Но когда истязатели, оглушенные командой разведчиков «Руки вверх!», оставили ее, она, будто подхлестнутая, бросилась в чащу и, ломая ветки, побежала, не разбирая дороги. Разведчики звали ее, но она не оглянулась; Догнать ее было невозможно: как раз в этот момент один из бандитов попытался схватиться за винтовку, пришлось его уложить на месте и заняться остальными — обыскать и связать. И вот доставили их в лагерь.

— А на какого лешего? — хмуро спросил Захаров.— Чужие глаза нам, что ли, нужны?

— Ну, як «языка», думали,— смущенно начал объяснять Потапенко, почувствовавший по тону командира, что они с Глебовым перестарались.

Захаров передразнил разведчиков, чего обычно не делал:

— Думали! А хоть допрашивали их?

— Старший сержант Лапин и старшина Романов.

— Ну, и что?

Потапенко с Глебовым совсем умолкли. Никаких ценных сведений от этих белоповязочников получить не удалось. Захаров вконец рассердился:

— Надо же с умом действовать, а не тащить в лагерь всякую шваль!

Подошедший Романов еще прибавил в адрес Потапенко с Глебовым:

— Это у них «головокружение от успехов». Утром словаков поймали, так решили теперь с полицаями отличиться.

— И везет же хлопцам! — шутливо начал Илюша.— «Языки» им в руки сами так и лезут!

: — Ладно, убрать!—прекращая излишние разговоры, распорядился Захаров, махнув рукой в сторону полицейских.

— Не торопись, Николай,— негромко сказал Алексей.— Они нам еще послужат...

Он предложил свой план. Словаки-часовые выдадут полицаев начальству за «нападающих», совершивших поджог нефтебазы.

Захаров подумал: «Кажется, жизнь помогла решить и этот вопрос!» — а вслух сказал:

— Хорошо, попробуем так. Ну, а что вы разведали? — обратился он к Потапенко и Глебову.

Те оживились. Доложить было о чем. Они побывали за линией железной дороги и выяснили, что близ шоссе, прямо в лесу, немцы скопили много боеприпасов. Три склада. Два охраняются тоже словаками, а один — у перекрестка дороги — самими немцами, даже отборными частями — эсэсовцами. Видимо, там у них припрятано что-то важное.

Пройти мимо этого сообщения было нельзя. Вот бы устроить гитлеровцам фейерверк из их же боеприпасов!

Но взрыв Речицкой нефтебазы, лежащей в непосредственной близости к перекрестку дорог, несомненно, насторожит врага, усилит его бдительность. Действовать разведчикам в этом районе будет трудно. Остается одно: попытаться сегодняшней ночью взорвать еще и гитлеровский склад с боеприпасами!

Это в корне меняло все прежние расчеты: теперь

приходилось делить отряд на две самостоятельные группы. И людей уже не хватало. Надо брать в дело даже Алексея Лапина.

Захаров решил, что поручит ему командование группой прикрытия.

А к складу с боеприпасами пойдет Стогов.

Путь ему и другим минерам укажут Глебов и Потапенко.

Задача там будет сложная, посложнее, чем у нападающих на нефтебазу, где, благодаря словакам, известны подходы и исключено внезапное столкновение с часовыми. Расположение же складов в лесу совсем не изучено, ясно только, что стеллажи из ящиков хранятся в лесу прямо под открытым небом и на небольшом расстоянии друг от друга, в специально вырытых котлованах. От умения разведчиков ориентироваться в такой необычной, малоизученной обстановке будет зависеть все.

Сначала у Захарова мелькнула мысль идти туда самому. Но он отказался от этого намерения, потому что честно, без всякой обиды на себя посчитал более способным для такой задачи Сергея Стогова.

И когда он сообщил об этом задании Сергею, тот обрадовался и тоже сказал:

— Ясно! Это как раз по мне! Сделаю все раз-два! Пальчики оближете!

Захарову не понравился его залихватский тон:

— Опять расхвастался?

Сергей заулыбался:

— Ну, немножечко-то можно.

И тогда Захаров вспомнил, как при расставании с ним лейтенант Васильев напутствовал Стогова фразой: «Береги людей!» И ему захотелось сейчас сказать эту же фразу, но он удержался и только строго посмотрел на Сергея. Потом стукнул ногтем по циферблату:

— Через час выступаем. После выполнения задания возвращаемся сюда же.

— Ясно.

— Готовь людей.

— Есть!

И через час отряд покинул место стоянки в Речиц-ком лесу.

Моросил дождик. Он начался незаметно, исподволь и разошелся теперь пе на шутку: видно, осеннее ненастье всерьез наступало на лето. Разведчики основательно вымокли — порывистый ветер сбрасывал с верхушек деревьев на головы и плечи тяжелые горсти воды, под ногами чавкала трава, последние падающие с берез и осин желтые листья ложились под ноги шагавших людей.

Захаров, возглавлявший колонну, остановился.

— С этого места разойдемся. Полотно переходите в темноте,— сказал он и, обнимая Сергея, добавил: — Прошу тебя только — без фокусов и лихачества!

— Ясно! — ответил Сергей.

Когда замыкающий группы Стогова скрылся за стволами деревьев, Захаров повел отряд дальше.

В густых сумерках проскочив по безлюдному мосту через речку Вислочь, разведчики подошли к городу Ре-чице.

Одиноко чернели на окраинном пустыре редко разбросанные домишки. Лениво полаивали собаки.

С тремя разведчиками Захаров подполз вплотную к железнодорожной насыпи и залег в ожидании часовых-словаков. Нефтебаза была рядом, по другую сторону насыпи. Оттуда и должны появиться словаки.

Но прошел час, второй, а никого не было. В черном безмолвии шелестел по земле непрерывный моросящий дбждь. Промокшие до последней нитки, промерзшие, разводчики лежали неподвижно, вглядываясь в темноту, надеясь, что вот-вот замаячит на фоне покрытого тучами неба шагающая по насыпи фигура Рудольфа или Игнаца.

Но прошло больше двух часов, и Захаров начал уже сомневаться в успехе операции. Неужели словаки обманули? Или струсили? А может...

«Нет, нет!—отогнал он от себя такие мысли.— Скорее всего Рудольф и Игнац просто не попали сегодня в караул!»

I Захаров подождал еще немного и дал команду отползай. назад.

И в этот миг со стороны города донесся еле уловимый хруст балласта. Шаги! Через несколько секунд на высокой насыпи появился силуэт человека. Разведчики плотнее прижали к себе автоматы. А человек, закутанный в плащ, с капюшоном на голове и с винтовкой за спиной, медленно проходил мимо, насвистывая песенку. Это был условный знак.

— Он! — обрадовался Захаров, но пропустил часового подальше, чтобы удостовериться, нет ли за ним «хвоста».

И лишь когда словак так же медленно пошел назад, часто останавливаясь и прислушиваясь, Захаров дважды негромко подал сигнал. Словак быстро спустился с насыпи. Это был Рудольф Кршик. Он извинился за опоздание: его и Игнаца послали сегодня в третью смену.

Захаров приказал Илюше Громову привести всех с опушки леса и, пока тот ходил за людьми, уточнил с Рудольфом некоторые детали.

Дождь не переставал. Усилился ветер. Он налетал такими порывами, что в ночной мгле невозможно было разобрать: то ли все еще сыплется с неба дождь, то ли хлещет по лицу водяная пыль, подхваченная ветром. Но именно такой ветер был сейчас лучшим союзником для разведчиков: он поможет легко раскидать по всей территории нефтебазы огонь.

Подошли разведчики. Темнов и Бондарев вели связанных, с кляпами во рту полицаев.

Лапину и Романову с их группами прикрытия Захаров приказал занять намеченные позиции. А сам в сопровождении минеров. Темнова и Бондарева с полицаями последовал за Рудольфом вдоль насыпи. Переправившись ползком через насыпь, они вскоре оказались перед высоким проволочным заграждением.

Как башни-«гулливеры» возвышались за забором огромные резервуары. Их было шесть. А рядом с ними, наполовину закопанные в землю, стояли баки меньшего размера. В стороне черной стеной громоздились стеллажи железных бочек.

— Приличный запасец,— прикинул Захаров, ожидая, пока сделают проход в проволочном заборе.

Наконец все очутились на территории базы. Минеры сразу рассыпались в темноте — укреплять на стенках баков заранее заготовленные рогатины с зарядами.

Захаров протянул Рудольфу руку:

— Спасибо, дружище! Никогда не забудем вашей помощи! А если хитрость с этими предателями не пройдет и у вас возникнут осложнения, уходите в лес! Район нашей стоянки вы знаете, нас всегда отыщете! — Он крепко обнял словака.— Беги! Мои ребята уже отходят, сейчас начнется. Да не забудьте с Игнацем разрядить свои винтовки! — крикнул он вдогонку.— Вы же в них стреляли! — И повернулся к ошалевшим от страха полицаям, которых держали около себя Темнов и Бондарев.

Из темноты один за другим выбегали минеры, докладывая о выполнении задания. Подав команду отходить, Захаров махнул рукой Бондареву с Темновым.

Прозвучали два выстрела. В руки полицаев были всунуты их винтовки. Два или три выстрела раздалось со стороны часовых-словаков.

— Все! — отметил Захаров удовлетворенно, как будто подвед черту. И в эту секунду грохнул первый взрыв.

— Скорей! — крикнул Захаров, перескакивая через колючую проволоку.

А сзади продолжало грохать — шесть, восемь, десять взрывов. Рассеченная багровым пламенем темнота вмиг отступила, осветились насыпь и люди, бегущие подле нее, и даже посветлела далекая опушка леса, куда спешили разведчики, скрываясь в редкой посадке кустарников вдоль железнодорожного полотна.

Разбуженные стрельбой, взрывами и огромным пожаром, город и все прилегающие к нему окрестности наполнились беспорядочной ружейно-автоматной трескотней. Нельзя было понять, кто и по какой цели стреляет.

«Как-то теперь придется там, в этой заварухе, словакам?»— подумал Захаров, оглянувшись, прежде чем войти в лес. Мимо пробегали разведчики, которые тоже оглядывались и шли дальше уже спокойнее: спасительный лес распластал над их головами зеленое покрывало.

Наконец Захаров скомандовал:

— Привал!

Дождь прекратился, но земля была мокрая, холодная, и;никто не сел, как обычно, а все столпились, оживленно, хотя и вполголоса,, переговариваясь, обсуждая операцию, радуясь удаче. И почти все вспоминали о словаках, тревожась о том, удастся ли им оправдаться перед немцами, сыграют ли свою «свидетельскую» роль трупы полицаев, брошенные у проволочного заграждения на территории нефтебазы.

Захаров увидел Лапина в стороне от всех. Он сидел, прижимая к груди раненую руку. Когда Захаров подошел, он попытался улыбнуться:

— Разбередил...

— Что же так неосторожно?

— Чудной ты, Николай,— «неосторожно»!

— Ну, извини, конечно... Наткнулся в темноте, что ли?

— Упал. Только было зажила, а теперь чувствую — опять течет.

— Давай перевяжем.

— Темно, Да и бинтов у нас мало осталось. Потерплю. Подымай людей. Мы еще недалеко ушли. Сколько на твоих?

— Четвертый.

— Видишь! До рассвета надо забраться поглубже.—

И Алексей встал.

Захаров, помолчав, задумчиво проговорил:

— Что-то Сергей пе подает голоса.

— А ты думаешь, будет слышно здесь?

— Конечно. И по времени пора. Неужели у него там сорвется?

НЕ СОРВЕТСЯ ЛИ?

Этого боялся и Сергей.

Уже более двух часов лежал он, затаившись, в кустах рядом с Глебовым — у самой границы склада, охраняемого эсэсовцами.

На расстоянии нескольких метров слева и справа так же затаились в кустах по двое: Потапенко — Дмитриев и Самсонов — Лузин. Разведчики подползли вплотную к просеке, по которой тянулись столбы телефонной связи. Столбы громко гудели, держа на своих плечах-перекладинах отвисшие провода, в которых без устали гулял ветер.

По просеке размеренно шагали немецкие часовые.

А сразу за ней поднимался высокий сосновый лес. Он чернел прямо перед разведчиками, и в глубине его явственно виднелись стеллажи ящиков с боеприпасами.

Вот он, этот тщательно оберегаемый немцами важный склад! Нужно лишь проскочить шестиметровую просеку к — делай там, в лесу, что хочешь, потому что около стеллажей уже нет караулов.

Только это не так-то легко — пересечь узенький коридор, словно специально протоптанный часовыми вдоль гудящих столбов! Сергей это понял сразу, как оказался вдесь.

И еще он понял, что поставил сейчас перед своими зведчиками неправильную, может быть даже ошибоч- -/ю задачу. Об этом было страшно думать. С еамого на-ала он считал, что они разделаются со складом играючи: одкрадутся, прошмыгнут мимо немцев, заминируют стел-ажи ящиков и таким же образом проскочат мимо часо-

вых назад. Как обычно, для этого требовались лишь стремительность и ловкость — стародавние союзники старшего сержанта Стогова.

Так он считал и в тот момент, когда Потапенко и Глебов вывели группу к месту расположения немецкого склада.

— Вот,— сказал Глебов, останавливаясь на опушке перед открытым полем.— Вдали — кусты. За ними снова лес. В том лесу и находится склад. Но перед самым лесом — просека. И на ней часовые.

— Ясно,— кивнул Сергей.

Значит, надо пересечь открытое поле, залечь в кустах, затем перебраться через просеку, мимо часовых, в лес... И он распределил людей:

— Самсонов и Лузин — с этого края. Потапенко и Дмитриев — туда. Глебов — со мной.

Четыре человека оставлялись на опушке леса как группа прикрытия. Минирование должны начать одновременно, по общему сигналу.

— А как же быть с часовыми? — спросил Дмитриев.— Убирать?

— Лучше не трогать,— ответил Сергей.— Проползите мимо, а при отходе, если помешают, можно и убрать. Ну, братцы, по местам!

Разведчики рассредоточились по двое и стали отползать от опушки по открытому полю к кустам.

Вот на этом-то поле у Сергея и мелькнуло впервые сомнение в правильности задуманного. Расстояние от опушки до кустов было большим. Гораздо большим, чем показалось с первого взгляда. И если при отходе придется уже не ползти, а бежать, то легко именно здесь, на открытом месте, стать мишенью для врага! При первой же тревоге номцы не замедлят осветить поле ракетами. А тревсха неизбежна, потому что при возвращении десантники наверняка столкнутся с часовыми. Сейчас они минуют их, выждав удобный момент, а тогда времени не останется. Придется нападать на часовых. Вот и тревога!

Так не вернее ли было сначала снять часовых, чтобы обеспечить себе пути отхода?

Но менять план уже поздно.

И Сергей пополз вперед, часто останавливаясь и прислушиваясь. Но, кроме назойливого гудения проводов

линии связи, слух ничего ие улавливал. Глебов полз следом.

Вот и кусты. Сергей решил выдвинуться поближе к линии часовых и по-пластунски, как ящерица, заскользил между кустами. Внезапно с той стороны, где должны так же ползти Потапенко с Дмитриевым, раздались негромкие голоса. Сергей замер. Голоса приближались. И вдруг совсем рядом с Сергеем, в трех шагах от него, как из-под земли вырос часовой.

Вдавившись всем телом в землю, Сергей не сводил глаз с черного силуэта. Откуда он появился? Неужели заметил их с Глебовым и нарочно укрылся до подхода смены, чтобы взять живыми?

«Ну, это не выйдет!» — Сергей до боли сжал автомат и, не дыша, продолжал следить за черным, тоже неподвижным, как будто и тот застыл, не спуская глаз с разводчика, силуэтом немца.

«Спокойно, спокойно, Стогов! — говорил себе Сергей.— Выдержка...»

В это время немец шагнул. Еще! И стал удаляться по просеке навстречу еле заметной в темноте группе людей.

«Наверное, вздремнул в кустиках,— усмехнулся Сергей и снова с беспокойством подумал: — А почему не останавливает идущих?»

Но в это время у разводящего мелькнул зеленым огоньком карманный фонарик. Сергей догадался: «Сигналят, чтобы не выдавать постов-секретов. Умно, черт возьми!»

Часовой остановился и повернулся опять в сторону куста, за которым лежал разведчик. Забелело его лицо. Сергей снова насторожился, приподнял автомат. «Ну, произнеси сейчас хоть одно слово, и я продырявлю тебя, сделаю как решето! Только бы не опоздать! Кто первый?» Он положил на затвор автомата руку.

Подошедшая смена без команды остановилась и повернулась спиной к Сергею, загородив своим маленьким ' Г втроем часового. Из короткого разговора эсэсовцев ни •Сергей, ни лежащий сзади него Глебов не разобрали ни '«слова. Немцы обменивались вопросами и ответами полу-епотом. Наконец из строя вышел солдат, встал рядом часовым, а часовой шагнул в строй на его место. Смена .опять без команды направилась дальше.

«Неужели обошлось?» — чуть не вскрикнул Сергей и припал головой к земле, давая секундный отдых всему телу. И сразу опять напрягся: вокруг гулко отдавались шаги часового. И этот эсэсовец совсем рядом, метрах в пяти. И не отходит далеко, а маячит на просоке, прижимаясь к противоположной ее стороне, будто чувствует, что высокий лес за спиной более надежная для него защита, чем таинственные кусты со стороны открытого поля.

Но ни двинуться, ни даже шевельнуться в кустах разведчики из-за такой близости к немцу не могли.

«А если и у других так же? — подумал Сергей. — Вот тебе и проскочил с налету! Да еще неизвестно, на каком расстоянии стоят эсэсовские посты и как часто они сменяются!»

Часовой прохаживался уже десять, двадцать, тридцать минут... А смена еще не приходила. И только на сороковой минуте Сергей снова услышал шаги людей. Зачернели силуэты, просигналил карманный фонарик. Часовой также встретил смену у этого куста и вошел в строй, а на месте остался новый эсэсовец.

Этот повел себя иначе: стал уходить от куста подальше, и промежутки, когда он отсутствовал, скрывшись в темноте, были довольно продолжительными.

Теперь можно и проскальзывать через просеку.

Но к Сергею подполз Глебов и зашептал:

— Уберем... Назад легче будет.

Вот! Вот, командир группы старший сержант Стогов! Подсказывает тебе самый верный вариант сержант Глебов. Пришел он к более правильному выводу, оценив обстановку и хорошо, без горячности поразмыслив. А ты поторопился, командир, рассчитывая только на стремительность и натиск. Посмеивался над «профессором болотных вод» Алексеем Лапиным с его хладнокровным расчетом, а его выучка сказывается на характере поведения разумного, неторопливого сержанта. Вот и кусай теперь чуть не до крови губы, Сергей, кусай, если сообразил наконец, что ошибся и что с самого начала все могло быть иначе! Да, иначе! Засесть в кустах, изучить смену постов, затем в условленное время на всех участках убрать в начале очередной смены часовых, за десять — пятнадцать минут заминировать стеллажи и свободно пройти назад и через просеку и через открытое

поле, чтобы без всякого шума еще задолго до взрыва уйти в лес! Вот как бы все должно быть!

А теперь неизвестно, что получится...

Кто-то из разведчиков уже перебрался на ту сторону и ждет крика разбуженной совы. А кто-то торчит здесь, как они с Глебовым.

И главное — всем им, побывавшим у склада, перекроют пути отхода часовые.

— Согласен, — ответил Сергей Глебову тоже шепотом.— Этого убираем!

У Глебова был уже готов план. Он переползает на ту сторону просеки и прячется за сосной. А когда часовой приблизится к нему, Сергей качнет куст. Немец повернется, в этот момент Глебов...

— Только отползи от куста подальше,— предупредил он Сергея.— А то со страху бабахнет он прямо в тебя.

— Тсс! Обратно идет.

Они замолчали и снова притаились.

Но не успел часовой дошагать до них, как вдруг где-то далеко в небе, за его спиной, взметнулось зарево. Оно залило багровым светом и часового, и просеку, и опушку бора, обнаружив внутри него, за стволами, огромные кубы из аккуратно сложенных ящиков. Потом донеслись глухие раскаты взрывов. А зарево все разрасталось и разрасталось.

«Отлично сработали наши под Речицей, — подумал Сергей и все-таки посетовал: — А нам подпортили! Устроили иллюминацию!»

Немецкий часовой глядел на зарево как завороженный. Только вдруг донесся топот ног по просеке, торопливо приблизилась с зеленым глазком фонаря группа гитлеровцев. Судя по всему, пришел какой-то чин, вероятно сам начальник караула. Он отрывисто сказал что-то часо-

|вому, едва задержавшись около него, и пошел дальше в сопровождении караульных. Сергей понял только два слова: «руссиш парашютист». По всей видимости, гитлеровцы всполошились и решили усилить бдительность. И действительно, часовой сделался более осторожным: он останавливался и прислушивался теперь каждые семь-восемь шагов.

И Сергей снова подумал: «Неужели сорвется?»

Гудели провода, подпевали им столбы, шелестел в ’ кустах и по траве на просеке мелкий дождик, а- разведчики лежали, затаившись, и никто не знал, сколько ото может продлиться.

«Ничего, ничего, — успокаивал сам себя Сергей. — В запасе у нас еще четыре-пять часов. Зарево поубавится, а фрицы ослабят внимание...»

Постовые сменились. Потом еще раз.

— Пора! — шепнул Глебов, когда новый часовой отошел немного в сторону.

— Давай! — согласился Сергей.

Глебов выбрался из-под куста, огляделся и, как уж, быстро переполз просеку, словно растаял в черной пасти лесной опушки.

Сергей привязал к кусту конец стропа и отодвинулся подальше, не выпуская конца шнура из руки, в другой держа взведенный пистолет.

С опушки леса донеслось слабое царапанье о ствол сосны. Сигнал: Юра Глебов приготовился.

Но часового, как назло, не было.

Сергей начал нервничать. Дорога каждая секунда — надо успеть закончить со складом до появления очередной смены.

А вот и немец! Не спеша шагает по просеке, почти вплотную к лесной опушке. Как раз то, что нужно,— близко от Глебова... Еще не дошел до него! Остановился. Ну, еще немного, ну, еще шаг!..

«Только бы не ошибиться, вовремя дернуть, когда немец будет совсем около Глебова»,— подумал Сергей, натягивая шнур и словно сливаясь с кустом, за которым лежал.

И когда наконец часовой поравнялся с сосной, Сергей дернул за строп. Куст зашумел. Эсэсовец повернулся, вскинул винтовку. Но Глебов уже прыгнул, на лету занося руку для удара, и, обхватив шею часового другой рукой, повалил его, обмякшего, на себя.

Сергей мгновенно подскочил — за ворот плаща оттащил фашиста в глубь леса.

Юра отдышался, поднял винтовку часового, закинул ее за спину. Кругом было тихо.

— Сигналить? — прошептал он.

Сергей тоже прислушался. Все разведчики уже, конечно, давно по эту сторону просеки. Наконец-то склад, к которому они так рвались, находится рядом.

— Сигналь!

И в лесную темень понеслось тревожное уханье разбуженной совы.

ДОРОГОЙ ЦЕНОЙ

Котлованы, в которых были сложены ящики с боеприпасами, оказались глубокими. Сергей спрыгнул в один из них и чуть не разбился.

Глебов подал ему приклад автомата.

— Подожди,— отозвался шепотом Сергей.— Оставлю еще снизу зарядик.

Он засунул между ящиками двухкилограммовый заряд, поджег пеньковый шнур зажигательной трубки и только тогда скомандовал:

— Тащи!

Наверху, бегом направляясь к следующему, белеющему в глубине леса стеллажу, предложил:

— Чтобы не остаться на дне котлована, будем действовать вместе. Ставить заряды с двух сторон.

— Но тогда мало заминируем,— возразил Глебов.

— Ничего. Видишь, как тесно стеллажи расположены. Начнут взрываться от детонации.

— Верно,— согласился Юра, поджигая заряд уже на новом месте.

Они спешили. Через двадцать минут будет первый взрыв. А надо уйти, по крайней мере, метров за пятьсот!

«Как дела у других?» Сергея не оставляла эта мысль, пока он с Глебовым перебегал от стеллажа к стеллажу, ставя заряды. Наконец объявил:

— Хватит! Сигналь отход.

Глебов трижды прокричал голосом разбуженной совы.

И не успело разнестись по лесу эхо этого совиного уханья, как тишину ночи распорол сухой треск автоматной очереди.

— Что такое? —вскинул голову Сергей, не замедляя бега.— Неужели кто-то уже нарвался на часового?

Вот и просека. Беспрепятственно проскочив через нее, Сергей и Глебов нырнули в заросли кустарника. А с той стороны, где должны были находиться Потапенко и Дмитриев, опять сердито, словно задыхаясь от ярости, застрочил автомат.

Сергей вырвался из кустов на открытое место и увидел Потапенко. Тот бежал, низко согнувшись под тяжелой ношей. «Дмитриев! Что с ним? Убит? Ранен?» Подскочив, Сергей принял у него Дмитриева, прокричал:

— Прикрывайте!

Глебов и Потапенко начали отстреливаться. А Сергей потащил Дмитриева. И опять мелькнула мысль: «Ранен? Убит?» Но ее сразу сменила другая: «А где Самсонов с Лузиным? Что с ними?»

В районе склада поднялась тревога. Оттуда донеслись отрывистые голоса, и, когда до леса оставалось не более пятидесяти метров, в воздухе одна за другой повисли ракеты, осветившие поле. Затрещали автоматные очереди. Пули защелкали вокруг Сергея — справа, слева, веером рассыпались по опушке.

Выбиваясь из сил, Сергей сделал последние шаги до леса навстречу выбегающим разведчикам из группы прикрытия. Они подхватили Дмитриева, и он услышал чей-то глухой голос: «Мертвый».

По полю, облитому голубым сиянием ракет, бежали Потапенко с Глебовым.

— Огонь! — крикнул Сергей разведчикам на опушке леса.

Их огонь заставил на минуту примолкнуть гитлеровцев. Потом немцы снова усилили стрельбу, но Глебов уже успел укрыться за ствол сосны. А Потапенко оставалось всего несколько шагов до леса, как вдруг, взмахнув руками, будто захватывая ими воздух, он рухнул лицом вниз.

— Грицко! — крикнул Сергей, цепенея.

Он бросился к нему, не обращая внимания на свистящие вокруг пули.

Затрещали автоматы где-то рядом, на опушке. Самсонов и Лузин! Значит, за них Сергей может быть спокоен! Он побежал в лес, неся на себе Потапенко.

Перестрелка с обеих сторон становилась все яростней. Фашистские пули с громким стуком, напоминающим ответный выстрел, одна за другой впивались в стволы деревьев или отскакивали от них, с визгом скрываясь в чаще.

Сергей попытался поставить Потапенко на ноги, но тот, застонав, опять стал падать, и Сергей едва успел подхватить его на руки и, стараясь перекричать трескотню автоматов, скомандовал:

— За мной!

Он первый побежал в глубь леса, но, поняв, что сейчас его начнут обгонять разведчики, крикнул Глебову:

— Будь направляющим! Да только скорее, скорее!

Глебов понял без слов. До взрыва оставалось минут шесть. Успеть бы отойти еще хоть на триста—четыреста метров!

И разведчики бежали по темному лесу, падали, натыкались на стволы деревьев и снова бежали. Дмитриева несли поочередно на плащ-палатке. К Сергею, тяжело дыша, приблизился Самсонов: «Давай!» И взял на руки потерявшего сознание Потапенко.

Автоматный огонь стал доноситься глуше, но горизонт по-прежнему голубел от ракет. И вдруг невиданной силы подземный толчок сбил разведчиков с ног, яркая вспышка осветила черное небо над лесом — и громыхнул мощный взрыв, от которого, казалось, затрепетали сосны и ураганом взметнулся ветер. Затем последовал второй, третий...

Распластавшись на земле, разведчики начали отползать за толстые стволы, ища укрытия от болванок снарядов, летящих над ними с пронзительным воем. Ломая ветки и даже деревья, тяжелые болванки падали в хвою с гулкими шлепками. А взрывы со стороны склада раздавались один за другим, но уже не такие сильные. Это в огне пожара в раскиданных стеллажах рвались отдельные снаряды семиствольного миномета.

Лежа за сосной, Сергей мучительно переживал все случившееся. Жаркая канонада, которая еще не прекращалась, наполняла его гордостью за себя и за своих товарищей. Удалось-таки обвести эсэсовцев вокруг пальца. Взлетели на воздух эти тщательно охраняемые ими «игрушечки»...

По радоваться успеху мешало сознание собственной вины.

Все-таки операция могла пройти иначе! И хотя успех сейчас достигнут — заплачено за него слишком дорогой ценой! Один товарищ убит, другой тяжело ранен. Да неизвестно, все ли целыми выйдут из этой передряги. Конечно, каждый налет и каждая операция грозят людскими потерями. Но вот прошли же Сергей с Глебовым через просеку легко и просто, потому что убрали предварительно часового. А Дмитриева наверняка убили имен-по там. Сергей но знал, не мог знать того, как ото произошло, да и не у кого было об этом теперь спросить: единственный свидетель гибели Дмитриева, Грицко Потапенко, сам лежал без сознания. Но старшему сержанту и не нужны были сейчас ничьи пояснения — он безоговорочно обвинял себя. И не искал оправданий.

По уговору с Захаровым группа должна возвратиться на место стоянки в Речицкий лес. Для этого надо шагать прямо на север, чтобы перебраться через линию железной дороги.

Но железная дорога отсюда далеко, а до рассвета немного времени. Конечно, налегке они еще могли бы успеть, но на руках раненый. Значит, нужно избрать другой маршрут и, пока гитлеровцы не пришли в себя, замести следы.

Ураган взрывов иссяк. Сергей поднялся. Над Потапенко, лежащим на земле, склонились Самсонов и Глебов.

— Что у пего?

— Ноги.

— Обе?

— Да.

— Через час сделаем привал, перевяжем.

— Мы перетянули жгутами, сильное кровотечение,— сказал Глебов.

Самсонов раскладывал на земле плащ-палатку:

— Надо тоже нести.

— За мной! — приказал Сергей.

Они снова заспешили по лесу, оставляя все дальше за спиной взорванный склад. Шли на запад, потом повернули на юг, пересекли тихое в этот ночной час, но зато днем столь оживленное шоссе и, удалившись от него на несколько километров, остановились на старой вырубке, в хвойном мелколесье.

— Делайте скорей перевязку, — сказал Сергей. — У нас мало времени. Самсонов и Лузин, ко мне! За этой вырубкой — болото. Мы войдем в него, но сразу направимся опять на шоссе. А вы дойдете до кромки болота, оставляя как можно больше следов на вязких местах. Создадите видимость перестрелки в той стороне — можете взорвать пару толовых шашек. Упрятав следы в болоте, вернетесь в лагерь, в Речицкий лес. Ясно?

— Да.

— И еще.— Сергей помолчал.— Дмитриева прхороним здесь.

И он сдернул с головы кепку.

НУЖЕН ХИРУРГ

Рассвет застал их в лесу.

Как и было условлено, Самсонов и Лузин откололись 1 от группы, а шесть человек, попеременно неся на плащ-палатке Потапенко, повернули от болота назад, к шоссе, и перебрались через него еще в темноте.

Шли весь день. К вечеру Сергей сделал привал. Не снимая вещмешков, не укрываясь от холодного дождя, разведчики повалились на мокрый пожелтевший мох. Последние метры брали с трудом. Немало поколесили за ночь, чтобы запутать немцев, десятки километров оставили позади. Конечно, можно было бы и не крутиться так ночью вокруг шоссе — то по одну его сторону, то по другую,— если б знать, что с утра весь день будет лить этот дождь. Он смыл все их следы. Но ведь этого могло И не случиться!

Сергей стоял среди друзей, лежащих в полном молчании, усталых, но готовых по первой команде вскочить и двигаться дальше.

Под кудрявой сосной, укрытый плащ-палаткой и несколькими тужурками, слабо стонал Потапенко.

Сергей надеялся, что рана у Потапенко не слишком тяжелая. Даже подумать было страшно, что ошибка его стоит жизни еще одного человека. Правда, Потапенко ранен при отходе. Так бывает при любой перестрелке. Так погиб и Федя Смолин при взрыве моста на реке Уть. И никто не винил тогда командира. Впрочем, никто не винит его и сейчас. Вот Глебов успел заскочить за ствол сосны, а Потапенко не успел. Только и всего. Не успел.

Сергей успокаивал себя и не мог успокоить. Почему-то получалось так: две потери у них в отряде — Смолин и Дмитриев — и оба эти разведчика из его группы. Случайно ли это? Или, может быть, потому и предупреждают его все так часто, так надоедливо: «Без фокусов, Сережа, без лихачества...» Или как сказал напоследок Васильев: «Береги людей...» Словно завещание оставил...

— Сережа! — Глебов потянул командира за рукав.— Тебя Грицко.

— Что? — Стогов будто очнулся и присел перед раненым. Заговорил бодрым, громким голосом: — Ну как, Грицко? Крепись, дружище, крепись!

Потапенко слабо качнул головой. Что-то наподобие улыбки мелькнуло на его худом, заросшем рыжеватой щетиной лице. Ввалившиеся глаза глядели грустно.

— Послухай, командир,— сказал он тихо, почти шепотом.— Куда вам со мной тикать... Обуза...

— Иди ты к черту! — крикнул Сергей, не сдержавшись, да так, что все разведчики вокруг поднялись со своих мокрых моховых постелей.— Что еще выдумал? — продолжал он уже мягче.— Да мы еще у тебя на свадьбе спляшем!

— Без ног-то? — усмехнулся Потапенко.

— Кто тебе сказал «без ног»?

— Чую,— коротко ответил раненый и закрыл глаза.

— В тепло его надо. Согреть бы. Да врача,— проговорил рядом Глебов.

Врача! А где его возьмешь, если нельзя войти ни в одно крупное село, ни в одну мало-мальски людную деревеньку, в которой нашелся бы хоть какой-нибудь фельдшеришка.

Стоп! Фельдшеришка!

Сергей вытащил из нагрудного кармана карту и, прикрывая ее от моросящего дождя, отыскал точку, в которой они сейчас находились. Они шли на запад широким участком леса, который с юга отсекался лентой шоссе, а с севера — бездействующей железной дорогой.

А впереди, на линии железной дороги, лежала станция Василевичи. До нее было еще несколько километров, но в ней живет фельдшер. Казимир Аркадьевич — так, кажется, называл его тезка — Серега. И хвалил: «Хороший человек!» Только как разыскать этого хорошего человека в большом селении?

Выход один: поможет тезка!

— Юра! Смотри еюда! — И Сергей ткнул пальцем в карту.— Сейчас ты и Уваров пересечете линию железной дороги и доберетесь до домика лесника. Уваров там был. Сержант Уваров! — позвал он второго разведчика.— Пойдешь сейчас с Глебовым к сторожке лесника. Вот вам свистулька. Вызовите в лес из дома парнишку и приведите его к нам. Он поможет отыскать фельдшера. Только действуйте так, чтобы об этом не знал его отец, лесник. Поняли? Ни в коем случае не посвящайте его в эти дела. Поговорите только с парнишкой.

— А парнишка согласится? — спросил Глебов.

— Обязательно,— уверенно ответил Сергей.— Мы будем ждать вас завтра к полудню в отом же районе, южнее Василевичей, у реки Вить. Сержант Глебов назначается старшим. Ну, не теряйте времени! Вперед!

ВАЖНЫЕ СВЕДЕНИЯ

До сторожки лесника Глебов и Уваров добрались только к следующему утру. Дорогу отыскали без труда и на пути никого не повстречали. Но когда подкрадывались сквозь заросли подлеска к приземистой баньке, то услышали громкие мужские голоса и ржание лошадей. У дома лесника были привязаны верховые лошади — более десятка! — и стояла пароконная двуколка военного образца.

— С чем и поздравляю! — сказал Уваров.— У нашего хлебосола гости.

— К тому же их немало,— добавил Глебов, сосчитав лошадей.

Из открытых окон доносились выкрики и русский говор.

— Фашисты и охрана!

Истошно загорланил пьяный:

Ни о чем не грущу, не мечтаю!

Не изменит судьба никогда!

Жалко жизнь мне мою молодую!

Понапрасну уходят года!

— Что верно, то верно,— прокомментировал Уваров,— Года твои уходят понапрасну, а скоро и вовсе закруглятся, свиное твое рыло! Жалей не жалей свою жизнь — прикончат!

— Будет приговаривать, — усмехнулся Глебов.

Уваров не обиделся и через минуту заговорил снова:

— Слушай, старшой! Что мы тут притулились, как приклеенные? Может, они весь день-деньской гулять станут, и сиди, да?

— Что же ты предлагаешь?

— А с другого конца глянем. Может, хлопчик там?

Они осторожно передвинулись по опушке, понаблюдали за домом с новой позиции. Но сына лесника нигде не было.

Вдруг из дома вышел толстый охранник, пошатываясь, приблизился к лошадям, похлопал по шее тонконогого вороного и направился за угол сарая.

Вслед за ним выскочил на крыльцо Серега.

— Он! — обрадовался Уваров, схватив Глебова за руку. — Свисти!

— Ты что? Этот Hie за сараем услышит.

— Эх, черт! Верно! Так уйдет хлопчик-то, уйдет!

— Тише, смотри! — шепнул Глебов.

Охранник вернулся к крыльцу и что-то сказал Сере-ге. Тот побежал к сараю. Полицай исчез в дверях дома.

Глебов поднялся:

— Давай быстро! Только осторожно!

Они подкрались лесом вплотную к постройкам. Серега вышел из сарая, держа в руках крынку.

Глебов тихонько засвистел в свистульку.

Парнишка застыл на месте, оглянулся, с опаской посмотрел на дом и, поставив крынку на чурбак, метнулся в кусты. Но, едва раздвинув кусты, попятился.

— Серега, Серега! — зашептал Уваров. — Не узнал меня? Я был у вас вместе с дядей Сережей.

Парнишка, глядя то на одного, то на другого, заметил наконец в руках Глебова свою свистульку. Маленькие глаза его округлились.

— А где дядя Сережа? Живой он?

— Живой, живой, — ответил Уваров. — Он не мог прийти сам. А ты нам нужен. У вас полицаи?

— Да. — Серега кивнул и, садясь рядом с разведчиками, уже доверительно заговорил: — Хорошо, что вы пришли! Я сам хотел искать дядю Сережу. Знаете, кто там с полицаями? Пленные!

— Какие пленные?

— Молодая учителка из Славкиной деревни и еще один хлопец с ней из той же деревни — все в крови, их били. А третьего не знаю — чужой, годами старше, худой, рубаха порвана, а на груди бинты. Как с повозки всех скинули, связанных, так сразу в тот сарай заперли.

— А куда везут?

— Туда, — указал Серега в сторону Речицы и совсем по-детски попросил: — Спасите их, а? — Разведчики переглянулись, парнишка торопливо добавил: — Я сам хотел, да замчище огромный, зараз не собьешь! А с вами просто: у вас автоматы. Пока я над замком колдую, вы на часах, полицаи на крыльцо, а вы их — хрясь! На лошадей — и тикать!

Глаза у Сереги блестели вдохновенным азартом — разработанный им боевой план казался ему безупречным.

Глебов остудил пыл мальчишки:

— Не так это просто. Помочь, конечно, надо. И мы что-нибудь придумаем. Давно у вас эти «гости»?

— Часа два. Сам начальник полиции с ними — из Речицы. С седыми усами, злой такой. Барсученко.

— Ишь ты, и фамилию отхватил подходящую, — отметил Уваров.

— А долго еще пробудут? — спросил Глебов.

— Видно, до вечера. Барсученко хвалился: торопиться некуда — пока все не выпьем! А привезли пять четвертей самогона.

— С какой радости пируют-то?

Серега покосился на Глебова, в глазах у него запрыгали лукавые смешинки:

— Будто сами не знаете?

— Откуда? — искренне удивился разведчик. — Мы же с ними за столом не сидели.

— А скажете, не вы той ночью нефтебазу сожгли? Да еще где-то склад взорвали. У нас тут бабахнуло — чуть стекла не повылетали. А немцы в Речице почему-то на полицаев обозлились. Начальник в Славкиной деревне был. А теперь с пленными едет, чтобы, значит, перед немчурой выслужиться. Да трясутся — не знают, что с ними будет. Так что не с радости, а с горя заливают.

— Почему и песни такие поют, — вспомнил Уваров.— «Жалко жизнь мне молодую».

— И про вас тоже гуторили, — сказал Серега.

— Что про нас?

— Ищут. По три тысячи марок обещают тем, кто поймает. А немчура лес хочет прочесать. Сегодня где-то за шоссе, а завтра — по нашему краю.

— Вот оно что! — сказал Глебов, оценив это неожиданное известие: ведь в лесу, ничего не подозревая, ждал их группу Захаров с отрядом. — Спасибо, брат! Предупредил нас вовремя.

— Ой, подождите! — вскочил парнишка. — Молочная

обжора вылезла! Сейчас я!

Он отбежал в сторону, вышел с другой стороны сарая и, взяв с чурбака крынку, спокойно пошел к дому. На крыльце стоял, подбоченившись и расставив короткие ноги, толстый полицай.

— Где пропадал, стервец? — рявкнул он, хватаясь одной рукой за крынку, а другой пытаясь дать парнишке подзатыльник.

Серега увернулся. Толстый, запрокинув голову, начал пить прямо из крынки.

— Силен! — усмехнулся Уваров. — Куда влезает!

— Хватит заниматься исследованием — куда да сколько, — досадливо оборвал его Глебов. — Надо решать, что делать.

— А что делать? — ответил Уваров. — Предупредим Захарова. Ты с мальцом сейчас назад, а я прямо к Захарову.

— Найдешь его?

— Так я уже был здесь, когда со старшим сержантом в первый раз на этого лесника наскочили.

— Ну хорошо, — согласился Глебов и кивнул на сарай. — Ас арестованными как?

— Про них тоже скажу Захарову. Если эти здесь до вечера прображничают, наши потом их где-нибудь на дороге перехватят. Едут-то они в Речицу, а дорога тут одна. Ну, пойду, чтоб не терять времени, — сказал Уваров, поднимаясь.

— А куда потом Захарова вести, знаешь?

— Знаю.

Уваров скрылся в чаще.

А примерно через час в противоположную сторону от домика лесника, на юг, за линию железной дороги, к месту привала группы Сергея Стогова у реки Вить, направился и Глебов с парнишкой.

ИДЕТ МАЛЕНЬКИЙ ПОМОЩНИК

Сергей Стогов оказался прав: его тринадцатилетний тезка согласился идти без всяких колебаний. Он очень обрадовался, когда узнал, что дядя Сережа не забыл о нем и зовет, чтобы с его помощью отыскать Казимира Аркадьевича. Значит, on, Серега, окажет сегодня разведчикам настоящую помощь.

— Да ты, брат, нам ее уже оказал! — заметил Глебов. — Сообщил о проческе. Мы теперь успеем предупредить своих.

— Значит, вы в разных местах, — сообразил парнишка.

Когда он вернулся в лес и увидел уже не двоих, а одного разведчика, то спросил:

— А где который с вами?

Глебов не ответил. Но Серега догадался, куда ушел второй разведчик. Он сразу подумал о пленных:

— И мы с вами уйдем, а как они?

— Их спасут.

— Правда? Тогда все! Пойду скажу отцу, что я с пами...

— Стоп! — Глебов схватил парнишку за руку. — Но надо, не говори.

— Почему?

— Не надо, — повторил Глебов. — Ну, понимаешь, такое дело. Секретное. Чем меньше людей знает, тем лучше. В общем, дядя Сережа велел предупредить, чтоб ты никому! Даже отцу, — нашелся наконец разведчик, чувствуя, что такой довод будет для мальчишки самым веским.

Действительно, Серега сразу согласился:

— Ну, ладно... Только как же я уйду без спросу надолго? Он не велит мне далеко бегать...

Глебов помолчал.

— Что ж, — сказал оп. — Тогда объясни, где живет твой Аркадьич. Сами отыщем.

— Нет, — покачал головой Серега. — В Василевичах полно немцев. Вам нельзя.

— Так если ты не можешь...

— Смогу! — твердо ответил Серега. — Оставлю записку, будто ушел к Валерке. Я давно собирался за книжкой. Только вам придется подождать, пока все устрою.

Он «устраивал» все довольно долго, но наконец явился, нацепив на голову кепку, накинув на плечи ватную стеганку, обувшись в большие, не по росту сапоги.

— Готово! — объявил он радостно.

Серега шагал веселый, разговорчивый. Его звонкий мальчишеский голос не умолкал ни на секунду. Парнишка то увлеченно рассказывал, как недавно вместе с Валеркой чуть не утащил у полицаев винтовку, то искусно передавал голоса лесных пичужек, а то, вытащив из кармана блестящий многолезвенный ножичек, хвастался подарком дяди Сережи.

О дяде Сереже он говорил особенно много и как-то так радостно, что у Глебова появилась смутная ревность: словно старший серя«ант Стогов опередил его и занял в сердце своего тезки уголочек, который отводится для дорогого человека, друга.

А Глебову очень хотелось быть для парнишки таким старшим другом — и заботиться о нем, и защищать его от опасности. Эх, если бы вместе с парнишкой пойти и в Василевичи — за фельдшером.

Но так не получилось. Стогов взял эту операцию на себя.

Он с нетерпением ждал возвращения разведчиков, посланных за сынишкой лесника. И когда наблюдатели, сидящие на соснах, сообщили о приближении Глебова с парнишкой, сам вышел навстречу.

Серега бросился сломя голову с криком:

— Дядя Сережа! — А добежав, выставил руку по-взрослому: — Здорово!

Выслушав сообщение Глебова о пленных в домике лесника и о готовящейся немцами проческе всего этого района, а также о том, что Уваров послан к Захарову, Сергей принял решение: группе ждать отряд Захаро

ва здесь. А сам он с мальчиком и с одним из разведчиков пойдет в Василевичи. Когда же Захаров придет сюда, то наметит дальнейший маршрут. Правда, предварительно Сергей выбрал место, в котором они смогут встретиться. Он показал на карте эту точку: к западу от Василевичей, на третьем или пятом километре от них, на железнодорожной линии стоит будка путеобходчика. Надо, конечно, проверить, что ото за место, но, вероятно, там можно поместить раненого — ему требуется тепло. Да и все равно надо искать помещение — не под дождем же делать операцию!

— Захаров с отрядом придет сюда засветло, — сказал Сергей. — И вы успеете добраться до будки. -Глебова оставляю за старшего.

— А с собой кого берешь? — спросил Глебов.

— Максименко, — ответил Сергей, а потом позвал сидящего около Потапенко в шалашике из сосновых веток парнишку: — Тезка! В дорогу!

Вместе с крутоплечим медлительным Максименко они и пошли: два сильных, высоких разведчика — и рядом с ними щупленький парнишка, который шел на свое первое боевое задание,

«МАНЕВР» УДАЛСЯ!

Принимая решение прибегнуть к помощи своего тезки, Сергей ни на секунду не забывал об опасности, которая мальчишке угрожает. Так было уже однажды около станции Городня: тогда старший сержант тоже не сразу согласился на помощь босоногих Петруся и Генки. Вот и сейчас, послав за Серегой и зная точно, что сын лесника обязательно явится, командир группы не находил себе места от волнения.

Мир дан людям, чтобы жить и радоваться. Радоваться цвету неба, плеску волны, прохладе бора, по которому можно носиться между смолистыми соснами с шумливой ватагой одногодков. Таким всегда стояло перед Сергеем его собственное детство.

Он родился в Сибири, в маленьком бревенчатом городке, далеком от железной дороги. Тихие короткие улочки этого городка унираются в широкий разлив седого Енисея, а с другой стороны их обрезает зеленая стена хвойного леса. Дремучие, суровые урманы, молчаливые болотные топи, чередуясь, уходят от городка в бескрайний простор. Можно шагать отсюда на север сколько угодно — и все время будет лес и лес, болота и опять лес, пока не начнется где-то там, в неизведанных далях, холодная голая тундра...

В этом городке Сергей и влюбился... Да, да! Об этом никто из ребят не знает. Все думают, что Сережка Стогов — беспечный, легкий парень. Знакомых девушек у него в самом деле хоть отбавляй, но любимая — одна, Тася. Только так случилось — вышла она замуж за другого. И растет у нее сын. А мужа убили. Сергей случайно узнал об этом недавно. И написал Тасе. Она ответила, прислала фотографию, где она вместе с сынишкой... Слез не лила, запоздалых сожалений не высказывала — дескать, зачем поспешила! Но странное дело — именно этот чужой мальчуган, трехлетний Федяшка, сын убитого на войне солдата, перевернул сердце Сергея и заново оживил притихшее было чувство к Тасе...

Вот растет Федяшка без отца — своего не помнит, а новый будет ли?

И чем ближе подходил Сергей сейчас к Василевичам, тем сильнее волновался за идущего рядом белобрового мальчишку.

Может, так остро он ощущал свою ответственность за чужого парнишку именно потому, что стал понимать теперь, как невнимателен был до сих пор к подчиненным ему сержантам. Он всегда думал только о деле. Только о деле, и ни о чем ином. Он не боялся смерти сам и сталкивал с ней лицом к лицу любого, с кем шел на задание. И вот — Дмитриев... Потапенко...

«Береги людей!» —эта фраза звучала в его ушах как упрек.

— Слушай, Серега! Скажи, с какого края ближе" подобраться к твоему доктору?

— От кладбища, а что?

— Вы с сержантом Максименко заляжете на кладбище и будете меня ждать, а я...

— Почему же вы, дядя Сережа? Да я каждый вход и выход знаю!

— Ты объяснишь мне.

— Сцапают вас: такой бородатый!

— Дождусь темноты.

— А в темноте ничего не увидите! Света на улицах нет, луны тоже. Даже номер дома не отыщете. Да нет, дядя Сережа, если не я, так зачем было сюда переться? Как в дом Казимира Аркадьевича попасть, я мог еще там, у себя, дяде Юре сказать.

В этом была своя логика.

— Ну, хорошо, — сказал Сергей, когда они достигли первой густой полосы кладбищенских зарослей. — На всякий случай скажи, где он живет-то?

Серега назвал адрес фельдшера.

— Иди! — Сергей обнял парнишку. — Только осторожнее.

— Да я мигом!

Но мигом у него не получилось. Прошло более трех часов, а он не возвращался.

Сергей и Максименко сидели, скрытые за кустами, на скамейке перед старой могилой с каменным надгробием.

Заметно темнело. Чернотой наливалась за спиной кладбищенская чаща. Затуманивались видневшиеся впереди, за пустырем, домишки. Теряли очертания крыши, будто растворялись в густеющем воздухе или тоже зарывались в мокрую землю.

— Где же он? — нервничал Сергей, всматриваясь в даль.

Максименко был спокойнее.

— Придет. Может, еще и этого самого лекаря-то на месте пет. Допустимо?

— Допустимо, — усмехнулся Сергей.

И вдруг парнишка неожиданно появился — словно вынырнул из темноты, — остановился в трех шагах от спрятавшихся разведчиков. Тихонько свистнул.

— Здесь мы! — рванулся к нему Сергей. — Где пропадал?

— Пошли, — ответил парнишка и начал сразу же объяснять: — Из-за Валерки задержался. Встретился мне на улице и, как увидел, — не отстал! Даже к Казимиру Аркадьевичу увязался. Только я с Аркадьевичем-то обо всем без Валерки говорил, Валерка на кухне сидел. И он ничего про вас не знает.

— Ну, хорошо, хорошо.

— А потом, — продолжал парнишка громким шепотом, почти наступая на пятки идущему впереди Сергею,— пришлось с Валеркой в ножичек сыграть. Когда я сказал, что уже домой иду, он тоже захотел. В гости, говорит, к тебе. А я тогда сказал, что никуда не пойду, переночую у Аркадьевича. А он опять говорит: раз так, давай ножичек повтыкаем. Вот и втыкали.

Максименко сердито буркнул сзади:

— Ребятня! Из-за него тут волнуются, а они «втыкали»!

Парнишка расстроился:

— Так ведь я же хотел отвлечь его!

Сергей всерьез поддержал:

— Конечно! Это не просто игра была, это был стратегический ход. Маневр! Понимать надо, сержант!

Максименко кашлянул:

— Если так расценивать...

— Именно так! — сказал Сергей.— И ты действовал совершенно правильно, тезка. Твое поведение я полностью одобряю!

Серега засопел в темноте, и не трудно было догадаться, что он широко улыбается.

Они вышли на большую дорогу. Невдалеке чернело высокое дерево. Серега негромко позвал:

— Казимир Аркадьевич!

От дерева отделилась фигура человека.

ВОРЧЛИВЫЙ ЛЕКАРЬ

Человек приблизился к разведчикам. Он был небольшого роста, в пальто, на голове круглая меховая шапка наподобие папахи. В руках саквояжик. В темноте трудно было разглядеть лицо.

Шустро поворачиваясь всем корпусом то к Сергею, то к Максименко, он дважды повторил скрипучим голосом:

— Ямпольский. — И тут же спросил: — Куда изволите?

Сергей нахмурился — и этот новый знакомец, кажется, любитель извилистых словечек. «Куда изволите!» И фамилия Ямпольский. Да еще какой-то суматошный: идет — и то как-то вприпрыжку, словно перескакивая с ноги на ногу.

Черт его знает, кто он на самом деле!

Впрочем, выбора у них не было — Потапенко нужна срочная помощь.

Всю дорогу Сергей молчал. Лишь один раз, поглядывая на спину подпрыгивающего впереди человечка с саквояжем, спросил:

— Товарищ доктор, а вы знаете, к кому идете?

Казимир Аркадьевич мгновенно повернулся и отрезал все тем же скрипучим голосом:

— К больному, милостивый государь!

— В том-то и дело, что не к больному, а к раненому! — вызывающе поправил Сергей.

— С хирургической точки зрения, сударь, это дела не меняет! Если требуется мой скальпель, значит, он требуется! Это все!

— А знаете ли, доктор, что, помогая нам, вы своей головой рискуете?

— А вы не пугайте меня, молодой человек! — ответил Казимир Аркадьевич тоже вызывающе и, взмахнув сак-вояжиком, даже подпрыгнул боком, слот?но галчонок, после чего пошел вперед.

Здорово получается — вроде Стогов еще и виноват!

Притом эти бесконечные старомодные «милостивый государь» да «сударь». Нет, как хотите, но Сергею такое обращение не по душе! Старикашка, наверное, еще дореволюционной закваски.

Сергей не стал больше ничего говорить. А когда пришли па место, то Казимир Аркадьевич обнаружил еще одно качество, которое не прибавило у Сергея ни капли симпатии к нему: он оказался несносным старым ворчуном!

Шедший во главе колонны тезка точно привел их к домику путеобходчика, на третьем километре от Василевичей.

На подходе к домику, спрятавшемуся в чернеющих придорожных заросадх, остановили свои часовые. Оказывается, Захаров с частью отряда прибыл сюда чуть раньше. В Речицком лесу он оставил небольшую группу с Лапиным и Романовым — в засаде у дороги, по которой должны проехать от лесника полицаи с арестованными. Все остальные разведчики пришли с Захаровым на соединение с группой Сергея к речке Вить, а оттуда уже, взяв раненого Потапенко, продвинулись к домику путеобходчика.

И вот, тщательно обследовав заколоченный дом и другие постройки, не обнаружив хозяев и выставив вокруг охрану, разведчики через сарай, приросший к задней стенке дома, проникли внутрь. Занавесили окна плащ-палатками, разожгли печь и поставили на плиту воду. Нашли два железнодорожных фонаря и лампу, засветили их. Грицко Потапенко положили на кровать — на голые доски постелили тужурки.

Тепло от печки быстро распространилось по дому, по двум его комнаткам, обласкивая давно не сидевших в нагретой хате людей. И, разомлевшие, не ожидая когда сварится картошка, под треск топившейся печки, они сразу уснули — прямо на полу...

Не спал только командир. Он сидел за столом, изучая карту.

Когда Сергей с Максименко, мальчиком и доктором вошли, Захаров поднялся им навстречу.

— Товарищ старший сержант! — начал Сергей громко докладывать командиру по всей форме, но Захаров прервал его:

— Не нужпо, обо всем знаю. — И, подойдя к стоящим у двери фельдшеру и парнишке, протянул обе руки — и тому и другому сразу: — Спасибо! И тебе, друг, и вам, что пришли. Извините, конечно, за беспокойство, но другого выхода у нас не было...

— Молодой человек! — сказал старик. — Я шел сюда не извинения ваши выслушивать, а оказывать помощь больному!

При этом он снял лохматую шапку, обнажив лысину, обросшую по бокам седыми жесткими волосами. Лицо у него было худощавое, с острой бородкой, с резкими складками на лбу и около тонких губ. А глаза — треугольнички,' с нависшими веками за стеклами пенсне — очень бойко перебегали с предмета на предмет, с одного разведчика на другого, так, словно тоже мчались вприпрыжку.

Захаров приказал выставить стол на середину комнаты, застелить плащ-палаткой.

Старик фельдшер ткнул пальцем в сторону печки:

— Вода?

— Есть, — ответил Захаров.

— А где больной?

— Там, — опять коротко ответил Захаров, кивая на соседнюю комнату.

— А как вас звать, молодой человек? — вдруг спросил старик, смотря снизу вверх на длинноногого командира.

— Старший сержант Захаров.

— Черт побери, к чему звание! Я спрашиваю, как величать?

— Николай Васильевич.

— Вот так-то! Не хватало еще мне на старости лет запоминать военные титулы! Старший да младший! Для медика люди есть люди. Гомо сагшенс! Верно, Серж? — спросил он у Сереги и снова повернулся к печке: — Вода! В чистой кастрюле для инструмента! И помыть руки. Хозяин! Где хозяева?

Захаров ответил:

— Нету хозяев.

Сергею казалось, что этот сельский лекарь, без всякой нужды козырнувший сейчас знанием чужого языка, болтает чересчур много. Лучше бы помалкивал да поскорее делал свое дело. Впрочем, Сергей был не совсем справедлив к старому фельдшеру, потому что, все время болтая, тот ни на секунду не переставал готовиться: выпи-мал инструмент, бинты, какие-то свертки, надел халат, белую шапочку и наконец, направившись в другую ком-пату, скомандовал, словно в самом деле начинал бой:

— Огонь!

Это попросту означало, что ему надо посветить.

Кто-то взял лампу, понес за ним, высоко поднимая над головой. Казимир Аркадьевич бегло осмотрел лежавшего в полузабытьи на кровати Потапенко, снова скомандовал:

— Па стол!

Освещенный со всех ‘сторон поднятыми лампами и фонарями, весь в белом, будто дед-мороз, Казимир Аркадьевич приступил к делу: разрезал на ногах у Потапенко наложенные в пути временные бинты, сделанные из нижних рубашек товарищей.

Сергей покосился на Захарова. По правде сказать, он с тревогой думал о встрече с ним после того, что произошло у склада с боеприпасами. Сергей знал, как болезненно воспринимает Захаров гибель каждого человека в отряде. Но Сергей знал также, что утаить от командира свою ошибку не сможет. Только как и когда об этом сказать? Сейчас, пожалуй, не время...

И он лишь спросил:

— Где Лапин? Здесь не все наши? *

— Лапин и Романов встретятся с нами утром, после того как освободят арестованных.

— Так надо порадовать тезку! Уж очень он хотел, чтобы их освободили!

— Тише! Этот старый ворчун — просто виртуоз!

«И Я С ВАМИ!»

Было и вправду приятно смотреть, как этот старик работал. Исчезла его странная суетливость, нервозность, он весь подобрался, сосредоточился. И движения его стали четкими, точными, а руки... Сергей впервые обратил внимание на его белые суховатые руки с длинными, тонкими пальцами. Такие, говорят, бывают у музыкантов. Сейчас они были в прозрачных перчатках, а действовали удивительно быстро и красиво, именно красиво, свободно, как будто им ничего не стоит взять блестящий инструмент, что-то сделать им в ногах у Потапенко и потом со звоном кинуть в таз, чтобы подхватить новый. Старик даже не поворачивал головы, а только подхватывал как раз то, что нужно, — казалось, все эти блестящие штучки, названия которых Сергей не знал, сами прыгают в его ловкие руки.

При этом Казимир Аркадьевич ни на минуту не замолкал. Он разговаривал с Потапенко, с ассистентами и сам с собой, когда, рассматривая рану, бормотал какие-то мудреные латинские слова.

Несмотря на обезболивающий укол, Потапенко стонал, а один раз даже вскрикнул. И в тишине, которая сразу наполнила дом, обе комнатки, где, присмирев, сидели люди, слышались только короткие реплики хирурга.

— Ничего, ничего, Грицко, — начал успокаивать он, давно выяснив, как зовут оперируемого, откуда он родом и есть ли у него жена. — С одной ножкой покончили. Займемся второй. — Он перешел на другую сторону стола. — На свадьбу-то пригласишь?

— Тоже шуткуете! — словно пожаловался Потапенко.

— Зачем шутить? Скрывать правды не собираюсь, факт серьезный: в нижней голени входное отверстие, ниже его — деформация костных обломков. Вам, сударь, непонятны ученые выражения, да? Зато понятна боль. Но мы наложим гипсовую повязочку. А ну, ассистенты, добры молодцы! ДостатГ те из саквояжа гипсовые бинты да окуните их в горячую воду. И понаблюдайте, понаблюдайте, милостивые государи! Как только в воде появятся пузырьки, скажите мне! — Он снова повернулся к раненому: — А тебе, сударь Грицко, сделаем еще укольчик...

От печки донесся чей-то голос:

— Пузыри появились.

— Отлично! Вынимайте по одному и выжимайте. Да только полегче, полегче, а то своими медвежьими лапищами перекрутите,— опять заворчал Казимир Аркадьевич, но даже Сергея эта воркотня теперь не раздражала. Он, как и все, видел в седом сутулом сельском фельдшере доброго кудесника. И вместе с Уваровым помогал накладывать гипсовую повязку.

Через двадцать минут нога Грицко Потапенко покоилась в гипсе, как в плотной кольчуге.

Казимир Аркадьевич разогнул спину, сел на подставленную Захаровым табуретку — единственную в доме — и, стягивая с лица марлевую маску, тихо проговорил:

— Вот и все.

Захаров тоже тихо поблагодарил:

— Спасибо.

— Ладно, ладно, — сразу встал фельдшер и снова засуетился, собирая инструмент, ворчливо бурча: — Эко диво! Не тут, так там! Я привык к вызовам и подальше. Правда, имею дело не с вооруженными людьми, однако тоже с фронтовиками. Сейчас в любом селе раненые, которых добрые хозяева от немцев скрывают... Ну, будьте здоровы! Серега, двинемся?

— Нет, нет, Казимир Аркадьевич! — сказал Захаров. — Во-первых, вас проводят. Во-вторых, сначала перекусите с нами. На скорую руку, мы ведь тоже отсюда должны уходить! Но чем богаты, тем и рады! Прошу!

Потапенко уже перенесли опять на кровать. На столе переменили плащ-палатку, и радист Блинов с Уваровым сняли с печки пышущий паром чугунок с картошкой. На единственную табуретку посадили фельдшера. Остальные окружили стол и стоя принялись за еду.

— Для Грицко и гостей сделайте бутерброды из эн-зе, — распорядился Захаров.

В дополнение к картошке перед Казимиром Аркадьевичем и Серегой появился кусочек хлеба с домашним салом.

— А соли у вас, что же, нет? — удивился Казимир Аркадьевич, перекидывая с руки на руку горячую картофелину.

— На складе оставили, — серьезно ответил Сергей,— Понимаете, таскать тяжело.

— Понимаю, — тоже серьезно согласился фельдшер.— Мешок легче, поту меньше. Значит, кроме картошки в мундире, ничего больше не будет?

— Как ничего? — сказал Сергей. — Еще чай будет.

— А чай с чем?

— С картошкой, — невозмутимо пояснил Сергей.

Кругом засмеялись. А фельдшер даже отложил картофелину и сердито взглянул на Захарова:

— Ну, знаете, Николай Васильевич! Война войной, а кормить-то людей надо!

— Да у нас времени не хватает на все, Казимир Аркадьевич, — начал оправдываться Захаров. — Ударим здесь — нужно срочно уходить. Пришли туда — принимайся за новое.

— Когда же вы отдыхаете?

Г

— Да вот, как видите! Весь нага отдых — пока вы оперировали.

— Сегодня еще как в Сочи! — весело подтвердил кто-то. — С печкой прямо курорт — только моря не хватает!

— Моря! Курорт! — передразнил старик. — Вы посмотрите на свои глаза, курортники! Они у вас скоро слипнутся от недосыпания!

— Казимир Аркадьевич, а вы налегайте, налегайте, пожалуйста, ешьте, а то минут через десяток тронемся... Нам и здесь долго-то нельзя.

Фельдшер встал, дожевывая картофелину:

— Чудесно! Я готов. А это, — показал он на бутерброд с салом, — отдадите Грицко. Ему силы восстанавливать, а меня дома старуха накормит, пе даст помереть,— засмеялся он скрипуче, так же, как говорил, и тут же словно спохватился: — Да! А больше я у вас никому не требуюсь?

— Есть у нас еще один, — заикнулся было Глебов, но Захаров прервал:

— Не здесь он, о чем разговор!

— А где? — вскинул кверху бородку въедливый старик, но сразу оборвал сам себя: — Впрочем, может быть, это тайна? Но что хоть с ним? Серьезное?

— Рука. Ранен. Сейчас вроде лучше. Ходит.

— «Ходит»!—опять передразнил фельдшер.— А вы знаете, милостивый государь, что это «ходит» хуже, чем «лежит»! Ходит, ходит да до гангрены и доходится! Да, да, не улыбайтесь! Короче, ведите меня к нему!

— Но он сейчас далеко отсюда!

— А вы его увидите?

— Только на рассвете.

— Чудесно! До рассвета и я с вами!

— Да нет, Казимир Аркадьевич, — сказал Захаров. — Это невозможно!

— Почему? Не доверяете?

— Что вы! Совсем не поэтому! Но вам надо домой, вы устали!

— А вы?

— Ну, во-первых, мы моложе все-таки...

— Милостивый государь! — зазвенел голос старика. — Да я еще померяюсь с вами силами! И пе записывайте меня в пенсионеры преклонного возраста, ежели я сам себя чувствую как Геркулес!

— Я не хотел вас обидеть, Казимир Аркадьевич. Извините, — растерялся Захаров. — Но выдержать такую ночь да еще многокилометровый переход сейчас...

— А вы-то выдержите?

— Ну, мы... — начал опять Захаров, не зная, чем теперь доказывать свое превосходство. — Мы солдаты, в конце концов!

— А медик тоже солдат! Сие вам известно, Николай Васильевич! Короче, иду с вами, ежели у вас нет иных препятствий, кроме такой своеобразной, но абсолютно вредной и даже, я вам заявляю, оскорбительной заботы о моей персоне. Ясно? А это что? Радиостанция? — догадался он, увидев, как Блинов с помощью друзей закрепляет у себя за спиной аппаратуру.—В таком случае— вот вам мой счет, дорогой Николай Васильевич: за все «мытарства» вы вознаграждаете меня — при случае, когда это у вас возможно,— московской передачей. Продолжительностью хотя бы до трех минут. Хорошо? Вот видите! — обратился он уже к окружающим разведчикам, подмигивая. — Теперь я тем более от вас никуда не уйду! — И первый выбрался из дома, нахлобучив на голову лохматую папаху.

Захаров приказал Сергею навести в доме полный порядок, чтобы не оставить после себя никаких следов, и вышел вслед за неугомонным стариком.

ЗАСАДА

Алексей Лапин выбрал удобное место: молодой сосняк на опушке хорошо скрывал людей, а лесная дорога, как раз на изгибе, далеко просматривалась.

— Пожалуй, здесь остановимся? — спросил Алексей Романова.

Старшина подтвердил:

— Лучшего не надо.

— В таком случае слушайте, — объявил Алексей, собрав вокруг себя десантников.

Задача была ясная: освободить арестованных. Для

этого требовалась предельная четкость и согласованность действий, чтобы весь налет занимал не более двух-трех минут.

Расставив людей в кустах вдоль дороги, Алексей замаскировал свой HII: срубил , в глубине мелколесья несколько кудрявых сосенок, воткнул их в сырой, щедро напоенный обильными дождями травяной покров и проверил обзоры наблюдения — подошел к стоящей впереди сосенке и обломал мешающие видеть нижние сучья.

Потом проверил готовность людей. Мимо Кости Романова и Громова чуть не проскочил: так ловко они укрылись. А Герман Усов устроился в расщелине расколотой молнией сосны, и у него оказалась вообще самая лучшая позиция: он видел дорогу дальше всех.

Этот подрывник из группы Захарова был мало знаком Алексею. До сих пор им не приходилось быть рядом в общем деле.

Алексей лишь знал, что Герман Усов — бывший студент, но в отличие от Темнова он совсем не напоминал «интеллигентика». К удивлению Алексея, они даже не сдружились — Темнов и Усов. И Усова гораздо больше привлекал Сергей Стогов, он чем-то и походил на Стогова — такого же крепкого телосложения и румянощекий. Может, бывший студент даже нарочно подражал некоторым манерам Стогова, вроде прикрывая свою интеллигентность этакой простецкой разухабистостью, чтобы не отличаться от рабочих парней?.. Кто знает...

Но однажды, во время какого-то привала, Алексей услышал, с каким увлечением Усов рассказывал окружив шим его десантникам о турбинах Днепрогэса, и понял, что у этого веселого парня есть своя великая жизненная цель, заветная мечта — опоясать всю нашу землю линиями высоковольтных энергопередач, залить все города, села и колхозные фермы светом ярких электрических огней...

Сейчас у него было все в порядке — укрылся он отлично.

— Молодец, — похвалил Алексей и предупредил: — Только учти — в твою сторону скорее всего возможны прорывы. Верховым-то только пришпорь и — аллюр три креста. Не нужно разворачиваться — прямо на тебя.

•— Понимаю.

— Не пропустишь?

—■ Вот еще! — Он словно бы обиделся.

Алексей улыбнулся:

— Ну, ну...

Закончив все приготовления, разведчики притаились.

Но прошел час, второй и третий, а охранников, сопровождающих арестованных, не было.

Уже темнело.

Алексей начал сомневаться: а может, те, кого они ждут, давно проехали?

Только на сырой дороге не видно было следов ни копыт, ни колес повозки. Может быть, они поехали по другой дороге? Но по какой?

Алексей снова — в который раз! — вынул карту. Через станцию путь вдвое длиннее. Едва ли кому захочется делать крюк. Есть еще поворот влево, но там не проехать с повозкой. А если они бросили повозку?

И вдруг тишину мокрого, молчаливо нахохлившегося леса, цепенеющего в предчувствии холодной, осенней, опять дождливой ночи, растревожили далекие винтовочные выстрелы.

Что такое? Партизаны?

О партизанах в этих краях не было никаких слухов. Но ведь возможно, что, узнав об аресте людей в деревне, может быть своих связных, они появились тут, чтобы освободить пленных. И значит, опередили разведчиков!

Что же делать теперь?

Алексей готов был поднять людей, но в этот миг до его слуха донеслись голоса. Он прислушался: с пьяными выкриками приближались враги.

И сейчас же пронзила новая мысль, бросившая в жар: «Неужели они расстреляли арестованных?»

Алексей поднял к глазам бинокль. Из-за поворота показалась пара вороных, тащивших повозку. В ней, кроме ездового, сидели двое. Один в черной кожаной куртке, в фуражке защитного цвета. Его лица из-за локтя ездового не было видно. А второй — в такой же куртке, но без головного убора — молодой, краснолицый и рыжий. Рядом с ним торчал ствол винтовки.

За повозкой шли три оседланные верховые лошади, привязанные к задку поводьями.

А за лошадьми, пошатываясь, из последних сил, шагали парень без рубахи и девушка в темном разорванном платье, с растрепанными длинными волосами. Парень поддерживал девушку, а она шла спотыкаясь, опустив вдоль тела руки.

А где же третий?

Охранники, верхами, разношерстно одетые, с винтовками за спинами, замыкали процессию, горланя песню.

Девушка неожиданно остановилась и, выскользнув из рук парня, опустилась на землю. До разведчиков донесся ее крик:

— Стреляйте! И в меня стреляйте!

Голос ее был заглушен хохотом врагов. Один из них подъехал па коне, чуть пе топча девушку, заорал:

— В повозку пойдешь! К начальнику!

И замахнулся плеткой. Но парень подставил свое, все в синих рубцах и подтеках, тело и поднял девушку с земли. Несколько шагов он нес ее на руках, потом опустил, и она пошла сама, еле передвигая ноги.

Алексей почувствовал, что момент наступает решительный. Разведчики не выдержат, если издевательство полицейских над пленными не прекратится. Он и сам поймал себя на том, что крепко сжимает автомат, готовясь выскочить из укрытия. Но выскочить на таком расстоянии — значит обречь операцию на провал. Слишком далеко. Враги успеют опомниться и откроют огонь. А их вдвое больше...

«Хоть бы дошли до нас, хоть бы дошли, — думал Алексей, стиснув зубы. — Хватит ли у девушки сил сделать еще несколько десятков шагов? Ну, еще, еще! Вот уже проходят мимо. Усов за их спиной. Бондарев и Синицын! И Темнов...»

Алексей медленно поднялся, приготовился.

— Руки вверх! — загремел впереди голос Романова. По уговору он должен был выскочить на дорогу и этим окриком дать команду для всех.

Алексей тоже бросился на дорогу, крича: «Руки вверх!» И все разведчики выскочили из укрытия.

Но внезапно с повозки раздался пистолетный выстрел. Алексей увидел, что из-за спипы ездового в Костю целится враг. В первый раз он спьяна промахнулся. Не задумываясь, Алексей разрядил автомат, срезав длинцой очередью всех трех охранников, сидящих в повозке. Верховые, стегнув коней, помчались вперед. Загремели выстрелы разведчиков. Привязанные к повозке лошади, ошалев от стрельбы, шарахнулись в сторону. Повозка, громыхая, покатилась. Костя подхватил под уздцы запряженных в нее вороных и направил в чащу. Алексей кинулся к растерявшимся парню и девушке.

— Быстро в лес! — Помогая парню переносить девушку через канаву у дороги, он вдруг опять ощутил нестерпимую боль в руке... Даже заскрипел зубами, привалившись спиной к сосне.

А рядом строчили автоматы. Разведчики проследовали врагов огнем. Двое уже успели развернуться, но были сброшены на землю. Один рванулся прямо в лес и нарвался на автомат Усова: Герман выполнил свое обещание — не пропустил никого!

Костя подскочил к повозке, перевернул усатого, крикнул Алексею:

— Убит!

Алексей, все еще морщась от боли, выругался. Значит, взять Барсученко живым не удалось! Иу и леший с ним!

Стрельба прекратилась. Три лошади без седоков еще метались по поляне. Алексей с парнем нагнулись над девушкой — она была без сознания.

Алексей приказал собрать оружие, боеприпасы и документы убитых.

— Раненых ко мне! — добавил он.

Но раненых не оказалось.

Парня обрядили в одежду одного из полицаев — становилось холоднее, ночь наседала на лес промозглой темнотой.

— Оденьте и ее, — сказал Алексей, кивнув на пришедшую в себя девушку.

Громов вместе с ней пошел искать подходящую одежду.

— Спасибо вам, — сказал парень. — Не знаю, кто вы, но догадываюсь.

— Вас было трое? — спросил Алексей.

— Да. Фронтовик, лейтенант. Лежал у Пелагеи Мироновой в чулане. Раненный в грудь. Староста разнюхал. Мы с Варей перенесли лейтенанта к ней — она учительница в нашей деревне. Но староста опять нагрянул. И нас схватили.

— Откуда лейтенант?

— Привели красноармейцы, выходившие из окружения. Родом из Ейска. Фамилия, кажется, Силин. Его

%

\ все время били, но он ничего им не сказал. А сейчас заступился за Варю, когда фашист стал приставать. Тогда фашист слез с повозки, приказал всем спешиться. Привязали к дереву лейтенанта и устроили по нему пальбу.

Парень замолчал. Он казался совсем измученным — черные круги под глазами, большая кровавая ссадина на лбу. Но взгляд серых глаз мужественный, губы твердо сжаты.

— Как тебя зовут?

— Федор.

— Куда теперь думаете?

— Я с вами! — без раздумья, как о решенном, ответил он.

Алексей усмехнулся: сколько раз уже приходилось им слышать такую фразу! И сколько раз еще придется! С вами... Если бы это было возможно...

— А как же Варя? Ее оставлять нельзя. В других селах у тебя знакомые есть?

— Далеко.

— Но мы не можем принять ни одного человека. Если хочешь, свяжем тебя кое с кем. В Междуречье у нас есть друзья. Тоже хотят действовать. Арсений Фролов...

Договорить он не успел. Громов с Костей подвели Варю. Она была в другом платье, в жакетке, волосы забрала под косынку, постаралась, как могла, привести себя в порядок.

— Даже платье нашли! — воскликнул Алексей.

— Тут целый гардероб, — кивнул Костя на повозку.

— Это мое же, — тихо сказала девушка. — Враги награбили при обыске. И у моих подруг забрали...

— Теперь вернете им, — сказал Костя.

— Нет, не стоит показываться в деревне, — возразил кто-то.

— Ничего, — качнула она головой. — В деревне у нас, кроме гада старосты, предателей нет. Пришел с немцами, бывший кулацкий выродок, и выслуживается.

— Его я нынешней ночью прикончу, — пообещал Федор.

Алексей сказал:

— Нет, тебе самому нельзя. Кто-нибудь увидит, цргиб-иет вся твоя семья. Сделаем так. Вы в деревню не заезжайте, рисковать незачем. А мы используем темноту и верховых лошадей и под видом полицейских пристрелим его около дома. Остальное решим в дороге. Варя и Федор, на повозку! Сержаыт Глебов, помогите им! Остальные — по коням!

Топот копыт и дребезжание повозки снова разбудили темный сырой лес, вдоль которого недавно следовала пьяная орда врагов. У места, где был расстрелян лейтенант Силин, разведчики остановились, отвязали труп от дерева,' выкопали могилу и похоронили.

А па развилке, от которой дорога шла к домику лесника, свернули влево, оставив домик в глубине леса, и поскакали в деревню.

Рядом с Алексеем молодцевато подпрыгивал в седле Костя.

— Старшего-то, Алексей, из-за тебя не взяли. Здорово порешетил его.

— А по-моему, из-за тебя, — улыбнулся Алексей.

— Это почему?

— Потому что, если б ты не стоял у него под прицелом, я бы не выпустил очереди!

— Выходит, меня от смерти спас?

— Это уж считай, как хочешь.

Впереди текла речушка.

По указанию Федора переправились через нее бродом, за ехал к в низину и зарыли оружие.

■— Найдешь? — спросил Алексей.

Федор засмеялся:

— Еще бы! Я в этих местах найду с завязаппыми глазами...

— Ну, давайте прощаться, — подал руку Алексей. — Повозку с двумя вороными отдаем в ваше распоряжение. Мчитесь как можно скорее. Немцы начнут прочесывание и в этом лесу. Счастливо, друзья!

Разведчики расстались с освобожденными, вскочили на коней п рысью поскакали в деревню. Дом старосты нашли без труда по приметам: железная крыша, высокий забор, на пригорке. Костя постучал в дверь, кто-то забарабанил в окно.

Из-за занавески выглянула заспанная круглая физиономия. Увидев скопление верховых на нетерпеливо переступавших с ноги на ногу лошадях, староста решил, что вернулись полицаи, и вышел на крыльцо.

Едва он появился, сухо и деловито прозвучали два выстрела. Схватившись за голову обеими руками, предатель покатился со ступеней.

Разведчики пришпорили коней и умчались, провожав- * мые лаем собак по всей проснувшейся от выстрелов деревне. ф

Они скакали на юг два часа кряду. Не доезжая до деревни Золотуха, свернули в лес, сняли со взмыленных лошадей уздечки и седла, бросили их тут же, лошадей отпустили.

А сами, уже пешком, направились дальше.

Новый день четко проявился белым заревом за низкими тучами, застилавшими все небо, когда группа, еще раз переправившись через маленькую речушку, вошла в квадрат, отмеченный на карте Лапина как место встречи с отрядом.

КУДА ДЕВАТЬ РАНЕНОГО?

Это была трудная задача.

Захаров ломал голову, не зная, как лучще поступить. Для Потапенко требовался длительный отдых. С отрядом он оставаться не мог. Но где его поместить?

В любой деревне есть опасность: немцы, полицаи.

За голову каждого десантника-парашютпста гитлеровцы обещают уже не но тысяче марок, как в первые дни, а по три тысячи.

Об этом рассказал старик фельдшер.

Он шагал бодро, не отставая от длинноногого командира.

А где-то сзади, в кругу друзей, разведчиков из группы Стогова, шел парнишка, сын лесника.

Около двух часов ночи Захаров сделал привал. Можно было бы провести радиопереговоры с Большой землей на марше, но командир остановил отряд, чтобы дать возможность отдохнуть всем, а старику и мальчишке — особенно.

Радиосеанс, как обычно, продолжался всего шесть минут. Связь была хорошая, удалось без помех передать намеченный текст и принять ответ.

КомаЕщрапие выразило удовлетворение действиями отряда и одобрило недавние взрывы нефтебазы -и склада с боеприпасами, но все внимание десантников теперь пе-

реключалось на железную дорогу. Прежде всего предписывалось уничтожить большой железнодорожный мост на мертвой пока линии Гомель — Калинковичи, к западу фот места, где находились сейчас десантники.

Одновременно было приказано срочно разведать состояние железной дороги на участке Жлобин — Бобруйск. Это уже на севере...

Захаров понимал, чем вызван интерес командования к объектам железной дороги. С приблиягением осенней распутицы и зимы все остальные средства транспорта становятся малонадежными. Не случайно гитлеровцы срочно восстанавливают железнодорожные пути.

Ну что ж... Мост так мост... А Жлобин так Жлобин. Только как быть с Потапенко?

Поблизости несколько деревень. Может, в них попытаться оставить раненого?

— Слушай, — сказал Захаров Стогову. — Возьми двух человек да проскочи, разведай. Будем ждать вас вот тут. Сверь пе -карте. Только смотри, осторожнее, — добавил ои, когда Сергей уже засовывал карту за пазуху.

Сергей ответил:

— Ладно. Учен уже.

Он сказал это тайим тоном, что Захаров невольно взглянул на старшего сержанта еще раз. Заросший, худой, с лихорадочным блеском в глазах, стоял Сергей перед Захаровым, даже отдаленно не напомцщи^гяадко выбритого, франтоватого, бесшабашного reffoff. Сегодня он вообще какой-то непонятный — присмиревший.

Захаров заметил в нем эту перемену еще там, в будк'е путеобходчика. Все время казалось, что старший сержант Стогов хочет о чем-то сказать, но не решается. Может быть, просто устал... Третья ночь без сна.

Захаров услышал, как в стороне приглушенно зашептал сын лесника:

— Дядя Сережа, уходишь?

— Ненадолго, тезка.

— А куда?

— Военная тайна, — полушутливо отозвался Сергей.

Около него уже стояли двое — в темноте Захаров не

сразу рассмотрел, кого Стогов взял с собой.

Оказалось, Уварова и Самсонова. mmssh-

«Хороший парень Самсонов», — подумал ойШров, поеживаясь от ночной сырости.

Дождя не было, но с деревьев капало, трава под ногами была мокрая — ни сесть, ни прилечь.

«Пошлю Самсонова старшим на Жлобин...»

Уже созрело решение отправить к железной дороге, ф на север, для предварительной разведки трех человек.

«А как же у Алексея рука?»

Мысли скакали. Опять зазнобило. «Уж не простудился ли? Этого не хватает!»

Захаров поплотнее запахнул на груди пиджак, подкинул на спине вещмешок. Тяжеловато. И трудно идти. Сапоги вязнут в глинистой почве.

Командование довольно отрядом. Действительно, сделано уже немало. Сергей открыл счет, спалив лесозавод на Гомелыцине. Взорван зерносклад у станции Тереховка. Казнен полицай-предатель. Наконец, взорвали по заданию командования мост на реке Уть..'.

Это было в ночь на третье сентября.

А сегодня — ночь на тринадцатое!

Прожиты эти десять дней с напряжением, которое в обычной жизни отпущено на месяцы. Бессонные ночи. Недоедание. И километры, километры за спиной. Пришли, ударили по врагу — и мигом исчезай, как призраки.

Вот и сейчас идут в темь, в слякоть, в холод осенней ночи, оставив тепло натопленной сторояши, а где-то, может быть, уже подкарауливает их опасность.

Пришлось уйти и из Речицкого леса. После взрыва нефтебазы и склада бомб немцы не оставят не проверенным ни одного метра.

А долго ли выдержат такое напряжение ребята?

Они молодцы. Все как на подбор.

Захаров может еще и еще раз позавидовать умению лейтенанта Васильева разбираться в людях. Наверное, и сейчас тот не терялся бы от множества вопросов, больших и мелких, которые нахлынули на старшего сержанта Захарова так, что не дают ему свободно вздохнуть. Надо хорошо кормить людей, прав Казимир Аркадьевич.

И одеть. Придется где-то снова раздобывать теплую одежду. И подумать о вооружении. Мало остается патронов. Приходит пора использовать немецкое оружие. Надо доставать и взрывчатку. Тоже на исходе.

Но кого же отправить с Самсоновым на Жлобин?

Может быть, Усова? Неплохой подрывник, только уж слитком часто оглядывается на Сергея Стогова, подражает ему, стараясь быть таким же залихватски боевым, действующим напропалую... Нет, пожалуй, надо его еще попридержать около себя...

А где же все-таки оставить Потапенко? Интересно, что скажет Сергей после обхода ближайших деревень. Найдет ли подходящее место?

Опять знобит. Кружится голова. Кажется, и впрямь заболел.

«Где же тебя угораздило, командир, подхватить простуду?»

Захаров остановился. Юркий фельдшер тоже остановился, наткнувшись на командира. Старик шел согнувшись в три погибели, уставившись глазами в землю.

— Казимир Аркадьевич, — Захаров заговорил как можно тише, — у вас есть что-нибудь от простуды?

— А вы что, милостивый государь, — начал было лекарь, но Захаров прервал его, сжав руку:

—■ Есть или нет?

— Есть, — ответил фельдшер и полез в чемоданчик.

— Потом. — сказал Захаров и громко объявил окружающим разведчикам: — Скоро придем. Сержант Глебов!

— Я, — отозвался Глебов, замыкавший строй.

— Как там Потапенко?

— Спит, — ответил Глебов.

— Вперед! — скомандовал Захаров, и отряд снова двинулся по лесной дороге — узкому коридору из высоченных сосен, верхушки которых терялись в небе, покрытом тучами.

Захаров проглотил два порошка — их на ходу сунул Казимир Аркадьевич. До утренней радиопередачи из Москвы, обещанной фельдшеру в виде награды за «мытарства». оставались считанные минуты — светящиеся стрелки часов переползли за цифру шесть, «Успеем», — решил Захаров и не ошибся: они пришли к месту, где была назначена встреча с группой Лапина, за четверть часа до московской радиопередачи. Блинов развернул радиостанцию. Около него уселся старый фельдшер. Тут же пристроился иарнлшка.

Слушали последние новости и не заметили, как посветлело небо. Дождя не было, но нахохлившийся мокрый лес выглядел сумрачно.

Вскоре раздался голос наблюдателя:

— С северо-запада по реке идут люди.

— Наши, — обрадовался Глебов.

— Иди навстречу, — приказал Захаров.

Не успел Лапин доложить обо всем Захарову, как к нему приблизился Казимир Аркадьевич:

— Это вы, молодой человек, ранены в руку? А путе-ка, раздевайтесь!

Алексей с удивлением взглянул на низенького старика с чемоданчиком, потом на командира. Захаров молча кивнул: подчиняйся, брат. И старший сержант поступил в распорял<епие фельдшера. Но давая в стороне Романову и Громову указания о завтраке, Захаров услышал, как старик фельдшер опять начал ворчать, ругая разведчика за неосторожность, за беспечность и за грязную повязку:

— Это же тряпка, сударь!

Лапин ответил:

— Извините, склад с медикаментами сюда еще не переброшен.

Захаров улыбнулся: нашла коса на камень.

И сразу поморщился: головная боль усилилась — порошки не помогли.

Захарова подбрасывало, будто на гигантских качелях. И откуда-то, словно издалека, донесся мальчишеский голос:

— Пленных освободили, дядя Леша? Их больше пе арестуют полицаи? А где они, дядя Леша?

Сын лесника вертелся около Лапина.

А потом пришли из разведки Стогов с Самсоновым и Уваровым. Были они в двух деревнях, но ничего утешительного не принесли: везде стоят немцы.

Сергей показал гитлеровскую листовку: за каждого парашютиста-десантника оккупанты сулят уже по пять тысяч марок да корову в придачу.

— Повысились наши акции! — отметил кто-то из десантников, слушая рассказ Стогова.

Кто? Кажется, Темпов. Может, его послать с Самсоновым? Нет... Он будет нужен на мосту...

— Да, опасно оставлять Грицко: найдутся гады, которые позарятся на такую плату, — сказал Усов.

— Дядя Сережа, — послышался мальчишеский голос. Захаров увидел, как к Стогову протиснулся сын лесника. — Так я же говорил вам — у нас оставьте. Или пе доверяете, да, не доверяете?

Мальчик растерянно оглядел всех.

Никто ему не ответил. Молчал и Сергея.

Захаров понял: все ждут, что скажет он.

— У вас тоже опасно, — сказал он Сереге. — Все время полицаи гостят.

— А мы спрячем! Так с отцом спрячем, что никто не найдет!

— Да что там! — вдруг рассердился Сергей и обнял мальчика за плечи. — В том-то и дело, Серега. Не доверяем мы твоему отцу, не доверяем!

— Как же так? — снова заговорил парнишка и вроде захлебнулся словами. — Казимир Аркадьевич, ну скажите вы им, скажите...

— Подожди, — оборвал Захаров. — Ты не обижайся, парень. Но мы не можем рисковать жизнью своего товарища, если у нас есть хоть малейшее подозрение, понял?

Парнишка умолк. И тогда тихо заговорил фельдшер:

— По-моему, место у лесника удобное. И если спрятать надежно...

— Конечно, а я про что? — опять оживился Серега.

— И даже так, чтоб твой папаша не знал! — повернулся к парнишке старик. — Ты уж, Серж, вправду, не обижайся, как тебе командир сказал. Если сомневаются они, так выбирай сам: или у вас больного тайно оставить, или куда-нибудь в деревню тащить.

— Как он без отца-то спрячет? — засомневался Лапин.

— Спрячу, спрячу! — заспешил уверить Серега.

Его поддержало несколько человек:

— Не младенец уже. Соображает, что к чему. В многолюдной деревне, пожалуй, опаснее.

И тогда опять высказался Казимир Аркадьевич. Он заявил, что раненому требуется медицинская помощь, а в домик лесника он, фельдшер, сможет заглядывать чаще. Ну а Серега отцу ничего не скажет.

ИЗ ДВУХ ЗОЛ — МЕНЬШЕЕ

Было решено перенести Потапенко в дом лесника к вечеру. Самого хозяина Казимир Аркадьевич пообещал вызвать к себе в Василевичи:

— Я ему напишу записку, попрошу поросятины привезти. Серж, собирайся домой. Да и я восвояси. Старуха моя уже, наверное, беспокоится.

Они ушли.

На Захарова навалились очередные заботы. Как только будет устроен Потапенко, отряд пойдет к мосту. А Самсонов с Синицыным и Максименко — к Жлобину. Синицын и Максименко хорошие помощники Самсонову. В этих троих Захаров вполне уверен. Они сделают все, как надо.

Но Романов доложил, что у них мало продуктов...

Пришлось вспомнить о лошадях, которые были оставлены разведчиками в лесу после операции на дороге. Захаров приказал Романову и Лапину отправиться в лес на заготовку мяса. Взяв выделенных помощников и договорившись о месте встречи с отрядом, они тоже ушли.

Захаров повел отряд к домику лесника. С Потапенко идти было трудно, и, чтобы не терять времени, которое потребуется на подготовку пристанища для раненого, Захаров оставил около носилок Сергея Стогова, а сам с двумя разведчиками поспешил вперед.

Он рассчитывал, что пичто не помешает устроить Потапенко к вечеру — как планировали. Однако план сорвался: лесник остался дома.

— Не уехал! — без всяких предисловий объявил Серега, появляясь перед разведчиками, залегшими в глубине опушки. — Завтра собирается.

Тогда Захаров приказал Уварову пойти навстречу отряду — предупредить, чтобы остановились на ночь где-нибудь в километре от дома лесника.

Он хотел сначала идти сам, но почувствовал, что не может. Повалившись ничком на землю, на мокрую траву, он испытывал блаженное состояние. Это было опасно — сырость могла окончательно погубить его, а он не находил сил иодняться и, уронив голову на руки, закрыл глаза.

— Товарищ старший сержант, — послышался шепот.

Кто это? Рыжий, усатый... Уваров? Но почему он? Он

ведь послан в отряд. И почему темно? Черное небо мигает далекими звездами. Неужели ночь? Значит, Уваров уже Repay л с я?..

Захаров почувствовал, как его бережно приподымают, подсовывают под бок плагц-палатку. Спасибо, хлопцы...

...Солнце уже запрыгало по верхушкам деревьев. Лесник вывел пз сарая лошадь п запряг в рессорную повозку. Скапав что-то сыну, он уехал.

Захаров ощущал ломоту во всем теле. Голова еще кружилась, но было легче, чем накануне. Болезнь, должно быть, отступила.

Не спуская глаз с лесника, Захаров приказал:

— Проследить за ним! А ты, Уваров, в отряд. Пусть несут Потапенко. Надо устроить его здесь как можно скорее!

Серега уже пробирался сквозь кусты навстречу Захарову.

— Дядя Коля! Уехал, — сообщил он почему-то шепотом.

— Зпаю. Показывай место.

Просторный сарай был разделен внутри на два помещения. В одном содержалась скотина, второе оказалось заваленным чуть ли не до потолка сеном. Сеном был туго набит и чердак, на который вела приставленная у входа лестница.

Парнишка ловко взбежал по лестнице.

— Сюда, дядя Коля!

Захаров поднялся наверх. Крытая тесом старая, дырявая крыша висела очень низко: разведчику пришлось согнуться в три погибели.

Сказывалось еще и недомогание: захотелось вдруг

сесть... Но Захаров преодолел в себе эту минутную слабость.

— Вот здесь хорошо будет, — сказал Серега, показывая в дальний угол.

Захаров подумал, покачал головой:

— Нет, дружище. Надо, чтобы он видел дом — и дверь, и крыльцо. И вход в сарай тоже.

— Да, — понял парнишка. — Тогда вот здесь.

— Хорошо, — согласился Захаров. — Давай топор. И еще жерди. У вас там, за баней. Возьмем несколько штук. А сено сдвинем сюда. Отроем для Грицко комнату, ясно?

Они приступили к делу вдвоем, чтобы но терять времени. А вскоре прибыло пополнение — Стогов с группой разведчиков. И через два часа траншея была готова. Стенки и потолок закрепили жердями, сверху и с боков навалили и хорошо умяли сено. Проделали два маленьких окошечка — одно с видом на дом, другое — внутрь сарая. Получилась действительно настоящая комната — метров трех в длину, двух в ширину, метровой высоты.

Потапенко осторожно подняли. Он все время молчал. Стогов пытался шутить:

— Жактовскую квартирку тебе отстроили — любо-до-рого! Шутку никто не поддержал.

Захаров заботился о каждой мелочи.

— Укутать надо потеплее. Подушку найдешь? — спрашивал он у Сереги и советовал: — Забираться сюда будешь не изнутри сарая, а то отец догадается. Есть другая лесенка? Приставишь со стороны леса. А ну, хлопцы, отдерите две-три доски. Задвинешь доски, лесенку в траву спрячешь — и концы в воду!

— Конспирация! — пояснил Сергей Стогов тезке. — А я тебе еще кое-что скажу. — И отошел с ним в сторону.

Было уже темно, когда десантники, поужинав картошкой, сваренной на летней кухоньке за домом, простились с Грицко и с парнишкой и покинули убежище своего товарища.

Потапенко глядел на всех грустными глазами.

Захаров сказал, что к нему будет приходить фельдшер. А через пять дней появятся Самсонов, Синицын и Максименко. Здесь будет место встречи для всех. После взрыва моста сюда вернется и отряд.

Это было на самом деле так. И Захаров не просто утешал Потапенко. Но даже самого Захарова не покидало ощущение гнетущего беспокойства. Надежные руки преданного мальчонки были все-таки слишком слабы...

И тягостным было прощание, словно расставались не на несколько дней, как уговорились, а навсегда.

Перед уходом Захаров вошел в дом и усадил перед собой сына лесника:

— Ну, дружище, смотри в оба. Доверяем тебе, а ты уж не подведи. Будь осторожен. Чтобы ни одна душа... понимаешь меня?

— Понимаю, — ответил парнишка. Он посерьезнел за последний час — должно быть, во всей мере ощутил ответственность, которую взял на себя. — Понимаю, — повторил он. — Дядя Сережа тоже мне говорил...

Он проводил разведчиков до лесной дороги и долго стоял, глядя им вслед.

А Захаров уже не оглядывался. Отряду надо было спешить.

Вскоре отделились и пошли прямо на север Самсонов, Максименко и Синицын.

А в условленном месте встретили связного от Романова и Лапина.

Заполнив мешки вареным мясом, взяли направление на запад.

ЛЕСНИК ПОДОЗРЕВАЕТ

Потапенко проснулся внезапно, как от толчка.

Схватился за автомат и, приподнявшись на локтях, вслушался в непроглядную темноту. Еще раз где-то далеко и глухо прогремел взрыв.

И Потапенко вздохнул с облегчением: ему померещилась близкая опасность.

В сонном закутке было душно. Пахло чебрецом и мятой, тянуло горьковато-полынным настоем лета. В окошечко сверху гляделись звезды. Они смотрели сейчас со своей недосягаемой высоты на всю спящую землю и, значит, на идущих где-то по лесной дороге неутомимых дру-зей-десантников.

Каждый раз, когда Грицко начинал думать о своей беспомощности, отчаяние овладевало им. Он чувствовал себя заживо замурованным в этом сене.

Неплохой хлопец Серега. Пока не возвратился домой из Василевичей лесник, он сидел с Грицко на сеновале безвыходно. Они крепко сдружились за это время. Грицко рассказывал Сергею о себе, о разведчиках, слушал рассказ хлопца о матери, об отце, который всегда был нелюдимым.

— Он хороший, — добавил Серега.

Грицко учил хлопца разбирать и собирать автомат и пистолет ТТ. Серега оказался толковым.

И он очень заботился о Грицко. Таскал из дома то вареную картошку, то парное молоко, то куриный бульон.

— Аркадьевич наказывал, — объяснял Серега. — Вам надо здорово есть, чтобы швы поскорее снялись.

— Да не лезет уже' в меня, пе лезет, — защищался, улыбаясь, Грицко. — Ось дывысь, миста нема. Ну совсим пи трошки не могу.

Но хлопец был неумолим.

К вечеру второго дня приехал лесник. Серега первый услышал из убежища стук приближающейся повозки:

— Папка!

И исчез в темной дыре. Потапенко едва успел крикнуть, чтобы схитрил — сделал круг по лесу и встретил отца у дома.

— Да, да, — отозвался Серега, прикрывая дыру снаружи и спускаясь по скрипучей лестнице, приставленной к сараю со стороны леса.

Вскоре Потапенко увидел, как к крыльцу дома подкатила повозка. Лесник остановил лошадь и спрыгнул на землю, но не устоял на ногах — покачнулся.

— Где шляешься, паршивец? — закричал он на сына. — Почему не встречаешь?

В маленьком квадрате окошечка, как в кадре кинокартины, рядом с лесником появился Серега. Он что-то тихо ответил. Лесник опять крикнул и даже замахнулся кнутом:

— Вот опояшу, тогда узнаешь, как ожидать родителя, бездельник! А ну, веди! — Он бросил поводья и ушел в дом.

Серега повел лошадь к сараю.

Но немного погодя навестил Потапенко, опять поставив перед ним миску с едой, и шепнул:

— Папка сердитый приехал. А сейчас выпил — и ничего, Говорит: плевать нам с тобой на полицаев, проживем как-нибудь сами. И ругает их, а мне вот — привез... — Серега выложил из кармана несколько кусков сахара. — Это я вам, дядя Гриша.

— Спасибо, ешь сам.

— Да у меня еще есть! — уверил хлопец и сразу спросил: — Дядя Гриша, а почему нельзя отцу про вас сказать?

— Но ты же давал слово молчать!

— А если он тоже против них?

Потапенко строго спросил:

— Хочешь, чтобы я убег отсюда, да?

— Почему, дядя Гриша? — испугался парнишка.

— Но если ты скажешь...

— Ладно, не скажу, не скажу!

Разговор этот встревожил Потапенко. Конечно, парнишке трудно играть перед отцом взятую на себя роль. Едва сменил родитель гнев иа милость, как растаяло у хлопчика сердце и он готов открыться. Но к чему это может привести?

Вот почему всю ночь Грицко не сомкнул глаз. А потом забылся, но разбудили далекие взрывы...

Когда рассвело, пришел Серега. Он принес крынку молока и хлеб.

— Ты бы мне хоть книжицу принес, — попросил Потапенко. — А то разные думки одолевают.

— «Как закалялась сталь» читали?

— Давай. Только хоронись добре, понял?

— Понял.

— Ну, тикай. Да, слухай! — Грицко посоветовал Се-реге, прежде чем взбираться на сеновал, давать сигнал: стукнуть три раза рукой по лестнице.

Книгу хлопец принес лишь к вечеру: отец был во дворе и Серега выжидал удобный момент.

Прошел еще день. И еще... Боль в ногах то затухала, то мучила с новой силой. Но Потапенко мог уже сам перевернуться на бок.

Серега приходил ненадолго, торопливо убегал.

А однажды взобрался сияющий:

— Аркадьевич у нас!

— Где?

— С папкой разговаривает...

— Как же он при отце-то?

— Ничего. Мы конспирацию устроим, — улыбнулся Серега, довольный тем, что вспомнил мудреное слово, услышанное еще от Стогова.

И действительно, фельдшер пришел на сеновал также, как это делал парнишка. Сначала он удалился в глубь леса вместе с Серегой — будто задумал пособирать грибов.

Взвинченный ожиданием, Потапенко все время наблюдал за домом и видел, как долго стоял на крыльце хозяин, провожая в лес старика и сына.

О чем думал лесник в эту минуту? Не закралось ли у него какое-то подозрение?

Казимир Аркадьевич был таким же — суетливым и ворчливым. Но, измерив температуру и проверив пульс больного, похвалил:

— Молодец, сударъ! Цвет лица замечательный, глаза веселые, ноги тоже в норме. Через пару деньков сниму швы.

— Опять приедете? Не знаю, как и благодарить вас!

— Я же сказал: на свадьбу пригласите!

— Да это еще когда будет!

— Скоро, скоро! Ну ладно, дорогой, задерживаться нельзя, до свидания. Через пару деньков, значит, ждите...

Старик пожал руку рапеному и, сопровождаемый хлопцем, выбрался с чердака.

Потапенко не верилось, что скоро он встанет на ноги.

Размышления его внезапно оборвались. Их словно обрубил голос лесника:

— Невзначай, невзначай, а за вами только примечай!

И Потапенко увидел в окошечко: крутоплечий хозяин дома, пружинисто расставив ноги, стоял на крыльце и, нагнув голову, сердитыми глазами смотрел на приближающихся к нему сына с фельдшером. Начала разговора Потапенко не слышал, лишь громкое восклицание лесника достигло его ушей.

Фельдшер ответил что-то неразборчиво, а лесник опять выкрикнул:

— Не в том куту сидишь, не те песни поешь, Арка-дьич!

— А ты что же, не веришь мне, Порфирьич? — спросил фельдшер.

Лесник скривил губы:

— Поп Федьку не обманет, а Федька попу правды не скажет.

— Ну, как знаешь, —. ответил Казимир Аркадьевич. — Бывай здоров! Поеду я.

— Нет, стой! — Лесник, тяжело ступая, сошел с крыльца, повернулся к сыну: — Марш домой!

И когда Серега исчез, лесник заговорил с фельдшером. Потапенко видел, как стояли друг против друга два эти человека: крепкий как медведь лесник и щупленький, совсем маленький рядом с ним старик фельдшер. Должно быть, они так ни до чего и не договорились, потому что лесник вдруг, не дослушав фельдшера, повернулся и тоже пошел к дому.

Фельдшер крикнул ему вслед:

— Подумай хорошенько, Порфирьич!

И тоже скрылся с глаз Потапенко: зашел за квадрат окошка, — и в эту секунду заскрипели колеса невидимой Потапенко повозки, зацокали копыта — отъехал фельдшер.

Но Грицко понял, что лесник недаром цепляется к старому фельдшеру: должно быть, все-таки что-то заприметил...

И это вскоре подтвердилось.

Заскочил па минутку запыхавшийся Серега, взволнованно сообщил:

— Папка опять сердитый! Не поверил Аркадьичу, что мы с ним в лес по грибы ходили. Все допытывался, зачем тот приехал. И сказал: опасным делом занимаешься, старый! А Казимир Аркадьевич толковал: дескать, вернутся наши, так с каждого спросят, по совести ли жил. Папка сказал: у него совесть чистая. А я за дверью стоял, все слышал. Потом он мне объявил: отлучаться не смей, сиди в хате! И добавил: глупостей творить не позволю! «Лес видит, лес слышит...» Поэтому к тебе я, дядя Гриша, только когда стемнеет, приду, ладно?

— Ладно, иди.

Но не успел Серега спуститься с сеновала — из леса, со стороны дороги, донеслись голоса людей и топот лошадиных копыт. Потапенко прильнул к своему окошку. Рядом, за плечом, затаил дыхание хлопец.

На поляну перед домом выехало несколько всадников. Охранники! И впереди всех на белом скакуне в серых яблоках сидел маленький горбатый человечек. Он крикнул сиплым голосом:

— Эй, хозяин! Гостей принимай!

На крыльцо вышел хмурый лесник. Горбатый захохотал:

— Не узнаешь, братец?

— Ганька? — изумился лесник и подался назад, к двери.

— Не рад, что ли? — опять захохотал предатель и приказал своим, едва повернув голову: — А ну!

Двое парней, спешившись, подскочили к нему и помогли сойти с лошади. Он встал перед лесником, крохотный как гном, со спесиво вскинутой головкой. Лесник обнял его за плечи.

Потапенко оглянулся на Серегу. Тот стоял бледный, растерянный.

— Кто? — беззвучно, одними губами, спросил Потапенко.

Так же беззвучно Серега ответил:

— Дядька. Брат папкин сродный.

— Так он что у вас — полицай?

Серега кусал губы.

— Мы его и не видели, как война началась. А вот панка из Василевичей вернулся — слух привез. Гуторили там: заместо Барсученко, ну, убитого-то начальника полиции, этого сделали, Горбуна.

— Горбун? — Потапенко снова впился глазами в главаря полицаев.

Тот уже входил в дом.

Никогда Грицко не встречался с этим человеко:', но хорошо помнил, что еще на Гомелыцине, когда старший сержант Лапин вершил суд над полицаем Митькой Косым, в отряде у них было много разговоров о каком-то Горбуне, который вместе с Митькой предал группу лейтенанта Васильева, но от кары тогда спасся, исчез...

-- Где он жил? — нетерпеливо спросил Потапенко.

— За Сожсм. Под Гомелем.

Он! Вот где объявился фашистский прихвостень, получивший в награду за предательство повышение в ранге. Потапенко заскрипел зубами.

— Что с вами, дядя Гриша?

— Ступай! — Грицко пододвинул автомат.

— Да что с вами?

— Ступай, говорят! — рассердился Грицко. — Вон и родитель тебя уже шукает...

На крыльцо действительно вышел лесник.

Он с явным нетерпением вглядывался в сторону cap::». Но звать не звал.

— Пойду, — сказал Серега и кубарем скатился вниз.

Он вышел из-за сарая, и Потапенко ждал, что лесник

встретит сына руганью. Однако все обошлось на удивление cnoiw;’Ho: отец только отдал какое-то распоряжение и Серега помчался в дом — наверное, готовить гостям еду.

А лесник еще лаз посмотрел на сарай. Он медленно обвел его взглядом, и вдруг острхле глазки впились в маленькое оконце на сеновале, словно пронзая притаившегося там человека.

Грицко' показалось, что на какое-то мгновение их взгляды скрестились...

(ЭТО ВАМ НЕ АВТОГУЖЕВОЙ!»

Третьи сутки Захаров с отрядом готовился к взрыву железнодорожного моста.

С самого первого момента, когда десантники увидели этот мост, стало ясно, что взорвать его куда сложнее, чем какой-либо деревянный, вроде того, что был на реке Уть... Этот, как стальной всликап, возвышался над окружающим лесом, отливая металлическим !блеском ферм. Две фермы его лежали концами на массивных береговых устоях, а на середине реки сходились, опираясь на бетонный столб-бык; и весь мост, словно навечно вправленный в берега реки, казался несокрушимым звеном в нерастор жимой цепи — железнодорожной магистрали. Такое ощущение возникало у Захарова, может быть, потому, что оба берега были открытыми — гитлеровцы успели вырубить лес н кустарник, оголив все подступы к мосту.

Ну, ничего! Все равно свое десантники сделают!

— Картинка, — пробормотал за плечом Захарова Алексей Лапип. Видимо, и он оцепил сложность задачи.

— Да, это вам не автогужевой! — подтвердил Сергей Стогов.

— Ничего, — сказал Захаров, отвечая не столько товарищам, сколько своим собственным мыслям. — Начинайте наблюдение.

Сергей и Лапин договорились о зонах наблюдения своих групп. Немедленно были расставлены посты. Изучение моста началось.

Захаров тоже не терял времени. Вместе с Германом Усовым он добрался до густого околка, метрах в четырехстах от моста, и залег там. Отсюда было хорошо видно, что до обеим сторонам моста — на том и другом берегу — стоят полосатые, как зебры, сторожевые будки, только ни около них, ни на самой насыпи нет часовых. Зато метрах в двадцати от околка, где укрылись Захаров и Усов, начиналось проволочное заграждение. А в отдалении, по луговине, заваленной бревнами п мотками проволоки, бродили словацкие солдаты, собирая инструмент. Словаков было человек сорок, но большинство из них сейчас, уже завершив дневную работу, толпились около костра. Видимо, чего-то ждали.

Действительно, через некоторое время послышался шум приближающейся дрезины. Она вынырнула из-за леса и остановилась у моста. С платформы спрыгнули четыре словацких солдата и капрал, они сразу направились к сторожевой будке, оставили в ней свои плащи и спустились к костру, а стоящие у костра строители-саперы засуетились, офицер что-то прокричал им, и они врассыпную, обгоняя друг друга, кинулись к дрезине, спеша занять место на платформе.

Дрезина гуднула, тронулась и скрылась, а оставшиеся словаки во главе с капралом все еще сидели у костра, изредка поглядывая на мост...

— Все ясно, — сказал Захаров. — Эти оставлены караулить. Не густо.

— Для нас лучше, — заметил Усов.

Захаров согласился:

— Еще бы. Ну, пошли.

Они вернулись к отряду.

Стогов и Лапип сообщили о том, что удалось выяснить их группам. Проволочные заграждения еще не готовы — строительных работ осталось дня на три. А после завершения строительства положение с охраной, видимо, изменится. Кроме того, вблизи сторожевой будки Глебов с Темновым обнаружили замаскированный склад мин... Кажется, противопехотные — пока это не точно, но с наступлением темноты они проберутся поближе и уточнят. Ланин приказал по возможности принести несколько штук — у него возникла мысль: а нельзя ли будет использовать немецкие мины для взрыва моста?

Захаров ответил сдержанно:

— Посмотрим.

А Сергей Стогов, посмеиваясь, сообщил, что четыре словака и капрал, сидя перед костром, беспрерывно рассказывают анекдоты и хохочут. Опасности не чувствуют. Захватить их ничего не стоит.

— Опять братья-словаки, — напомнил Романов.—Не убивать же...

— Возьмем живыми, — сказал Сергей. — А сделаем свое дело — и отпустим.

— И тогда их немцы расстреляют, — сказал Лапин, — За то, что мост проглядели.

— Что же делать?

— А это уж сам думай.

Через два часа вернулись Глебов и Темнов.

Да, действительно, около сторожевых будок лежат противопехотные шрапнельные мины. Немцы готовятся заминировать береговую площадку. Этим мостом они, как видно, весьма дорожат.

Ну, ничего — не успеют.

Лапин тем временем изучал принесенные Глебовым и Темновым мины.

— Использовать их не сможем, — с сожалением сделал он вывод. — Придется взорвать, и все.

— А сколько нам потребуется взрывчатки на этот мост? — спросил Стогов у Захарова. — Подсчитывали?

— Много. На обе фермы килограммов восемьдесят.

— А хватит?

— Это надежный подсчет, — подтвердил Усов. — Заминируем каждую ферму посередине, перебьем сосредоточенными зарядами верхний и нижний поясы, продольные и поперечные связи.

— А можно иначе?

— Можно рвать ферму не в середине, а с конца. Взрывчатки, конечно, потребуется вдвое меньше, но что толку? Фермы при таком взрыве упадут с устоев, а гитлеровцы их легко поднимут.

— Будем делать основательно, — сказал Захаров и приказал: — Продолжайте наблюдение.

Еще день десантники непрерывно наблюдали за поведением часовых и строителей-саперов.

Наконец Захаров объявил, что операцию они начнут сегодня в двадцать один ноль-ноль.

Готовились тщательно. Захаров сформировал группы, поставил перед ними задачу. Минировать одну из ферм поручил Романову, на себя взял другую. Каждый из десантников вынул из вещмешков по двадцать четырехсотграммовых шашек. Подготовили взрывную сеть.

Вечер густо посинел, потом сразу сделалось темно. Небо, покрытое тучами, не сулило яркого лунного освещения. В верхушках бора глухо гудел ветер.

— Пошли, — сказал Захаров.

Обойдя проволочные заграждения у насыпи, Лапин залег над неглубокой выемкой, наблюдая за железной дорогой, рельсы которой, как струны, блестя, уходили в темную мглу ночи. Сергей со своими разведчиками затаился около стеллажей мин. Рядом находился Юра Глебов с минерами — их обязанностью было взорвать эти стеллажи противопехотных мин.

Захаров и Усов, напряженно вглядываясь в темноту и прислушиваясь к каждому шороху, следили с опушки за развитием событий.

Словаки, усевшись вокруг костра на бревнах, беспрерывно подкладывали в огонь хворост, мирно беседуя. Сергей со своими разведчиками уже приближался к ним ползком. Захаров то и дело поглядывал на стрелки часов. Оп знал, что у кочкарника, на заболоченной луговине, группа Сергея рассыплется, окружая бесшумно охрану. Только бы словаки ничего не заподозрили, не обнаружили нападающих раньше времени! Ведь если дело дойдет до схватки, Стогову придется их перестрелять, а не брать живыми.

Как медленно движутся стрелки! Кажется, будто и там, на луговине, около костра, все замерло и остановилось.

Вдруг раздались крики: «Руки вверх! Не шевелись!» Вскочили у костра с поднятыми руками словаки. Со всех сторон, даже с насыпи, шурша балластом, кинулись к ним наши, не давая опомниться и обезоруживая.

— Связать! — донеслась команда Стогова.

Через несколько минут Сергей вел разоруженных словаков по мосту на противоположную сторону реки.

Захаров подал знак Романову: пора! Юра Глебов начал орудовать у стеллажей мин.

Ночь сделалась совсем глухой и непроглядной. Ветер пробирал насквозь, а на мосту, над рекой, был особенно холодный, колючс-хлссткий.

Захаров оставил Романова с его группой на середине первого пролета.

— Начинай оттуда! — указал он на самый верхний пояс фермы и поспешил со своими подрывниками дальше.

«Сумею ли взобраться по мокрой стойке?» — невольно засомневался он, дотрагиваясь рукой до металла, покрытого росой. Но гадать не приходилось, и Захаров решительно поправил лямки вещевого мешка, оттягивающего плечи, — в нем немалый груз: два больших сосредоточенных заряда весом по восемь килограммов, еще два — по килограмму двести да еще два мотка заранее связанной взрывной сети из детонирующего шнура.

— Приступай здесь, — сказал ои Усову, стоящему позади в ожидании команды, и передал ему свой автомат. Потом поплевал на ладони, потер их по детской привычке, когда шустро, как белка, лазил по деревьям, и, ухватившись руками за стойку, подтянулся. Зажав ногами стойку, передвинул руки и, напрягаясь до предела, снова подтянулся. Вроде ничего — держится... Вот уже и пять метров позади и — еще усилие! Но в этот момент, когда он уже протянул руку к верхнему поясу фермы, сапоги предательски заскользили по мокрому металлу. И, обдирая руки об острые углы и шершавые заусеницы, Захаров съехал вниз.

Выругавшись, он сел на рельс и стал разуваться. Были бы подошвы резиновые — этого не случилось бы!

— Возьми! — бросая саиоги, крикнул он Усову, молча наблюдавшему за ним.

И снова полез наверх — босиком.

Со злостью, стиснув зубы, метр за метром преодолевал высоту. Босые ноги теперь хорошо помогали, хотя острые ребра металла врезались в кожу, рассекали ее до крови. И ободранные руки саднило. Но Николай не обращал внимания на эту боль.

Вот и верхний пояс. Еще раз подтянулся и, удерживаясь ногами за стойку, взобрался на перекладину, уселся на ней верхом.

Где-то в тридцати метрах, внизу, невидимая сейчас в темноте, но смутно угадываемая по блеску воды, плескалась река...

Захаров отдышался, снял со спины вещевой мешок и достал из него большой заряд. Приложив его к внутренней стенке пояса, крепко привязал куском стропы. Потом вынул моток взрывной сети, размотал метров пять до концевика со взрывателем и вставил взрыватель в заряд. На случай, чтобы не выскочил, еще и привязал.

Но одной линией минеры не ограничиваются. Нужна страховочная.

Захаров вынул запасной моток и только начал закреплять капсюль-детопатор, как почувствовал сильное головокружение... Завертелись перед глазами огненные кольца, тяжелый мешок потянул в сторону. Теряя равновесие, Захаров стал клониться набок, но инстинктивно схватился руками за металлическую балку верхнего пояса, упал на нее грудью и замор.

Вот когда сказалось недомогание после перенесенной на ногах простуды...

Преодолевая расслабленность во всем теле, Николай лежал так на балке, собираясь с духом, боясь снова выпрямиться... «Спокойно, спокойно», — уговаривал он себя, как маленького.

И с ужасом представил, что бы случилось, упади он сейчас. Дело не только в нем. Падая, ои потащил бы взрывную сеть, сломал бы капсюли, взорвал заряды... И погиб бы пе только он! Погибли бы все товарищи. Сорвалась бы боевая операция. Чудом все обошлось.

Конечно, узнай о таком способе минирования начальник службы заграждения бригады, дал бы выговор за нарушение правил техники безопасности. Да еще и пригрозил бы отдать под суд Военного трибунала. Нельзя идти на такую операцию без страховочного пояса! Только где его взять в этих условиях? Приказ же есть приказ: мост должен быть взорван!

И лейтенант Васильев тоже принял бы такое решение — Захаров в этом уверен! Поэтому он и взял на себя именно эту часть минирования, не доверив ее никому из товарищей...

Вперед же, старший сержант, вперед!

Захаров осторожно перелез с верхнего пояса па поперечную связь и по ней, по двадцатисантиметровой угольной балке, начал передвигаться, сидя верхом, к другому верхнему поясу. На стыке двух поперечных связей привязал два малых заряда, закрепил капсюли, пополз дальше. Через каждые полметра он делал короткие остановки, чтобы размотать взрывную сеть. Она тянулась за ним, как телефонный провод.

Он старался не смотреть вниз — там ничего и не было видно, все застилала ночная мгла. Однако ему казалось, будто он чуть не упал сейчас именно оттого, что все-таки незаметно для себя глянул в черную пропасть. И теперь старался удержаться от этого бессмысленного, но влекущего порыва и сосредоточивал мысли только на одном: доползти, доползти по этой скользкой узкой металлической полоске железа до другого верхнего пояса, чернеющего в каких-то полутора метрах. Сантиметр за сантиметром отвоевывал он у этого расстояния... Стыли пальцы. Хлестал ветер. Прошло, наверное, не меньше получаса, прежде чем достиг он наконец массивной швеллерной балки.

И вот — привязан еще заряд, вставлен и укреплен взрыватель! Все!

Захаров сбросил остаток мотка взрывной сети вниз, где ее давно ожидали друзья, чтобы соединить с нижним минированием, замкнув круг всей взрывной сети на ферме.

Можно и спускаться. Но по стойке, около которой Захаров сейчас сидел, этого делать нельзя: на ней, чуть ниже половины высоты фермы, уже привязан заряд и вставлены капсюли. Значит, надо ползти к следующей. Но почему-то во всех мускулах появилась противная вялость. Сразу заныли содранные руки и ноги. Видно, ушли остатки сил на нервное напряжение последнего получаса работы...

Спускаться было легче. Захаров встал на мостовом полотне, покачиваясь перед Усовым, который держал его сапоги и автомат. Чтобы не показать охватившей его слабости, Захаров спросил нарочито громко: '

— Как у вас тут?

— Все готово.

— Л у Романова?

— Минут через десять и они закончат. Последний заряд подвязывают.

— Хорошо. Проверьте все еще раз.

Не дожидаясь ответа, он сел на рельс, стал обуваться. Дрожащими руками намотал портянку, но сапоги надеть не смог: порезы и ссадины на ногах кровоточили и ныли. Связал сапоги стропой, перекинул через плечо, через другое — автомат и, босой, зашагал по шпалам к ферме, которую минировала группа Романова.

— Куда же вы теперь без сапог-то? — испуганно спросил Усов.

Захаров отмахнулся:

— На привале забинтую.

Минеры Романова проверяли взрывную сеть. Костя бинтовал руки.

Захаров кивнул:

— Здорово содрал?

—- Ладонь до мяса.

— А ноги?

— Что ноги? — Романов с удивлением взглянул па стоящего босиком командира и, должно быть, догадался.

— А я не снимал сапог, — сказал он. — Три раза съезжал, а потом мы использовали стропы. Связали вчетверо, перекинули через верхний пояс, и подняли они меня, привязанного, как краном.

— Солдатская смекалка, — улыбнулся Захаров, досадуя, что ни ему, ни кому другому в лх группе не пришла такая простая идея. — Ну ладно, молодцы! Свободных отпускай на берег и жди сигнала — будем поджигать.

Отправив всех, кроме Усова, на берег, Захаров посмотрел на светящийся циферблат. Минировали два часа двадцать три минуты.

И громко крикнул, так, чтоб услышал на мосту Костя, а внизу, у насыпи — около стеллажей с минами, — тоже готовый к запаливанию Глебов:

— Огонь!

Бледные вспышки спичек мелькнули разом в трех местах.

И одновременно в тишине ночи прогремел одиночный выстрел: на темном небе прочертила свой путь трассирующая пуля — сигнал общего отхода.

Под насыпью Захарова с Усовым догнал Глебов.

— Все в порядке? — спросил у него Захаров.

— В порядке.

Десантники, исключая тех, кто остался с Сергеем Стоговым на противоположном берегу при словаках, собрались у опушки около лапинской группы прикрытия. Все молчали, оглядываясь на мост, чернеющий в темноте смутно различимой громадиной.

Захаров уже не волновался. Сделано, как надо. Взрыв прогремит в полную мощь. Теперь командир беспокоился за Сергея: как он поладил со словаками?

В последнюю минуту кому-то из разведчиков пришла в голову дерзкая мысль: инсценировать бой, чтобы гитлеровцы ни в чем не смогли обвинить словаков. Будто бы словаки храбро дрались против напавших, но не сумели побороть их и оказались связанными.

—- Но не избивать же их? — послышались возражения. — А без «следов боя» — просто привязать — что толку?

Сергей Стогов тогда ответил:

— Я сделаю. Братья славяне сами себе синяков понаставят. Да одежду разорвут, вымажутся, а потом уж мы их к пикетным столбикам привяжем — ни один гад не подкопается!

Конечно, это был своеобразный выход из положения. Но зато сохранялась жизнь словакам. Удалось ли Сергею осуществить этот план?

К сожалению, узнать об этом Захаров, да и все, кто ждал сейчас взрыва на этом берегу, смогут только утром, когда встретятся с группой Сергея. Что ж, надо надеяться, что и у него все будет в порядке!

Два сильных взрыва — один за другим, — ярко осветив местность, сотрясли землю. Не успело заглохнуть эхо раскатов от этих взрывов, как новый, еще более мощный удар взметнул столб пламени. Взорвались стеллажи мин.

И в свете этого пламени разведчики уже не увидели маячивших ранее металлических ферм моста...

ГОРБУН СНОВА ПОЯВЛЯЕТСЯ НА СЦЕНЕ

Горбун прискакал к леснику на другой день рано утром.

Серега только что подоил корову и принес Потапенко молока. Хлеб у Грицко еще был, а молоко Серега вылил из ведра почти все.

— Себе оставь, — сказал Грицко. — Или отцу. А то вдруг спросит. Опять на корову спишешь?

— Ага. Корова опрокинула! А кто же? — засмеялся Серега. — Или вам голодному лежать? Теперь неизвестно, когда приду. Может, до самой ночи не выберусь.

Предположение Сереги сбылось.

Едва он спустился с сеновала, как увидел группу всадников, скачущих по лесу к дому. Впереди, на том же белом жеребце, подпрыгивал в седле Горбун.

Серега спрятался в зарослях малины и вышел к дому, когда Горбун уже стоял перед крыльцом. Горбуна окружала охрана, напротив стоял отец. Горбун что-то говорил отцу и хлестал по сапогу хворостиной, которая у него была вместо плетки.

Увидев Серегу с подойником, Горбун спросил:

— Отдоились, хозяева? А ну-ка, племянничек, угости парным.

Серега растерянно приподнял ведро:

— Нету ничего.

— Как нету? — удивился Горбун, и глаза его заблестели. — А куда девалось? Неужели выпить успел?

Отеи сердито выхватил подойник у Сереги:

— Паршивец! Опять Пеструха опрокинула? Самому мне, что ли, доить прикажешь? А ну, прочь! — Оп дал подзатыльник, и Серега, не чуя под собой ног, влетел в дом.

Когда он потом рассказывал обо всем Грицко, то сознался, что здорово перетрусил. Отец, конечно, понял, что виновата никак не Пеструха, он только перед Горбуном сделал вид, будто поверил в это. И, сидя в своей маленькой комнате, Серега со страхом ждал, что, как только полицаи уедут, отец потянет к себе на расправу.

Но то, что услышал Серега дальше, отодвинуло эти страхи: Горбун уговаривал отца служить в полиции. Он даже обещал отцу большой чин и много денег. Отец отвечал:

— Живет и меньшее лучше большего.

Горбун рассердился:

— Ты мне за присказки не прячься! Присказки я сам умею кидать! Ты мне скажи: согласный или нет?

— Не круто начинай — круто кончай, — опять ответил пословицей отец.

Разговаривали они уже вдвоем, сидя в комнате за столом, чокаясь стаканами с водкой. А Сергей все слышал из своей комнаты.

Отец еще сказал:

— Ближняя хаянка лучше дальней хваленки.

Горбун прицепился:

— Значит, не веришь в мою силу, да?

— Кто верит легко, тот и пропадает легко, — ответил отец.

— Врешь! — закричал Горбун. — Я не пропаду! Это ты пропадешь со своей осторожностью! Ни вашим, ни нашим. Тихо едешь.

— А ты хоть на час, да вскачь? — усмехнулся отец.— Только забыл, видно, братец: сколько кобыле ни прыгать, а быть в хомуте.

— Типун тебе на язык! — завизжал Горбун, совсем обозленный.

— Ладно, — махнул рукой лесник. — Где гроза, тут и вёдро. Сидением-то города берут, а «вчера» не догонишь и от «завтра» не убежишь. Мне многого и не надобно. До-машнпй телок лучше заморской коровы, а ты — как знаешь...

— Отказываешься? — смекнул Горбун. — Ну, смотри, пожалеешь. Думаешь, Советы вернутся, так при них чистенький будешь? Перед ними незапачканный предстанешь? Видать, не зря сюда этот василевичский фельдше-ришка повадился! Агитирует!

— При чем здесь фельдшер?

— А при том! По деревням ездит, докторует, а сам большевистскую пропаганду разводит. Сведения такие имею. Что-то вот и к тебе зачастил.

— Еще скажешь!

— Ну, смотри, — повторил Горбун угрожающе, встал и с шумом отодвинул табурет. — А то мы и другие сведения имеем: парашютисты своего раненого тут в деревнях пристроить пытались. Верные люди донесли. Где-то все же упрятали. Только все одпо — отыщем! От нас не уйдет! — И Горбун вышел.

Следом за ним вышел лесник.

А Серега сидел ни жив ни мертв.

Он хотел немедленно бежать к дяде Грише, но почти сразу вернулся отец. За окном зацокали, удаляясь, копыта — отъехали полицаи с Горбуном.

Отец крикнул:

— Сереяжа!

Он встал спиной к столу и залпом выпил из стакана остаток горилки.

— А ну, стервец! — сказал он сыну. — Отвечай, где он?

— Кто, папа? — едва выдавил Серега.

— Брось крутить! А кому паша ГХсструха молоко проливает? Где оп, спрашиваю?

— Пана...

— Я спущу с тебя шкуру — «папа»! Дурачить задумал? Погубить нас хочешь? Голова не карниз — не приставишь! Учить сосунка надо, как не соваться, а поры дождаться! Чтоб кончено, понял? Чтоб больше ни шагу из дома, сиди! — А сам направился к выходу.

Серега бросился к окну. Пошатываясь, отец шел по двору прямо к сараю... С каждым шагом неумолимо приближался. Серега, не помня себя, выскочил на крыльцо:

— Папа!

Но тот уже открывал дверь, ведущую на сеновал...

Серега зажмурился.

...О том, как все это случилось и какой до этого бътл у лесника разговор с Горбуном, Потапенко узнал позже. Сереге лишь ночью удалось выбраться через окно, чтобы навестить раненого.

А в тот момент Потапенко ничего не подозревал. Лежал, прислушиваясь к птичьей возне на крыше, к шорохам в сене. Ползали в сухих стебельках какие-то букашки. Шуршали. Тоже своя жизнь.

И вдруг — сильно зашаталась лестница, заскрипела под тяжелыми ногами. Кто-то лез без сигнала, без предупреждения.

Грицко схватился за автомат. Приподнялся, напружинившись, — весь внимание! В закутке было темно, и, заваленный сеном, он не сразу был приметен постороннему взгляду. Но сам через окошко-глазок ь:сг видеть каждого, кто появлялся на чердаке.

И увидел: над завалом сена показалась взлохмаченная голова лесника. Он вскарабкался на сеновал и постоял минуту, прислушиваясь. И вдруг начал раскидывать сено, разгребать, взяв направление прямо на Потапенко. Видимо, хозяйским чутьем безошибочно определил, что именно здесь кто-то упрятан.

Грицко крепче сжал автомат. И вот отброшен последний клок сена. Лесник во весь рост встал перед раненым, лежащим с наведенным на незваного гостя автоматом.

Разведчик и лесник в упор разглядывали друг друга. Минуту. Вторую. Потом лесник неожиданно ткнул ногой сено, словно желая опять завалить обнаруженное им убежище, и, ни слова не говоря, повернулся к лестнице...

Опять заскрипела, зашаталась она под его грузным телом, и весь чердак будто затрепетал, заходил ходуном, пока хозяин спускался.

Стукнула дверь сарая. Удалились по двору шаги...

Потапенко перевел дух и обессиленно упал па спину. Он даже не смог выглянуть наружу, чтобы посмотреть, вошел ли лесник в дом или задержался на крыльце. Но это уже и неважно.

Случилось самое страшное: он обнаружен. Но почему лесник не сказал ни слова? Ну хоть бы подал голос, хоть бы ругнулся, что ли... А то вот так: молчком. Поглядел — ив сторону, как волк, который уверен, что добыча все равно в его лапах...

Серега потом рассказал: отец вбежал в дом и сразу налия полный стакан водки. Выпил. Начал наливать еще. Но вдруг размахнулся и что есть силы ударил бутылкой об стол. Свалился на старый, потертый диван, стоящий в углу, уткнулся в него лицом и застонал.

Потом пил еще и ругался. Но Серегу не трогал. К ночи уснул, мертвецки пьяный.

Серега побоялся выйти через комнату, где лежал отец, и прыгнул в окно.

Грицко напряженно-чутко вслушивался в темноту, ловя каждый подозрительный шорох. Как и всегда, проглядывая через дырявую крышу сарая, блистали звезды. И стонала в кустах ночная птица. Возились где-то внизу сонные куры. Вздыхала, ворочаясь, корова.

Что же предпримет лесник? Чего от него можно ждать? К какому удару готовиться?

Осторожный сигнал прибежавшего Сереги обрадовал Потапенко. Вдвоем веселее коротать время.

А в эту ночь должны были уже вернуться три разведчика со стороны Жлобина. Грицко не очень надеялся, что они придут именно сегодня: мало ли что может задержать. Тем не менее он все время прислушивался, не прозвучит ли условленный совиный крик.

И под утро сова закричала.

Уже светало. Серега собрался уходить: хотел попасть к себе, пока не очнулся отец. Но только ступил погой на верхнюю перекладину лестницы, как услышал двойное уханье:

— Ку-га! Ку-га!

Радостный, бросился в заросли за сараем. И вскоре поднялся вместе с Самсоновым, который крепко обнял Грицко.

ПУСТЬ ВЕЗДЕ МОЛЧИТ «ЖЕЛЕЗКА»!

Все эти пять суток были заполнены у Самсонова, Синицына и Максименко непрерывным напряженным волнением. Пока добирались до линии железной дороги на участке Жлобин — Бобруйск, волновасшсь, удастся ли выполнить задание в срок — времени им было выделено очень мало. Потом, когда уже находились на железной дороге и, оценив положение, приняли решение оставить по себе немцам память, волновались за исход задуманной операции. Наконец, когда отправились в обратный путь, беспокоила мысль, успеют ли вовремя прибыть на место.

Железная дорога под Жлобином встретила разведчиков молчанием и запустением. Самсонов обрадовался: «И тут молчит «железка»!» Это облегчало их задачу: можно было не задерживаться долго, если все ясно и с первого взгляда. Станции и разъезды безлюдны, пути разворочены. Даже деревушка и хуторок, лежавшие недалеко от железной дороги, казались вымершими.

— Что же, мы до самого Жлобина будем так шагать? — спросил Максименко. — Все понятно. К чему терять время?

— Спокойствие, сержант, спокойствие, — ответил Самсонов. — Торопливость нужна сам знаешь где...

Сам он — приземистый и широкоплечий — никогда не

суетился.

Он продолжал вести группу лесом, держась от полотна на расстоянии полукилометра. С осторожностью пробираясь по открытым местам, часто изучал местность в бинокль. Грузный Максименко тяжело пыхтел за плечом, юркий Синицын беззвучно шествовал сзади.

Вдруг до разведчиков донесся паровозный гудок.

В первую минуту никто этому не поверил. Все остановились, прислушиваясь. Мирно шелестели листья.

— Может, почудилось? — спросил Синицын почему-то шепотом.

В этот момент гудок повторился — резко, коротко и отрывисто.

— Ага! — торжествующе воскликнул Самсонов, словно давно ждал этого, как обещанного сигнала.

И он ринулся вперед через заросли кустарника.

Но пришлось еще немало пройти, прежде чем разведчики оказались на опушке мелколесья, перед просторной площадкой свежей вырубки, тесно забитой стеллажами готовых шпал, частично белых, частично черных, пропитанных креозотом.

Одноколейная линия здесь разветвлялась, и в тупике разъезда стояли четыре открытые платформы — две из них были уже доверху нагружены шпалами, а две пусты. И около них суетились люди. Издали трудно было понять, кто они, и Самсонов поднял бинокль.

— Ну, кто, кто? — нетерпеливо спросил Максименко.

— Женщины, — ответил Самсонов. — Грузят шпалы.

— А немцы?

— Не вижу.

— Смотрите, смотрите, — всполошился Синицын.

Над лесом показался дымок, и из-за поворота выплыл паровозик.

— Вот и немцы, — сказал Самсонов. — На паровозе, с винтовками. Облепили, как мухи.

— За платформами прикатили? — не то спросил, не то высказал предположение Максименко.

Самсонов кивнул:

— Да. Значит, так. В ту сторону, откуда мы идем, движения совсем нет. А с этой — до склада шпал — оыи катаются. — Он помолчал и добавил: — Прижимаю решение. Оставим по себе здесь память. Пусть «железка» молчит везде!

И он приказал Максименко остаться на месте, вести наблюдение, а при случае — действовать по обстановке. Сам же с Синицыным, не медля ни секунды, побежал по мелколесью вперед.

Он еще не знал, как сложатся обстоятельства — не надумают ли гитлеровцы сразу прицепить к паровозику две уже нагруженные платформы и потянуть их туда, откуда только что приехали. Если надумают сделать так, замысел сорвется, потому что заминировать полотно до прохода паровоза не удастся. Если же гитлеровцы будут ждать, пока женщины нагрузят все платформы, времени у Самсонова с Синицыным будет в избытке: ведь изнуренные, измученные женщины справятся с работой не раньше чем к вечеру.

Правда, был еще один неясный момент: повезут ли немцы женщин с собой или оставят их на месте, на складе шнал. Как бы там ни случилось, а подготовиться к проходу паровоза надо быстрее.

Самсонов и Синицын выбежали к полотну железной дороги в том месте, где насыпь, возвышаясь метра на три с половиной, делала крутой поворот.

Внимательно осмотревшись и не заметив ничего подозрительного, Самсонов приказал Синицыну тянуть шнур к ближайшей сосне, а сам, взобравшись на насыпь, начал ножом рыть в балласте углубление. Аккуратно уложив под шпалу десять четырехсотграммовых шашек, он вставил взрыватель с привязанным к чеке концом стропа, крепко-накрепко установил запальную шашку и стал уже прикрывать заряд балластом, когда подбежал Синицын:

— У меня готово. Давай помогу.

— Подтяни шнур.

Синицын натянул шнур, а Самсонов, вытащив предохранительную чеку, начал маскировать запальную шаш-

- ку, осторожно сгребая ладонью гальку.

Затаив дыхание, Синицын следил за Самсоновым. Одно неверное движение — и оба они взлетят на воздух!

На лбу у Самсонова выступили капли пота.

Наконец он с облегчением отпрянул в сторону, лег на спину — все!

Синицын скатился с насыпи вниз.

— Да, недаром говорят, что сапер ошибается липп. раз в жизни, — улыбнулся Самсонов, когда они оба были уже у леса.

— Кажется, идет? — насторожился Синицын.

Опять прислушались.

— Нет етце. Ты давай подальше в лес, в случае чего прикроешь меня огоньком, — сказал Самсонов, укрываясь за толстым стволом сосны.

— А если на поезде поедут женщины? — спросил Синицын.

Его, как видно, тоже тревожило это.

— Если поедут, значит, вся наша работа с тобой впустую.

— Пропустим?

— А ты как думаешь?

— Да, конечно...

— Вот именно! Ну, иди к лесу! — сказал Самсонов и до рези в глазах впился взглядом в насыпь у поворота. Только бы разглядеть! Только бы не упустить мгновения! Только бы совсем не стемнело!

Сгущающийся сумрак уже обволакивал землю, и над дорогой, над самыми головками рельс, темнел край небосвода с ранними звездами.

В тишине Самсонов слышал стук собственного сердца.

Только что это? Оно словно застучало громче... Или это уже шумит за поворотом поезд? Сейчас покажется... Сейчас!..

Только бы не ошибиться. Только бы суметь вовремя увидеть на платформах женщин. А если их нет — вовремя бы взорвать мину...

Паровоз, облепленный немецкими солдатами, вынырнул из-за поворота неожиданно. Самсонов ждал его, впившись глазами в стену леса, из-за которого поезд вот-вот должен был появиться, и все-таки его появление было неожиданным.

Немцы — на паровозе.

А кто же на платформах? Неужели женщины? Нет... Тоже солдаты. Ну — все!

Самсонов натянул шнур, примеряя глазами расстояние от паровоза до мины. И, когда оно сократилось метров до пяти, Самсонов обеими руками дернул за шнур. Под передними колесами паровоза взметнулось пламя. Прогремел взрыв.

Самсонов невольно прикрыл глаза, обхватив голову руками. А когда снова поднял голову, то увидел, что паровоз уже лежит под откосом, а на него валятся две платформы, две задние громоздятся одна на другую и, как спички, разлетаются во все стороны, чуть не до самой опушки леса, черные и белые шпалы...

Самсонов вскочил и побежал в глубь леса, крича Синицыну:

— Скорей!

Сзади гулко гудело пламя пожара и слышались отдельные, робкие и словно растерянные выстрелы. Это приходили в себя те из гитлеровцев, которые чудом остались живы.

До склада шпал добрались за несколько минут, но еще издали почувствовали, что и здесь что-то произошло... Склад пылал огромным костром, вихри огня и черный клубящийся дым вздымались высоко в небо.

Максименко появился на условленном месте, весь измазанный креозотом и мазутом. Лицо его сияло в улыбке.

— Здорово, а? — закричал он.

— Ты? — спросил Синицын. — Да как ты сумел это один?

Максименко рассказал, что, когда немцы уехали, оставив женщин, а те тоже ушли домой, видимо в одну из ближайших деревень, и на заваленной шпалами вырубке никого не осталось, он обошел ее вокруг и увидел несколько бочек с мазутом. Он вылил мазут под стеллажи, разбросал паклю, которую нашел около бочек, и вот — пылает!..

— Только костюм испортил, — сказал он весело. — Придется покупать новый.

— Ладно, купим, — серьезно ответил Самсонов, не умеющий шутить, и приказал: — Теперь двинули!

На окраине небольшой деревушки уже на рассвете они увидели женщину, которая привязывала к плетню корову. Оставив Синицына для прикрытия, Самсонов с Максименко поговорили с женщиной и уточнили еще раз, что поезда на Бобруйск из Жлобина не ходят. Моталась вертушка со шпалами, да и то паровозик больше ремонтировался, чем бегал...

— Вот теперь все ясно, — подвел итог Самсонов, когда они с Максименко вернулись к Синицыну. — Можно и назад.

И они направились к домику лесника...

ГДЕ ЖЕ ОТРЯД?

Захаров с отрядом тоже должен был уже возвратиться к домику лесника. Но минули все сроки, а десантников не было.

И Самсонов не знал, что им теперь делать. Ждать отряд здесь или поскорее уходить всем отсюда, пока не успел ничего предпринять лесник, которому стало известно про Потапенко?

Только как уйдешь? Ноги Потапенко еще в гипсе. Лишь сегодня обещал приехать фельдшер, чтобы снять швы.

— Старик придет, — уверенно заявил Грицко. — Он такой.

— Ну хорошо, — решил наконец Самсонов. — Сделаем так. За лесником будем следить, за каждым его шагом. И подождем лекаря. Около тебя всегда будет один из нас. А двое внизу, в засаде у бани. Пошлю к тебе сейчас Максименко. Показывай.

Вскоре появился громоздкий Максименко — в закутке у Грицко сразу стало тесно.

Серега ушел домой. Лесник еще не проснулся.

Спокойное сентябрьское солнце вызолотило по-осеннему жухлую траву на поляне перед домом, затеплилось в стеклах окон и на железном резном флюгере, неподвижно застывшем на коньке дома. Тихо, безветренно начался этот день, как и предыдущий, — бабье лето стояло щедрое, доброе, но сегодня даже в неподвижности воздуха и в безмолвии тополей, окружающих дом, чувствовалась необычная настороженность и тревога, словно все полнилось смутным ожиданием серьезных перемен, назревающих невидимо, как неотвратимая гроза за далеким горизонтом в душный полдень.

И гроза грянула.

Ждали фельдшера, а явился Горбун.

Он вылетел на поляну на своем скакуне, в сопровождении охраны. Гарцуя перед крыльцом, потребовал зычно:

— Квадрат!

Лесник вышел хмурый, с похмелья злой, помятый и, щурясь от солнца, недовольно спросил:

— Чего еще?

— Фельдшер у тебя? — крикнул Горбун.

— Какой фельдшер?

— Какой, какой, черт бы его побрал! — выругался Горбун. — Сам знаешь, не притворяйся!

— Нет у меня никого, — буркнул лесник и хотел уйти.

— Стой, лесная твоя душа! — закричал Горбун и обернулся к приспешникам: — Гультяй и Лагута!

Два дюжих парня соскочили с лошадей и юркнули в дом.

— Никого, — сообщили они, появляясь через секунду за спиной лесника.

— Упустили, сволочи!—крикнул Горбун. — Говорил, от развилки брать влево! Гультяй и Лагута! — опять закричал он. — Останьтесь здесь. Остальные — за мной! — Придержав коня, обернулся, погрозил брату: — Смотри, Кондрат!

— Кати! — отмахнулся лесник и, не дожидаясь, пока привяжут коней спешившиеся полицаи, ушел в дом.

Войдя в комнату, отец кинулся к сыну, схватил за плечи, сильно встряхнул:

— Ждешь фельдшера, паршивец?

Серега понял, что скрывать бесполезно, сказал коротко:

— Жду.

— У-у-у, — прогудел отец и оттолкнул сына. Выбежав назад, на крыльцо, встретил полицаев с прибауточкой: — Милости прошу! Поднесем и ведерочко по самое перевесе-лочко!

Серега выбрался во двор, к своим друзьям. Положение запутывалось. Полицаи оставлены, конечно, неспроста. Сам Горбун с остальными может прискакать обратно в любую минуту.

Разведчики решили встретить фельдшера подальше от домика лесника, чтобы предупредить об опасности. Самсонов привлек для этого даже Серегу. Залег в кустах и сам. Так они и притаились в четырех направлениях: неизвестно, с какой стороны подойдет Казимир Аркадьевич.

Солнце поднялось высоко, день стоял теплый.

Из дома доносились пьяные возгласы. Звенели стаканы, гудели мужские голоса. Лесник пил с полицаями. Старался ли он войти в доверие? Или просто обрадовался собутыльникам: одному с похмелья хлестать скучно, а за компанию сподручнее...

Начали уже песни петь. Потом затихли.

В этот-то миг к Грицко на сеновал и влезли Серега с Казимиром Аркадьевичем.

У старика был усталый вид. Ботинки покрыты пылью. Совершил немалый переход. Его еще в деревне предупредили: «Полицаи за тобой охотятся». Он шел все время пешком, а последние километры вообще пробирался по лесу без дороги, чтобы невзначай не попасть «охотникам» в руки. Пришел и старался не показать, что устал. По-прежнему шутил, ворчал добродушно, суетился, приготавливая инструмент, расхваливал Потапенко за «отличный жизненный тонус».

Но первый вопрос и у него был об отряде:

— Пришли?

Когда же он узнал, что никого нет, то покачал головой.

— Как же так?.. Ведь обещали вернуться... Ну, ладно, ладно, — сказал он торопливо.

Он спешил сделать свое дело, чтобы потом всем можно было поскорее уйти отсюда.

Но едва он начал смотреть больного, как появился лесник. Потапенко увидел поверх головы фельдшера широкоплечую фигуру хозяина, маячившую на фоне старой тесовой крыши.

— Убирайтесь! Сейчас же все убирайтесь! — гаркнул лесник.

Фельдшер вздрогнул, кашлянул, поправил на переносице пенсце и лишь после этого повернулся:

— Здравствуй, Порфирьич...

— Pi черту! Я не звал тебя! И никого не звал и не хочу!

— Тише, Порфирьич, — вразумительно спокойно заметил Казимир Аркадьевич. — Ненароком еще гостейники твои услышат...

— А я не боюсь!

— Папа! —жалобно подал голос сжавшийся в углу Серега.

— Молчи! — набросился на него лесник. — Из-за тебя все! Беду накликал, сосунок! Убирайтесь, говорю!

— Уйдем, сразу уйдем, Порфирьич, — ответил фельдшер. — Всего пяток минут потерпи. Лучше с гостейника-ми побудь...

— Не указывай, где мне быть! Храпят они, до завтрашнего дня прохрапят, если надо! А вы убирайтесь...

— Да погоди, в конце концов, сударь! — рассердился Казимир Аркадьевич. — Разум-то есть у тебя? Ведь ходить не может человек!..

— Мы унесем его, — послышался снизу голос Самсонова.

Лесник быстро отступил, словно подхлестнутый.

— Кто еще здесь?

— Не пугайтесь, Кондратий Порфирьевич, — ответил Самсонов, показываясь на лестнице. Должно быть, он заметил, как прошел в сарай хозяин, и решил, что ему тоже сейчас лучше быть здесь. — Встречались мы разок, когда наш командир с вами беседовал... Извините, что без вашего ведома сеновальчик на время заняли. Только больше некуда было его девать...

— А если есть куда, есть? — выкрикнул лесник. — Хотите, место укажу? Ни один зверь не сыщет. Только отсюда уберите... Островок такой есть...

— На урочище! — воскликнул Серега.

— Да, да! — Лесник закивал, показывая на сына.— Он тоже дорогу знает!

— Так ведь холодно там сейчас, папа! Осень...

— А шалашик? Подновить — и за милую душу! А здесь... Видали? Храпят! Да еще те с минуты на минуту вернутся! Под корень сметут!

— Больно уж ты трусоват стал, милостивый государь, — с горечью проговорил фельдшер.

— А я жить хочу!

— Каждый хочет! t

— Каждый за себя и в ответе! Чей грех, тот и держи ответ! А меня не впутывайте!

— «Меня... я... себя...»—рассердился опять Казимир Аркадьевич. — Много мы с тобой разговаривали, а ты все одно за свое. Среди людей — и без людей прожить хочешь? Шкуру спасаешь? Может, еще сюда этих выродков рода человеческого покличешь? Гляди, они за каждую голову наших-то наградные дают!

— С предателями меня равняешь?

— А время такое, милостивый государь! — отрезал Казимир Аркадьевич. — Кто не с нами, тот против нас! И не мешайте! Вот закончу — и уйдем. Все! — Фельдшер повернулся к леснику спиной и опять склонился над Потапенко.

Грицко увидел, как сгорбился лесник, втянул голову в плечи. Чуть не столкнув Самсопова, кинулся мимо него на лестницу. Будто обезумев, заметался по двору: влетел на крыльцо, остановился, подался к двери, заглянул в комнаты, опять бросился к сараю.

— Сергей! — хрипло позвал он сына и о чем-то заговорил с ним, кивая на сеновал.

— Что замышляет, черт? — пробормотал Максименко, внимательно следивший за лесником через щель. — Задержать? — сорвался он с места, когда лесник вдруг направился по дороге к лесу.

— Погоди! — остановил Самсонов.

По лестнице к ним взбирался Серега.

— Что он там? — спросил Казимир Аркадьевич.

—- Сказал, чтобы вы быстрее, — с трудом переводя дыхание, ответил парнишка. — Сказал, что сам сходит на остров, посмотрит...

— На остров — по дороге? — усомнился Самсонов.

— По дороге ближе. До кривой сосны, а там свернуть. А если сюда, то в обход.

— Понятно, — сказал Казимир Аркадьевич. — Что же, приподымитесь, сударь, — повернулся он опять к Грицко.

Самсонов, Максименко и Серега стояли в стороне. Вдруг до их слуха донесся приглушенный звук моторов.

Самсонов кинулся к гцели:

— Немцы!

Из леса выехал черный оппель. Сзади ехали еще три грузовика с гитлеровскими солдатами в касках. Оппель остановился у крыльца. Из грузовиков посыпались немцы.

— Тикайте, ребята! — зашептал Грицко. — Мне один конец, а вам...

— Молчи! — оборвал его Самсонов и приказал фельдшеру: — Уходите! Парнишку с собойГ Уходите, говорю вам! Максименко! Отвечаешь за них головой! Синицыну внизу скажи: пусть поддерживает огнем от тех кустов... Помоги Грицко поудобнее занять место!

'"Ж

ч

$ Все глянули вниз и увидели: из о пне л я, вслед за дву-

4 мя немецкими офицерами, вылезал лесник.

' — Папку на дороге схватили! — воскликнул Серега.

| Но Самсонов выругался:

— Черта с дьяволом! Мог за деревьями спрятаться! Сам к ннм выполз — факт!

— Бачьте, бачьте, — опять указал Грицко.

Все снова- прильнули к щелям.

—- Ну, ясно, — проговорил Максименко, будто подводя итог. — Столковались, сволочи!

Из оппеля, пятясь задом, вылезал и Горбун...

В ПАСТЬ ВРАГА

Отряд шел на юг...

После взрыва железнодорожного моста Захаров надеялся, сделав бросок в сторону, сразу же вернуться к домику лесника. Волновала судьба оставленного там Потапенко, предстояла встреча с товарищами, ушедшими к Жлобину, а кроме всего, просто грела мечта побыть хоть немножко под крышей дома, обсушиться и привести себя в более или менее надлежащий вид.

Однако с этой мечтой пришлось расстаться. Ночыо во время очередного радиосеанса командование дало задание — двигаться на юг.

Когда встретились с группой Сергея Стогова, Захаров сообщил кратко: они направлены в район действия | немецких заготовителей провианта. Гитлеровцы нещадно грабили население, изымая зерно, птицу, скот и теплую одежду.

— Наша задача — разведка, — сказал Захаров.

— А как же там? — спросил Сергей, и все поняли, что он спросил о Потапенко и о тех, кто сейчас с ним.

— Да, — кивнул Захаров, — они нас ждут. Ну, пи-чего. Через неделю вернемся. Другого выхода нет. Надо на юг...

Он замолчал, и все опять поняли, что предстоит им, быть может, самое трудное... До сих пор они выбирали районы, в которых не было большого скопления гитлеровских войск. Налетали неожиданно, наносили удар и успевали уйти далеко, прежде чем накатывались немецкие части. Сейчас же шли в места, где каждый хутор мог

оказаться переполненным вражескими солдатами. Сами лезли в раскрытую многозубую пасть врага.

А Андрей Темнов был доволен: после каждого радиосеанса, когда поступал очередной приказ командования, Андрей заново ощущал свою слитность с общим делом всей страны. Как легко почувствовать себя здесь, в лесной глухомани, заброшенной, одинокой группкой людей, предоставленных самим себе! Но нет. Они — боевая единица, о каждом шаге которой знают в центре и движение которой подчинено неумолимым законам войны и планомерным расчетам высшего командования.

И вот они шли к новым испытаниям. Каким? Что им придется здесь делать?

Андрей представлял это смутно. И невольно подумал о старшем сержанте Захарове.

С тех пор как Захаров стал командиром, никто не видел, чтобы он проявил растерянность или колебание. Вообще казалось, что он постоянно на ногах, неизвестно, когда отдыхает.

Правда, один раз, после разговора с Большой землей, когда стало известно, что им надо идти дальше, на юг, Темнов увидел Захарова в необычном состоянии.

Был тусклый рассвет. Осенняя сырость въедливо заползала под одежду, к самому телу. Захаров шел впереди, рядом с Алексеем Лапиным. И вдруг остановился, схватившись рукой за мокрый ствол сосны.

— Что с тобой, Николай? — услышал Темнов испуганный голос Лапина.

— Ничего, прошло, — ответил Захаров и выпрямился. — Переболел я тут немного, да теперь уже все. Пошли.

Он пошел медленно, пошатываясь, словно у него кружилась голова. А Лапин шагал рядом, не спуская с командира глаз, готовый в любую минуту поддержать... Но Захаров сам пересилил слабость и зашагал тверже, уверенней.

И вдруг сказал:

— Как-то там Потапенко?

О Потапенко он уже говорил со Стоговым.

Темнов случайно оказался рядом с ними и слышал. И вот теперь командир снова возвращается мыслями к оставленному раненому разведчику. Да, вероятно, не переставали о нем думать и все. Что-то тревожило, не выходил из памяти угрюмый лесник.

Лапин попытался успокоить Захарова:

— Ничего... Вернемся, заберем.

Захаров продолжал хмуриться.

А в обед он рассердился на Романова.

Костра не разводили, ели вареную конину, запивая холодной водой из ручья, протекающего поблизости. Только вдруг выяснилось, что Стогов и подрывник Герман Усов не притронулись к своим порциям. «Душа не принимает», — сказал Усов.

— Тоже мне — капризы у маркизы! — проворчал Романов.

— Мы же не просим у тебя бифштекс из говядины, — сказал Сергей и отошел в сторону.

— Он не просит! Скажи, какой брезгливый! А как голодными драться будут? — обратился Романов к Захарову.

Вот тут Захаров и закричал:

— А это ты у себя спроси! И учти на будущее! — Потом, словно спохватившись, тихо распорядился: — Выдать из энзе по сухарю с салом!

Илюша Громов сострил:

— Выгадали, хитрецы!

Но шутку его никто не подхватил.

Захарову было, конечно, неловко от того, что он неожиданно сорвался. Но это было вызвано и его болезненным состоянием, и тревожными мыслями о потерях. Из тридцати человек уже нет десяти. Тяжелораненый оставлен. Трое где-то у Жлобина. И сейчас их идет всего-навсего шестнадцать...

А что еще предстоит испытать? И кого навсегда оставят в этих местах?..

Почему-то в последнее время Темнов тоже стал много думать об этом. Не потому ли, что Костя Романов чаще обычного вспоминал вслух о жене Зине? Он говорил

о ней, расхваливая ее характер, строя предположения, как она его встретит, когда он вернется. Но, слушая Костю, Андрей думал о себе и о других: кто и когда будет встречать их? И встретят ли?..

Когда вчера утром Захаров объявил десантникам приказ командования идти на юг, Костя Романов, стоявший недалеко от Темнова, буркнул:

— Тут и кокнуть могут.

Андрей сразу возразил:

— Как это — кокнуть, если там нас так ждут!

Романов взглянул с удивлением, потом согласился:

— Это верно... Это как талисман, да? Будем мы с тобой живы, Андрюшка, вот увидишь!

Больше они не говорили об этом, но, шагая вслед за Костей в цепочке отряда, растянувшегося по лесной тропинке, Андрей думал о том, что мысли о потерях, которые песет отряд, тревожат всех.

В деревнях, попадавшим разведчикам на пути, всюду были заметны следы самоуправства фашистских «заготовителей»: разбитые подворья, сожженные хаты, плач по убитым.

Захаров вел отряд дальше.

И вдруг — стоп! Идущий в голове колонны командир остановился.

Десантники один за другим тоже замерли на месте, вглядываясь в густые заросли кустарника. Впереди раздавались голоса — там двигался дозор под командованием Стогова. Донесся голос Андрея. И еще чьи-то. Женские. И детский. Говорящие приближались.

Оказалось, дозорные задержали трех женщин и с ними мальчугана лет шести,

Когда они появились вместе с Сергеем на виду у отряда, Темнов прежде всего обратил внимание на девушку с черными глазами. Хрупкая, бледная, в зеленой кофточке поверх белого платья, она была, как и другие женщины, по-старушечьи повязана серым платком.

Захаров объявил привал. Разведчики окружили женщин, те, обрадованные встречей с нашими, начали рассказывать о себе.

Сегодня утром в их деревню ворвалась колонна немецких автомашин. Новые «заготовители». Новые потому, что всего три дня назад уже приезжали такие же. Взяли все, что могли, и уехали. А теперь и эти требовали зерна, мяса, яиц, птицы. Согнали всех На сходку и схватили двенадцать заложников. В число заложников попал муж одной из женщин, отец мальчугана. А другая женщина —• его сестра. Девушка — их родственница. Они убей;;».!а из деревни. Бегут многие. Куда глаза глядят. А судьба заложников решена: их на рассвете расстреляют.

Женщины заплакали. Разведчики подавленно молчали. Захаров спросил:

— Сколько в деревне немцев?

Женщины заговорили враз, спеша сообщить, что им было известно, — лишь бы не раздумал помочь командир!

— Ладно, — сказал Захаров. — Пока отдыхайте. Командиры групп — ко мне!

Он отошел со старшими сержантами в сторону.

Андрей спросил у девушки, которая сидела обняв мальчугана за плечи:

— Как его зовут?

— Васей, — ответила девушка и улыбнулась.

И Андрей улыбнулся.

А она вдруг воскликнула:

— Какие вы смешные — бородатые! Здешние партизаны, да?

Он ответил вопросом на вопрос:

— А вы здешняя?

— Нет, — ответила она. — Приехала к родным па лето, на каникулы. Да вот застряла. Сама — из Ростова.

Ои обрадовался — почти земляки!

— А я из Краснодара!

— Земляк, значит, — сказала и она.

И уже без стеснения он начал расспрашивать, давно ли она живет в Ростове и что там делает. Она училась в медицинском институте, на четвертом курсе — без пяти минут врач. В Ростове остались родители. И еще брат, школьник.

Андрею захотелось сказать, что и он после войны будет студентом, только не медиком, а юристом. Но лучше не хвастаться.

— Куда же вы теперь?

— Не знаю. С вами нельзя?

Ответить он не успел: подошел Захаров с командирами групп.

— Выручим заложников, — объявил он всем. — Момент подходящий.

Женщины стали шумно благодарить.

— Но сейчас, — добавил Захаров, — кому-то из вас придется вернуться в деревню. Уточнить, где расположились немцы и куда посадили заложников.

— Заложники в магазине! А немцы в школе. И у старосты в доме!

— Отлично, — сказал Захаров. — Но, чтобы все было без ошибки, разведка все-таки нужна. — Он взглянул на часы. — До сумерек часа два. Кто же идет?

Мать мальчугана сказала:

— Я.

— Отлично, — повторил Захаров. — Проводим вас до околицы. Старший сержант Стогов, останетесь за меня! Громов, Глебов и Темнов, за мной!

Через час четверо разведчиков лежали на прошлогодних скирдах соломы, стоящих у самой опушки леса, и вели наблюдение за деревней — первые домики были всего в полукилометре. Мать мальчугана рассталась с ними еще в лесу. Небольшая деревенька веером рассыпалась по полю.

Разведчикам была хорошо видна возвышающаяся над зеленью садов школа. На заросшей травой площадке перед школой, будто выстроенные на смотр, стояли в одну линию двенадцать автомашин. Некоторые из них были доверху нагружены и покрыты серым брезентом. Около одной — прямо к радиатору — привязана корова.

У входа в школу группа гитлеровских солдат рассматривала кучу битой домашней птицы. Да и повсюду на улицах мелькали зеленые мундиры.

Захаров послал Глебова и Громова на край опушки — понаблюдать за деревней с той стороны: может быть, оттуда виден магазин, где упрятаны заложники, или дом старосты.

Темнов еще раз убедился, как быстро Захаров умеет находить верный путь. Конечно, вполне закономерно сделать налет именно на эту деревню. Спасут заложников, перебьют команду «заготовителей» и уничтожат дюжину-другую автомашин. Но главное значение этой операции даже не в материальном ущербе, наносимом врагу. Появление десантников здесь сыграет такую же роль, как когда-то в Междуречье, где голосом из Москвы были отвоеваны у врага люди...

Пусть теперь и полесские жители увидят, что Красная Ар'мия помогает им бороться против врага даже вдали от фронта! И если родятся здесь новые отряды народных мстителей, то можно будет считать, что задание командования выполнено успешно...

В наступающих сумерках начинала затихать деревня. Доносился лишь говор немецких солдат, выходивших из школы с котелками в руках: гитлеровцы ужинали.

Глебов и Громов ничего существенного не узнали — разглядеть дом старосты им не удалось.

— Ну ладно, — решил Захаров. — Как только стемнеет, встретимся с этой женщиной. А ты, — повернулся он к Глебову, — веди сюда, к скирдам, людей.

— Весь отряд?

— Да.

Глебов, низко пригибаясь, побежал к лесу.

Оставив на месте Громова, Захаров пополз с Темновым к деревне, к огородам, туда, где условились встретиться с женщиной.

Она уже ждала за изгородью. Сведения, которые она раздобыла, полностью прояснили обстановку. В деревне сорок два гитлеровца. Конечно, соотношение сил неравное: сорок два и шестнадцать. Но Захаров рассчитывал на неоценимую и вечную союзницу десантников — внезапность нападения.

— Патрулей опасайтесь, — предупредила женщина, — ходят по улицам.

— Учтем, — кивнул Захаров.

К моменту, когда подошел отряд, им уже было принято решение. Два человека во главе с Лапиным освобождают заложников. Громов идет в разведку к дому старосты, где, по сообщению женщины, пьянствуют фашистские офицеры. Туда же, освободив заложников, перемещается со своей группой Лапин, чтобы уничтожить немецкое офицерье. В это время Сергей Стогов с двумя разведчиками ликвидируют у школы автомашины. А сам Захаров с основной группой отряда нападает на гитлеровских солдат, которые сейчас готовятся ко сну в здании бывшего правления колхоза — носят охапками сено...

Темнов был доволен тем, что попал в группу Лапипа — освобождать заложников. Ему хотелось одного: отличиться так, чтобы ласково улыбнулась при встрече эта темноволосая девушка — без пяти минут врач. Он даже не узнал, как ее зовут. Просто не успел. Когда Глебов привел отряд и Захаров приказал женщинам с мальчиком возвратиться в деревню, Андрей хотел подойти к девушке, но его окликнул Лапин: пора было отправляться на задание.

Ночь стояла глухая, по-осеннему непроглядная.

Андрей полз вслед за Глебовым. Впереди бесшумно и осторожно скользил Лапин. Смутным пятном забелело здание магазина с железной дверью, с засовом, на котором повис огромный замчище. Сейчас, в темноте, Андрей не мог рассмотреть всего, но он знал* что дом магазина старинный, солидной купеческой кладки, с окованной дверью и железными решетками на больших ставнях.

Около магазина вышагивал часовой.

Разведчики плотнее прижались к холодной земле. Темпов ждал, что Глебов вот-вот сделает «рысий» прыжок... Послышались шаги. Немцы! Около часового замаячили еще две фигуры. Подошедшие зашуршали бумагой. Чиркнула спичка, осветив лицо гитлеровца. Потом немцы ушли, упося с собой, как порхающих светляков, огоньки папирос.

Часовой снова зашагал перед магазином.

Лапин подтолкнул Глебова и Андрея: давайте! Они вскочили. Через несколько секунд часовой лежал на земле с кляпом во рту. Глебов связывал парашютным стропом руки. Андрей подбежал к двери, около нее уже орудовал Лапин. Но на двери оказался не один, а два огромных замка. И ломиком, который припасли, ничего не сделаешь.

Лапин выругался. Андрей понял: дело задерживается. Он бросился к окнам. Но кроме решеток они имели ещо внутренние ставни — железные створки.

В это время подбежал Глебов:

— Ключи!

В кармане у часового он обнаружил целую связку.

Это и выручило. Лапин открыл дверь, сказал в черный провал:

— Спокойствие, товарищи! Вы свободны! Выходите по одному и — огородами! На улицах патрули.

Заложники один за другим кинулись к выходу.

Глебов с Темновым затащили в магазин связанного, с кляпом во рту часового, бросили на пол, закрыли магазин на оба замка.

— Теперь к дому старосты! — скомандовал Лапин.

Но разведчики не успели уйти: за углом их шепотом

окликнул Г ромов — он лежал в траве у самой стены магазина:

— Алексей!

— Ты что? — метнулся к нему Лапин.

— Полз к вам: не знал, тут ли вы еще. К дому старосты идти не к чему, там никого не осталось. Офицеры и староста ушли. Я проследил за ними — и сразу сюда.

— Таи. — Лапин взглянул на светящийся циферблат.— Захаров с Сергеем начнут через десять минут. Идем к правлению колхоза. Там, видно, будет пожарче, чем здесь. За мной!

Старательно прячась в густой тени заборов и садовых зарослей, он первый побежал по улице.

Правление колхоза помещалось в большом доме, похожем на длинный барак. Два окна в нем были ярко освещены. Андрей остановился за сараем, у которого притаились разведчики, и стал наблюдать, прижавшись к стене. У крыльца темнели фигуры часовых.

В этот миг донеслась команда Захарова: «Огонь!»

И первыми же автоматными очередями часовые были срезаны. В дом одна за другой полетели гранаты. Послышался звон битого стекла, грохнули взрывы. Свет в крайних окнах сразу погас, оттуда раздались ответные выстрелы. В помещении вспыхнуло пламя, высветив багровым сия-пием еще несколько окон, — загорелось сено, взятое солдатами для постелей. Заметались в отсветах пожара черные тени гитлеровцев. Некоторые из них пытались выпрыгивать в окна, но тут же падали под огнем десантников.

Андрей стрелял и по окнам и по двери — из нее тоже выбегали охваченные паникой фашисты. Чтобы удобнее было, он пробрался к самой двери. Здесь, у стены, ужо кто-то стоял. Андрей сразу догадался, что это Костя Романов. Костя держал в руках пистолет и гранату. И когда разрастающийся пожар осветил коридор, Костя метнул в глубь него гранату, потом вторую. Все заволокло дымом.

Андрей прошил коридор длинной автоматной очередью и побежал вслед за Костей. Тот бросил гранату в ближайшую комнату. Гудело где-то совсем рядом пламя пожара. Едкий дым застилал Андрею глаза.

— Вперед! — взмахнул Костя автоматом. И тут па пего кинулись два фашиста. Андрей прикладом автомата оглушил одного, но споткнулся и чуть не упал. И увидел, что второй фашист занес над Костей руку с пистолетом. Андрей успел нажать на спусковой крючок и короткой очередью скосил фашиста. Но сбитый им первый немец в упор выстрелил в Романова. Костя упал. Андрей с колена выпустил по врагу еще одну очередь, тот рухнул.

Андрей бросился к Косте.

В дом уже вбегали десантники и, преследуя врагов, загоняли их в дальние комнаты. Рядом с Темновым оказался Лапин. Он тоже склонился над Костей:

— Что?

— Ерунда, — ответил Костя.

Но бедро было залито кровью, и, едва Лапин приподнял Костю, тот застонал. Лапин скомандовал прибежавшим разведчикам: «Несите!» Темнов тоже хотел помочь нести Романова, но в глубине дома началась автоматная трескотня, и он побежал туда, перепрыгивая через трупы гитлеровских солдат. Пожар остался позади, и в той, дальней части коридора было легче дышать, зато темнота стала чернее.

Андрей вбежал в маленькую комнату, прострочил автоматом, потом еще в одну...

На пороге появился Захаров с карманным фонариком. Он направил луч на Андрея, потом пошарил им пр комнате: на полу лежали два трупа — один в гражданской одежде.

— Кто такой?

Андрей вспомнил, что вместе с офицерами ушел из своего дома и староста.

— Наверное, этот, прихвостень их.

Захаров взмахнул фонариком, луч света скользнул по стенам.

— Ладно! Собаке собачья... Пошли!

В соседней комнате Темнов выпрыгнул вслед за командиром через окно на улицу. И сразу его поразила тишина — та необычная тишина, какая устанавливается после боя. После грохота выстрелов и взрывов все словно лишилось звуков. Разговаривали люди. Бушевал в доме пожар. Но Андрею казалось, что люди лишь немо шевелят губами. И вихри пламени выхлестываются из окон за спиной беззвучно. Потом вдруг они загудели с нарастающим шумом. И Захаров перестал просто шевелить губами, его бас разносился далеко: командир давал указание допросить пленных, собрать все трофейное оружие. Появившийся Стогов сообщил, что автомашины перед школой подорваны.

Принесли носилки, положили на них Костю.

Андрей тоже нес носилки с Романовым и невольно думал: «Вот и не спас Костю его талисман...»

Раненых в отряде было еще четверо. Но у тех легкое ранение. Только у Романова серьезное. Все поняли это, когда над Костей склонилась та черноокая девушка, имени которой Андрей еще не знал. Андрей оказался рядом с ней в комнате, куда внесли Костю.

В это время Захаров собрал местных мужчин, чтобы договориться с ними о дальнейших действиях. Нужно было объединить их и дать им оружие. После таких событий в деревне местным жителям один путь — в партизаны.

Темнову и Глебову Захаров приказал быть неотлучно около Кости. И Андрей ждал, пока девушка оказывала раненому первую помощь. Она встала наконец с колен, и Андрей близко увидел ее глаза, очень грустные.

— Плохо с ним? — спросил он.

Она помолчала, потом вдруг сказала:

— Вы тоже ранены?

Он не успел удивиться, как почувствовал, что руки ее притронулись к его уху. И он только сейчас понял, что ему все время мешал<т досадное ощущение — жгло ухо.

Глебов заметил:

— ,С осколком поцеловался, Андрюха. Счастливый. Мозгй рядышком.

— Я перевяжу, — сказала девушка.

— Не надо.

— Нет, надо!

Он больше не спорил и молчал, пока она перевязывала. Только с обидой думал, что даже и это у него не как у всех — ранен в ухо! Отличился, называется!

Костя застонал. К нему наклонился Глебов. Андрей опять спросил у девушки:

— Плохо с ним?

Ода еле заметно кивнула.

— Но жить-то будет?

Она ничего не ответила.

Она была, как и вечером, в лесу, в сером платочке, завязанном у подбородка. Но кофточку сняла и осталась в белом платье, которое плотно облегало ее фигуру.

А он стоял нелепый — обросший, грязный, с перевязанным ухом. Это смущало его и мешало говорить так, как хотелось бы...

Он отошел в сторону.

А она уже разговаривала с Глебовым и с другими разведчиками, которые подходили к Косте, и на Темнова не обращала внимания.

Подошел Захаров и с ним Стогов, Лапин и хозяип дома — высокий усатый мужчина. Обсуждали вопрос, как быть с Костей. Отряду нужно идти дальше. Оставить раненого в этой деревне невозможно: со дня на день нагрянут гитлеровские каратели. Необходимо отправить в безопасное место. В конце концов остановились на предложении переправить Романова через Днепр, в Междуречье, к Арсению Фролову, в партизанский отряд, с которым и местным партизанам полезно установить связь, чтобы действовать сообща.

Усатый хозяин обрадовался:

— Хорошо, пошлем туда своих людей.

Захаров повернулся к девушке-врачу: ' ^

— Пусть идет она. К тому же и раненому поможет.

Хозяин согласился:

— Пусть Надя!

«Красивое имя», — подуй^МЬгдрей.

Захаров выделял разведчяДС чтобы сопровождать раненого:

— Сержант Бондарев, Котов и... _

«Меня пошлите!» — хотелось крикнуть АндреЪ. Но

командир назвал Глебова, назначив его старшим группы.

— Собирайтесь не мешкая.

Усатый кивнул Наде:

— Готовься и ты.

Она побежала в другую комнату. Глаза ее радостно сияли.

Немного погодя Андрей вышел вслед за ней и увидел ее около зеркала. Волосы, длинные, иссиня-черные, рассыпались по плечам. Она их расчесывала, отклоняясь назад, словно под их тяжестью. На столике лежал узелок с вещами.

— Значит, идете, — сказал Андрей.

Она взглянула на него и улыбнулась, не разжимая губ: держала шпильки.

— Ну что же, — продолжал он, уже не глядя на нее,— Значит, увидимся, мы ведь тоже потом туда. А меня зовут Андреем. Андрей Темнов.

Она вынула шпильки изо рта и просто сказала:

— Надя.

Он кивнул:

— Я знаю.

Она опять улыбнулась:

— Я тоже.

— Откуда? — удивился он.

Но в этот миг его позвал Лапин: поразительно, как не вовремя требует к себе старший сержант!

— До свидания! — сказал он и помедлил, не решаясь подать руку.

А увидятся ли они. еще?

Может, и у нее мелькнула такая мысль, и она первая подала руку. Он ощутил в своей огрубевшей ладони ее пальцы. Ему показалось, что притронулась она нежно и ласково.

...Больше он ее здесь не увидел. Она ушла с разведчиками, которые несли Костю Романова. А Андрей в это время вместе с Лапиным допрашивал пленных.

Когда же наконец Андрей освободился, группы Глебова уже не было.

Анщей одиноко стоял ЗИщередине деревенской улицы, еще сгщцей, пустынной, суеверными домиками по краям, и глядел на восток, туда,'где над зубчатым верхом соснового бора уже бледнела полоска темного неба.

ГРАНАТНАЯ АТАКА1

После ухода группы Глебова в отряде осталось всего ; двенадцать человек. Нападать с таким количеством людей на деревни, кишащие гитлеровцами, было очень трудно. И все-таки бездействовать они не могли.

Удалившись от деревни, где был ранен Романов, на расстояние ночного перехода, Захаров остановил десантников в лесу и послал разведку в трех направлениях. Сергей Стогов и Алексей Лапин вскоре вернулись, не принеся ничего нового: все деревни кругом забиты фашистами.

А Герман Усов и Андрей Темнов задержались. Уже совсем рассвело, а их еще не было.

Захаров нетерпеливо поглядывал на часы. Привал затягивался. Неопределенность мучила.

Неожиданно в отдалении прозвучали выстрелы.

Десантники насторожились.

Однако предутренняя лесная тишина больше не нарушалась никакими посторонними звуками.

Я

А Усов и Темнов появились внезапно совсем не с той стороны, откуда их ждали.

— Что случилось? К-к-кто стрелял? — набросился на них Захаров.

Кто стрелял, они не знали. У них же все обошлось благополучно. В деревню проникнуть не удалось, но от одного жителя-старика выяснили, что из Лоева в эти места ( едет какое-то высокое гитлеровское начальство — не то генерал, не то еще кто-то. Готовят квартиру, моют, чистят, прихорашивают. И ждут к обеду. Так старику сказал немец-постоялец.

— Генерал — это неплохо! — обрадовался Сергей Стогов.

— Конечно, неплохо! — подтвердил Герман Усов. — Захватить бы, а?

Захаров посмотрел на Усова, потом на Стогова и еще раз подумал, что чем-то они схожи — не этой ли бравадой: подавай им генерала, на меньшее не согласны.

— Мало ли кто куда едет! — сердито проворчал он.

— Так мы же выяснили, — сказал Усов. — Ехать они будут по дороге, которая идет от Лоева на эту деревню. Дайте-ка карту! — Он склонился над протянутой Захаровым картой. — Вот здесь... И мы разведали: тут удобные Повороты. Как атакуем, генеральчик сразу — фьють!

— Мальчишество, — опять буркнул Захаров. — «Фьють!» Не в игрушки играем.

— При чем же тут игрушки? — обиделся Усов. — Мы дело предлагаем.

«И вправду, что я? — спохватился Захаров. — Нервы подводят?» Он крепко стиснул зубы и, успокоившись, заставил себя посмотреть на Усова без предвзятости: ведь старается сержант!..

— А что? — заговорил вдруг Алексей Лапип. — Может, и верно — ударим? В деревню заглянуть нам сейчас не под силу, а на дороге перехватить — вполне, а?..

Захаров кивнул:

— Ладно. Попробуем.

В конце концов, не бездельничать же им! И не вечно ходить по этим местам.

Приказано провести разведку, вот и воспользуются случаем. А потом повернут назад.

К полудню Темнов и Усов, минуя деревню, привели отряд к дороге, идущей на Лоев. Захаров отметил, что

место сержанты-разведчики выбрали в самом деле очень удобное.

Десантники залегли в кустарпиках у поворота.

Но прошло два часа, а на дороге никто не появлялся.

— Что за дьявол! — высказал нетерпение Стогов.— Может, зря сидим?

В этот миг до слуха десантников донесся слабый треск мотоциклов. Он быстро нарастал. Из-за поворота вылетели один за другим три мотоцикла с люльками — на них были установлены пулеметы. Мотоциклисты проскочили на большой скорости и скрылись за вторым поворотом, оставив длинный шлейф пыли, медленно оседавшей на голые деревья.

Десантники со связками гранат и взведенными автоматами ждали появления других машин. Лес молчал. Прошло еще около получаса. Однако уже никто не выражал нетерпения: ясно, что этот отряд гитлеровских мотоциклистов — предвестник важной процессии... Надо ждать.

И вдруг как-то совсем без шума из-за поворота вынырнула открытая черная легковая машина, за ней вторая, и уже потом лес наполнился лязгом гусениц — зеленый бронетранспортер шел за машинами, а следом за ним замыкали колонну еще три мотоциклиста.

Головная машина быстро приближалась. Уже простым глазом можно было рассмотреть сидевших в ней трех офицеров с высокими тульями фуражек; из второй также высовывались три фуражки; а в бронетранспортере над касками солдат поднимался, как колодезный журавель, ствол крупнокалиберного пулемета.

Лапин по построению колонны сразу понял, что его группе достался бронетранспортер, Сергею Стогову — обе легковые машины, а Захарову — мотоциклисты.

Первым метнул гранаты Илья Громов. За ним Усов и Темнов. Одновременно Алексей бросил свою связку прямо под гусеницы... К разрывам гранат примешались автоматные очереди — это Захаров и его ребята в упор расстреливали мотоциклистов. Головная машина, подорванная Стоговым, перевернулась и загорелась. Внутри бронетранспортера одна за другой взорвались две связки гранат. Темнов рядом с Лапиным бил короткими очередями по мотоциклисту, залегшему в кювете, — до него не достал своим огнем Захаров. Алексей бросился на дорогу. И другие десантники выскочили из укрытия. Стрельба сразу, как по команде, прекратилась. Казалось, но прошло и секунды, а все было кончено: пылала машина, другая тоже лежала па боку, подбитый бронетранспортер выведен из строя... Ни один из гитлеровцев не подавал признаков жизни.

Захаров приказал собрать документы и оружие, уничтожить машины и мотоциклы.

В приподнятом настроении десантники быстро проделали все это. Да еще бы не радоваться! Такая удата! Молниеносная атака — и такие трофеи! Среди немецких офицеров был, оказывается, даже сподручный Крупна — генерал не генерал, но фигура не маленькая.

Только оставаться здесь теперь опасно. Через полчаса гитлеровцы спохватятся и начнут поиски своей пропавшей колонны.

— Уходим, товарищи, — приказал Захаров.

ПОЛОЖЕНИЕ ОСЛОЖНЯЕТСЯ

Они двинулись на север.

Путь на север из этого переполненного врагами района — путь к домику лесника.

Захаров часто менял направление и к концу дня успокоился: ушли далеко и как будто тоже удачно, теперь еще один ночной переход — и отряд совсем вне опасности.

Но на этот раз не повезло.

...Это случилось после короткого привала в сыром леске. Десантники только что перееекли безлюдную лесную дорогу, как вдруг услышали за собой собачий лай. Сначала он доносился глухо. Захаров даже решил, что это ва хуторе, который остался справа. Но лай приближался. Остановились, прислушиваясь. Сомнений быть не могло: их преследовали. И хуже всего, что с собаками! От собак нигде не укрыться — разыщут по следу!

— Бегом! — скомандовал Захаров, на ходу вынимая карту. Лес в этом направлении скоро кончался, дальше текла река. — Переправишься и поведешь отряд на запад! — приказал Захаров Лапину. — Со мной для прикрытия останутся... — Он назвал Стогова и еще двух разведчиков.

Лапин с отрядом скрылся в береговых зарослях. Лай собак, разносившийся по лесу, был особенно неприятным, враждебным.

*- Бьем ros собакам! — сказал Захаров, когда показались фигуры немецких солдат. Десантники прежде всего отыскали глазами трех злобно рвущихся на поводках овчарок. Первые же выстрелы сразили двух. Гитлеровцы мгновенно залегли. Но через некоторое время то там, то тут опять замелькали их зеленые мундиры. Укрываясь за кустами шиповника, они короткими перебежками приближались, норовя обойти разведчиков сбоку. Третьей собаки не было видно: должно быть, фашисты поняли замысел разведчиков и удерживали овчарку.

— Отходить по одному! — сказал Захаров.

Стогов передал команду.

— Ставь натяжные! — крикнул Захаров Сергею, сбрасывая с себя вещмешок. — Они тут!

Стогов с Борисовым вынули из вещмешка командира мины, вкопали в землю, протянули от них парашютные стропы вправо и влево поперек тропы. Побегут фашисты, зацепят, вырвут чеку и...

— Готово!

— Идите! — крикнул Захаров.

Но едва он выпрямился, чтобы накинуть на плечи вещмешок, как почувствовал толчок в грудь. Рука с автоматом, будто неживая, опустилась. Машинально схватился за плечо: кровь! Стиснув зубы, с трудом забросил вещмешок за спину и тоже бросился к реке. С маху перебрался на противоположный берег. За просекой его ждали товарищи.

— Ранен? — спросил Сергей. Он уже вытаскивал из кармана индивидуальный пакет.

— Потом! — сквозь зубы сказал Захаров, не останавливаясь.

Сзади, за рекой, прогремело два взрыва.

— Налетели на наш «сюрпризик». Теперь все!

— Третью собаку удалось убить? — спросил Сергей.

— Нет.

Сергей нахмурился:

— Плохо. — И потребовал: — Давай мешок!

— Вот еще, — запротестовал было Захаров.

— Давай, говорю! — Стогов выхватил вещмешок и, легко подбросив его, зашагал вперед.

Вскоре соединились с отрядом. Захарову сделали перевязку. Рана была легкая, но плечо нестерпимо ныло. Пока бинтовали, Захаров обсудил с командирами групп даль-нейгний маршрут. Карта показывала, что впереди многокилометровой лентой лежит непроходимое болото. И совсем мало населенных пунктов. Только в одном месте, куда, как в тупик, заводила тонкая ниточка лесной дороги, помечен безымянный хутор.

— Проскочим краем болота, — сказал Захаров.

Опять послышался собачий лай. Овчарка вела гитлеровцев по следу разведчиков.

— Вперед! — крикнул Захаров.

Они пробежали совсем немного и снова оказались на дороге.

Справа виднелись строения. Дорога вела к ним. И слева тоже дома. Наверное, там стоял безымянный хутор, который находился гораздо ближе, чем говорила карта. И вообще карта путала: кроме хутора, здесь не должно было быть никаких селений, а десантников сейчас строения как бы сжимали с двух сторон.

И оттуда слышались выстрелы. Там тоже немцы! Сейчас они бросятся в погоню.

Оставался один путь — вперед. Пока лес прикрывал десантников, их не покидала уверенность, что удастся уйти.

Но лес внезапно кончился. Отряд оказался на опушке. Впереди лежало открытое поле.

Куда же идти?

Назад путь отрезан. В сторону — тоже. Только вперед!..

Захаров посмотрел в бинокль: за полем зеленела гряда зарослей. Болото! Вот оно, убежище! Иного выхода нет.

И они побежали по полю.

СКОРЕЙ К БОЛОТУ!

Сразу от опушки к дальним зарослям тянулась канава, наполовину залитая водой, с размытыми дождем глинистыми краями. Десантники вслед за командиром прыгнули в эту канаву. Идти стало безопаснее, зато труднее. А гитлеровцы развернули цепи с двух сторон от населенных пунктов и продвигались по вспаханному полю, отрезая десантникам отход к болоту.

Уйти уже было невозможно. Сергей сказал:

— Придержим.

— Давай, — согласился Захаров. — Отряд, к пою, — скомандовал он. — Противник справа. По одному магазину, короткими, часто, огонь!

Гитлеровцы залегли и тоже открыли огонь.

— Отходить по группам!—крикнул Захаров. — Рубежи через пятьдесят метров. Первым Стогов! За ним Лапин. Замыкаю я.

Снова заговорили автоматы разведчиков, прикрывая отход Сергея. Гитлеровцы перенесли весь огонь па отходящую группу.

Не успел Сергей отбежать и тридцати метров, как Захаров крикнул:

— Алексей!

Лапин поднял своих разведчиков и выскочил из канавы на открытое вязкое поле. И здесь бежать было тяжело: мокрая рыхлая земля налипала на сапоги. Пули проносились над головой.

Сергей со своей группой уже вел огонь, прикрывая отход Лапина и Захарова.

Бежать становилось все тяжелее.

— К бою! — прохрипел Алексей, не узнавая своего голоса. Он лег в борозду, наполненную водой, и открыл огонь из автомата.

— Смотри! — толкнул его в бок Темнов.

Расстояние до немецких цепей слева с каждой минутой сокращалось. Петля, в которую попали разведчики, неумолимо затягивалась.

Алексей глянул вперед. Над невысокой грядох! зарослей низкими серыми тучами клубилось небо. Оно всюду было грязно-мутное, тяжелое, и только над болотом истончился край туч, пропустив в одном месте, как стрелу в землю, солнечный луч. Заходящее солнце словно не хотело оставить землю на ночь без присмотра и, нашарив в тучах прореху, указывало разведчикам то место, к которому они должны спешить...

Почему же так медленно идут с Захаровым разведчики? Именно идут, а не бегут: уже не хватает сил месить эту грязь, налипшую выше щиколоток.

А вот и группа Стогова.

Огонь фашистов стал плотнее. Они ввели в бой пулеметы.

Алексей снова поднял своих. Но пробежать без остановки теперь удалось только половину намеченного расстояния. Ноги еле передвигались, пот лил с лица, вещмешок тянул назад, дыхание прерывалось.

Теряя последние силы, Алексей часто делал остановки.

Оставалось несколько шагов до прикрытия, как вдруг идущий впереди Борисов упал. Алексей сначала подумал, что он просто выбился из сил. Проходя мимо, слегка коснулся рукой:

— Вставай!

Но Борисов не пошевелился. Страшная догадка кольнула Алексея. Он опустился на колени:

— Миша!

Борисов лежал, не отзываясь, распластав руки. Алексей приподнял его. Из груди разведчика лилась кровь.

«Разрывными бьют!» — со злостыо подумал Алексей.

Тащить убитого нет сил. Да и куда тащить?

На опушке, оставленной десантниками, показались бронетранспортеры. Грязь на поле сдерживала и машины.

Спасительные заросли всего в трехстах метрах!

Триста метров, четыре сотни шагов, но каким огромным кажется это расстояние!

Вдруг впереди над кем-то нагнулся Громов. Неужели еще одного?

Так и есть... Подрывник из группы Захарова.

Лапин отвернулся. И ощутил острую боль в левой руке. Достала вражья пуля! Опять в левую. Рукав быстро пропитывался горячей, липкой кровью.

Перекинув автомат на правое плечо, Алексей поднялся. Пули свистели вокруг, взметая черные фонтаны грязи. Но Алексею теперь было все равно. С тупым равнодушием думал он о том, что одна из них может ударить в спину и тогда он тоже упадет в грязь, раскинув руки...

Громов, выпрямившись, дал длинную очередь по фашистским цепям.

И именно этот, над самым ухом прозвучавший треск громовского автомата встряхнул Алексея, сбросил с пего безразличие. Нет, черт возьми, нет, он не будет лежать, он еще на ногах и, значит, поборется! Обернувшись, дал длинную автоматную очередь, но застонал от боли, схватился за раненую руку.

— Давай перетяну! — подбежал Сергей. В руках у пего была парашютная резинка.

До леса оставалось сто пятьдесят метров. Огопь гитлеровцев не прекращался.

Упал Блинов с тяжелым тюком радиостанции за спиной. Захаров поднял его, повел, на ходу снимая с него рацию.

А у самого леса упал еще один...

— Герман! — воскликнул Алексей.

Но Усов поднялся, сделал шаг и снова упал, распластав руки. К нему кинулся Стогов, подхватил его и, взвалив на спину, подтащил к опушке.

— Слушай, Алексей, — сказал Захаров. — Пока я и Стогов будем сдерживать здесь, быстрее веди всех в болото. Ищи вход — на карте показан ручей... По ручыо...

— Понял! — Лапин бросился к болоту.

Опушка леса ощетинилась плотным огнем десантников. Густые гитлеровские цепи все чаще залегали в липкую грязь черного поля. Подгопяемые своими офицерами, они поднимались и снова падали.

— Патронов хватит на час, — сказал Стогов.

Захаров огляделся. Усову успели кое-как перевязать

раны. Оказывается, он ранен в обе ноги.

Гитлеровцы наседали.

— Всем отходить к болоту! — крикнул Захаров.

Справа и слева в редколесье замелькали фигуры: десантники делали короткие перебежки. Огонь их ослаб. Гитлеровцы снова Поднялись. За несколько секунд Захаров выпустил целый диск.

И когда, отбросив его в сторону, стал вставлять новый, услышал треск коротких очередей слева от себя. Оглянулся и удивился: Усов и Стогов не выполнили его команды и продолжали бой.

— Вам что? Особый приказ? — повысил он голос. — А ну, марш!

Сергей поднялся, прикрываясь стволом дерева. А Усов продолжал стрелять.

— А ты?! — закричал ему Захаров.

— Не может он сам, — сказал Сергей. — Я понесу его.

Но едва он приблизился к Усову, тот тоже закричал:

— Уходите, все уходите! Я останусь.

— Да ты что? — пачал Захаров и смолк: сержант Усов смотрел на него глазами, полными такой отчаянной решимости, что командир понял всю бесполезность слов.

— А пу, давай, — кивнул он Стогову и нагнулся, чтобы подхватить Усова, но тот отклонился вбок и закричал:

— Отойдите, говорю, отойдите! Что вы, сами не понимаете, да? Не могу я, не могу. Из-за меня и вы погибнете... А я прикрою всех, прикрою. Бегите же, бегите, черт возьми, товарищ командир!

И Захаров понял, что будет так. Усов останется. Они уйдут, а Усов останется. И никакой силой не стронуть его сейчас с места — не потому, что он не может идти сам, а потому, что хочет спасти остальных.

Впервые вот так оставлял Захаров своего на поле боя. Это пе укладывалось в голове, не принималось сердцем и хотелось тут же лечь, рядом, и стрелять вместе с Германом Усовым в гитлеровцев до последнего диска, до последнего патрона...

Но сзади были те, за чьи жизни тоже отвечал командир Захаров. И Усов понимал, что там командир будет нужнее, чем здесь, где достаточно одной его жертвы.

— Бегите, бегите, а то будет поздно, — бормотал Усов, начиная снова стрелять.

И, не спуская с пего глаз, Захаров снял вещмешок, достал из него три диска, две гранаты, положил все это рядом с Усовым и торопливо, неловко обнял сержанта за плечи. И сразу выпрямился.

Стало мучительно стыдно за свое прежнее отношение к этому парню, который вызывал невольное раздражение только потому, что подражал бесшабашности Стогова. А сейчас этот парень, сам не ведая о том, ценой жизни своей навечно доказывал Николаю Захарову, как несправедливо комаидир всегда о нем думал... С чувством ничем теперь не искупимой вины перед Усовым, поминутно оглядываясь и как бы помогая Герману своими последними выстрелами по гитлеровцам, Захаров отходил в глубь леса.

Он оставлял бывшего студента как самого дорогого, близкого ему человека и, догоняя ушедших вперед товарищей, не замечал, что плачет...

...Болото начиналось сразу за соснами. Редкий березняк позволял просматривать его на всю ширину — до километра вперед.

За кочкарником, торчащим из воды и накрытым густой осокой, можно укрыться. Действительно, поблизости был ручей. Он уходил в глубь болота узким длинным плесом.

Захаров шагнул в воду, которая дошла ему чуть не до горла.

— Левее, левее бери, — крикнул Стогов с берега. Он еще что-то делал там, хотя все остальные были уже в воде.

«Устанавливает мины и здесь,— отметил Захаров.— Правильно». И приказал:

— Быстрее, быстрее.

— Помогите Блинову, — донеслось издали.

«Ранен радист», — опять отметил Захаров и увидел, что радиста уже поддерживают Громов и Темнов.

А на пзгибе узкого плеса, круто сворачивавшего в сторону, Захаров догнал Лапина.

Алексей тоже слабел. Боль в левой руке усиливалась. Он греб одной правой.

— Устал? Держись! — сказал Захаров. — Надо успеть до того кочкарника.

Лапин удивился: он знал, что командир оставался последним у опушки. Но вот он здесь, здесь и Сергей Стогов... А звуки перестрелки еще доносятся оттуда. Значит, кто-то сдерживает немцев?

— Кто там стреляет?

Захаров ответил не сразу, словно ему было трудно назвать фамилию:

— Усов.

И Алексей понял. Он представил себе Германа — меч-тателя-энергетика, который так хотел залить всю землю нашу ярким светом электростанций помощнее Днепрогэса!.. А сейчас он неистовым огнем своего автомата бил по наступающим гитлеровцам, зная, что это его последний расчет с врагом...

И все же Алексей напряженно прислушивался к канонаде на опушке, и Захаров прислушивался также — словно оба они еще надеялись, как на чудо, на благополучный исход...

Разведчики — все, кто плыл впереди, — укрылись в кочкарнике. Небольшие, покрытые сочной осокой зеленые подушки, метра по три каждая, лежали разбросапно посередине широкого плеса, невидимого с берега, запрятанного, как тихая лагуна, в болотных зарослях. Там было безопаснее, но доплыть до островов Алексею и Захарову уже не удалось. Стрельба на опушке прекратилась. Усов умолк...

Чуда не произошло.,.

И наступила страшная тишина.

Потом снова возобновился треск автоматов — только уже ближе. Немцы достигли болота и зарыскали по его топкой низине, стреляя наугад в пространство перед собой. Сейчас они набредут на ручей. Вот сейчас. Алексей затаил дыхание. Взрыв! Есть! Наскочили на мину, поставленную Стоговым. После короткого молчания опять усилилась стрельба и шальные пули засвистели над головами разведчиков, сбивая осоку с редких кочек. Фашисты не могли видеть этого участка болота. Но, должно быть, они решили не оставлять здесь ни одного метра необстрелянным...

Захаров приказал:

— Приготовить трубки! Укрываемся под водой!

ПОД ВОДОЙ

Алексей схватился раненой рукой за осоку, но кочка вместе с ним ушла вниз. Вынырнув, он взялся за другую. Эта оказалась устойчивей.

Рядом барахтался еще кто-то. Алексей не сразу сумел прикрепить к верхушке кочки вынутую из железной коробки гофрированную трубку. Опоясать толстую кочку парашютной стропой и закрепить шланг над самой поверхностью было мудрено.

Наконец получилось^

Алексей заткнул уши и нос резиновыми пробочкамп и сунул в рот конец шланга. Прежде чем опуститься в воду, пабрал побольше воздуха. Оглядел еще раз болото — белесую поверхность мутной воды, зеленые кочки, торчащие, как ощетинившиеся надолбы, серое небо, сырой сумрак вечера...

Перебирая руками по кочке, начал спускаться по ней, как по стволу дерева. И подтянувшись, крепко привязался концом матерчатого пояса. Только после этого облегченно выдохнул через трубку.

Открыл было глаза, но тут же зажмурился. Коричневая жижа с тысячами плавающих черных точек — не то мельтешащих насекомых, не то поднятого со дна мусора —больно резанула по глазам.

Но это водное царство болотных обитателей было сейчас единственным убежищем. Надолго ли? Возможно, гитлеровцы находятся где-то рядом!

Хоть бы скорее ночь! Здесь, под водой, уже темно.

А вдруг немцы применят минометы? Поглушат, как рыбу...

Удалось ли всем укрыться? А сколько вообще можно выдержать под водой? На занятиях сидели по четыре часа. Но не в такой грязной, вонючей жиже...

Руку печет. Жгут из парашютной резинки перетягивает ее так, что занемела. До сих пор не перевязана. Хорошо, что остановили кровотечение. Пальцы шевелятся. Кулак сжимать больно. Конечно, ранение пустяковое, пробита мякоть. А боль еще от старой раны.

Не выглянуть ли на поверхность? Может, стемнело?

Пересиливая боль, Алексей поднял к глазам руку с часами. В мутно-грязной воде ничего не разглядел.

«Подожду немного...»

Снова потекли мысли... Что же делать? Оставаться здесь или уходить сейчас, ночью?

Зашумело в ушах, появилась тошнота. Неужели от долгого сидения? Или оттого, что нахлебался всякой гадости? Может, все-таки выглянуть?

Алексей отвязался от кочки и, осторожно перебирая руками, всплыл на поверхность. Когда открыл глаза, то ничего не увидел. Все было подернуто зыбкой пеленой. Не отпуская кочки, не вынимая изо рта трубки, рукавом вытер с ресниц грязь. Лишь после этого сумел вглядеться.

Над болотом висело темное небо с лохматыми тучами. Вода на плесе тускло поблескивала. Черными пятнами маячили еле различимые кочки. С берега доносились одиночные выстрелы, изредка автоматные очереди.

Алексей достал из кармана брюк кусок парашютного шелка, тщательно протер глаза. Теперь он смог различить на берегу и зарево от костров. Самих костров не было видно, но отчетливо кудрявились в отблесках пламени вершины сосен, иногда прикрываемые подрумяненным дымком. Гитлеровцы, как видно, устроились прочно. Обложили болото со всех сторон. И тоже ожидали утра.

Где ребята? Алексей смотрел в ту сторону, где должен был спрятаться Захаров.

Наконец тот всплыл.

Алексей отвязал трубку, сунул за пазуху и осторожно поплыл к нему.

%

Николай никак не мог открыть глаза. Алексей достал свою тряпицу, снял с его век и ресниц налипшую грязь.

Увидев Алексея, который с трудом держался за кочку, Захаров шепнул:

— Ступай сюда. Тут под ногами какой-то валежник.

Алексей встал на твердую почву.

— А где остальные? — спросил Захаров.

— Пока по видел.

— Фрицы-то не успокаиваются.

— Да. Но костров с другой стороны не видно, Николай!

— Хитрят. Думают, мы туда пойдем, в противоположную сторону. Секреты там понаставили. А как твоя рука?

Захаров настоял, чтобы Алексей сделал перевязку. Он сам помог ему. К этому времени показались еще два подрывника.

Вчетвером они поплыли к островам, где укрывались остальные разведчики.

Там их ждали, начали даже беспокоиться.

— Нас осталось девять, — сказал Захаров. — Трое ранены. Задача ясна: пробиться! Ночь используем на разведку. Поищем более надежное место. Надо уйти хотя бы еще на полкилометра.

И он послал две группы вдоль по болоту.

—■ Но будьте осторожны, — предупредил он. — Немцы ловят любой звук. В длину болото — судя по карте — тянется на десятки километров, но проходимое ли оно — мы не знаем. В ширину не такое уж большое. От этого берега отошли сейчас метров на двести. До противоположного — еще с полкилометра. Смотрите, не нарвитесь на засаду. На противоположном берегу тихо, но, конечно, нас там караулят. Словом, даю вам четыре часа на всю разведку,— закончил он, глядя на часы,— В ноль тридцать быть здесь. На всякий случай намечаю пункты сбора: один у дома лесника, второй у Арсения Фролова, в Междуречье.

Назначенные в разведку, оставив свои вещмешки, отплыли от острова в разные стороны: двое на юг, двое на север.

Алексей знал — видел на карте Захарова, когда искал по ней устье ручья, — что болото тянется с севера на юг, слегка изгибаясь. На изгибе и лепился тот самый хуторок, который не обозначен на карте. А за болотом, на противоположном его берегу, за узкой лентой сосняка, пролегает дорога. По ней идут машины. Их рокот доносится даже сейчас сюда. Хорошо бы пересечь болото да прорваться прямо через лесок на дорогу — вот и выскочили бы из кольца. Недаром Алексей обращал внимание командира на тот, лежащий в темноте и безмолвии берег.

Но Николай решил исследовать болото вправо и влево. Конечно, гитлеровцы не оставили без охраны тот берег, это ясно. Но не сидеть же под водой еще завтрашний день! Вот когда рассветет, уже никуда не сдвинешься.

Какие же планы у командира?

Он говорил в этот момент с радистом Блиновым. А сам тоже чутко прислушивался к звукам, которыми наполнялся ночной болотный мир. Шелестела осока, плескалась вода... Скрипел полусгнивший скрюченный ствол уродливого дерева. А по небу неслись тучи, и казалось, им нет конца...

Радиостанция разбита. Продуктов нет. Блинов предложил сохранить хоть приемник — пуля попала только в передатчик. Но Захаров приказал выбросить все. К чему лишняя бесполезная тяжесть!

Пошел крупный дождь. Он остервенело хлестал по плесу, отбрасывая на людей, прижавшихся к кочкам, холодную водяную пыль. Поверхность плеса от его косых белых нитей словно взлохматилась, покрываясь большими пузырями.

— Будь он неладен, — проворчал Захаров.

Алексей хотел сказать, что по приметам — пузыри! —

занепогодило надолго, но не успел произнести ни слова: с южной стороны, куда ушли Темнов с Уваровым, донеслась стрельба.

— Что еще? — встрепенулся Захаров. — Неужели все-таки нарвались на засаду?

Сквозь монотонный дробный перестук дождя и пальбу было трудно понять, где именно стреляли — около этого берега или с противоположного? Но Алексею казалось, что далеко, — похоже, на том... Неужели Темнов с Уваровым доплыли туда? '

Командир с нетерпением поглядывал на часы — и его тревожила судьба разведчиков. Наконец он сказал:

— Три часа прошло, а их нет!

— Но ты сам дал им сроку четыре часа, — ответил Лапин. — Чего паникуешь?

— Ладно! — командир принял решение. — Оставайтесь здесь. Блинов и ты. А я с остальными пойду навстречу Темнову. Поставим еще там, у нашего входа, три мины.

— Я с вами! — попросился Алексей.

— Приказываю остаться! — повысил голос Захаров. — С твоей рукой — утонуть хочешь? Короче, ждите нас здесь. И Сергея тоже.

С двумя разведчиками, которые взяли из вещмешков мины с часовым замыкателем, он скрылся за шумящей пеленой дождя.

Алексей вытер лицо, по которому струями стекала вода.

Блинов притих в стороне.

«Почему командир не принимает решения пробиться немедленно к тому берегу? Думает, что безопаснее отсидеться... А верно ли такое решение?» — этот вопрос возник у Лапина, когда все разведчики собрались вместе и вернувшийся с правого конца болота Стогов предложил свой вариант дальнейших действий.

Он явился со своей группой позже всех. Сначала приплыли минеры, командир и с ними Темнов с Уваровым. Последним действительно пришлось туго: подплыли близко к противоположному берегу и нарвались на огонь гитлеровцев. Спасла находчивость: пожертвовали дисками, висевшими у пояса, побросали что есть силы в сторону и обманули немцев, отвлекая огонь от себя.

А Сергей с Громовым, уже возвращаясь, едва не заблудились в камышах в районе приютивших отряд островков. Хорошо, что кто-то из разведчиков услышал их голоса.

— Места здесь не из курортных, — держась за кочку, стоя по горло в воде, заявил Сергей, как только отдышался. И сразу спросил у Алексея: — Скажи, останешься со мной?

Алексей, не задумываясь, ответил:

— Останусь! — И только потом уточнил: — Где?

— Здесь! И обеспечим всем выход из болота.

'— Что еще надумал? — строго спросил Захаров.

Тогда Сергей и предложил свой вариант.

— Выход у нас один. *Кому-то придется остаться здесь. Не здесь, не на этом плесе, а там, на противоположном берегу. Там удобное место для прорыва. Илья поведет вас, а мы с Алексеем...

— Б-б-брось молоть чепуху! — вдруг отрезал Захаров.

— Почему чепуха? — обиделся Стогов.

— Потому что жертв нам и т-т-так хватает! — сказал Захаров, и Алексей понял, что мысль эта не оставляет Николая ни на минуту и гибель еще трех человек из отряда он перенес с болью в сердце. — У тебя, к-к-кажется, командир есть! — добавил он сердито, словно сделал Сергею выговор. — Не забывай!

— Я и не забываю. Я высказываю свое предложение.

— В другом тоне высказывай! А то уже все решил! И даже союзников подыскал. «Мы с Алексеем!» Распределил: кому жить, кому умирать. А мы все должны жить! Пойял?

Сергей промолчал. И все молчали. Неподвижно торчали из воды черные головы-кочки^ а сверху лил дождь, и кругом в мире была вода и вода... Холодная черная вода в черной ночи...

Захаров уже спокойно расспрашивал Сергея и Громова

о том, что они выяснили. Оказывается, в этой стороне болота, за широкой полосой камыша, начинается большой плес, почти озеро. К ближайшему берегу его прилепились домики неизвестного селения.

— Берега открытые?

— В зарослях.

— Трясина?

— Кочкарник.

— Туда нас и поведешь, — объявил Захаров.

Он больше ничего не объяснил, и все поняли, что лучше сейчас к нему с вопросами не приставать.

Вытянувшись змейкой, отряд от островка к островку преодолел плес и оказался около высоко:! стены крупного кочкарника, торчавшего из воды мохнатыми шапками остролистой осоки. Захаров выделил людей, которые начали срезать кочки, прокладывая тропу, а «маскировщики» сзади ставили кочку на место.

В течение часа пересекли кочкарник и за маленьким плесом обнаружили на пути камышовые заросли.

— В той стороне — деревня, — указал Сергей.

Захаров кивнул:

— Веди!

Камыш был крепкий и рос так плотно, что продвигаться по нему, даже стоя по пояс в воде, было невероятно тяжело. Несмотря на все предосторожности, то там, то тут вдруг раздавался сильный всплеск — кто-нибудь падал, запутавшись в зарослях, с треском ломались стебли. Только дождь, который лил не переставая, спасал разведчиков: немцы ничего не слышали. Семьдесят метров пути по этому камышу вымотали всех окончательно.

Алексей, задыхаясь, остановился, подставил разгоряченное лицо дождю и ветру. Раскрыв рот, жадно глотал холодные капли.

Куда же они идут? Все дальше и дальше от места, где влезли в болото, но зачем-то все ближе к деревне, в которой полно немцев. Зачем? Скоро рассвет — и, значит, опять опасность нарваться на преследующего врага, опять сиди в укрытии, как затравленный зверь, и безвольно жди своей участи, даже открытого неба бойся!

Неужели единственный возможный выход — снова сидеть под водой?

УХОДИТЬ ИЛИ СИДЕТЬ?

Захаров тоже не знал, где лучший выход. Твердо он знал только одно: надо вырвать отряд из болота без потерь. Поэтому и оборвал Стогова резко, пожалуй резче, чем хотелось самому. Но пусть ни у кого не возникает и смутного желания идти на новые жертвы...

С того мгновения, когда неожиданно наскочили на немцев, все перевернулось и полетело кувырком. Пришлось молниеносно принимать решение за решением. Вернее, не было никаких решений — действовали по интуиции. И пока ошибки не было: прорвались, ушли, укрылись.

Но неизвестно где, в какой стороне болота безопаснее находиться, даже уйдя под воду. Ведь гитлеровцы обстреляют каждый метр на этом участке, где, по их представлениям, должны быть русские парашютисты. Пустят в ход и минометы, и авиацию. Не оставят ни одной кочки, ни одной осочины, пока не убедятся, что русские, доставившие им столько неприятностей, уничтожены.

В первые минуты Захарову тоже казалось, что нужно как можно скорее выбираться из болота, держа направление к противоположному берегу. Но случай с Темновым и Уваровым, которые наскочили на засаду, подтвердил: идти на прорыв — значит идти на новые жертвы.

А перед глазами и сейчас стоит бледное, обескровленное лицо сержанта Усова:

— Бегите же, бегите, черт возьми, товарищ старший сержант, я останусь...

Нет! Теперь спастись должны все.

Вот и ведет командир остаток отряда сквозь густые камышовые заросли, по грудь в холодной воде, под проливным дождем...

Еще с вечера, прислушиваясь к вражеской пальбе, Захаров запомнил, как рвались гитлеровские гранаты. Падая недалеко от берега, они рвались глухо, зарываясь в болотную жижу. Значит, уже в нескольких метрах почти не страшны. Взрывы минометных снарядов и бомб на воде — куда опаснее. И не только бомбы, но и подводный взрыв, взрывная волна...

Поэтому у Захарова мелькнула мысль: приблизиться к берегу. Но к какому? Повсюду враги. Малейшее неосторожное движение — и обеспечен ураган огня. Впрочем, именно с той стороны немцы и ждут разведчиков. И это отлично, что Темнов с Уваровым «открыли» себя. Нужно было бы укрепить врага в его ошибке. Для этого Захаров поставил еще три мины в северном направлении: будто именно туда пошел отряд.

А сам повел людей в другую сторону. Поближе к селению. Уж тут-то их совсем не ждут!

Был ли он полностью уверен в успехе задуманного?

Нет. Но он знал, что прорываться сейчас через гитлеровские заслоны бессмысленно. И в то же время, когда остановились на секунду у входа в заросли камышей, защемило у Захарова сердце — было еще не поздно вернуться к противоположному берегу.

И все-таки он повел всех за собой.

На что он рассчитывал? На то, что здесь, у берега, их не найдут? Или на то, что немцы снимут блокаду? Пусть через день, через два, но ослабят огонь?

А если вздумают прочесать болото? А если не уйдут отсюда ни через день, ни через два? Сколько же времени в этих нечеловеческих условиях смогут выдержать люди?

Не совершает ли он ошибки?

Не ставит ли под удар весь отряд?..

Камышовым джунглям не было ни конца ни края.

Лил дождь, хлюпала вода, хлестали по лицу остролистые стебли, цеплялись за одежду, за автоматы. Путались в ногах корневища.

Раненый Блинов отстал. Его поддержали, почти понесли.

А уже три часа...

Еще несколько метров вперед. Ну, еще...

— Стой!

В полном молчании замерли, привалившись к мокрому, зыбкому, шаткому камышу.

— Приготовиться к движению!

— Товарищ командир, разрешите остаться.

Кто это? Блинов?

— И мне тоже, Николай. Не могу дальше.

Темнов?

— Приказываю идти всем! — И уже совсем не по-военному добавил: — Еще немного, братцы! Ну, хоть сто метров. Сергей!

— Здесь я!

— Долго будет этот камыш?

— Скоро кончится.

— Слышите, хлопцы? Скоро!

Каждый метр теперь давался с превеликим трудом. Хотелось послать все к черту и лечь прямо в воду, освободившись от тяжести непомерно разбухшего под дождем вещмешка.

— Стой!

Продираясь сквозь поредевшие стебли, покачиваясь, застыли перед широким плесом... За плесом — черная полоса.

— Там кочкарник, а за ним опять камыш — и уже берег, — объяснил Сергей. — Там и деревня.

— Сколько метров кочкарника до деревни?

—- Метров восемьдесят.

— Туда! — решился Захаров и шагнул.

И сразу провалился в воду.

— Черт! — проворчал, выныривая и отфыркиваясь. — Бочаг какой-то! Дна нет. Плывем! Сергей, направляй!

Захаров пропустил всех и поплыл рядом с Темновым, поддерживая его. Но тот отвел руку:

— Не надо.

Рядом, стараясь не отставать, греб Лапин. И ему трудно.

— Давай помогу.

— Плыви, плыви...

Вот и середина плеса. И уже совсем близко черная лента зарослей впереди. Первая кочка под ногой... Вторая. Можно ухватиться.

Как и в покинутых на середине болота островках, кочки росли здесь с глубокого дна ровными столбами-колоннами, возвышаясь над поверхностью лишь невысокими лохматыми шапками, усеянными осокой.

— Устраиваемся по двое! — сказал Захаров. — Подготовиться к спуску под воду!

— А обязательно ли спускаться под воду? — спросил Сергей.

Он срезал кочку и подал Захарову:

— Подержи.

Потом срезал еще три-четыре подряд, сделал полуметровый проход в глубь кочкарниковой косы. Внутри прохода Сергей образовал площадку, утопив под ногами одну кочку. Проход заставил срезанными кочками. Получилась ячейка.

— Вот, — сказал Сергей. — Так у нас скрадки на гусей готовят. Двоим можно удобно расположиться.

Захаров покачал головой.

— На гусей хорошо. А от «юнкерсов»? Ладно, — согласился он. — Сделаем так. Но в случае налета — все под воду! И помните: берег близко. А теперь — расходитесь!

Разведчики отплыли — головы их замаячили попарно в четырех-пяти метрах. Только обессиленный радист да Темнов не сдвинулись с места. Захаров озабоченно взглянул па них:

— Сергей! Будешь с Петром. А ты, Андрюха, со мной. Только голову выше, выше! — И сунул ему срезанную кочку: — Держи, Юрист.

НЕ ДОЖДЕТЕСЬ, ФРИЦЫ!

Андрею было стыдно. Блинову тяжело, но он ведь ранен...

А почему раскис он, Андрей?

Конечно, можно объяснить: очень устал, когда плавал с Уваровым в разведку. Вспугнутые стрельбой немцев, они попали в густую жижу, почти в трясину — зыбун. И еле вырвались из нее — подсовывали под себя автоматы, помогали друг другу. Был момент, когда ноги Андрея засосало где-то под водой так, что он ими не смог двинуть и не на шутку испугался. Уваров вытащил его, обхватив обеими руками как мешок... Они ничего не сказали об этом, когда вернулись, да и что скажешь? Все испытали такое — болото есть болото.

Но сил, затраченных на борьбу с трясиной, не хватало сейчас... Хотя Уваров пережил то же, он чувствует себя куда лучше. Или вот Захаров...

Темнов прижимал к груди мокрые мохнатые кочки, которые подавал ему командир, готовя для них обоих ячейку-убежище, и удивлялся энергии и неутомимости этого человека. Какой-то двужильный.

А дождь перестал лить, и чернота над болотом разбавилась серым сумраком. В нем различались и кочки, и дикие травы на них, и корявые стволы жалких пожелтевших березок, одиноко торчащих то тут, то там из кочкарника. Четко обозначилась и зеленая гряда камыша, оставленная разведчиками за мрачно спокойной равниной черного плеса. Утих ветер, застыли в безмолвии тучи, и все вдруг словно лишилось движения в этот глухой предутренний час. Андреем овладело тягостное безразличие, глаза слипались, ноги подкашивались. Стоя по горло в воде, ощущая рядом вплотную прижавшегося к нему в тесной ячейке Захарова, Андрей клевал носом, чувствуя, что засыпает.

— Держись, Андрюха! — приглушенным басом бубнил в самое ухо командир. Он был на голову выше Андрея и, чтобы не выделяться над водой, срезал одну из кочек, на которых стоял, поглубже. — Держись. Нельзя спать, закоченеешь. Лучше пой! Беззвучно. Я давно пою, слышишь! Какая у тебя любимая песня? Слышишь?

Он беспрерывно тормошил Андрея, и Андрей ему что-то отвечал...

Мерещился родной дом, только не в Краснодаре, а еще тот, из детства, когда жили в Лабинске и Андрейка ловил в запруде у огромного деревянного колеса Ревякинской мельницы плотву. А когда его принимали в пионеры, он пел песню «Смело мы в бой пойдем». Бой!.. Взрыв!.. «Рвутся снаряды, трещат пулеметы, но их не боятся красные роты...»

— Андрюха!

Белесым туманом покрылось болото. Длинные седые космы висят над бурой водой, не задевая ее поверхности, лишь изредка роняя отдельные клочья. Где-то в тумане строчат пулеметы.

г

— Слышал, Андрюха? — теребил Захаров. — Наша мина сработала. Точно по расписанию. Заволновались фрицы! Здорово!

Стрельба разрасталась, приближаясь по краю болота. Пули со свистом начали пролетать уже над головой, шлепаясь в воду совсем рядом. Потом все стихло, И донеслись голоса немцев, о чем-то галдящих па берегу.

Андрей почувствовал, что силы возвращаются к нему. Взрыв мины с часовым замыкателем, которую ночью поставил Захаров, заставил забыть об усталости, прозвучал как сигнал к борьбе, которая не кончится поражением!

Вот и второй сигнал! И третий!.. Все мины сработали.

И снова немцы подняли стрельбу по всему берегу, особенно там, где взлетели на воздух вместе с грязью и кор-; нями осоки остатки рваных фуфаек, нарочно брошенных минерами, чтобы запутать следы. Пускай думают фрицы, что именно в этом направлении ушел советский отряд и

подорвался сейчас на собственных минах по глупой не

осторожности, а то и с отчаяния!

А мы живы, живы, черт возьми, и вы не дождетесь, фрицы, чтобы сдались вам, но дождетесь! t Вверху, над пологом тумана, плыл, усиливаясь, звук

}. вражеского мотора. Казалось, он то снижается и гудит

| прямо над головой, то доносится издалека.

| Ухнул сильный взрыв, сотрясая землю и воздух, — са-

I молоты сбросили бомбы там, где недавно рвались совет-ские мины. Возобновилась канонада по всему берегу. | И, словно сдернутая смерчем пуль, начала медленно ото-

I двигаться туманная завеса с болота. Обнажилось небо, ро-| зовое с востока, и тихая, тоже розовая, вода плеса. Снова запыли, загудели в вышине моторы. Очень низко пронес-! лись три «юнкерса».

! Первый прошел мимо, второй тоже, а от третьего ото-

; рвались четыре бомбы и полетели, кувыркаясь, с душе-' раздирающим визгом.

> , Андрей хотел спрятаться в воду, Захаров схватил его

за плечо:

\ — Не смей! В воде контузит! — И сам только пригнулся.

§*, Бомбы разорвались в стороне, подняв фоптаны бурой

р, жижи, вывороченные кочки и обрывки трав.

•sjjr Разведчики ощутили сильные толчки под водой. За-&>' пахло гарью и дымом. Самолеты возвращались. К ровному ft гудению их примешался треск пулеметов.

— Теперь под воду! — скомандовал Захаров.

Под водой царила тишина. Андрей открыл глаза. В темно-бурой воде плавал поднятый со дна мелкий мусор — соломинки и травинки, кишели мириады насекомых, шла своя болотная жизнь...

Самолеты прилетали еще несколько раз, потом немцы затеяли минометный обстрел. На болото обрушилось такое количество огня и свинца, что, казалось, не могло остаться ни одного квадратного метра, на котором не было бы все сожжено или выбито. Разведчики снова ушли под воду. Огненный шквал гремел с небольшими перерывами несколько часов подряд. Немцы не жалели боеприпасов, лишь бы уничтожить тех, кого они были не в силах настигнуть. Главный поток огня падал на середину болота и на место ложного отхода разведчиков. По кочкарннко-вой косе, в которой сидели разведчики и которая была ближе других к берегу, гитлеровцы били меньше.

И все-таки, когда к вечеру, уже после прекращения огня, Андрей вместе с Захаровым выглянул из воды, он был поражен страшной картиной разрушения. Искореженными уродами, без листьев, со срезанными ветками, торчали одинокие стволы и без того жалких карликовых берез. Прилегающий к лесу камыш был истерзан, исхлестан осколками, примят, повален в воду. Даже на кочкарни-ковой косе, спасающей разведчиков, вся осока была посечена, будто по ней прошли косари.

— Придется менять «санаторий», — сказал Захаров.

Он мог еще шутить, командир, не меньше чем Андрей

измученный многочасовым сидением под водой.

Андрей возразил:

— Неизвестно, найдем ли такое местечко...

— Значит, тебе здесь понравилось? — подхватил Захаров. — А не хотел идти.

— Я не мог, — ответил Андрей, но осекся. Он вспомнил, как прошлой ночью, когда' очень устал, и вправду не верил, что им нужен этот переход по болоту. Он даже думал, что командир совершает ошибку и зря не послушался Стогова, зря не идут они на прорыв. Только сейчас Андрей понял, что никакого прорыва ночью они сделать не смогли бы и командир правильно укрыл отряд в таком месте, где им меньше всего грозила опасность.

Когда совсем стемнело, Захаров обошел всех развед чиков. Уходить отсюда он еще не собирался.

— Немцы не сняли осаду, — объяспил он.

Всю ночь над болотом взлетали осветительные ракеты, а утром возобновились бомбежка и минометный обстрел.

Так прошел второй день. И третий. Наступила четвертая ночь. Четвертые сутки!

Захаров выбрался из укрытия, позвал с собой Темно-ва. Андрей видел, что командир озабочен: удастся ли уйти сегодня? К ночи обстрел прекратился. Изредка проскакивали «юнкерсы», но не бомбили. По-видимому, немцы наконец решили, что в болоте не осталось в живых ни одного человека. Высидеть столько времени в воде в конце холодного сентября, когда сверху моросит промозглый дождь, а по болоту разгуливает ледяной ветер, — для этого нужна поистине нечеловеческая выдержка! Немцы не могли даже предположить, что русские выдержат такое испытание. И сняли осаду... Уже не стучали автоматные очереди с противоположного берега. Лишь изредка прорезывала темноту осветительная ракета.

— Помнишь то место, какое предлагал для выхода в первую ночь? — спросил Захаров у Стогова,

— Да.

— Большое до него расстояние?

— С километр.

— Веди!

И вот метр за метром, делая частые остановки для короткого отдыха, помогая друг другу перетаскивать вещмешки, сначала плыли, а потом шли по пояс в воде обессилевшие разведчики... А когда до рассвета оставалось всего два часа, они залегли в кустарнике на берегу, чувствуя под ногами долгожданную твердую почву.

Захаров взял с собой Сергея и Уварова, оказавшихся более выносливыми, и ушел с ними вперед, в разведку.

Черная ночь, ненастная и дождливая, помогала разведчикам. Все вокруг притаилось и ждало их последнего рывка... Даже болото за спиной. Сумрачно гудел лес, на опушке которого они лежали. Андрею чудилось, что этот лес бесконечен и им не пройти через него до дороги, за которой, как сказал Захаров, есть еще болотце. А по дороге ходят машины — оттуда доносился гул моторов.

Захаров и Стогов вернулись.

— За мной! — прозвучал голос командира.

Подхватив па руки Блинова, разведчики осторожно пошли вперед. Потом поползли. Лес кончился — он рос узкой лентой между болотом и дорогой. Дорога же неожиданно обозначилась в лучах фар идущего по ней броневика. Где-то за кустарником, на повороте, маячили лучи другого броневика.

«Сторожат все-таки, — мелькнуло у Андрея. — Как же проскочим?»

Лежали и ждали. Андрей потерял счет минутам. А может, часам. Ощутил толчок: пошли! Чуть не свалившись в канаву с водой, вскарабкался на бугор и увидел перед собой дорогу. Совсем рядом.

Сапоги вязли в грязи. Одним махом, собрав остаток сил, пересекли серое липучее полотно дороги.

— Вперед, вперед! — подбадривал Захаров. — Страшное позади!

Да, самое страшное было позади. Откуда-то взялись силы бежать еще несколько минут, а потом шагать, не замечая, как хлещут по лицу ветки и как снова чавкает под ногами вода.

А когда начало светать, разведчики взошли на сухой, густо заросший ивой пригорок и попадали один за другим... Дальше идти они не могли. Не потому, что начинался день, а потому, что иссякли последние силы...

ДУПЛЕТ ИЗ ОКНА

Потапенко не спускал глаз с Горбуна с той минуты, как Горбун вылез из оппеля.

Немцы, заполнив двор, выстраивались в шеренгу под отрывистые команды офицеров. Лесник сразу вбежал в дом. А Горбун, плюгавый, в немецком кителе без погон, в широких галифе и сапогах, выпячивая узкую грудь, смешной в своей важности, требовательно проверещал, глядя на дом:

— Кондрат!

Лесник не отзывался.

— Слышишь, Кондрат!

Он двинулся было сам к крыльцу, но тут со стуком распахнулось одно из окон, и хмурый лесник высунулся наружу:

— Чего тебе?

— Чего, чего! — сердито передразнил Горбун. — Вот покажу «чего»! Лезь на сеновал!

— Зачем это?

— Лезь, говорю! Докажешь, что нет у тебя там никого, а не то...

Лесник не двинулся с места.

Немецкий офицер что-то коротко рявкнул, точно выпустил автоматную очередь. Стоящий рядом с ним человек в синей фетровой шляпе мгновенно подлетел к Горбуну и услужливо зашептал, переводя приказ гитлеровца. Горбун ответил:

— Ладно. — И, повернувшись спиной к дому, поднял руку и указал на сарай: — Там!

Немцы зашевелились, ожидая команды броситься в указанном направлении. Но не успел офицер дать команду, как грохнуло сразу несколько выстрелов. Стрелял Синицын. А рядом с Потапенко на сеновале — Самсонов. Да и сам Потапенко. Все они нажали на спусковые крючки почти одновременно.

С криками, с гвалтом бросились врассыпную гитлеровцы. Рванулись, вставая на дыбы, лошади, внося еще больше паники и сумятицы.

Потапенко снова прицелился — он метил в Горбуна. Видимо, он был еще слишком слаб или неудобно лежал — не попал с первого раза! И теперь снова довил предателя на мушку. Горбун прыгнул на крыльцо, чтобы укрыться в доме.

Но это ему не удалось. И помешал не Потапенко. Из окна с открытыми створками, где минуту назад показывался лесник, прогремел ружейный дуплет.

Горбун рухнул. А за ним — немецкий офицер. Потапенко не поверил глазам. Но рядом зашептал, не менее удивленный, Самсонов:

— Видал? Да ты гляди, гляди!

Из окна высунулось дуло охотничьей тулки, и снова прозвучал дуплет. Хозяин-лесник встречал как надо непрошеных гостей!

Самсонов метнул связку гранат прямо по машинам, за которыми прятались немцы. Взрыв потряс землю.

А из окна дома методично и спокойно, не переставая, било дуплетом ружье.

Замешательство, стоившее гитлеровцам нескольких десятков жизней, кончилось. По крыше сарая уже щелкали пули — отлетала щепа с полусгнивших тесин.

Послышался гомон голосов внизу — должно быть, гитлеровцы окружали сарай. Зашаталась лестница. Самсонов бросился к ной и, резанув очередью из автомата, откинул лестницу прочь.

Все! Теперь отсюда они уже не уйдут.

Потапенко не все видел — узкое оконце ограничивало сектор обзора, — но услышал, что затих внизу, у бани, Си-йицын... И все реже стало бить ружье лесника. Потом снова с ожесточением, в последний раз заговорил сини-цынский автомат и замолк, словно захлебнулся.

; Запахло дымом.

— Подпалили, сволочи! — проскрипел зубами Самсонов.

Он стоял рядом, почерневший, потный, грязный, обсыпанный сенной трухой, и морщился, зажимая бок. Капала кровь...

Дым, въедливый и густой, клубился, заволакивая сеновал.

Пересиливая боль в ногах, Потапенко подполз вплотную к оконцу. На дворе кто-то визгливо отдавал распоряжения. Раздался взрыв в доме — не то бросили гранаты, не то подорвали снаружи. Замолчало ружье лесника. Ударило еще раз, но дуплета уже не получилось...

Потапенко почувствовал за спиной нестерпимый жар, обернулся и крикнул Самсонову:

— Бей, бей!

Крышу сарая лизали длинные языки пламени. А в стороне от них, в дальнем углу, освещенном сейчас пожаром, лез на чердак немец. Потапенко повернулся к нему, чтобы угостить и этого гада свинцом, но тут словно что-то ударило его в спину.

И, целясь в упор в ненавистного фашиста, зная, что убивает его, и ощущая от этого какой-то радостный трепет во всем теле, Потапенко выстрелил в последний раз в своей жизни...

Он уткнулся лицом в сено. И сразу увидел, как медленно сдвинулся с речной кручи тяжелый глинистый пласт, пополз вниз, с шелестом отвалился и бултыхнулся в воду. И пошли плясать от него в разные стороны, расходясь все шире и шире беззвучными холодными кругами, зеленые днепровские волны...

НАД ПЕПЛОМ ТОВАРИЩЕЙ

Октябрь вызолотил и траву, и деревья, и даже небо над лесом.

Ночью в низинах выпадала седая роса и прихватывали землю заморозки. Никли и увядали, чернея, хрупкие растения, тронутые леденящим дыханием. Сырой запах грибов и опавших листьев наполнял овраги, забитые черемухой, и осиппики, заваленные шуршащими листьями, а на сосновых взгорках хрустел под ногами жесткий брусничник, густо усыпанный кровавыми точками спелых гроздей.

Сергей Стогов шагал позади отряда, замыкая его немноголюдный строй. Как и все, шел пошатываясь, по именно его Захаров поставил замыкающим, потому что он оказался самым крепким. Конечно, просто повезло: из всех переплетов вышел целым. Но пока он действительно крепче других, и поэтому ложится на него двойная нагрузка: помогает слабым, ходит в разведку и вдобавок тащит, кроме своего, еще чей-то вещевой мешок...

Пятые сутки движется отряд к северу.

Лес-сосняк, угрюмый и величественный, сменился полями, на которых тоскливый дождь размешивает клейкую грязь. Притихшие, жмутся друг к другу редкие оголенные деревья.

И на болотах чуть не до груди доходят труднопроходимые заросли разнотравья, ноги тонут в мягких подушках мха, путаются в плетях корней. Высокие черные пни суковатых погибших деревьев торчат как скелеты. Беззвучна природа. Только в небе кричат, отлетая на юг, журавли да с тихим шорохом падают в бору на прошло-годшою хвою отслужившие желтые иголки.

Спокойный свет усталого октябрьского солнца плохо греет. Окутанные лиловой дымкой порыжевшие дали увалов и бесконечных грив наводят тоску.

Мучает голод. Лес плохо кормит — брусника, черника, грибы. На болотах взлетают утки, но Захаров запретил стрелять. Предосторожность — это неплохо, хотя Сергей все-таки рискнул бы...

А на кого они похожи! Оборванные, в разбитой обуви, в грязной одежде с бурыми разводами от болотной жижи...

— Стой!..

На островке-околке среди болотца Захаров расположил отряд на дневку. Все тотчас же уснули.

Дежурили двое — Сергей и Уваров. Они должны были разбудить Лапина и Захарова. Общий подъем назначен на семнадцать ноль-ноль.

Но Сергей не поднял в срок ни Лапина, ни Захарова.

— Давай сменимся, — попросил наконец Уваров. — Не могу.

— Ложись, Игорь.

— Нет, вместе...

— Ну хорошо, потерпи часик.

— Командир же приказал. Всех поднимать пора.

— Ничего. Его самого пушкой не поднимешь.

Но то ли услышал во сне шепот дежурных Захаров, то ли сам спохватился — зашевелился, взглянул на часы, на солнце, удивленно спросил:

— Сколько на твоих, Сергей?

— Семнадцать двадцать.

— Так что же вы?! — Захаров вскочил. — Марш спать! Подниму всех в двадцать.

Через мгновение и Сергей провалился в сон...

Ему показалось, что он еще и не сомкнул глаз, а уже кто-то тормошит: вставай!

В лесу стало сумрачно. Молча собирались разведчики. Сергей, долго не попадая в рукава, надевал истрепанную, с торчащими клочьями ваты телогрейку. Глаза слипались, в голове гудело.

— Теперь уже немного, — басил Захаров. — Последний переход. К утру будем у лесника.

Сам он тоже еле держался на ногах — обтянутый кожей скелет...

Пошли, как обычно, вытянувшись в цепочку-змейку. Сон прибавил сил, но не освободил от мучений голода. И всех манил к себе дом лесника, где можно будет поесть.

В полночь перешли безлюдное шоссе, а немного погодя мертвую, по-прежнему бездействующую «железку». И к рассвету вступили на тропу, ведущую по Речицкому лесу к дому лесника.

Темнов, шагавший впереди Сергея, вдруг потянул носом:

— Гарью пахнет. Где-то лесной пожар был.

Сергей принюхался:

— Показалось, Андрюха.

Но заволновались и другие разведчики.

— Что-то есть, — сказал Захаров и ускорил шаг.

Сомнений быть не могло: пожар был в той стороне, где

дом лесника!

И, забыв о предосторожности, разведчики широкой цепью вышли на опушку, освещенную первыми лучами солнца. И увидели...

От дома осталась лишь печь со вздыбленной вверх закопченной трубой. Громадная куча обгоревших бревеп лежала на сизой подушке золы. А на месте сарая, где укрывался Потапенко, стоял седой стог сгоревшего сена, приваленный черными балками и стропилами. И все это было разворошено...

Сарай со скотом сгорел дотла, и баня на огороде тоже. Обугленными стволами чернели примыкавшие к поляне могучие сосны с опаленной хвоей, безжалостно окрашенной огнем в оранжевый цвет.

— Предал лесник! — сказал Сергей. — Предал, шкура!

— Повремени! — сдержанно ответил командир и приказал: — Осмотреть пожарище!

Двух разведчиков он послал к дороге дозорными. Остальные разбрелись по поляне.

Начали с опушки. Но, кроме пустых стреляных гильз, ничего обнаружить не удалось.

— Как после боя, — заметил Лапин.

Когда же на пепелище был найден сгоревший автомат, а через некоторое время второй, стало ясно, что тут действительно шел настоящий бой и что Потапенко сражался с немцами не один.

— Здесь погибла вся группа Самсонова! — сказал Темнов.

Сергей слушал других, не принимая участия в разговоре. Но с каждым шагом по пепелищу в нем росло убеждение, что размеры трагедии, которая здесь разыгралась, гораздо больше, чем показалось вначале.

А потом под кучей почерневшей, прибитой дождем золы на месте сгоревшего дома был найден ствол Лесниковой тулки...

В обгоревшем подвале нашли запасы картофеля. Засыпанный толстым слоем пепла, он сверху почти испекся. Разведчики накинулись на него с жадностью, и Захаров предостерег:

— Сразу много нельзя.

Он приказал отнести стоящим в охране у дороги.

Сергей с Уваровым понесли туда полное ведро. Но не дойдя до места, услышали за деревьями голоса.

Осторожно выглянули и увидели рядом с охраной еще трех человек: старика фельдшера, Серегу и Максименко.

...Разведчики слушали рассказ товарищей, и все, что произошло здесь, ясно встало перед глазами.

Когда заговорило в доме ружье лесника, а внизу, у бани, автомат Синицына и с сеновала стали стрелять Грицко с Самсоновым, Максименко крикнул старику фельдшеру и мальчишке:

— Идите, идите!

Он хотел остаться, чтобы помогать товарищам. Но Самсонов требовательно повторил свой приказ:

— Отвечаешь за них, слышишь! Веди их! Немедленно выполняйте приказ! — перешел он на официальный тон.

Не ожидавший такого оборота Максименко, чертыхаясь и злясь на старика с мальчишкой, потащил их за собой... Скатившись кубарем по лестнице с сеновала, они юркнули в заросли и побежали в глубь леса.

Парнишка всхлипывал на ходу «папа! папка!», старик фельдшер хватался за сердце, а Максименко чувствовал себя несчастным от того, что не остался вместе со всеми, — по безостановочно все бежали к болоту, к тому таинственному островку, о котором упоминал лесник и тропу к которому знал Серега. Немцы их не преследовали.

А когда достигли острова, Максименко остановился и сказал:

— Казимир Аркадьевич, вот вам пистолет и две гранаты. Может, пригодятся. Ну, вы теперь в безопасности, а я пойду туда...

— Постой, постой, — хотел что-то ответить старик, но Максименко уже бросился назад.

Он старался идти по следу, который они оставили, шагая сюда, и все-таки несколько раз попадал в трясину и был уже весь в коричневой болотной жиже, но, даже не отряхиваясь, спешил дальше. Со стороны домика лесника еще доносилась автоматная стрельба. Среди треска очередей Максименко хорошо различал короткие, глуховатые очереди наших русских автоматов.

«Экономят паши, — отметил Максименко и прибавил шагу. — Держитесь, хлопцы, держитесь», — бормотал он. И опять чуть не до пояса провалился в трясину. А когда с трудом выбрался из нее и остановился, тяжело дыша, то услышал вдруг два сильных взрыва и еще третий, глухой, не то взрыв, не то обвал — рухнул, должно быть, сарай с сеновалом.

Максименко из последних сил побежал, но уже стучалась страшная мысль: «Не успел, не успел...»

Он плохо помнит, когда и как отыскал на острове старика фельдшера и Серегу... А на следующий день, со всеми предосторожностями, думая, что немцы еще могут искать их, укрывшихся на острове, они пришли к месту боя. И увидели: нет больше дома... И ничего нет. Тлели головешки, дымилось огромное пожарище. Лежал у бани обезображенный, изуродованный труп Синицына.

Зарыли его, потом опустили в могилу и труп лесника — Кондратия Порфирьевича Костренко...

Схоронили останки Потапенко и Самсонова...

Захаров собрал вокруг себя разведчиков, начал обсуждать, что им делать дальше.

А Сергей присел на поваленное дерево к своему тезке, молча обнял его. Парнишка доверчиво прижался к Сто-гову.

— Ничего, брат, — заговорил Сергей. — Ничего... Вот кончится война, и приедешь ко мне. И к Тасе. Есть у меня Тася. А у нее пацаненок... Ну, в общем, считай — братишка твой. Федей зовут. Понял?

Он говорил и не видел, что по лицу мальчика текут слезы. Лишь когда задрожали под рукой худенькие плечи, взглянул и умолк...

Шли они рядом — Серега-болыпой и Серега-малепький. Качалось над ними высоко за верхушками сосен холодное октябрьское небо. Мягко пружинила под ногами мокрая рыжая хвоя. За спиной остался знакомый Речицкий лес.

Вместе с отрядом Казимир Аркадьевич и Серега Костренко уходили через Днепр, в Междуречье.

ОТДЫХАТЬ НЕКОГДА!

Захаров надеялся, что в Междуречье, у Арсения Фролова, отряд сделает продолжительную остановку. Людям необходимо отдохнуть, набраться сил.

Но получилось иначе.

Встреча с Арсением и с друзьями, которые ждали прихода разведчиков, была шумная. Захаров все время с тревогой думал о Романове, но оказалось: его благополучно доставили.

А дом «старосты» напоминал боевой штаб. Арсений Фролов окружил себя верными «полицаями», которых нарочно приглашал к себе почаще.

Захаров заметил, что и сам Арсений Иванович выглядит не так, как полтора месяца назад, когда впервые вышел навстречу разведчикам за околицей деревни. Был он сейчас бодрым, оживленным.

— Кручусь! — весело заявил он, когда заговорили о делах.— И «немецкий староста», и партизанский командир! Люди у меня надежные. Вот Федор...

— Какой Федор? — спросил Захаров.

— Ловко! Сами прислали ко мне и забыли? Ну, парень, которого вместе с учительницей, Варварой Михайловной, освободили.

— Так они у вас! — воскликнул Лапин. — Что же мы их не видим?

— Увидишь, увидишь, — пообещал Арсений Иванович. — Федор-то сейчас в разведке. Один Костя здесь. Пошли к нему!

Костя лежал в дальней комнате.

— Слышу голоса и ушам не верю! — воскликнул он.

Арсений Иванович оставил друзей. Уже была натоплена баня. Подобраны для разведчиков одежда и обувь. Готовился обед. Прискакал всадник из стана бригады и сообщил, что там тоже все готово. Укрыть разведчиков надолго и надежно, пока они не окрепнут, Фролов решил на бывшем колхозном стане.

К ночи и выехали на двух подводах.

А через день на рассвете прибыли из-под Гомеля разведчики с Федором.

Еще при встрече Арсений Иванович рассказал, что надоело их партизанскому отряду сидеть без дела, и, когда появился Глебов с десантниками, у Федора возникла идея устроить фейерверк над Гомельским аэродромом. Вот они и изучали там обстановку.

У Фролова в Гомеле был один знакомый. Когда-то он работал на Гомельском аэродроме механиком, знает его вдоль и поперек. С ним Глебов и Федор установили связь.

Механик передал, что в ближайшие два-три дня немцы ждут пополнение — машин на поле прибавится. Но на небольшой срок. Хорошо бы воспользоваться именно этим моментом.

— Мы так и решили, — сказал Федор. — Послезавтра налет. Теперь нас много.

— Их не трогай, — сказал Арсений Иванович. — Пусть отдыхают.

— Да какой отдых, если такое дело! — запротестовал Сергей.

Федор изложил Захарову свой план: напасть одновременно в трех местах — на бензохранилище, на бомбовый склад и, главное, на самолеты. И одновременно произве сти три взрыва.

Захаров одобрил его план, но сказал:

— Боюсь огорчить вас, товарищи, но налет совершим мы одни, наш отряд.

— А мы? — выкрикнул Федор. — Отстраняете?

— Вы свое сделали — разведали. Теперь предоставьте действовать нам. По нашему следу гитлеровцы наверняка пустят собак. Придется оставить этот район. Нам все равно уходить, вот мы и переправимся через Сож — в Гомельский лес. А вы уж оставайтесь дома.

— Что же, нам так и сидеть сложа руки? — спросил Федор.

Захаров улыбнулся:

— Дел и на вас хватит. Есть задача: нужна радиостанция. '

— Может, на аэродроме и сумеем взять? — сказал Федор. — Правда, я не видел там. Но спросим у этого дружка-механика.

— Хорошо, — согласился Захаров.

— Рано вам уходить, — сказал Арсений Иванович. — Еще не отдохнули.

Захаров и сам понимал, что было бы неплохо отдохнуть подольше, но...

— Ничего. Мы в норме. Верно, хлопцы?

Хлопцы поддержали командира.

Отряд вышел из деревни к вечеру.

Теперь уже расставались надолго. Может быть, навсегда.

Оставляли здесь Костю. Оставляли Серегу с Казимиром Аркадьевичем.

Захаров заметил, как прощались Темнов и черноглазая Надя... Тоше расставались надолго.

Захаров оглядел друзей.

Пусть их немного. Все-таки поправились за эти дпи, привели себя в божеский вид: сбрили усы, бороды, приоделись. Кто в черной телогрейке, кто в шерстяной вязанке, а кто в немецком кителе, в фуражках и шапках ушанках, в кирзовых сапогах, не новых, чаще залатанных, но добротных. **

Ничего! Кому-нибудь из них еще написано на роду вернуться сюда и встретить тех, кого оставляют. А сейчас...

Что ж поделаешь, если отдыхать некогда!

СНОВА В ГОМЕЛЬСКОМ ЛЕСУ

Он стоял такой же густой и могучий, этот сосповый бор, в котором уже находили когда-то приют и убежище десантники. Конечно, он тоже изменился за эти месяцы: не было в нем сейчас того смолисто-ароматного настоя, не было яркости красок. Оголились кусты. Побурели травы. И солнце, в просветы между тучами прорезывавшее побуревшие кроны сосен, было холодное, и сосны гудели недобро.

В ненастье все становилось серым и мокрым, ночи были промозглые, а рассветы белесые, одетые инеем. Лужи на дорогах затягивались хрупкой пленкой узорчатого льда.

У Алексея болели ноги. Застуженные, они мерзли в эту непросыхающую непогодь, и не было возможности их согреть. Вторые сутки после налета на аэродром, переправившись в ту же ночь на восточный берег Сожа, шел отряд безостановочно по Большому Гомельскому лесу...

Почти два месяца назад начали они здесь, в районе слияния Сожа с речушкой Уть, свой нелегкий путь и, может быть, шагали именно по этим местам, но было их тогда втрое больше...

Втрое... Вот уже нет и веселого повара Илюшн Громова. Словно не желая разлучаться с Романовым, остался и он в Междуречье — навсегда... И еще одного потеряли там же, на аэродроме.

Операция прошла успешно, только радиостанцию не достали. Федор довел разведчиков до места встречи с бывшим механиком. Тот действительно отлично знал местность, прилегающую к аэродрому, и умело обошел немецких зенитчиков, расположивших батарею в трехстах метрах от проволоки. Когда разделились по группам нападения и поползли к проволоке, то всем уже были известны участки, наиболее легкие для прохода.

Алексей без труда пробрался к бензохранилищу. Вынув из-за пазухи заранее приготовленные рогатки, подсунул под проволоку ограждения и проник на территорию аэродрома. А за ним уже остальные разведчики.

В большом котловане лежала огромная цистерна, тонн на пятьсот. Разведчики прикрепили к ней трехкилограммовый заряд с часовым замыкателем, присыпали землей. Отползая назад, чуть не нарвались на немцев. Постовые прошли в двух шагах. Но, к счастью, было так темно, что, притаившись, разведчики почти слились с землей.

В воздухе стоял невероятный грохот и рев моторов — один за другим спускались «хейнкели». Лучи прожекторов вдали, встречая самолеты, то вспыхивали, то гасли, делая ночь еще более непроглядной.

На месте сбора уже ждал Захаров и группа прикрытия. Захарову удалось заминировать бомбовый склад — стеллажи ящиков в котлованах.

Не было еще групп Стогова и Громова.

Расположение самолетов на земле было известно. И пути подхода к ним тоже. Но гитлеровцев около машин оказалось больше, чем в других местах.

Сергей прибежал в последнюю минуту, когда раздался первый взрыв. Заглушая ритм работающих моторов, взрывы следовали один за другим. Пламя осветило все поле аэродрома и кустарник. Взмыли в чистое небо, разрезая его голубой тесьмой, лучи прожекторов, заметались, словно испуганные. Поднялась стрельба.

А группы Громова еще не было.

— Что с пим? — заволновался Захаров, обращаясь к Сергею, как будто Стогов мог знать.

Сергей сам едва не погиб. Когда подползли к самолетам, то услышали немецкую речь. Сергей подождал, пока часовые отойдут, и, распахнув телогрейку, наложил на тлевший фитиль пеньковый шнур зажигательной трубки, разжег его, завернул в тряпицу, чтобы не было видно огня, и, осмотревшись еще раз, положил заряд на крыло «хейнкеля», как раз напротив мотора. Бросился к следующему. Короткая остановка около шасси для зажигания пенькового шнура — и снова заряд на крыле!

Но у третьего самолета стоял часовой. Словно прирос к земле.

Сергей, нервничая, залег под шасси. Надо было спешить. Шнуры, оставленные позади, горят. Скоро взрывы!

Сергей поднял голову и увидел открытый центральный люк. Недолго думая, распалил шнур и, приподнявшись, прикрываясь шасси, встал на колесо, бросил заряд внутрь самолета. Упал на землю и пополз. Он правильно рассчитал, что шум и грохот, стоящие вокруг, помешают часовому услышать стук брошенного заряда.

Но ведь мог бы тоже не успеть, не уйти вовремя, как Громов с Бондаревым.

...Бондарев приполз, истекая кровью, в последнюю се-кунду, когда Захаров уже дал команду уходить. Теряя остатки сил, сказал:

— Илюшка там... — И потерял сознание.

Его поняли.

В пути он пришел ненадолго в себя, подтвердил, что Громов убит, и опять впал в забытье. Так и умер...

Взлетели в воздух бензохранилище, бомбовый склад — ухали в ночи тяжелые взрывы, долго и страшно, словно догоняя разведчиков всюду, как бы далеко они ни уходили. И пылали самолеты, выстроенные в ряды. Висели над окрестностями осветительные ракеты.

Радовал разведчиков весь этот шумный фейерверк над фашистским аэродромом, но гибель товарищей легла тяжестью на сердце. Похоронили Бондарева на берегу Сожа, пока готовили плоты. И переплыв реку, развязав плоты на левом берегу, скрылись в Гомельском лесу.

При расставании Федор сетовал, сокрушался:

— Эх, радиостанцию-то вам не раздобыли!

— Ничего, — ответил Захаров. — Еще раздобудем. Бывайте здоровы.

...И вот уже двое суток идут десантники, удаляясь от Сожа, направляются в знакомые места, на реку Уть, туда, где находится пасека деда Михея. Ведет всех Юрист — Темнов. Конечно, чаще других бывали в гостях у Михея старшина отряда со своим помощником, веселым Илюшкой, но им сейчас уже не встретить Михея...

Пасека оказалась разрушенной. Стекла в окнах выбиты, ульи расколоты, дверь сорвана с петель, печь развалена. Всюду щебень, доски, щепа... Никаких следов жизни!

— Пошли в деревню! — решил Захаров.

Но на перекрестке просек Алексей заметил идущих навстречу им четырех вооруженных людей в гражданской одежде.

— Назад! — прошептал Алексей, отпрянув от сосны, из-за которой выглянул на дорогу.

— Кто там? — спросил Захаров.

— Черт их поймет! Может, полицаи. Оставайтесь здесь, я залягу поближе.

Осторожно раздвигая ветки, он направился в глубь леса и метрах в пяти от второй просеки лег под разлапистую сосенку.

Впереди шел пожилой мужчина в поношенном демисезонном пальто и черной кожаной фуражке. За спиной у него была винтовка. На ремне висело два патронташа. За этим мужчиной вышагивал бородатый, лохматый седобровый дед. Алексей как взглянул на него, так и ахнул: Михей!

«Арестован! — мелькнула мысль, но сейчас же пришло сомнение: — Почему же и у него винтовка?»

Следом за Михеем шли еще двое — в защитного цвета стеганках, шапках-ушанках, вооруженные полуавтоматическими винтовками. Кто они? У полицаев были бы белые повязки на рукавах. Да и одеты полицаи бывают получше. '

Алексей выдвинулся к самой просеке, чтобы убедиться, нет ли за этими четырьмя еще кого-нибудь. Потом пробрался к своим:

— Скорей!

Пройдя лесом с полкилометра, десантники опередили неизвестных с дедом Михеем и вышли им навстречу:

— Не шевелись!

Дед Михей пристально посмотрел и закричал:

— Неужто вы? Сынки, да ведь это я, дед Михей! Аль не признаете?

— Признали, папаша, признали,— сказал Алексей,— А эти-то кто?

— Да свои! — весело отозвался дед.— Партизаны здешние!

Захаров скомандовал:

— Опустить автоматы! — И протянул руку мужчине в пальто и фуражке.

Углубившись в лес, сделали привал. Дед радовался возвращению разведчиков, ведь он уже и не чаял увидеть их в живых. Вздыхая, вспоминал Илюшу Громова.

— Хороший был хлопец, душевный...

Сам он рассказывал скупо. Да, пасеку немцы разорили. Все-таки пронюхали о чем-то после казни Митьки Косого, налетели, как стая стервятников, схватили Григория, увезли с собой. Так и пропал. Говорят, замучили в гестапо. Дед чудом спасся от расправы — не было его в тот день на пасеке.

Неизвестно, что было бы и с ним, да только прошел тут слух, будто объявились партизаны где-то у линии железной дороги. Действуют в районе сожженного лесозавода... А руководит ими какой-то Степан Зыбин.

— Степан Зыбин? — воскликнул Стогов.— Так ведь это... Помните? — повернулся он к своим разведчикам.— Значит, орудуют? Живы?

— Не только живы, но еще и выросли,— ответил Михей.— Окруженцы к ним прибились. Теперь там кулачище — во! — собран. Дают жизни.

— Отлично,— обрадовался Захаров.— Так, может, они нам и с радиостанцией помогут? Мы ведь к вам сюда заглянули, чтобы и это разведать...

.— Я знаю, где можно радиостанцию заполучить,— сказал неожиданно один из партизан, до сих пор,, как и все его товарищи, молча слушавший разговор деда Михея с десантниками.— Только далековато отсюда. На Черниговщине...

Оказалось, что он в отряд Степана Зыбина пришел недавно с группой окруженцев. Так вот, когда они шли еще по Черниговщине, то заметили в одной деревне мачты радиостанций.

— А давно это было? — спросил Захаров.

—• Не очень.

— Но может, гитлеровцы уже снялись оттуда?

— Едва ли,— ответил Черных. Так звали этого партизана.— У немцев там что-то вроде походной школы или курсов...

— Провести нас туда можете?—опять спросил Захаров.

Черных кивнул.

Обсудив положение, решили не терять времени. Стогов предлагал заглянуть в отряд к Степану Зыбину, но Захаров от этого отказался. Одного из партизан он попросил вернуться в отряд с дедом Михеем и доложить там, что Черных с двумя товарищами возвратится чуть позже, когда выполнит срочное задание.

Когда обо всем договорились, Захаров сказал Черных:

— Веди.

С дедом Михеем простились, как с самым близким человеком.

— Еще встретимся, Петрович! — уверенно сказал Лапин.— Вот увидишь.

— Ладно,— сказал старик.— Ежели доживу.

— Ну, а от меня Зыбину особый привет,— сказал Сергей Стогов.— Мой кадр-то! — засмеялся он и добавил с нескрываемой гордостью: — Оправдал, выходит, доверие мужичок!

— Счастливо, Михей Петрович! — сказал Захаров и обнял старика по-сыновьи,

ДАЕШЬ РАДИОСТАНЦИЮ!

Деревня, к которой Черных привел разведчиков, была на украинской земле, на Черниговщине.

Не желая подвергать весь отряд опасности, Захаров сделал в лесу остановку, а сам вместе с Черных пробрался поближе к домикам. От одного мальчугана они узнали, что в деревне расположена большая гитлеровская часть. И действительно, видны мачты походной радиостанции.

Дальнейшее детальное изучение обстановки Николай Захаров отложил до следующего дня и вернулся в отряд.

На рассвете он разбил отряд на три группы и приказал всем внимательно следить за деревней в разных концах.

Однако и этот день не принес никакой ясности. Захаров сказал:

— Придется идти в деревню.

— Я пойду,— предложил Сергей.

— Ия,— добавил Алексей.

— Хорошо,— согласился Захаров.— Только появитесь на улице порознь, тоже с разных ее концов. Будете играть роль возвращающихся из эвакуации.

— Есть! — ответил Алексей.

Босой, в рваной фуфайке и залатанных брюках, в серой кепчонке и, конечно, без всякого оружия, Алексей рано утром вышел из леса у восточной окраины, там, где деревья подступали к домам почти вплотную.

Туман спеленал деревню тишиной. Даже не брехали собаки. Молчали и петухи. И тех и других давно извели гитлеровцы.

С опушки леса, даже через оголенные сады, ялохо просматривались улочки. Они были пустынными. Жители изредка появлялись во дворах и снова скрывались. Немцев нигде не было видно.

Алексей медленно направился по узенькой ниточке-тропке между побуревшими зарослями чертополоха, потом вдоль плетня по тихому переулку.

Вдруг за углом послышалась немецкая речь. По улице, пересекающей проулок, шли гитлеровцы. Алексей остановился. Идти ли дальше? Колебание тоже опасно.

Он еще стоял, когда почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. Повернулся и увидел за плетнем в огороде сгорбленную старушку. Старушка в длинной черной юбке, в платке, наброшенном на плечи, манила:

— Сюда!

Недолго думая, он заскочил в калитку и оказался в сенях дома. Прикрывая дверь, старуха огляделась.

Немецкая речь прозвучала рядом и затихла.

— Из плену? — шепнула старуха.

Алексей кивнул.

— Ишь ведь — и босой. Ноженьки как у гусака. Не лето поди.

— У вас тут много этих? — спросил Алексей, кивая в сторону немцев.

— Хватает,— вздохнула старуха не то горестно, не то безнадежно.— Все дома в центре заняты. Хозяев в хлевы повыгнали.

— А что это там вроде мачты какие-то? — спросил Алексей.

— Есть. В школьном саду поставили. Прямо па колесах.

— Этр туда идти?

— Туда, потом влево. Да ты, сынок, что — в уме ли? К ним лезешь! Лучше сторонкой обойди, от греха подальше.

— Спасибо, бабушка, вам за совет и за все. Пойду я.

— Ну смотри.— Она выглянула из калитки и выпустила Алексея, проводив его недоуменным взглядом: не понимала и не одобряла его решения идти прямо к фрицам.

Чутко улавливая малейшие звуки, охватывая взглядом всю улицу, Алексей старался угадать, с какой стороны может прийти опасность.

И едва пересек улицу, как лицом к лицу столкнулся с двумя солдатами. Подумал еще: «Свернуть?» Но было поздно. И пошел напрямик...

Он уже обходил гитлеровцев, когда услышал окрик:

— Хальт! Ком!

Алексей подошел.

— Кто ты есть? Командир? Комиссар? — стал допытываться один из солдат и приподнял на голове Алексея кепчонку, проверяя прическу.— Комиссар, я, я?

— Да нет. Эвакуированный. Домой иду. Туда,— показал Алексей на запад.— Домой.

— Гы-гы-гы! — обрадовался немец. — Эвакуир? Нах хаузе? К мамке?

— Мамка, мамка,— подтвердил Алексей.

— Яволь!

Немец повернулся и что-то сказал другому, тот подскочил и обыскал Алексея. Потом грубо толкнул.

Алексей, оступившись, упал в канаву. Немцы захохотали и, довольные, пошли не оглядываясь.

Алексей поднялся, отряхиваясь. Потом быстро свернул за угол. И тут опять столкнулся с гитлеровцем! Это был уже-офицер. Алексей не успел уступить ему дорогу и почти задел плечом.

— Швайн рус! — закричал офицер, и хлесткий удар по щеке ослепил Алексея, заставил отшатнуться к плетню.

Немец ударил еще раз.

Сжав зубы, Алексей молчал. Это упрямое молчание распалило фашиста. Он стал хлестать сильнее:

— Швайн, швайн!

«Гад, гад! — думал Алексей.— Попался бы ты мйё не сейчас, когда не имею права тебя тронут!,! Получил бы сполна и без оружия. А сейчас терпи, Алешка, терпи!»

Но когда немец зашагал наконец дальше, Алексей, глядя ему в спину, невольно стиснул кулаки и рванулся следом, но услышал женский крик:

— Опомнись!

У калитки появилась простоволосая женщина. Она глядела на Алексея жалостливо. И подтолкнула во двор.

Он вошел пошатываясь, плохо соображая, зачем идет сюда, а едва оказался в доме, сел на скамейку и обхватил голову руками.

Женщина стояла у порога.

Тикали в простенке ходики. Сухо шелестела во дворе пожелтелой листвой старая груша.

— Пройдет это, пройдет,— сказала едва слышно женщина.

Алексей ничего не ответил. Было стыдно перед незнакомой женщиной, которой он не мог объяснить, почему терпел унижение. Стерпел и смирился, как трус. Как трус, из тех, что готовы вынести все, лишь бы сохранить свою жизнь. Но ведь нельзя объяснить этой женщине, что его жизнь не принадлежала сейчас ему одному.

Он встал.

Куда вы? — спросила женщина.— Все равно не пройдете здесь.

Алексей не послушался.

Но когда оказался на улице, то опять встретил немцев и решил вернуться назад...

На окраине он отыскал старушку, которая еще возилась на огороде, и до темноты просидел у нее. Выбраться нз деревни засветло тоже не смог.

В расположение лагеря пришел поздно,‘расстроенный: ничего не узнал.

А Сергея еще не было, и Захаров уже нервничал: что с ним?

Стогов явился только к вечеру следующего дня.

— Давайте, братцы, есть! — потребовал он сразу, еще не поздоровавшись.

— Где был? — накинулись на него.

Сергей усмехнулся:

— Сидел, как домовой, на чердаке. Ох, скажу я вам, и НП! Как на ладони все видно. В школьном саду — связисты. Две радиостанции на машинах. И еще две палатки. В палатках на ночь складывают ранцевые радиостанции. У связистов пополнение — обучают новичков.

Оказалось, что вариантов налета, пока сидел на чердаке, он перебрал уйму. И остановился на одном, с его точки зрения, самом простом. Для этого ему нужно еще двух человек. Остальные останутся в группах прикрытия.

— Считайте, радиостанция наша! — закончил Стогов.

— Погоди, не шуми,— сказал Захаров.— Сейчас разберемся. Лапин! Блинов! Ко мне!

К часу ночи разведчики были у деревни. Стогов е Лапиным и Блиновым притаились около заброшенного дома с выбитыми рамами.

— Там я и сидел,— объяснил Сергеи.— До палаток метров двести. Выдюжишь?

Вопрос был обращен к радисту: Блинова еще мучила рана. Далеко идти он не мог. Но и не взять радиста было нельзя: кто лучше всех разбирается в немецких аппаратах? «А то прихватят что-нибудь не то»,— сказал он сам, когда Захаров распределял людей по группам.

Прижимаясь к плетню, разведчики дошли до школьного сада, где сквозь поредевшую листву фруктовых деревьев чернели на колесах два высоких автофургона. В одном из них через оконце пробивался слабый свет.

— Работают,— прошептал Сергей.— А вон, видите?

Правее что-то смутно белело. Два пятна.

— Там?

— Да. Палатки...

>— Поползли!

У палаток часовой. Разведчики замерли.

Алексей увидел, что в проходе между палатками очень темно. Значит, убрать часового лучше всего там.

Выждав, когда гитлеровец направился в ту сторону, Алексей пополз за ним...

Сергей и Блинов юркнули в ближайшую палатку. Фонариками пользоваться нельзя. А в кромешной темноте — попробуй разбери! И внутри палатки что-то с грохотом упало.

Сразу распахнулась дверь одной из радиостанций-машин. По саду расстелилась полоса электрического света. Гитлеровец, выглянувший из освещенной двери, закричал в темноту:

— Курт!

«Подымет тревогу, — подумал Алексей. — Придется убирать и этого, если сообразит идти в палатку».

Гитлеровец начал спускаться с машины. Алексей приготовился к прыжку. Но в тот миг, когда он уже собирался броситься на этого фашиста, в дверях радиостанции появился второй солдат с карабином. Алексею не оставалось ничего другого, как выхватить пистолет и, почти не целясь, выстрелить два раза: в того и в другого.

Выронив карабин, солдат кулем вывалился из фургона.

Из палатки выбежали Сергей и Блинов. Сергей держал ранец.

— Скорей! — крикнул он.

Немцы всполошились. Захлопали выстрелы. Поднялся разноголосый гам. Алексей нащупал за поясом гранату и метнул ее в открытую дверь радиостанции. Потом бросился за уходящими товарищами.

Стреляли уже везде, по всему селу. И справа, и слева.

Только бы успеть проскочить улицу.

Вот и дом, где сидел Сергей. Улица.

Но на углу, где стояла группа прикрытия Глебова, шел настоящий бой. Видимо, отрезая разведчикам путь к лесу, гитлеровцы налетели на засаду.

— Сюда! — услышал Алексей и, не столько видя в темноте Сергея, сколько угадывая, куда надо бежать, бросился в боковой переулок.

Над школьным садом полыхало пламя. Горела радиостанция. Двигались длинные тени, доносилась отрывистая команда.

Стрельба сзади, на углу, где вела бой группа Глебова, не прекращалась. В ход там пошли гранаты.

«Почему не отходят?» — забеспокоился Алексей.

Перед ним возник Захаров:

— Что там?

— Не знаю.

— Выручать! — скомандовал Захаров.

Но они не успели пробежать и двух шагов, как из черноты ночи донеслись торопливые шаги — кто-то бежал навстречу. И не один.

— Глебов?

— Мы...

Голос слабый, срывающийся. Выросли три фигуры.

— А остальные?

— Нет их,— глухо ответил Глебов. И упал.

— Юрка! — кинулся к нему Темнов.

— Тоже ранен,— объяснил Черных. Он сам еле держался на ногах.

Захаров приказал:

— Отходить!

Стрельба подкатилась к самому лесу. Осветительные

ракеты вспыхивали и гасли на опушке, озаряя глубину леса зыбким отблеском, в котором словно танцевали, перемешиваясь, сизо-фиолетовые сосны и их длинные черные тени.

— Сюда не полезут,— сказал Захаров, когда пробежали с полкилометра.— По крайней мере, хоть до утра.

Еще через полкилометра он устроил привал. Перевязали Глебова. Тяжело ранен... А трое убиты... Сразу трое!

Дорого же заплачено за то, чтобы в эфире снова зазвучали позывные «Ландыш».

И застучал ключ. Полетела на Большую землю радиограмма. Отряд десантников докладывал, что готов выполнить очередное задание...

Ответ пришел сразу же. И в нем был приказ: идти на московско-киевский тракт. Немцы подтягивают по нему свои части к Москве. И еще было приказано: беречь людей!

Беречь! Захаров воспринял это как укор себе. Так когда-то сказал Васильев Стогову. И вот теперь говорят ему, Захарову.

Алексей увидел, что командир отошел в сторону и долго стоял спиной ко всем. Алексей приблизился к нему.

— Слушай, Николай... Ты ни в чем не виноват...

— Да,— сказал Захаров.— Но нас осталось восемь...

— Девять,— поправил Алексей.

— Восемь,— повторил Захаров.— Глебов не в счет. Придется его отправить.

— Куда?

— Назад, с Черных. В отряд к Степану Зыбину.

ОТКРЫТИЕ ТОРГОВОГО ДОМА НЕ СОСТОЯЛОСЬ

Не впервые оставляли разведчики раненого в тылу врага.

Но никогда до сих пор не воспринимал Андрей Темнов это так болезненно, как сейчас, когда Черных и его товарищи подняли носилки, сплетенные из веток, и понесли Юру Глебова.

Что-то теперь будет с ним? Удастся ли доставить его благополучно к Михею, к Зыбину? Увидятся ли они когда-нибудь? Растаял отряд... За командиром Захаровым шагают только семеро...

Негусто...

Может, поэтому и тяжко Андрею.

А ноябрьское небо грозится снегом. Тучи цепляются за верхушки раздетых деревьев, теряя рваные клочья. Может, и не тучи это, а туман. Но такой плотный, что из пего на пожухлую траву тяжело падают крупные капли. Все вокруг глухо — как в вате. Лишь к полудню сквозь вязкую пелену пробивается солнце. Лес оживает, пронизанный слабым серебристо-молочным светом. Капли росы на уцелевших листьях кажутся лунными брызгами. Пахнет прелью...

Позади остались полесские болота, глухоманные белорусские пущи. На Черниговщине все реже лесные массивы, чаще открытые места.

Четвертые сутки ведут разведчики наблюдение за движением немцев по московско-киевскому тракту. Каждую ночь выходит теперь в эфир «Ландыш». Сделаны дополнительные сеансы, потому что каждое слово разведчиков отсюда сейчас особенно ценно.

Враг подбирается к Москве. Нескончаемым потоком движутся по тракту войска. Пехота и танки. Обозы и мо-томехчасти. И снова пехота.

Сергей Стогов и Максименко взяли «языка». Толстый фельдфебель оказался танкистом, почему-то затесавшимся в пехотный обоз. Его танковая дивизия направлена сюда из Франции. Со всей Европы стягивает Гитлер силы к Москве...

После каждого радиосеанса Захаров заставляет менять место. Уходили на несколько километров вдоль тракта, не очень отдаляясь от него, чтобы с приходом дня снова вести наблюдение за немецкими колоннами.

С большими предосторожностями грелись ночами у скромного костра. Но уже и огонь не спасал от холода.

Мало оставалось и продуктов. Дерзнули прощупать обоз, но ничего не добыли.

Андрей услышал разговор командира с Сергеем Стоговым.

— Надо заглянуть в ближайшую деревню,— сказал Захаров.

— Давай мы с Юристом,— предложил Сергей.

— Хорошо.

— Эх, Николай! — вздохнул Стогов.— Отметить бы Октябрьскую.

— Отметим, — с полной серьезностью сказал Захаров.— Так отметим, что немчура надолго запомнит.

Замысел командира все поняли, а Сергей подхватил:

— Вот, вот, а после боевого дела и тост провозгласим!

— Хорошо, провозгласим и тост,— согласился Захаров.— Было бы чем.

— Будет! — пообещал Сергей.— Верно, Юрист?

Темнов, конечно, поддержал старшего сержанта.

Вечером, дождавшись сумерек, оставив командира с

остальными разведчиками в лесу, Темнов и Сергей подошли к окраине большой деревни. Облюбовав крайнюю хатку, спрятавшуюся в зарослях хмеля, и выждав момент, когда на улице никого не было, разведчики перемахнули через плетень и по огороду пробежали к крылечку под дырявым навесом.

О невзрачные окраинные домики и хатки! Андрей только недавно заметил, как стоят они, будто опоздавшие при раздаче лучших мест, бочком приткнувшись у самого леса... Тут часто и не поймешь — то ли улица еще тянется, то ли началась лесная поляна, заросшая травой и цветами и даже пахучей земляникой под березками, выскочившими навстречу людям из лесного своего хоровода. Никогда раньше Андрей не обращал внимания на окраины, а, как многие, спешил в яркий центр, шумящий многолюдьем и гордый своей какой ни есть архитектурной картинностью: старой ли церковкой, новой ли школой, недостроенным ли Дворцом культуры с тяжелыми, как слоновые ноги, колоннами. Да и сейчас, войди Андрей в населенный пункт победителем, не задержался бы на его зеленых окраинах, а махнул бы прямо в центр!

И только трудная жизнь разведчика за эти беспокойные месяцы заставила его по достоинству оценить скромные окраинные домики. Сколько раз в глухую полпочь-заполночь стучала чья-нибудь осторожная рука в их дребезжащие стекла! Сколько хороших хлопцев, до поры до времени не желающих маячить по центру, принимали и укрывали от опасных вражеских глаз эти простые беленые стены!

...Дзек-дзек-дзек.

— Кто там? — старческий голос.

— Откройте, дедусь! '

Внутри долго не отзывались, но, прижавшись к стене, Андрей слышал, что в хате кто-то возится, кряхтя и покашливая. Наконец дверь открылась, и через порог на крыльцо безбоязненно ступил старик — хлипкий, сгорбленный, в шапке и потрепанной шубейке внакидку. Из-под шубейки белели исподники.

— Кого надо?

— Пустите погреться.

Старик бросил недоверчивый взгляд на Стогова, потом на Андрея и, ни слова не говоря, повел за собой.

В хате было голо — окна без занавесок, стол непокрытый. Тускло поблескивала на нем тарелка. Бедновато жил хозяин.

Ои ждал, пока гости усядутся на скамейку под окошком, и молчал. Стогов спросил:

— Немцы в деревне есть?

— А вы кто будете? — в свою очередь спросил старик и опять настороженно замолчал.

— Я спрашиваю: есть немцы или нет? — настойчиво повторил Стогов.

Старик покосился:

— Ну, нету, нету...

— А полицаи?

— И этих пока не видели. Безвластие,— зло усмехнулся старик и тоже настойчиво спросил: — А вы-то кто же, путешественники?

— Мы-то известно кто,— уже веселым тоном ответил Сергей,—Не первые поди такие мимо вас. К фронту идем.

— Ишь ты, к фронту! — вдруг рассвирепел старик.— Больно медленно топаете!

— Как это медленно?

— А очень просто. С отсидочкой. Даже форму военную променяли на тряпки, прости господи! — сплюнул он.

Веселость с Сергея как рукой сняло.

— Да вы что, дедусь?

— А то самое! За помощью к нам лезете, а от супостатов защищать вас нема! К фронту топаете, а сами норовите в теплых закутках подольше задержаться, вояки называется...

— Хватит тебе! — неожиданно раздался с печки женский голос.— Опять раскипелся, старый. Язык придержи!

Темпов и Стогов с удивлением посмотрели туда, откуда пришло к ним неожиданное заступничество. С печки слезала маленькая и скрюченная, под стать своему мужу, хозяйка.

Старик сердито засопел:

— В своей хате и правды не скажи!

— А кому она нужна, твоя правда? Они голодные поди!

— Не откажемся,— робко заметил Сергей.

Но старик разошелся:

— А вот не будет им ничего! Не будет! Форму армейскую поскидывали, оружие побросали, присягу забыли, а я их — корми? На той неделе один приходил: так в гимнастерке, знаков отличия не снял — вот это парубок! А вы?

Тогда Сергей сказал:

— Да не сердитесь, дедусь! Не стану про все говорить, но поверьте: мы тоже присяге не изменили и оружия не побросали; что форма на нас такая — так это в лесу поободрались маленько, а в общем-то все как полагается, поняли?

Старуха захлопотала у стола, ворча:

— Вечно так, лысый, не расспросит ничего, не вызнает, а кричит.

— Ладно,— отмахнулся старик.— Васька Пырей тоже баланду травил, как заявился поначалу. А теперь и скрываться перестал, вражина!

— Кто такой? — спросил Сергей.

— Да тут по соседству, у Анютки беспутной примаком притулился. Тоже говорил: к фронту, дескать, надо. А побыл, понравилось у бабьего подола. Морду наедает, дело разворачивает.

— Какое дело?

— Торговое. Иду это я сегодня,— уже миролюбиво повернулся старик к своей жене,— мимо сельпа, значит, а в окне Анютка стекла моет. «Дядечка Кузьма,— кричит,— приходите через два денечка товар куповать!» Тьфу ты, прости господи! Васька-то ее в управление к большому начальнику ездил и бумажку привез на торговлю. Будто даже сельмаг им наш в полное владение передают.

— Купцами будут? — спросил Темнов,

— Как хочешь понимай,

— Старые они?

— Ваших лет.

— А мы вот поговорим с этим вашим Пыреем! — пообещал Стогов.

— Поговорите, поговорите,— закивал старик.— Только с ним не говорить надо, а прямо на сук.

— Так уж сразу на сук! — возразил Темнов.— Надо же узнать сначала. Может, ошибся человек. Где он живет? Я схожу.

— Один?

— Одному лучше, — подтвердил старик. — Сумления меньше. Иди, сынок. Как раз он один дома. Анютка-то в магазине.

Стогов не стал отговаривать, только условился о некоторых деталях, в случае если потребуется поддержка.

Дом Васьки Пырея был на этой же улице. Андрей постучался. Дверь открыл хозяин — молодой, чисто выбритый, красивый парень в синем костюме. Он насмешливыми глазами окинул фигуру Андрея и не пригласил войти. Сам стоял в трех Шагах, спиной к двери, которая вела в горницу. Андрею был виден один угол с неизменным густолиственным фикусом в кадушке.

— Издалека, видать, шлепаешь,— заметил парень.

— Издалека,— согласился Андрей.

— А куда? К фронту поди рвешься?

Андрей замялся. Он сделал вид, что не очень хочет говорить правду: не перед каждым же встречным раскрываться. И парень поймался на эту удочку, сразу оживился, угадав в Андрее похожего на себя:

— Не хочешь к фронту, верно?

— Верно...

— Ну и факт — все одно конец! Вот Москву заберут эти на днях. Мне тут комендант говорил. А жизнь идет... И куда же ты?

— Домой. Под Гомель,— опять солгал Андрей.— Междуречье — слышал? За Сожем такая деревенька есть. Еще Арсений Фролов у нас в председателях был. Не знаешь?

— Нет. Я из-под Нежина. Да вот здесь подзадержался неплохо.— Парень самодовольно засмеялся, но спохватился.— Что же стоим? Проходи, не бойся. Зазнобы моей дома нет, делом занята, да и я только что работнул тут,— показал он на вывеску, стоявшую в комнате у кровати.

На железном листе, покрытом белилами, зеленели большие тощие буквы: «Бакалея Пыреевых».

— Мазней зарабатываешь? — будто мимоходом поинтересовался Андрей.

Парень опять рассмеялся:

— Подымай выше! — И видя, что гость недоумевает, торжественно объяснил: — Пыреев-то — это я!

— Да ну? — прикинулся удивленным Андрей.— Купцом заделываешься?

— А что теряться? — ответил примак.— Новая власть, она самостоятельных привечает. Мне уже справочку выдали!

Он выскочил на кухню и вернулся, неся тарелки с хлебом и солеными огурцами. Из-под руки выглядывала бутылка с мутной жидкостью.

— Садись! Вроде праздника у меня сегодня, бумажку-то обмыть нужно. С Нюркой хотели, да что-то долго чистоту в нашем торговом доме наводит! — опять засмеялся он и разлил самогон.— Пей! За процветание дела Пы-реевых!

Он чокнулся и выпил до дна. Андрей отпил немного.

— Э-э-э, да ты, я вижу, питок неважнецкий! — отметил примак, хрустя огурцом.— Эх, вот развернем с Нюркой дельце! — начал он мечтательно.

— А если наши придут?

— Не придут! — уверенно замотал головой новоявленный купчик.— Сила у германцев, видал, какая?

— А то, что под германцем жить будешь,— это тебе ничего? — спросил Андрей,— Чужие сапоги родную землю топчут, а тебе ничего?

— А ты меня не агитируй! — заорал вдруг парень.— Я этой агитацией вот как сыт! — Он снова налил себе стакан, выпил и продолжал: — И плевать я хотел на все! Понял? Плевать! Тут дело вернейшее: продал — и вся твоя прибыль. А разные там слова красивые — «земля», „«власть», «патриот»! Что в них толку? Ни пожрать, ни выпить! И не агитируй, если другом быть хочешь, не комиссарь тут передо мной, понял? — стукнул он кулаком по столу.

Андрей встал:

— А ты не шуми! Тоже мне герой нашелся!

— Может, ты и вправду комиссар, а? Так я живо тебя куда надо доставлю. Из-за вас и спокоя нет, немцев дразните, ни себе, ни людям жизни не даете, понял?

Возникло острое желание ответить этому предателю так, как он заслуживает: выхватить пистолет, и дело с концом!

Но парень, гримасничая и кривляясь, подбежал к вывеске своего магазина и, тыча в нее пальцем, продолжал:

— Советская власть! Октябрьская революция! А я вот послезавтра, в день седьмого ноября, эту самую штучку повешу над дверями своего магазина — и милости просим, люди добрые, покупайте, что желаете! Вот тебе и Советская власть, вот тебе и праздничек пролетарской революции, понял?

— Понял, кореш! — весело ответил Андрей и впервые поднял стакан,— Выпьем!

У него появилась дерзкая мысль расправиться с предателем по-иному. Снова усевшись за стол, он сказал:

— Понравилось мне у тебя! Хочу и я остаться.

— А давай! — обрадовался парень.— Давай, баб хватит, да ты и на рожу ничего, как умоешься! Насчет работы сообразим. Послушай! — вдруг осенило его.— Грамотный? Так валяй ко мне! Мне же сальды-бульды сводить надо, вот и подсчитывай!

— Я не против, только вот...

— Все, все! Платить буду как надо!

— Да не про это я.

— А про что?

— Не один я тут сейчас. Кореш со мной. Вдвоем домой пробираемся, он из соседнего села.

— А где же он? — завертел носом примак, словно принюхиваясь.

— Да в лесу. Побоялся в деревню идти. Посоветоваться мне надо с ним. Двоих-то не возьмешь?

— Двоих — нет. Но мы и ему работенку подыщем. Полицаем устроим, не то в жандармерию — вакансий много, понял?

— Понял, понял. Так я поговорю с ним.— Андрей поднялся из-за стола.

— Веди его прямо сюда!

— Ладно.

— Нет, постой! — Примак соображал.— Почему он сам-то не пришел?

— Говорю тебе, побоялся в село зайти. В форме он, ну, в военной еще. Вот если б одежонку ему. Ну, хоть рубашку да портки.

Парень бросил взгляд за дверь, на вешалку.

— А что? Бери!

Но протягивая Андрею старые брюки и рубашку, словно заколебался — видно, жалко стало. Все-таки дал, но предупредил:

— Отдашь потом.

— Какой разговор, конечно! — заверил Темнов и направился к двери.

— Постой! — Примак рванулся следом. — Я тоже пойду.

Не выдержала барахольная душа! Испугался, что унесет служивый безвозвратно его тряпье. Ну что же, тем лучше! Андрей и без такого оборота событий выполнил бы свой план: привел сюда разведчиков. Но если этот тип сам лезет в руки — не отказываться же!

— Пошли!

До леса парню дойти уже не пришлось. В черноте ненастной ночи метнулась навстречу фигура. Стогов караулил, опасаясь за Андрея. Парень, видно, почувствовал неладное, рванулся в сторону, но было поздно... Связанного, с кляпом во рту, доставили его в лес, к Захарову,

В пустынном доме Нюрки еще не было. Забрали вывеску. Потом, выждав до полуночи, пробрались вместе с пленным к центру, к магазину. И через полчаса висел над дверью своего «торгового дома» неудавшийся купец. Рядом с ним качалась, поскрипывая, вывеска...

— Дурную траву с поля вон! — сказал лысый старик, когда разведчики зашли к нему на прощание.— Нюрку бы еще проучить не мешало.

— Заглянем и к ней,— пообещал Захаров.— Пусть хоть узнает, кто с ее «купцом» расправился. А то подумает на местных да немцев на деревню наведет.

...К утру разведчики были далеко.

Темнов снова шагал за прихрамывающим радистом Блиновым и глядел под ноги, на мокрую землю, а в ушах у него все звучал стариковский голос:

— Дурную траву с поля вон!

В ЧЕСТЬ ПРАЗДНИКА

За четыре дня до седьмого ноября Алексей Лапин вместе с Максименко, Шиловым и Уваровым был послан Захаровым в разведку: выяснить насчет продуктов.

Они вернулись через двое суток, довольные и загадочно улыбающиеся.

— Так вот,— сказал Алексей.— Послезавтра праздник. Неужели не отметим?

— А у тебя есть план? — спросил Стогов.

— Есть,— ответил Алексей и скомандовал Уварову: — А ну, товарищ сержант, покажи!

Уваров развязал вещмешок и вынул красный сверток. Когда он развернул его, то оказалось, что это большой кусок кумача, правда чуточку полинявшего, с оторванными ветром кромками.

— Откуда? — удивился Стогов.

— Подфартило... Набрели на заброшенную колхозную ферму, переночевали на чердаке, а в завале досок нашли этот флаг...

— Ну так как? — Высоко подняв над головой красную материю, Лапин обвел торжествующим взглядом: товарищей.— Принимается или нет план устроить фрицам сюрприз?

— Вопрос — где? — спросил Захаров, давая этим понять, что план Лапина он принимает.

— Уточнено и это! — ответил Алексей.— Километрах в десяти отсюда мы видели в одной деревне пожарную каланчу. И еще заводскую трубу.

— Какой же завод в деревне?

— Это большое село. И в нем механические мастерские. Но они на окраине.

— Лучше повесить в центре, на каланче,— сказал Стогов.— А подходы заминировать! Немцы сунутся и — трам-тра-ра-рам!

— Взрывчатки нет,— ответил Захаров.

— Поищем и взрывчатку,—проговорил, улыбаясь, Алексей и снова скомандовал: — А ну, Максименко, доложи!

— Да вы что? — удивился командир.— Все предусмотрели?

— Недаром же он «главный генштабист»! —вспомнил Стогов.

— Нет, со взрывчаткой у нас получилось случайно,— признался Максименко.— Еще до флага. Тут неподалеку наши части, отступая, поле заминировали. Об этом мы от пацанов узнали. И с собой пять мин принесли — посмотреть, не пригодятся ли. Если потребуется, можно и остальные забрать. Шилов, давай сюда.

Шилов выложил мины.

— Порядок!—обрадовался Сергей.— Значит, лезу на каланчу!

Никто не возражал против того, чтобы флаг вывесил именно он. В конце концов, у него, единственного из отряда, не было ни одного ранения, а это немаловажное обстоятельство, если учитывать, сколько сил потребует карабканье куда-то вверх с флагом.

Но лезть ему пришлось все-таки не на каланчу, а на заводскую трубу. Жизнь опять подсказала лучший вариант.

Первая же предварительная разведка принесла сногсшибательные сведения: оказывается, во дворе механических мастерских стоят на ремонте немецкие танки. Там же работает небольшая электростанция-движок. Есть еще котельная. Словом, Захаров решил убить сразу двух зайцев: нанести удар по ремонтному предприятию немцев и вывесить флаг.

— А триста метров расстояния от центра для такого населенного пункта пустяки,— рассудил он.— Флаг все равно увидят все.

Поздно ночью вместе с Сергеем Стоговым и Шиловым он проник на заводской двор. Перелезли через деревянный забор со стороны пустыря и очутились на участке, сплошь заваленном щебнем, железом и горами старых ящиков.

Высокая кирпичная труба была рядом. Она возвышалась, как на постаменте, на широком бетонном фундаменте метрах в шести от приземистого здания котельной со слепыми глазницами забитых фанерой окон. Верхушка трубы терялась среди бусинок мокрых звезд. Сильными порывами налетал ветер, сбрасывая на разведчиков холодные капли с чистого пеба. И казалось — брызжутся звезды.

Прислушиваясь, разведчики подползли вплотную к трубе. Напрягая зрение, отыскали металлические скобы.

— Вот они! — прошептал Сергей.

Значит, залезть на трубу можно. А как заминировать подходы к ней? Везде бетон.

— Натаскаем ящиков из тех стеллажей, — сказал Шилов.— В них запрячем мины.

Осторожпо прижимаясь к стенке котельной, Захаров добрался до ее фасада. И увидел... черневшие ровными рядами танки! Безмолвное кладбище покалеченных, без гусениц или уже обновленных машин... В затишье между налетами ветра гулко цокали по асфальтовой дорожке кованые сапоги часового. Захаров прикинул, как удобнее брать часового, где лучше заложить мины, чтобы поэффектнее прозвучал взрыв. Потом вернулся к Стогову с Шиловым, ожидавшим у стены в завале щебня.

Когда на рассвете вернулась группа, посланная с Лапиным за противотанковыми минами, все обрадовались: задуманное предприятие обещало быть интересным!

Днем почти никто не спал. Разве уснешь в минуты ожидания такого дела, да еще в такой день! В деловой подготовке прошло шестое ноября. Задолго до вечерних сумерек с двумя противотанковыми минами в каждом вещмешке и с одной в руках разведчики приблизились по березовому околку к ограде завода. Когда стемнело, перелезли через забор и редкой цепочкой, один за другим проникли на замусоренную территорию заднего двора.

Пока Захаров с Лапиным выставляли группу прикрытия, Сергей проверил на себе страховочный пояс. Сначала он хотел лезть без всякой страховки. Цирк, что ли,— цеплять на себя, как девчонка под куполом, проволоку! Обойдется старший сержант Стогов без подобных игрушечек! Так он и заявил Захарову. Но командир рассердился, заикаясь так, как с ним еще никогда не бывало. Он кричал, что не допустит мальчишеских фокусов. И если старший сержант Стогов не желает подчиняться, он отстранит его от выполнения задания и другому.

— Ладно, успокойся,— замахал руками Сергей. Он уже и не рад был, что затеял этот разговор.

Но когда изготовлял днем пояс из трофейного немецкого кабеля и даже сейчас, когда уже обвязывал им себя, е еще не очень понимал, зачем это нужно. Обошелся бы...

Захаров подбеятл, спросил:

— Готово? — и дал команду:—Лезь! Хлопнул Сергея по плечу, словно напутствуя, и сам подсадил, помогая дотянуться до первых скоб. Медленно, стараясь плотнее прижиматься к трубе, Сергей полез. Земля отодвинулась, и все, что было на пей, вмиг утонуло в черной холодной пропасти. В ушах засвистел ветер. На высоте он был жгучим, безжалостным и налетал неожиданно с разных сторон, то придавливая Сергея к трубе, то норовя оторвать от нее. Дважды у Сергея сорвалась со скобы нога. Выручили руки и... страховочный пояс, тот самый, из-за которого так разволновался командир. Сергей невольно подумал, что командир опять оказался прав. И был ему благодарен. Ведь не удержался бы...

Правда, перевязывать пояс приходилось на каждом метре. Но наконец добрался до самого верха и, закрепившись на последней скобе, потянулся к шпилю-громоотводу. Он думал прикрепить древко к этому шпилю. До сих пор длинное березовое древко с намотанным на него полотнищем болталось привязанным к ремню. Но шпиль-громоотвод достать не сумел — не дотянулся. Что же делать? За трубу тоже не привяжешь — не обхватишь. Вот так история! Сам напросился, а теперь — хоть спускайся ни с чем! От этой мысли даже вспотел. И тут же сразу ощутил холод. Железо скобы обожгло ладони.

Вот же выход! Ну как не сообразил с]}&зу? Подтянув древко, размотал полотнище. Флаг ночью казался темно-коричневым. Он забился на ветру трепетно, вырываясь. Сергей с силой всадил конец палки в скобу, протащил ее до своих ног. В трех местах прикрепил кабелем. Проверил, прочно ли. Флаг хлопал, словно постреливая.

...Когда обессиленный Сергей с изодранными до крови ладонями спустился на руки товарищей, у основания трубы уже были навалены кучи пустых ящиков. А в них заложены мины. Обнаружив на трубе флаг, гитлеровцы, несомненно, рванутся его снимать. Но как только встанут на какой-нибудь из ящиков, сработает нажимная мина. Начнут разбирать завал и растаскивать ящики — выдернут чеку и родят новые взрывы. Все это поубавит у них прыти!..

Захаров взглянул на часы: пора! И прокричал по-пе-тушиному — подал сигнал тем, кто затаился у танков. Сейчас там Максименко и Уваров снимут часового...

Через некоторое время раздался лай собаки: часовой снят! Захаров и остальные разведчики прошмыгнули к машинам.

Вот и сигнал общего отхода. Захаров ждал около забора:

— Все здесь?

— Все.

Когда перескакивали через забор, раздался первый взрыв. За ним второй и третий. Настоящая канонада началась за спиной, будоража тьму ночи, поднимая тревогу и панику в стане гитлеровцев. Послышались выстрелы, крики.

Разведчики перешли по грудь в воде речушку с заболоченными берегами, достигли кустарника. Багровое зарево стояло над окраиной деревни, над территорией завода. Одиннадцать машин подорвано, а сколько еще сгорит в этом неистовом пожаре?

И в отсветах его, словно зажженный в поднебесье, трепетал, развеваясь на ветру, непобедимый кумачовый флаг!

ПРОРЫВ С БОЕМ

Кончилась карта.

Это давно стояло перед Захаровым как тревожный сигнал. Предстояло идти вслепую. Путь же к линии фронта с каждым километром становился опаснее. Немцев вокруг больше, внимание их к посторонним острее.

При разведке на тракте, беря «языков», охотились за офицерами. Но карты раздобыть не удалось.

И случилось это на третьи сутки после праздника, к вечеру.

Шли по лесу. За оголенными верхушками могучих дубов синело бездонное небо с изморозью легких облаков. Все вокруг сковано холодом. Поникшая трава присыпалась морозной пылью. В полной тишине мертвого леса лишь изредка раздавался легкий хруст — ломались под ногами разведчиков подмороженные травинки. От сапог на белой траве оставались следы.

Захаров вел за собой семь человек, уже не зная, долго ли им еще шагать по этому дубняку с облетевшей листвой. Он не мог ответить на такой вопрос, потому что карта обрывалась на середине именно этого лесного массива. И судя по времени, они прошли уже то расстояние, которое укладывалось масштабом от опушки леса до обреза карты.

Теперь надо быть особенно осторожным! За последние сутки почувствовали близость врага. Несколько раз над лесом пролетали немецкие самолеты. Кого-то искали. И к вечеру снова донеслась стрельба — прочесывали лес...

Захаров понимал, что их отряд, даже такой малочисленный, не остался для гитлеровцев незамеченным. Конечно, немцы еще не знают точно, где находится боевая советская группа, но, несомненно, кое-что подсказали им сами операции: взрыв аэродрома в Междуречье, налет на связистов на Черниговщине, радиосеансы у московско-киевского тракта, казнь примака и красный стяг на заводской трубе. По этим фактам, конечно, без труда можно определить их направление, хотя за последнее время и безмолвствовала радиостанция «Ландыш».

Захаров несколько раз бросал отряд то на двадцать километров к югу, то на пятнадцать к северу. Это еще больше раздразнивало врагов. Они, несомненно, стараются сделать все, чтобы выследить русских разведчиков и ликвидировать их.

Внезапно Темнов схватил командира за плечо:

— Гляди!

Между бурыми стволами деревьев мелькали фигуры гитлеровцев, идущих цепью навстречу. Они шагали неторопливо, размеренно.

— Назад! — скомандовал Захаров.

Уходили, скрываясь за густым мелколесьем, в течение часа. И вдруг, выйдя на опушку, увидели: и на поляне окапываются фашисты.

— Сюда! — Захаров повел разведчиков за собой в сторону.

Но вскоре и в этом направлении увидели врагов. Гитлеровцы опять шли цепью. Видимо, они твердо решили выгнать десантников на открытое место, где приготовились встретить огнем.

— Выход один,— сказал Захаров, приглядываясь к цепочке немцев — она была здесь жидкая, редкая. — К бою!

Все расползлись по-пластунски за стволы, подпуская врагов ближе. Полтораста метров, сто, девяносто... Уже отчетливо видны лица. Новое обмундирование. Пехота. Не эсэсовцы. Пятьдесят, сорок...

— Огонь! — В дыме разрывов Захаров успел разглядеть, как упал взятый им на мушку обер-лейтенант.— Ур-ра!

Разведчики кинулись вперед и, стреляя, побежали сквозь прорванную цепь врагов за командиром. Минутное замешательство у немцев прошло, они тоже усилили огонь, начали преследовать. Перебегая от ствола к стволу, Захаров взглянул на часы: продержаться хотя бы с час — потом спасет темнота!

Справа застонал Уваров. Ухватившись руками за грудь, он начал оседать на землю. Захаров подскочил к нему, разорвал залитую кровью рубашку, но Уваров уже не шевелился. На помощь к командиру спешил Максименко. И тоже упал.

Неужели и он?

Захаров бросился к нему. Да...

Сергей и Лапин под прикрытием огня Темнова и Шилова тащили вместе с Блиновым радиостанцию. Захаров отходил следом за ними. И не увидел он, и не понял, как это случилось, но у мелколесья его догнал один Темнов.

— А Шилов? — крикнул Захаров, предчувствуя новый удар. И услышал:

— Убили.

Значит, трое!.. Трое... Оставили здесь сразу троих!..

Продираясь сквозь хлещущие прутьями кусты, разведчики уходили от немцев. Темнота наконец помогла им. Теперь гитлеровцы не рискнут гнаться за ними в глубину леса.

И вдруг через час они опять услышали голоса. Неужели все?..

Голоса не приближались. Что же это?

— Оцепили,— прошептал Сергей.— Рассчитывают задержать нас здесь до утра, а утром новой проческой уничтожить.

— Опять прорываться? — с какой-то безнадежностью спросил Блинов.

— Тихо! — махнул рукой Захаров.— Ждите. Сергей, за мной!

Они поползли к черневшим кустам.

Немцы были и справа и слева.

— Проскочить бы между ними,— шепнул Сергей.

— Тс-с!

Затрещал валежник. Из-за куста вышли два солдата — один нес охапку хвороста, другой, кряхтя и ворча, тащил длинную жердь-сухостоину. Прошли буквально в трех шагах, скрылись за кустами слева. Там сразу затрещали сучья.

Захаров приказал:

— Веди всех. Только быстро! Пока не разожгли костры.

Стогов скрылся в темноте. Костер слева уже разгорался. Справа, метрах в тридцати, тоже вспыхнуло пламя, но сникло, не набрав силы.

Чуть слышно зашелестела трава — Стогов привел всех. Осторожно поползли, часто останавливаясь и прислушиваясь. Пламя костров то разгоралось, то затухало, окутываясь серым дымом. Голоса гитлеровцев были совсем рядом.

Кусты внезапно кончились. Перед разведчиками лежало поле. Прихваченная морозцем жесткая трава колола руки. Земля была комковатая, с выбоинами. Ползли, не поднимая головы. Канава и за ней дорога. А за дорогой опять полоса кустарника. И лес. Туда!

По очереди, один за другим, чтобы не оставлять на дороге лишних следов, перебрались на ту сторону. Снова поползли по траве. На чернеющие впереди кусты ложился отсвет оставленных за спиной костров. Костры окаймляли покинутый лес ярким кольцом. Зарево от них освещало верхушки деревьев. Доносились одиночные выстрелы. Взлетали осветительные ракеты.

— Вовремя успели,— сказал Сергей.

— Да,— согласился Захаров. Достигнув кромки леса, он встал на ноги.— Быстрее. Как ты, Блинов?

— Ничего.

Пересекли болотце... Открытое поле. И долго шагали по лесу. Ни о чем не говорили. Да и о чем скажешь? Растаял отряд...

Сложили голову отличные парни. Даже не верится. Кажется, просто разделились временно, а пройдет условленный срок, и встретятся на назначенном рубеже. Но беспочвенны эти мечты — никого не вернуть! Неизвестно еще, живы ли Костя и Глебов в тылу у врага...

И вот шагают сейчас только пятеро. Пятеро из тридцати. И без карты. Измученные, преследуемые врагом, заметая свой след, спешат к линии фронта...

ЕСТЬ, НАВОДИТЬ!

Деревни и села, забитые воинскими частями противника, обходили со всей осторожностью. Близость фронта начала ощущаться. Раскатов артиллерии еще не было слышно, но холодными ночами, будто предупреждая о передовой, беззвучно полыхали над горизонтом зарницы. И кругом немцы.

Рельеф резко изменился. Леса кончились, потянулась всхолмленная равнина с широкими речными долинами, балками и оврагами. Лишь по склонам этих оврагов да по берегам речушек топорщилась оголенными ветками жалкая растительность.

Разведчики с трудом отыскали себе укрытие. И шли только ночью. Днем отсиживались.

А на третью ночь донеслись звуки канонады. Фронт!

Захаров долго слушал, потом сказал:

— До рассвета должны пройти еще километров десять. А потом укрыться на один день. И уже на следующую ночь...

— Перемахнем? — подхватил Сергей нетерпеливо.

— Да.


Перед рассветом под начавшимся крупным и холодным дождем проскочили грейдерную дорогу и, еле вытаскивая ноги из размокшей пашни, добрели до овражка, заросшего черемухой. Дождь хлестал злобно, будто сопротивляясь ветру, который сбивал его струи вкось. По глубоким изрезанным бороздам в овраг пенистым потоком стекала вода. Кроме шума дождя и воды, в овраге ничего не было слышно. А дождь утих, только будто еще ниже спустились над землей, над рыжим бугром пашни, тучи.

— Придется переждать здесь,— сказал Захаров, оглядываясь.— Светает, идти опасно.

— Но рядом дорога,— возразил Сергей.

— Ничего не поделаешь. Неизвестно, какая местность дальше. Скажи спасибо, что попалась эта балка, а то пришлось бы лежать в борозде.

— Ничего,— подтвердил Лапин.— После такого ливня дорога не страшна, едва ли кто рискнет с нее свернуть в это месиво.

Темнов не принимал участия в разговоре. Он стоял, как п все, промокший до нитки, усталый, голодный, ко всему безучастный. Он только ждал момента, когда командир скажет, что можно опуститься, ни о чем не думая, на эту мокрую, грязную, холодную землю, опуститься и закрыть глаза, привалившись спиной к тощему, но тяжелому, разбухшему от воды вещмешку. Он знал, что старшие сержанты решат, как надо, и вполне доверял им. Только бы присесть где-нибудь, уснуть хоть на десять минут...

Захаров дал наконец команду укрыться в кустах на дне оврага, оставив Лапина наблюдать за дорогой. Спустились по скользкому скату и, поднимая нижние ветки кустов, замаскировались в зарослях. Здесь было совсем сыро, кое-где стояли настоящие озера.

Темнов закрыл глаза и сразу провалился.

— Андрюха! — донеслось издалека. — Вставай! — За плечо тряс командир.— Смени Алексея...

Было совсем светло. Дождь перестал. Обтрепанные ветром тучи бежали быстро, словно стремились поскорее скрыться. Стало даже казаться, что вот-вот проглянет солнце. Но на земле по-прежнему все было мрачно и хмуро: и мокрые, нахохлившиеся кусты на дне оврага, и неприютно черная вязкая пашня, и серая лента дороги, а за ней скучная, однообразная равнина, которую отмерили уставшими ногами ночью...

По дороге черной змеей двигалась немецкая колонна пехоты.

— Зашевелились, гады,— сказал Лапин, уходя с поста.— Два часа идут, к фронту подтягиваются.

— А далеко до фронта?

Лапин пожал плечами:

— Километров десять.

Он ушел, а Темнов лег под куст терновника, не спуская глаз с дороги. Обгоняя пехоту, двигались автомашины с артиллерией. Они обдавали солдат брызгами, и солдаты шарахались, сбивая строй, потом снова устремлялись вперед. Их потоку не было ни конца пи края...

Вдруг до слуха донесся рокот мощных моторов — задрожала земля. Из-за ската высотки выполз на дорогу танк. За ним второй. С черными крестами на броне, они катились вровень с пехотой, не обгоняя, не торопясь. Шестой, десятый... Грохот и лязг нарастали, заполняя всю долину.

Рядом с Темновым лег Захаров. Стали считать вместе: сорок, сорок один...

До глубокого вечера, пока шли танки, Захаров с Андреем, а потом и со Стоговым насчитали сто двадцать четыре машины.

— Ого! — сказал Стогов.— Не иначе, как готовится солидное...

— Да,— подтвердил командир.— Сегодня у нас сеанс. Сообщим нашим. Но этого мало. Когда стемнеет, пойдем по следу гусениц. На ночь танки остановятся, будем знать где. Тогда доложим.

— Как же ты определишь наше местонахождение? Карты-то нет.

— Там посмотрим...

Едва наступили сумерки, Захаров приказал всем выбраться из оврага. Движение по дороге прекратилось. Изредка доносилось оттуда пофыркивание одиночных автомашин. По подсохшей за день пашне, скованной морозцем, разведчики шли осторожно, не теряя дорогу из виду. Потом свернули с нее на совершенно безлюдном участке. В чем дело? Неужели танки свернули влево?

Захаров перебежал через дорогу. И в каких-то ста метрах от нее прямо на пашие натолкнулся на глубокие гусеничные следы. Они уводили во тьму.

Взяв с собой Стогова, Захаров исчез.

Ночь стояла черная, тихая и глухая, только ухали впереди, на передовой, минометные разрывы да взлетали осветительные ракеты.

Темнов с волнением смотрел туда, где, может быть, всего в пяти километрах находятся свои... Пять километров! Час времени. Но попробуй дойди...

Из темноты вынырнула фигура Стогова:

— За мной!

— Что там? — шепотом спросил у него Лапин.

— Овражек, каких здесь миллионы.

— А след?

— Дальше пошел.

Захарова нашли на краю овражка. Лежа в кустах, он шепнул:

— Чуете? — и потянул носом.

— Дым,— ответил Лапин.

Темнов тоже почувствовал запах костра.

— Надо быть осторожными,— сказал Захаров.— Разобьемся на группы. Сергей и Темнов — идете прямо. Алексей со мной — вправо по оврагу. Блинов с рацией останется здесь. Здесь и сбор.— Захаров взглянул на часы. — Сейчас двадцать два. Сеанс через час. Надо успеть.

Темнов с Сергеем Стоговым продвинулись вдоль кромки оврага метров на триста, как вдруг услышали впереди шум, голоса. Немцы! Вот где они расположились!

Взлетевшая вдруг ракета осветила местность. И одного мгновения было достаточно, чтобы понять: то, что разведчики приняли за овраг, было на самом деле обрывистым спуском в широкую, заросшую мелколесьем долину какой-то речушки. В черной воде этой речушки скользнул отблеск ракеты. И вся долина и весь кустарник в ней были забиты танками. Их стальные смутнозеленоватые коробки стояли ровной линией, бок о бок... Ракета погасла, и стало опять очень темно.

— Видел? — шепнул Сергей.— Пошли дальше. Определим глубину их сосредоточения.

— Скоро сеанс. Не успеем.

— Хорошо. Потом вернемся.

Захарова и Лапина еще не было, а до сеанса оставалось пятнадцать минут.

— Готовь рацию,— распорядился Стогов.— И, укрывшись вместе с Темновым единственной оставшейся у них трофейной плащ-палаткой, держа карманный фонарик, продиктовал: — «Приблизительно в пяти километрах от переднего края, в долине небольшой речки, протянувшейся с запада на восток, немцы сосредоточили сто двадцать четыре танка и пехоту. Точнее сообщить координаты не можем из-за отсутствия карты». А теперь дадим место радиобогу. Лезь, Петро!

Темнов помог Блинову накрыться плащ-палаткой. Орудуя ключом, тот начал свои радиотаинства. Он уже заканчивал передачу, когда пришли Лапин и Захаров.

— Молодцы! — похвалил командир.— Боялся, не успеем.

Им удалось спуститься в овраг, подползти почти к самой речке. На другой ее стороне виднелись какие-то сараи.

— Так это же ориентир! — воскликнул Сергей.

Из-под плащ-палатки раздался шепот Блинова:

— Приказано включиться через двадцать минут. Ноль третий, будет говорить.

— Кто это ноль третий? — спросил Захаров, тоже залезая под накидку.

— Не знаю. Может, командующий?

— Успеешь послать дополнительную кодограмму?

Но Блинов ответил:

— Приказано перейти на микрофон. Вас требует ноль третий.

— Открытым текстом? — удивился Захаров.

Что-то щелкнуло. Потом глуховато зазвучал его бас:

— «Дуб», «Дуб»! Я «Ландыш»! Вы меня слышите?

Стоя рядом с Сергеем Стоговым и Лапиным под холодным осенним небом и приложив ухо к плащ-палатке, Темнов чутко ловил каждое слово Захарова. Сейчас, когда шел разговор с командующим, Андрей снова остро ощутил, как неразрывно связана с Родиной их боевая группа, пусть и затерянная в черноте ночи, пусть и крошечная. Невидимые нити протягиваются отсюда, от них, туда, за передовую, к штабной генеральской землянке, и еще дальше — к Москве. Рвутся к ней гитлеровцы, но в защите ее от вражеского удара участвуют сейчас и опи... Чем они помогут? Что будет потом? Ведь через линию фронта им сегодня уже не перейти...

— Понял. Прием,— снова приглушенно зазвучал голос Захарова.— Продолжай, Петро,— сказал он тут же и, отодвинув край накидки, вырос перед друзьями. Помолчав, объяснил: — В ноль тридцать придут самолеты. Приказано наводить их на цель нашей рацией. Район скопления танков обозначить трассирующими пулями. Понятно?

Стогов сказал:

— Значит, сегодня не перейдем...

— Да,— подтвердил Захаров.— После налета любая попытка проскочить кончится неудачей. Придется отступать назад, в тыл.

— Товарищ командир! — позвал Блинов. — Готово. Позывные головного самолета — «Кречет». Как только выйдут на наши сигналы, я начну указывать им цель.

— Справишься один?

— Конечно!

— В таком случае расходимся по двое. Со мной Лапин. Как только самолеты начнут бомбить, собираемся здесь же.

— Есть!

Захаров и Лапин ушли. Им предстояло пробраться вдоль обрывистого ската речной долины до конца колонны сгрудившихся в долине танков.

Темнов же со Стоговым поползли на свое место и залегли в борозде, метрах в ста от обрыва.

G левого фланга передовой вдруг заговорили автоматы и пулеметы. И сейчас же десятки осветительных ракет, распуская длинные хвосты, взметнулись ввысь, осветив далекий горизонт за грядой голых высот-увалов.

— А ведь «максимка» шпарит,— обрадованно зашептал Сергей, прислушиваясь. — Совсем близко наши-то, верно?

Темнов не успел ответить: на дороге, молчавшей столько времени, затарахтели машины. Два броневика, перевалив высотку, остановились прямо у оврага.

— Еще не хватает! — буркнул Сергей.— Заметят наши сигналы...

Темнов промолчал. Но впервые подумал, что действительно их могут здесь заметить. Под носом у врага они выдадут себя трассирующими. А удастся ли уйти?.. Кто знает... И всего пять километров до своих!

Но эта мысль не испугала Андрея. Он отнесся к ней так, будто она его совсем не касалась. Он опять представил себе, как после войны встретится с Надей и расскажет ей об этой черной ночи, когда, лежа с Сергеем Стоговым в мокрой липкой борозде, вглядывался в облачное небо, с нетерпением ожидая появления наших самолетов...

— Идут! — Сергей чуть не подскочил с земли.

Едва различимый высокий звук задрожал в воздухе — казалось, он плыл из мрачных расщелин клочковатых туч и с каждой секундой нарастал, надвигаясь на десантников. И все шумы на земле: трескотня автоматов на передовой, рокот машин, на дороге и двух транспортеров рядом, тоже вдруг двинувшихся прочь,— вся эта смесь звуков на земле, перебиваемая хлопками взрывающихся ракет-фонарей, не могла заглушить для Андрея, да, наверное, и для всех десантников, ровного, спокойного гудения моторов в небе.

— Будем стрелять по команде,— сказал Сергей, взводя автомат.— Ты вдоль долины, я поперек. Огонь!

Разрезая темноту ночи красными стежками трассирующих пуль, четко обозначился прямой угол, обрамляющий район немецких танков, собранных в низине. Одновременно с юга, куда ушли Захаров с Алексеем, так же прочертили небо два светящихся пунктира пуль.

Расстреляв по магазину трассирующих, Темнов е Сергеем поднялись на ноги и, не пригибаясь, побежали к оврагу. Гул самолетов висел прямо над ними. Вдруг что-то защелкало над головой, и сделалось очень светло. Не останавливаясь, Андрей взглянул: на парашютах раскачивались в небе три осветительные ракеты, сброшенные нашими самолетами. Мгла ночи сразу отодвинулась. В долине среди черного кустарника вновь зелено заблестели стальные коробки. Около них началась стрельба, десятки трассирующих пуль устремились к спускающимся ракетам. Красный хлыст метко стеганул по нижней, и, выбросив пучок ярких звезд, она потухла.

Но сверху уже нарастал вой бомб.

Со страшным визгом летели они к земле, и, сотрясая воздух, громыхнул первый удар.

Взрывы следовали часто, как при артиллерийской канонаде, сливаясь в сплошной протяжный грохот. Ураганом пронесся над оврагом ветер. В долине, где рвались бомбы, вздыбилось пламя, на его багровом фоне метались черные фигуры гитлеровцев.

— Молодцы наши! — задыхаясь от бега, восхищенно воскликнул Сергей,

До края оврага, где их ожидал Блинов, оставалось не более десяти метров, как вдруг прямо над их головами неумолимо завизжала бомба.

— Ложись! — крикнул Сергей.

Андрей упал. Из оврага, буквально перед их носом, выброшенный гигантской силой, взметнулся огненный смерч и ударил взрыв, сотрясший все вокруг, посыпалась сверху лава взрыхленной, вздыбленной земли.

— Жив?

— Жив...

Они бросились в овраг, наполненный газом горелого тола и дымом. Соскальзывая по крутому откосу, Темнов запнулся обо что-то и полетел кувырком. И почувствовал сильный удар в спину. Обгоняя его, катилась их рация. Это она оказалась на его пути, он сбил ее... Темнов вскочил и кинулся к ней. Она была искорежена, иссечена осколками. «Петро!» — мелькнула мысль, и в ту же секунду Андрей увидел Сергея, который стоял перед убитым радистом... Бомбежка продолжалась, но Андрей уже по слышал ни грохота, ни воя. Он только видел, как Сергей оттащил Блинова к кустам и прикрыл там ветками. А Темнов не в силах был помогать... Он очнулся лишь тогда, когда услышал голос Захарова:

— Пошли! Надо спешить, пока у них паника.

Выскочив из оврага, они побежали.

В долине пылал пожар. Наши самолеты с бреющего полета обстреливали мечущихся гитлеровцев.

Надо было уходить, пока не рассвело, и как можно дальше. К утру гитлеровцы начнут поиски сигнальщиков.

Достигнув большой, заросшей кустарником впадины на дне ручья, перешли его по колено в ледяной воде и, сменив направление, стали удаляться от места бомбежки, но не в глубь немецкого тыла, а вдоль передовой линии фронта, к юго-востоку...

ПОСЛЕДНИЕ УСИЛИЯ

Близость передовой ощущали теперь непрерывно: тяжелое уханье канонады на горизонте и полыханье зловещих зарниц по ночам, скопление гитлеровцев в каждом лесочке, в каждом овраге, забитые их машинами дороги и словно начиненные опасностью деревни — в любой полно солдат, а жителей не видно.

Захаров особенно тщательно обходил деревни и не разрешал зажигать костер — ни ночью, пи днем.

Но холодно становилось не только ночью. Зима подбиралась все ближе, и даже днем не было возможности согреться от ледяного ветра, хмуро таскавшего по небу низкие, грозящие снегом тучи. И снег пошел...

Робкий, редкий, он даже пе покрыл всю землю, а просто повисел в воздухе, словно пробуя силы. Но этого было достаточно, чтобы все в природе совсем присмирело; мрачнее сделалось и на сердце у разведчиков.

Ночью нарвались на немцев. И хотя до переднего края можно было, как говорится, достать рукой, снова пришлось тащиться вдоль линии на юго-восток. Если бы не осветительные ракеты, которые взлетали поминутно, и если бы не такое скопление гитлеровских частей — разведчики уже через несколько часов были бы в расположении своих войск: оставалось ведь каких-то семьсот, восемьсот метров.

Ночью и попытались проскочить. Но налетели на автоматный/ огонь. И хотя короткая перестрелка не принесла потерь — не было даже раненых,— все равно настроение упало. Появилась еще дополнительная опасность: ведь немцы узнали приблизительные координаты разведчиков в своем ближнем тылу, обнаружили их.

И Захаров вел людей безостановочно.

Двигались уже из последних сил. Но не так донимал голод, как холод. Он сковывал тело и вселял отчаяние. Были минуты, когда Темнов терял надежду, что когда-нибудь им удастся перейти на ту сторону. Да и есть ли где-нибудь этот невидимый проход через огненную полосу?

Не унывал только Стогов.

— Братцы,— говорил он. — А я пообедал! Во сне! Успел, понимаете. Вчера ложку не приготовил, пока искал — сон кончился. А сегодня запасся и успел. Андрюха, хочешь, научу?

— Стойте, хлопцы! — говорил он через минуту. — А какое сегодня число? Не помните? А имя свое не забыли, милостивые государи? Кстати, как поживает ворчливый старикашка? А тезку своего после войны к себе заберу, это уже решено, слышишь, Андрюха?..

Темнов не отвечал.

Перед рассветом снова повалил снег. На этот раз густой, крупными хлопьями. Ветер взвихривал их и сметал с земли, нес поземку.

— Вот вам и вторая визитная карточка деда-моро

за,— сказал Сергей. — Упрямый дед! Ну, ничего, мы с ним еще поборемся, верно? — поеживаясь и перескакивая с ноги на ногу, потер он руки. -

Лапину тоже было не до разговоров. Его больные поги закоченели так, что он даже пе чувствовал их. И молча шел, стараясь ни о чем не думать. Только отсчитывал шаги, глядя на скованную морозом, как камень, гулкую землю. Путался, сбивался и снова считал. Бессмысленное занятие, но словно легче...

А труднее всех было командиру. Захаров шел впереди, как всегда, по привычке — вразвалку, даже незаметно, что растрачивает последние силы. Не хочет показать, как устал. А он ведь прокладывает путь, держа все время в напряжении слух, и зрение, и нервы — всего себя! Да, он умел не только приказывать другим, но еще лучше убеждать собственным примером. Темнов невольно подтягивался, глядя на старшего сержанта, и находил в

себе силы идти дальше, хотя всего минуту назад казалось, что сил уже нет никаких.

Наступал рассвет, а подходящего укрытия не было. Захаров остановился. Во все стороны от них убегала унылая земля, равнинно-голая, белая. Ветер стих, и снег, который все сыпал и сыпал, уже прикрыл ее грязную черноту и спокойно шелестел сейчас в ветках кустарников поблизости, в сухих былинках торчащей у ног желтой травы.

Предутренняя, предрассветная тишина казалась неестественной. Захаров прислушался и вдруг понял, что не слышно звуков боя, не видно осветительных ракет. До сих пор они все время взлетали к небу... А теперь и там, где тянулась линия фронта, словно все заволок сизой пеленой, присыпал своими крупными хлопьями и заморозил звуки обильной густотой снег...

Ребята стояли неподвижно, ожидая слов командира. Они тоже ощутили что-то необычное в том, что вдруг пропал для них край передовой...

Что же делать? Идти дальше — опасно. И не только потому, что светает, но и потому, что не видно ракет. Они служили разведчикам ориентиром — следя за ними, можно было держаться на нужном расстоянии от врагов. А теперь, пожалуй, прямо к ним и свалишься...

Но надо, в конце концов, искать место, чтобы переходить через фронт. Третьи сутки шагают они от оврага, где устроили немцам кашу из танков. Пора идти на прорыв. Только ночью.

А сейчас?

В стороне на склоне балки колючей щеткой чернела полоса кустарника. Захаров повел туда.

Лапин сразу разулся, оттер снегом побелевшие пальцы ног, снял с себя рубашку и, разорвав на полосы, об-* мотал ноги. Приятное тепло разошлось по телу. Потянуло ко сну.

— Не спи,— тронул его за плечо Захаров.

Он внимательно следил за каждым.

— Андрей! — Темнов подпрыгивал, ударяя кулаками по бедрам.— Смени портянки.

— Я их вчера выбросил.

— Как выбросил? И шел без них?

— Кальсоны намотал. Но они сейчас тоже мокрые.

— Давай рубаху!

— Так я ее еще на бинты Глебову использовал.

— Все равно разувайся! Возьмешь мои. — Захаров стал снимать с себя кальсоны.

— Погоди,— остановил Сергей.— У меня рубашка осталась.

Во второй половине дня снег растаял, земля сделалась бело-черной, пятнистой, маленькие островки снега белели в бороздах и ямах на фоне черного массива.

— Эх, подымить бы! — протянул Лапин.

— Зажигалка не работает,— отозвался Сергей. Больше недели без курева. Без жратвы, кажется, еще хоть сколько прошел бы. А вот без курева — вдохновения нет...

— А фронт совсем пропал,— сказал Лапин.— Не иначе как немцы опять прорвались. Теперь снова догоняй...

— Да, тихо...

Они просидели до темноты, так и не ощутив близости немцев. То ли не было рядом дорог, го ли действительно что-то случилось, но впервые за все эти дни и ночи блужданий по близким тылам врага они испытывали сейчас необычное чувство, будто вокруг, в этом холодном, голом поле, нет других людей, кроме них.

Двинулись дальше, когда в синих просветах рваных туч робко замелькали первые звезды.

Так наступила еще одна ночь, изнурительная ночь бесконечного пути...

Вскоре опять пошел снег, очень сильный. Шагали вплотную друг к другу, след в след. Темнов вконец обессилел. Уже не оттягивали плечи пустые, обвисшие, сморщенные, как ссохшиеся груши, вещмешки. Уже не было груза, а идти невмоготу. Сил после дневного перехода хватило только до середины ночи. Да и какой это был отдых...

Сергей поддержал Андрея под руку:

— Крепись!

Захаров до боли стискивал зубы: сколько это может еще продлиться? У него было искушение не обходить деревню, которая встретилась на пути, зайти в нее — будь что будет! Но благоразумие взяло верх — они миновали ее. А теперь он готов был принять даже самое рискованное решение, да не встречались населенные пункты. То ли такой пустынный край, то ли слишком медленно идут — идут, идут, а будто все время на одном месте.

Пересекая малюсенький, слабо журчащий под снегом черный ручей в балке, Темнов упал. Сделали привал, чтобы привести Андрея в порядок — хотя бы выжать из телогрейки воду.

Навалившись спиной на бугристый берег, откинув голову, Андрей забылся в короткой дремоте. Около него был Ланин.

Захаров присел в сторонке на гибкие тальниковые ветки.

Подошел Сергей, тихо спросил:

— Неужели и Юрист?

Можно было понять его тревогу, но он спрашивал так, словно командир обязан был знать все. Глухое раздражение шевельнулось в груди у Захарова.

Сергей продолжал:

— Знаешь, Николай... Я давно хотел сказать тебе. В ответе я за Дмитриева...

— А я тоже! Я за всех в ответе! — крикнул Захаров.— И за него, если не дойдет!

— Тише, дурной! — невольно оглянулся Сергей,— Ну что разошелся?

Темнов вдруг начал подниматься:

— Я дойду, Николай...

И они пошли дальше. Каждый думал о своем. Захаров понимал, что Стогов хотел сейчас сказать о чем-то важном для себя, но не получилось у них разговора, и виноват в этом только он, Захаров. Сдали нервы.

Неожиданно метрах в трехстах за мутной пеленой снега вспыхнул свет. Зыбкий и расплывчатый, он двигался навстречу разведчикам. Порыв ветра оттянул белесый занавес, и все увидели дорогу. А на дороге автомашины. У передней горели фары. Желтые лучи тупо упирались в стену мельтешащих снежинок.

— Ложись! — приказал Захаров.

Автоколонна прошла мимо, совсем близко.

— При свете едут, гады, не боятся,— прошептал Лапин.

На дороге больше никого не было. Захаров рискнул выйти на нее.

Широкой лентой тщательно отутюженного гравия врезалась она вправо и влево в снежную сумятицу. Автомобильные колеса разграфили ее, прочертив посередине полотна две серые линии.

— Опять едут! — воскликнул Сергей.

Отчетливо донесся звук мотора.

— Да это же наш газик! — схватил Захарова за руку Алексей.—Полуторка!

Захаров глазам не верил, но это было действительно так: своя, наша! А в кузове... Наверное, не один Захаров, а сразу все разглядели одетых в дубленые полушубки красноармейцев.

— Наши! — Сергей вскочил на ноги.— Ура! Наши!

У СВОИХ!

Как это случилось? В эту минуту никто не думал.

Сергей запрыгал, размахивая автоматом, полез обнимать Лапина. Захаров, поддерживая Темнова, хлопал его по плечу и бормотал:

— Наши, слышишь, Андрюшка, наши!

По лицу Темнова бежали слезы.

Стогов выпустил в воздух длинную автоматную очередь. Машина проехала еще немного и остановилась.

Разведчики побежали ей навстречу, размахивая руками. Но когда оставалось всего несколько метров, машина вдруг ощетинилась дулами винтовок. Из кабины выпрыгнул старший лейтенант в длинной серой шинели, туго перетянутой ремнями. И с пистолетом.

— Стой, руки вверх! — закричал он.

— Мы советские парашютисты,— сказал Захаров. — Возвращаемся из вражеского тыла.

Он понимал, что их вид мог смутить кого угодно: оборванные, худые, заросшие и бородатые, в старых телогрейках, из которых клочьями торчала вата, в развалившихся сапогах, перетянутых красным немецким кабелем, но вооруженные до зубов немецким оружием... Трофейные автоматы за спиной, маузеры на боку, десятикратные бинокли и трофейные гранаты с длинными деревянными ручками, засунутые за облезлые ремни...

Старший лейтенант помедлил, а затем приказал:

— Положите оружие!

— Оружие не сдадим!

•— Тогда я прикажу стрелять!

А вы бы все-таки сначала разузнали, товарищ командир, как следует. Стрелять мы тоже умеем!

Старший лейтенант опять помедлил, перекинулся несколькими словами с сидящими в кузове.

— Хорошо! Старший, без оружия, ко мне!

Захаров передал Лапину автомат и маузер, направился к машине.

Разговор оказался коротким. Уже через мипуту старший лейтенант крепко жал руку командиру разведчиков. А красноармейцы весело и гостеприимно помогали взобраться в машину, обнимали, совали кисеты, консервы, сухари. Теперь встреча была именно такой, о какой мечтали разведчики...

Андрей смотрел на своих друзей и видел, что они счастливы.

Блаженное чувство радости и удивительного покоя охватило его. Он грыз сухарь — Захаров не разрешил притрагиваться пока больше ни к чему — ни к консервам, ни к колбасе, а сухарь был вкуснейший! — грыз, прислушивался к разговорам и только кивал, если его о чем-нибудь спрашивали.

Машина мчалась отчаянно, ветер хлестал по лицу, сверху все еще сыпал снег, но Андрей уже не замечал ни холода, пи ветра, пи усталости. Ведь они были среди своих!

Как же ото все-таки случилось? Где же они перешли линию фронта? Перешли и даже не заметили?

— Ничего мудреного,— объяснил старший лейтенант, который тоже сел в кузов.— Здесь такая путаница. Позавчера немец прощупывал, потом мы его потеряли. Очевидно, не очень беспокоятся об этом участке.

Старший лейтенант доставил разведчиков в штаб полка. Там о них быстро дали .знать в дивизию. Из дивизии прибыл начальник разведки. Захаров сообщил ему пароль. Через два часа их принял командир дивизии. Потом мылись, получали новое обмундирование. К вечеру следующего дня поездом прибыли на большой вокзал. Здесь их ждала машина.

Около машины стоял худощавый военный в шинели — знакомая высокая фигура, пронизывающий взгляд цепких черных глаз. Капитан Воронцов!

— Товарищ капитан! — бросился к нему Захаров.— Извините, товарищ майор...

— Ничего, друже! Не в том суть! — похлопывая по плечу, сказал начальник разведшколы.

Захаров показал на друзей, словно оправдываясь:

— Вот и все мы тут... Еще двое там.

— Знаю, уже знаю,— кивнул Воронцов и открыл дверцу машины: — Садитесь.

Он остался верен себе: был таким же немногословным, как раньше, но слушал без устали. И пока ехали, и потом в штабе.

Впрочем, слушали их очень внимательно все, с кем пришлось встречаться: начальник разведуправления, начальник штаба, командир дивизии. А на другой день их принял член Военного совета фронта. Он подробно расспрашивал о настроениях жителей на оккупированной территории, о действиях партизан.

— Изложите все это в письменном рапорте, товарищи,— сказал он в заключение.— Опишите весь путь своего отряда.

На столе зазвонил телефон. Он поднял трубку.

— «Береза» в эфире? Иду! — И сразу встал.— Что же, товарищи.— Он стоял перед разведчиками посередине комнаты — небольшого роста, немолодой, но по-молодому подвижной и деятельный.— Спасибо за работу! Партией и народом она оценена по заслугам. Вы представлены к правительственным наградам.

— Служим Советскому Союзу!

— Спасибо! — повторил он, пожимая им руки.— Мы с вами еще обязательно встретимся и поговорим. А сейчас извините, зовут! — Он улыбнулся, неожиданно подмигнув: — Вы же у нас не одни там были.

Спускаясь по мраморной лестнице с малиновой ковровой дорожкой, Захаров задумчиво повторил:

— Мы были там пе одни.

Алексей понял, о чем думал командир. У каждого из них в эту минуту мелькнула та же мысль: ведь даже сидя по горло в холодной воде, затерянные в полесских болотах, без радиосвязи, голодные и измученные, они не чувствовали себя оторванными от Большой земли. С ними была Родина. И может быть, так же волновался за них тогда этот деятельный член Военного совета, который спешил сейчас из своего кабинета в радиоаппаратную, получив известие, что «Береза» — в эфире!..

— Ну что же, братцы,— сказал Захаров,— Садимся за письменный стол — описывать свой путь.

Но выполнить им это не удалось. К обеду заболел Темнов. Его увезли в госпиталь. Вечером в больничной палате оказались и Лапин с Захаровым. В тепле и уюте сдали натянутые как струна нервы. Открылись раны.

Лапину мерещились пожары. И перепрыгивая через кочки, мчались вперед с автоматами наперевес разведчики. Падал застреленный Алексеем немец...

В палату пришел майор Воронцов. Он сообщил хорошую новость: в Междуречье взорвана железнодорожная станция. Значит, действуют партизаны! Действуют Арсений Фролов и его друзья! Горит пламя зажженной разведчиками борьбы, горит под ногами оккупантов земля!

Нет, не напрасно затрачены усилия, не напрасны принесенные жертвы.

Темнов громко бредил:

— Надя, я иду! Надя, встречай!

И это звучало как пророчество. Недаром майор Воронцов на прощапие сказал:

•— Скорее, орлы, набирайте сил! У вас теперь опыт, какому позавидуешь. Поэтому, как только сможете... Короче — вас ждет уже новое задание.

1


home | my bookshelf | | Десантники |     цвет текста   цвет фона