Book: Чёрные корабли



Чёрные корабли

Джо Грэм

«Чёрные корабли»

Моему отцу, Гленну Уайрику, вручившему мне «Последние капли вина», когда мне было одиннадцать с половиной лет.

В Пилосе среди прочего есть записи о женщинах, занятых подсобным трудом — перемалыванием зерна, обработкой льна, прядением. По количеству выделяемых им продуктов можно предположить, что их насчитывались сотни… В Пилосе встречается даже загадочная To-ro-ja (женщина из Трои), «служительница бога».

Майкл Вуд, «В поисках Троянской войны»

Моему читателю

Когда-то в давние-давние времена на морском мысе стоял город. Хотя он был невелик, история его гибели и связанных с ней событий будоражит человеческие умы почти три тысячи лет. С изгнанниками из Трои я впервые столкнулась в старших классах, когда на уроках латыни мы читали «Энеиду» Вергилия, и уже тогда меня поразили испытания и подвиги, выпавшие на долю героев. Каково им было покинуть родину и пуститься в неведомые странствия через огромный сумрачный океан? Что их вело — вера или отчаяние?

Годы спустя, обращаясь уже не к литературе, а к археологии, я встретила их вновь — на этот раз в Египте, где на стенах храма в Мединет-Абу фараон Рамсес III запечатлел свою победу над загадочными «народами моря», захватчиками с севера, чье появление возвестило о конце бронзового века и начале упадка. Там высечены их лица, увенчанные шлемом, как короной. Те, кого египтяне называли именами, смутно похожими на привычные нам, — не ахейцы ли они? Не дарданцы, не исчезнувшие ли троянцы, служащие наемниками Египту? Не их ли черные корабли различаем мы на стенах храма, выстроенного в пустыне за сотни миль от моря?

Или, быть может, след троянцев отыщется в греческом городе Пилосе — на расколотых табличках, переживших его гибель? Среди фрагментов, оставшихся от тех последних дней, когда Пилос еще не был предан огню, сохранились приказы местным новобранцам — воинам и гребцам — сражаться с неким врагом. Записи удручающе обрывочны: глиняным табличкам не дано было уцелеть в пылающей от пожара гончарне.

Среди разрозненных черепков в огромной груде нашлись и такие, где вместе с расчетом количества продуктов сохранился перечень рабынь, растивших лен на полях: женщины и дети с побережья Малой Азии, женщины и дети из окрестностей Трои и среди них «…женщина из Трои, служительница бога».

Эта интригующая надпись станет для нас последним из исторических фактов.

А я поведаю вам сказание. Когда-то в давние времена жила-была в Пилосе девочка-рабыня, дочь женщины из Трои, посвященная Владычице Мертвых: воплощение богини, ее орудие и голос. И жил-был царевич, с жалкой горсткой соплеменников вручивший себя воле ветров в поисках новой земли за морем. И жил-был корабельный кормчий, в грезах о дальних горизонтах движимый верностью и волей судьбы.

Моя история — о них. Взойдите со мной на черный корабль, нас ждет путешествие по суше и морю: от обреченного острова Мертвых к стенам города пиратов, от храмов Библа до египетских дворцов и затем до самых врат подземного мира. Надеюсь, приключение будет увлекательным!

С любовью, Джо Грэм.

Пифия

Знайте, что кем бы я ни была — прежде всего я дочь своего народа Мой дед занимался корабельным ремеслом в нижнем городе. Мать говорила, он делал рыбацкие лодки и однажды работал на постройке большого корабля — одного из тех, что ходят вдоль берега и дальше к островам. Моя мать была его единственной дочерью. Когда город пал, ей едва сравнялось четырнадцать, ее только что сговорили замуж.

Тело моего деда, брошенное на улице, еще не остыло, когда солдаты выволокли мать в переднюю комнату. Натешившись, они отогнали ее к кораблям, вытащенным на берег у гавани, и ахейцы метали жребий, определяя ей судьбу наравне с прочими женщинами побежденного города.

Она досталась старому пилосскому царю, и ее погрузили на корабль, спешно отчаливший в преддверии зимних штормов. Во время пути ее не отпускала дурнота — мать думала, что от качки. Но к прибытию в Пилос стало ясно, что есть и другая причина.

Царю Нестору, уже тогда старцу, служили рабынями дочери знатных домов Вилусы: они пряли шерсть и мололи зерно, готовили еду и ткали одежды. Для дочери корабельщика с округлившимся от неизвестно чьего семени чревом нашлось место лишь на полях — с другими рабынями возделывать лен, растущий вдоль реки.

Я родилась в разгар лета, когда земля погружена в сон и великая Владычица спускается править подземным царством, оставляя наш мир палящему солнцу. Я родилась в ночь, когда впервые восходит Сотис, однако о значении этого не подозревала еще многие годы.

Моя мать, дочь корабельного мастера, всю жизнь прожила вблизи моря. Сейчас ей хватило бы утра, чтобы дойти до побережья, вот только рабыням не позволено отлучаться. Снедала ли ее тоска по дому, или мой младенческий крик напомнил ей давние знакомые звуки, но мать назвала меня Чайкой — именем чернокрылой птицы из тех, что носились над нижним городом.

Ко времени осенних дождей я подросла, и мать, работая в поле, привязывала меня за спиной.

Самое раннее, что я помню, — как лучи зеленого света пробиваются сквозь склоненные над рекой деревья, как журчит вода по каменистой отмели, как поют за работой женщины из Вилусы и Лидии. Их песни учили меня первому языку — языку моего народа, принесенному в изгнание.

Среди детей, рожденных рабынями из Вилусы, я была старшей. До меня здесь родились только дети лидийских женщин с южного побережья и Кила, светловолосая девочка из Иллирии, лежащей к северо-западу от Пилоса. Кила стала первой моей подружкой; с ней вдвоем мы плескались в реке, пока матери трудились на полях. Потом Килу приставили к работе. Я знала, что такой будет и моя жизнь — в мерном ритме трепания льна, сбора урожая и разливов реки. Ничего другого я вообразить не могла. Даже мой прибрежный мирок оставался еще во многом неизведанным.

В лето, когда мне исполнилось четыре, появился Триот — сын царской сестры, высокий и светловолосый, прекрасный, как летнее солнце. Он остановился напоить коней и заговорил с моей матерью. Что-то в этом меня насторожило.

Через несколько дней он приехал снова. Помню, как разглядывала его, пока они говорили: Триот стоял по щиколотку в реке, рядом со склоненными головами коней. Мне снова почудилось что-то странное, ведь обычно мать не улыбается.

После того он приезжал чаще, и меня порой отправляли спать к Киле и ее матери.

В пятое мое лето родился брат, мягковолосый и светлый, с ясными глазами цвета серо-голубого моря. Я смотрела на свое отражение в реке — на волосы, черные, как у матери, и глаза, как ночные омуты — и раздумывала о чем-то незнакомом. Брат не такой, как я.

Триот подкидывал его высоко в воздух, чтобы заставить рассмеяться, и показывал его друзьям, когда те проезжали на колесницах по нашей дороге. Сам Триот лишь недавно стал взрослым, и у него еще не было сыновей, даже от рабынь. Он привозил матери подарки.

Однажды ночью я услышала их разговор. Триот обещал, что моего брата, лишь только он подрастет, возьмут в пилосский дворец, научат подавать винные кубки царским сыновьям и покажут, как владеть мечом. Сыну Триота пристало жить как сыну Триота.

Позже, когда он уехал, я потихоньку подползла к матери и некоторое время смотрела, как Арен, мой брат, сосет грудь. Потом я легла и пристроила голову на ее ровный гладкий живот.

— Что с тобой, моя Чайка? — спросила мать.

— Никакой отец не зовет меня дочерью, — сказала я.

Она, наверное, не ожидала. На миг ее дыхание сбилось.

— Ты дочь своего народа. Ты дочь Вилусы. Я родилась там, куда отбрасывает тень главная башня и где нижняя гавань выходит к дороге. Всю жизнь я провела вблизи моря. Твой дед занимался корабельным ремеслом в нижнем городе. Ты — дочь Вилусы. — Мать погладила меня по голове, одной рукой поддерживая Арена. — Ты родилась бы там, если бы не вмешались боги.

— Тогда, может, боги снова вмешаются и вернут нас обратно?

Мать грустно улыбнулась:

— Боюсь, боги на такое не способны.

И я вернулась к жизни реки. Я уже достаточно подросла и помогала женщинам обрабатывать лен в зеленых сумерках, полных речной прохлады. Я знала, что моя жизнь пройдет здесь. Мне не запомнился случай, который все изменил.

Вдоль реки шла дорога, где мы часто играли, — обычная проселочная дорога, укатанная колесницами и повозками. Помню колесницу, пламенно-гнедых коней, сверкание бронзы. Помню, что глядела как зачарованная. Помню крик матери — резкий и пронзительный, как у чайки. Мне повезло: за время дождей дорога раскисла. Правая нога чуть выше щиколотки хрустнула под колесом, но стопа уцелела — потом в жизни я видела многих, кому так отрезало ногу напрочь. Но тогда дорога была вязкой, земля подалась.

Ту зиму я провела на тюфяке в углу, где мать родила Арена. В памяти не осталось почти ничего — то ли из-за детской невосприимчивости, то ли из-за маковой настойки, которой меня поили старшие из рабынь, чтобы я не чувствовала боли. Смутно помню, как теребила повязку на ноге и как мне запретили это делать. И все.

Зато я помню праздник Сошествия, когда Владычица нисходит в нижний мир к своему возлюбленному. Наступает время засухи, на полях осыпается мак, река замедляет течение и становится мелкой.

Правая нога над щиколоткой сделалась вдвое тоньше левой, стопу развернуло пальцами внутрь и пяткой наружу. И все же я могла стоять. Всю долгую весну я заново училась ходить и к середине лета могла неуверенно передвигаться, на что-нибудь опираясь. Но было ясно, что ни бегать, ни танцевать я уже не смогу.

А главное — не смогу целыми днями работать на речной отмели.

Я не знала, почему мать оставила спящего Арена с матерью Килы и повела меня прочь от реки по длинной пыльной тропе, уда мы еще никогда не ходили. На мои вопросы она не отвечала, хотя часть пути, когда подъем стал слишком крут, несла меня на руках. Я была легкой ношей, несмотря на свои шесть лет.

У изгиба дороги мы присели отдохнуть и напиться воды. Я взглянула вокруг — мир внизу и вдали казался огромным. Река зеленой змейкой вилась по желтым и коричневым полям, гряды зубчатых скал за спиной поднимались к острым вершинам, темным и незнакомым, как облака.

— Смотри, Чайка. Видишь? — Мать указала на серебристо поблескивающее пятно в конце реки. — Так пыльно, что и не разглядеть… Там море!

Я посмотрела. Мир кончался, за ним разливалось серебристое сияние.

— А чайки там есть?

— Да, — сказала мать. — Для чаек там родной дом.

— А нам туда можно?

— Нет.

Мы уложили бурдюк с водой и пошли дальше в гору. Оставалось недолго.

Дорога привела к прогалине среди огромных таинственных кипарисов, теснящихся между камнями на склоне. Место выглядело пустынным. Потом до меня донеслись жужжание пчел и запах козьего навоза, и в стороне я заметила хижину — к ней спускалась крутая тропинка. Другая тропинка шла между кипарисами в гору. Мы повернули туда.

Теперь мы шли медленно. Ноги тонули в мягкой земле, влажный воздух скрадывал звуки.

Впереди показался вход в пещеру — высотой чуть больше роста матери и довольно узкий. Перед ним стоял гладкий и округлый черный камень.

Мать, возвысив голос, произнесла приветствие, в лесной тишине ее слова прозвучали криком.

Из пещеры вышла женщина. Я ожидала чего-то страшного, но ее лицо, красное и лоснящееся от жаркой работы, и простой штопаный хитон выдавали в ней обычную служанку.

— Чего ты хочешь? — спросила она.

— Поговорить с пифией, — сказала мать, распрямляя плечи.

Женщина взглянула оценивающе.

— У пифии много дел. Ты явилась без приношений? При тебе нет ни птиц, ни ягненка.

— Я привела свою дочь. Ее зовут Чайка.

Мне показалось, нас отошлют обратно. Но у расщелины послышался шаркающий звук — и мои глаза, должно быть, округлились. То, что стояло в проходе, не походило на женщину.

Черные как ночь волосы, подобранные кверху и навитые на медные булавки искусной работы. Длинные черные одежды. Белое, как луна, лицо с черным ртом и черным контуром глаз — как череп, пролежавший в поле и выбеленный временем. Прекрасный, но ужасающий облик.

Она медленно подошла. Длинная белая рука простерлась ко мне, почти тронув волосы. Мне было страшно, но я не шевельнулась. Пусть все идет как идет.

— Когда-то нам отдавали царевен и Владычице Мертвых служили дочери правителей. Теперь нам достаются дочери рабынь, из-за увечья непригодные к делу… В твоем приношении мало чести.

Мать не отвела взгляда.

— Дочь — единственное, что у меня есть.

Пифия оглядела меня. Вид изуродованной ноги заставил ее нахмуриться, и под палящим солнцем краска между бровями треснула — я поняла, что лицо у нее нарисованное.

— Если она не сможет трудиться, тебе не позволят ее кормить и держать при себе.

— Чайка не боится работы, — сказала мать. — Она приветлива и умеет угодить. Из нее выйдет хорошая прислуга.

— Святилище не так велико, чтобы держать служанок-бездельниц, как в храмах. Мне нужен козопас, а не калека, едва стоящая на ногах.

— Она могла бы ткать.

Рука с длинными ногтями поддела мой подбородок, заставив меня взглянуть в глаза пифии — такие же черные, как мои.

Не знаю, что она увидела в моем взгляде, хотя сейчас, много лет спустя, я догадываюсь. Пифия что-то пробормотала и отвернулась — чуть ли не пожав плечами.

— Пусть останется на ночь. Посмотрим. Вернешься за ней завтра.

Лицо матери смягчилось.

— Хорошо. Чайка, будь умницей, делай, что скажет могущественная пифия.

Я обняла ее, но не цеплялась и не просилась обратно. Я все понимала: рабов, неспособных трудиться, не кормят, и мать решила найти мне другое служение.

По крайней мере здесь можно было поесть. Долкида, краснолицая служанка, принесла мне миску жидкой каши, какую ели они с пифией. Такую же кашу давали у нас рабыням. Я сказала об этом вслух.

Старица бросила на меня пронзительный взгляд:

— Были времена, когда нас почитали цари. Сюда несли тучных коз, и свежую рыбу, и первые грозди винограда. А сейчас мы радуемся даже яблокам или грубой муке — благодарственным жертвам крестьян.

— Почему так? — спросила я.

— Люди сделались нечестивы. Боги тельцов и бурь или светлоокая Афина — вот кого они чтут, обходя дарами Владычицу Мертвых. — Пифия отхлебнула еще каши. — Кому приносила жертвы ты сама?

Я толком не делала приношений, лишь иногда возливала немного воды или разбавленного, почти бесцветного молодого вина, которое получали рабы.

— Владычице Моря, — ответила я.

Пифия кивнула:

— Сестре Владычицы Мертвых. Временами, как свойственно сестрам, они враждуют, однако всегда примиряются. Хорошо.

После еды Долкида убрала миски, и пифия села напротив меня у жаровни. На стенах пещеры плясали тени.

— Ты боишься темноты? — спросила пифия.

— Нет.

— Славно, — кивнула она, присыпая огонь золой, чтобы оставить лишь несколько горящих углей. Сделалось темно; прежде я никогда не бывала в такой тьме, где нет даже звездного света. Я услышала шаги пифии, зашуршала ткань.

— Сядь сюда. — Она подложила снизу высокую подушку, я села. Теперь я глядела на жаровню сверху, почти наклоняясь над ней. Другую подушку пифия сунула мне за спину, чтоб я могла прислониться к стене.

Снова шуршание, и до меня донесся острый запах трав, брошенных на угли. Розмарин, лавр… И еще какой-то густой аромат — как от смолы или сосновых ветвей под ногами, дурманящий, как воскурения.

— Ну вот, — сказала пифия. — Теперь смотри в огонь и рассказывай все, что увидишь.

Глаза резало, они начали слезиться, веки отяжелели. Тонкие огненные дорожки, пробегающие по углям, расплывались в колыхании дыма. Я не понимала, о чем надо рассказывать.

Пифия еще говорила, но я ничего не слышала. Я вглядывалась в черноту среди огненных дорожек — во тьму, что таится внутри огня.

— Черные корабли, — проговорила я и не узнала своего голоса.

— Где?

— Черные корабли. — Я видела их во тьме углей. — Черные корабли и горящий город. Большой город на мысе. Есть корабли поменьше, на них один парус или несколько гребцов. Есть огромные. Черные. Они идут прочь от земли, от горящего города. А есть еще другие, между морем и черными кораблями.

Голос прервался от волнения, меня захватило увиденное.

— Их так мало!.. Вижу, как они подходят, гребцы стараются вовсю. На первом нарисовано семь звезд — он зовется «Семь сестер», как созвездие. В него стреляют лучники с других кораблей.

Какого-то моряка стрела ударила в глаз; моряк вскрикнул и упал за борт. На другом корабле мальчик, раненный в ногу, с пронзительным воплем рухнул на палубу.

Одну из лодок развернуло и опрокинуло от удара.

— В воде барахтаются люди. Не воины — на маленьких лодках нет воинов. Там дети. И женщины.

Я видела, как они пытаются спастись, но лучники расстреливают их прямо в воде.

— Большой корабль разворачивается. — На носу его я разглядела нарисованного дельфина, красно-белого на черном.



Хрупкая девичья фигурка, по-дельфиньи быстро и ловко скользя через волны, подплыла к кораблю. Один из гребцов выставил весло, девочка уцепилась за него руками и, опершись ногой на лопасть, наполовину высунулась из воды. Сверху уже тянулись чьи-то руки, ее вытащили на палубу.

— «Семь сестер» повернулся. Он идет напрямик к тому судну, где лучники, и там налегли на весла, чтобы свернуть с пути.

«Семь сестер» прошел рядом, я разглядела кормчего — совсем молодой, светлые волосы откинуты со лба и перехвачены кожаным шнуром, губы сосредоточенно сжаты, морской ветер овевает лицо любовно и нежно.

— Горящие стрелы! — У меня перехватило дыхание. — Те, что идут наперерез, зажигают стрелы!

Одна с шипением упала в море. Еще одна вонзилась в переднюю палубу «Дельфина», ее загасили водой. Молодой мужчина с длинными черными волосами поднимал на борт ребенка из ближайшей рыбацкой лодки.

Другие лодки затонули или вышли в море, ловя расправленным парусом береговой ветер.

Я слышала, что кричат друг другу моряки, видела, как кормчий «Семи сестер» машет рукой, подавая команду.

Кормчему «Дельфина» огненная стрела ударила в грудь, прошла насквозь, подожгла бороду. Он упал с разорванной грудной клеткой, с горящим лицом. Черноволосый, оставив ребенка под поручнем у гребцов, метнулся к кормилу. «Семь сестер» проскользнул дальше, между «Дельфином» и ближайшим противником.

Белый парус с красной фигуркой дельфина раскрылся, его тут же наполнил береговой ветер. Через миг развернулся парус «Семи сестер» — семь черных на белом звезд. Позади лежал пылающий город. Впереди ждало лишь открытое море.

Я вдруг услышала странный звук — и поняла, что это мой собственный всхлип.

Пифия приподняла меня бережно, как мать.

— Довольно, детка, довольно. Для первого раза хватит, даже с избытком.

Она уложила меня на тюфяк и укрыла своим плащом.

— Спи, детка. Отдыхай.

Я спала и в ту ночь не видела никаких снов. Я знала, что останусь здесь.

Прорицательница

Жизнь в святилище не была такой уж уединенной. Каждые два-три дня кто-то приходил — по большей части крестьяне с их насущными нуждами. Нам приносили прошлогодние яблоки, мешки с зерном и оливки в собственном масле. Раньше я мало задумывалась, куда деваются приношения. Отдаешь их богам, а потом? Неужели растворяются в воздухе?

Приношения шли нам в пищу, вместе с козьим молоком и пахучим сыром, который делала Долкида. Пять наших коз паслись ниже по склону, за ними присматривал мальчишка, приходивший из селения под горой. Он был вдвое старше меня и считал недостойным со мной разговаривать.

Иногда появлялись и знатные гости — в колесницах, запряженных великолепными конями, с блистающими на солнце бронзовыми пиками. Они привозили соленую рыбу в больших широкогорлых кувшинах и амфоры с красным вином, а однажды в то лето нам дали десять мер тонкого льна, черного как ночь. Я осторожно касалась его пальцами и раздумывала, не тот ли это лен, что я собирала с матерью и женщинами Вилусы.

— Эй ты, не трожь! — окрикнул кто-то из слуг, увидев, как я прикасаюсь к подарку его господина.

Пифия усмехнулась:

— Оставь, это всего лишь Линнея, тонкая ткань ей в новинку.

Прозвище, данное мне пифией, прижилось: Линнея — «льняная», девочка с льняной реки. Чайкой, на языке моей матери, меня здесь не звали.

В то первое лето мать часто поднималась к нам на гору; потом начались дожди, лен отнимал больше сил, и она стала приходить реже. За Ареном, который подрос и начал бегать, нужен был глаз да глаз — чтоб не забрался в реку, где мог утонуть.

Когда пришло время дождей, за пифией прислали царскую колесницу — отвезти ее на Фесмофории, недельные торжества в честь великой Владычицы, праздник Возвращения. Она отправилась одна, без меня: я, по ее словам, еще не научилась держать себя так, чтобы меня не зазорно было показывать публике. Я не обиделась: я понимала, что слишком неловка для того, чтобы прислуживать во время действа.

Меня взяли с собой на следующий год. Мне только что исполнилось восемь, я выросла из старой одежды, и мне готовили новую — черную, без каймы, просто подшитую снизу. Пифия ворчала, пока Долкида заканчивала работу, и было ясно, что меня возьмут на мистерии.

Хитон оказался длинным, почти до пола.

— Подвяжи шнуром, — велела пифия, — иначе она не сможет ходить.

Долкида извлекла откуда-то тонкий черный шнур и опоясала меня, подобрав лишнюю длину в напуск и уложив его красивыми складками.

— Вот и славно, на вырост, — промолвила она. — Ей еще расти и расти.

— Вряд ли, — ответила пифия. — Она останется невысокой, ниже меня.

Пифия не казалась мне рослой, но она была выше моей матери, я так и сказала.

— Да, — кивнула пифия, — в ней течет кровь народа, что жил здесь прежде, пока не пришли мои предки с их конями и бронзой. Кровь людей невысоких и черноволосых, как те, что живут на островах. Народ моря, не знавший колесниц.

Она приподняла мои волосы, густые и тяжелые.

— Когда придет твой черед, сможешь обойтись без парика. Я-то носила его всегда — смолоду была рыжей. Но в парике тяжело и колко, а у тебя волосы черные как вороново крыло и густые. Тебе парик не понадобится.

— Мой черед для чего?.. — с запинкой произнесла я.

Она обратила на меня голубые глаза. Не знаю, почему в первую встречу они показались мне черными.

— Когда будешь пифией после меня.

— Я? Пифией?

Она легко коснулась рукой моей щеки, навила на палец тонкую прядь черных волос.

— Мы ведь не вечны, дитя. Святилища появились еще до начала времен, и в каждом из них, просторном или тесном, была своя пифия — орудие и голос Владычицы Мертвых. Владычица всегда живет в пифии, хотя та может состариться и умереть. Пифия — Ее вместилище, Ее уста и руки. Как иначе говорить Ей с живущими, как нести свою волю в наш мир? И когда не станет меня, пифией будешь ты.

— А Долкида?

Она пожала плечами:

— Долкида не способна видеть. Владычица дала тебе знак, отметила, чтобы ты попала в Ее святилище, потому что предназначена к служению, а не к вечному рабству.

— Я теперь не рабыня?

— Не больше, чем все мы — Ее рабы.

— Но…

— Даже цари склоняются перед Смертью, — сказала пифия. — Даже они, с их богатыми колесницами и блестящим оружием, сходят в подземный мир, дабы предстать перед троном, где восседает Она рядом с супругом, Владыкой Теней. И юные воины, что хвастают ныне псами и луками, тоже когда-то сойдут в Царство Мертвых, и лишь Ей вольно будет решать, достойны ли они пощады. И коль Она станет молить о милости, Владыка склонит слух к просьбам, как тогда, с кифаредом. Помнишь?

Я кивнула: мне была памятна история Орфея, что сошел в мир теней молить Владычицу о возлюбленной.

— Она тебя выбрала, — повторила пифия. — Назначила быть Ее голосом и Ее рукой. Ты примешь посвящение на Фесмофориях, как положено. С тех пор тебе нельзя будет жить как все, как живые. Нельзя совершать и видеть кровопролитие, нельзя рассекать ножом плоть и носить одежды цветов солнца. Ты принадлежишь Владычице и подземному миру.

— Но Долкида убивает голубей, — сказала я. — И недавно зарезала козу.

— Долкида не пифия и никогда ею не будет. Запреты касаются только тебя, не ее. Ты будешь следовать им с восьми лет, как и я.

Не задумываясь я спросила то, что пришло в голову:

— Мне нельзя иметь мужа и детей?

Лицо пифии посуровело.

— Ты принадлежишь Владычице, и никакой мужчина не может считать тебя своей. Когда жрица, вместилище Владычицы, принадлежит мужчине — это тягчайшее святотатство. Царям случалось нарушать запрет, но проклятие, павшее на их дома, приносит плоды и сейчас.

Долкида в страхе взглянула на пифию, удивившись такой откровенности, однако я не понимала, о чем речь. Я не знала о святотатствах, в которых был бы виновен царь Нестор: пилосский дворец жил в благополучии.

Пифия продолжала:

— Запрета брать себе мужчину нет — сама Владычица тоже не весь год пребывает в девстве, — но тебе не позволено быть женой и иметь другой дом, кроме святилища.

— А дети? — спросила я. Для меня одно не исключало другого: у рабынь, что выращивали лен, дети рождались, хотя о мужьях не было и речи.

— Твои дочери будут принадлежать святилищу. Или, если рука Владычицы их не коснется, они могут выйти замуж. Но сыновьям не позволено пребывать под Ее кровом после третьего года жизни.

— И что тогда?

— Тогда их забирают отцы. — Она резко отвернулась. — Иди, Линнея. У меня много дел.

В ту ночь мне приснился светловолосый мальчик у груди пифии, похожий на моего брата. Потом его увозила колесница, которой правил высокий мужчина с волосами цвета бронзы, и мальчик, перегибаясь через край, плакал и тянул руки к пифии. Я умолчала о том сне, хотя обычно рассказывала ей все видения.

Вскоре я сама стояла рядом с ней в колеснице и поддерживала пифию на изгибах дороги, опираясь о жилистую ногу возничего. Я никогда еще не ездила на колесницах, и мир с такой высоты выглядел непривычным.

Позднее я повидала много больших городов, и Пилос не идет с ними ни в какое сравнение, однако когда я увидела его после часа езды в колеснице, он показался мне огромным. Там, где льняная река впадает в море, вокруг естественной гавани теснились дома в несколько этажей, с сужающимися черно-красными колоннами — такие дома издавна строили на островах. На самом берегу стоял дворец, здание с одной-единственной стеной, скорее, символической: она не давала домашнему скоту забредать в главный двор. Из храмов же выделялся красотой один, открытый, с широким светлым бассейном — храм Владычицы Моря. Там мы и остановились.

Храмовые жрицы встретили нас вином и тонкими медовыми лепешками, принесли табурет для моей госпожи и уселись с ней под льняным пологом, защищавшим двор от солнца. Одна из них, ровесница моей матери, чем-то походила на пифию: голубые глаза, тонкий нос, рыжие, с терракотовым оттенком, волосы. Не дочь ли? — поедая лепешку, раздумывала я, пока жрица не назвала пифию тетей.

Они говорили до вечера, и из беседы я узнала многое, о чем раньше не слышала. Пифия приходилась сестрой самому царю Нестору — сводной, рожденной от более позднего брака. В восемь лет ее с соблюдением всех обрядов посвятили Владычице: в те благочестивые времена цари еще отдавали дочерей в служение богам. Матерью же Киферы — так звали жрицу — была сестра пифии, посвященная Владычице Моря.

Слизывая остатки меда с пальцев, я взглянула на мозаичный пол, и мне вдруг почудилось, будто он колыхнулся: осьминожьи щупальца дрогнули как живые поверх нарисованных волн. Пол словно подернулся рябью. Или сполохами огня.

— Огонь, — прошептала я. — Они будут здесь.

Кифера вскрикнула, раскололась упавшая из ее рук чаша.

— Тихо, — сказала пифия. — Так иногда прикасается к ней Владычица.

Она опустилась на колени рядом, чтобы не заслонить мне пространство.

— Что ты видишь, Линнея?

— Черные корабли и огонь. — Мой голос вдруг сделался звучным и низким, зрелым. — Давний мой путь лежит прочь от островов и дальних земель, что скрыты волнами моря. Мне не остаться в этом краю, ибо он объят тьмой и отца обличает кровь юной лани, пролитая им ради попутного ветра!

Я качнулась вперед и упала, ударившись о холодную мозаику.

Пифия подняла меня с помощью Киферы.

— Прости, госпожа, — проговорила я. — От долгого сидения я задремала.

— У нее кровь на руке, — заметила Кифера.

Я оцепенело перевела взгляд на руку: из длинного пореза обильно сочилась кровь.

— Она поранилась осколком твоей чаши, — ответила пифия. — Пойдем, Линнея, я перевяжу рану, и ты ляжешь отдохнуть. Путешествие тебя утомило, а сон детям нужен больше, чем взрослым.

Я лежала в дальней нише, выходящей во внутренний двор. На осеннем небе появились первые звезды, взошел величавый Сотис.

— Откуда она узнала? — спросила Кифера. — Закланье несчастной Ифигении теперь почти и не упоминают. И не говорят о проклятии, которое ее смерть принесла семье, где убивают одного за другим. Неужели гнев падет и на нас?

— Смерть ожидает всех, — сказала пифия. — Иных как охотник, иных как мать. Все мы в Ее руках.


В тот год мое участие в Фесмофориях ограничилось тем, что я просто стояла и смотрела и еще помогала пифии приготовиться к обряду. Я гордо носила на поясе ее черный льняной мешочек, где лежали кисти из тонкого конского волоса, маленькое серебряное зеркало и два одинаковых алебастровых горшочка с черной и белой краской — чтобы в перерывах между частями действа пифия могла подкрасить лицо.

Священные обряды в тот раз занимали меня меньше, чем новые ощущения — толпа, город, незнакомые люди… Я ела лепешки из миндальной муки с медом, которыми угощали меня храмовые прислужницы, смотрела на торжественное шествие и даже побывала во дворце, когда царь Нестор отворил двери, чтобы встретить Владычицу. Я шла вместе с другими детьми и пела «Anados Kore» — гимн восстающей деве:

— Она восстает, прекрасная. Она восходит, радуя нас. О златая дева! О златая!

Вместе с шествием мы прошли во внутренний двор, где огромный очаг окружили воины в доспехах, словно сошедшие со стенных фресок. Сквозь круглое отверстие в потолке, расположенное прямо над очагом, проглядывало небо.

Рост у меня небольшой, и за спинами тех, кто стоял впереди, я не увидела царя. Зато слышала голос, явно старческий, но твердый. После него ясным и высоким голосом говорил кто-то другой — видимо, царский сын, Иденей:

— Возвеселимся же! Придите к трапезе, и разделим радость Великой Матери!

Рабы внесли огромные блюда — мясо разных видов, оливки, жаренная на ароматных дровах рыба, запеченные с розмарином головки молодого лука, свежая зелень… Вместе с остальными детьми я набивала живот как могла.

Позже в изобилии хлынуло годовалое вино, и вовсе не такое разбавленное, как я привыкла. Чуть погодя я отправилась искать отхожее место.

Позади дворца рядами шли вместительные кладовые с огромными, в половину человеческого роста, глиняными горшками, вкопанными в землю — чтобы лучше сохранить зерно и бобы. Я обратилась к какой-то женщине, и она ответила мне на языке Вилусы.

Я остановилась.

— Мама?

Увы, это была не мать.

— Нет, детка, — ответила она. Незнакомое лицо, светло-каштановые волосы, голубые глаза. Грубый хитон, обычный для рабынь, и покрасневшие от кухонной работы руки. Миндальные лепешки у меня в желудке вдруг ощутились как неимоверная тяжесть. — Тебе туда.

Потом я не стала возвращаться во дворец и пошла бродить там, где еще не бывала.

В домах, что стояли вдоль гавани, горел яркий свет, и танцующие тени мелькали поодиночке и парами, сливаясь в ночной тьме. Здесь скорее славили красоту не Владычицы, а Ее дочерей.

Я скользнула за какой-то навес и огляделась.

Луна вставала над морем, подернутым легкой зыбью, и волны, гладкие как зеркало, ласково касались берега.

Я сделала несколько шагов. Мягкий песок стелился под ногами; вода, разбиваясь у ног, брызги долетали почти до пояса. Через все море протянулась лунная дорожка.

Что-то неназываемое переполнило мое сердце.

— Великая Владычица, — прошептала я, не зная, о чем молить. И почувствовала ответный отклик, словно нечто было предложено — и принято. — Пусть этот танец будет не для меня. Я останусь в стороне от круговерти. Пусть никто не зовет меня красавицей и любимой.

Впрочем, такое никому и в голову не придет, нелепая смуглая хромоножка.

— Пусть меня ведут пути тьмы. Пусть мои заботы будут о мертвых.

Легкий ветер коснулся моих волос нежно, будто материнская рука.

Я вернулась в храм и спокойно проспала всю ночь.

На следующий день я приняла посвящение. Мне почти ничего не запомнилось: обряд недолог и служит лишь завершением праздника. Но пифия одобрительно кивнула и, видимо, осталась довольна тем, что все сделано как подобает.


После этого мое учение началось всерьез. Все обряды нужно было затвердить наизусть, ибо они нигде не записаны. Когда я спросила почему, пифия ужаснулась:

— Знаки, что в ходу на островах, годны лишь на то, чтобы вести счет зерну или маслу! Они не для священных слов! Если тексты обрядов писать словами, их сможет узнать каждый, достоин он или нет!

— А мне можно выучиться такому письму? — спросила я.

— Тебе-то уж точно незачем. Пусть его учат писцы и те, кто подсчитывает урожай и взимает долги. Ты должна упражнять память, и тогда она сохранит все, что нужно. А письмо — это для ленивых!

Поэтому вместо письма я училась запоминать. Я с удовольствием произносила тексты вновь и вновь — мне нравилось открывать красоту слов и делать их выразительнее. Мне нравились и сами сказания, и каждое следующее я начинала учить с радостью.

Я узнавала, как делать краски — как растапливать жир и смешивать его с оливковым маслом, углем и мелом. Я училась изготовлять фимиам, что курится в жаровне; для него надобны драгоценные смолы из-за морей.



— Здесь не растут нужные деревья, — говорила пифия. — При крайней нужде подойдет смола кипариса или сосны, но мирра намного лучше.

Я вглядывалась в людей, что приходили искать совета пифии, и училась их понимать.

Однажды пришел тучный владелец богатых масличных садов. Сыновей у него не было, и поместье, процветающее и обильное, назначалось в приданое дочери — девочке чуть старше меня; она сопровождала отца. Он хотел знать, стоит ли сватать дочь за парня, что в последнее время помогал с урожаем, — за сына давнего друга.

Долкида ввела их в пещеру и стала болтать с толстяком о погоде и оливах, пока я прислуживала пифии. Подводя краской глаза госпожи, я слушала разговоры об отжиме масла и о том, как бережлив парень. Дочь не проронила ни слова. Мы вошли, и Долкида, приготовив угли и бросив на них фимиам, удалилась. Толстяк с дочерью преклонили колени. Я взглянула на девочку: золотые, как солнце, волосы и застывшее в страдании лицо… Когда отец начал говорить, она закусила нижнюю губу.

— Эла! Скажи, почтенная пифия, отдать ли мне дочь в жены тому человеку, Элоту?

Пифия наклонилась над углями и долго молчала, хотя я не чувствовала того едва уловимого озноба, которым обычно отзывалось присутствие Владычицы. Наконец длинная белая рука пифии простерлась к вопрошающему.

— Львица добывает оленя, но лев пожирает труп дочиста, и львята скулят от голода, не имея даже крох его трапезы.

Толстяк побледнел.

— Более ничего не видно, — сказала пифия.

Долкида вошла и занялась двумя кувшинами отборного оливкового масла, что принесли гости.

Толстяк посмотрел на дочь, затем перевел взгляд на пифию:

— Верно ли я понимаю? Моя дочь принесет в брак богатство, и все же ей с детьми грозит нужда, а муж будет благоденствовать?

— Ее пути неведомы, — ответила пифия. — Я видела то, что видела: льва, пожирающего добычу, и голодную львицу с детенышами.

Уходя, он клятвенно пообещал, что обручению не быть, и девочка улыбнулась; ее чистый голос звенел в вечернем воздухе, когда они сворачивали к дороге.

Я проводила их взглядом и вернулась в пещеру. Пифия снимала с лица краску.

— С тобой вправду говорила Она?

Пифия взглянула на меня пристально:

— Владычица Мертвых дала нам глаза: чтобы разбираться в обыденных нуждах, достаточно простого зрения. Сама Она обращается к нам лишь в крайней надобности, давая ответ отнюдь не на все вопросы. Девочка не хотела этого брака — она знает парня несколько месяцев и отчего-то его страшится. Замужество было бы нерадостным, и чем раньше отец перестанет о нем думать, тем лучше.

Пифия приобняла меня за плечи.

— Владычица дала тебе дар истинного видения. Но мудрость нельзя получить как дар, она приходит лишь с опытом. Порой ты становишься Ее вместилищем, однако в прочих случаях тебе предстоит полагаться на собственный разум, а не на знамения Владычицы.

И все же оставались запреты. В дальнем углу пещеры открывался проход, ведущий вниз; пифия задернула его черной тканью, и Долкида обходила его стороной. Когда я однажды подошла и откинула полог, пифия меня остановила.

— Не сейчас, — сказала она мягко.


В ту весну, когда мне еще не исполнилось двенадцать, в ночь после нашего возвращения с праздника Сошествия меня разбудила Кила.

С тех пор как я перешла в святилище, мы виделись редко: и у нее, и у меня были свои обязанности, и мы встречались, только когда пифия отпускала меня навестить мать.

Сейчас, среди ночи, Кила прибежала в слезах: моя мать наступила в придорожной траве на гадюку, и та ужалила ее в пятку. Я спешно засобиралась, но было уже поздно: мать умерла прежде, чем Кила успела добежать до святилища. Когда мы пришли на рассвете, мать уже обрядили и гладко расчесали ее длинные волосы; женщины Вилусы и Лидии произносили над ней слова погребального плача. Мать показалась мне красивее, чем всегда, хотя ей было уже чуть ли не тридцать.

Погребальный костер сложили в полдень, когда приехал Триот. Он сжал руку матери и заплакал и, отрезав от своих волос светлую прядь, смешал ее с волосами матери — словно прощался с любимой женой, а не с рабыней.

Я стояла у костра в своем черном хитоне и смотрела, как колышется над огнем жар. Сердце полнилось чувствами, плакать я не могла. И не знала, с кем говорить и о чем. Напротив меня стоял Триот, обнимая за плечи моего шестилетнего брата, маленького и шустрого, как чиж.

Когда погребальный плач закончился и остатки углей раскидали, Триот велел Арену собрать вещи — второй хитон и остальное, что захочет.

— Я сдержу обещание, данное твоей матери. Ты будешь жить в моем доме, и через год-другой я приставлю тебя к кому-нибудь из друзей, кто научит тебя быть ахейцем и воином.

Я промолчала, да и что мне было говорить? С самого его рождения я знала, что брат не такой, как я. Пифия наверняка сказала бы, что предложение Триота справедливо. Он верен слову, и Арен будет жить как сын Триота, а не как раб.

Я не осталась с ними; ночью, под холодным и ясным светом звезд, я вернулась в святилище. С искалеченной ногой идти в гору было трудно, однако дорога казалась легче, чем раньше. Нога за это время окрепла: я хоть и хромала, но все же на крутых подъемах, где мать когда-то несла меня на руках, мне теперь не требовалась помощь.

На изгибе дороги, откуда я впервые увидела море, я остановилась и заплакала.

К рассвету я добралась до святилища, легла и уснула.


Я пробудилась вечером. Долкида спросила, буду ли я тушеную чечевицу, и я поняла, что сильно проголодалась.

Пока я ужинала, пифия жевала хлеб и следила за мной взглядом. После еды она взяла меня за руку.

— Теперь пора, — сказала она и подвела меня к занавесу в дальнем углу. Мне не хотелось идти, но она, не отпуская меня, откинула полог.

— Что там? — спросила я.

— Увидишь. — Когда мы прошли, пифия снова завесила проход. Здесь царила тьма, какой под открытым небом не бывает даже в бурю, — тьма земного чрева, вовек не видавшая звезд.

Стало холодно. Пифия приложила мою левую руку к стене.

— Считай шаги, чтобы не сбиться, — сказала она. — Тебе нужно запомнить все пещеры и повороты, а их здесь много. Ты не зря упражняла память.

И мы стали считать. Ходы вели нас все дальше в глубину. Я по-прежнему пыталась хоть что-то разглядеть во тьме, и мои глаза, должно быть, все больше расширялись.

— Это вход в Аид? — спросила я.

— Это лоно, — отозвалась пифия. — Врата. Склеп. Между ними нет разницы. Мы уходим и возвращаемся, мы пересекаем Реку снова и снова. Ты ведь знаешь.

Я зачем-то кивнула в темноте и потом ответила:

— С уходом Владычицы земля иссыхает. А когда Она возвращается — снова цветет.

— Тебе здесь ничего не грозит, — сказала пифия. — Тебе, единственной из смертных. Ты — Ее служительница, твои пути в Ее власти.

Пол под ногами выровнялся, откуда-то повеяло воздухом, будто мы вступили в высокое помещение. Босые ноги наткнулись на мех, я от неожиданности ахнула: неужели падаль? Но это оказалась волчья шкура, расстеленная на полу пещеры. Я наклонилась ее потрогать и обнаружила еще одну, тоже мягкую и хорошо выделанную, — их явно положили сюда не просто так.

— Побудь здесь, — промолвила пифия. — Тут можно видеть сны. Я за тобой вернусь.

И она ушла.

Тьма словно обступила меня плотнее, я ощущала ее, как дыхание огромного зверя — так мог бы подкрадываться Кербер, готовый схватить и разорвать меня тяжелыми челюстями.

Когда шаги пифии окончательно затихли и со лба исчезли остатки холодного пота, тьма будто бы ослабла. Я закрыла глаза.

Я помнила весь путь — сколько поворотов и сколько шагов между ними. При желании я легко найду дорогу из бездны и вернусь к своей привычной постели.

Я легла на волчьи шкуры, на мягкий мех, еще источавший чуть слышный запах пифии: она тоже когда-то лежала здесь, наверное не однажды, и ожидала Ее повеления. Как прислужница, спящая ночью в передней комнате и готовая откликнуться на зов госпожи.

Я ждала во тьме, пока не уснула. Не знаю, приходили ли ко мне сны той ночью.

Воплощение Смерти

Старый царь Нестор умер в самый разгар дождей в зиму после того, как мне исполнилось шестнадцать. Мое тело оформилось, но ростом я едва доходила до груди обычному воину. Волосы, которые я не стригла с тех пор, как пришла в святилище, отросли до середины бедра: если их поднять и заколоть, прическа выйдет почти такой же пышной, как парик. Пифия оказалась права: парик мне не понадобится.

Во дворце все плакали и раздирали на себе одежды, как велит обычай. Укутанная черным покрывалом и с черным мешочком на поясе, я следовала за госпожой, неся в руках ее облачение и необходимые травы, а потом, когда дождь немного стих и все вышли во внутренний двор, я стояла позади нее при совершении обряда.

Дрова для погребального костра хранили под навесом, и теперь пламя взметнулось стремительно и высоко, от мокрой земли валил пар. Я незаметно оглядывала присутствующих, тщетно надеясь увидеть Арена.

Верховный царь из Микен не приехал — во время дождей дороги отвратительны. Воздать почести Нестору он прислал своего родича, Неоптолема, что приходился сыном их герою Ахиллу. В этом рыжеволосом юнце, облаченном в великолепные одежды и серебряный панцирь, чувствовался горячий нрав; сам он был чуть старше меня и, казалось, еще толком не привык управляться со своими юношески длинными руками и ногами. В самых торжественных местах его тянуло вертеться по сторонам и перешептываться с приятелями, — я думала, сыновья знаменитых героев ведут себя приличнее.

Позже, уже к концу пира, я шла по переходу дворца в комнату, где пифия беседовала с молодым царем Иденеем, своим племянником. По пути я заметила Неоптолема и двух его приятелей и молча прошла бы мимо, но один из них схватил меня за руку:

— Постой, милашка!

Когда я рванулась в сторону, Неоптолем преградил мне путь.

— А ну-ка стань на свет поглядеть на тебя.

— Дай пройти. — Будь я постарше, я бы сообразила сказать, кто я.

Один из его приятелей толкнул меня к стене:

— Не так чтоб красотка, но сгодится.

— Точно, сгодится. — Неоптолем, повернув меня лицом к свету, откровенно ухмылялся.

Я отбросила его руку, и его взгляд потемнел.

— Считай за честь, дура!

Кто-то из них схватил меня за локти. Я не подумала закричать — во мне оставалось еще слишком много от рабыни.

— Я бы на твоем месте поостерегся, — раздался вдруг спокойный голос. Позади них стоял Триот, бывший возлюбленный моей матери — воин в расцвете сил, отнюдь не мальчик. — Она посвящена Владычице Мертвых. Хочешь, чтоб твой корень отсох навсегда? Ей это запросто.

Один из приятелей сразу же отпустил меня. Неоптолем упорствовал:

— Я не боюсь Смерти.

Триот шагнул между нами.

— Не зарекайся, — негромко сказал он. — Когда раз-другой повидаешь, как Она за тобой приходит, станешь относиться к Смерти уважительнее. — Он взглянул на меня. — Ступай.

Натянув на плечо сбившийся хитон, я ушла; не знаю, что еще он говорил.

Потом, в храме, я никому не обмолвилась о случившемся. Да и что было рассказывать?


Вскоре на меня навалились другие заботы. Пифия во время обряда простудилась и слегла. Пока она не выздоровела, мы оставались в храме. Даже после возвращения в святилище ее не покидала слабость, на исхудавших руках выступили вены, ногти сделались голубоватыми. Она была лишь немногим младше царя Нестора, своего брата, а тот умер совсем уже старцем.

Через несколько дней после возвращения я спросила ее, не сойдет ли она со мной в пещеры.

Пифия, сидевшая по обыкновению у огня, скользнула по мне взглядом.

— Наверное, нет. — Взгляд ее сделался пристальнее. — Или сама, если слышишь зов.

— Я…

— Иди. Ты найдешь путь и без меня.

Так я впервые сошла одна в глубокую тьму пещер, где можно отмерять расстояние только вдохами и шагами. Но я не боялась, меня ведь этому выучили.

Вернувшись, я присела рядом с пифией у жаровни. От огня шло тепло, но она все равно куталась в плащ.

— Госпожа, — проговорила я, — я не хочу, чтобы ты умирала.

Она положила руку мне на голову:

— Там, во тьме, ты увидела мою смерть?

— Нет, — сказала я. — И да. Я стояла на палубе корабля с выбеленным и начерненным лицом, и ветер развевал покрывало за спиной. Я была пифией — и это значило, что тебя нет.

Она улыбнулась.

— Вот этого мне и хотелось: знать, что ты станешь пифией после меня. Что ты сбережешь святилище и будешь верно служить Владычице. Я боялась… — Она запнулась и расцепила руки, чтобы погреть их над огнем.

— Боялась чего?

Ее ярко-голубые глаза неотрывно смотрели в огонь.

— Что Она нас оставит. Что Она больше не благоволит к нашему краю.

Мне сделалось страшно.

— Почему? Что Ей за причина?

— Я тебе расскажу, — ответила пифия, — ты должна знать. Но это дела царей, а они не любят, когда мы о них говорим.

Она протянула руки к огню.

— Я родилась в пилосском дворце и приняла посвящение в восемь лет. Это тебе известно. В те времена цари искали Ее благосклонности и отдавали Ей лучшее из того, что имели, вплоть до дочерей. Ей служили немало царевен, и среди них даже дочь верховного царя Ифигения. — Госпожа вздохнула. — Я ее знала. Хотя она была младше меня, мы вместе участвовали в празднествах, ведь мы обе служили Владычице в равном жреческом сане. Однажды верховный царь, ее отец, решил повести ахейское воинство на Илион, что вы зовете Вилусой. Собрались воины, корабли приготовились к походу, но море и ветер не давали им отплыть: городу покровительствовала Афродита, Владычица Моря, и вся мощь морей была против них. Тогда верховный царь созвал прорицателей и жрецов, служивших Афине и Владыке Бурь, и просил их помощи. Ответ был ужасен.

Пифия взглянула мне в глаза.

— Он послал гонцов в Додону, где его дочь служила Владычице, и велел взять ее из святилища. Сказал, что отдаст ее в жены великому герою якобы для скрепления воинского союза. В Авлиду, где ждал флот, ее привезли убранную цветами — как невесту, как деву на празднике Сошествия. И там он заклал ее на алтаре, а ее жертвенную плоть отдал в пищу присутствующим, словно мясо молодого козленка.

Я чуть не вскрикнула и уцепилась за руку пифии.

— Да. Владычица Мертвых наслала тогда великое проклятие на весь его род — оно действует и ныне, когда безумие пожирает последнего из царевичей. И все разделившие страшную трапезу тоже подверглись Ее проклятию — ведь они убили Ее деву и вкусили плоть Ее жрицы. Все герои, все цари и вожди. Многие не вернулись после той долгой осады: Владычица с сестрой действовали сообща. Из тех же, кто возвратился, иные впали в безумие, иным пришлось видеть, как сыновья рвут царство в куски…

— А царь Нестор?

Пифия сжала мою руку.

— Мой брат всегда чтил богов. Когда кричащую Ифигению волокли к алтарю, он отвернулся и ушел. Он не участвовал в убийстве, не вкусил ее плоти — и потому избежал проклятия. Его царство сохранилось.

— Но он не предотвратил святотатства, — прошептала я.

Она вздохнула:

— Верно. Я спрашивала себя, много ли он мог сделать в одиночку — правитель небольшого города, не сильно жалуемый верховным царем… Да, он не участвовал в убийстве, но ведь он не пытался его предотвратить. И хотя Она его не прокляла, Она отвернулась от него и ушла. Это справедливо.

— Да. Ведь он отвернулся от Ее жрицы.

— Именно так, — подтвердила пифия. — С тех пор начался постепенный спад. Ты знаешь пилосские дворцы и храмы, знаешь о богатствах моего брата и многочисленных кораблях. Но ты не видела их тридцать лет назад, в дни моей молодости. Сейчас брат оставил Иденею шесть боевых кораблей, а в Авлиду когда-то были снаряжены двадцать. Иденей пересчитывает в кладовых кувшины масла и амфоры с вином — но ведь они не больше чем десятая доля того изобилия, что я видела в юности. Брат привез множество рабынь, чтобы они ткали одежды и выращивали лен на реке — тебе ли, моя Линнея, об этом не знать. Однако рабынями не заменить мужчин, что ушли к Илиону и не вернулись: поля, порастающие молодыми деревьями, уже никто не засеет. В дни мира, бывало, мы отправляли корабли с льняными тканями на острова и даже на Крит, и в Миллаванду, и на побережье Лидии. Теперь моря полнятся пиратами — рисковыми людьми, что нападают на купцов и отбирают товар, а их самих продают в рабство в дальних городах.

— Что мы должны делать? — спросила я.

Она похлопала меня по руке:

— Вот он, молодой задор — лишь бы действовать, даже перед лицом божественной немилости!.. На что мы годны? Мне ли избавлять моря от пиратов, в моей ли власти поднять мертвых, чтобы было кому вспахать невозделанные поля?

Я промолчала: раньше мне такое не приходило в голову.

— Вот так-то, — проговорила пифия. — Теперь тебе предстоит задуматься и об этом. О причинах событий, об устройстве мира — даже если ты всю жизнь проведешь, не выходя из святилища. Ты должна разбираться во всем, ведь к твоему совету будут прибегать и цари, и земледельцы.

— Вряд ли я здесь останусь. Я видела, как плыву на корабле.

Она нахмурилась:

— Иногда нас призывают к царю — туда, где ему требуется паше присутствие. Наверное, такой случай тебе и привиделся. Ведь пифии не позволено надолго удаляться из святилища. Ты же не хочешь уйти?

— Нет, — ответила я. — Мне хорошо с тобой и Долкидой, здесь мой дом. Мне нет причин желать иного.

И в тот же миг я вдруг почувствовала внутренний зов, будто тоску по никогда не виданным дальним берегам, по песням детства, по родному языку. По кому-то похожему на меня… Наверное, подумала я, время от времени такое случается с каждым — и все равно мы остаемся одиноки.

— Бывает, мы слышим зов того, что нам созвучно, — проговорила пифия. — А в твоих жилах шумит море и течет кровь морского народа. Возможно, тебе лучше было стать прислужницей Киферы. Но мы лишь следуем воле Владычицы, приведшей тебя ко мне, а не к ней.

— Моя жизнь здесь ничем не омрачалась, госпожа, — молвила я. Ведь и правда я ее любила, почти как вторую мать или как бабушку, которой у меня не было. — Я не захотела бы жить в Пилосе у Киферы, даже если бы ты предложила.

Она поцеловала меня в лоб.

— Ты хорошая девочка. Моя Линнея. Перед смертью мне радостно знать, что после меня пифией станешь ты.

— Ты проживешь еще не один год, госпожа, — ответила я, зная, что это неправда.


Она умерла годом позже. Осенью, в начале времени сева, сразу после Каллигении, она вдруг упала — ей парализовало правую руку и ногу; правый угол рта оттянулся книзу, и мы с Долкидой не понимали почти ничего из того, что она пыталась сказать. Ей было трудно есть, и я кормила ее с ложки хлебными зернами, вываренными в козьем молоке.

— Это Ее рука, — прошептала она однажды. Я едва могла различить слова.

Четыре месяца спустя я как-то проснулась среди ночи — и застала ее уже мертвой. Рука Владычицы снова коснулась ее, на этот раз во сне.

Я знала, что нужно делать. Я послала за Киферой и ее прислужницами — ведь Долкиде нельзя ступать за полог, а сама я не донесу пифию туда, где ей предстоит остаться одной. Мы завернули ее в черное, и Кифера держала передо мной серебряное зеркало, пока я впервые накладывала на лицо краску.

Белая как кость. Черная как ночь. Волосы, тщательно уложенные в пряди и локоны, я заколола медными булавками — как на парике пифии и на рисунках с островов, давно канувших в море. При моих черных волосах, густых и не тронутых сединой, парик и вправду оказался не нужен.

Когда я взглянула в зеркало, оттуда на меня смотрела Она.

Кифера и две ее прислужницы ступали за мной, неся ту, что была пифией. Мы спускались все глубже во тьму — через большой зал с волчьими шкурами, через сырой узкий проход, где стены сочились влагой. Журчала где-то вода, отзываясь во тьме дальним эхом, слышалось испуганное дыхание одной из прислужниц, несшей мертвое тело в самый что ни на есть подземный мир.

Тело пифии нельзя предавать огню, как тела недавно пришедших в этот край ахейцев. Ее тело должно быть возвращено Ей.

Запаха в пещере не было. Та, что родилась сестрой царя Нестора, пробыла пифией тридцать лет, за это время тело ее предшественницы высохло до костей. Не знаю, сколько всего их было — я насчитала двадцать семь черепов, а сколько еще рассыпалось в прах… Двадцать семь жизней. Четыре сотни лет? Больше? Тогда еще не пришел с материка светловолосый народ, знавший коней и бронзу, еще не горела пожаром Вилуса, не строился пилосский дворец, еще не появились верховные цари в Микенах…

Моему черепу тоже лежать здесь в темноте.

Мы положили ту, что была пифией, с остальными, и во мраке я произнесла слова, призывающие Владычицу, — чтобы я стала Ее воплощением и голосом, как мне предназначено. Выйдя из той, что была пифией, Она теперь поселилась во мне.


Следующая зима осталась в памяти словно сон — как если бы я затихла в безмолвии и покое посреди растущего переменчивого мира. Я предстала перед Владычицей, но Она хранила молчание. Оставалось ждать.

Я много бродила без огня в подземных пещерах, открывая для себя новые переходы; аккуратно считала шаги, чтобы не заблудиться, и не отрывала ладонь от ледяной каменной стены, чуть скользкой и влажной от дождевых капель, что просачивались с поверхности земли.

Капли брали начало от дождей прежних лет — в прошлом ли году, в моем ли детстве они пролились в горах и с тех пор медленно, бесконечно долго сочились сквозь толщу пород, стекая в пещеры. Я успею состариться, прежде чем они попадут в реку и заплещутся наконец на округлых камнях в зеленоватых лучах солнца. А может, меня уже вовсе не будет.

Я чувствовала себя старой, как горы. И такой же безмолвной.

Долкида, наверное, за меня волновалась. Я почти не раскрывала рта, а если и говорила, то что-нибудь малозначащее. Задолго до праздника Сошествия она, осторожно кашлянув, предложила перебраться в Пилос и пожить в храме Владычицы Моря.

— Нас примут с радостью, — сказала Долкида. — Та, что была пифией, порой туда удалялась. Там есть с кем поговорить, а если ты кому-то понадобишься, всем известно, где нас найти.

Я взглянула на нее поверх огня.

— Не знаю. Может, позже.

Я вновь сошла вниз, вновь спала на волчьих шкурах в огромной пустой пещере. Снова ни тени Ее присутствия, ни намека на повеление. И я, как малоумная прислужница, не получившая распоряжений от госпожи, просто бездействовала. Ждала.

Наступила весна. Земледельцы искали у пифии знамений о детях, браках и урожае. Каждому я говорила то, что считала правильным по своему разумению, и надеялась, что не ошибусь.

К празднику Сошествия мы с Долкидой приехали в Пилос. От долгого пребывания в пещерах я сделалась так бледна, что Кифера при виде меня ахнула и теперь уговаривала поесть.

— Ты, должно быть, больна, — сказала она.

На деле мне просто не удавалось сбросить с себя безмолвие и ощущение призрачности — будто я прошла половину дороги по эту сторону Реки, но никак не могу перебраться на другой берег. В надежде, что церемония поможет мне обрести недостающее, я тщательно наложила на лицо краску; Долкида заколола мне волосы и опустила на них тонкое покрывало. Я сидела, ни на что не глядя, ожидая своего часа, ожидая знакомого холодка по спине, ожидая Ее прикосновения. Тщетно.

В должное время я произнесла положенные речи ясно и четко, как меня учила та, что была пифией, однако не почувствовала Ее присутствия. Я была одна, без Владычицы.

Через некоторое время Кифера вновь сидела со мной в храме и уговаривала поесть миндальных лепешек.

— Ты так давно не бывала в городе. Останься, побудь с нами.

— Нет, — покачала я головой. — Завтра совершим прощальный обряд, и надо возвращаться в святилище.

Она не спускала с меня внимательных голубых глаз.

— Побудь здесь, тебе станет легче.

— Не знаю, может ли мне полегчать, — призналась я. — Я все чего-то жду, сама не знаю чего. То ли замерло все вокруг, то ли застыла я сама, а мир продолжает кружиться…

— Может, ты ждешь ребенка? Со мной было то же, когда я носила первую дочь. Я чувствовала себя как ленивая корова на лугу, спящая все лето напролет.

Я даже слегка улыбнулась:

— Не могу представить тебя коровой. А ребенок… Нет, я не беременна. Да и с чего бы? У меня не было мужчин.

Кифера подняла голову.

— Может, в этом и дело? Тебе нельзя иметь мужа, но не запрещено брать наложника.

— Я принадлежу Смерти, не жизни, — проговорила я.

— Ты — молодая женщина, а не только вместилище Владычицы. Ты ведь не богиня.

— Мне никого не хочется, — ответила я, и это было правдой: из всех, кого я видела наяву, никто не вызывал во мне желания. Да и как любить ахейского земледельца, который трепещет перед пифией в священном ужасе? Или, еще хуже, какого-нибудь Неоптолема, который видит во мне лишь предмет вожделения?

Кифера будто угадала мои мысли и сменила тему:

— Неоптолем вернулся.

— Я слышала.

— Он приехал созвать войско. Будь завтра во дворце на празднике, посмотришь.

Я начала было отказываться, но она настаивала:

— Тебе нужно прийти. Это поприще твоей Владычицы, и ты должна знать, что происходит.

И я пошла. Праздник не предполагал моего участия: благословение кораблей — дело Киферы.

Потом вынесли сладкие фрукты и жареного кабана, и ворота дворца открыли настежь, чтобы впустить всех желающих. Годовалое вино лилось из амфор, в очаге полыхали дрова, по лицам музыкантов скользили факельные блики.

Я стояла позади, глядя на воинов. Выделялся голос Неоптолема.

— Мы сровняем с землей твердыню давних врагов! — возглашал он, держа в руке двуручный кубок. — Отомстим за отцов, что геройски пали под стенами Илиона! И вернемся с богатой добычей, захватив много золота! — Среди молодежи, стоявшей рядом с ним, послышались одобрительные крики. — Теперь наш черед покрыть себя славой!

Юные воины, не видавшие битв, плотнее теснились к нему, и среди них молодой царь, Несторов сын Иденей, которому еще только предстоит себя показать. К нему-то и обращал речь Неоптолем.

— Неужто мы сделаны из худшей бронзы, чем наши отцы? Неужто по ту сторону Реки окажемся недостойны стать рядом с их доблестными тенями? Неужто нам самим не добыть славы и женщин? Так зачем медлить с отплытием?

Я прислонилась к стене. Яркие цвета, крепкое вино — но я чувствовала лишь дурноту. На меня никто не обращал внимания.

Даже если и заметят, без краски на лице меня примут за обычную горожанку или дворцовую рабыню.

Я начала было пробираться прочь, к выходу в сторону кладовых, и чуть не наткнулась на воина. Глаза Триота мерцали в свете пламени, и происходящее его явно не радовало. Он меня узнал.

Я почувствовала слабое прикосновение ночного ветра, Ее руку на своем плече.

— Оставь Арена здесь, — сказала я. — Если он прольет кровь родичей своей матери, божественный гнев Эриний не оставит его до конца дней. Тебе же, если уйдешь, не суждено вернуться, твоя плоть достанется в пищу рыбам.

Его взгляд остался безучастным.

— Это говоришь ты, пифия, или Она?

— Она. И я.

Триот посмотрел на меня, словно ожидая что-то увидеть на моем лице.

— Арен останется здесь. Но мне придется идти.

— Почему?

— Потому что так повелит мой царь. — Бросив взгляд на Иденея, стоявшего рука об руку с Неоптолемом, он повернулся и пошел к выходу.

Я вышла через главные ворота и направилась в сторону гавани, прочь от празднующих. Стемнело, звезды над морем горели чисто и ясно.

Я больше не ощущала Ее присутствия, Она снова скрылась. Стоя под звездами, я следила за набегающими на берег волнами — и ничего не чувствовала.

— Великая Владычица, — сказала я, — отчего ты оставила меня, отчего не даешь напутствия? Я еще не стала настоящей пифией?

«Жди, — ответила тишина. — Тебе надо ждать».

— Ждать чего? — спросила я.

Волны ударялись о берег и отбегали назад. Корабль у причала поскрипывал с каждым ударом прибоя. Сияли звезды. И ничего другого не происходило.


Я вернулась в святилище. Дни удлинялись; урожай уже сняли, мак на полях высох и рассыпался на семена.

Когда урожай убрали в хранилища, Иденей, взяв шесть кораблей и всех подвластных ему воинов с оружием, примкнул к собранному Неоптолемом флоту. Они отплыли в Миллаванду — соединиться с войском, которое Неоптолем тем же путем набрал в Тиринфе. Затем им предстоял поход к Илиону.

Триот последовал за своим царем. Арен, должно быть, плакал от обиды: его не взяли. В свои тринадцать лет он скорее предвкушал увлекательное приключение, чем думал о битве.

В святилище все было спокойно.

Ко мне приходили за помощью пастухи — среди овец на пастбищах обнаружилась какая-то болезнь. Я вспомнила, как пифия однажды такое упоминала, говоря о временах своей бабушки.

— Отделите больных овец от остальных, — сказала я. — Посвятите их богам и принесите в жертву, как положено по обряду. Мясо раздайте всем в доме, даже рабам. Не пытайтесь обмануть богов, оставив больных овец среди здоровых, иначе они погибнут все.

Так и случилось. Те, кто исполнил все по сказанному, лишились нескольких ценных животных; у тех же, кто пытался утаить от богов часть овец, стада вымерли почти полностью.

Когда все закончилось и половина народа готовила баранину к большому пиру, я ушла в глубь пещер. Мне нет места там, где режут скот и готовят мясо: мне нельзя проливать или видеть кровь. И я удалилась туда, где тьма.

В пещере с расстеленными на полу волчьими шкурами царила тишина. Воздух не колебался, разве что от моего движения.

— Владычица, — сказала я, — не пожелаешь ли ты говорить со своей прислужницей? Для чего длится мое ожидание?

Пещеры хранили покой, не давая ответа.

«Жди».


В разгар лета Иденей вернулся на пяти кораблях, груженных добычей и рабами. Корабль, которым командовал Триот, погиб на обратном пути, никто не спасся.

Эти вести принесла Долкида. Мне самой претило появляться в городе, видеть пригнанных рабов и смотреть на праздничную толпу, радующуюся богатствам Вилусы.

— Сорок рабов, — говорила Долкида, отирая пот со лба после долгого подъема в гору. — И еще больше продали в Миллаванде за египетское серебро и золото. Иденей теперь богатый царь, с ним будут считаться.

Она вспомнила о том, кто я, только после того, как я молча встала и ушла. В пещеры она за мной не пойдет.

Я сидела в темноте на волчьих шкурах.

— Владычица, — сказала я, — я пифия, твоя прислужница. Но когда-то я была ребенком и меня звали Чайкой.

Я плакала там, во тьме, — впервые после смерти пифии. Плакала о рабах, о неведомых мне соплеменницах, что работают теперь у реки или на дворцовых кухнях. О матери. Об Арене, дважды осиротевшем. О себе. Не знаю о чем. Плакала, пока не уснула.

Над землей реял жар, воздух был плотным и вязким в то необычно жаркое лето. Зной покрывал всю землю, не ослабевая ни на день. Затихли даже пчелы.

Через три недели после возвращения Иденей вновь отплыл с Неоптолемом — тот хотел напасть на иллирийский берег севернее Итаки, пока еще не закончилось время судоходства. Пилос не враждовал с Иллирией, но в опьянении победы это никого не заботило.

Я поняла, что имела в виду Кифера, когда сравнивала себя с коровой на лугу: посреди неослабного зноя я чувствовала себя отяжелелой и сонной. Ночные зарницы, мерцавшие на севере, не приносили гроз. Не спадала жара, не шли дожди.

Четыре ночи спустя я лежала на тюфяке рядом с очагом — угли я разровняла, чтобы жар был слабее. Мне снился сон.

Во сне я спала в хижине у реки, где жила когда-то с матерью и маленьким Ареном. Струилась прохладная тишина, слышалось журчание реки, бегущей по камням.

Мать подошла ко мне — красивая, с гладко расчесанными волосами, лежащими по плечам.

— Проснись, Чайка, — ласково сказала она. — Пора вставать.

— Зачем? — спросила маленькая я.

— У меня есть для тебя дело. Просыпайся, детка.

— Еще ведь не утро…

— Да. Но к утру ты должна быть у изгиба дороги. Вставай, Чайка, пойдем со мной. — Она улыбнулась, и я протянула ей руку.

От прикосновения ее пальцев я пробудилась.

Рассвет еще даже не брезжил — небо только-только начинало светлеть. Сотис стоял в зените на черном небе, резкий и блестящий, как клинок, — звезда, сиявшая в ночь моего рождения.

Воздух был прохладным.

Я встала.

Тихо похрапывала Долкида.

Внезапно я ощутила прилив сил. К восходу солнца мне нужно быть у изгиба дороги.

Я накинула черный хитон и заколола волосы. Хотела было связать их на затылке, но медные булавки оказались зажаты в руке, и я уложила волосы высоким узлом, как в праздник. Нашла алебастровые горшочки. Хотя в пещере было темно, краски я знала по запаху, а передвигаться без света я давно привыкла. Лицо — белое как кость, глаза и губы обвести угольно-черным. Меня будто что-то подталкивало. Скорее. Скорее. Когда взойдет солнце, надо быть у изгиба дороги.

Черный мешочек я привязала к поясу — прислужницы у меня нет. Алебастровые горшочки, кисточка, серебряное зеркало. Глиняные сосуды с травами для жаровни. Словно отправляюсь в Пилос. Словно нам с пифией надо в дорогу и я должна нести ее вещи.

Скорее. Скорее.

Набросить на плечи тончайшее покрывало — самое лучшее, надеваемое только в праздник Сошествия.

Скорее. Скорее.

Небо делалось серым. Я выскользнула из святилища, торопливо ступая по толстому слою кипарисовых игл, и поспешила вниз. Гора застыла в безмолвии, не слышалось ни звука.

К изгибу дороги я поспела раньше солнца. По небу разливалось серебро, занимался еще один жаркий день.

Присев у дороги, я отпила воды из бурдюка. Позади меня, за горами, небо окрашивалось розовым — разгорался восход.

Солнце, еще не добравшись до ближних скал, бросило длинные тени гор на равнину, на извилистую реку. Серебристая гладь моря засияла как зеркало.

Освещенные ярким утренним солнцем, к Пилосу подходили девять черных кораблей.

В Ее руке

Глядя на приближающиеся корабли, я не проклинала свою неспособность бегать. Я проклинала свою неспособность летать. Вниз к подножию горы, затем по кружной дороге и дальше вдоль широкого изгиба реки — до ворот Пилоса я смогу добраться лишь поздним утром.

Прежде я проделывала этот путь много раз. И сейчас, хоть искалеченная нога не позволяла бежать, я шла быстрее обычного.

Пыльная дорога. Ломкие высохшие цветы по обочинам.

Скорее. Скорее.

Душа моя, казалось, летела впереди меня, словно от горной дороги я взмыла ввысь стремительной чернокрылой чайкой и теперь парила, глядя на долину и реку. Вот сейчас город увидит корабли, чуть позже моего — я ведь смотрю сверху, и солнце у меня за спиной. В городе соберутся все мужчины, кто остался. Иденея нет, он с воинами грабит иллирийцев, не сделавших нам ничего дурного.

Дорога скользнула в тень деревьев, растущих вдоль реки; дохнуло прохладой. Я почти не замечала, есть ли у меня тело.

Глазами чайки я видела, как черные корабли вошли в гавань, как завязался яростный бой у пристаней, как проливается кровь на камни причала, словно жертвенное вино на празднике благословения кораблей.

Скорее. Скорее.

Хрип вместо дыхания. Взбирающееся на небо солнце. Дорога, укатанная колесницами. Где-то здесь — вот в этом самом месте — мне когда-то искалечило ногу.

Скорее. Скорее.

Я разглядела столб дыма. В Пилосе что-то горит.

Чайке ничего не стоит поймать поток океанского бриза и, развернувшись на неутомимых крыльях, сквозь дым пожара следить за битвой, что переходит уже на городскую площадь и оттуда вверх по склону холма к дворцу.

Скорее. Скорее.

Отворенные ворота. За ними — упавший воин, из самых юных. Живот распорот, внутренности вывалены наружу и местами раздавлены — наверное, катался по земле в агонии. Глаза открыты.

«Нельзя совершать кровопролитие и видеть исторгнутую кровь», — напомнила та часть меня, что звалась Линнея. Я подбежала к воину и опустилась на колени посреди лужи крови.

Его глаза расширились — перед ним стояла сама Смерть с белым лицом и прохладными ладонями. Он попытался было заговорить. Моя рука легла ему на лоб.

— Ступай, милый мальчик, — произнесла я, и он испустил дух.

Я закрыла ему глаза.

Где-то у дворца слышались крики. Столб дыма поднимался от торговых прилавков у гавани.

Я вскочила. Она переполняла меня, как кипящую через край чашу. Я понеслась по улице.

Горстка защитников сражалась у открытых дворцовых ворот. Пилосцы, видимо, устояли и теперь теснят неприятеля назад. На улице — тела воинов, среди них два дворцовых прислужника с оружием. Крики, проклятия, звон мечей. Вопли раненых.

У стены, где клонятся книзу цветущие виноградные лозы, — мальчишка в голубом хитоне, с мечом в неумелой руке. Я узнала Арена.

Его противник владеет мечом куда лучше. Молодой воин с длинными черными волосами, без хитона, плечи блестят от пота. Он выбивает у Арена меч и замахивается для последнего удара.

Черным вихрем, будто бились за спиной крылья, я влетела между ними. И острие меча замерло у моей груди.

— Стойте! — Ее голос вырвался из меня, мощный и звучный, способный перекрыть и праздничную музыку, и крики сражения. — Бросьте мечи!

Глаза воина расширились, меч выскользнул из руки и упал в пыль. Сзади глухо стукнул о землю меч Арена. Воин опустился на колени.

— Великая Владычица, — прошептал он.

— Бросить мечи! — крикнула я снова.

Коренастый мужчина с рассеченной щекой выпустил меч, священный ужас в нем едва пересиливал боевую ярость.

— На колени перед ликом Смерти! — повелела я, и будто волна прошла через всю дворцовую площадь и дальше к храму Владычицы Моря: и защитники Пилоса, и пришедшие на кораблях падали на колени, словно колосья, клонящиеся под ветром.

Тишина, только стоны раненых. Я пошла вперед, оставляя на камнях кровавые следы. Меня переполняли ликование, ярость и неистовая сила.

Вот и его склоненная голова, светлые волосы откинуты назад и перехвачены кожаным шнуром. Кожаный панцирь, какие носят моряки. Отделанный серебром меч на земле рядом.

— Ты их царь, кормчий «Семи сестер». — Я его узнала. Рисунок созвездия я заметила на одном из причаливших кораблей, лицо мне было знакомо по видениям. — Зачем вы пришли в Пилос?

Он поднял на меня глаза и вздрогнул.

— Я не царь, я их предводитель. Мы пришли за пленными, за нашими женами и детьми, угнанными в рабство, за женщинами Вилусы. Мы пришли разрушить их город, как они разрушили наш.

Я вдруг поняла, что говорю на его языке — на первом моем языке, впитанном с молоком матери. Он не удивлялся, ведь Смерть владеет любым наречием.

Я протянула руку, запятнанную кровью юного стражника, и коснулась его волос.

— Вы пришли за пленными?

— Да, — кивнул он. — За женщинами, которых Иденей, пилосский царь, захватил при разграблении Вилусы.

Я возвысила голос до полной мощи, почти до срыва, и произнесла на языке Вилусы и затем на языке ахейцев, чтобы слышали все:

— Ныне пролито довольно крови, чтобы насытить тени и вдосталь напоить псов преисподнего царства. Вы огласили свои притязания перед Владычицей Мертвых, и Она сочла их справедливыми. Ты! — Я обернулась к Арену, опустившемуся на колени у самой стены; его глаза горели морской синевой. — Ступай к реке, где растят лен, и созови женщин Вилусы — всех женщин Вилусы, с детьми. Пусть идут сюда, взяв еды и что необходимо из вещей. Скажи, что я так повелела.

Арен вскочил и пустился бегом, поднимая за собой пыль. По-мальчишечьи, во всю прыть, он добежит быстро — уж он-то знает, куда бежать.

Кто-то из дворцовых прислужников стоял рядом, пытаясь сдержать стон: его рука была распорота от локтя до кисти. Из выходящей к морю высокой галереи, на дальней стороне площади, выглядывали служительницы храма, легкий ветер колыхал белое покрывало Киферы.

— Ты, — сказала я прислужнику, — встань. Иди в дворцовые хранилища и кухни, выведи женщин Вилусы. И пусть выйдут остальные, нужно позаботиться о раненых.

Я повернулась к кормчему «Семи сестер»:

— Ты получишь тех, за кем пришел, и кровопролитию в городе больше не быть. Скажи это своим людям.

— Мы не тронули храм, мы — Ее народ.

— Хорошо, что ты об этом помнишь.

Кормчий поднялся.

— Мы пришли вызволить своих. Вступая в перемирие, мы находимся в Ее воле и в Ее руке.

За спиной нарастал плещущий звук: у стены гавани, позади дворца, горели гончарни и помещения для учетчиков зерна.

Я повернулась к пилосцам:

— Остановите огонь, пока он не перекинулся на кладовые: туда собрано все зерно.

Они с готовностью кинулись исполнять: в кладовых, где вкопаны в землю глиняные сосуды высотой в человеческий рост, хранились зерно и чечевица, и сухая засоленная рыба, и свежие оливки в масле, и молодое вино. Продовольствие им еще потребуется.

Двое из тех, что пришли на кораблях, занялись ранеными. Коренастый с рассеченной щекой помогал кому-то подняться, когда послышался женский вскрик — молоденькая девушка в испачканном хитоне выбежала из ворот и бросилась ему на шею, бессвязно причитая.

Слезы потекли по его щекам, мешая соль с кровью.

— Сестренка, маленькая моя! Ты жива! Тия!

Я отвернулась.

Распахнулись ворота храма, оттуда стали выглядывать женщины и дети, укрывшиеся у Ее алтаря. Кифера и две прислужницы вышли с непривычной поспешностью, неся бурдюки с водой, чтобы обмыть раненых и умирающих.


Когда подсчитали потери, оказалось, что погибших не так много: десять пилосцев и двое из нападавших. Ранены десятка два, все не опасно. Я была начеку. Приказала пилосцам вытащить маслины и вино из кладовой рядом с гончарней: ветер добрасывал туда искры пожара. Если не смогут вынести огромные напольные кувшины, то спасут хотя бы мелкие, с соленой рыбой и вином.

Ветер подхватил мое покрывало и развевал его как флаг за спиной; искалеченная нога сделалась коричневой от крови.

Сзади подошел кормчий «Семи сестер».

— Ты из Вилусы, — сказал он, — но я тебя никогда не видел.

— Я — пифия.

В воротах послышался шум: солнце стояло уже высоко, работавшие у реки женщины добрались до города. Темноволосые, растерянные — всего около тридцати, из них пять или шесть возраста моей матери. Остановившись в воротах, они оглядывались, переговаривались, кивали в сторону кораблей, всматривались в лица мужчин, что грузили на борт кувшины с оливками. Я вроде бы не разрешала пришельцам брать то, что спасено из огня, но пусть уж возьмут немногое и не рассчитывают на остальное.

Одна из женщин вдруг шагнула вперед:

— Муж мой! Никос!

Молодой мужчина, поднимавший на плечо кувшин с оливками, перекинул его в чьи-то руки и ринулся через площадь.

Внезапно все пришло в движение. Кого-то окликали, кого-то искали взглядом; многим не суждено было встретить знакомые лица. У женщин спрашивали вестей о других женщинах, о детях. Ровесницы моей матери стояли с детьми в стороне: велика ли надежда встретить родичей сейчас, спустя восемнадцать лет…

Наконец одна из тех, кого я знала в детстве, поймала за рукав воина:

— Анати, неужели ты? Так возмужал!..

Его глаза удивленно распахнулись.

— Тетушка Лида! Не может быть, ты ведь погибла в пожаре!

Она помотала головой, на глаза навернулись слезы. Два мальчика младше Арена, прижитые ею в рабстве, стояли рядом, молча глядя на происходящее.

Я отвернулась. Моя мать умерла.

Пожар удалось остановить, хотя два хранилища сгорели. Мужчины Вилусы грузили на корабли последние амфоры, поднимали на борт женщин и готовились к отплытию.

Солнце уже садилось. Со стороны гор шли огромным покровом тучи с проблесками молний. Ветер влажной прохладой коснулся моего лица. Ночью будет гроза.

Я уже успела обойти все дома, где были мертвые, и совершить положенные обряды.

Ко мне снова подошел кормчий.

Я обернулась к нему в лучах заходящего солнца. Ветер шевелил мое покрывало, заколотое медными булавками.

— Как ты здесь оказалась? — спросил он. — Кто ты?

— Я пифия. Я тоже из народа Вилусы.

Он посмотрел на море, затем снова на меня.

— Мы уже грузим корабли.

— Куда вы теперь? Вернетесь к желанной Вилусе, к своему народу?

Он резко качнул головой:

— Вилусы больше нет, ты ведь не можешь не знать. В этот раз ее сожгли дотла; кого не угнали в плен, тех убили. Возрождать Вилусу некому. Там остались лишь воины Тиринфа, выжидающие удобного времени для налета на лидийский берег.

— А ты и твои люди?

— Мы были в море, — скупо ответил он. — Больше никто не уцелел.

— Девять боевых кораблей, — вспомнила я видение горящего города, — и три рыбацких лодки. Остальные перевернулись при нападении или сгорели. «Семь сестер» и «Дельфин», «Жемчужина» и «Очи Владычицы». — Я видела их сейчас словно наяву, как когда-то в детстве перед очагом пифии. — «Охотник», «Стриж» и «Гроза». «Крылатая ночь» и «Облако».

Кормчий посмотрел на меня:

— У нас нет таких, как ты. Святилище в Вилусе разрушили ахейцы, забрав от алтаря Кассандру. Жриц Владычицы Моря увезли как добычу неизвестно куда — мы надеялись, что здесь окажется хотя бы одна из них.

Я покачала головой:

— Нет, я бы знала от Киферы. — Взглянув на храм, я увидела на ступенях белый силуэт: Кифера наблюдала за мной. — С вами нет ни жрецов, ни прорицателей, никого?

— Лишь старик, гадающий по полету птиц, он чувствует ветер и море. И только. Сивиллы у нас нет.

— Теперь есть. Я иду с вами.

Он замер, не находя нужных слов.

— Ты сам сказал, что я из Вилусы. Вы пришли освободить пленных. Я родилась здесь, в рабстве, но моя мать родом из нижнего города. — Моя рука прикоснулась к нему Ее рукой, мой голос прозвучал Ее голосом: — Она предназначена к этому с рождения. Тебе известно, что я не оставляю покровительством своих жриц.

Он наклонил голову:

— Великая Владычица…

— Иденей не задержится на севере, и если тебе не нужны лишние битвы, лучше поторопись. — Я обернулась, затем посмотрела через плечо назад. — Ты должен выйти в море еще до шторма.

В нарастающем ветре я пересекла площадь и подошла к ступеням храма. Меня дожидалась Кифера.

— Я знаю, ты идешь с ними. Я поняла это еще утром, едва тебя увидев.

— Да.

— Ты несешь Ее в себе как нерожденное дитя, несешь в края, которые я не могу разглядеть. Я не знаю причин, хотя вижу, возможно, яснее твоего.

— Возможно, — отозвалась я. — Мне открыто начало пути, но не виден его исход.

Кифера воздела руки над моей головой.

— Благословение Владычицы Моря, серебрянопенной Афродиты, да пребудет с тобой до конца твоих дней!

Я склонила голову под щедростью благословения и с удивлением почувствовала, как закипают слезами мои смертные глаза.

— Пригляди за Ареном, — попросила я.

— Конечно. Он смелый мальчик, и пусть происходящее не вполне ему ясно — он все поймет, когда вырастет. Ведь ты сделала так, чтобы он мог вырасти.

Я обняла ее на прощание и пошла прочь, к последним кораблям у причала. Я не оглядывалась на святилище, где осталась Долкида — она, наверное, будет служить Кифере или станет ждать, пока не призовут к служению следующую жрицу. Хотя что-то говорило мне, что такого не произойдет.

Моя Владычица не собиралась возвращаться.

Кормчий что-то говорил тому самому воину с длинными черными волосами.

— Я готова.

Внезапно голова моя закружилась, словно меня отрывало от земли крепнущим ветром. Я ведь ничего не ела весь день, только попила немного воды утром, у изгиба дороги.

— Выводим «Дельфина», — распорядился кормчий. — «Семь сестер» пойдет последним.

Я оглянулась. Над Пилосом тянулся тусклый дым, сверху находила туча. Внезапно мир перевернулся, Ее сила меня покинула. Я почувствовала, что падаю.

— Держи ее, Ксандр! — еще услышала я слова кормчего и провалилась в беспамятство.

Народ моря

Мне снилось, будто я сплю у реки, прильнув к матери. Ее грудь тихо вздымается в такт дыханию, рядом журчит вода, кто-то говорит на нашем языке…

Я проснулась.

Плеск воды и покачивание продолжались наяву. Я лежала на тюфяке в носовом помещении корабля, головой в угол. Дальше каморка чуть расширялась: в ногах, где кончалась постель, я поместилась бы поперек. Высоты потолка едва хватало на то, чтобы сесть. Никаких окон, тусклый свет проникает сверху в щели между досками.

Волны с шумом бьются о борт, на палубе кто-то переговаривается. Но гребного распева не слышно — наверное, идем под парусом.

Рядом с постелью я нашла бурдюк воды и жадно к нему припала. В последний раз мне довелось напиться на рассвете, а сейчас у нас… что? То есть когда?

Я плеснула воды на лицо и руки, изнанкой покрывала отерла остатки краски и выбралась наружу.

Оказалось, что в беспамятстве я пробыла не так уж долго. Земля лежала на горизонте позади нас; грозовые тучи, клубясь на ветру, стремительно надвигались на море. Тем же ветром полнился наш парус — белый с красным дельфином. Весла были втянуты внутрь, отверстия закрыты плотно пригнанными досками, чтобы вода, бьющая о борт, не попадала внутрь. «Дельфин», рассекая носом белую морскую пену, несся через волны впереди грозы и вполне оправдывал свое название.

Десятка три мужчин, на носу и на местах для гребцов, еще десяток женщин и детей. На задней палубе, более широкой и длинной, чем передняя, — кормчий у руля. Тот самый, с длинными черными волосами. «Он чтит волю богов, — подумала я, — он был первым, кто бросил тогда меч».

Когда я выбралась на палубу, ветер ударил в лицо, отбросив покрывало крыльями за спину, словно хотел поднять меня в небо. Я прошла через весь корабль назад, туда, где стоял кормчий.

— Как ты себя чувствуешь, Великая Владычица? — спросил он.

По веревочной лесенке я забралась на заднюю палубу. От движения корабля захватывало дух — колесницы никогда не ездят так быстро.

— Мне лучше. И не обязательно звать меня Владычицей. Когда Она не со мной, я только пифия.

Он кивнул, чуть передвигая кормило вслед за сменившимся ветром.

Я взглянула на море. Восемь остальных кораблей неслись вперед, разбрасывая пену в надвигающихся сумерках. Пилос уже скрылся из виду. «Охотник» скользил рядом, на расстоянии якорного каната; на белом парусе виднелась фигура лучника, направляющего стрелу в небеса. За ним — «Стриж» с нарисованной фигуркой острокрылой птицы, давшей ему название. «Семь сестер», с паруса которого смотрели яркие Плеяды, шел последним.

— Куда мы направляемся? — спросила я.

— Вон туда. — Кормчий оторвал одну руку от кормила и указал вперед. — Видишь пятно на горизонте? Там остров.

— Я думала, на тех островах нет воды. Пилосцы никогда к ним не пристают.

— Это правда. Но сейчас там дожидаются остальные из наших.

— Рыбацкие лодки, — сообразила я. — Вы не взяли в Пилос рыбацкие лодки.

— Да, и всех женщин и детей. Мы причалим на ночь, а утром пойдем дальше. К тому же на «Дельфине», «Охотнике» и «Жемчужине» сложены припасы из Пилоса, нужно будет разделить их между кораблями.

Я кивнула. Интересно, сколько они успели погрузить на борт, пока я в Пилосе отвлекалась на свои заботы?

Я подняла голову, чтобы посмотреть на кормчего. Он был невысок и смугл, как я, тело выглядело легким и сильным.

— Как твое имя?

— Разве ты не знаешь? — улыбнулся он краешком губ.

— Смерть знает имя каждого. Но я сейчас не Смерть, я лишь пифия.

— Ксандр. Ксандр, сын Маркая.

Имя его отца я никогда не слышала.

— Ты — царевич Вилусы?

Он рассмеялся и снова поправил кормило.

— Нет, госпожа. Я рыбак. Царевич у нас Ней.

— Ней?

— Царевич Эней, кормчий «Семи сестер». Он теперь наш предводитель — единственный, кто уцелел из всего царского дома. Ну и еще его сын Вил, но ему всего четыре года.

— Как вы спаслись?

— Нас не было при нападении ахейцев, мы плавали к северу. Когда вернулись, застали горящий город. — Ксандр хмуро посмотрел на море, где передние корабли уже спускали паруса, огибая оконечность острова. — Мы пристали к берегу и попытались хоть кого-то спасти. В нижнем городе уцелело несколько лодок, мы погрузили на них кого могли — и отплыли. Неоптолем как раз возвращался после погони за какими-то финикийскими купцами. Пять лодок удалось вывести. Одна затонула на следующую ночь, еще одну из-за повреждений оставили на островах. Корабли сейчас перегружены, едва могут держаться на плаву.

Он взглянул вперед. Мы еще не вышли на одну линию с островом, но он видел больше, чем я.

— Разобрать весла! К парусу!

Мужчины кинулись по местам. Двое встали по сторонам мачты у паруса, остальные отодвинули доски и вставили весла в отверстия.

Мы почти поравнялись с островом. Пять кораблей, шедшие впереди, уже повернули. Слева, на «Охотнике», поднялось оживление — там явно происходило то же, что у нас: весла выдвинулись в отверстия и застыли снаружи параллельно воде, ребром лопасти к ветру.

— Позволь, госпожа. — Ксандр повел рукой вправо.

Я отошла к ограждению. Было уже почти темно.

— Спустить парус!

Огромное белое полотнище обрушилось вниз, двое стоявших под мачтой изо всех сил удерживали его канатами. Корабль сразу замедлил движение.

— Левый борт на три счета!

Внизу, среди гребцов, чей-то голос начал ритмичный распев.

Все весла по левому борту взлетели вперед и ударили как одно, мелькнули в воздухе лопасти.

— Руль на борт! — Было видно, как напряглись мышцы Ксандра, противостоя напору воды.

«Дельфин» точным движением повернулся вправо, чуть замедлив ход и качнувшись на волне, оставленной «Стрижом».

— Правый борт… вступай!

Левые весла, выйдя из воды, ударили снова, к ним присоединились правые. Корабль пошел прямо — мы повернули ровно на четверть круга от прежнего курса. Позади нас послышался гребной распев на «Семи сестрах»; им предстояло то же.

Ксандр взглянул на меня и улыбнулся.

— Не укачало?

— А должно было?

— Ты прежде выходила в море?

— Нет.

Корабль подошел уже к самому острову — песчаной полоске чуть выше уровня воды, с низкорослыми деревьями, под которыми едва можно укрыться. Три старые рыбацкие лодки вытащены на берег, сушатся разложенные сети. Дальше, у самых деревьев, видны фигуры людей и наскоро натянутые навесы — на них собирают росу, под ними укрываются от полуденного солнца. Пляшущее пламя костра, тени.

— Приготовиться!

Корабль скользнул к берегу.

— На три — весла вон!

Весла разом поднялись из воды и, повернувшись лопастью вверх, застыли в воздухе.

— Держись крепче, госпожа, — сказал Ксандр.

Нос «Дельфина» с силой ударил о берег, но я, успев схватиться за поручень, удержалась на ногах. Весла втащили внутрь; те двое, что сворачивали парус, прыгнули за борт, чтобы помочь кораблю встать на место. Чуть поодаль уже подходил к берегу «Семь сестер».

Наши гребцы спрыгнули с судна и теперь с каждой набегающей волной выталкивали его дальше на сушу. Ксандр перемахнул через борт и пробежал от носа к корме, убеждаясь, что корабль встал надежно.

Я подошла к боковому поручню и взглянула вниз: довольно высоко, примерно как мой рост.

— Прыгай сюда, госпожа. — Ксандр стоял внизу, вода плескалась выше колен.

Я перекинула ноги через поручень — и увидела, что они по щиколотку в запекшейся крови.

— Прыгай, — ободряюще повторил Ксандр и протянул руки, — я поддержу.

Я прыгнула. Холодная морская вода, чистая и легкая, как дождь, захлестнула меня почти с головой — неожиданное, но приятное ощущение. Ксандр обхватил меня за пояс.

— Осторожнее. Плавать умеешь?

— Я плавала в реке, когда была маленькой. В море — нет.

Следующая волна окатила меня почти до подбородка. Я отмыла ноги чистым белым песком и вышла на берег вслед за Ксандром. Кто-то из мужчин поднялся на корабль, чтобы сгрузить вниз кувшины и амфоры, взятые из Пилоса, — их разделят между остальными.

Мальчик лет девяти, выбежав на берег с острова, припал к одной из пилосских рабынь; та опустилась на колени и прижала его к себе, что-то бессвязно восклицая.

— Мальчишка с погибшей рыбацкой лодки. — Голос Ксандра дрогнул. — Ее перевернуло при выходе из гавани, многие утонули. Парень оказался хорошим пловцом, сумел добраться до «Дельфина». Из его семьи никто не выжил.

— А у тебя есть семья? — спросила я.

— Все погибли. Их убивали просто так, чтобы посмотреть на мучения.

Ксандр отвернулся и пошел обратно к кораблю помогать с разгрузкой.

Я вышла на берег. Так странно — вокруг звучит только язык Вилусы… Я вдруг поняла, что раньше никогда не слышала, как на нем говорят мужчины.

Предводитель увидел меня и подошел.

— Пифия, я хотел с тобой поговорить.

— Слушаю.

Он увел меня чуть дальше от остальных.

— Нам надо возжечь погребальный костер — для тех двоих, кого сегодня убили. Мы взяли из Пилоса их тела, и воздать им честь надо сегодня, потому что завтра нам лучше отплыть. Иначе мы рискуем наткнуться на флот Иденея, Пилос слишком близко. Мне понадобится твоя помощь, нужно сделать все по обряду. — Он помолчал. — Сегодняшний день принес надежду: кто-то из нас еще может встретить родных по эту сторону Реки. И твое присутствие их укрепит. После отплытия из Вилусы обряд совершали второпях, как придется; если устроить торжественное погребение по обычаю, люди воспрянут духом.

Я кивнула:

— Конечно, я сделаю все как подобает. Пусть кто-нибудь поможет соорудить костер — на острове не так много древесины, но на костер наберется. И я произнесу все, что велит обряд. Напутствовать их тени будешь ты, царевич?

— Да. Мне уже приходилось это делать.

Трое мужчин собрали бревна, мы сложили их слоями — одни вдоль, другие поперек, чтобы получить костер нужной формы. Убитые будут лежать вдвоем, как братья. Я выровняла тела, уже начавшие коченеть. Дни стоят жаркие; хорошо, что погребение назначено на сегодня. Для возлияний будет лучшее пилосское вино многолетней выдержки, однако из трав и смол у меня с собой только те, что вызывают видения.

Я отошла в сторону, привела в порядок хитон и наложила на лицо краску. Красок мне на первое время хватит. Потом, когда понадобится, за углем дело не станет, а вот мел, который нужно тщательно растирать с жиром, найти будет трудно.

Пока меня не было, люди начали собираться вокруг приготовленного костра, спокойно и почтительно. Примерно четыре сотни — все, что осталось от народа Вилусы. Когда я вышла, некоторые из мужчин отступили назад: они видели меня в Пилосе, но не знали, что я тоже здесь.

Я произнесла должные слова — песнь Сошествия и приветствие Владычицы. Сотис, взошедший из-за моря, сиял лучисто и ярко.

Эней, ступив вперед, зажег костер своим факелом. Занялось пламя. Царевич, обращаясь к теням умерших, заговорил о том, что ими исполнены все принесенные клятвы, что они чтимы и славимы своим народом…

Эней взглянул на толпу — разноликий сонм изгоев, — и я вдруг увидела то же, что и он.

— Друзья, ваша жертва слила вместе две разлученные части народа, воссоединила наши семьи, вернула женщин в любящие объятия, а детей — к материнской груди. Если вы, стоя у Реки, тяготитесь ожиданием — да будет скор лодочник, знающий, что ныне он перевозит героев, отдавших свою кровь за сохранение крови народа.

Я видела их лица в свете костра. Молодежь — и почти нет стариков, мужчины — и почти нет женщин. Лохмотья, что остались вместо одежды, не починить без новой ткани. Но на корабле негде ткать и неоткуда взять лен и шерсть. Долго ли мы продержимся на увезенных из Пилоса продуктах, не обрабатывая полей? Мыслимо ли выжить, питаясь одной рыбой?

Языки огня взметнулись к небу. Я подняла руки и произнесла последние слова хвалы и прощания. Двое из гребцов начали выбивать на барабанах четкий, постепенно ускоряющийся ритм. Вступили флейты, присоединились другие барабаны. Я еще стояла, когда начался долгий, медленный танец вокруг костра, веющего едким дымом и запахом горящей плоти. Я раньше не видела этот танец — величавый, неторопливый и при этом неистовый, как гроза. Все быстрее и быстрее кружился под звездами вихрь, уносящий прочь людскую боль и горе. Искры костра взлетали в небо. У меня снова поплыла голова, и я присела на песок у деревьев.

— Что тебе видно? — тихо спросил Эней, присевший рядом.

— Искры, — ответила я. — Искры, возносящиеся от алтаря. Ты воздвигнешь алтарь на другом конце света, за морями, когда закончится твое плавание. Между тем пределом и этим лежит множество дорог, и не все они легки. Но какие-то из них ведут к городу, который ты должен построить.

— К новому городу?

— Вилусы больше нет, мы не можем жить в море. Значит, нужно построить город, до которого не доберутся враги.

Меня охватил озноб. Ее рука ощущалась все тяжелее. Я ничего не ела со вчерашнего вечера, и все это время Она носит меня как одежду…

Эней накинул на меня свой плащ.

— Тебе нужно отдохнуть. Кто знает, какие битвы пришлось тебе сегодня вынести.

— Я чувствую себя сносно. Хотя ты прав, царевич, поесть не мешает.

— Пойдем туда, где готовят ужин, — сказал он, поднимая меня на ноги. — Там свежий хлеб из Пилоса, тушеная чечевица с зеленью и запеченная на углях рыба.

У меня потекли слюнки от одного упоминания о еде. Позади нас кто-то из танцующих произносил слова погребальной песни, сливающейся с барабанным ритмом: она должна была помочь умершим найти путь к Реке.

— Надо дождаться, пока прогорит костер, — промолвила я.

— Подойдешь потом еще раз.

На ногах я стояла довольно нетвердо.

— Как скажешь, царевич Эней.

— Зови меня Ней, как другие. И дай мне руку. Каково будет видеть, как воплощение Смерти шлепнется носом о землю?

Я подавила смешок.

— Да уж, неподобающе. — Я оперлась на его руку, и он довел меня до костра.

На волнах

Той ночью все спали на берегу. Проснувшись от того, что холодом свело все тело, я подошла к костру — посидеть с женщинами, которые поддерживали огонь. Они посторонились и замолчали, мне стало неловко. Я редко бывала среди женщин, общаясь разве что с храмовыми служительницами, и с раннего детства не знала подруг. Я жрица, мне никогда не быть женой и хозяйкой: мне не знакомы привычные женские заботы, вокруг которых обыкновенно вьется разговор. Вот и сейчас я не знала, что сказать, и просто молча присела рядом.

Наконец одна из них, знавшая меня в детстве, протянула мне кусок вчерашнего хлеба.

— У нас ее звали Чайкой, — сказала она остальным. — Я помню ее мать, дочку корабельного мастера из нижнего города. А Чайку еще ребенком отдали пифии.

Кто-то придвинулся обратно, взгляды стали мягче.

— Спасибо, — кивнула я, принимая хлеб. — Я видела тебя в детстве, когда работала с матерью у реки, твое имя Лида. У тебя тогда был маленький сын.

— Он тут, с нами, ему уже девять. И еще есть младший. Даже не думала, что нас придут спасти…

— Моя мать не дождалась. Многие не дождались. Восемнадцать лет — долгий срок.

— Я думала, ты совсем старая, — удивленно сказала какая-то девушка, младше меня.

— Это Она стара, а не я.

— А правда, что ты призвала с неба ветер и поразила ахейцев немотой? Чтобы они не сопротивлялись нашим воинам?

— В общем, нет. Я просто объявила перемирие.

Лида кивнула:

— Правильно сделала. Будь по-другому — недосчитались бы еще многих. Да и про льняную реку кто бы вспомнил: откуда нашим знать, как нас найти.

— С реки ушли все? — спросила я.

Она покачала головой:

— Четыре женщины с детьми остались. Не захотели бросать мужчин, с которыми живут. Но кого привезли нынешним летом — те все здесь.

Я не удивилась.


Мы отплыли поздним утром, оставив на берегу угли погребального костра. Перед отплытием ко мне подошел Эней.

— Если ты не против, пифия, оставайся на «Дельфине». Корабли переполнены, и только у Ксандра есть место: он отдает тебе носовую будку, а сам будет спать с остальными моряками. У меня на «Семи сестрах» такая же, но…

— Знаю, у тебя там сын.

— Да, — кивнул он. — Ты согласна?

Я не возражала. Проще остаться на «Дельфине», чем привыкать к другому кораблю.

Весь день мы шли вдоль берега к югу, мимо селений, о которых я раньше слышала, — они отправляли в Пилос оружие и выставляли воинов. Позже, на закате, мы пересекли пролив, дальше лежали уже незнакомые земли.

Эней опасался ночевать на материке, однако пригодных островов поблизости не было, и мы пристали к полоске песчаного берега подальше от городов.

Ночь совсем не походила на предыдущую. Ярких костров не жгли, вокруг лагеря выставили вооруженную охрану. Первым, еще до ужина, своих людей направил в караул «Охотник»; когда взошла луна и все укладывались спать на берегу, настал черед «Очей Владычицы». Перед самым рассветом на стражу встанут моряки с «Жемчужины».

Я толком не знала, с кем рядом мне лучше держаться, поэтому устроилась неподалеку от команды «Дельфина». Лежа на расстеленном поверх песка покрывале, я взглянула на небо: луна с каждой ночью делалась ярче и полнее. Так странно ночевать на открытом берегу — рокот океанского прибоя, шум множества людей, чье-то похрапывание, вскрики ребенка, шепоты, шорохи… Годами я спала в темноте пещер, и провести ночь под открытым небом было теперь и радостно, и непривычно.

Я перевернулась на бок, пытаясь пристроить покрывало так, чтобы луна не светила в лицо.

В нескольких шагах от меня лежал Ксандр. Он тоже не спал — в открытых глазах мерцали лунные отсветы.

— Неужели ты не устал за день? — прошептала я.

— Не спится. Чужой берег, всякий миг могут напасть.

— А почему нельзя было ночевать в море?

— В море опасно. Бросить якорь можно только на мелководье, а без якоря суда разнесет течением. Огонь — только в жаровне. Невозможно помыться и выстирать одежду. Да и люди уже устали от сидения, им надо размяться. Но на берегу мы уязвимы.

Тихий звук — часовые с «Очей Владычицы» обходят лагерь.

— При яркой луне нас видно издалека, на стоянку легко напасть. В безлунную ночь было бы лучше?

— Да. Иногда приходится идти на риск. — В его голосе мелькнуло что-то вроде удивления. — Неужели в святилище учат воинскому делу?

— Нет. Там учат смотреть на мир и замечать очевидное.

— Я не хотел тебя обидеть, госпожа.

— Значит, ты учился воинскому делу?

Ксандр пожал плечами — насколько можно пожать плечами лежа.

— Я рыбак. В детстве, как только я немного подрос, отец начал брать меня в море. Потом он поговорил с друзьями и родичами, и меня определили в гребцы на боевой корабль. Сначала на «Очи Владычицы». А через несколько лет я перешел на «Дельфин» певцом.

— Певцом?

— Задавать ритм веслам специальным распевом. Обычно это нужно, когда судно меняет курс. А если корабль идет пряма — для гребцов бьют в барабан.

Я вспомнила, как менялся гребной распев в такт командам, подаваемым при повороте корабля.

— Понятно. А как ты стал кормчим?

— У кормила невозможно стоять целый день, устаешь. Я выучился командам, знал, когда их подавать. И порой становился к рулю, чтобы кормчий мог отдохнуть. Потом его убили.

— Когда судно выходило из гавани… — Я вспомнила видение. — Огненной стрелой.

— Да. Я тогда встал к кормилу, а потом Ней назначил меня кормчим. — Голос Ксандра сделался тише. — Не представляю, что сказал бы отец: я — кормчий боевого корабля! Вот уж точно крайняя нужда для народа, коль сыновья рыбаков правят такими судами, как «Дельфин».

— Красивый корабль, — промолвила я.

— Самый красивый из наших. И самый новый. Он живой.

— Да, — кивнула я. Всем известно, что у кораблей есть душа. — Расскажи мне, какой он.

И он рассказывал, пока мы оба не уснули.


На следующий день продолжалась жара. Мы шли вдоль берега к юго-востоку, держась на глубине — отмели здесь каменистые. К полудню солнце палило нещадно; от бликов, скачущих по воде, болели глаза, не чувствовалось ни малейшего дуновения ветра. Парус отвели к передней палубе, чтобы защитить гребцов от солнца, в его тени вяло возились дети. Гребцов Ксандр разделил: по каждому борту работала только половина весел. Корабль шел вдвое медленнее, зато гребцы могли отдыхать: в таком зное невозможно оставаться у весла постоянно, час за часом.

Мой черный хитон словно притягивал жару. Я подвернула его у талии, наполовину открыв ноги, и заколола волосы, чтобы не падали на шею, но все равно пот лил ручьем.

Ксандр чередовался у кормила с Косом — тем самым коренастым воином, чья рассеченная щека сейчас уже заживала.

Когда Кос занял место кормчего, Ксандр сошел с задней палубы и присел в тени. Его тело, коричневое от загара, источало едкий запах пота. Я набрала ему ковшом воду из бочки, привязанной к ограждению, он жадно напился.

— Жарко, — сказала я. Могла бы и не говорить.

Капли воды скатывались по его подбородку, он коротко кивнул.

— Приходится идти ближе к берегу, чтобы в случае нужды можно было пристать. Нею это тоже не нравится.

— Не нравится что? — спросила я. Они порой перекрикивались между собой, когда корабли шли рядом.

— Не нравится море. Погляди.

Я не увидела ничего особенного.

— Ветра нет, но море неспокойно, — объяснил он, — волна достает почти до весельных отверстий. И на горизонте дымка. Где-то назревает шторм, и нам нужно найти укрытие, пока он не грянул. Видишь впереди — «Семь сестер» идет вплотную к берегу, Ней ищет удобное место. Но тут сплошь скалистый грунт: если пристать, можно повредить днище.

Ксандр оказался прав. Спустя примерно час, когда солнце еще не коснулось воды, горизонт стал покрываться белыми, стремительно растущими облаками, обманчиво далекими.

Со стороны берега выступали сплошные утесы.

«Дельфин» шел носом к волне; пена, взлетая над океаном почти до человеческого роста, плескала внутрь корабля и забрызгивала ноги. Воздух сделался плотным.

С «Охотника», который держался на глубине неподалеку от «Семи сестер», послышался крик. Я прищурилась и поднесла руку к глазам, пытаясь разглядеть, на что они указывают. Что-то белое над морем, как крылья чайки.

Суда. Некоторые мне знакомы: я часто видела их в Пилосе, на празднике благословения кораблей. Впереди, подгоняемый еще не достигшим нас ветром, с расправленным парусом шел «Колесничий солнца». Неоптолем.

— Ксандр! — крикнула я, разворачиваясь.

Когда я добралась до кормы, «Семь сестер», увидев приближающиеся корабли, уже отходил от берега, чтобы встать бок о бок с «Охотником». Ксандр вернулся к кормилу, Кос перебежал вперед.

Парус отцепили от носовой палубы, двое моряков прилаживали его обратно к мачте.

— На следующий взмах — всем грести! — раздалась команда Ксандра.

Вторые весла ударили по воде, «Дельфин» рванулся вперед.

— Греби сильней! — крикнул Ксандр. — Догнать «Семь сестер»!

Барабанный бой зазвучал как учащенный пульс.

Женщина, готовившая еду посреди корабля, загасила жаровню. Дети метались, словно вспугнутые птицы.

«Дельфин» поравнялся с «Семью сестрами» и «Охотником», Кос что-то прокричал. Ответ Нея я не расслышала, но Кос повторил:

— Он велел передать задним, чтобы рыбацкие лодки ставили паруса и уходили с ветром подальше от ахейцев. «Стрижу» их сопровождать — он меньший из кораблей и ближе всех к лодкам. Мы становимся между «Семью сестрами» и «Охотником». «Жемчужине», «Грозе» и «Облаку» держаться позади нас, «Очи Владычицы» и «Крылатая ночь» выходят вперед, на таран.

Ксандр прокричал распоряжение «Жемчужине», шедшей на три корпуса сзади нас и служившей хрупкой связью между нами и остальными.

Затем он глянул на меня:

— Собери женщин и детей на нос и на корму, в укрытия, пока мы не подошли на лучный выстрел.

Я сделала, как он велел. Почти всех я собрала в задней будке, более просторной; в мою тесную каморку поместились только сестра Коса — худенькая девушка из пилосских кухонь и еще мальчик с разбитой рыбацкой лодки и его мать. Было нестерпимо душно.

Плеск весел, скрип корабля, барабанный бой, голоса с палубы — звуки действовали парализующе.

Два дня назад я не испытывала страха. Теперь, запертая в каморке без дела, перед лицом приближающейся к нам Смерти, я боялась. Пилосцы явно пришли отплатить за налет на их берег. Впрочем, Неоптолем вряд ли нуждался в предлоге.

Корабль встряхнуло, мы приближались. Я расслышала команду левому борту грести вдвое быстрее.

С самого утра они идут на веслах под палящим солнцем — и теперь надо найти силы грести вдвое быстрее, в такт барабану… Послышались быстрые глухие удары, вскрик. Удары — должно быть, стрелы. Значит, палубу у нас над головой осыпало стрелами и кого-то задело.

Плеск воды. Крики.

Сестра Коса забилась в дальний угол каморки, зажав зубами кулак, чтобы не закричать. Вторая женщина нагнулась над сыном, словно пытаясь оградить его от стрел, бьющих в палубу.

— Голоса наверху — тебе слышно, что говорят? — спросила я.

— Вроде бы кормчий сказал, что пройдем вплотную меж двух кораблей.

Снова удары, целая волна стрел вдоль одного из бортов. «Дельфин» качнулся — оттого ли, что пересекли чей-то след? Немыслимо следить за ходом битвы, когда ничего не видно.

Чей-то громкий вскрик с подвыванием прямо за дверью. Должно быть, гребец с передней скамьи. Не знаю ничьих имен, хотя провела на палубе весь день…

Отсюда до переднего ряда скамей — расстояние примерно в человеческий рост: можно быстро втащить раненого и посмотреть, что с ним. Сестра Коса не отводила от меня взгляд.

— Давай внесем его сюда, — сказала я.

«Тебе нельзя совершать и видеть кровопролитие».

В этот раз ослушаться было легче.

Я открыла дверь, мы выскочили наружу.

Первый гребец справа. Лежит в проходе между скамьями, стрела прошила плечо. Лицо напряжено, зубы сжаты. Весло болтается в отверстии, мешая соседнему при каждом гребке.

Я подхватила раненого под здоровое плечо.

— Бери за ноги!

Девушка послушалась.

— Не надо, — прошептал гребец.

— Тихо, — велела я. — Мы втащим тебя внутрь, еще повоюешь в другой раз.

Девушка тянула его ноги волоком, я едва удерживала раненого на весу. Наверное, боль была страшная, но все закончилось быстро. Женщина, когда мы уложили гребца чуть ли не к ней на колени, приподняла его голову и склонилась к окровавленному плечу:

— Ну давай потерпи, сейчас посмотрим.

Я двинулась обратно к двери.

— Ты куда? — спросила сестра Коса.

— Нужно убрать весло, чтобы не мешало грести. Им сейчас не до того.

Я выскочила наружу, пригнувшись под ограждением, но меня все равно достал порыв ветра — холодного, крепкого, насыщенного влагой. Шторм приблизился уже вплотную.

— Левый борт вступай! — крикнул Ксандр.

Гребцы ударили веслами, корабль повернул вправо. На палубе, у кормила, Ксандр уязвим как никто другой, на нем нет даже кожаного панциря, как у Нея, даже хитона. Что ему видно оттуда, с кормы, какая битва разыгрывается на море?

Он заметил, что я выбралась наружу, и мимолетно кивнул. Болтающееся весло сбивало с ритма следующего гребца — два весла из десяти шли врозь с остальными, поворот из-за этого выходил нечетким и медленным. Я подобралась к повисшему веслу и схватилась за рукоять — тяжелое, удержать его можно только обеими руками. Уцепившись изо всех сил, я еле втащила его внутрь и уложила на место.

Волна плеснула через нос корабля, окатив переднюю палубу и сидящих дальше гребцов. Море вздымалось все выше.

Над водой раздались крики — я не узнала голос, но говорили на языке Вилусы. Ксандр кивнул.

— Слушай команду! — разнесся его голос. — Готовь парус! Правый борт на три! Левый борт пропустить взмах!

Певец повел новый распев, и облака, описав дугу, вновь замерли над головой, когда корабль повернулся кормой точно к ветру. Стрелы больше не сыпались — должно быть, мы отошли дальше.

По знаку Ксандра парус взмыл вверх, его тут же наполнило ветром. Белое полотнище с красной фигуркой дельфина резко выделялось на фоне чернеющих туч позади корабля.

Мы устремились вперед.

— Держать ритм! — крикнул Ксандр.

Идем сразу и на веслах, и под парусом? Значит, скорость будет предельной…

Я втиснулась обратно в носовую будку.

Женщина вытаскивала стрелу, сестра Коса придерживала руку раненого, чтобы плечо не двигалось. Сама бледная от страха, она успокаивающе приговаривала:

— Потерпи. Еще немножко, потерпи.

Стрелу вытащили, хлынула кровь. Гребец застонал, голова его бессильно повисла.

— Он умер? — спросил мальчик шепотом.

Я проверила пульс — жилка на шее билась ровно и сильно.

— Нет, — ответила я. — Потерял сознание от боли.

— Нужна соленая вода, — сказала женщина. — Промыть рану.

Сестра Коса выбралась наружу и принесла воды.

Я оглядела рану, смывая набегающую кровь. Кожа и мышца разорваны, под ними белеет кость, в разрыве торчит острый осколок. Я вытащила его из раны.

— Стрела попала в ключицу, — сказала я, — но на перелом не похоже. Дыхание нормальное — значит, легкое не задето, да и рана слишком высоко. Если остановить кровь, он должен поправиться.

— Надо тугую повязку, — сказал женщина. — Взять чистую ткань и плотно прижать.

Мы по очереди держали повязку у раны, а корабль подбрасывало и качало. В каморке стало совсем темно, словно наступили сумерки. Откуда-то равномерно нарастал оглушительный рев — находил ливень.

Я выглянула наружу, затем выбралась из каморки, прикрыв за собой дверь.

Дождь лил сплошным потоком. Намокший парус, туго натянутый ветром, рвался с канатов. Весла втащены внутрь, барабан смолк. Как только я шагнула из-за носового укрытия, меня хлестнуло порывом ветра, я едва устояла на ногах. Пробираясь к корме между гребцами, я видела, как кто-то из них занялся полученными ссадинами, многие просто сидели, опустив голову, — словно кони, в изнуряющей гонке достигшие цели на пределе сил.

Кос и Ксандр стояли у кормила. Я взобралась к ним по веревочным ступеням, не обращая внимания на протянутую руку Коса.

Горизонт будто подступил ближе — вокруг вздымались лишь зеленые гряды океанских волн, между которыми корабль скользил, как дельфин. Волны перехлестывали через носовую палубу, разбиваясь в воздухе веером пенных брызг. У кормы трое мужчин вычерпывали воду.

Далеко справа шел еще один корабль — «Крылатая ночь»: видны были нарисованные на парусе черные крылья.

— Как там Бай? — прокричал Ксандр.

Я не сразу сообразила, что Бай — это, наверное, раненый гребец.

— Стрела попала в плечо, а не в грудь. Должен выжить.

— Хорошо, — кивнул Ксандр. Даже вдвоем с Косом они едва удерживали кормило.

— Где остальные корабли? — спросила я.

— Не знаю, — ответил Ксандр. — Ней велел нам прорваться вперед и принять удар, а потом уходить прямо по ветру. Теперь находит шторм. Все молитвы к Владычице Моря, какие ты знаешь, будут как нельзя кстати.

Тучи сгущались словно предвестие, словно гнев Владыки Бурь.

Остров Мертвых

И шторм, и ночь настигли нас одновременно. Бай — раненый гребец — пришел в себя, полубезумный от боли; его стошнило мне на колени. Девушку тоже укачало, в каморке едва можно было дышать. Что поделать — корабль бросало вверх-вниз так, что меня временами ударяло головой о стену. Сгустилась ночь, мы сидели в темноте. При такой качке жечь огонь опасно — даже если кто-то из нас рискнет пробраться через весь корабль на корму, чтобы принести жар. Да и как знать, не потухла ли та жаровня…

После наступления тьмы в каморку втиснулись двое гребцов, промокшие и замерзшие.

— Кормчий велел пойти отдохнуть, чтобы потом заступить с новыми силами, — сказал один из них. — Как Бай?

Тот спал или, может, снова потерял сознание, но лихорадки не было.

Вшестером мы сгрудились в маленькой каморке длиной чуть больше моего роста, к углу сходившей на нет, а у выхода расширявшейся примерно до той же длины. Потолок нависал низко, сидеть можно было только сгорбившись.

Бай единственный из всех поместился лежа — да и то потому, что головой его уложили мне на колени, а ногами он упирался в самый угол. Мальчишка спал на коленях у матери.

Один из гребцов шутливо кивнул на него:

— Крепкий желудок, как у моряка: хоть сейчас в гребцы.

Мать мальчика едва улыбнулась. Я четко услышала ее мысль, будто высказанную вслух: если так пойдет дальше, то брать детей в гребцы придется уже скоро.

Сестру Коса бил озноб. Она пересела поближе ко мне, я обернула ее покрывалом.

— Не заболела? — спросила я тихо.

— Нет, просто холодно. — Ее трясло. Всего несколькими годами моложе меня, очень хорошенькая. Без сомнения, ее не обошли вниманием в Пилосе.

— Как тебя зовут?

— Тия, — ответила она. — Я дочь Ясона, корабельного мастера. Кос — мой старший брат.

В темноте я на миг закрыла глаза.

Когда служишь Ей, всегда так. Что-то неуловимо кружит рядом, и порой в сплетениях проступает смысл, словно касание Ее руки, словно тонкий шепот о будущем, о прошлом.

Среди ночи гребцы сменились, пришли двое других — тоже промокшие и изможденные. Один из них, друг Бая, занялся раненым, который к тому времени проснулся и захотел пить. Лихорадки у Бая по-прежнему не было, кровотечение стихло: кровь под повязкой чуть проступала лишь тогда, когда он шевелил рукой.

Ночь тянулась бесконечно. Я даже не надеялась уснуть, но неожиданно для себя задремала, склонившись к плечу Тии.

Мне снился холм над коричневой рекой — молодая поросль пригретых солнцем олив, ровные ряды виноградных лоз… На склоне рядом со мной стоит девушка с рыжими, как пламя, волосами, в развеваемом ветром черном хитоне. На бледном лице — черные глаза, словно провалы подземных пещер. Я узнала Ее.

— Великая Владычица, — сказала я, — мне неведомы твои замыслы. И я нарушила запрет видеть кровь.

— Ты исполнила мое требование, — ответила Она, простирая ко мне белую руку, усыпанную золотыми веснушками. — Ты следуешь моей воле.

— Нести тебя в себе, куда ты укажешь. Но, Владычица… — запнулась я на мгновение, — ноша слишком тяжела, от меня так многое скрыто. Я не могу нести тебя одна.

Она обратила ко мне лицо и улыбнулась гранатовыми губами:

— Ты не одна.

Я проснулась от того, что корабль встряхнуло. Кажется, начинало светать.

Я выбралась наружу.

Дождь налетал бурными клочьями, парус рвался с мачты. Рассвет уже близился, очертания корабля смутно проступали сквозь тьму. Ксандр стоял у кормила, привязавшись к нему веревкой: живой или мертвый, он не сойдет с места.

Я решила было добраться до кормы, но в борт ударила волна, чуть не смахнув меня с палубы. Я упала под скамью для гребцов, меня окатило потоком соленой воды. Тяжело поднявшись, я вернулась обратно в каморку.

К полудню шторм только усилился, нас швыряло из стороны в сторону. Каждый раз, когда корабль накрывало волной, я не знала, суждено ли нам вынырнуть. Вода просачивалась сверху сквозь щели, мы начали выплескивать ее за дверь, где трое гребцов, привязанные веревками к ограждению, вычерпывали ее за борт. Из еды у нас оказались только оливки, а идти на корму, где были сложены остальные припасы, никто не рискнул. Тия не могла есть, Баю хотелось только нить. Я не отказалась бы от хлеба, но его все равно не было.

В дверь постучался кто-то из гребцов — звать тех двоих, что сидели с нами.

— Выходите. Надо убрать парус: не ровен час сорвет ветром.

— А что значит идти без паруса? — спросила я.

— Это значит идти, куда вынесет шторм. И стараться держать корабль носом к волне.

Они вышли.

Я прислонилась спиной к двери. Все мольбы к Владычице Моря уже исчерпаны и у меня, и у других. Я закрыла глаза. «Владычица, будь милостива к твоему народу, — подумала я. — Будь милостива».

Наступила ночь. Кто-то из гребцов принес кувшин вина, полный бурдюк воды и соленую рыбу, которую не надо готовить. Тию затошнило от одного взгляда на рыбу, Бай немного поел. Лихорадки у него по-прежнему не было, и я начинала надеяться, что он выздоровеет. Если к тому времени мы все не пойдем ко дну.

После полуночи показалось, что дождь стихает. Корабль по-прежнему бросало на волнах, зато ветер вроде бы ревел не так яростно. Я выглянула наружу.

Дождь и вправду стих. Лишь брызги рассыпались по палубе, залитой водой почти на пядь. «Дельфин» шел носом к волне, у кормила стоял Кос.

Я прошла на корму. Вода плескалась выше колена.

У веревочных ступеней меня захлестнуло ветром. Ксандр, показавшийся в дверях носовой будки, при виде меня замер — и поддержал меня за руку, когда корабль накренился.

— Что случилось? — крикнул он. — Бай?

Я помотала головой.

— С ним все нормально, — прокричала я в ответ. — Просто вышла оглядеться. Дождь вроде стихает.

Ксандр поднялся по веревочной лестнице на палубу.

— Кос, иди вниз, твоя очередь. — Он отвязал Коса от кормила.

Одеревеневшими руками Кос привязал его на то же место. Я забралась наверх по ступенькам; ветер с силой хлестнул в лицо, я уцепилась за поручень. Внизу море вскипало белой пеной, ударяя волнами в корабль. Среди туч впереди виднелась проплешина — краешек неба с тускло блестящими звездами.

— Правлю туда, — крикнул Ксандр. — Смотри, чтоб не смыло за борт. Лучше ступай вниз.

При мысли о темной зловонной норе меня передернуло.

— Пока побуду здесь.

Ксандр покачал головой:

— Ну как хочешь, твоей Владычице виднее.

Я крепче ухватилась за поручень — рисковать было незачем.

Ветер меня освежил. Корабль несся вперед, перескакивая через вздымающиеся валы, но уже без боковой качки. Я прокричала об этом Ксандру, придвинувшись к самому его уху. Он кивнул:

— Волна идет более ровная. Выбираемся из шторма. И корабль вроде бы цел — редкое везение. Ее рука, не иначе.

Мы шли к востоку, небо впереди начинало светлеть.

— Интересно, где остальные? — крикнула я.

Ксандр покачал головой:

— Разбросаны по морю. Если вообще выбрались.

Прошло еще не меньше часа. Я не отрывалась от поручня; дождь иссяк, на меня попадали только редкие брызги. Над головой проявились звезды, последние клочья грозовых туч остались позади.

«Благодарю тебя, Владычица, — подумала я, — благодарю за милость, дарованную твоему народу. Милость — и рассвет».

Розовая полоска протянулась по дальнему краю горизонта. Большие зеленые волны, вздымаясь, укачивали корабль.

Ксандр, отвязав веревку, закашлялся.

— Тут где-то был бурдюк… — Его голос охрип от крика.

Я принесла ему бурдюк и открыла. Он, поведя бровью, протянул бурдюк мне:

— Попьешь, сивилла?

— Здесь хватит двоим. — Я отхлебнула немного, остальное отдала ему. Он пил жадно, губы двигались в такт глоткам.

Люди либо укрылись внизу, либо спали. Казалось, мы наедине в огромном море, где брезжит рассвет и летят по небу звезды. Влажные волосы Ксандра легли на плечи, идеально ровная капля воды застыла на загорелой коже. Лицо отрешенное, спокойное, словно притихшее перед внезапной, неожиданной красотой рассветного часа.

Меня будто что-то коснулось, ранее неведомое.

Я не успела этого осознать: внизу открылась дверь, вышел Кос.

— Парус ставить будем?

Ксандр отдал мне бурдюк.

— Да. Поднимайте до середины мачты — определиться с направлением. Надо выяснить, где мы.

Я оглядела море при свете разгорающейся зари. Позади нас что-то темнело на горизонте, похожее на черный корабль со спущенным парусом.

— Ксандр, посмотри!

Пока ставили парус, мы не спускали глаз с корабля; затем Ксандр повернул «Дельфина» так, чтобы оказаться впереди и идти наперерез. Через некоторое время стало ясно, что это и вправду один из наших.

— Разбит, что ли? — недоуменно сказал Кос. — На палубе никакого движения.

— Название разглядишь? — спросил Ксандр. Я заметила, что мы с Косом видели дальше, чем он.

Следующая волна приподняла корабль, мы одновременно различили рисунок на носу.

— «Облако»! — крикнул Кос. Теперь стало видно, что кормило на месте, за кораблем тянется белый след. Значит, на корабле кто-то остался, хотя бы у руля.

Над поверхностью моря возник алый край солнца.

Я стояла на корме, пока Ксандр отдавал приказания спустить парус и подойти на веслах к «Облаку». Оказалось, что корабль наполовину залит водой, вся команда вычерпывает воду. Ксандр крикнул, ему ответили, завязался разговор. Я не услышала всего, но по репликам Ксандра выходило, что «Облако» захлестнула огромная волна и трех гребцов смыло в море. Повернуть корабль не удалось, никого не спасли. В начале шторма рядом с «Облаком» шла «Крылатая ночь»: та вроде бы держалась крепко, однако след ее утерян с прошлого вечера. Они видели еще два корабля, проходившие в отдалении; наши ли, ахейские или случайные торговые — неизвестно.

— Мы шли с «Охотником», потом потерялись в шторме, — ответил им Ксандр. — Вчера Кос видел еще кого-то — клянется, что «Семь сестер».

Я подумала о рыбацких лодках. Дюжина мужчин, восемь женщин, пятнадцать детей — выжили ли они? Боевые корабли в шторм могли выстоять; лодкам пришлось много хуже.

Утро вступило в полную силу. Море волновалось, но уже не бурлило, как раньше. Все, кто был на «Дельфине», выбрались из укрытий и занялись кто уборкой, кто вычерпыванием воды. «Облако» держалось рядом.

Мальчишка, что был с нами в каморке, выскочил на носовую палубу и закричал:

— Смотрите туда!

Я вгляделась. Ксандр приставил руку к глазам и сощурился.

— О Владычица, только не Неоптолем…

Вдалеке шли на веслах три корабля со спущенными парусами.

Кос перебежал на нос и встал рядом с мальчишкой.

— Нет! — Он обернулся, улыбаясь. — Это «Семь сестер», «Охотник» и «Жемчужина»!

Мы подошли ближе; нас узнали, и радостные крики полетели от корабля к кораблю. Эней, когда его судно поравнялось с нами, махнул рукой от кормила:

— Ксандр! Удачливый сукин сын!

— На себя посмотри! — крикнул в ответ Ксандр. — Морская Владычица бережет своих, это радует!

Ней рассмеялся.

Корабли подошли, между всеми пятью протянулись канаты, сцепив нас как гигантский плот.

«Облаку» пришлось хуже всех, хотя «Жемчужина» пострадала еще в бою, проходя слишком близко от ахейского корабля: ей сломало половину правых весел, теперь у нее только по пять на каждый борт.

Ксандр легко перескочил с «Дельфина» на «Семь сестер» и протянул руки за мной. Я поглядела с сомнением.

— Царевич Эней ждет свою прорицательницу, госпожа, — сказал он.

Я оперлась на протянутые руки и прыгнула.

Пришли кормчие других кораблей, мы собрались на задней палубе «Семи сестер». Здесь же был старик — отец Энея, Анхис. При моем появлении в его глазах мелькнуло что-то вроде ужаса.

— Сын мой, — проговорил он, — тебе не пристало держать совет в присутствии женщины.

Лица еще двоих мужчин помрачнели.

Эней спокойно поднял взгляд:

— Отец, в намерении прибегнуть к помощи сивиллы нет ничего неподобающего.

— Многие столетия цари внимали словам сивилл лишь в должном месте и в должное время, — провозгласил Анхис. — Они задавали вопросы во тьме удаленных от мира обиталищ, и ответ сивиллы звучал тем пространным стихом, каким изъясняются боги, желая скрыть свои тайны от смертных. Сивилле не место на царском совете, где ее голос раздается наравне с прочими, где при ней обсуждают государственные интриги и где она вольна вмешиваться в военные дела мужчин.

— Отец, — в голосе Энея послышалось раздражение, — где ты видишь пещеру, чтобы уединиться? Вокруг только море, нас изрядно потрепало штормом, и я созываю совет здесь и сейчас. И я, как тебе известно, не царь. — Он повернулся ко мне: — Госпожа, здесь только ты можешь донести до нас волю богов. Я просил бы тебя остаться.

— Я останусь, раз ты этого желаешь, царевич Эней, — ответила я.

Анхис фыркнул. Явно остались еще недовольные. Я молчала — по правде говоря, мне было нечего сказать. Ее рука меня не коснулась, а в кораблевождении я ничего не смыслила.

Обсуждали в основном то, что мы, на пяти кораблях посреди океана, ничего не знаем об остальных четырех судах и трех рыбацких лодках. Во время шторма «Крылатую ночь» видели с двух кораблей: она, судя по всему, должна была уцелеть. Кому-то попалось судно, похожее на «Очи Владычицы» — из наших кораблей самый старый и слабый.

— Там прочный корпус, — вставил Ксандр, — а Иамарад — хороший кормчий. Надеюсь на лучшее.

Мы не знали, где находимся: за полтора дня шторма нас могло унести далеко. Ни на одном корабле не было пригодной воды.

— Морская вода просочилась в бочки, — сказал Ксандр. — У нас два или три бурдюка пресной воды и амфоры с вином.

На каком-то из кораблей не было и того; решили переправить туда вина.

— У нас его много, больше ста кувшинов, — уточнил Ксандр.

Пока шел совет, с передней палубы «Семи сестер» раздался крик:

— Земля!

На горизонте виднелось пятно — низкий полукруглый остров. Двое кормчих наперебой стали перечислять названия островов, словно соревнуясь друг с другом.

— Слишком далеко к северу, это не Лазба.

— И не Дана, нас не могло так снести к югу…

Анхис вцепился в плечо сына:

— Вот кара за то, что мы не совершили возлияние Афродите Кифере, когда закончился шторм! Это остров Мертвых!

— Не может быть, — возразил кто-то из кормчих.

— Остров Мертвых? — спросила я Нея.

Он кивнул.

— В дни юности моего прадеда здесь стоял остров — высокая гора над морем, видимая издалека. Изобильное место, где людям нечего было желать: зеленые пастбища, масличные сады, великолепные города. Легко обороняемая твердыня на перекрестке торговых путей, могущественное царство, крепкий союзник Крита. Не было морей, куда не заходили бы их корабли. Но люди чем-то прогневали богов. Гора прорвалась огнем, уничтожив все — рощи и пастбища, города и людей.

Он говорил тихо, глядя на что-то недоступное моему взгляду. Словно вспоминал виденное.

— Море поднялось огромными зелеными волнами и поглотило все побережье. В тот день погибла четверть критского населения и все корабли, что были в море. Уцелели лишь дворцы и города на возвышенностях. Когда море утихло, от острова остались два полукружия низкого берега, усыпанные телами вперемешку с поваленными деревьями.

— Значит, это здесь? Я слышала рассказы о затонувшем острове, но не знала, где он.

— Здесь, — ответил Ней. — Погибшая Фера, остров Мертвых.

— Эти земли прокляты, — не отставал Анхис. — Плывем отсюда скорее.

— Если это Фера, — заметил кормчий «Охотника», — то других островов поблизости нет, воду взять негде.

— Без воды нам нельзя, — отозвался кормчий «Облака».

— Всякому, кто ступит на землю острова Мертвых, грозит проклятие, — стоял на своем Анхис.

— Вода там есть? — спросила я.

— Неизвестно, — ответил Ксандр.

— Остров большой, вода наверняка найдется, — предположил кормчий «Охотника», Аминтер. — На тех пастбищах, что упоминал Ней, уж наверняка были родники.

Анхис поджал губы:

— Упоминал царевич Эней!

— Отец…

— Без воды нам не обойтись, — сказал кормчий «Облака». — Надо бы сойти на берег и поискать.

Я взглянула на Ксандра — вот уж кому точно не хотелось идти.

— Всякий, чья нога коснется острова Мертвых, переступает порог Царства Смерти, — настаивал Анхис.

— Этим нельзя пренебрегать, — согласился кормчий «Жемчужины», Марей. — Гнев богов — совсем не то же, что морские опасности.

Ксандр кивнул.

— На остров пойлу я, — сказала я.

Ней резко обернулся, впившись в меня глазами.

— Я не переступаю порог Царства Смерти. Она моя госпожа, в Ее священных местах мне ничего не грозит.

— Но что тебе там делать?

— Попробую отыскать родник. Если найду, испрошу Ее позволения набрать воды. И совершу должное, чтобы умилостивить Владычицу. — Глядя в лицо Анхиса, мечущего грозные взгляды, я добавила: — Обсуждать дальше Ее сокровенные ритуалы было бы неуместно.

На это ему оставалось только промолчать.

— Я пойду с тобой, — сказал Ней, — как ходатай за весь народ. Мне это пристало более всех. И еще там могут быть змеи.


«Семь сестер» подошел к большему из островов, почти вплотную к оконечности. Ней прыгнул в воду и протянул руки за мной. Волны шли холодные и высокие.

Мы выбрались на берег.

— Отмель широка, песка много, — сказал Ней. — Хорошая была бы стоянка.

Я кивнула. Он взял меня за руку и помог взойти на песчаный холм. Между двумя полукруглыми островами лежала лагуна.

Чистая, как стекло, вода набегала на белый песок; ее прибрежная бирюза переходила в темную лазурь над глубокой впадиной между островами. На дне я разглядела стены, и фундамент зданий, и что-то похожее на пристань. Волны колыхали подводное пространство, в каком-то из дверных проемов словно задержалась женская фигура в темной накидке. Когда она шевельнулась, стало ясно, что это осьминог, — помедлив, он скрылся в темноте.

Ней все еще держал меня за руку.

— Когда-то здесь был могущественный город.

— Теперь он спит, покрытый водой, — отозвалась я. — Город Владычицы Моря.

— Здесь неглубоко, сажени три или меньше. Наверное, даже две. Я мог бы нырнуть…

— Зачем? Чтобы потревожить мертвых? — Я наклонилась и подобрала с песка обломок глиняного сосуда, истертого волнами, но все же с четко видимым узором и каймой. — Вот, держи, если тебе нужно от них что-то на память.

Я вложила обломок ему в руку и стала медленно взбираться выше — на скалы, гладкие и острые, как бронза, и черные как ночь.

Ней все еще глядел вниз, на воду. Я позвала. Он поднялся ко мне со странно отрешенным взглядом, какого прежде мне не доводилось встречать у мужчин.

— Что тебе видно? — осторожно спросила я.

— Город, — проговорил он. — Корабль с нарисованным на носу осьминогом. Дворцы с красными колоннами и цветными крышами. Огромная волна. — Голубые глаза смотрят в пустоту, щетина на подбородке золотится в лучах солнца.

— Былое, — отозвалась я. — Времена твоего прадеда.

— Да. Я не могу этого помнить.

— Уйдя за Реку, мы живем среди полей вечной пшеницы под незакатным солнцем. Но когда приходит срок, мы пересекаем Реку, называемую Память, — Лету. Мы возвращаемся в изменчивый мир и забываем прошлое.

— И возлюбленных? И друзей?

Я перевернула его руку и провела пальцем по глиняному черепку, лежащему на широкой ладони.

— Да. Пока не получим напоминания.

Эней взглянул мне в глаза:

— Неужели она вправду забыла меня там, за Рекой?

— Кто?

— Креуса, моя жена. Она погибла при взятии города. Без нее мир померк… — Он опустил голову, я едва расслышала последние слова.

— Не скрывай слез, царевич. Слезы благородны, когда ими оплакивается благородство умерших.

Он опустился на колени посреди черных скал, прижимая к груди осколок глиняного сосуда. Плечи его подрагивали. Я встала на колени рядом.

— Плачь, царевич. Ты ведешь за собой всех нас, так поплачь хотя бы на безлюдном острове, где твои слезы увижу только я. — Черные рукава моего хитона обняли его, как крылья.

Я не слышала его слов, кроме «Креуса, любимая». Охватив его руками, я ждала. Чернокрылые чайки кружили над нами, ловя потоки морского ветра. «Я Чайка, — подумала я, — внучка корабельного мастера из нижнего города». Эней, последний царевич Вилусы, остался бы для меня недосягаем, даже не будь я жрицей.

Наконец он пошевелился.

— Прости, госпожа…

Я коснулась его лица, провела рукой по теплому шершавому подбородку, заставила посмотреть мне в глаза.

— Не нужно извиняться. Она привычна к светлым слезам, проливающимся у подножия Ее трона.

Он коротко кивнул.

— Правда?

— Правда, — улыбнулась я ему. — Все хорошо, царевич Эней.

— Ней.

— Да.

Он повертел в руке глиняный осколок и сунул его в поясную сумку. Затем встал.

— Я глупец. Острова скалисты и едва выступают над морем. Здесь нет воды.

— Есть.

— Откуда тебе знать?

— Здесь гнездятся чайки. Видишь? Они не станут жить там, где нет пресной воды.

Мы взобрались наверх, к нагромождению камней — старых, выветренных временем, с оставшимися в них осколками ракушек. Некоторые еще как будто хранили следы обтесывания. Почти у самого верха открылась зеленая ложбина, из-под камней бил родник. Чайки, крича, захлопали на нас крыльями.

— Мы не потревожим ваших гнезд, — произнесла я громко, — и не коснемся на острове ничего чужого. Мы знаем, что вы принадлежите Владычице Мертвых.

Я опустилась на колени у родника.

— Великая Владычица, эти воды струятся из твоих святилищ, скрытых в глубинах земли. Позволь нам наполнить сосуды у твоего источника, наш народ жаждет и устал.

Наклонившись, я сделала глоток. Вода была свежей и прохладной, как горный ручей, легкой, как Ее согласие.

— Да, Ней, за водой можно приходить.

Ее милость

На острове Мертвых мы провели три дня. Вначале мало кто осмеливался ступить на берег: даже когда Ней вернулся к кораблям и рассказал о роднике, я видела, как многие закатывали глаза к небу и делали охранный знак.

— Я воззвала к Владычице Мертвых, — объяснила я им, — и попросила о помощи. Она послала своих птиц, чтобы указать нам священный источник, такой же чистый и прозрачный, как любой родник. Нам позволено набрать волы при условии, что на Ее острове мы не тронем никакой живой твари.

После этого некоторые согласились сойти на берег, воду стали набирать в большие бочки и носить в первую очередь на «Охотника» и «Семь сестер».

К концу первого дня, когда воду начали грузить на «Дельфина» и «Жемчужину», на горизонте показался парус. Тут же поднялась тревога, гребцов вызвали с острова, спустили весла. «Семь сестер» и «Охотник» вышли в море, готовые задержать противника насколько возможно. Но вскоре мы расслышали радостные крики — оказалось, к нам подходила «Крылатая ночь», на которой разместилась еще и команда «Грозы».

«Крылатая ночь», выйдя из шторма, видела другие суда лишь далеко на горизонте. На рассвете второго дня, когда шторм уже стихал, ей встретилась «Гроза» — почти затонувшая, палубы стояли вровень с поверхностью моря. Людей удалось перетащить канатами на «Крылатую ночь»; не спасли только одну женщину, сорвавшуюся в воду. «Гроза» пошла ко дну, но остались в живых двадцать один моряк, пять женщин и четыре ребенка. Потеря корабля была ощутимой.

— Новые корабли найти проще, чем восполнить кровь народа, — сказал Ней. — Нас так мало, что на счету все, даже грудные младенцы, и в такое время вы спасаете тридцать человек, обреченных на гибель. Сегодня вечером мы будем чествовать моряков «Крылатой ночи»!

В суматохе приветственных возгласов и объятий он незаметно отвел меня в сторону.

— Нам придется здесь побыть несколько дней. Не разгневается ли твоя Владычица?

— Нет. Она сама приготовила нам это убежище — иначе бы зачем Ее сестра привела нас к порогу Ее владений?

— Здесь широкие отмели с песчаным дном. Много пресной воды. И безлюдно. Хорошо бы остаться дня на два, привести в порядок суда и разместить людей с «Грозы». Может, еще подойдут «Очи Владычицы» и «Стриж». — Он умолчал о рыбацких лодках: зло не поминают, чтоб не накликать. Все меньше верилось, что лодки могли выжить, ведь шторм не вынесла даже «Гроза» — новый корабль, один из самых больших.

Мы остались на острове. Вечером Ней возжег костер, и на празднестве в честь моряков «Крылатой ночи» лилось лучшее вино Пилоса. Вскоре заговорили барабаны и флейты, у костра закружился хоровод, под луной разнеслись узнаваемые напевы родины. Их ритм напомнил мне пение рабынь, занятых льном, — вот откуда брали исток песни моего детства, песни печалей и утрат. Теперь они полнились радостью и утешением.

Румяная от вина Тия смотрела на пляшущих, хлопая в такт музыке. Кос кружился в танце и, обхватив плечи Ксандра, во весь голос выкрикивал слова песни. Бай присоединился было к хороводу, но на первых же шагах чуть не упал, его подхватила Тия и усадила к костру — так он сможет петь вместе с другими, а танцующие его не заденут. Бай ей что-то сказал — наверное, поблагодарил. Она еще больше раскраснелась. Он похлопал по земле рядом с собой; Тия, поколебавшись, села поодаль, в шаге от него, но лицо ее расцвело улыбкой.

Я отвела взгляд. «Пусть этот танец будет не для меня, — вспомнились давние слова. — Пусть никто не зовет меня любимой». Тогда это казалось просто.

А теперь что мне лелеять в мечтах? Учтивость царевича, его улыбки и доверие, предназначенные не мне, а прорицательнице?

Почему-то в памяти возникло легкое загорелое тело с гладкой кожей и спокойный, серьезный взгляд Ксандра.

Я отошла от толпы на берегу и, накинув покрывало, направилась к лагуне — к темным водам, по-прежнему хранившим свои тайны. Никто не окликнул, никто не пошел следом. Обхода берег, я наткнулась на обрушенную гряду камней, сбегающую к воде, — должно быть, остатки древней стены какого-то из дворцов, о которых вспоминал Ней. Я присела на камни, залитые светом почти полной луны. Как же нелегко бороться с собственным сердцем…

— Великая Владычица, — произнесла я, — ты знаешь мою любовь к тебе: она сильнее, чем жизнь. И отец, и мать для меня — ты. Но Кифера права: у меня тело молодой женщины. Преступление ли влечься к тому, кто принадлежит моему народу?

Никакого ответа, кроме едва слышного плеска волн. Чуть колышется лунная рябь, бросая отсветы на окна и двери домов, покоящихся на дне. Там нет даже человеческих костей, о былом напоминают лишь скелеты зданий. Вода неглубока, дома выглядят обманчиво близкими: сделай шаг — и ступишь на улицы, лежащие в Царстве Мертвых.

Какие воспоминания оставила я там, за Рекой? Жила ли я в этих домах, спала ли за этими окнами? Сами собой возникали перед глазами красные колонны дворца, и большое мягкое ложе, и обвившие меня теплые руки, и касающийся моей груди подбородок с золотистой щетиной, и мои ладони на сильных плечах… двое влюбленных на последней заре перед гибелью мира.

«Мир неиссякаем, — шепнула Она беззвучно. — Он гибнет и рождается вновь. Конец и начало — великое таинство, если хватит бесстрашия ему последовать».

— Я принадлежу Смерти, не началам, — отозвалась я.

«Вот как», — прошелестел легкий выдох.

Рядом посыпались камешки, кто-то еще взбирался на скалы. Я ждала… не знаю, кого именно.

Тия.

Я вздохнула.

Увидев меня, она оступилась и едва не упала.

— Госпожа! Я не думала тебя встретить…

— Ты не думала встретить кого бы то ни было, — ответила я. — Ты оставила праздник и хотела побыть одна. Я сейчас уйду.

— Нет! Не уходи. — Тия взглянула в сторону, поверх моря. — Я хотела…

— Тогда присядь рядом.

Она примостилась поблизости, обхватив руками прижатые к груди колени.

— Я знаю, что бывают такие… То есть ты не думай…

Я смотрела на нее, ожидая продолжения.

— Словом, можно сделать, чтобы ребенок не родился, да?

— Вот как…

— Я… мне нельзя… Кос не знает, он меня убьет…

— Не убьет. Ты невиновна, с тобой обращались как с пленницей. Кос тебя любит, он на многое пошел, чтобы тебя найти и вызволить. Он все поймет. — В Косе я не сомневалась: я видела, каким облегчением и любовью просияло его лицо в Пилосе, когда его сестра нашлась вопреки ожиданиям.

— Я его только позорю.

— Нисколько. А ты точно не ошиблась?

— Кажется, нет. Очищений не было уже давно.

— Дай-ка я взгляну. Приподними хитон, я просто потрогаю живот.

Она было отпрянула, но подчинилась.

— Отклонись немного назад.

Совсем худенькая, тазовые кости проступают сквозь кожу, но внутри чувствуется лишний сгусток плоти — твердый и тугой, как мышца, выступающий на четыре пальца вверх от передней кости. Если нажать — упругий и плотный.

— Да, ты носишь ребенка, — сказала я. — Сколько месяцев уже нет очищений?

— Не помню… Наверное, еще когда нас везли кораблем в Пилос. Три или, может, четыре луны? Ты можешь сделать, чтобы этого не было? Мать говорила, есть такие травы… — В голосе прозвучала надежда.

Я покачала головой:

— У меня их нет. И все равно тебе их давать нельзя: слишком большой срок, ты можешь умереть. — Я положила руку плотнее и почувствовала пальцами чуть заметное, почти неощутимое биение — жизнь младенца, которому до первого вдоха остаются еще многие месяцы.

Тия закусила губу.

— Так оно было бы лучше.

— Вот уж нет. Тия, посмотри на меня.

В ее взгляде не было того желания смерти, которое я боялась увидеть.

— Я не смогу сказать Косу. Но рано или поздно узнает и он.

— Узнает, и все обойдется.

Она наклонилась вперед, перегнувшись через колени.

— И остальные тоже увидят. Мне не нужен этот ребенок, а ты велишь его оставить.

— Каково быть военной добычей, здесь знает любая женщина, даже если ей повезло сбежать из города и не попасть в плен. И многие из детей рождены от врагов. Никому не придет в голову тебя осуждать. Помнишь, что сказал царевич Эней?

Тия взглянула на меня и помотала головой.

— Для народа ценен и невосполним каждый человек.

— Даже грудные младенцы, — повторила она. — Но я не хочу этого ребенка, сивилла! Я его возненавижу, мне останется выкинуть его в море! Я только и буду желать ему смерти! Скажи, что можно бросить его после родов…

— Нет, — сказала я, и во мне зазвучало непреклонное Ее милосердие. — На ребенке покоится Ее рука.

— Он умрет?

Я снова коснулась ее живота.

— Это девочка. Если она выживет, она будет принадлежать Владычице Мертвых.

На корабле, рядом с Тией, мне снились молодые оливы на склоне холма и рыжеволосая девушка в черном, говорящая со мной гранатовыми губами Смерти. Губы — Ее, но вот руки, бледные и тонкие, как у Тии, только усыпанные золотистыми веснушками, принадлежали живой девушке.

— Она внучка Ясона, корабельного мастера. Когда ты отлучишь ее от груди, я возьму ее в учение: она будет воспитана как дочь святилища и станет сивиллой после меня.

— Ты ее возьмешь? Правда?

— Да. — Я одернула ее хитон. — Я приму твою дочь и дам ей служение, ее имя будут чтить.

«Ты не одна», — когда-то сказала Владычица. Нести Ее доверено не мне одной: рядом есть еще эта крошечная частичка жизни, способная удержать Ее в себе, — та, что будет пифией после меня.

— Ты скажешь Косу? — спросила Тия.

— Скажу, если хочешь. Или скажешь сама, а я помогу. Но какие бы проклятия ни призывал он на ахейцев, какой бы местью им ни грозил, он не станет тебя упрекать.


Он и вправду не упрекал. Назавтра мы сидели втроем на скалах, пока «Дельфин», «Крылатая ночь» и «Жемчужина», расправив за собой сети, ловили рыбу в океане, на время превратившись из боевых кораблей в простые рыбацкие лодки. Накормить толпу людей непросто, и если собирать яйца чаек на острове нам не позволено, то морскую рыбу, выловленную подальше от берега, нам никто не запрещал.

Какие могли быть упреки, если Кос со слезами на глазах просил у Тии прощения за то, что не смог ее уберечь. Он тогда был в море; старшая сестра, оставив своего младенца на попечение Тии, ушла к торговым лавкам, дома оставался маленький брат. Их родителей убили, племянника Тии вырвали из рук и зарубили у нее на глазах, о сестре больше никто не слышал.

— Не надо было мне тогда уходить, — сдавленным от слез голосом проговорил Кос. — Лучше б мне погибнуть, чем с тобой такое…

— Если б ты погиб, — сказала я мягко, — кто сейчас заботился бы о Тии и ребенке? Живой брат ей намного нужнее.

— Как я виноват, Тия, сестричка…

— Ты не виноват! — Глядя на него, она тоже заплакала. — Я знаю, ты кинулся бы на защиту. А мне надо было бежать или… ну что-нибудь делать. Мне снится одно и то же, и каждый раз я застываю как вкопанная…

— Когда некуда бежать, не убежишь, сестренка…

Я смотрела, как над ними, плачущими, кружились в небе чайки.

— Из большой семьи уцелели вы двое, — сказала я, — вам остается жить и поддерживать друг друга.

— Поддерживать — только это и остается любому из нас, — ответил Кос.

— Просто мы слились в одну семью — моряки и коневоды, жители нижнего города и обитатели крепости. Один народ, и ответственность одна на всех.

Кос отер слезинку с лица Тии.

— Твой ребенок — последний в нашем роду. Обещай, что будешь осторожна и не наделаешь глупостей. Помнишь, как мать хотела внучку? Когда Кианна была в тягости и все ждали мальчика, она одна мечтала о девочке.

Тия рассмеялась сквозь слезы:

— А ведь правда!..

— Все обойдется, — сказал Кос, — я позабочусь о вас обеих, пока не придет пора отдать малышку Владычице, как говорит сивилла.

— Да, — подтвердила я, — она станет мне ученицей и дочерью.


Когда они ушли, солнце стояло уже высоко. Болела голова, хотелось пить. Я не пошла в лагерь, где вокруг столько людей — тебя то и дело окликают, каждому что-то нужно… Голова пылала, по пути к источнику мечталось только об одном: полежать в тени камней, в темноте.

— Сивилла, — окликнул Ней, — ты куда?

— Возносить молитвы, — бросила я.

Он резко остановился.

— А… извини, я не хотел…

— Прости, — сказала я, вспомнив о своих обязанностях. — Чем могу служить тебе, царевич Эней?

Он подошел и остановился напротив.

— Тебе так хорошо все удалось!

Я пожала плечами:

— Такие раны мне неподвластны, их залечивают только время и милость богов. А некоторые и вовсе не исцелимы.

Он пристально взглянул на меня сверху вниз:

— А если родится мальчик?

— Если родится, тогда и будем думать.

Ней поднял бровь:

— То есть ты не знаешь наверняка?

— Я предполагаю. Предполагаю, что верно поняла Ее знак. Но никто не может знать точно.

— Тогда, в Пилосе, ты вроде бы не раздумывала.

— То, что совершалось в Пилосе, походило на священнодействие, мистерию, когда Она наполняет тебя до краев, превращая в сосуд своей воли. Такое случается едва ли не раз в жизни; нельзя рассчитывать, что так будет все время. — Я взглянула в сторону моря. — Та, что была пифией, учила меня испрашивать Ее волю и, если знамения неясны, полагаться на зрение и чувства. Я делаю то, что в моих силах, и каждый раз надеюсь, что не приму ложных решений по недомыслию или из самонадеянности.

— Это примерно как быть правителем.

— Возможно, царевич.

— Ней.

— Да.

— Я помешал тебе, ты шла к источнику. Иди, я прослежу, чтобы тебя не беспокоили.

— Тогда станут беспокоить тебя. А тебе есть на кого положиться? Может, Ксандр?

Ней отвел взгляд.

— Ксандр — мой друг. Надежное плечо, я от души ему доверяю. Но мой сын жив, а его дети погибли — это лежит между нами как пропасть.

У меня перехватило дыхание.

— Я не знала, что у него были дети.

— Две дочери. Одна трехлетняя, а вторая совсем кроха, только училась ходить. Слишком малы, рабынь из них не сделать, их убили. Его жена дралась за них как безумная, им пришлось заколоть и ее, хотя она была бы ценной добычей.

Я отвернула лицо.

— Но твой сын жив, — сдавленно сказала я.

— Он старше, ему четыре. — Голос Энея почти не дрогнул. — Он прятался, когда насиловали и убивали его мать. Позже мальчика нашел мой отец и вытащил из дома, пока не обрушилась горящая крыша. Наши корабли подошли к Вилусе слишком поздно: будь я там, все сложилось бы по-другому.

— Ты говоришь как Кос.

— Корабли вел не Кос, а я, — сказал он резко. — Значит, моя и ответственность.

— Ну уж нет, — твердо возразила я. — В ответе за все только Неоптолем. Это он собрал флот в Пилосе, он подстрекал молодых царей начать войну. Это он возжелал золота и чужеземных женщин. Я слышала на пирах его речи о славе и богатстве, разжигающие жадность и честолюбие. Я видела его так же близко, как тебя, и хорошо знаю, чья тут ответственность.

Я взяла руки Энея в свои.

— Ему нужны были рабы для продажи в Миллаванде. По пути в Пилос там продали часть наших, еще часть отвезли в Тиринф — тот самый крепкостенный Тиринф, что высится над Арголидской долиной. Нам его осаждать бессмысленно, ты и сам знаешь. А в Миллаванде еще можно кого-то найти и попытаться освободить.

— Напасть на Пилос — единственное, что тогда пришло мне в голову. Пилосцы были среди тех, кто жег Вилусу, и ни для кого не секрет, что их город слабо защищен. Я жаждал только одного: вызволить людей, сколько удастся, и свести счеты с врагом. — Ней отпустил мои руки. — Но мне двадцать два года, я зрелый человек, мне ни к чему бесцельно метаться с место на место, как мальчишке. И жажда крови во мне не так сильна, чтобы в порыве величия поднимать народ на бесполезные подвиги. Ведь утерянного не вернешь.

— Вернуть погибших уж точно не удастся, — сказала я тихо. — По крайней мере по эту сторону Реки.

— Я знаю. И все же чувствую себя Тесеем, мчащимся по изломам лабиринта, где ужасы следуют по пятам и за каждым поворотом ждет новое бедствие. Во снах продолжается то же. Ужас сменяется ужасом, я не чувствую вкуса вина, не вижу солнца над головой. Целый мир погиб. А я почему-то выжил.

— Ты выжил потому, что ты умен и удачлив и к тебе благоволит кто-то из богов. Выжил потому, что кто-нибудь должен вести народ. Потому, что мир гибнет и рождается снова.

— Если это милость Владычицы Моря, то довольно горькая… Наверное, нужно идти в Миллаванду, — сказал он. — Взять город силой нам не удастся, но хоть сколько-то людей можно выкупить за богатства, взятые в Пилосе.

«Которые в свой черед вывезены из Вилусы», — подумала я. Награбленное переходит от одних к другим, из-за пиратских набегов купцы боятся выходить в море Та, что была пифией, помнила иные времена. Теперь с каждым годом будет все меньше засеянных нив, все меньше рыбацких лодок, выходящих на ловлю, все меньше крепких, здоровых детей. Мне ли поднимать мертвых, чтоб было кому пахать невозделанные поля, расчищать заросли и сажать молодые оливы? Я всего лишь женщина, мне семнадцать лет, десять из них я служу Владычице. Если та, что была пифией, не знала ответа, то как искать его мне?

— Еще до шторма я говорил с Иамарадом и Ливоном, кормчим «Стрижа». Если они уцелеют и не смогут нас отыскать, то скорее всего приведут «Очи Владычицы» и «Стрижа» в Миллаванду.

— Значит, идем туда.

— Но что дальше — я не знаю. Мне виден только ближайший поворот лабиринта.

Я улыбнулась:

— Тогда, как Тесей, следуй Ариадниной нити. Во тьме есть пути, хорошо известные нам — выросшим в темноте и не боящимся мрака.

Ней взглянул на меня:

— Это и есть суть сказания, да?

— Именно так, мой царевич. Всякий, кто станет правителем, должен сначала пройти путями мрака, как цари из давних сказаний. Правда, в семействах, подпавших под Ее проклятие, теперь не многие этому следуют.

Кровь Ифигении, пролитая в Авлиде, его не коснулась, незачем множить страхи. Его семья чиста.

— Значит, в Миллаванду, — вздохнул он. — Но наверное, лучше остаться здесь еще на день, отдохнуть. Может, подойдут «Стриж» и «Очи Владычицы», да и все равно людям нужен отдых.

— Отдых и надежда. Мы совершим возлияния Владычице Моря за Ее милость. И Владычице Мертвых, позволившей нам вторгнуться в Ее владения.

— Целый день отдыха… Будем есть рыбу, которую сейчас ловит Ксандр, и устроим игры в честь божественных сестер. Соревнования по бегу. И по плаванию.

— Только в океане, не в лагуне. Лучше не беспокоить мертвый город с его сокровищами.

— Конечно. — Ней улыбнулся. — Спасибо, госпожа, мне стало легче.

— Разделенное бремя — полбремени, — кивнула я, оценив правдивость старой присказки. По крайней мере голова болела намного меньше.

Город пиратов

От острова Мертвых к Миллаванде мы шли уже три недели, последние жаркие дни лета тянулись вяло и дремотно. Из-за частого безветрия приходилось больше идти на веслах. К вечеру нередко налетали грозы, и тогда мы приставали к ближайшему берегу, чтобы не попасть в шторм, но если рядом не случалось подходящего острова, мы часто шли впереди грозы под усиливающимся ветром, который подгонял нас к цели.

Однажды, когда кораблем управлял Кос, я стояла на носовой палубе. Встречные струи ветра несли прохладу после жаркого дня, во все стороны простиралось бирюзовое море. Далеко справа незнакомый остров поблескивал, как драгоценность, посреди Эгейских волн.

Ксандр, подойдя, облокотился на поручень рядом со мной и взглянул вниз:

— Ага, вот он где!..

Прямо под нами летела продолговатая тень, чуть больше человеческого роста, — дельфин, играющий с волной у носа корабля. На мгновение он высунулся из воды: стало видно, что он стар, вся передняя часть головы покрыта шрамами. Дельфин словно бы улыбался Ксандру.

— Он здесь уже четвертый день, — объяснил Ксандр. — Не уходит, старина.

— Похож на Коса, — сказала я. — Тоже со шрамом.

Ксандр засмеялся:

— А ведь верно! Может, он и раньше был похож на Коса.

— Раньше?

— В Вилусе и на островах говорят, что дельфины — души погибших моряков. Поэтому они часто сопровождают корабли. И поэтому их нельзя обижать: они могут оказаться нашими друзьями или родичами.

Дельфин высоко подпрыгнул, сверкнув над водой глянцевым телом, и нырнул прямо впереди корабля. Через миг его тень снова скользила под нами, в отходящей от судна волне.

— Я этого не знала, мне не известны таинства Владычицы Моря. — Дельфин подпрыгивал и нырял, играя со струей от корабля. — Ксандр, почему Нея зовут возлюбленным Владычицы Моря? Почему он говорит, что Она ему покровительствует? И почему царевич и наш предводитель Ней, а не его отец, живой и находящийся здесь же?

— Первый вопрос легче всего, — ответил Ксандр. — Он Ее сын. Ней — сын Афродиты Киферы. И конечно, Она его опекает, как и любая мать. А вот остальное — сложнее, это долгая история.

— Расскажи. Все равно пока отдыхаешь от кормила.

Ксандр улыбнулся и оперся на поручень, потом сел, свесив ноги к воде, так что брызги от волн попадали на босые ступни.

— Тогда сядь рядом, рассказывать придется долго.

Я села.

— Во времена моего деда царь Приам был молод и не очень крепко стоял у власти. Он женился на девушке из знатного древнего рода — ее предки жили на материке задолго до того, как семья Приама перебралась в Вилусу. Жена родила ему трех дочерей и в последних родах умерла. Он женился вторично, на племяннице хеттского царя, получив за ней богатое приданое и укрепив этим браком союз с хеттами. Она стала матерью многочисленных детей, включая Гектора, Александра и близнецов, имена которых известны всем. Три дочери от первого брака жили в почете, однако их дети не наследовали бы Приаму, ведь Гекуба родила ему сыновей. Средняя дочь умерла от лихорадки еще в детстве. Младшую, Кассандру, отдали в святилище Апулиона, Владыки-Лучника; он покровительствовал Вилусе, ставя ее превыше других городов. Кассандра была нашей сивиллой, как ты. — Ксандр взглянул на меня.

— Я о ней слышала. Ее потом увезли в Микены как невольницу Агамемнона.

Ксандр кивнул.

— Старшую дочь звали Лисисиппа. Ее отдали в святилище Владычицы Моря, самое почитаемое. Там, где из горы Ида вытекает река, есть священное место — грот высотой в пять человеческих ростов, ответвления которого, сверкающие блеском воды и камней, уходят в самую глубину горы.

— Сокровенный исток…

— Заповедное место, где рождаются мировые воды. Оно посвящено Афродите и Ее сестре.

— Лоно, — сказала я. — И склеп. Неудивительно, что народ считает это святилище главным.

— Да. Лисисиппу, как старшую дочь Приама, отдали туда — в самое древнее и почитаемое святилище у подножия Иды, всего в дне пути от города.

Дельфин вновь вынырнул из воды, почти достав головой до ноги Ксандра.

— Ведь ты никогда не видела Иду, госпожа… Роскошная зеленая гора, ее широких и пышных пастбищ хватило бы на всех коней мира. Когда приходят дожди и земля начинает зеленеть — коней Вилусы, в первую очередь племенных кобыл перед выжеребкой, пускают на свежие горные луга, где их не побеспокоят зной и мухи. Так делалось всегда, с тех пор как в Вилусу впервые пришел народ, знавший коней. Анхис, младший сын одного из знатных семейств, занимался лошадьми — знаменитые кони Троады издавна приносили ей славу и богатство.

— Вот как, — кивнула я.

— Говорят, Анхис в шестнадцать лет был красив и статен. Лисисиппа, десятью годами старше его, уже стала Киферой. Облеченная величием сана, она пребывала в расцвете той красоты, которой Афродита наделяет своих служительниц. С первого взгляда сердце Анхиса дрогнуло, другие женщины для него больше не существовали.

— Да, так случается…

— Он, младший отпрыск менее знатного рода, был неровня ей, старшей дочери Приама. К тому же Кифере не позволено быть женой. Но он не оставлял попыток. Он слагал ей песни и пел их на пастбищах, пока паслись его кони. Он дал обет вечной верности, поклявшись Афродите, что никогда не коснется другой женщины. И наконец сама Афродита склонилась к его мольбам. Лисисиппа пришла к нему ночью, когда он стерег коней, и возлегла с ним на склоне священной горы.

— Кифере это, должно быть, не возбраняется.

— Нет, конечно. Когда пришло время и Анхис возвратился в город, он беспрестанно говорил только о Лисисиппе. В следующем году, когда настала пора выгонять коней, он вернулся в святилище, как возвращается в гнездо ласточка. Так продолжалось два года, пока отец не задумал его женить. Но Анхис заявил, что вступить в брак будет тягчайшим святотатством, поскольку он дал обет Владычице не прикасаться к другим женщинам.

— И что семья?

Ксандр пожал плечами:

— А что им было делать? Он остался не женат и проводил у Иды все позволенное время. Каждый год, до самой войны. Лисисиппа родила Нея на следующее лето после того, как царевич Александр захватил в плен ахейскую царицу. И когда пришла пора отдать Нея отцу, город был осажден. Ней остался в святилище. В тот год родился я, моя мать бежала тогда в Каик; нижний город уже захватили и сожгли, уходили все, кто мог.

— Это далеко? — Я совсем не представляла себе местность.

— Далеко. — Ксандр взглянул на меня и невесело усмехнулся. — Достаточно далеко для женщины на сносях, у которой сожгли дом и которой приходится скрываться от рыщущих всюду ахейцев. Но она не погибла. И никогда не рассказывала подробностей. Я родился через несколько дней после того, как она оказалась в Каике.

Дельфин снова выпрыгнул из воды, на этот раз у моих ног, по-прежнему кружась у носа корабля и понимающе улыбаясь.

— Ней в тот год остался с матерью. И на следующий год тоже. Город пал, всех наследников царствующего дома убили — даже младенцев сбрасывали со стен. — Его голос стал жестче: должно быть, Ксандр вспомнил о своих дочерях. Он не смотрел на меня, сухие глаза не отрывались от моря. — После этого потянулись месяцы без власти и без правителей, взять еды было неоткуда. Те, кто пережил осаду, в первый год голодали, и чтобы уберечь Нея, Лисисиппа оставила его в святилище.

— Хотя по возрасту его уже пора было удалить от мистерий, — сказала я. Теперь становилось понятнее.

— Да, — подтвердил Ксандр. — Но Владычица Моря любила его как сына. В самых сокровенных покоях он играл у подножия Ее трона и страшился Ее гнева не больше, чем любимый ребенок страшится гнева родной матери. Когда он попал к отцу в Вилусу и был признан сыном Анхиса, ему уже исполнилось шесть лет.

Да и как ей было его отослать, даже если это положено по обычаю? Какая мать отдаст ребенка туда, где бушует война и голод?

— С тех пор, — продолжал Ксандр, — Владычица Моря покровительствовала ему всегда. Если он вел корабли, ни один моряк не погибал. Из его судов ни одно не затонуло, кроме «Грозы», которая оказалась слишком далеко. Он удачлив. Благословен. Если есть хоть малейший шанс — ему повезет. Если в Ее власти ему помочь — Она поможет.

— Сохранит в шторм и выведет к острову Мертвых.

— Или куда угодно еще, — кивнул Ксандр. — Когда Ней появился в Вилусе, все знали, что он сын Лисисиппы и последний потомок Приама. Однако в шестилетнем возрасте управлять целым народом невозможно. Поэтому властители и вожди, пережившие осаду, создали совет, который правил Вилусой вплоть до последних времен. Нея из уважения наделили титулом царевича, но он еще в юности заявил, что не намерен свергать совет и провозглашать себя царем, и поклялся подчиняться их руководству.

— Очень благоразумно для юного возраста, — сказала я. — Особенно когда ты любим богами, красив и отважен. Мало кто сумеет отказаться от соблазна власти и от льстивых нашептываний тех, кто лелеет свою выгоду.

— Ней не такой, как все. Он всегда поступает по справедливости.

Однако это дорого обходится ему самому, подумала я. Он слишком поздно привел корабли к горящей Вилусе. Не смог спасти жену, которую любил. Сын глядит на него со страхом, как и прочие здешние дети. Принимая бой, он будет терять людей, которых некем заменить, а бежать ему некуда. Нельзя одновременно выглядеть достойным в глазах отцов и сохранять людские жизни. Никакое его решение не будет верным. Благосклонность Владычицы Моря — слишком малая опора в гонке по лабиринту.

— Куда бы ни лег его путь, ты последуешь за ним?

Ксандр посмотрел на меня, удивленный вопросом.

— До самых пределов мира.

Я взглянула вдаль, поверх волн. На меня еще никто не смотрел так, как Ксандр, когда говорил о Нее. Любовь ли привязывала его к Нею или юношеская приверженность, которая слабеет с появлением семьи и детей, — но преданность говорила сама за себя. Сдерживать чувства — все равно что пытаться сдерживать море. Его верность отдана Нею раз и навсегда.


Через несколько дней мы добрались до города пиратов, Миллаванды, который островитяне зовут вольным городом. Три поколения назад он отвоевал независимость и у хеттов, и у верховного микенского царя Атрея, который приходился отцом Агамемнону. С тех пор Миллаванда существовала как город-государство, никому не подчиняясь и не связывая себя союзническими обязательствами.

Сюда приезжали торговать купцы со всех земель. Войдя в огромную бухту, окруженную четырехугольными хеттскими укреплениями с тяжелыми башнями, каких только кораблей мы не увидели! Стремительные многовесельные критские, ахейские из полудюжины городов, быстроходные корабли острова Лазба с нарисованными впереди глазами — больше всех похожие на вилусские; здесь же двухпарусные торговые суда финикийцев и даже корабли из Египта, ладные и стройные, с непривычным косым парусом…

Стоявший на передней палубе Кос что-то закричал — мы с Ксандром одновременно взглянули, куда он указывал.

У одной из длинных пристаней, выступающих с берега, покачивались на волнах «Стриж» и «Очи Владычицы», в их тени были привязаны все три рыбацкие лодки.

С «Семи сестер» донесся ликующий вопль, перекрывая шум и суету гавани и перерастая в слова:

— Э-ней! Э-ней! Э-ней! Афродита Кифера!

Удача и на этот раз не оставила возлюбленного Владычицы Моря.

Наши корабли подошли к пристани, народ схлестнулся в единую волну объятий и выкриков. Иамарад, кормчий «Очей Владычицы», обхватил Ксандра за плечи — я вспомнила, что когда-то Ксандр служил на его судне.

Ней выпрыгнул на пристань, пожимая руки кормчим рыбацких лодок и обнимая их, как братьев.

— Мы уже и не чаяли вас увидеть, — сказал Ксандру Иамарад. — Я думал, кроме нас никого не осталось!

— Я тоже не надеялся вас встретить. Как хорошо, что оба ошиблись!

Уже почти настала ночь, когда наконец все устроилось и Ней заплатил причальную пошлину — теперь наши суда находились здесь по праву. Вольный город не пренебрегал порядками. В других местах хозяева гавани дважды бы призадумались, прежде чем требовать плату от предводителя восьми боевых кораблей, но в Миллаванде все устроено жестко. Если ты не платишь, гавань для тебя закрыта: никто не продаст тебе товар и не вступит в сделку. Попробуй не подчиниться — будешь иметь дело со стражей, которую содержат правитель и совет купцов. Если надо, они призовут сотни воинов, присягнувших защищать собственность города, и потому здесь не боятся никого из прибывающих — разве что нагрянет мощное вооруженное войско. Немногие смельчаки, рискнувшие проверить здешние порядки на прочность, дорого поплатились, и теперь даже Неоптолему хватило бы ума не испытывать терпение Миллаванды.

Иамарад, как оказалось, нанял большой дом недалеко от гавани — здешние купцы сдают такие внаем чужеземцам. В покоях, которые Иамарад освободил для Нея, теперь разместились все, кто мог. Ней велел, чтобы половина людей оставалась ночью на кораблях, не сходя на берег, — не знаю, от недостатка ли места или из осторожности; в любом случае мера была не лишней.

Нас с десятью женщинами разместили вдалеке от главного двора, в расписанной фресками комнате, явно предназначенной для женщин и детей. Для одиннадцати человек она оказалась тесновата, но все же в ней было прохладно и уютно. В дворике журчал небольшой фонтан; пол, как принято у хеттов, покрывала белая и голубая плитка, фрески же по обычаю островов изображали темно-синих рыб, обведенных каймой с геометрическим узором.

Большой дом, красивая комната, рядом женщины, никто не зовет ни на какие советы — непривычно… Через некоторое время я заколола волосы медными головными булавками, как учила меня та, что была пифией, набросила покрывало так, чтобы оно окутало волосы, оставив открытым лицо, и пошла искать остальных.

Ней оказался в комнате на другой стороне двора.

Здесь не делают обычного для нас центрального зала с очагом, а располагают помещения по сторонам квадратных двориков, как принято на островах. Ней разливал гостям вино, смешивая его с водой в простом медном кратере. Помимо Ксандра, Иамарада, Анхиса и кормчего «Охотника», в комнате сидели еще двое.

Один — возрастом как Анхис; его острая бородка, аккуратно подстриженная по хеттской моде, тронута сединой. Второй лет на двадцать моложе, но поразительно похож на первого — должно быть, сын. Оба в дорогих вышитых одеждах, только у молодого одеяние короче и с прорезями по бокам — для большей свободы движений.

Я остановилась в проходе. Неизвестно, каковы здесь обычаи; Анхис предупреждающе посмотрел на меня, явно выпроваживая глазами. Ней, проследив его взгляд, увидел меня в дверях.

— Мои благородные гости, — сказал он, — это сивилла. Она служит Владычице Мертвых, которая на вашем наречии зовется Эрешкигаль.

Я наклонила голову.

Старший из незнакомцев поднял глаза и чуть улыбнулся мне.

— Я Хаттуселак, а это мой сын Элакс. В давние, более благодатные времена мне довелось быть гостем владыки Анхиса в прекрасной Вилусе. Мать Элакса состояла с ним в дальнем родстве.

— Она была внучкой двоюродному деду моего отца, — уточнил Анхис.

— Мне отрадно приветствовать тебя в Миллаванде, — снова обратился Хаттуселак к Нею. — Надеюсь, ты почтишь мой слух повестью о твоих странствиях.

Они говорили допоздна. Я, извинившись, через некоторое время их оставила и пошла убедиться, что женщины знают о посетителях и подадут какое-нибудь угощение. Затем я легла на постель в комнате, которая наконец-то не качалась на волнах, и уснула. Я знала, что утром мне обо всем расскажут.


Ней и Ксандр отыскали меня, когда я сушила на солнце волосы, вымытые пресной водой из фонтана, — мне наконец удалось выполоскать из них всю соль и распутать до последнего узелка. Чистые и расчесанные, они падали почти до колен. Закрыв глаза, я сидела у фонтана на солнце, с наклоненной головой и распущенными для просушки волосами. Плеск воды почти заглушал собой шум и разговоры в доме.

Но даже с закрытыми глазами я узнала их шаги.

— Слушаю тебя, царевич Эней, — промолвила я.

Он присел рядом со мной на бортик фонтана, Ксандр остался стоять.

— Тут есть невольники из наших, — сказал Ней. — Неоптолем привез сюда женщин и детей, пять или шесть десятков. Их продали, некоторых увезли из города, но большинство еще здесь. Если не нарушать закон Миллаванды и не отбивать их силой, то выкуп у нынешних владельцев обойдется в сотни дебенов золота.

— Отбивать силой не выход, — возразил Ксандр. — После этого попробуй еще уйди из гавани: ты видел их укрепления?

— К тому же, как я поняла, пришлось бы разом забирать десятки людей из десятков мест, — добавила я, поднимая голову и отводя волосы за спину. — А после этого драться, пробиваясь с ними через весь город к кораблям. И только потом выходить из гавани. Золото было бы надежнее…

— Сложность в том, что…

— У нас нет сотен дебенов золота, — закончил Ксандр.

— И почему я подозревала, что все к тому идет?..

— Потому что ты не дала нам дочиста ограбить Пилос, — подсказал Ней.

— А, ну конечно, я же и виновата, — легко отозвалась я ему в тон. — И кто бы тогда, ограбив Пилос, угодил прямо в руки к подоспевшему Неоптолему?

— Все равно там было много такого, чего не унесешь, — невинно заметил Ксандр.

— Ну да. Ты и без того утащил оттуда все, что не литая бронза и не вкопано в землю.

— Кабы ты не торопила, утащил бы и остальное, — с удовольствием подтвердил Ксандр. — Особенно горшки с чечевицей, ростом выше меня…

— И куда б ты их дел на «Дельфине»? — Ней тоже откровенно улыбался. — Неужели оставалось место после амфор с вином?

— Наверное, привязал бы к корме и тянул волоком, — предположила я.

— О да, это мигом повысило бы плавучесть.

Ней тряхнул головой:

— Вы как малые дети, честное слово…

— А ты нет? — спросила я.

— Я серьезен, как никогда!

— Точно! — Ксандр состроил торжественную мину, на мгновение став чуть похожим на Анхиса.

Ней возвел глаза к небу. Он по-прежнему улыбался, оба они выглядели отдохнувшими после полноценного сна в настоящей постели на твердом берегу.

— И все же у нас нет сотен дебенов золота. И нам нечего продать или обменять.

— Кроме кораблей, — сказала я.

— Кроме кораблей, — согласился Ксандр, мгновенно помрачнев.

— Если мы продадим корабли, куда девать еще пятьдесят человек? — спросил Ней. — Мы и так стеснены до предела, а уплотняться нужно еще и еще. Одна Из лодок еле держится на плаву: если сбыть ее с рук, людей надо будет размещать на кораблях.

— Лодки слабоваты все три, — заметил Ксандр. — Я бы вообще остерегся выводить их в море, по крайней мере за пределы гавани.

— Ну, за пределы гавани их вывести все же придется. Куда бы мы ни шли.

— А нам обязательно уходить? — спросил Ксандр. — Может, останемся? Тут, конечно, не родина, но вроде недалеко. Многие говорят на нашем языке, это тебе не Аххиява.

— А заниматься чем? — парировал Ней. — Нас четыреста человек — коневоды, рыбаки, земледельцы. И при этом ни земли, ни коней и только три прохудившиеся лодки. Чем зарабатывать на жизнь? Купцы Миллаванды не будут вечно ждать отдачи долгов. Нам останется только продать себя в рабство.

— А чем нам заниматься в других местах? — спросил Ксандр.

Ней взглянул на меня:

— Основывать новый город.

— Новый город? Ты шутишь? Нас только четыреста человек!

— Ксандр, это все, что осталось от целого народа. Надо держаться вместе, а не разлетаться на все восемь ветров в Миллаванде.

— Ней…

— Ксандр, ты мне нужен. Мне нужна твоя поддержка при разговоре с остальными кормчими. — Ней подался вперед.

Ксандр с усилием выдохнул:

— Я за тебя. И ты это знаешь. Правда, понятия не имею, что ты задумал.

— Ней прав, — промолвила я. — Останься мы здесь — вместо единого народа будет четыре сотни разрозненных жизней: из них триста мужчин, погрязших в неоплатных долгах. Мы растворимся в городе. Поэтому нам и дальше нужно держаться вместе. И как-то найти золото, чтобы выкупить невольников.

Ней оперся спиной о фонтан.

— Задачка не из простых.

Я прислонилась к фонтану рядом с ним.

— Еще бы.

Ксандр сел между нами на землю, обняв колени, и привалился спиной к бортику у наших ног.

— Только не говорите мне, что это неопасно.

Сделки

Ней бушевал не на шутку, крик слышался даже на другом конце двора. Я вышла посмотреть, что происходит.

Ксандр выводил из дверей двух мальчиков — старшему лет двенадцать, младшему около десяти; оба чисто умытые, но в одних набедренных повязках.

— Вот сюда, не отставайте, — говорил Ксандр, — сейчас найдем вам место поспать, а потом сходим в гавань.

Когда я с ними поравнялась, он, взглянув на меня, многозначительно повел бровью — я не поняла, расценивать ли это как предупреждение: все же я знала его слишком недолго.

Я вошла в комнату, служившую Энею рабочим помещением.

— Что случилось, царевич?

— Он идиот!

— Ксандр?

— Не Ксандр… — Ней метнулся из угла в угол. — Аминтер, кормчий «Охотника»! Пошел и продал себя в рабство, чтобы выкупить сыновей. Договорился с купцом, что тот берет его вместо мальчишек.

— Тех мальчиков, что сейчас вышли?

— Тех самых. — Он схватил со стола чашу и тут же поставил обратно. — И теперь у меня нет кормчего на «Охотнике»! Зато двумя детьми больше.

— Царевич, — сказала я самым спокойным и убедительным тоном, — какой отец поступил бы иначе? Какой отец при вести о том, что его сыновья живы, не выбрал бы рабство взамен их свободы? В конце концов, Аминтер пожертвовал только тем, что принадлежит лично ему.

— Да. Пусть так. Но все равно у меня нет кормчего на «Охотнике». — Ней чуть унялся, однако продолжал ходить из угла в гол. — Ему стоило только подождать, я бы нашел способ вызволить его детей. А теперь я потерял воина из лучших, опытного кормчего, которого некем заменить. И откуда мне знать, захочет ли купец продать его обратно? Опытный воин стоит целое состояние!

— Столько же, сколько стоили бы его сыновья в публичном доме.

Ней остановился и посмотрел на меня:

— Ты думаешь?

— Наверняка то же думал и Аминтер, когда подсчитывал им цену золотом.

— Н-ну…

— Довольно трудно, — сказала я, подходя и присаживаясь на край стола, — довольно трудно исчислить золотом жизни наших близких и наши собственные. Спросить себя: насколько я ценен? На что полезное способен?

— Именно об этом я себя и спрашивал. На что мы способны, чтобы заработать сотни дебенов золота? — Ней повернулся и снова взял со стола чашу. — На что способен я — предводитель народа, которого нет? Без всяких средств, с одним мечом вместо имущества.

— У тебя есть восемь кораблей и моряки. Считай это средствами. Все равно у нас нет ни коней, ни земель, ни ремесленных мастерских. Остается решить, на что годны корабли с моряками.

— Я уж думал, не заняться ли и вправду пиратством. Море становится несудоходным, но торговые корабли с богатым товаром пока встречаются. И еще есть береговые селения. И плохо защищенные острова.

Вот так оно и бывает, подумала я. Захватить чужие суда и взять в плен команду. Напасть на рыбацкие селения, где нечего брать, кроме женщин. Обменять тех и других на наших родичей. Продать чужих, чтобы выкупить своих.

На мгновение мне почудился сзади голос той, что была пифией. «Мне ли избавлять моря от пиратов, в моей ли власти поднять мертвых, чтоб было кому вспахать невозделанные поля? Тебе предстоит задуматься о причинах событий, об устройстве мира. Ты должна разбираться во всем, ведь к твоему совету будут прибегать цари».

Позволить, чтобы наше горе сменилось чужим — слезами чужих женщин, пожарищами чужих городов, бедами чужих детей и отчаянием их родителей…

Ней смотрел на меня.

— Ты знаешь другой выход?

— Нет, — медленно произнесла я. — Я тоже не знаю, что делать. Но уж если нам предстоит серьезный выбор, сначала стоило бы испросить совета моей Владычицы.

— Здесь? Ты можешь?

— Да. Лучше, конечно, в священном месте, однако подойдет и затененная комната.


Во внутренних покоях мы нашли комнату с единственным окном. Я завесила его тройным слоем ткани и зажгла жаровню. Меня не покидало странное возбуждение. В последний раз я пыталась что-то увидеть в огне несколько недель назад, еще до отплытия из Пилоса. Я тщательно покрыла лицо белой и черной краской. Ней, как и положено просителю, тихо сидел в углу, обдумывая вопрос для сивиллы. Мы были почти готовы, когда в дверь постучал Ксандр.

Ней откликнулся.

— Прости, — сказал Ксандр, — пришел Хаттуселак, ему нужно срочно с тобой поговорить. Говорит, очень важно.

— Подожди. — Ней вопросительно взглянул на меня.

— Ступай. Я пока еще не готова.

Он вышел и закрыл дверь. Я поворошила угли в жаровне и опустилась на колени, глядя в огонь.

«Жди, — шепнула Она. — Пока ты ждешь, все меняется».

Пространство вокруг меня словно завихрилось, будущее меняло облик — как осьминог в лагуне острова Мертвых или нарисованные осьминожьи щупальца, шевельнувшиеся на полу храма в Пилосе. Я не отводила взгляда от небольшого уголька, дрожащего в языках пламени.

«Миллаванду тоже поглотит огонь, — вдруг поняла я. — Не сейчас. Может, через год. Или два. Ее не защитят стены и башни. Здесь слишком много золота. Все погибнет в огне».

Дверь открылась, на пороге возник Ней — довольный и успокоенный, словно получивший неожиданный подарок.

Он подошел и опустился на колени по другую сторону жаровни.

— Прости за промедление, госпожа.

— Что можно увидеть — я видела. Нам нельзя оставаться. Миллаванда тоже падет, мы лишь променяем один разоренный город на другой.

— Мы не останемся. Хаттуселак нам поможет. — Ней не мог дольше скрывать добрые вести. — Купцы Миллаванды держали совет. Уже много месяцев они не смеют снаряжать торговые корабли в другие города: слишком много пиратов. Весной, когда установилась судоходная погода, первые же три корабля оказались захвачены чуть ли не на выходе из гавани, через считанные часы. С тех пор никто не смеет идти в море. Но Миллаванда живет торговлей. Без обмена товаром она рано или поздно начнет голодать, заходящие сюда египетские и критские суда ее не спасут.

— А при чем здесь мы? — Я, впрочем, уже начинала догадываться.

— Нам хорошо заплатят за то, чтобы наши восемь кораблей сопровождали караван торговых судов к югу, вдоль берега Лидии и дальше в Библ. Хаттуселак поручился за нас перед купцами и поклялся собственной жизнью, что мы не покусимся на их суда и в целости доставим их в Библ вместе с грузом. За это нам отдадут невольников, захваченных Неоптолемом в Вилусе.

— Невольники ценны, но если торговые суда не могут выйти из гавани — то уже не важно, сколько в Миллаванде рабов, — поняла я.

— Именно, — подтвердил Ней. — Хаттуселак им так и сказал. Редкий случай, когда у них есть восемь боевых кораблей с командой из честных моряков — к тому же возглавляемые сыном его давнего друга, с которым Хаттуселак связан узами гостеприимства. Он убедил их, что такой возможностью нельзя не воспользоваться. Мы поведем суда в Библ.

— Это далеко. Ты там бывал?

Ней помотал головой:

— Нет, я плавал только к Родосу и лидийскому берегу, не дальше. Но в Библе и даже южнее, в Аскалоне, бывал Иамарад. Мы торговали и с Угаритом, пока его не сожгли после разграбления.

— Когда это случилось?

— Пять лет назад. Той весной, когда я взял в жены Креусу. Угарита, древнего и величественного города, больше нет. В последний раз без меня туда ходили Иамарад и Ксандр — он тогда служил гребцом на «Очах Владычицы». Подойдя к городу, они увидели лишь пепел и непогребенные тела.

Я содрогнулась, хотя от углей шел жар. «Что происходит? — спросила я. — Великая Владычица, почему города и все творения человеческих рук гибнут одни за другими? Даже там, куда не достает проклятие, навлеченное Агамемноном. Что происходит с твоим народом?»

Ней взглянул на жаровню:

— Принять ли нам этот выход, сулит ли он нам добро? Вот мой вопрос Владычице.

— Да, царевич Эней.

Она ответила ему, не мне.


Рыбацкие лодки, уже почти непригодные для плавания, Ней обменял на продукты и прочие припасы и выкупил Аминтера — кормчего «Охотника». Пятьдесят рабов, вызволенных у купцов Миллаванды, разместились с нами на кораблях, стало еще теснее.

Мы вели полтора десятка торговых судов; все двадцать три корабля единой процессией выглядели внушительно. Чтобы выйти из гавани, потребовалось чуть ли не целое утро.

«Дельфин» шел рядом с караваном со стороны моря. Купеческие корабли так и норовили разбрестись по сторонам, и Ксандр, пытаясь удержать их вместе, выбивался из сил, как пес при стаде бестолковых гусей.

Но зрелище было необычайным. Двадцать три паруса, расправленные над морской синью на фоне лазурного неба, золотое солнце, благоуханный воздух… Стоя в одиночестве на передней палубе, я заметила тень, мелькнувшую в отходящей от корабля волне. Старый знакомец, улыбающийся дельфин со шрамами, снова провожал нас в море.

— Подозреваю, что ты друг Ксандра, — сказала я ему, наклонившись. — Наверное, старый моряк. И сопровождаешь нас из преданности.

Дельфин высоко выпрыгнул из воды, играя с морской пеной, и вновь нырнул под корабль.

— И покрасоваться ты не прочь, — улыбнулась я.

Я взглянула назад, на корму. У руля стоял Ксандр, Кос опекал нового гребца. Бай, с еще не зажившей ключицей, не смог бы грести, и на его место сел старший сын Аминтера — двенадцатилетний Кассандр, вызволенный в Миллаванде. В его возрасте самое время учиться гребному делу, и Кассандр старался изо всех сил, хотя не всегда попадал в ритм и часто мешал соседу. Кос был терпелив насколько возможно. Ксандр морщился при каждом неудачном взмахе, но молчал и предоставил все Косу.

К Библу мы шли почти четыре недели и успели как раз вовремя: подступала зима, море становилось несудоходным. Для торговли мы останавливались в больших и малых городах, всего девять раз. Вначале в Галикарнассе, через два дня пути вдоль берега, потом в Книде, что стоит на длинном мысе. Затем свернули в открытое море к Родосу, крупнейшему из островов; в Камире — крупном городе, укрепленном почти как Миллаванда, еще говорили на наречии, близком к языку Вилусы. Но дальше начинались города, где приходилось полагаться на Иамарада и других, кто знал язык Лидии и более дальних мест.

После Родоса мы направились к лидийскому берегу. Здесь на нашем пути лежали Патара и Мира. Потом через широкий залив мы перешли в Коракесий — город в Карии, а затем через пролив — в Солы на берегу Кирении, где добывают медь. Пока купцы меняли вино, соль, маслины и оливковое масло на огромные слитки необработанной меди, Ней мне объяснил, что медь потом расплавляют и смешивают с оловом, чтобы получить бронзу. Все зависит от пропорций, и сделать бронзу, мечи из которой будут острыми, но не ломкими, под силу только умелым мастерам.

Оставив позади Солы, мы взяли курс к востоку вдоль киренейского берега и после, обогнув опасный мыс, свернули к югу, в Палт — чуть ниже того места, где раньше был Угарит. Дальше к югу нас ждала Арка, и затем наконец Библ.

Погода с наступлением зимы ощутимо портилась, в море теперь не выйдешь до самой весны.

— Перезимуем в Библе, — решил Ней. — А весной снова пойдем сопровождать суда. Я попробую найти место, где можно вытащить корабли на берег и починить. Или хотя бы заново просмолить.

— Доски местами подгнили, надо менять, — сказал Иамарад. — Кто-нибудь из наших знает, как это делается?

Кос переступил с ноги на ногу, не решаясь заговорить в присутствии царевича, — я до сих пор не понимала, зачем Ксандр привел его на совет.

— Мой отец был корабельным мастером, — сказал он. — Ремеслу меня не учили, но я всю жизнь помогал… Могу взглянуть.

Ксандр кивнул.

— Я иногда чинил корабли, если припекало. Знаю, как должны лежать доски обшивки, однако высушивать и обрабатывать их не умею. Древесину нужно долго выдерживать — месяцами, а лучше года два.

— А где брать дерево? — спросил Аминтер.

Ней взглянул на оживленный берег гавани.

— Считается, что здешние кедры лучшие в мире.

— Точно, — подтвердил Иамарад. — Кедры — их главный источник дохода, если не считать торговли. Когда-то в Угарите мы покупали кедровую древесину, уже высушенную и готовую в дело. Но это дорого.

Ней вздохнул:

— Ничто не дешево. У нас есть время до весны, в море сейчас все равно не выйти.

— А весной? — спросил Аминтер. — Снова наймемся кого-нибудь сопровождать?

— Вступать в сделки — ниже достоинства царевича Вилусы, — отчетливо произнес Анхис. — Таким не гнушаются лишь островитяне. Тебе, как мужу благородных кровей, более пристало расчищать себе путь мечом.

— Мне более пристало думать сначала о людях, а потом о своей чести, — бросил Ней жестко.

— Тебе более пристало помнить об остатках чести, которую ты унаследовал как племянник и внук высокородных мужей! И не позволять себе опускаться до купеческого ремесла! Великий Гектор никогда бы…

— Отец, великий Гектор избег такой доли.

— Великому Гектору достало чести погибнуть за свой город! — повысил голос Анхис. Взгляды их скрестились.

Мы ошеломленно стояли, не зная, что говорить.

Ней отвернулся.

— Пойду посмотрю, сколько осталось припасов, — сказал он и по перекинутой доске шагнул на «Семь сестер».

Анхис посмотрел ему вслед, затем обвел взглядом собрание, словно бросая нам вызов. Все молчали. Кто-то из кормчих смотрел под ноги, кто-то разглядывал море. Затем, коротко попрощавшись, они разошлись, остались только я и Ксандр.

— Здесь каждый из нас поступается честью, — произнес Ксандр, глядя вслед Энею. — Владыка Анхис говорит вслух о том, что и так ясно.

— Что толку говорить? — резко сказала я. — Неужели он не понимает, что это не важно? При чем тут честь, если речь идет о выживании?

Ксандр пристально посмотрел на меня:

— Неужели ты так плохо знаешь мужчин, госпожа?

— Я знаю, что нам нужно выжить.

— Любой ценой?

— Не любой. Я не предлагаю нарушить слово, данное купцам. Но нужно что-то делать — иначе останется только сидеть и ждать, пока нас смоет потопом. Ксандр, это не только наша беда. Это не просто случайные невзгоды, свалившиеся на наш народ. Можешь мне поверить.

Ксандр откинул назад волосы.

— Тогда что же?

— Пока не знаю, — сказала я, прислоняясь спиной к ограждению «Дельфина». — Не могу увидеть все полностью. Как будто смотрю на ураган и не понимаю, обширен ли он. Или пытаюсь нарисовать очертания берега.

— Очертания берега? Как можно нарисовать берег? И ураган — он ведь необъятен.

— Если разглядеть… Тогда стало бы ясно, что делать.

— Ну… Если только взобраться на высокий берег, откуда хорошо видно. Или уйти далеко в море, чтобы посмотреть на ураган со стороны.

— Да. Зато богам видно все целиком.

— Но мы-то не боги…

— А намного ли герои меньше богов? Так ли уж велика разница?

Ксандр, улыбнувшись, покачал головой:

— Госпожа, ты говоришь о мистериях и таинствах, которые для меня непостижимы. Не мне пытаться их понять.

— Они не непостижимы. Просто мы не знаем способа им выучиться — ни ты, ни я.

Он поднял голову:

— Это как?

— Ты можешь научиться менять обшивку на корабле?

Ксандр кивнул:

— Могу. Ну, то есть я не знаю, как это делается, но если Кос мне покажет, то, конечно, научусь.

— И всякий научится?

Он, улыбнувшись, прислонился к поручню палубы.

— Наверное, нет. Нет, не всякий. Аминтер слишком неподатлив и плохо воспринимает новое, Кассандр еще не знает морского дела и не сможет всего понять. А кто-то просто медленно работает. Строить корабли — тут нужно мастерство.

— А я могла бы научиться?

— Ты женщина.

Я сложила руки на груди.

— Если бы пришлось, Ксандр. Могла бы я научиться?

— Да. Если тебе кто-нибудь покажет, как надо.

— А как учился самый первый корабельный мастер?

Ксандр склонил голову к плечу:

— Не знаю. Откуда мне знать? Наверное, боги научили…

— А если бы боги научили меня тому, какие бывают облака и как они движутся, то я бы могла понять, как устроен ураган. Среди неизвестных нам явлений не все непостижимы — просто мы не знаем, с какой стороны к ним подступиться.

— Наверное, боги охраняют от нас свои тайны.

— Мы не знаем, какова их воля. Мы не сможем ничего понять, пока не начнем задавать вопросы. Может быть, тот, кто построил первую лодку, сидел на берегу и пытался долбить старое бревно, а Владычица Моря улыбнулась его стараниям и обрадовалась, когда лодка заскользила по волнам? Скорее всего сама Она и нашептала ему на ухо тайны морей.

Ксандр помотал головой:

— Госпожа, ты уводишь меня слишком далеко от берега.

— А ты с удовольствием подчиняешься, — улыбнулась я. За мной еще никто не следовал с такой легкостью. Я коснулась его руки.

Ксандр замер на месте. Я отдернула руку прежде, чем увидела его взгляд — он смотрел мне за плечо.

Я обернулась. Десяток кораблей входил в гавань. На том, что шел впереди, была нарисована солнечная колесница.

— Неоптолем, — вырвалось у меня.

Молодые боги

Князья Библа — правители с твердой рукой, не терпящие ссор и драк на улицах города: ничто не должно мешать торговле. Нынешний князь, вслед за несколькими предшественниками носящий имя Хирам, оказался решителен, хотя довольно молод — всего лет на пять старше Нея.

Не успели мы появиться в городе, как он прислал передать Нею, что желает видеть его у себя. Иамарад пошел в качестве переводчика, Аминтер и Ксандр присоединились для представительности. Ксандр немного понимал язык еще с прошлых походов в Угарит, но во время приема не показывал вида, надеясь извлечь из этого какую-нибудь пользу.

Князь Хирам в недвусмысленных выражениях дал понять, что любые кровные распри между Неем и Неоптолемом должны остаться за пределами Библа, иначе обоим придется почтить своим присутствием подземелья крепости и насладиться там гостеприимством хозяина много дольше, чем они намеревались.

Услышав об этом, я порадовалась, что Ней не взял на прием Анхиса. Торжественный перечень родовитых предков Нея, провозглашенный перед Хирамом, вряд ли усилил бы княжескую благосклонность.

Нам пришлось оставить суда в одной гавани с неприятелем. Я сомневалась, что явленное Хирамом миролюбие пришлось Неоптолему по душе больше, чем Нею, но, видимо, у него тоже не было выбора. Погода портилась, наступала осень.

Подходила пора праздника Возвращения. Как-то хмурым днем, когда небо было затянуто свинцовыми дождевыми тучами, я перехватила Нея во дворе дома, снятого нами на выручку от последнего плавания из Миллаванды.

Ней вздохнул:

— Да, от наших обычаев нельзя отказываться. Вроде бы князь Хирам не запрещает здесь обряды других народов, особенно если их проводить не на виду.

— У египтян тут и вовсе отдельное святилище, — сказала я. — Уж точно никто не станет возражать против обрядов, совершаемых в частном здании. — Я повела рукой в сторону высокой стены и крепкой калитки. — Меня больше заботит то, как все устроить. Для процессии нет места, если только не ходить во дворе по кругу. И обязательно нужно что-нибудь, что послужит вратами.

— Сзади есть яма для хранения бобов и зерна. Вырыта в земле, никаких камней, мне по пояс. Сверху доски, чтобы домашний скот не совался внутрь. Подойдет?

— Все равно ничего другого нет. — Я провела ногой по земле. — Почва плотная и внизу, видимо, камень. На нужную глубину не прокопаешь.

Зерновая яма, которую показал Ней, оказалась неровной и грубой, но в общем пригодной.

Больше меня волновало то, кому доверить роли. Деметрой быть, конечно, мне: в ее текстах слишком много строк, и на ней держится все действо. В Пилосе я представляла Деметру дважды — с тех пор как умерла та, что была пифией. Выступления хора можно частично убрать, однако без Владыки Мертвых не обойтись, и тут нужен певец с сильным голосом. Его партия одна из самых сложных, но и самых эффектных для жреца, где размах чувств, начинаясь от ярости, перетекающей в страх и венчающейся горем, завершается смирением и подчинением должному миропорядку. Конечно, придется ее сократить: никому не под силу запомнить столько текста в небольшой срок, если он не жрец с тренированной памятью. Давать эту роль кому-то не прошедшему посвящение — почти святотатство, но без Владыки Мертвых действо невозможно.

С ролью девы все проще. Строк у нее немного, часть из них повторяется, и только в одном фрагменте понадобится хороший голос. К тому же ей почти все действо придется провести в зерновой яме, ожидая выхода, пока будет происходить наш диалог с Владыкой Мертвых.

В конце концов я остановилась на Тии.

— Я? Нельзя! — Она отвела волосы от лица. — Я не проходила посвящение…

— Тебе не обязательно, — сказала я. — Деву обычно исполняет кто-то из учениц. Я много лет пела эту партию в Пилосе; часто ее доверяют обычной девушке с хорошим голосом и приятным лицом.

— Я не решусь стоять там перед всеми людьми! — Хотя она отпиралась, в ее глазах вспыхнул огонек. Видимо, когда-то раньше, еще до войны, она ясно сознавала свою привлекательность и не прочь была порадовать людей пением. Красота и любовь к пению сохранились в ней и сейчас, несмотря на горести.

— Тия, ты должна спеть. Здесь любому из нас приходится стараться для своего народа, учили нас тому или нет. Теперь и от тебя нужна помощь.

Ее рука легла на выступающий под хитоном живот, взгляд скользнул вниз.

— Но я не дева…

— Кора тоже. — Я села рядом с ней. — Все знойное лето она властвовала над выжженными землями Царства Мертвых, рука об руку со Смертью. Она жила во тьме, разлученная с родичами, похищенная подземным Владыкой. Мать приходит ее вызволить, отнять у Смерти. И вот Персефона снимает черные одежды и в наготе начинает путь наверх. Пока длится ее ожидание в подземной тьме, она забывает былое, все остается позади. Она ждет, пока ее мать ведет разговор со Смертью. А потом выходит, облаченная в белые одежды и невинная, как новорожденное дитя, и возвращается в объятия родных. — Я помолчала и взяла ее за руку. — Тия, тебе, как никому, пристала эта роль. Поверь.

И она согласилась.

С Владыкой Мертвых, по сути, не оставалось выбора — никто другой не обладал должной наружностью и умением себя держать перед людьми. Кроме того, Ней в детстве видел мистерии, несмотря на запрет. Да и голос у него сильный — чуть более мягкий и приятный, чем полагалось бы Владыке Мертвых, зато гибкий и звучный. Часами напролет я разучивала с ним партию, которую издавна знала на память: та, что была пифией, когда-то заставила меня затвердить наизусть все тексты мистерий, и сейчас я была ей за это благодарна.

Будь он жрецом — какая бы составилась пара! Словно созданные друг для друга, наши голоса сливались воедино, как свет и тьма, как огонь и мрак. Увы, он не жрец — и лучше мне об этом не забывать…

Наконец пришло время праздника. В полночь, не тронув пока спящую Тию, я разбудила Нея: нужно было приготовить зерновую яму и расставить факелы вокруг площадки для зрителей — пустующего скотного двора позади дома.

Разливалась предрассветная прохлада.

— Не пора еще? — Ней явно не находил себе места.

— Нет, — ответила я. — Начинать надо, когда станут бледнеть звезды. Иначе тебе придется растягивать партию, дожидаясь восхода. — Я поправила складки его плаща. Для действа взяли темный хитон Аминтера, который оказался Нею слегка коротковат, и поверх него, заколов на плече золотой булавкой, накинули мое черное покрывало, сложенное вдвое, чтобы по длине получился мужской плащ. С мечом у бедра и с гладко расчесанными волосами царевич выглядел вполне подходяще для Владыки Мертвых. На мне был мой обычный черный хитон, уже достаточно старый и потрепанный, чтобы поверить, будто я месяцами скиталась в поисках дочери по горам и чащобам.

Тия появилась чуть позже, когда в доме начали просыпаться. Я уставилась на хлеб, который она прижимала к груди.

— Мне нельзя есть? — с ужасом спросила Тия.

— Нет-нет, ешь, — сказала я поспешно. По правилам ей, конечно, надо бы поститься, но если при таком сроке беременности часами сидеть в напряжении и без еды, можно потерять сознание. — Уже почти пора, иди на место.

Прижимая к себе хлеб, Тия влезла в яму, Ней уложил сверху несколько досок. Сидя на земле, она могла наблюдать за нами, но люди, уже собирающиеся на площадке, ее не увидят.

Когда почти все были на месте, я, стоя с краю, начала произносить слова плача — негромко и медленно. Кос обошел площадку и зажег факелы, как я просила; загон постепенно осветился. Люди сидели на земле, подстелив плащи, или стояли сзади у ограды. Кто-то принес две скамьи — для Анхиса и раненых. Факельный свет отражался в широко открытых детских глазах. Сын Нея сидел на коленях у деда, притихли сыновья Аминтера.

Становилось светлее, я возвысила голос.

В первой песни нет никаких ухищрений и сложной смены чувств, лишь одна сплошная боль матери, зовущей свое дитя.

Ксандр, сидевший на земле против меня, уронил голову на руки. Я надеялась, что Ней сможет удержаться от слез, но мне нельзя было смотреть в сторону. Я выдержала последнюю ноту, полагаясь на его самообладание.

Он вступил, верный и сильный голос начал песнь — на ту же мелодию ложились слова о любимой жене, взятой им от родных: она осветила ему вечный могильный мрак, привела весну в преисподние земли. Там, где она ступала, распускались цветы.

Теперь я могла на него посмотреть. В глазах Нея застыли слезы, но голос лился свободно. Он стоял в точности как я, вполоборота к зрителям: лишь те, кто сидел вплотную к левому краю, не видели его лица полностью. Не будь он царевичем, каким бы он стал жрецом! Выверенные движения, великолепное чувство ритма. Когда я, начиная мольбу, медленно воздела руки. Ней повторил жест, словно точнейшее зеркало, простерев руки в мою сторону — словно мы тянемся друг к другу, не касаясь, и только наши голоса сплетаются в сетовании и жалобах, в борьбе и примирении, в вечном споре между жизнью и смертью.

Звезды поблекли, на розовеющем небе проступили белые клочки облаков. Солнце еще не показывалось из-за горизонта. Порыв ветра донес до нас теплый запах свежего хлеба.

Ней отступил вглубь. Теперь его черед оплакивать потерю, теперь ему оставаться полгода во мраке пещер, в пустоте и печали.

Он незаметно откинул ногой доску.

Тия поднялась из тьмы в блистающих белых одеждах, лежащие по плечам волосы чуть колыхал утренний ветер. Верилось, что земля расцветала под ее ногами. Ее высокий чистый голос, разомкнув тишину, по-детски дрогнул на первой ноте, затем зазвучал в полную силу.

Я нашла глазами Коса и кивнула. Он начал гимн, который поют все собравшиеся, «Anados Kore»:

— Она восходит, златая дева, струящая благодать! Славим тебя, златая дева! Ты несешь нам радость и свет…

Я обняла ее; лицо Тии по-особому сняло — она была переполнена любовью, как я и надеялась.

— Приветствую тебя, дочь! — произнесла я. — С тобой приходит радость!

Она прижалась ко мне, и я вдруг услышала, как забился младенец, — и поняла, что в действе нас было трое: я, Тия и та, что станет пифией.

Тия, видимо, почувствовала то же. Она обхватила меня руками, шепча: «Спасибо, спасибо тебе!» Для публики такое единение выглядело более чем правдоподобным.

Позже все ели свежевыпеченный хлеб с медом; дети, смеясь, носились кругами и плясали. Даже Анхис выглядел благодушным, и Ней легко сносил все поддразнивания насчет того, как он был Владыкой Мертвых.

Он истинный сын своей матери, подумалось мне, ему надо было стать жрецом. Мы подошли бы друг другу идеально. Теперь же оставалось только выбросить эту мысль из головы.

Кос обхватил меня за плечи, другой рукой обнимая Тию, которая не переставая разговаривала и поедала хлеб. Сейчас мне не нужно было уединяться для молитвы. «Благодарю тебя, великая Владычица», — подумала я от всего сердца.


Все последующие дни праздничное настроение не уходило. Настало время дождей; между камнями, которыми был вымощен двор, пробилась трава. Воздух стал прохладнее, морские ветры уносили прочь застоялые запахи города. Тия округлилась, как положено к этому сроку, и выглядела теперь не такой изможденной и худенькой.

Ней и Кос часто уходили в гавань — покупали доски и следили за починкой кораблей. Вскоре стало ясно, что Кос не справится в одиночку, и мы наняли местного мастера, чтобы он с тремя подмастерьями помог в работе. Кос подобрал трех подходящих мальчишек из наших — учиться ремеслу.

Тем временем Иамарад устроил несколько сделок и удачно сбыл что-то из товаров, привезенных нами из Миллаванды. Они с Ксандром часто уходили на торжища, да и остальные начали постепенно осваивать город. В один теплый ясный день я тоже решила выбраться из дома. Хоть я и не служу Владычице Моря, мне показалось нелишним наведаться в ее храм, поскольку я теперь принадлежу Ее народу и в морских странствиях полагаюсь на Ее милость. К тому же мне было любопытно.

Огромный храм Владычицы Моря, которую в Библе зовут Аштерет, занимает здесь не одно здание — ему отдан целый квартал с большим торжищем посредине. Камни, которыми вымощены улицы, обтесаны настолько тонко, что швы между ними почти незаметны; колодцы окружены невысокой каменной кладкой, чтобы было удобнее набирать воду, не расплескивая. На торжище собран товар со всего мира — голуби и ягнята для жертвоприношений, драгоценные металлы и камни, продукты, слоновая кость, рог, алебастр и даже ткани из тончайшего египетского льна. Но самое ценное здесь папирус, записи на котором теперь называют по имени Библа.

Торговля идет на глазах у богов, и жрецы получают десятую часть всей прибыли, взимая плату дебенами серебра или молодыми козлятами. Ее святилище венчалось крышей из благоуханного кедра, с потолочными балками в толщину человека — таково богатство здешнего храма.

В простом хитоне и черном покрывале я выглядела как служанка, вышедшая за покупками. Благовоспитанные женщины Библа не ходят пешком, а передвигаются в изящных носилках с занавесками из тонких тканей, в сопровождении носильщиков и рабов, так что вряд ли кто-то примет меня за жрицу.

Не знаю, чего я ожидала, — наверное, подобия островных храмов. Но меня встретил огромный гулкий зал; от алтаря еще струился запах жертвенной крови, хотя утро близилось к разгару и день был не праздничный. Между колоннами попадались люди: кто-то зашел, чтобы укрыться от жаркого солнца, кто-то отдыхал от торговой суеты или разговаривал с храмовыми прислужницами. Я раньше не знала, что за цену жертвоприношения здесь можно провести время, уединившись со служительницей Аштерет — храмовой рабыней. Потому-то вечерами здание ярко освещено, и беспрестанные приношения текут сюда от моряков из любых земель.

Сейчас, утром, масляные светильники уже погасли и факелы прогорели дотла, на резных колоннах виднелись полоски копоти. Я вышла на середину; в просторном зале мои шаги отдались эхом.

Изваяние, вырезанное из цельного камня, возвышалось над полом почти на два человеческих роста. Нарисованные глаза устремлены в сторону моря, в поднятых руках застыли систр и хлебный колос: в здешних краях Ее чтут не только за морское владычество. Священная змея, нарисованная вдоль нижнего края одежд, казалась такой же оцепенелой и безжизненной, как и все изваяние. Могущество здесь чувствовалось, но статуя не была его средоточием.

Опустившись на колени у Ее ног, я ждала.

Ничего не происходило. Я слышала, как приближаются и удаляются шаги, как набегают волнами звуки торжища. Если Она и обращала ко мне слова, меня они не коснулись.

Через некоторое время я поднялась и отошла к левой стороне зала. Каменные стены примерно на высоте моего роста переходили в кедровые, их перекрывал кедровый потолок.

По каменной части стен вилась резьба. В некоторых линиях угадывались знаки, которые используются здесь для передачи слов. Я не могла их прочесть. Та, что была пифией, считала для меня ненужным умение читать и писать даже на языке островов, а письмо Библа выглядело неизмеримо более сложным, к тому же знаки походили один на другой почти до неразличимости. Я видела в них только рисунок — часто повторяемые символы; должно быть, они складываются в обычные слова здешнего языка. Но языка я не знала, а без слов рисунок оставался приятным для глаз — и только.

Я повернулась уйти, когда раздался знакомый голос.

— Останься еще хоть на миг, не уходи, — сказал Ксандр. — Пожалуйста!

Я приняла это на свой счет — но лишь до того, как обернулась. В тени колонны, почти у Ее изваяния, ко мне спиной стоял Ксандр.

— Я не могу, — ответила девушка, отнимая руку и отступая назад, в полосу солнечного света, где я могла ее разглядеть. Лет пятнадцать — первая пора женственности: маленькая грудь, стройное тело; умащенные волосы сбегают вдоль спины завитками. Запястья схвачены браслетами, пышные юбки струятся пурпуром и золотом, красные губы и соски выделяются на коже цвета слоновой кости. Да, красивая…

— Хоть на миг, — повторил он.

Она помедлила, нахмурив крылатые брови.

— Хорошо, только на миг, — произнесла девушка, делая шаг обратно и закидывая руки ему за шею, белые руки поверх его черных волос. Он поцеловал ее — и мне надо было отвести взгляд, мне ни к чему видеть, как его губы прижимаются к ее рту требовательно и нежно, как его рука ласкает изгиб ее спины. Но я застыла на месте, не в силах отвернуться, хотя сердце билось уже где-то в горле.

— Я тебя еще увижу? — Он оторвался от ее губ, хотя их лица, светлокожее и смуглое, еще почти соприкасались.

— Да. Потом. Обещаю.

Торопливый стук золоченых сандалий разнесся по каменному полу.

Я стояла в тени колонны, Ксандр меня не видел. Я дождалась, пока он ушел.

Искалеченная нога и пыльные черные одежды — я выгляжу как рабыня, посланная за покупками. Удивительно ли? Разве не в рабстве я родилась?

Что мне до Ксандра и его дел? Он мне не родич и не возлюбленный. Его даже не назвать другом. Он просто кормчий того корабля, на котором мне выпала судьба плыть.

Я шла обратно к гавани, чувствуя растущую ярость. Что мне за дело? Чего я ждала? Почему я решила, что Ксандр не такой, как прочие моряки, блудливо урывающие удовольствие на всяком берегу, не задумываясь о завтрашнем дне? Отчего ему не походить на остальных мужчин, падких лишь на красоту?

«Уж ее-то у меня не много, — думала я, проходя в двери дома. Черное покрывало развевалось за спиной. — Не много. Ровно столько, чтобы устрашенные мужчины падали передо мной на колени, цепенея от ужаса. Ровно столько, чтобы в нужный срок прикоснуться к ним Ее холодной рукой».

«Я останусь в стороне от круговерти, — когда-то поклялась я, — и пусть никто не зовет меня любимой».

Лежа поверх расстеленного на полу тюфяка и глядя сухими глазами в потолок, я вдруг поняла, что огорчаться или нет — зависит от меня самой. Можно и дальше воображать Ксандра предателем, хотя он ничего мне не обещал и между нами сказано лишь несколько дружеских слов. А можно поразмыслить о том, что здесь вмешалась не его судьба, а моя — ведь не им, а мной принесена клятва не искать ничьей любви, кроме любви Владычицы.

Он не знал, что я видела его в храме, а я ему об этом не скажу.

Я перевернулась на бок и зарылась лицом в покрывало. Буду молчать. Незачем портить дружбу. В конце концов, я всегда знала, что мне судьба быть одной.


Зимние дни бежали один за другим, работа на кораблях шла как надо — Кос был доволен. Но спокойствие не может длиться вечно: между людьми, втиснутыми в одну гавань, нет-нет да и промелькнет дурное слово, а то и угроза. К тому же, зная Неоптолема, я должна была предвидеть, что княжеские запреты обезоружат его ненадолго и в конце концов он попытается их обойти, хотя бы и подлостью.

Меня разбудили крики и беготня, я выскочила во двор.

Аминтер с мечом в руке замер на пороге, Иамарад что-то кричит, в свете факела видно, как в массивную калитку протискивается Кос с окровавленным кинжалом в руке, почти на весу поддерживая Нея. Ней зажимает рукой бок, но кровь стекает по хитону и капает на землю.

— Что случилось? — крикнул Аминтер.

— Закрой калитку, — приказал Иамарад. — Погасить факелы, лучников на стены. Погасить факелы, я сказал! Иначе лучники как на ладони!

Несколько человек вскочили на стены — я видела, как Бай, мелькнувший рядом со мной, поморщился от боли.

Я подбежала к Нею, на ходу выкликая имя Лиды — она лучше всех здесь умеет врачевать. Ранен не только Ней, но остальные отделались намного легче. Лида прибежала сразу же.

— Как все произошло? — спросила я Иамарада.

— Мы возвращались от кораблей, в темноте на нас напали. — Он поморщился. — Неоптолем.

— Где Ксандр?

— Его с нами не было, он в храме. — Иамарад взглянул на стены. — Стража не помешает, однако сюда они вряд ли сунутся. Для них нападать на дом — значит нарываться на гнев князя Хирама, который учинит с ними расправу за нарушение мира. А так мы не докажем, что Неоптолем причастен к вылазке. Мало ли в городе простых воров…

— Чтобы простые воры напали на группу вооруженных людей?.. — с сомнением произнесла я.

Иамарад пожал плечами:

— Это были ахейцы. На Нея они кинулись в первую очередь.

Вслед за Лидой и Косом я вошла в комнату Нея. С него сняли хитон, в боку зияла глубокая кровоточащая рана.

— Нужна вода, — сказала Лида. — Чистая вода, только что из колодца. И ткань для повязки. Скорее.

Кос бросился выполнять.

Около дюжины людей толпились в дверях, норовя проникнуть в комнату.

— Царевич Эней ранен, — сказала я им, подходя. — Лида о нем позаботится, только не нужно ей мешать.

— Он умер? — спросил кто-то.

— Нет, — ответила я, чуть посторонясь, чтобы они увидели Нея; Лида хлопотала вокруг него, промывая рану. Если сейчас не показать им царевича, пойдут слухи. — Он ранен, ему нужен покой.

Убедившись, что все так и есть, люди начали расходиться. Когда ушли последние, я вернулась в комнату. Лида выжимала окровавленный лоскут, вода в тазу уже стала густо-багровой. Ней лежал с тугой повязкой вокруг тела, изможденный и бледный.

— Потерял много крови, — тихо сказала Лида. — Рассечены только кожа и мышцы, внутренности не задеты: наверное, клинок скользнул по нижнему ребру. Царевичу повезло.

Раны в живот почти всегда неисцелимы, хотя смерть может прийти далеко не сразу.

— У него сейчас слабость и лихорадка, но если жар спадет, Ней через неделю встанет на ноги, — добавила она. — Я посижу с ним ночью. Ему нужны сон и покой.

Оставив его с Лидой, я пошла во двор, стены которого еще охранялись лучниками. В переходе мне попалась на глаза какая-то бесформенная куча, которую я приняла было за узел с вещами, но, присмотревшись, разглядела ребенка.

Вил смотрел на меня голубыми глазами — такими же, как у Нея.

— Мой отец умер? — спросил он тихо.

Я опустилась на колени рядом. О нем совсем забыли в суете.

— Нет. Твой отец поправится. Его ранили в схватке, сейчас он спит. Когда проснется, с ним можно будет поговорить.

Вил закусил нижнюю губу и замолчал. Подняв с пола, я обхватила его поперек туловища — он оказался совсем легким для почти пятилетнего мальчишки.

— Ну, тогда пойдем, — решила я. — Посмотрим на него прямо сейчас.

Мы вошли, Лида предостерегающе поднялась.

— Царевич Вил сейчас уйдет. — Я опустила его на пол рядом с постелью. На шее у Нея блеснула капелька бронзы — какой-то амулет с храмового торжища. — Видишь? Он спит.

Вил протянул руку и тронул Нея:

— Папа…

Веки Нея дрогнули.

— Вил… Все будет хорошо, сынок. — Он медленно открыл глаза. — Я скоро поправлюсь.

Вил безмолвно пошевелил губами.

— Я не умру, — проговорил Ней. — Просто посплю, потому что уже ночь. Лида отведет тебя в постель, и ты тоже поспишь.

— Я побуду здесь, — сказала я, взглянув на Лиду.

— Пойдем, царевич Вил. — Она встала с места. — Уже ночь, тебе давно пора спать. Пойдем, я тебя уложу.

Они вышли, Ней закрыл глаза.

— Кажется, удалось, — сказал он.

— Отдохни, Ней, — ответила я. — Тебе нужен сон. Я буду рядом.


Тянулось холодное предрассветное время, когда затихает даже большой город. Ни шороха, ни собачьего лая. Я сидела в кресле у постели царевича и временами клевала носом. Тускло горел светильник. Слышалось лишь дыхание Нея, грудь вздымалась и опадала в такт. Жар не уходил, однако и не усиливался. Я не чувствовала Ее присутствия, и сейчас меня это утешало. Если жар спадет, Ней выживет.

Амулет в виде меча при каждом вздохе поднимался и опускался на груди, бронза вспыхивала бликами от светильника. Я на миг задремала, но тут же, вздрогнув, проснулась.

Я не слышала, как он вошел. Он сидел в кресле рядом с дверью — молодой, с усталым лицом и выгоревшими волосами, в потертых кожаных одеждах. Если бы не тень от сложенных за спиной крыльев, я приняла бы его за обитателя Библа.

— Кто ты? — спросила я. Мне уже приходилось видеть богов.

— Ты не испугалась, — произнес он с мимолетной улыбкой.

— Мне нечего бояться, — ответила я. — Я служу Владычице Мертвых и нахожусь под Ее защитой.

— Обычно люди боятся богов.

— Обычно да. Но меня больше пугают сами люди и их деяния.

Он снова улыбнулся:

— Твоя смелость мне нравится. Я прихожу только к смелым.

Я взглянула на Нея — он спал, на шее подрагивал меч-амулет.

Я постаралась, чтобы голос звучал твердо.

— Зачем ты здесь? Значит, ты пришел к нему?

— К нему, но не за ним, как ты подумала. Я не Смерть.

— Я знаю.

— Это я отвел от него нож, и лезвие скользнуло вдоль бока. Не крикни я — он бы не обернулся, клинок вошел бы в спину по рукоять. Он бы уже умер.

Я опустила взгляд на лицо Нея, боясь моргнуть.

— Но почему? Он ведь не из твоего народа.

Он словно бы пожал плечами, хотя плечи остались неподвижны, лишь дрогнули беспокойно крылья.

— Он смелый. И у него на шее мой меч.

— Меч у него от Ксандра, тот купил его на торжище у храма. Сказал, что дарит на удачу.

— Выходит, удача его не подвела.

— Кто ты? — повторила я.

— Мик-эль, из воинов Баала.

Я покачала головой. Мне привычнее было Ее устрашающее величие, полное тайны и неподвластное пониманию.

— Ты не похож на тех богов, что я видела.

— Просто я очень молодой бог. — На этот раз он и вправду пожал плечами.

— Боги бывают молодыми? Неужто могут появляться новые боги?

— Боги войны вряд ли появились прежде воинов. А боги урожая не могли родиться раньше, чем люди научились сеять семена и возделывать землю. Было и такое время, не очень давно.

— Моя Владычица…

— Твоя Владычица живет издревле. Она была уже старой, когда человек, опустившись на колени в высокой траве, впервые дивился тому, что его брат упал и больше не побежит с ним рядом. Или когда женщина впервые спеленала мертвого ребенка и положила его в землю, как в лоно. Твоя Владычица была уже старой, когда я родился.

— А как ты родился?

Мик-эль чуть пошевелил крыльями, словно устраивался поудобнее. Его взгляд блуждал где-то вдалеке.

— Не сказать чтобы я четко помнил… То, что кажется мне воспоминаниями, могло и не происходить. Или происходить не со мной…

— Расскажи, — попросила я. — Ночь закончится не скоро.

Он посмотрел на спящего Нея:

— И вправду… Как-то давно на берегу одной большой реки жил юноша, который убил бешеного гиппопотама. Тот уничтожал людей и опрокидывал лодки, и юноша убил его в зарослях прибрежного тростника. Народ возликовал и сделал юношу своим вождем. Много лет он водительствовал ими. Сыновья его выросли сильными, люди жили в благоденствии. Но потом явился крокодил. Длинный, как два человека сразу. Сначала он поедал их коз, потом стал поедать детей. Люди пришли к вождю и сказали: «Когда ты был молод, ты убил свирепого гиппопотама. Теперь пойди и убей крокодила, который пожирает наших детей!» И вождь с другими мужчинами пошел и отыскал место, где жил крокодил. Длинный, как два человека сразу, и с зубами больше мужской ладони. И там, где берег реки покрыт илом, разразилась битва. Крокодил бросился на вождя и разом откусил ему ногу. Вождь из последних сил метнул копье крокодилу в голову, и тот издох. Кровь вождя залила весь берег. Народ был избавлен от крокодила, но вождь погиб.

Я улыбнулась. Меня не оставляло чувство, что я уже слышала эту историю — где-то, когда-то…

— Вождя с почестями похоронили на краю пустыни и сложили о нем песни. Потом установили камень и вырезали изображение царя, который поражает копьем крокодила. К камню приносили цветы и смоквы, молясь о том, чтобы у народа всегда был царь, который может отдать жизнь за людей. Сыновья и внуки взывали к его духу, отправляясь на охоту. Вскоре и другие стали делать то же.

— А что случилось с ним самим?

Мик-эль склонил голову к плечу.

— Он не ушел. Не пересек Реку, как у вас говорят. Он остался и присматривал за народом и выслушивал мольбы. Сыновья его мужали и старились, и он нашептывал им советы, не зная, слышат его или нет. Иногда ему казалось, что слышат. Поэтому он не ушел. Вскоре все, кого он любил и знал, состарились и умерли, но появились другие — дети, рожденные детьми его детей; они тоже охотились на берегу реки. И молодым охотникам все так же требовалась его помощь, и кто-то шептал его имя, выслеживая дичь в зарослях тростника. И он остался. Он решил, что не уйдет, пока будут живы те, кому он нужен.

— Это случилось давно.

— Много человеческих жизней назад. Еще до того, как первый корабль вышел в море и первый плуг взбороздил землю. Тогда все люди, какие есть, поместились бы в один нынешний город.

— Почему гибнет мир? — спросила я. — Города исчезают один за другим. Как тот остров, что звался Фера.

Мик-эль вздохнул:

— Ты вряд ли поймешь. Я и сам не очень-то понимаю. Как тебе сказать… бывают такие каменные плиты, очень большие, которые плавают поверх огненного моря, как айсберги в океане, и порой они сталкиваются…

— Что такое айсберг? — спросила я.

Мик-эль моргнул.

— Это огромная… Ладно, оставим. Видишь ли, тут дело не в богах и их милости или немилости. Это больше схоже с волнами, набегающими на берег. Обычный ход событий, составляющих жизнь мира.

— Разве не боги создали мир?

— А мир создал богов. — Мик-эль чуть подался вперед. — В начале не было ничего, даже времени. Потом появилось нечто. Слово. Мысль. И тут же в мгновение ока явилось все сущее. Ослепительный всепроникающий свет. Звезды и светила начали свой путь по небесной тверди. И возникло Все и Ничто.

— День и ночь?

— Вечер и утро. И время. Потому что теперь появилось «до» и «после». И возникли земля, и вода, и воздух, и солнце, и огонь. И воды собрались и пролились на землю дождем, и стал океан.

— И тогда Гея и Крон — Земля и Время — породили других богов.

— Точно! Ну, по крайней мере похоже. Вряд ли я объясню вразумительнее.

— Так почему же гибнут города? И почему ты помог Нею? — спросила я.

— На первое «почему» я не смогу ответить так, чтобы ты поняла. А второе… Ваш предводитель смел, а смелые не должны гибнуть от предательского удара в спину. У него на шее мой меч.

— Который подарил ему Ксандр.

— Этого-то я знаю давно. — Мик-эль улыбнулся, лицо его словно осветилось. — В моем народе был юноша, сын от сына моего сына в четырнадцатом колене. Он хотел узнать, куда течет река. И повел тростниковый корабль вдоль берега и дальше по разветвленным протокам дельты, мимо тех мест, где потом вырастут города, — и так вышел к морю. Он взглянул на океан, где вода простирается до горизонта, и увидел, как велик мир. Тогда в его сердце зародился страх, но вместе с ним и великое желание повидать все земли и ступить на каждый берег, дойти до края мира и постичь пути ветров. И когда той ночью он лежал на прибрежном песке, глядя на плывущие по небу звезды, он вдруг задумался, из чего они сделаны и что за черное пространство их окружает — неужели еще один океан? Я знал, что будь у него десять тысяч жизней, он обошел бы на корабле все уголки вселенной. Он приходит и уходит, пересекает Реку и возвращается снова. Когда могу — я ему помогаю. Когда могу — нахожу. Он сын от сына моего сына в четырнадцатом колене, один из сыновей моего сердца.

— Ксандр очень достойный, — сказала я. — Хорошо, что его любит кто-то из богов.

— Пусть даже молодой. — Губы его чуть дрогнули в неуловимой улыбке.

— Пусть даже молодой. Мик-эль из воинов Баала.

Позади меня шевельнулся Ней:

— Сивилла?..

Я повернулась:

— Ней! Ты как?

Он чуть поднял голову:

— Пить хочется.

Моя рука легла ему на лоб — чуть липкий от пота и прохладный. Жар прекратился.

— Сейчас дам тебе воды, — сказала я.

— Кто здесь был только что? Мне показалось, ты с кем-то говоришь…

— Я молилась, — ответила я, наливая воды из кувшина. Комната была пуста.

Библ

Я проснулась на рассвете, когда вошла Лида. Она оглядела повязки Нея и вроде бы осталась довольна. Оставив ее с царевичем, я ушла спать. В разгар утра меня разбудил Кос. Я приподнялась на постели, почти ничего не соображая со сна, — мне показалось, что он здесь из-за Тии.

— Иамарад сказал, что тебя зовет Ней. Пойдем.

Я пригладила руками волосы и встала. Голова была как свинцовая.

Иамарад, Аминтер, Анхис и остальные толпились в комнате Нея.

— Что случилось? — спросила я, входя. Из того, что он сидел на постели, я заключила, что ему не стало хуже.

— Только что пришел посыльный от князя Хирама, — объяснил Аминтер. — Князь требует к себе Нея, немедленно.

— Наверняка из-за вчерашнего, — сказал Ней.

— Ты не в состоянии идти, — повернулся к нему Иамарад, — тебе нельзя.

— Князь Хирам не имеет власти отдавать приказания царевичу Вилусы, — провозгласил Анхис. Его никто не слушал.

— Что будет, если ты не пойдешь? — спросил Аминтер. — Хирам сделает вид, что не заметил?

— Он не потерпит открытого ослушания, — ответил Ней. — Как любой другой правитель. Нет, он пошлет стражу, и меня приведут силой.

— Тебе сегодня вообще нельзя вставать, — сказала Лида, сидя у постели Нея. — Если много двигаться, рана начнет кровоточить. А лишней крови у тебя и без того не осталось.

— Что, если я пойду вместо тебя? — предложил Иамарад. — Может, Хирам этим удовлетворится?

Ней окинул взглядом комнату:

— А где Ксандр?

— Недавно был где-то здесь, — сказал Аминтер. — Наверное, снова ушел.

— Пойти вместо Нея — отважный шаг, — обернулась я к Иамараду. — Но вряд ли это устроит Хирама. Князю нужен Ней, он не отступится.

— Надо идти, — решил Ней, отбрасывая одеяло.

— У тебя не хватит сил дойти до крепости, ты просто упадешь, — сказала я.

— Если с ним будет сивилла, Нею не обязательно идти пешком, — задумчиво произнес Иамарад. — Знатные дамы здесь передвигаются в носилках. Можно вызвать носилки для сивиллы, а царевичу как высокородному мужу не возбраняется ехать вместе с ней. По крайней мере так принято у египтян.

Пока посылали за носилками и помогали Нею собраться, я ускользнула причесать волосы и сменить хитон на более приличный. Аминтер пошел с нами, а Иамараду было велено ждать дома: если гостеприимный князь задержит нас у себя, кто-то трезвомыслящий должен остаться за главного.


Крепость, как и следовало ожидать, оказалась огромной и мощной. Князь Хирам восседал в зале для приемов — большом помещении, отделанном кедровыми панелями, где каждый брус увенчивался золоченым наконечником. После залов, виденных мной раньше, некрашеные стены и простой пол выглядели странно.

— По крайней мере стражников всего двое, — произнес Аминтер вполголоса.

Ней кивнул, но промолчал. Путь от носилок до зала и без того отнял у него много сил.

Я согласилась с Аминтером. Все походило больше на запугивание, чем на взятие под стражу.

Хирам, чернобородый красавец чуть старше Нея, метал молнии из-под насупленных бровей. Он не поднялся нам навстречу и не предложил нам сесть.

— Царевич Эней, — начал он по-ахейски. Титул прозвучал непонятно — то ли с почтением, то ли с издевкой. Зато я перестала удивляться, почему в этот раз не взяли Иамарада в качестве переводчика.

— Князь Хирам, — ответил Ней, чуть наклоняя голову.

— Мне стало известно о вчерашней уличной ссоре, которую вы, дардане, учинили с народом акайваша. И ты, и царевич акайваша должны были внять моим словам о том, что я не потерплю кровной вражды, нарушающей покой моего города.

Ней поднял брови:

— Я не знаю ни о каких ссорах. Уличные разбойники напали на группу людей, которым пришлось себя защищать. После этого воры скрылись. Ни о каких кровных распрях речь не идет.

— Неужели все так и есть? — Хирам явно ему не поверил.

— Князь, я не осведомлен о каких-либо ссорах с ахейцами. Мои люди чрезвычайно далеки от умысла нарушать покой города.

Глаза Хирама сузились.

— Не воображай, будто я не знаю ваших дел. Если я не бегу, как преданный пес, докладывать о вас Египту, то это не значит, что я стану покрывать любое безумие. Вас, пиратов, Библ только терпит, но не привечает. Мы не участвуем в вашем сговоре. Когда ваша обрезанная плоть станет добычей фараона и Египет примет вас в рабство — не забудь, что я тебя предупреждал.

— Я не понимаю твоих слов, — ответил Ней.

— Никаких больше стычек, — отчеканил Хирам. — Надеюсь, это ясно.

— Ясно, — сказал Ней, наклоняя голову. Прием был окончен.


Чуть только мы двинулись домой, Аминтер, шагая рядом с носилками, наклонился ближе:

— О чем это он?

— Подожди, поговорим у себя, — шепнула я. У стражников Хирама и у рабов-носильщиков тоже есть уши.

Когда мы появились в воротах дома, Иамарад, кажется, от облегчения забыл дышать. Он помог Нею добраться до комнаты и принес ему чистой воды. Мы поведали, что выяснилось на приеме.

— Не понимаю его предостережений, — сказала я. — Что за сговор он упоминал?

Ней покачал головой.

— Где, в конце концов, Ксандр? Самое время, когда он нужен позарез.

— Не иначе как со своей девушкой, — жестко бросила я.

— С девушкой? — удивился Аминтер. — А, ты подумала… В храме? То не девушка, а храмовый евнух.

— Храмовый… кто?

— В этих местах жрецов оскопляют, как телят. Делают бесполыми. И они служат Аштерет как девушки.

— Ясно, — сказала я ровным голосом. Чего только не бывает на свете. Впрочем, почему бы нет. Непонятно только, зачем эдакое создание Ксандру. Хотя… Может быть, как раз понятно…

Ней бросил на меня внимательный взгляд и переменил тему:

— Когда вернется, пусть придет ко мне. Главное, на что намекал Хирам? Весной мы собрались сопровождать торговые суда в Миллаванду. Если и существует сговор против Египта, нас он не касается… Интересно, что Неоптолем затевает в Библе.

— Не знаю, — мрачно буркнул Иамарад. — Не мешало бы выяснить.


Выяснить в итоге удалось Ксандру.

Зима близилась к середине, штормы усиливались, моря давно уже сделались непригодными для плавания. Однако все новые корабли приходили в Библ, идя на веслах против встречного ветра.

Как-то я присоединилась к Нею и Иамараду, стоявшим на стене — оттуда была видна часть гавани, открывающаяся за домами ниже по склону. Несколько кораблей входили на веслах в гавань, огибая мол.

— Лидийцы, карийцы, критяне, ахейцы — кто угодно, только не египтяне, — задумчиво произнес Иамарад. — Даже какие-то шарданы, я о них сроду не слыхал. Живут где-то на острове к западу от Пилоса, за Иллирией, плыть недели три. Никогда не видел, чтобы столько кораблей выходило в море зимой.

Ксандр подошел сзади.

— По поводу шарданов есть идея, — сказал он.

Ней не спрашивал Ксандра, где тот пропадал. Теперь мы уже привыкли к его отлучкам в город. Он говорил на местном языке почти как здешние жители и освоился в торговых делах не хуже Иамарада. Где еще он проводит время, не наше дело.

— Ну, тогда поделись, — рассудительно заметил Ней.

— Мой друг разговаривал с шарданским кормчим. Их земли настолько далеко, что на их наречии здесь никто не говорит и шарданы понятия не имеют, что мы не в ладах с ахейцами. — Предупреждая очевидный вопрос, он добавил: — Моему другу хорошо даются языки.

«Как и Ксандру, — подумала я. — Он сообразительнее, чем сам о том подозревает».

— Тогда что здесь делают шарданы? — спросил Иамарад. — Обычно они не торгуют с Библом.

— Их позвали присоединиться к походу, который их озолотит. Нападать на города. От них требовались только корабли и моряки.

— Чьи города? — спросил Ней.

— Чьих кораблей здесь нет? — напомнила я. — Египетские, конечно. Чье еще богатство стоит усилий?

— Египет, — произнес Иамарад. — А что, похоже…

— Именно, — подтвердил Ней. — Хирам наверняка об этом и говорил. Он думал, мы тоже участвуем.

Иамарад присвистнул.

— Интересно, удастся ли затея. Сотни две кораблей уже есть, до весны — если они станут ждать весны — подойдут еще. Уж там-то золота будет побольше, чем плата за переход до Миллаванды.

— Опасностей тоже, — заметила я. — Всем известно, что с мощью Египта ничто не сравнится.

— Кроме мощи хеттов, — возразил Иамарад. — Мы не раз прибегали к могуществу союзников.

— Которого не хватило, чтобы защитить Вилусу от гибели, — заметил Ней. — Могущество, коим они славились во времена моего деда, в последнее время идет на убыль. — Он повернулся к Ксандру: — А не может ли твой друг свести тебя с шарданским кормчим? Угостишь его вином, разузнаешь, когда поход, что за города, как собираются обойти укрепления…

— И что они думают про египетский флот, — добавил Иамарад. — Египтянам, конечно, далеко до критских мореходов, но флот у них есть, и никак не малосильный.

— Да, я попробую, — сказал Ксандр. Выглядел он озабоченно.


Неделей позже, уже после солнцеворота, Ксандр разбудил нас троих изрядно за полночь. От него пахло вином и дешевыми благовониями, но он был совершенно трезв. Я поднялась с постели и пошла узнать, что за новости он принес.

— Замысел таков, — начал Ксандр. — Они отчаливают сразу же, как настанет подходящая погода, и идут вдоль берега к югу. Нападают на Аскалон, где стоят египетские войска, а потом отправляются грабить города дельты, после того как жители соберут урожай. Они рассчитывают, что египтяне, узнав о захвате Аскалона, вышлют туда подкрепление: флот пойдет морем, а войска двинутся через Газу и дальше на север. Дельта останется незащищенной до самого Мемфиса.

Иамарад медленно выдохнул.

— Да уж, затея крупная…

— И хорошо продуманная, — кивнул Ней. — Чей замысел?

— Угадай, — сказал Ксандр.

— Неоптолема, — ответила я. — Знакомый прием.

Ней кивнул:

— Та же уловка, которой нас выманили из Вилусы. Уж в воинской смекалке ему не откажешь.

Я почувствовала спиной Ее холодную руку. Снова будут сожженные города и разоренные земли. Когда же это закончится?

— Он хочет стать верховным царем, — услышала я свой голос, словно он звучал помимо меня. — Орест, сын Агамемнона, погиб, из царской семьи никого не осталось. Сын Ахилла хочет быть царем ахейцев.

— А нам-то что? — удивился Иамарад. — Какая разница, кто там у ахейцев в царях…

— Над ним тяготеет проклятие крови, пролитой в Авлиде, — сказала я. — Проклят и весь его род. Гнев Эриний будет преследовать всех, кто с ним отправится.

Ксандр от неожиданности вздрогнул.

— А мы говорим о том, чтобы с ним отправиться?

Иамарад кивнул:

— Почему бы и нет? Либо мы с ним, либо против. А против двухсот кораблей не очень-то выстоишь. Зато в Египте есть золото. Надо подумать.

Ксандр побледнел.

— У меня не будет общих дел с людьми, которые для забавы убили моих детей. — Он повернулся и вышел.

Ней посмотрел ему вслед. Я ждала.

Через некоторое время Ней покачал головой:

— Нет, с Неоптолемом нам не идти. Кровь, пролитая между нами, требует возмездия, ее не искупит даже все золото Египта.

— Я просто говорю, что у нас появляется случай разрешить дело миром, — заметил Иамарад.

Мне припомнились освещенное факелами лицо, и речи, склоняющие молодого пилосского царя к походу на Вилусу, и усмешка, и подернутые тенью глаза.

— Неоптолему нельзя верить, — сказала я. — Он пытался убить Нея на темной улице. Между нами не может быть мира.

— Нам тоже есть что терять, — ответил Ней. — Я только и делаю, что сдерживаю всех наших, кого тянет посчитаться с ахейцами за пролитую кровь. Сдерживаю, потому что другого не остается. Нас буквально горстка, мы скитаемся по морям, не имея своей земли: мы мало чем отличаемся от пиратов, какими считает нас Хирам.

— И все же отличаемся, — напомнила я. — С нами женщины и дети.

— Именно ради них я обуздываю тех, кто кричит о чести, — произнес Ней, посмотрев мне в глаза. — Обуздываю и себя.

Губы его сжались; я поняла, чего стоили его усилия.

— Никакой другой подвиг не требует большего мужества, мой царевич…

Он невесело усмехнулся:

— Спасибо. Но есть и те, кто обвинит меня в трусости, не сойдись мы с Неоптолемом один на один. Если мы безмятежно вернемся в Миллаванду, таких обвинителей отыщется немало.

— Говорят же вам, — вернулся к своему Иамарад, — никто нам не позволит безмятежно идти ни в Миллаванду, ни куда-нибудь еще. Неужели вы думаете, что они выпустят отсюда хоть одно судно, способное предупредить фараона о налете? Их сотни и сотни, они нас просто перебьют и заберут корабли себе. Если мы не с ними — значит, против. Неоптолем не такой идиот, чтобы оставить нас в тылу живыми и невредимыми.

— Значит, отплывать нужно сейчас, — сказала я.

Иамарад не сдержал раздражения:

— Госпожа, быть пророчицей не то же, что быть моряком! Разгар зимы, штормы налетают один за другим! И встречный ветер до самой Миллаванды!

— Зато попутный до Египта, — заметил Ней.

Мы оба резко обернулись к нему.

— О нет, только не это, — сказал Иамарад.

— Фараон хорошо заплатит за сведения, которыми мы поделимся, — проговорил Ней. — И коль ему угрожают с моря, он не прочь будет взять на службу умелых моряков. Если уж сражаться, то я предпочту биться против Неоптолема, а не рядом с ним.

— Ты видел, сколько там кораблей? — Иамарад повел рукой в сторону гавани.

Ней улыбнулся, как мальчишка:

— Не ты ли сейчас рассказывал мне, как могуч фараон и как силен его флот?

— Но как мы выйдем из гавани? Нас не выпустят!

— А для этого мне нужен Ксандр, — сказал Ней. — Я кое-что придумал. Не волнуйся, все получится! — Он хлопнул Иамарада по плечу и пошел искать Ксандра.

Мы с Иамарадом посмотрели друг на друга.

— Надеюсь, вы понимаете, что затеяли, — произнес он озадаченно.


Четыре сотни людей неспособны сохранить тайну. Поэтому о скором отплытии из Библа знали только пятеро: Ксандра с Аминтером тоже посвятили в замысел — при подготовке без них не обойтись. Остальные должны по-прежнему считать, что мы перезимуем в Библе и весной вернемся в Миллаванду. Кормчих рано или поздно придется известить о наших планах, но Ней предпочитал отложить это до последнего дня: чем больше людей будут знать о предстоящем отплытии, тем скорее об этом узнают все.

Новолуние наступало через пять дней. Три ночи будут темными, в это время проще всего выскользнуть из гавани незаметно. Ксандр пока выяснял все, что мог, о тех кораблях, которые постоянно выходят в море: в погожие дни рыбацкие суда Библа отчаливали еще до рассвета, чтобы к полудню вернуться.

— Более благоприятного случая не будет, — сказал нам Ксандр на совете. — Да, наши корабли вблизи выглядят подозрительно, но если идти под парусом и с убранными веслами, то в темную ночь нас вполне примут за своих. Правда, могут окликнуть — тогда надо отозваться.

— Это уж тебе и Иамараду, — ответил Ней. — У тебя получится говорить так, чтоб не заподозрили?

Ксандр задумчиво кивнул:

— Только если недолго. И отдельными фразами.

— Тогда говори коротко. «Дельфину» лучше идти первым: если будут окликать — то скорее головной корабль.

— А если задерживать — то последний, — заметил Аминтер.

— Поэтому последним пойдет «Семь сестер», — решил Ней. — Вслед за «Дельфином» черед «Очей Владычицы», затем идешь ты на «Охотнике». После тебя «Крылатая ночь», «Облако» и «Стриж». И пусть лучники держатся наготове — вдруг кто-то поднимет шум.

Иамарад качнул головой.

— Не знаю, есть ли у нас такие меткие, чтобы унять шум выстрелом в темноте и с палубы движущегося корабля. Если не убьем, а только раним — начнется крик, против нас поднимут всю стражу. По-моему, уж лучше не пытаться.

— Смотри по обстановке, — сказал Ней. — Если есть подходящий лучник — хорошо. Нет — тогда не надо. Тут я тебе доверяю делай как лучше.

«Владычица, — подумала я, — нам нужна облачная ночь с береговым ветром, без дождя и шторма. Я знаю, что прошу слишком много, но ведь это нужно твоему сыну. Устрой так, чтобы мы смогли отплыть…»


В первую из трех ночей лил дождь. Волны бились о берег гавани, поднимаясь до пояса, бурный ветер дул с юга. Ней не находил себе места — он уже предупредил кормчих и велел не отпускать людей ни в питейные лавки, ни в храмы.

— В такую погоду отплывать нельзя, — сказал он. — По крайней мере под парусом. А если на веслах, то будет заметно, что мы не рыбацкие суда.

— Тогда ждем, — ответил Иамарад. — Может, завтра дождь перестанет.


Не перестал. Назавтра лило весь день.

Вечером, когда Ней мерил шагами пространство вокруг двора, пришел Аминтер.

— За нами следят ахейцы. Сидят под навесом чуть ниже по улице, несколько человек.

— Вооружены? — спросил Ней.

— Еще бы.

Ней прошелся до угла. Он все еще ступал чуть неуверенно, хотя рана на боку вроде бы заживала.

— Что скажешь, госпожа? — Царевич явно обращался ко мне как к прорицательнице. — Каково будет слово сивиллы?

Я вытянула руки и ощутила легкий трепет силы, перетекающей по ладоням.

— Все в твоих руках, Эней. Владычица Моря доверяет своему сыну.

— Тогда выходим сегодня. Про погоду я знаю, — добавил Ней, предупреждая слова Иамарада и Аминтера. — Но и завтра может не проясниться, а потом начнет расти луна. С каждой ночью мы все больше рискуем, что Неоптолем прознает о наших приготовлениях. — Он повернулся к Ксандру: — Ступай к кораблям. Пусть люди будут наготове. Я скоро приду.

Ксандр кивнул и поспешил прочь.

— А что с ахейцами? — спросил Аминтер.

— А с ними скорее всего придется обойтись неласково, — ответил Ней чуть ли не с удовлетворением.

Рука Аштерет

Четыре сотни людей не спрячешь. Четыре сотни людей, пусть даже украдкой пробирающиеся по улицам Библа, — это целое шествие, скрыть которое невозможно ни от кого.

Мы надеялись, что дождь и темнота хоть как-то нам помогут. Решено было отправлять людей в гавань постепенно — сначала команду «Дельфина», затем остальных по порядку. В числе первых вместе с нами пойдут Ней и еще несколько человек, которые возьмут на себя ахейцев — если те еще будут следить за домом в полночь, когда настанет время выходить.

К полуночи дождь лил как из ведра, улицы сплошь покрылись жирной грязью, стояла полная темень. Тия, укутанная в мой самый прочный плащ, в нескольких шагах была почти неразличима. Я взяла ее за локоть — она слегка дрожала.

— Как себя чувствуешь? — спросила я.

Она пожала плечами:

— Немного нехорошо.

— Лучше бы, конечно, тебе не выходить в такую погоду, но нам только дойти до корабля, а там ты сможешь лечь и отдохнуть. Дальше останется действовать Ксандру.

— Готовы? — спросил Ней, выходя из-за угла в своем кожаном панцире и с мечом в руке.

Ксандр кивнул:

— Готовы. Все, кто пойдет на «Дельфине», уже стояли во дворе, стараясь не шуметь. Вещей в руках почти не было — все продукты и поклажу успели унести в гавань и погрузить на корабли.

— Тогда идем. — Вместе с несколькими воинами Ней отворил ворота и вышел в дождь.

Ксандр, стоя рядом со мной, шепотом начал считать. Его мокрые от дождя волосы прилипли к голове.

— Ней велел досчитать до пятисот, чтобы дать им время. Пять раз по сотне. — Он взял меня за руку. — Не волнуйся, все будет хорошо.

Откуда-то спереди донесся приглушенный вопль, почти не слышный за дождем.

— Еще рано, — сказал Ксандр.

Он закончил счет, затем снова отворил ворота, и мы вышли под проливной дождь. Я придерживала Тию за локоть, чтобы она не поскользнулась на липкой дороге.

К нам подошел Ней. В неверном свете я заметила, что его меч темен от крови. Царевич наклонился к Ксандру, в шуме дождя ему пришлось почти кричать:

— Идите, соглядатаев больше нет. Ни один не ушел. Но нельзя терять время, тем более что идти придется мелкими группами.

Ксандр кивнул и повернулся к Косу:

— Давай. Прямым ходом к «Дельфину».

Я, поддерживая Тию, поспешила за Ксандром, остальные шли сзади. На углу, где улица переходила в дорогу к гавани, лежали три или четыре тела. Кто-то один еще шевелился.

Меч вскрыл ему всю брюшную полость, теперь юноша лежал посреди того, что изверглось из рассеченного желудка и кишок. Его сотрясали рвотные спазмы, хотя самого желудка уже не было. Кровь лужей разлилась вокруг, уходя с дождевыми потоками.

— Иди, — велела я Тии.

Наклонившись так, чтобы юноша мог видеть мое лицо, даже без краски белое под черным капюшоном, я положила руку ему на лоб.

— Ступай, — сказала я по-ахейски. — Пусть тебе откроется путь к Реке и к землям вечного солнца.

Он не мог говорить; его глаза расширились, и юноша повел головой в знак согласия, когда Ксандр подошел и стал рядом.

— Ксандр, — обернулась я к нему.

Он сдержанно кивнул, вытаскивая свой бронзовый нож, и одним взмахом перерезал юноше горло. Я отпрянула, брызнувшая кровь залила хитон, я поскользнулась и упала в уличную грязь.

Ксандр подхватил меня за локоть и поставил на ноги. Он молчал, губы его были твердо сжаты. Слов и вправду не требовалось. Вслед за остальными мы поспешили на пристань.


К «Дельфину» мы подошли последними. Кос поднял Тию на борт, Ксандр помог мне взобраться и повернулся назад — наверное, охранять корабль. Я пошла в каморку, где уже сидели Тия, тот самый девятилетний мальчик и его мать, Полира. Там же суетился и Бай, перекладывая наши пожитки, чтобы освободить место для Тии. Она промокла до костей и дрожала. Бай открыл какой-то мешок, который принес еще раньше, и вытащил оттуда большой теплый плащ, которым обернул Тию.

— Спасибо, не надо, — сказала она, но улыбнулась и не отшатывалась от его рук, когда он ее укутывал.

Бай вышел обратно на палубу, я опустилась на пол рядом с Тией. Мальчишка под ворчание матери переодевался в сухой хитон. В каморке оказалось очень тесно: кроме наших вещей, в нее втащили шесть больших мешков чечевицы, занявших носовой угол, и еще дюжину больших кувшинов с засоленными оливками.

Теперь оставалось ждать. Через некоторое время я вышла на палубу. Дождь по-прежнему лил вовсю, рассвет даже не брезжил. На пристани я заметила какое-то движение — на палубу «Семи сестер» поднимали ребенка, еще несколько человек ждали внизу. Сверху за ребенком протягивал руки кто-то немолодой, с согбенной спиной, — видимо, Анхис принимал на борт Вила.

Я прошла на заднюю палубу. Кос стоял у кормила, держа в руке причальный канат.

— А где Ксандр? — спросила я.

— Я думал, он на носу вместе с тобой.

— Нет, он вообще не поднимался на борт. Я думала, он остался внизу, последить на всякий случай.

— Я его не видел.

— Наверное, он на пристани. Или у Нея. Надо его найти. — Мне нужно было чем-то заняться — я не могла так просто сидеть внизу, съежившись посреди узлов и кувшинов, и ждать, пока кто-нибудь обнаружит наши приготовления. Я спустилась на пристань и по деревянному настилу добралась до «Семи сестер». Там уже подняли на борт почти всех, Ней помогал забраться последней женщине. Он повернулся ко мне.

— Где Ксандр? — спросила я.

— Здесь, — отозвался Ксандр. Он шел по пристани с непокрытой головой, рядом с ним виднелась закутанная в плащ фигура — черноволосый юноша с кожей цвета меда и высоким ясным лбом, красивый даже под струями дождя.

— Ну уж нет, — сказал Ней. — Ксандр, не вздумай.

— Это Аштера, — ответил Ксандр, — она плывет с нами.

— Ни в коем случае, — отрезал Ней. — У нас и так хватит ртов, которые надо кормить.

— Я не могу отослать ее обратно в храм, — заявил Ксандр. — Она знает, куда мы идем. Нам остается только взять ее с собой.

Глаза юноши перебегали с одного на другого. Он не понимал языка Вилусы — или по крайней мере понимал недостаточно. Даже промокший, без роскошных одежд, он был невероятно, почти нестерпимо прекрасен.

— Утопить ее в гавани — и никому не скажет, — не выдержал Ней.

Рука Ксандра, напрягшись, потянулась к поясу.

— Тебе это не удастся. Зато ахейцы ее точно утопят, если мы ее бросим.

Их взгляды скрестились.

Ней, поморщившись, отвел глаза.

— Умеешь ведь угрожать… Ладно, бери ее на «Дельфина». И пора уже двигаться! Наши все на борту, а тебе идти первым.

Гребцы уже сидели на местах. Я взобралась наверх, Баю пришлось нагнуться и поднять Аштеру. Юноша явно никогда не бывал на кораблях. Я взяла его за локоть и провела между гребцами к корме.

— Туда. Иди туда, — сказала я раздельно, указывая на заднюю будку.

Я вернулась обратно к носовой палубе, пройдя мимо Ксандра. Плечо Бая уже зажило, он снова сидел на своем месте. Кассандр, сын Аминтера, стоял наготове между скамьями, чтобы шепотом передавать команды гребцам: ни барабан, ни распев сейчас не годились, и разносить команды придется Кассандру. Он явно волновался. Двенадцатилетний, всего несколькими годами младше Аштеры…

Я коснулась его плеча:

— Все будет хорошо. Мы полагаемся на твое умение, и ты не подведешь.

— Благодарю тебя, великая Владычица, — ответил Кассандр и побежал к задней палубе, чтобы слышать команды кормчего.

Бай улыбнулся:

— Хороший мальчишка.

— Да, — ответила я. — Я не помешаю, если останусь здесь?

— Нет, но если начнут стрелять — спрячешься.

Кассандр вернулся, наклоняясь к каждому второму гребцу.

— Кормчий велел выставить весла через одно и грести как можно осторожнее, чтобы не было слышно.

Я почувствовала, как «Дельфин» качнулся; увидела, как Кос на корме отдает причальный канат. Мы скользнули прочь от пристани.

Звук от весел казался мне слишком громким, но в шуме дождя и в гуле бьющихся о пристань волн он мог быть не так отчетлив. А может, его громкость мне только мерещилась.

Мы двинулись вперед. Даже несмотря на жестокий дождь и крепчающий ветер, я чувствовала радостное возбуждение. Мы плывем, мы снова выходим в море, оставляем позади Неоптолема с его ахейцами, мы снова в Ее руках.

— Афродита, владычица волн, не оставь нас, — прошептала я и почувствовала на лице легкий ветер, словно Ее дыхание.

«Та, что была пифией, оказалась права», — подумалось мне, когда мы уже шли вперед, рассекая первые на пути волны, легко и ровно встречая накатывающие с моря валы. Мы слышим зов того, что нам созвучно, а в моих жилах течет кровь морского народа. Меня никогда не укачивало — даже в шторм, который забросил нас к острову Мертвых. И в море я держусь на ногах так же крепко, как Ксандр.

С мола нас окликнули стражники, слов я не поняла. Нас явно заметили, но, судя по тону, не узнали и теперь спрашивают, для чего мы выходим.

Ксандр с запинкой отозвался.

Окрик повторился, на этот раз говорил кто-то постарше и поважнее.

Ксандр односложно ответил.

Еще один окрик, более строгий и повелительный. Ответ их не убедил, это слышалось по манере обращения.

С нашей задней палубы донесся другой голос — мальчишечий, высокий и чистый. В нем звучало невинное недоумение, язык Библа лился бегло и свободно. Аштера.

— Афродита Кифера, Аштерет морей! Я не знала, что ты откликнешься на мою молитву так скоро… — прошептала я.

Аштера продолжал болтать со стражниками, с мола донесся смех. Мы проходили мимо, держа левые весла над водой по приказу Ксандра.

Затем, оставив мол позади, мы вышли из гавани в открытое море. «Дельфин» качнулся, воспрянув как конь, почуявший свободу, парус подхватило морским ветром — и мы устремились к югу, в Египет.


Погода не улучшалась. Рассвет встретил нас рваными тучами, низко нависшими над зыбью волн. Из-за ограждения, под которым сидят гребцы, я видела еще три наших корабля на расстоянии друг от друга: «Крылатая ночь», «Охотник» и «Очи Владычицы» неслись к югу, движимые штормовым ветром, как и мы. Остальных не видно — должно быть, идут далеко впереди или позади нас. Я перешла на корму и взобралась на палубу к Ксандру, стоящему у руля. Налетевший порыв ветра швырнул меня о поручень.

— Держись! — крикнул Ксандр. — Ветер сильный.

— Что с другими кораблями?

— Из гавани благополучно вышли все. Но с тех пор я остальных не видел. При такой погоде невозможно идти рядом.

Кассандр пробирался к нам по проходу, его то и дело обдавало пеной, перелетавшей через борт.

— Госпожа, Кос просил тебя прийти к Тии, скорее, — испуганно передал он.

Я поспешила в каморку, уже зная, что меня ждет.

Тия скорчилась, прижавшись к мешкам с чечевицей. Низ ее хитона весь промок.

— У нее отошли воды, — сказала Полира. — И резко начались схватки.

Я оттащила ее подальше от Тии, к двери.

— Вроде бы слишком рано? — прошептала я.

Она кивнула:

— Кажется, на целую луну. Нужна Лида, она больше других смыслит в повивальных делах.

— Лида сейчас на «Семи сестрах», — сказала я. — Мы слишком далеко, я даже не могла их разглядеть, когда выходила на палубу. Но будь мы и поблизости — в такую погоду невозможно подойти и взять ее на борт.

Полира медленно выдохнула. Потом глубоко вдохнула.

— Ты когда-нибудь помогала при родах?

— Я? Нет. Мне запрещено видеть кровь, я и близко не подходила туда, где рождались дети.

— Я родила двоих, — сказала Полира. — И еще девушкой видела, как мать рожала мою младшую сестру. По крайней мере знаю, как все должно идти.

— Я буду делать, что скажешь, — ответила я. — И помогать чем можно.

Полира снова вдохнула.

— Отведи моего сына в кормовую будку. Не тот возраст, чтобы оставлять его здесь. И возьми у Ксандра нож — потом понадобится острое лезвие.

Я проводила мальчика на корму и поручила его Косу. Кос умоляюще вцепился в мою руку и не преминул призвать всех богов, какие только пришли на язык.

— Ты ведь будешь рядом, и ничего не случится, да?

— Мы с Полирой сделаем что можно, — ответила я, отцепляя его пальцы от своего рукава и беря его за руку. — Тия молодая и сильная. Все будет хорошо.

Я ничего не сказала о ребенке. Где-то совсем близко реяли Ее крыла. На целую луну раньше срока, и Тия еще так юна, и бурное море вокруг, и неоткуда взять тепло и огонь — суждено ли выжить тому ребенку…

Я пошла обратно к носовой будке. Гребцы сидели по скамьям, опустив головы, капли дождя стекали с волос. Соленая пена взлетала над бортом, забрызгивая меня с ног до головы. «Милостивая Владычица, я видела твою руку на этом младенце, — подумала я. — Молю, дай мне верно истолковать твой знак».

Я почувствовала Ее, словно биение своего сердца. «Кровью залит город Владычицы Моря, кровью Ее народа. Смерть искупится смертью».

Я никому об этом не сказала — и надеюсь, на моем лице не читался приговор, когда я открыла дверь. Я села возле Тии, и говорила утешающие слова, и принесла ей свежей воды. Когда схватки прекращались, наступал период затишья.

День выдался серым и рваным, нас по-прежнему гнал штормовой ветер, волны вздымались и буйствовали.

Каждый мучительный прилив боли выгибал Тии спину, на искусанных губах выступала кровь. Затем боль утихала, отхлынув, словно морская волна. Я не видела, уменьшается ли промежуток между схватками — они казались бесконечными, и все же временами наступало затишье.

Пришла ночь, шторм усиливался. Ветер выл и стенал, прорываясь в щели между досками палубы.

Тия, отхлебнув воды, чуть задремывала после каждого приступа, впадая в оцепенение с полуоткрытыми глазами.

Полира покачала головой:

— Уже почти сутки, как отошли воды. Чтобы ребенок родился живым, нужно, чтобы он родился сейчас.

И все же боль приливала и откатывалась вновь.

Темнота. Лишь мучительные крики Тии, цепляющейся за меня словно в попытке пересилить боль, перебраться через волны тьмы, набегающие одна за другой.

Время остановилось. Там, в море, могли тонуть суда и гибнуть народы. Привязанный к кормилу Ксандр, в ознобе от холода и усталости, по-прежнему будет направлять корабль сквозь волны.

Мы с Тией и Полирой боролись за младенца так, словно в нем одном сосредоточилась судьба целого народа. Пойди корабль ко дну — мы вряд ли заметили бы: кроме одной-единственной жизни, ничто другое не имело значения.

При первом отсвете серой зари Полира оглядела Тию.

— Смотри, — сказала она, когда Тия вновь сжалась от приступа боли. Внизу, между двумя растянутыми полосками кожи, виднелось что-то безволосое и бледное.

— Это темя ребенка, — объяснила Полира, опускаясь на колени и беря за руку Тию. — В следующий раз надо тужиться, Тия. Поняла? Уже близко.

И Тия тужилась, снова заходясь в крике. Темя, кажется, и не двинулось вовсе — я вообще не понимала, как там может что-то пройти.

Еще раз. И еще.

— Дай нож, — велела Полира.

Острый бронзовый клинок, взятый у Ксандра, я еще раньше вымыла морской водой. Полира обмотала его тканью, оставив только кончик лезвия длиной в палец.

На Тию снова накатила боль.

— Давай тужься, давай еще, — приговаривала я, держа ее за руку. — Еще раз…

Сверкнуло лезвие, кончиком рассекая угол растянутой плоти. Брызнула кровь, головка двинулась. Маленькое окровавленное лицо, потемневшее от усилий, непривычно удлиненный череп…

— Вот и молодец! — сказала Полира, откладывая нож. — Умница, Тия! В следующую схватку потужишься еще, чтобы вышли плечи.

Тия сопела, прикусив нижнюю губу.

Я видела, как по ее животу побежала волна — снова начали сокращаться мышцы.

— Давай, детка.

Вдохнув, она привстала на локтях, и дитя легко скользнуло прямо в руки Полире — плечи, туловище, длинные ножки… Полира подняла его, дуя ему в рот и нос, чтобы разбудить дыхание. И тогда раздался высокий жалобный звук, словно крик морской чайки.

Снова мелькнул бронзовый нож: Полира перерезала пуповину.

— Еще раз потужься — чтобы вышел послед.

Тия пыталась подняться на локтях.

— Дай мне!

Полира передала мне ребенка и нагнулась за последом.

Легкое, невероятно крохотное дитя, тонкие ручки и ножки с просвечивающей кожей, безволосая головка, личико без бровей и ресниц… Но уже бьем ножками и кричим, кричим…

— Тия, — сказала я, передавая ей девочку, — твоя дочь просто красавица.

Ее глаза переполнились слезами, и она поднесла ребенка к себе, крошечные окровавленные кулачки прижались к ее груди.

— Иди ко мне, моя маленькая, — сказала она, — такая кроха…

Послед она, наверное, даже не заметила. Когда Полира омывала порез соленой водой, Тия чуть поморщилась, но не подняла глаз, продолжая нашептывать нежности. Я села на пол, откинувшись на мешки с чечевицей, и дала волю слезам.

Полира устроила Тию поудобнее, положила ткань для впитывания крови и закутала обеих шерстяным плащом.

— Держи ее у груди, — сказала она Тии. — Малышка слишком слаба, холод ее погубит. А согреться она может только от тебя, другого тепла здесь нет.

Девочка теперь утихла, прижавшись к матери, глаза ее закрылись — наверное, она уснула. Тия завернулась в плащ поплотнее и тоже прикрыла глаза.

Полира выбралась наружу, чтобы отмыть нож. Я вышла следом.

— Она выживет? — спросила я.

Полира взглянула удивленно:

— Тебе ли спрашивать? Ты ведь служишь Смерти — что Она говорит?

— Ничего. — Это было правдой: кружение Ее крыльев прекратилось. Перелом, какой бы то ни был, миновал.

— Она выживет, если сможет есть, — ответила Полира. — И ей нужно тепло. Новорожденные иногда умирают от того, что не могут взять грудь. Или от холода. Иногда еще у них плохо с дыханием, но наша вроде бы кричит как надо, да и вообще здоровенькая.

— Это хорошо, — ответила я, собирая остатки былого достоинства. — Она станет пифией после меня.

— Дитя, отнятое у смерти, — сказала Полира. — Рожденное вопреки ей…

— Когда рождаешься — преодолеваешь смерть, — проговорила я. — Таково таинство. Раньше я этого не понимала.

Полира погладила меня по плечу, во взгляде проскользнуло что-то почти материнское.

— Пойди обрадуй Коса. Он, должно быть, сам не свой от волнения.

Я вышла на палубу. Уже рассвело, шторм начал стихать. Сквозь дождь я увидела на корме Ксандра, привязанного к кормилу. Кос, оскальзываясь, пробирался ко мне по колено в воде. Половина гребцов вычерпывали воду, никто не греб — мы шли под парусом.

— Как Тия? Как там?.. — Бледное лицо, покрасневшие глаза. Мой окровавленный хитон, должно быть, его изрядно напугал.

— Все хорошо, — сказала я, обнимая его. — Тия молодая и крепкая, она уже поправляется. Им с ребенком сейчас нужно поспать. Девочка, Кос.

Он подхватил меня в могучем медвежьем объятии.

— Хвала твоей Владычице и Кифере Афродите и всем богам! Девочка! И Тия здорова! Эла! Эла, Кифера!

Он поставил меня обратно на палубу.

— А как корабль? — спросила я. — Вроде бы худшее позади, качает меньше…

— Повреждений не много. Вода плещет только через борт, подводных пробоин нет. Мы держимся впереди шторма, и сейчас становится легче, волны идут слабее. Но все равно в такую погоду приходится несладко. И еще у нас погиб мальчишка.

— Мальчишка? — На мгновение мне показалось, что речь о сыне Полиры.

— Аштера, — ответил Кос. — Его смыло за борт в самый разгар шторма, ночью.

— Вот оно что. — Я взглянула на корму. Землистое лицо Ксандра, прикованного к кораблю, сказало мне обо всем. Вот что предвещали Ее крылья. Начало одной жизни и конец другой.

— Он считает себя виноватым, — сказал Кос. — Чуть ли не обезумел, не отдает мне кормило. Но мы идем в шторм, я не стал ему перечить.

Я поднялась на корму.

— Ксандр…

Молчание. От веревок и соленой воды у него вздулись рубцы на теле. Он не спросил о Тии и ребенке.

— Ксандр!..

Никакого ответа.

Сквозь облака пробился солнечный луч, все еще тянулось утро. Далеко в море я разглядела «Семь сестер», «Охотника» и «Крылатую ночь».

— Попьешь воды? — спросила я, протягивая полный бурдюк. Он помотал головой и даже не взглянул ни на бурдюк, ни на меня.

Уже после полудня мы увидели на горизонте узкую полоску земли. Солнце светило вовсю, от промокшей палубы шел пар.

— Земля! — крикнул Кос.

Я посмотрела туда, куда он указывал, и вдруг услышала за спиной странный звук. Ксандр обмяк на веревках, потеряв сознание. Я перерезала путы его ножом и осторожно опустила бесчувственное тело на палубу. Бай подхватил кормило.

Мы добрались до Египта.

Устья Нила

Я не помню, как мы подошли к устьям Нила. Достигнув земли, мы еще три дня тащились вдоль берега, но я почти не выходила на палубу.

Тия лежала в лихорадке. Как сказала Полира, после родов такое случается, и мать даже может умереть. Если так, то и девочка, слабая и слишком маленькая, тоже вряд ли выживет. Я несказанно волновалась и не отходила от Тии, то и дело омывая ей лицо и груди холодной водой.

На третье утро она проснулась с испариной на лбу и без лихорадочного блеска в глазах — горячка ее оставила.

Зато Ксандру становилось хуже день ото дня. Он ничего не ел и почти не пил воды. На третий день я забралась в будку под кормовой палубой — он лежал, неподвижно глядя на лучи солнца, пробивающиеся сквозь щели. Я села рядом.

— Ксандр, нельзя столько сокрушаться…

Он перевел на меня взгляд — горящие глаза на тонком заострившемся лице.

— Я виноват, как ты не понимаешь? Она преступила обеты и оставила храм — из-за меня! Я навлек на нее проклятие Владычицы Моря. И на себя тоже.

Я посмотрела ему в лицо — он явно верил в то, что говорил. Но я не чувствовала никакой опасности. Крылья Смерти, кружившие над нами в шторм, теперь исчезли.

— Смерть Аштеры — не твоя вина, — сказала я.

— Не увези я ее из Библа…

— Не увези ты ее из Библа, она погибла бы от рук ахейцев, потому что знала о нас. Так ты сказал Нею. Неужели ты солгал?

— Нет, — выговорил он, отводя взгляд. — Могла и погибнуть. Не надо было рассказывать ей об отплытии.

— Это уж точно. — Я подтянула ноги и села ближе. — Но без нее ты не поговорил бы с шарданским кормчим и не вызнал их планы. Нам требовалась ее помощь, ведь никто из нас не говорит по-шардански.

Ксандр перевернулся на бок, я видела теперь только спутанные волосы и грязный хитон.

— Не важно. Знаю одно — я увез Ее жрицу, и Владычица Моря меня прокляла. Все, кого я люблю… — Он резко умолк, спрятав лицо. И мне стало понятно.

Ксандр — не из тех, кто от горя впадает в уныние, пускается в пьянство или ввязывается в драки. Он не будет рыдать, или жаловаться, или кидаться на врагов в попытке найти смерть. Ксандр спокоен и уравновешен. Надежен. Не давая бурного выхода чувствам, он ведет корабль сквозь любую непогоду, верный Нею до конца. И все же — меньше года назад погибли его жена и дочери, пал город, сгинули друзья. Все, чем он жил, стало прахом. У Коса есть сестра, у Тии — брат. У Нея выжили отец и сын. У Ксандра нет никого, и даже встреченная в чужой земле жрица, продающая себя в храме любому, кто пожелает, и та отнята у него в мгновение ока.

Я положила руку на его теплое плечо:

— Ксандр, на тебе нет никакого проклятия. Аштера служила Владычице Моря: лишь сами боги могут простирать руку к тем, кто им служит, и призывать их к себе по единой своей воле. Если Владычица призвала к себе Аштеру — это касается только их и больше никого. Ты здесь ни при чем.

Он молчал.

— Поверь, я знаю лучше многих. Случись моей Владычице призвать меня к себе — никто другой не будет иметь к этому отношения.

Я слышала, что в Библе приносятся кровавые жертвы, и не всегда это кровь птиц или животных. Аштера это знала. Возможно, она услышала тот зов. Остается только догадываться…

Я потрепала его по плечу, ощутив тугие мышцы под загорелой кожей. Хотелось, так хотелось длить прикосновение — но я остановилась.

— Пойдем, Ксандр, тебе нужно выйти на воздух.

Он помотал головой, но я взяла его за руку и заставила сесть. Глаза его расширились, он схватился за мой рукав.

— Голова закружилась?

Он кивнул.

— Неудивительно, — сказала я. — Ты четвертый день ничего не ешь и почти не пьешь. Пойдем наружу, попьешь воды.

— Нет…

— Тебе надо выйти. Кос собирается объявить о ребенке и наречь ему имя. Родных у него нет, и поэтому свидетелем должен выступить ты, его кормчий. Иначе ты оскорбишь отказом самого преданного из своих людей. — Прозвучало резко, но он меня напугал. Пара глотков воды за три дня…

Он все же согласился, и я вывела его на палубу.

Дул свежий прохладный ветер, солнце успело нагреть потрепанные непогодой доски под ногами. Парус был убран, наши корабли покачивались на волнах, словно стая морских птиц. С южной стороны тянулся зеленый берег.

Под льющимися лучами солнца Кос поднял девочку на руках, чтобы видели все. Таков обычай для отца, но если его нет — ребенка нарекает ближайший родственник. Тия стояла здесь же.

— Ее зовут Кианна, — объявил Кос и прижал девочку к груди.

«В честь их сестры, — подумала я. — Той, чья судьба останется навсегда неизвестной».

Кос, держа ребенка одной рукой, другой обнял Тию. Ксандр в несколько шагов пересек палубу, довольно твердо держась на ногах.

— Поздравляю, дружище! — сказал он, сжимая руку Коса. Затем наклонился и, почему-то напомнив мне Нея, поцеловал Тию в лоб. — Красивая у тебя дочь. Пусть многими рассветами озарит солнце ее счастливую жизнь.

И я вдруг поняла. Я знала, что за чувство бьется во мне чисто и радостно. Сердце мое чуть не разрывалось — так он был прекрасен! Черные волосы, блестящие как вороново крыло, скользнули по плечам, он с тихой улыбкой склонился над девочкой — девочкой, которая жива и невредима, когда его дочери пошли в пищу стервятникам. Я поняла — но знала, что это не для меня…

Я отошла за водой и как бы невзначай сунула ковш в руки Ксандру, пока тот беседовал с Косом. Он отпил, не заметив, что делает. На втором глотке он оглянулся.

— Сядь, — сказала я, указывая на скамью для гребцов. — Посиди, пока разговариваете.

Девочка беспокойно задвигалась, и Тия тоже присела, чтобы дать ей грудь. При ярком солнце я разглядела Кианну яснее. Безволосой она показалась только в полумраке — нет, головка ее покрыта мягким пушком, который станет золотисто-рыжим, когда отрастет. Глаза, сейчас прищуренные от удовольствия, холодным серо-голубым цветом напоминают грозовые тучи над морем. Длинные белые пальцы, тоненькое тело без обычной младенческой пухлости, четкая линия подбородка под сливочной кожей. Ксандр воистину прав: красивая девочка. Суждено ли ей выжить и стать красивой женщиной, зависит и от нас…

Я вспомнила, как задремала рядом с Тией на корабле, в первые дни на пути из Пилоса. Мне приснился тогда склон с молодыми оливами, поднимающийся над рекой, и моя Владычица — словно девушка с длинными веснушчатыми руками и копной золотисто-рыжих волос. «Но где этот склон? — подумала я. — Владычица, укажи мне то место, и я найду тебе жрицу…»

На закате Ней с несколькими людьми вышел на берег, они вернулись еще до зари. Выбравшись на палубу в сером свете зарождающегося дня, я услышала его разговор с Ксандром.

— Надо пройти еще к востоку, до гавани Тамиат, — говорил Ней. — Крестьяне, что живут в тростниках, сказали, что больших владык надо искать там.

— Нам нужно туда, где гавань, — ответил Ксандр.

Хотя наши корабли могут ходить и по мелководью, они не предназначены для здешних извилистых протоков и отмелей. Даже на расстоянии лучного выстрела чувствовался сильный запах сырой зелени — тысяча устий, по которым Нил несет воды к морю, тесно заросла деревьями и тростником. Наверное, где-то здесь должны быть более крупные протоки, где река расширяется. И гавань.

Ней отдал приказания кормчим, и пока Ксандр с Иамарадом занялись делом, он подозвал меня к себе. Облокотившись на поручень, он разглядывал низкий берег и молчал.

— Царевич…

Он не спешил отвечать — словно тянул время, откладывая трудный вопрос.

— Странно, да? — спросил он.

— Да, — согласилась я, ставя локти на поручень рядом с ним. Раньше такого не бывало. Где-то в предрассветной тьме раздался крик незнакомой птицы.

— И все же ничего странного. — Он снова замолчал, на этот раз надолго. Мы стояли и смотрели, как ночные звезды опускаются в море. — Я не говорю об этом с другими. Они сочтут, что меня коснулись боги, а слыть тронутым богами — не самое лучшее для предводителя. — Он взглянул в мою сторону и улыбнулся.

— Но ты для них возлюбленный Владычицы Моря, об этом говорят с удовольствием.

— Когда это связано с удачей. Но ты же знаешь, чем заканчиваются такие сказания — Ее возлюбленный, Ее сын… — Ней повел бровью.

— Да, не самое лучшее сравнение. Прикосновение богов может оказаться и благодатью, и проклятием.

— Кстати о проклятиях, — произнес он. Стало ясно, что ради этого он и затеял разговор. — Ксандр сказал мне, что он обречен. Будто бы Владычица Моря прокляла его за то, что он увез Ее жрицу.

— Никто его не проклинал! — воскликнула я. — Ксандр изнемог от горя, но никакая бессмертная рука в это не вмешивалась!

— Точно? Ты ведь понимаешь, что я не могу доверить корабль кормчему, на котором лежит Ее проклятие. Ему вручены жизни многих людей.

— Никакого проклятия нет. Мальчишка, впервые оказавшийся в море, в шторм сваливается за борт — разве для этого нужно проклятие, царевич? Столько моряков гибнут в штормы без чьей бы то ни было злой воли — бывалых моряков, привычных к качке! А когда оступается новичок, прежде не бывавший на корабле, для этого вряд ли требуется божественное вмешательство.

Плечи его чуть расслабились.

— Да, это верно. Ей вообще не нужно было выходить на палубу, по Ксандр сказал, она хотела посмотреть.

«Аштера не из морского народа», — подумала я. В ней текла другая кровь, в ней не было той устойчивости, какую чувствовала я, едва ступив на корабль. Одного неловкого шага или мимолетного головокружения ей хватило бы, чтобы оказаться за бортом. Скорее всего просто случайность.

Ней улыбнулся:

— Хорошо. Раз проклятия нет — пусть Ксандр выполняет свои обязанности и дальше. Он хотел вернуть мне свой меч. Я его не приму. Ксандр нужен мне на «Дельфине», там его место. И теперь нам остается пройти до Тамиата и посмотреть, что скажет фараон на наши новости.


Фараона в Тамиате, разумеется, не оказалось. Египет — могущественное царство, во много раз обширнее всей Ахеи, и великий Нил пересекает его с юга на север. Путь от устий Нила до его истоков, где он выходит из-под сводов подземного царства на Элефантине, занял бы несколько недель. Фараон, третий по имени Рамсес, правит страной из Фив, лежащих далеко на юге. В Тамиате же распоряжается его наместник, исполняющий волю фараона и говорящий от его имени.

Наместник, о котором Ней отозвался как о человеке сведущем и искушенном, мгновенно оценил положение. Либо Ней говорит правду, и тогда царству грозит опасность, либо он ложный гонец, посланный неприятелем выманить египетский флот и открыть дорогу ждущим поблизости пиратам. Побитые непогодой корабли и количество женщин и детей, которые никак не могут быть частью пиратского войска, говорят в нашу пользу. Но нас здесь никто не знает — никто не поручится за то, что мы сами не замешаны в сговоре, о котором рассказываем.

Наместник выбрал средний путь, не удостоив нас ни верой, ни недоверием. Четыре быстроходных корабля он выслал на разведку: они отправятся на север к Аскалону, чтобы выждать и посмотреть, вправду ли туда подойдет пиратский флот. Прочие корабли он оставил наготове в Тамиате и лишь несколько из них отрядил идти с нами на юг, в Мемфис. Они будут сопровождать нас вверх по Нилу до столицы Нижнего Египта, где мы сообщим наши новости ближайшему доверенному лицу фараона — его сестре, царевне Басетамон. Там, явно не случайно, мы окажемся вдалеке от побережья и не сможем безнаказанно уплыть, если вдруг выяснится, что мы пособничаем пиратам.

Так, сопровождаемые десятью египетскими кораблями, мы начали путь на юг по широкому протоку — одному из рукавов Нила. Река, вначале узкая и мелководная, текла между склоненными над ней деревьями и лозами; края ее заросли тростником так, что не видно было, где кончается вода и начинается берег. Аромат лотосов смешивался с густыми болотными запахами. То и дело взмывали в воздух потревоженные утки, на мелководье ловили рыбу цапли.

Охотились за рыбой и крокодилы. Один, длиной в человеческий рост, проплыл вплотную к «Дельфину», покосившись хищным глазом на Тию, стоявшую с ребенком у ограждения. Я вдруг вспомнила рассказ Мик-эля. Теперь понятно, почему здешние люди считают крокодилов воплощением зла. Не здесь ли рожден и сам Мик-эль — в давние времена, на самой заре мира…

На второй день река стала шире, растительность по берегам поредела. Теперь вдоль реки виднелись возделанные земли и работающие на ячменных полях мужчины и женщины, собирающие бобы на ярко-зеленых грядах. Ни олив, ни миндаля, ни других привычных деревьев — кроме смоковниц, ради плодов посаженных рядом с домами. Несчетные рыбачьи лодки стремительно сворачивали с нашего пути; по берегам стояли баржи, на которые сгружался урожай.

Когда Кос принял кормило, Ксандр пришел постоять со мной на носовой палубе.

— Видела? — кивнул он в сторону деревни на берегу. Голый мальчик, пасший гусей, уставился на наши корабли, опустив руку с прутиком. Позади него дым из деревенской пекарни поднимался, закручиваясь, в безветренное небо.

— Что именно?

— Никаких стен и оград, кроме глинобитных, — пояснил он. — И не только в простых деревнях — города тоже стоят незащищенными. Нет стен между городом и полем, и поля подходят к самой реке.

— Наверное, именно о таком и слышал Неоптолем. Неудивительно, что он считает египетские земли легкой добычей.

— Неслыханное дело. Города без стен… Дети, которые глазеют на чужаков и не боятся, что на них направят стрелу…

— Люди живут в спокойствии, — сказала я. — В течение долгих мирных лет. Настолько долгих, что война для тебя — это то, куда ты идешь, а не то, что приходит к тебе. — Я наклонилась вперед, глядя поверх реки. — В этой земле заключена сила, какой я раньше не встречала. Простор и спокойствие. Здешние боги могущественны, и люди не знают страха уже много поколений.

Ксандр покачал головой:

— Если так — да помогут им боги, когда придет Неоптолем! В селениях, наверно, и мечей-то нет, разве что единственный на два десятка человек.

Я почувствовала Ее руку на спине, словно шепот ветра. «Так выглядит мирная жизнь. Ты не сможешь ее найти, если никогда не видела — ты, дитя войны, дитя своего народа».

И я стала наблюдать. Я поднималась с солнцем и смотрела, как египтяне начинают день — жрецы в маленьких храмах воздевают руки к солнцу, работники идут на поля, женщины с кувшинами спускаются за водой… Некоторые останавливались посмотреть на наш корабль, чернеющий среди светлых речных лодок с косым парусом и ярко выкрашенных египетских судов. Но никто не бежал в ужасе прятать семьи и имущество: им было любопытно, но не страшно. Так выглядит мирная жизнь…


На следующий день протоки слились вместе, и я поняла, почему Нил называют величайшей рекой мира. Берега его расходились так широко, что мы плыли по нему почти как по морю. Широкий, спокойный, безупречно плавный, Нил тек свободно и ровно, не встречая на своем пути ни уступов, ни скал, которые я так часто видела на других реках. Иногда попадались отмели, на их песчаном дне лежали крокодилы — вода покрывала их лишь на пядь, так что наружу выступали одни наросты на голове.

Движение на реке стало более оживленным: появились маленькие тростниковые лодки, схожие с круглыми корзинами, и плоскодонные суда в пятьдесят весел, и поднимающиеся вверх по течению боевые корабли с наклоненными косыми парусами, ловящими попутный ветер. Те, кто шел на юг, держались правой стороны, встречные — левой. Поначалу мне это казалось странным, пока я не поняла, что иначе не избежать столкновений. Мелкие лодки, чтобы не попасть под корабль, шли вплотную к берегу, оставляя середину реки большим быстроходным судам.

Так мы добрались до Мемфиса.

Если в детстве Пилос представлялся мне огромным, то лишь до тех пор, пока я не очутилась в Миллаванде. Миллаванду я считала многолюдной — пока не побывала в Библе. И если Библ казался мне прекрасным, то лишь потому, что я еще не видела Мемфиса. Поверьте, более красивых городов нет и не будет никогда, до конца времен, хотя сами египтяне клянутся, будто Мемфис ничто по сравнению с Фивами, где великий дворец бога соперничает по роскоши с великим дворцом фараона. Я не видела Фив. Но я не способна вообразить себе город, равный по красоте Мемфису.

Улицы здесь широки и вымощены белым камнем, высокие финиковые пальмы колышутся с каждым дыханием ветра. Позади широких домов и пышных храмов зеленеют поля, созревшие к урожаю. Словно отсеченная от них тонким ножом, пустыня подступает к ним вплотную — так что можно стоять одной ногой на орошенном поле, а другой — на песке. Плавно поднимаются желтые холмы, невдалеке за ними виднеется что-то похожее на тень от трех безупречно ровных гор, и сверху над всем простирается небо пронзительной, небывалой синевы — должно быть, рисовальщики, расписывающие синий фаянс, силятся передать именно такой оттенок неба, но тщетно.

Нас очень уважительно разместили в длинных домах из глинобитного кирпича, в которых обычно располагался полк Овна. У египтян в отличие от остальных виденных мной народов есть специальные люди, все занятие которых — воевать, месяц за месяцем и год за годом, словно воинское дело служит для них ремеслом. Крестьяне и мастеровые знают здесь о мечах не больше, чем рыбаки о плуге. Здешние повелители земель — номархи — не водят на войну своих людей, вместо этого они платят подать на содержание царского войска, поделенного на полки с разными именами.

В то время полк Овна находился за пределами Мемфиса — его послали помогать крестьянам. Говорят, так бывает всегда, когда наступает время жатвы: если где-то случается избыток урожая, туда отправляют на помощь воинов — чтобы излишки не оставались на полях. Собранное ими потом поступает в общественное пользование, или идет на пропитание армии, или отсылается в те местности, где случился недород.

Одноэтажные здания казарм, сложенные из прочного глинобитного кирпича, хранили прохладу днем и тепло ночью. Широкий двор выходил к реке и причалу, где мы поставили корабли. Сойдя наконец на берег, мы разделились, кому где жить, и разошлись по зданиям. Казармы, конечно, не выглядели родным домом, но в них было чисто и прохладно Ничего другого нам все равно не оставалось.

Сразу же как только мы оказались на берегу, Лида взялась стирать лучшие одежды Нея.

— Скоро понадобятся, — сказала она, расстилая их на солнце. — Ему как-никак идти на прием к этой их царевне. — Она фыркнула: стало ясно, что она думает про женщин, занимающихся мужскими делами.

Я тоже выстирала свой черный хитон и покрывало. Если предстоит прием, я должна быть готова. Поскольку доверенное лицо фараона — его сестра и, соответственно, женщина, то египтянам мое присутствие не покажется непозволительным или неподобающим, как случалось в Миллаванде и Библе. Взглянув на расправленный для просушки хитон, я пришла в замешательство. Краска выцвела, теперь вместо черного он стал рыже-бурым и местами потерся или даже порвался. Я, наверное, буду выглядеть нищенкой, хотя вряд ли у кого-то из нас одежда сохранилась лучше. У меня по крайней мере оставались еще церемониальные краски для лица.

Послеполуденное солнце едва начало склоняться к горизонту, когда пришел Ней — за одеждами и за мной. Царевна Басетамон прислала двое носилок: она желает, чтобы Ней предстал перед ней незамедлительно. Кроме меня, с ним пошли Ксандр и Иамарад — они более других привыкли общаться с чужеземцами.

Сидя возле Нея в кипарисовых носилках, я выглянула наружу сквозь тонкие, почти прозрачные льняные занавеси. Нас несли четверо рабов, похожих один на другого как братья — высокие и чернокожие, с обритой головой и блестящим от благовонного масла телом.

Я встретила ответный взгляд Нея. То ли его воистину принимают как царевича, то ли здесь имеют немыслимый по нашим меркам достаток.

Оказалось второе. Когда носилки остановились у дворца, нас провели в переднюю комнату — ожидать: сегодня особый день, когда царевна выслушивает жалобы, и потому много посетителей. Стены и массивные колонны комнаты уходили вверх на пять человеческих ростов, и всю их поверхность, вплоть до мельчайшего участка величиной с ноготь, украшали резьба и красивые цветные письмена, которыми пользуются в Египте. Даже на потолке в темно-синем обрамлении сиял солнечный диск, выложенный из чистого золота. Из фонтана струилась вода, и появившаяся перед нами служанка с золотым кувшином вымыла нам руки, чтобы уличная пыль не побеспокоила высочайшую особу.

Через некоторое время к нам вышел пожилой человек с обритой головой, одетый в длинную юбку из уложенного мелкими складками льна, с посохом в руке и с перекинутой через левое плечо леопардовой шкурой, прикрывающей иссохшую грудь. К нашему изумлению, он обратился к нам на языке Вилусы.

— Приветствую тебя в великом доме Черной Земли, царевич Твердыни Ветров! — произнес он с едва заметным призвуком чужеземной речи. — Я Хри, жрец Тота, который есть владыка всякой мудрости. Через несколько мгновений вас примет царевна Басетамон — та, что говорит голосом фараона в Мемфисе, возлюбленная Амона. Я буду произносить ей ваши слова на языке кемет, который боги даровали народу Черной Земли.

— Ты хорошо владеешь нашим наречием, — сказал Ней. — Ни в каких землях я не слыхал, чтобы язык Вилусы звучал так ясно.

Черные глаза жреца блеснули.

— Много лет назад я путешествовал по миру, ища знания, как делал сам владыка Тот. Я прошел много земель и наконец оказался в Вилусе, городе Твердыни Ветров, где я сидел у очага Приама и слушал новые сказания. Не родствен ли ты ему, царевич Эней?

Если Ней и запнулся, то лишь на мгновение — кроме меня, должно быть, никто не заметил.

— Я его внук, — ответил он, — и последний в его роду. Моей матерью была Лисисиппа, старшая дочь Приама.

Хри улыбнулся:

— О, я помню ее, царевич Эней. Юная девушка редкой красоты, назначенная служить одной из богинь. Такие же волосы и глаза, как у тебя, и то же лицо. Но небольшой рост и другая осанка.

— Ростом высок мой отец — Анхис, сын Каписа. Он жив и странствует с нами.

Хри покачал головой:

— Я, кажется, его не знал.

Еще бы, подумала я. Анхис десятью годами младше Лисисиппы: когда та была юной девушкой, он еще ползал по полу.

— Также я расскажу вам, как подобает держать себя при дворе царевны, — продолжал Хри. — Мы надеемся на должное почтение от тех, кто прибывает в нашу землю.

Ней кивнул.

— Мы не желали бы оскорбить вас проступком. Тем, кто путешествует, пристало чтить законы хозяев и уважать богов их земли.

— О, ты воистину сын Лисисиппы! — Морщинистое лицо Хри прорезали лучики, разбежавшиеся от уголков глаз. — Я никогда не видел ребенка, столь жадного до рассказов о дальних землях, о богах и обычаях других народов. Будь она дочерью Египта — ей предстояло бы посвящение в главном храме, но ее дарования не остались незамеченными и у вас: ее назначили к служению в прославленном святилище — настолько ярки были ее достоинства. Таков один из законов Тота, если вы не знаете. — Он на мгновение задумался, перелагая слова в уме, и произнес: — Светильник, помещенный под корзину, сияет подобно солнцу.

— Будь у меня светильник, — ответил Ней, — я бы не стал прятать его под корзину.

Хри задержал на нем взгляд и тут же рассмеялся:

— Да, ты бы не прятал, царевич Эней. Не его ли ты привез с собой? — Он перевел взгляд на меня, и я увидела его по-настоящему — древний старец древнего народа, осененный тенью ибиса, с глазами пронзительными, как небеса.

Я почтительно склонила голову:

— Мы припадаем к твоему благоволению, о священный.

Он коснулся моего подбородка сморщенной рукой; Ней беспокойно переступил с ноги на ногу.

— С тобой, дева Нефтиды, мы побеседуем позже.

— Нефтиды? — переспросила я.

— Таково имя, под которым здесь чтут супругу великого Владыки Красной Земли.

— Красной Земли?

Ней кашлянул.

— Там, кажется, прием у царевны? И чей-то флот собирается сжечь Египет? Может, вам двоим лучше поговорить о богах чуть позднее?

Хри засмеялся:

— Вот уж кто истинный сын Гора! Хорошо, поговорим о наших делах потом.

Когда пришло время, он ввел нас в приемный зал.

Колонны, вырезанные в форме лотоса, поддерживали потолок необъятного помещения. Словно яркие цветы посреди поля, там и тут стояли сановники, одетые в крашеный лен и крахмальные белые юбки; на их шеях, руках, мочках ушей и даже на ремнях сандалий сверкало золото. Царевна восседала в резном кресле черного дерева, поставленном на каменном возвышении в конце зала. Поверх ее зеленого одеяния, схваченного поясом высоко над талией, лежало широкое оплечье из золота с малахитом, закрывавшее всю грудь. Золотыми с малахитом бусинами были унизаны и ее волосы, заплетенные в бесчисленные косички. По одну сторону от нее стоял раб с опахалом из огромных радужных перьев, по другую — раб с гепардом на цепи. Я впервые увидела эту породу огромных хищных кошек. Зверь терпеливо ждал, сидя на задних лапах, и походил бы на раскрашенное изваяние, если бы не едва заметная дрожь, пробегавшая по кончикам ушей.

Больше я ничего не успела заметить — мы с Неем и позади нас Ксандр с Иамарадом склонились в глубоком поклоне. Хри обратился к царевне, перелагая на кемет слова Нея. В ответ раздался ее мелодичный голос.

— Вы можете подняться, — сказал Хри.

Карие глаза царевны не отрывались от лица Нея. Между бровями, подведенными зеленой краской, виднелась легкая морщинка: царевне, должно быть, лет двадцать пять или больше — вполне зрелый возраст для власти, доверенной ей фараоном.

Хри переводил ее вопросы — сколько кораблей и какого вида, сколько весел на каждом, из каких земель моряки. Когда Ней начал отвечать, рассказывая виденное в Библе, она повела рукой в сторону. Тучный немолодой человек, одетый лишь в белую юбку и золотые браслеты, выступил вперед. Сев на ступени подле ее кресла, он достал папирус и сразу начал на нем что-то царапать тонкой палочкой, которую окунал в темную жидкость. Наверное, он записывал сообщенное Неем: количество и вид судов, описание людей.

Царевна задала множество вопросов, Ней ответил на все. Я видела, что он удивлен ее основательностью и познаниями в военном деле. Она больше не взглянула ни на меня, ни на Ксандра с Иамарадом. Мы ничего не значили, мы были таким же фоном для Нея, как послушный зверь для нее самой.

Вопросы длились долго, записи покрывали уже второй лист папируса.

Наконец Хри повернулся к нам:

— Возлюбленная Амона, говорящая голосом фараона в Мемфисе, просит вас вернуться к вашим людям. Она примет вас через несколько дней. Фараон считает вас гостями Египта и благодарит за добрую службу. Главному царскому хранителю приказано выдать вам достаточное количество еды, вы вольны передвигаться по городу сколько пожелаете. Однако ваши корабли должны оставаться у причала — вы сами, без сомнения, понимаете это вполне ясно.

— Вполне, — ответил Ней. — Передайте ее высочеству, что я ценю ее благосклонность.

Он опустил голову в поклоне, карие глаза не отрывались от него ни на миг. Потом мы вышли из зала вместе с Хри.

Так мы прибыли в Египет. Гостями или пленниками — еще предстояло выяснить.

Черная Земля

Этой ночью я спала в доме — или, вернее, пыталась уснуть. С самого Библа под ногами была только палуба «Дельфина», вздымающегося на волнах, и теперь, в помещении полка Овна, лежа на тюфяке рядом с Тией и девочкой, я не могла сомкнуть глаз. Казалось, пол подо мной ходит вверх-вниз; откроешь глаза — останавливается, но стоит снова закрыть — качка продолжается. И еще мне не хватало спокойного дыхания Ксандра — спал ли он или по-прежнему томился мыслями о проклятии… Пока мы плыли, я не решалась оставлять его без присмотра.

Наверное, мне не спится еще и из-за того, что он теперь один. Я села на постели. Ну не натворит же он глупостей… К тому же в комнате с ним еще полдюжины народу: задумай он взрезать себе запястья — кто-нибудь да увидит.

Да, но вряд ли он станет творить такое прилюдно, сказала другая часть меня. Если он выйдет — просто подумают, что он встал по нужде, никто за ним не побежит.

Я поднялась и вышла в прохладную египетскую ночь. Белые камни двора еще хранили дневное тепло, за ними начинался причал. Восходящая луна отражалась в воде. Я не удивилась, увидел у реки Ксандра.

Он обернулся, услышав мои шаги, и спокойно ждал. Никакого ножа ни в руке, ни поблизости. Он просто ждал, словно мы договорились о встрече.

— Не спится? — спросил он.

— Да. Так непривычно спать на берегу…

— Мне тоже.

Чуть ниже по реке, на пристани рядом с дворцом, в факельном свете виднелось несколько раскрашенных лодок, стоящих наготове. Светильники, установленные на носу у каждой, освещали гребцов — те что-то ели и играли в кости в ожидании хозяев, которых нужно будет отвезти домой после званого ужина. Еще чуть дальше готовилось к отплытию быстроходное судно, какие обычно отправляют на разведку. Оно оттолкнулось от причала и легко заскользило в сторону Тамиата, к морю.

— Как ты думаешь, она нам поверила? — спросил Ксандр.

— Думаю, да. Но точно не знаю. Трудно понять тон и смысл вопросов, задаваемых на чужом языке. Знай я кемет, я могла бы судить лучше. Наверное, нужно его выучить.

— У тебя получится.

— Да. — Смутная полуощутимая мысль теплой волной плеснула на поверхность, раскрываясь бутоном, словно желание, словно давняя мечта. — И еще научиться читать…

Ксандр посмотрел на меня.

— Тебе, кажется, удалось бы, — проговорил он медленно. — Я думал, женщинам такое недоступно, но если кому и дано — то, наверное, тебе.

— Наверное.

Мы еще постояли в тишине, глядя, как поднимается ясная белая луна. Ее свет отбросил позади нас две похожие тени, темные на бледных камнях двора.

Я взглянула дальше назад, на те комнаты, где спит Ней. Интересно, раскидывается ли он во сне, как ребенок, или его выдержка велит ему оставаться царевичем во всем… Мне это неведомо — и, конечно, останется неведомым навсегда.

— Вот как, — тихо произнес Ксандр, — и ты тоже…

Я взглянула в его лицо, спокойное и серьезное.

— Да, — ответила я. — А ты?

Уголок его губ дрогнул в обычной печальной улыбке.

— Конечно.

— Давно?

— Всегда. Еще с тех пор, как мы были мальчишками.

— Из этого что-нибудь вышло? — осторожно спросила я.

— Он царевич, я рыбак. Конечно, нет. Но он мой предводитель и всегда им останется, пока я жив.

— Он царевич, но ты кормчий боевого корабля, — сказала я, тщательно подбирая слова. — Самый доверенный из его кормчих. И ты его друг. Это меняет дело.

— Ты думаешь? По-моему, нет. Мы оба знаем, кто есть кто. — Он взглянул вдаль, на реку. — Надо бы поспать.

— Надо бы.

— Кос храпит, а Бай вертится и бормочет — не уснешь.

— Бывает.

Ночь дышала чем-то неведомым. Ксандр сказал что хотел, и больше говорить не собирался.

— Я намеревался лечь на «Дельфине», — произнес он. — Пойдешь? Ну, если на берегу спать непривычно…

— Да.

Мы ступили на знакомые доски палубы, прошли вниз в носовую каморку — крошечную, пустую и тихую. Я завернулась в мягкое одеяло Тии, оставленное здесь не иначе как в полуденный зной, когда шерстяные вещи кажутся ненужными. Ксандр лег позади меня. Я почти чувствовала спиной его тепло; мне хватило духу удержаться и не прильнуть к нему, но отстраниться было выше моих сил. Так я и лежала едва ли не вплотную к нему, совсем рядом.

Осторожное движение — словно он тронул ладонью мои волосы. Прикоснется ли он ко мне? И что тогда?

Но Ксандр замер. Я слышала, как его дыхание постепенно становится медленным и ровным — сонным, словно плеск волны у причала или едва слышное поскрипывание корабля.

По крайней мере на один вопрос я получила ответ. Я хотела, чтобы он коснулся меня, хотела приникнуть к нему ближе, дыхание в дыхание. Никому из мужчин я не нужна — никому из тех, кого я бы не отвергла. Что может быть немилосерднее, чем желать Ксандра, сына Маркая, превыше других…

Я лежала не смыкая глаз, еще долго прислушиваясь к его сну.


Мы только и делали, что ждали. Из дворца не приходило никаких вестей. Ней мерил шагами пристань, Иамарад считал дни по пальцам.

— Ней, ну посуди сам. От Тамиата до Аскалона идти четыре дня, при встречном ветре дольше. Если всю дорогу на веслах — неделя или вовсе дней десять. И четыре дня обратно до Тамиата, и еще четыре подняться по Нилу до Мемфиса. Это если они застанут Неоптолема в Аскалоне. Но он-то не собирался отплывать сразу! Он ждал, пока подтянутся еще корабли и пока сменится погода. Итого восемнадцать дней после нашего ухода из Тамиата — это в лучшем случае. То есть остается два дня. И неизвестно — может, нам еще неделю или две ничего не скажут…

Ней вздохнул:

— Я знаю.

— Остается ждать, — ответил Иамарад. — Только ждать.

Для меня это было невыносимо. На следующий же день я собралась и пошла одна в храм Тота. Он составлял часть главного храма — огромного скопления дворов и зданий, занимающего пространство размером с несколько городов.

Я бродила там среди открытых дворов в поисках нужного храма, пока не увидела статую Тота с головой ибиса. Приблизившись к двум стражникам, стоявшим у ворот с посохами в руках, я попыталась объяснить им, что мне нужен Хри. Но на мои жесты и имя «Хри» они только строго покачали головами.

С внутренней стороны двора к ним подошел молодой человек с бритой головой и что-то спросил — наверное, поинтересовался, зачем я пришла.

— Хри, Хри, — повторила я.

Он кивнул, снова произнес что-то непонятное и ушел. Через некоторое время он появился снова, ведя с собой человека в белой юбке и леопардовой шкуре через плечо, как у Хри. Тот обратился ко мне, имя Хри мелькнуло среди других слов.

Я снова попыталась жестами изобразить облик Хри. Они не могут его не знать — он стар и явно пользуется уважением.

Молодой человек обратился ко второму, я услышала слово «вилосат».

— Вилосат? — спросила я. Должно быть, это слово обозначает или язык Вилусы, или человека из Вилусы. Я похлопала себя по губам. — Вилосат?

Старший жрец что-то проговорил и вновь ушел. Через мгновение появился Хри.

— А, дева Нефтиды! — сказал он с улыбкой, прорезавшей его лицо мелкими морщинами. — Я рад, что ты меня отыскала.

— Прости, если причинила тебе беспокойство, Хри, — сказала я. — У меня плохо вышло объясниться, хоть я и называла твое имя.

Старец рассмеялся:

— Хри — это не имя, дитя. Это звание. На вашем языке его, кажется, можно передать как «он читает». Я из тех жрецов, что занимаются текстами — священными и обыденными, и всех нас зовут Хри. Мое же собственное имя значит «тот, кто идет в лучах Амона». — Он тронул мою руку: — Уйдем, здесь слишком яркое солнце. Беседа в тенистом дворике будет приятнее.

Дворик и вправду оказался уютным. Четыре финиковые пальмы окружали прямоугольный бассейн с плавающими в нем лилиями. С каждой стороны стояло по каменной скамье; по утрам на них падала тень от одной пальмы, после полудня — от другой, так что скамьи все время оставались в тени.

Хри сел возле меня и со вздохом выпрямил ноги.

— Так зачем же ты отыскала меня, дочь Вилусы?

— Я хочу выучить кемет, — вырвалось у меня. — И уметь читать.

Он взглянул на меня, и лицо его посерьезнело.

— Что заставляет тебя к этому стремиться?

— Знания приносят пользу. С ними я лучше смогу помочь своему царевичу. И еще… я просто хочу знать. Это ведь не запрещено?

— Нет, конечно, — ответил Хри. — Здесь, в Черной Земле, читать умеют многие женщины. И кто запретил бы морякам узнавать наш язык? — Он внимательно посмотрел на меня. — Так вот какой добычи ты ждешь от Египта…

— Мы не ищем добычи, о достопочтенный, ты это знаешь.

Хри улыбнулся:

— Любой, кто приходит в Египет, ищет сокровищ. Любой, кому открываются наши богатства, желает приобщиться к достоянию Черной Земли. Иные, как названный вами Неоптолем, мыслят отвоевать мечом долю золота и слоновой кости. Иные, как твой царевич, еще не ведают, что им потребно. А ты? Ты взыскуешь величайшего сокровища… Чего желаешь ты, дева Нефтиды?

Я встретила его взгляд, и сами собой родились слова — будто я говорила с той, что когда-то была пифией.

— Я хочу знать все на свете. Как движутся облака и почему острова тонут в море. Как сажать миндальные деревья и как растить детей здоровыми и сильными. Я хочу знать, как пристало властвовать правителям и отчего люди познают любовь. Хочу понимать движение небесных звезд и все слова, что когда-либо сотворены. И помнить все сказания мира.

— Ты хочешь быть как боги, — произнес Хри.

Я даже вздрогнула.

— Нет… Я ведь не…

— Да, — кивнул Хри. — Ты стремишься к знанию так же, как наше ба стремится к солнцу, сопровождая его за пределы западных гор в подземный мир. Ты ищешь то знание, что открывается во сне или в смерти — в том сне, который не ведает пробуждения. Ибо знание пребывает у трона Исиды, где она, сидя подле своего супруга Осириса, вершит судьбы мертвых.

— Я служительница Смерти, — сказала я. — Владычица Мертвых — моя госпожа.

— Значит, Исида, — проговорил Хри. — Не Нефтида. Ты знаешь о ней?

— Нет…

Хри чуть пошевелился.

— Тогда я тебе расскажу — о ты, стремящаяся вместить все сказания мира! И выучу тебя языку кемет. И чтению. Здесь храм Тота, повелителя мудрости. Никто, взыскующий знания подобно тебе, не уходит обделенным, ибо мы чтим любое учение — даже если оно является в обличье девы, которая служит чужеземной богине и одета в лоскутья черного льна.

Я взглянула на свой потрепанный хитон и почувствовала, что заливаюсь краской.

— Учитель Хри, — произнесла я, — поверь, я бы не посмела предстать перед тобой в лохмотьях, если бы не тяготы нашего пути. Не прими это за неуважение, просто ничего другого у меня нет.

Он удивленно поднял бровь:

— Разве царевна не прислала вам одежд? И всего, что необходимо?

— Она прислала съестных припасов — много хлебного зерна и бобов. Наверное, она ждет исхода дела: хочет убедиться, что мы не солгали.

— О лжи не может быть и речи, — сказал Хри. — Я знал Вилусу гордой и смелой. Если вы приходите в такой великой нужде, значит, вы гонимы великой опасностью. Я верю царевичу Энею.

Я почувствовала, как закипают в глазах слезы. Оказывается, я так боялась, что нам не поверят…

— Царевна осторожна, как подобает правителям, — продолжал Хри. — Когда из Аскалона придет известие, она уверится в истине и вознаградит ваши труды.

Я не стала говорить, что осторожность правителей не так уж ценится в других землях. Мой народ больше всего чтит смелость, даже превыше доблести и славы. Мы любим страстных, порывистых, дерзких — как царевич Александр, что увез ахейскую царицу назло могущественной родне ее мужа, — тот самый царевич, которому Ней приходится наполовину племянником. Нам легче прославиться в песнях, чем выжить. Пожалуй, так оно и случилось.

Египет не таков. Египет стар — и ценит обдуманность и осторожность. Но хватит ли этого, чтобы устоять против натиска алчных и буйных?

Я понимала теперь, почему Неоптолем задумал напасть на Египет. Огромные богатства, столь слабо защищенные, — чудовищный соблазн. Но кроме него есть и другое: зависть к тому непонятному, чего раньше не мог и вообразить. Обычные женщины здесь ходят в украшениях из золоченой бронзы и не прикрывают их накидкой; в обычных лавках продают зеркала, благовонные масла и даже драгоценную смолу мирры, которую та, что была пифией, берегла как сокровище. Улицы чисто выметены, на торжищах изобилие рыбы, зерна, плодов и любого добра, и даже у самых бедных есть хлеб.

Хри старше Анхиса на двадцать лет, но он крепок и бодр. Он говорит, что в Египте не диво прожить шесть десятков или даже шесть дюжин лет — а мы старимся в сорок, Анхису нет еще и пятидесяти. Кто не захочет себе сокровищ Египта — долгой жизни, изобильной еды и роскоши, доступной у нас лишь царям?

Я услышала Ее у своего плеча. «Легче разрушать, чем созидать, легче собирать урожай, чем сеять и взращивать. Труд многих поколении уничтожается мгновенным пожаром, что возводилось веками — гибнет в недолгой войне. Ребенок растет десять лун, пока не родится, и мужает долгих пятнадцать лет, но одного мига довольно, чтобы его убить. Сокровища Египта невозможно похитить — ведь захватчики не умеют их сохранять. Что проку присваивать урожай, если при этом убиваешь тех, кто возделывает поля? Тогда на следующий год не будет зерна. Что проку сжигать оливковые деревья? Станут ли они плодоносить для завоевателей?»

— Дитя… — Хри тронул меня за локоть. — Что с тобой?

— Как мне поднять мертвых, чтоб было кому вспахать невозделанные поля? — повторила я слова той, что была пифией. — Как мне восполнить утраченное? Столько потерь… И нас так мало…

Хри взял мою руку в свои.

— Я не знаю ответа, прекрасное дитя. Все пребывает в ладонях Исиды, не в моих. Но обещаю — ради тех, кто принимал меня в открытой каждому ветру Вилусе, ради Лисисиппы и Приама обещаю тебе: если в чертогах Тота есть знание, которое может тебе помочь, оно будет твоим.

Я взглянула на него: в ясных старческих глазах стояли слезы.

— Благодарю тебя, — ответила я. — Благодарю от всего сердца.


Так началось мое ученичество — второе за всю жизнь. Каждое утро я приходила в храм Тота на рассвете и занималась с Хри до тех пор, пока солнце не окажется прямо над головой. Хри учил меня произносить слова на кемет, показывая, как держать губы, чтобы получился нужный звук. А потом рисовал знаки для каждого слова и говорил, как они звучат — чтобы я запомнила сразу слово и знак: бык и бык, вода и вода, жизнь и жизнь…

И еще я слушала сказания. Хри поведал мне об Осирисе и Сете — как Сет предал и убил брата, как разбросал части его тела в болотах дельты, как Исида собирала тело Осириса при свете луны, ища его в топких темных водах.

Хри взял меня с собой в ту часть храма, куда не запрещено входить посторонним, и я смотрела, как жрецы одевают статую Исиды свежей льняной тканью и умащают маслом. И вместе с другими преклоняла колени во время пения гимнов, и подходила коснуться лбом края ее одежд.

Позже, сидя рядом с Хри под финиковой пальмой, я потерла лоб, на котором осталось благовонное масло.

— Что это за аромат? — спросила я, глубоко вдыхая запах с ладоней. — Удивительный, никогда такого не встречала. Словно пахнут сразу все цветы мира.

Хри улыбнулся:…..

— Это розы. Они растут в землях Двух Рек, где раньше была страна Митанни и владения хеттов. Розовым маслом там умащают царей. Мы же умащаем им богов.


После полудня я возвращалась в наши казармы. Еды там хватало, но заняться было нечем. Ней мерил шагами двор и вел с кормчими все те же разговоры. Иамарад часто выбирался в город, по обыкновению устраивая какие-то сделки. Ксандр никуда не выходил; я не удивлялась. По ночам я все так же спала возле него на «Дельфине» — невинная, как дитя у материнской груди, и целомудренная, как сестра рядом с братом. Но даже и так мне нравилось слушать его дыхание или тихо разговаривать, когда сон приходил не сразу. Если мне и хотелось иного, я не давала себе воли.


На четырнадцатый день после приема во дворце за Неем прислали: царевна Басетамон желала его видеть без промедления. Как и в прошлый раз, пошли Ней, я и Ксандр с Иамарадом. Переводить будет Хри.

Сидя в носилках, я чувствовала, как мышцы на ноге у Нея подергиваются от напряжения. Мрачная усмешка скользнула по губам, он взглянул в мою сторону.

— Если все пойдет плохо, держись у нас с Ксандром за спиной. Попытаемся пробиться.

— Ты безумец, — проговорила я, вспомнив ряды копьеносцев и лучников.

Он улыбнулся в ответ:

— Да. — И, наклонившись, поцеловал меня.

Губы, теплые и мягкие, пахнущие оливковым маслом и хлебом, приникли к моим на одно долгое, бесконечное мгновение.

Я потрясенно взглянула на него. Я не думала, я не осмеливалась и вообразить… Нет, если только давно, месяцы назад, — но скорбь по погибшей жене заполняла его безраздельно, я тогда же выбросила все из головы. Наверное, надо что-то сказать, протянуть руку… Но я словно оцепенела.

Его улыбка угасла.

— Не знаю, что на меня нашло, — выговорил он.

— Я тоже. — Прозвучало резко и сварливо: я ведь старалась говорить тверже, чтобы не выдать головокружения…

— Безумец, ты так и сказала. — Взгляд голубых глаз метнулся ко мне и тут же скользнул прочь.

— Да. — Тепло, столько тепла! Мягкая золотая щетина на подбородке… Занавеси закрыты, мы словно одни в целом свете.

— Нужно было думать, что делаю, — сказал он. — Больше не стану.

— Да, наверное. — Я надеялась, что он не расслышит огорчения в голосе.

Носилки дрогнули и остановились. Мы прибыли к дворцу.

— Удачи? — произнес Ней.

— Тебе не требуется удача, — ответила я. — Боги знают, что ты говорил правду.

— Для правды нужна удача вдвойне. — Он бесстыже ухмыльнулся и, раздвинув занавеси, вышел наружу.


В этот раз нас провели в зал немедленно, других посетителей не было. Хри серьезно кивнул мне и пошел впереди.

Преклонив колено, слева от царевны стоял молодой человек, примерно ровесник Ксандра, в короткой белой юбке и полосатой головной накидке, какие носят воины. Руку выше локтя охватывала широкая полоса красноватого золота.

Царевна заговорила, Хри начал переводить:

— Услышьте слова Эфи, кормчего корабля-разведчика «Величие». Фараон поручал ему удостовериться в правдивости сведений, сообщенных нам находящимися здесь дарданами.

По частям мы выслушали весь рассказ. Наместник Тамиата, чтобы убедиться в правоте наших слов, отправил в Аскалон три разведывательных корабля под командованием своего сына. За девять дней, идя в непогоду, они добрались до Аскалона, но ничего подозрительного не обнаружили. Тогда сын наместника сказал, что случись ему вести пиратский флот — он бы не стал выходить в такой шторм, а дожидался бы в Библе перемены погоды. Когда небо стало проясняться, он велел идти вдоль берега к Библу. Через два дня они обнаружили в море сотню боевых кораблей, часть которых еще только выходила из Библа; все они направлялись к югу. Египтян заметили, десять крупных судов отделились от флота народов моря и двинулись им наперерез.

Тогда сын наместника, убедившись в истинности нашего рассказа, велел своим кормчим уходить под ветер и со всей поспешностью двигаться к Аскалону или в Египет. Кормчий, стоящий теперь перед нами, командовал кораблем, который шел позади всех. Он тут же развернул судно и пустился к югу; он видел, что остальные два корабля не спаслись: один, забросанный стрелами, был сожжен до уровня воды, второй — на котором шел сын наместника — протаранен и захвачен.

— Мы гребли изо всех сил, — сказал он. — Попутный ветер дул в сторону Тамиата, вдоль берега пришлось бы идти медленнее. Поэтому мы, не сворачивая к Аскалону, вышли в открытое море и направились к Египту, оставив наших друзей на верную гибель. — Он говорил на кемет, но даже в незнакомых словах я уловила горестный тон, голос его прозвучал сдавленно. — Мы принесли весть фараону, как нам было приказано. На нас движутся народы моря — люди с островов, не меньше чем на двухстах кораблях.

Царевна, обратившись к писцу, заговорила. Я немного понимала ее слова; Хри перелагал сказанное на язык Вилусы.

— Запиши послание к сыну Ра, моему брату Рамсесу, льву Египта. Народы моря составили заговор в своих землях: акайваша и машауаша, пелесет и чекер, шекелеш и шарданы моря. Они подняли против нас оружие и идут на Египет подобно чуме. Я снаряжу и вышлю в Тамиат все корабли, что в моих руках, и отправлюсь с ними. Мы будем ожидать прибытия фараона.

Затем она обернулась к нам и устремила взгляд на Нея.

— Дарданский царевич, ты оказал нам великую услугу и достоин благодарности Черной Земли. Ты сказал, что идущие на нас войной — твои недруги, из-за которых ты лишился отчизны и всего достояния, кроме кораблей. Если мы поможем тебе обновить и оснастить суда, согласишься ли ты служить нам и вступить в нашу битву с народами моря? Мы щедро вознаградим тебя и дадим приют твоим людям. Воинам сильным и отважным, как ты, легко стяжать славу на службе у фараона, и поверь, мой брат умеет ценить верность и доблесть.

Ней не задумался ни на миг. Хотя он говорил через посредство Хри, он не отрывал глаз от царевны.

— Великая повелительница, мы ничего не желаем сильнее, чем вступить в битву с ахейцами и Неоптолемом, ибо пролитая кровь наших родичей — горькое бремя. Мы пойдем в бой с великой радостью, убивая врагов на благо фараона и ради собственной чести.

Царевна поднялась с места, золотые бусины на концах мелких косичек прозвенели мелодичным звоном. Она подняла в руках широкий золотой браслет, в четыре пальца высотой, с выгравированными на нем сценами львиной охоты. Шагнув вперед, она взяла Нея за левую руку и надела ему браслет выше локтя.

— Тогда прими это как знак твоих полномочий.

— Я оправдаю твое доверие, — сказал Ней и улыбнулся, глядя ей в глаза. — Мы отплывем в Тамиат, как только будем готовы.


Они отбыли через два дня. Время прошло в суматохе, все сновали взад-вперед. Египетские рабы приносили запасы продуктов, пресной воды и пива — большей частью для кораблей, но многое предназначалось и нам, остающимся на берегу. Женщины и дети, а также немногие старики, как Анхис, останутся в Мемфисе, в казармах полка Овна. В битве обойдутся без нас; боевые корабли, как и положено, на этот раз несут на себе только воинов.

На второй день прибыли восемь десятков стрелков — поджарые чернокожие выходцы из южного Египта: блестящие на солнце бритые головы, сильные мускулистые руки, деревянные луки с роговыми вставками. По команде начальников они двигались как один человек, на равном расстоянии друг от друга. Раньше я никогда такого не видела.

Иамарад взглянул на них и улыбнулся.

— Нубийские лучники, — сказал он. — Лучшие войска в мире. Они родом из пустыни, где юноша считается мужчиной только после того, как собьет на лету стервятника. Они идут с нами — обстреливать врага с палуб, пока мы будем на веслах.

— Они всегда так? — спросила я, глядя, как они разом составили на землю каждый свой лук, оперев его о колчан со стрелами, прислоненный слева. — Делают все одновременно?

— Они солдаты, — ответил Иамарад, — их обучают этому с детства. Каждое утро они упражняются на стрельбищах в горах за Мемфисом, я на днях ходил посмотреть. Мишень размером с человека они осыпают стрелами раньше, чем ты вдохнешь. Я предложил Нею — пусть попросит царевну, чтобы отпустила их с нашими кораблями. Они рвутся в бой, но не вплавь же им добираться до Тамиата.

Эти дни я временами задумывалась — так уж ли все наши довольны тем, что Ней заставляет их служить наемниками Египту. Я спросила об этом Иамарада, но тот поспешил меня разуверить:

— Госпожа, ты не знаешь воинов! В Библе Ней только и делал, что удерживал нас от попыток свести счеты с ахейцами, и Ксандра больше всех. Не думаешь же ты, что мы забыли о наших женах и семьях? Обо всем, что потеряно? Да здесь нет ни одного, кто не обрадовался наконец случаю хоть как-то поквитаться с ахейцами!

— Но ведь как-то поквитаться вам удалось и в Пилосе.

— Да, — кивнул Иамарад. — Но этого мало. Уж кто-кто, а Ней знает нрав своих людей. Сопровождать караваны и получать плату товаром — ну да, хорошо. Но посчитаться с врагом — с этим ничто не сравнимо. Нам лучше десять раз пойти в наемники к Египту, чем сидеть и делать вид, что мы не мы. А вот когда посчитаемся — тогда и посмотрим, что дальше.

— Наверное, многие остались бы на службе у фараона.

— Запросто, — подтвердил Иамарад. — Не самый плохой выход. Уж получше, чем Миллаванда. И платят больше, и награды дают щедро — нубийцы рассказывали. Достойная служба и справедливый правитель. Рамсес молод, но уже снискал добрую славу. Нам могло грозить что-нибудь много хлеще, чем хорошая служба у хорошего царя.

— У нас есть царь, — сказала я. — Наш царь — Ней.

Иамарад пожал плечами:

— Ней говорит, что он не царь. Да и над чем ему царствовать?

И вправду — над чем? Пока у нас нет города — нет и царства, мы просто горстка бродяг, скитающихся на кораблях в поисках пристанища. И если мы его нашли, то на что мне жаловаться?

Наверное, только на то, что я осталась не у дел.

Я смотрела, как они отплывали на закате следующего дня. «Семь сестер» шел первым. Ней стоял у кормила, кожаный шнур перехватывал откинутые назад волосы. Он поднял руку, приветствуя народ, и золотой браслет царевны Басетамон на плече полыхнул в лучах закатного солнца. В ответ раздался многоголосый крик, у меня перехватило горло. Сияющая красота, которой нет меры, несказанное величие, которому нет цены… Все, что ни есть, — все принадлежит лишь ему, без остатка, ныне и до конца дней.

«Дельфин» шел позади всех. Я стояла рядом с Тией. Кос проходил вдоль судна, ведя гребной распев; Бай поднял голову и помахал бы рукой, не будь он занят веслом. Ксандр, с вольно лежащими по плечам волосами, вел корабль, далеко устремленный взгляд не отрывался от реки.

«Великая Владычица, — сказала я про себя, — если он ищет путей к тебе, не в моей власти его удержать. На этот раз я бессильна. Вверяю его твоей заботе.

Великая Владычица, защити их — тех, кому отдана моя любовь».

На суше и в море

Через три дня из дворца прибыли носильщики, тащившие на себе всякое добро — часть платы за наши жизни и корабли. Медные котлы для жарения рыбы, тяжелые глиняные горшки для тушеностей и похлебки, мешок соли, прочие продукты и десять рулонов льна. Лен по большей части белый и легкий, но был и зеленый с рисунком рыб, и коричневый с оттиснутыми на нем лотосами. Самый маленький сверток, черный, явно предназначался для меня.

Во дворе, выходящем к пустой пристани, женщины делили продукты и ткань. Всего в казармах оставались семьдесят женщин и четыре десятка детей и еще пять мужчин, не ушедших в битву из-за возраста или болезни.

Вдруг я увидела бегущего по берегу сына Лиды, кричащего во весь голос:

— Смотрите! Смотрите!

Я выбежала к причалу.

С юга вниз по реке двигался целый флот. Египетские корабли, зеленые с красным, заполонили всю реку, длинные весла взлетали идеально точными взмахами. В самой середине величаво двигался синий с золотом корабль под белыми парусами — самый большой из всех, что мне доводилось видеть, в шестьдесят весел. Нубийские лучники стояли на палубах неподвижно, словно вырезанные из дерева. Над водой разносились рокот барабанов и высокий мелодичный напев флейт. К реке сбегались люди.

Когда корабль поравнялся с городом, берега огласились приветственными криками.

— Кто это? — подпрыгивал рядом со мной сын Лиды. — Он бог?

Я положила руку на мальчишечье плечо:

— Почти. Это фараон.

На дворцовой пристани спешно собиралась процессия, сановники спорили друг с другом за лучшие места. Когда корабль фараона подошел к причалу, я успела различить фигуру царевны Басетамон, пока ее не закрыло толпой.

Рамсеса трудно было бы с кем-то спутать. С корабля на пристань перебросили яркий деревянный помост, по которому нубийцы четким строем сошли вниз и остановились, чуть расступившись в стороны. В солнечных лучах блеснул золотой змей на лбу фараона — урей, знак царской власти. Обод с уреем лежал поверх сине-золотой головной повязки, а не поверх двойной короны, как обычно у египетских царей: нынешний фараон — царь-воин, подобно второму Рамсесу или легендарному Тутмосу.

При виде царя толпа разразилась ликующими криками.

Царевна Басетамон выступила вперед и склонилась в глубоком поклоне. Царь поднял ее за руку и вдвоем, окруженные лучниками, они вошли во дворец в сопровождении сонма людей, прибывших на корабле вместе с фараоном.

Возле меня кто-то коротко выдохнул. Я оглянулась: рядом стоял Анхис.

— Эней должен был стать таким же царем, как этот, — сказал он тихо.

— Он не хочет быть царем, — ответила я.

Анхис посмотрел на меня долгим взглядом:

— Он рожден для того, чтобы царствовать. Независимо от того, хочет он или нет. Боги назначили ему царствование, а нам — царя. Ты, сивилла, единственная из всех не можешь этого не видеть.

Я взглянула в сторону, на реку и город.

— Я вижу, — проговорила я.

— Ты меня недолюбливаешь, я знаю. Но запомни, что я скажу. Все, что я делал, я делал для того, чтобы воспитать его царем. Без него народ не выживет. И прежде чем я пересеку Реку, я хотел бы знать, что все было не напрасно.

От солнца по воде пробегали огненные дорожки, отсверкивая на волнах алыми сполохами, словно летящие искры, — как если бы кто-то высекал искры из воды, одновременно холодной и пламенной.

— Он станет царем, — сказала я. — Основателем могущественной династии. Еще не рожденный сын будет править великим городом и даст начало череде владык, которым покорятся племена и народы. Прежде пройдет еще много лет, но так будет.

— Это случится не в Египте?

— Нет, — ответила я. От мелькания сполохов глаза слезились, я чувствовала спиной Ее холодную руку. Искры взлетали вверх, души восходили со дна глубокого колодца, поднимаясь во тьме золотым лучом. — Это будет в другой земле, далеко отсюда. Эней даст богам Вилусы новую родину и там получит их благословение. Он взрастит молодые оливы и вспашет поля, сейчас лежащие невозделанными.

Я пошатнулась и едва не упала. Не зря сивиллы произносят прорицания сидя.

Анхис подхватил меня под руку, на его лице впервые проступило уважение.

— Сядь, — произнес он хрипло. — Сядь вот сюда, на ограду.

Я села, он принес мне чашу воды. Я взглянула на нее. Все так просто — обожженная глина с обычной речной водой, на дне чуть кружится легкий осадок. Поверхность вспыхнула светом от солнечного луча.

— Ты не увидишь тех мест, — проговорила я. — Тебе судьба умереть в море.

— Мне не обязательно там быть, — ответил он спокойно. — Я видел все в твоих глазах.

На мгновение он вдруг предстал передо мной таким, каким, должно быть, знала его Лисисиппа — муж, достойный стать возлюбленным Владычицы Моря. Ней унаследовал царственный облик не только от матери…

— Спасибо, — сказала я.

Он пожал плечами. Голубые глаза взглянули куда-то поверх меня, на миг он сделался похож на Нея.

— Я слишком стар, чтобы меня испугало пророчество погибнуть в море. Такое случается. Я больше страшусь за сына и внука. Ты сказала, что городу положит начало еще не рожденный сын…

Я прислушалась к Ее голосу, уже едва слышному.

— Вряд ли что-то произойдет с Вилом, — ответила я осторожно. — Мне этого не видно. Знаю только, что будет брат. Но остальное мне неведомо.

— Все в руках богов, — искренне произнес Анхис и отплеснул воды через край чаши, совершая возлияние.


На следующий день фараон с флотом отправился на север, царевна Басетамон сопровождала брата. С ними отплыли все воины Мемфиса. Если они не остановят врага и Неоптолем с войском прорвется вверх по реке — он не встретит сопротивления. Владыки земель, номархи, отправились вслед фараону. Их колесницы и вооруженные копьями воины, торопливо двигаясь на север, останавливались на ночь в Мемфисе и наутро спешили дальше: южные властители следовали за своим царем из дальних владений, чтобы запоздало присоединиться к битве, которая уже наверняка разразилась в Аскалоне или на море. Они шли мимо Нас десять дней, войско за войском, пока наконец поток не иссяк: все, кто был способен откликнуться на призыв фараона, уже проследовали на север.

И потянулось ожидание.

Стояла весна, погода уже позволяла выходить в море. Дни по-летнему удлинялись, жара усиливалась.

В землях Ахен и Вилусы уже прошел праздник Сошествия, и Владычица пребывала в мире теней со своим Владыкой. Там зреют оливы, готово к жатве зерно…

Здесь же, в Египте, урожай уже собрали. Самое жаркое время, пустые поля выгорают под палящим солнцем. Река становится ниже и замедляет течение, белокаменный город притих. Все, от чего зависит его судьба, происходит сейчас где-то далеко, в огромном зеленом море, которое я так хорошо знаю. А я остаюсь здесь, в Мемфисе.

Хри заметил, что на занятиях я стала рассеянна. Однажды утром он вдруг отложил дощечку с надписью.

— Пойдем в сад, попьем дынной воды, — предложил он.

Я с благодарностью последовала за ним. Мы сидели под деревьями, потягивая воду с плавающими в ней кусочками сладкой дыни. Вода здесь хранилась в емкостях, вкопанных глубоко в землю под храмом, и оставалась прохладной даже летом.

За стеной, на улице, послышался шум — я вскочила.

— Не обращай внимания, — произнес Хри, взяв меня за руку.

Я прислушалась. И вправду ничего особенного: привратники впускают во двор кухонного раба, нагруженного горшками и кувшинами.

— Все ждешь и ждешь, — сказала я. — Не в силах ничего сделать.

— Обычно так и бывает, — ответил Хри. — Может, поведаешь мне какое-нибудь сказание?

— Поведать тебе? Но ты ведь не ученик мне, а учитель…

Хри отпил немного дынной воды.

— Ты путешествовала по морю и видела острова, которых я не знаю. Тебе ведомы сказания, которых я не слышал. Расскажи мне что-нибудь, как тебе рассказывал я. Ведь так и приобретаются знания.

Я на мгновение задумалась. Тишина и застывшее ожидание напомнили мне взгляд Нея, когда на безлюдном острове он рассказывал мне об огромной зеленой волне, поднимающейся из глубин.

— Тогда я расскажу тебе об острове Мертвых…

Хри слушал до конца, не задавая вопросов. Он подался вперед, глаза его блестели.

— Когда это случилось? — спросил он.

— Ней сказал, что остров погиб в дни его прадеда. Он горел много дней, море было усыпано человеческими костями и остатками деревьев.

Улыбка Хри как-то плохо вязалась с вестью о гибели острова.

— Ты поведала мне чудесное сказание, о дева Исиды, — сказал он. — Как обломки разбитого кувшина можно составить вместе, так составляется и повесть наших жизней. Ты дала мне обломок, который в точности подходит к имеющемуся.

— Я не понимаю тебя…

— Пойдем, — ответил Хри взволнованно и повел меня внутрь храма.

Мы прошли по коридору, свернули в другой и дошли до обширных архивов, где всю поверхность стен от пола до потолка занимали сложенные на полках свитки, обернутые в лен. Хри переходил от полки к полке, то склоняясь, то протягивая руку наверх, и одну за другой изучал печати, прикрепленные к каждому свитку.

— Подожди немного, дитя. Сейчас найду.

Наконец он отыскал нужную печать и, присев на табурет, расправил свиток на коленях. Я заглянула в текст через его плечо, но многих слов я еще не понимала.

— Это случилось в царствование Рамсеса Великого, второго фараона Рамсеса, в двадцать второй год его правления, — сказал Хри и начал читать: — «И тогда на севере, ясно видимый от Гизы, явился столп дыма. Воды Тростникового моря отхлынули так, что рыбы лежали на земле и морское дно обнажилось полностью. Это было великое чудо, на которое приходили посмотреть многие. Фараон поручил своим людям дознаться до причин, и их колесницы прошли по дну моря как по земле. И тогда море хлынуло обратно, поднявшись зеленой волной, высокой, как крыши могущественного города. И сгинули все, кто отважился ступить на морское дно. Море вернулось в свои берега, но на севере еще много дней полыхал пожар, видимый как дымный столп днем и огненный столп ночью».

— То же самое сказание! — воскликнула я.

— Верно, — подтвердил Хри. — И теперь я думаю, что тот столп огня и дыма исходил от острова, о котором ты рассказала. Правда, до него далеко, но когда дым от целого острова, погибающего в пламени, устремляется в глубины неба — это будет видно даже на расстоянии.

Я взглянула вверх, словно надеясь увидеть небо сквозь потолок зала.

— Небо — какой оно высоты? — спросила я.

— А какой глубины море? — отозвался Хри. — Я бывал в странах, где часты дожди. Я думаю, небо очень глубокое, потому что огромные облака плавают по нему, словно корабли по морю. И, подобно рыбам, они проплывают выше или ниже, быстрее или медленнее. То стремительные, то почти неподвижные. А порой облака проходят одно под другим.

— Небо — это море наверху, — догадалась я.

— Не просто наверху. Небо — это опрокинутое море. Оно устроено по тем же законам, но углубляется вверх, а не вниз. Уходя вверх, ты уходишь вглубь, пока не достигнешь той глубины, где плавают солнце и луна. А за ними, много дальше, рассыпаны звезды, как ракушки на морском дне.

— …И что за черное пространство их окружает — неужели еще один океан? — прошептала я. Что-то стучалось в мою память, словно давний, почти забытый сон.

— Что? — спросил Хри.

— Так сказал мне один человек в Библе, — объяснила я, краснея. Что он подумает, если я скажу, что беседовала с кем-то из богов…

— Ученый муж?

— Воин, — ответила я осторожно. — Воин по имени Мик-эль, он когда-то жил в Черной Земле.

— Вот оно что! — с удовлетворением кивнул Хри. — Тогда, конечно, он кое-чему научился.

— Да, — ответила я. — В пытливости ему не откажешь. — Я вспомнила медленные протоки дельты, и лежащих по берегам крокодилов, и молодого воина в истертом кожаном одеянии, с бронзовым оружием, со сложенными за спиной запыленными крыльями… — На то, чтобы узнавать новое, у него есть целая вечность.

Хри взглянул на меня и улыбнулся:

— Ты желаешь того же, дочь Вилусы. Но только боги располагают всей вечностью.

— Я знаю, — ответила я. Одна жизнь вмещает так мало по сравнению с целым миром.


Прошло пятьдесят шесть дней с тех пор, как Ней с мужчинами ушли на битву. Я чем-то занималась, когда ко мне подбежала Тия с перекинутой через плечо перевязью, поддерживающей ребенка у груди.

— Смотри, — указала она.

На реке белел парус — корабль-разведчик шел против течения на веслах и под развернутым парусом, стремясь вверх по реке. Когда он приблизился, Тия в ужасе поднесла пальцы к губам — нос корабля пятнали черные отметины и следы дыма, на ограждении виднелся след от горящей стрелы, успевшей прожечь борт до того, как ее загасили.

— Египетское судно, — произнесла я. — Вестник.

— Но что там… — запнулась Тия. — Бай…

— Оно идет к дворцовой пристани, — сказала я. Судно разворачивалось, правые весла взметнулись единым взмахом.

При восьми весельных отверстиях теперь по каждому борту виднелось лишь шесть весел. Значит, погибли и гребцы.

— Пойду посмотрю, — бросила я и пустилась бежать к дворцу со всей прытью, которую позволяла искалеченная нога. Сейчас там, наверное, соберется полгорода.

Я бежала, дыхание замирало где-то в горле. Я попыталась протолкаться сквозь собравшуюся у берега толпу, но оказалась притиснута к горшечной лавке, деться было некуда.

Я взобралась на самый высокий кувшин и схватилась за шест, на котором держался навес лавки. За людскими головами я увидела, как молодой воин спрыгнул с корабля на пристань и начал говорить, но не расслышала ни слова.

Толпа взревела; крик, начинаясь от передних рядов, откатывался назад, словно гигантская волна. Я вцепилась в плечо мужчины, стоящего передо мной.

— Что там? — крикнула я на кемет. — Какие вести?

Он обернулся:

— Победа! Величайшая победа! Благодарение Исиде и Гору, ее божественному сыну! Великая победа!

— Правда?

— Правда! — Он стиснул мне голову обеими руками и влажно чмокнул меня в нос. — Великая победа!

Я протолкалась ближе. Молодой кормчий уже сошел с пристани — должно быть, отправился с донесением во дворец. На его месте появился писец; развернув кусок папируса, он раз за разом зачитывал с него один и тот же текст. Воззвание было простым и коротким, я поняла почти все:

«Услышьте слова Рамсеса, фараона Египта. Мы встретили неприятеля на суше и в море, и он отступил с кровью и слезами. Сыны Черной Земли одержали победу, хотя враг был многочислен, как небесные звезды. Мы взяли множество рабов и большую добычу и убили бесчисленно вражеских воинов».

— На суше и в море, — прошептала я. Значит, была морская битва. Значит, наши корабли попали в самую гущу. Но о них послание фараона молчало.

Первая радость сменилась в толпе перешептываниями. Мы победили, но ничего не известно об отдельных полках и людях. По-прежнему только и остается ждать одного-единственного известия, для каждого своего…


Наши корабли вернулись через семь дней. Утро я по обыкновению провела в храме Тота и до полудня ничего не знала. Подходя к казармам полка Овна, я услышала шум голосов, за плоской крышей виднелась верхушка мачты. Я снова пустилась бежать, не замечая жары и палящего солнца.

У пристани — только пять кораблей. Пять из восьми, отправившихся в битву. Кто не вернулся?

Я рванулась ближе.

«Семь сестер» стоит у причала с изуродованной, местами почерневшей палубой. Чуть дальше «Жемчужина» и Аминтеров «Охотник».

Во дворе толпятся сразу все — и вернувшиеся мужчины, и женщины с детьми. Крики, объятия, слезы…

«Крылатая ночь» и «Дельфин» причалены чуть поодаль. Сердце, кажется, подскочило куда-то к горлу. Их корабли здесь, а они сами?

Я начала пробираться сквозь толпу, когда Кос обхватил меня и оторвал от земли в крепком объятии.

— Спасибо, что заботилась о Тии и малышке!

— Где Ксандр? — услышала я свой срывающийся голос.

Кос отпустил меня и взглянул в лицо — словно вдруг понял нечто, о чем раньше не задумывался. Он улыбнулся:

— Не бойся за него. Вон стоит, рядом с Неем, видишь? Не получил ни царапины, а ведь «Дельфин» взял два ахейских корабля…

Где-то взметнулся горестный вой: кому-то из женщин повезло меньше. Лида суетилась поблизости, помогая переправлять раненых с палубы «Жемчужины»: девять или десять из них не могли идти, и их укладывали на куски полотна, натянутые между двумя шестами. Лида сновала между ними, поторапливая тех, кто нес, и указывая дорогу.

Ней стоял рядом. Когда мимо него проносили совсем молодого мальчишку, он, склонившись, обхватил его руку старинным рукопожатием, запястье к запястью, словно тот приходился Нею другом или родичем. Я узнала Кассандра, старшего сына Аминтера. Увидев на его ноге широкую повязку, почерневшую от запекшейся крови, Лида едва не оттолкнула Нея и захлопотала вокруг раненого.

Ксандр, стоявший рядом, поднял голову и посмотрел на меня поверх толпы, словно я его позвала. Он улыбнулся.

— Сивилла, — произнес чей-то голос у меня за плечом, — ты нам нужна. Умер один из раненых, Арм с «Крылатой ночи», ты подойдешь?

— Да, конечно. — Меня провели в комнату, где Лида укладывала раненых, и я занялась своими обязанностями.


Погребальный костер для Арма устроили в тот же вечер. Остальных погибших предали огню еще в низовьях Нила, сразу после битвы. От такого обычая египтяне пришли в ужас, но не стали препятствовать, поскольку так сжигались лишь тела тех, кто принадлежал нашему народу.

Не вернулись многие. Над погребальным костром Ней произнес их имена вместе с именем Арма. Столько погибших… Три корабля, с которых почти никто не спасся; многих из людей я едва знала.

Стоя у костра, Ней рассказывал нам о битве, и голос его звучал не хуже голоса любого сказителя.

— Прибыв в Тамиат, фараон отправил нас к Аскалону с двадцатью египетскими судами. Всего он собрал больше сотни кораблей, но у врага было около двухсот. Когда мы пришли, Аскалон уже лежал разоренным. — Он посмотрел в лица людей, прорисованные отсветами костра. Подробностей не требовалось: здесь слишком хорошо знали, как выглядит разоренный город… — Мы повернули обратно к Египту: вражеский флот шел где-то между нами и кораблями фараона, отплывшими из Тамиата. Мы шли день и ночь и нагнали неприятеля на рассвете второго дня.

Каким надо быть искусным мореходом, подумала я, чтобы найти затерянные в огромных пространствах вражеские корабли. И какой иметь тонкий расчет, чтобы привести за собой египетские суда, будто ими командуешь ты, а не египтяне…

— Враг только что начал бой, в суда фараона летели огненные стрелы. Ветер дул в спину Неоптолему. — Ней улыбнулся. — Но сзади к нему подошли наши корабли.

Лица в отблесках костра чуть дрогнули, кто-то пошевелился. Бай обнимал за плечи Тию, державшую у груди ребенка. Может, у этих двоих отношения наконец пойдут на лад. Тия, прижав к себе затихшую Кианну, прислонилась к прорезанному шрамом плечу Бая.

Голос Нея раздавался ясно и звучно, на лице сияли отсветы пламени.

— Мы налетели на них, как волк на овечье стадо. Двадцать восемь кораблей настигли их прежде, чем враг успел опомниться. В той первой схватке, когда они развернулись нам навстречу, погиб «Стриж» — его протаранил мощный лидийский двадцативесельник. Многие со «Стрижа» добрались вплавь до «Крылатой ночи» и «Облака», шедших рядом. Но были и те, кого не удалось спасти. Вот их имена. — И он назвал всех, на мгновение замолкая после каждого имени. И каждый раз со всех сторон шелестел тихий стон — погибший приходился кому-то другом, кому-то братом… — «Дельфин» подошел к двадцативесельнику борт о борт, наши с нубийскими лучниками кинулись на захват. Погиб Каросан, ранило Кассандра.

Каросан… Молчаливый бородатый здоровяк со сломанным носом, сидевший в последнем ряду у кормы. И Кассандр — мальчишка, что в ночь отплытия из Библа передавал приказы гребцам. Поверх огня я взглянула в лицо Ксандра, спокойное и отрешенное, словно покрытое глубокими водами. И тут же как наяву я вдруг увидела его у кормила, с развевающимися по ветру черными волосами: окажись кто-то из врагов у задней палубы — и он прыгнет с мечом в гущу схватки, гибкий, стремительный, несущий смерть…

— Двадцативесельник затонул, — продолжал Ней. — И потащил бы за собой «Дельфина», но тот успел дать задний ход и спастись.

Кос. Я словно бы слышала, как он отсчитывает ритм вслед командам Ксандра, вновь вернувшегося к кормилу. «Левый борт на два. Правый борт. Грести назад!» Им удалось высвободиться и вопреки всякой надежде отойти от судна, уже увлекающего их за собой в зеленые глубины моря.

На миг я перестала слышать, что рассказывал Ней. «Очи Владычицы» и «Семь сестер» ворвались в ураган огненных стрел, направляясь к Неоптолемову «Колесничему солнца». На «Очах Владычицы» уже пылал парус, занялись огнем палубы — и горящий корабль на всем ходу врезался в судно Неоптолема, протаранив ему бок.

— На той палубе погиб Иамарад, — тихо сказал Ней. — Он схватился с тремя ахейцами, двоих из них он увел с собой в Царство Мертвых. Смелый кормчий, знающий друг и надежный советчик… Нам всем будет его не хватать. Мне тоже. — Голос его пресекся, словно к горлу подкатил комок. Он помолчал. — Но Неоптолем остался жив, — продолжил он чуть погодя. — Его подобрало проходившее рядом ахейское судно. У «Очей Владычицы» сгорела надводная часть, корабль пошел ко дну. Добраться до «Семи сестер» удалось только двоим, остальные погибли. — И он перечислил всю команду Иамарада, кроме двоих спасшихся. Двадцать восемь имен.

Нубийские лучники действовали слаженно и смело. С «Облака» и «Жемчужины» они осыпали стрелами шарданские корабли, пока одно из судов не прорвалось к «Облаку». На палубе разразился жаркий бой; нубийцы опасались стрелять, чтобы не задеть своих. Десятеро из команды «Облака» и двенадцать лучников пали в этой схватке, пока шарданов не сбросили в море. «Облако», с покореженными веслами и сломанным кормилом, ушло под воду, оставшихся людей подобрала «Жемчужина».

Всего погибло больше восьмидесяти вражеских кораблей, египтяне потеряли почти сорок.

— Все берега Срединного моря оглашены сейчас стонами, — проговорил Ней. — Женщины оплакивают мужей, дети — отцов…

Во всех землях мира есть погибшие. Но мужчинам нашего народа суждено было уцелеть, мы вернулись из битвы!

Он поднял глиняную чашу вина, выпил до дна — и разбил о камни под ногами. Взметнулся многоголосый крик; Бай вскрыл большую амфору, Тия и Полира принялись разливать вино в чаши.

Ней встал, глядя на пылающий костер.

— Хвала и честь погибшим! — крикнул он.

— Хвала и честь! — раздались ответные крики и затем: — Эла, сын Афродиты! Эней! Эней!..

— Эла, сын Киферы! — Лицо Ксандра горело воодушевлением.

Кто-то из гребцов начал выстукивать барабанный ритм, тут же потянулся хоровод, закручиваясь тонкой линией вокруг костра. Арм удостоился поистине царского погребения…

Я отступила назад, в тень и прохладу, подальше от вихрей танца и от огненного жара.

Подняв через мгновение глаза, я увидела, что сзади стоит Ней. Отблески пламени горели золотом в волосах, отражались от золотого браслета на плече.

— С возвращением, царевич Эней, — произнесла я.

— Сивилла, — кивнул он.

Я опустилась на каменную ограду, отделяющую двор от пристани.

— Битва была для тебя успешной.

Он сел рядом со мной.

— Я сделал что мог. Столько наших погибло… Но битв, подобных нынешней, не случится еще долго. На берегу армия фараона разгромила все вражеские войска — и тех, кто высадился с кораблей, и тех, кто наступал по суше от Аскалона. Говорят, многие тысячи убитых. Если сюда кто-нибудь и придет с войной, то очень не скоро.

— Может, теперь на островах будет спокойнее, — сказала я.

Ней покачал головой:

— Вряд ли. Все меньше становится мужчин, способных рыбачить или возделывать землю, и все больше тех, кто от отчаяния готов на все. Пиратство не иссякнет, только усилится. У многих, как и у нас, нет другого выхода.

— Но нам сейчас ничего не грозит.

— Да. Пока что да. — Он вытянул вперед руки; в свете костра показалось, будто ладони его одеты пламенем. — Он хороший царь. Воины зовут его молодым Рамсесом. Говорят, будто старый Рамсес царствовал вечно. Нынешний честен и справедлив и хорошо знает, чем нам обязан за удачное появление позади нападающего врага.

— Ты выиграл для него битву?

— Нет, но без нас она обошлась бы ему много дороже. Он из тех царей, которые ценят людские жизни. — Ней взглянул в сторону костра, на людей, кружащихся в танце.

— Как ты, — напомнила я.

— Я не хочу быть царем.

— Иамарад так и сказал, — произнесла я раньше, чем успела сообразить.

Его губы сжались тверже.

— Мне будет его не хватать.

— Мне тоже, — ответила я искренне.

— Пока останемся здесь, — сказал Ней. — Корабли, кроме «Жемчужины», сильно повреждены. И нам самим нужен отдых.

— Да.

Его, кажется, больше устраивало сидеть рядом со мной, чем присоединиться к танцующим. Возможно, отдых — это и есть то благо, которого Ней ждет от Египта. Отдых — и прекращение гонки по лабиринту.

Желания

Следующее утро, как обычно, я провела в храме Тота. Когда вернулась, меня дожидался Ней.

— Пришел посланец, — сказал он, — нас приглашают на пир. Через шесть дней фараон устраивает большое празднество в честь победы над врагом. Мне позволено взять с собой четверых мужчин, кого сочту нужным, и пять женщин. Конечно, пойдешь ты, но другим женщинам вряд ли нужно там быть. Египтяне — не мы, они не понимают, что мы не выставляем своих женщин напоказ.

Я посмотрела ему прямо в глаза:

— В Пилосе женщины свободно появлялись и на праздниках, и на званых обедах.

Ней покраснел:

— Ты… м-м… знаешь, как египетские женщины одеваются… на пиры?.. Ну, в Тамиате я видел… и…

Я чуть не рассмеялась.

— Я знаю, как они одеваются, когда идут в храм или за покупками. Право слово, Ней, ты будто никогда не видел женской груди.

Его лицо сделалось пунцовым.

— Ну не нарумяненной же… А еще они… э-э… красят соски…

— Ты, должно быть, пристально их разглядывал.

Он потупился — и я с жалостью поняла, что да, наверное, разглядывал…

— Конечно, я пойду, — сказала я, откидывая от лица волосы. — Почему бы мне не присутствовать там, где свободно появляются египетские жрицы. И я поговорю с женщинами — может, кому-то будет интересно. Кто из мужчин пойдет?

— Ксандр, — ответил он сразу же. — Марей, кормчий «Жемчужины». И Аминтер, хотя вряд ли ему там поправится.

Аминтер и вправду неподатлив и чужд перемен. Он отличный моряк, но с людьми сходится тяжело, к чужеземцам подозрителен. Всю жизнь плавать по разным землям и не выучить ни слова на другом языке — это может только он. От Иамарада, конечно, было бы больше проку, но Иамарад погиб.

— И мой отец, конечно, — договорил Ней.

— Конечно, — ответила я. Анхис и Аминтер, должно быть, прекрасно друг с другом поладят. Идела — молодая жена Марея, вызволенная вместе с другими из Миллаванды, — наверное, тоже захочет пойти. Даже после рабства она осталась живой и любознательной. Уже в Египте у нее случился выкидыш, но теперь, когда муж благополучно вернулся из битвы, она снова ожила.

Вместо пяти женщин набралось всего три. Многие отказывались — то ли из страха общаться с египтянами, то ли опасаясь за свое доброе имя. У Тии грудной ребенок, ей нельзя отлучаться надолго. На пир захотела пойти Идела и, к моему изумлению, Лида.

— Меня, поди, не каждый день зовут на царский ужин, — заявила она. — Я не откажусь, даже если заставят идти в чем мать родила.

— Обнажаться все же, думаю, не нужно, — ответила я, хотя совершенно не представляла себе, что надеть.

Поэтому я спросила у Хри.

Его лицо прорезалось морщинками, он улыбнулся.

— О, ты будешь выглядеть великолепно, — сказал он. — И все, кто пойдет на пир. Приходите сюда, в храм, подберем вам подобающие одежды.

Я начала было отказываться, но он меня остановил:

— Считай это моим подарком. Считай, что я лишь отвечаю на гостеприимство и щедрость Приама, проявленные ко мне в Вилусе. И скажи об этом царевичу. Он должен быть особенно прекрасен в этот день. Я все устрою.

Поэтому в полдень шестого дня мы вместе пришли в храм Тота. По виду Ксандра и Аминтера можно было предположить, что их ведут по меньшей мере на казнь.

Лиду, Иделу и меня проводили в длинную купальню под открытым небом. Пространство между колоннами заполняли пальмы и густые растения в огромных кадках, совершенно отделяя нас от мужской купальни по соседству.

Ко мне подошла прислужница с кувшинчиком благовонного масла и бритвой.

— Так, как подобает жрицам? — спросила она.

— Да, — сказала я. — Все как у вас принято. Кроме волос на голове.

Я уже знала, что в Черной Земле знатные женщины бреют голову наголо и их замысловатые косички — всего лишь парик.

Она кивнула и принялась умащать меня, сбривая волоски со всего тела. Окунувшись после этого в бассейн, я с удивлением разглядывала непривычно гладкую, без единого волоска, кожу — и руки, и ноги, и даже треугольник внизу живота, — словно у младенца.

Лида прыгнула в бассейн вслед за мной. Она тоже выглядела непривычно.

— Теперь знаю, почему им не так жарко, — посмеиваясь, сказала она. — Прислужница говорит, египтянки купаются два раза в день. А еще выщипывают волосы насовсем. И мужчины тоже. Представляешь — выдергивают бороду по волоску, как только она начинает расти!

— Вот откуда такие гладкие лица, — сказала я. Внезапно до меня дошло. — Лида, а как ты умудрилась поговорить с прислужницей?

Она фыркнула.

— А как я хожу на торжище каждый день — менять эти вечные бобы на что-нибудь поприличнее? Долго ли набраться слов, чтобы поболтать? Я и в Библе выучилась тамошнему языку.

Я улыбнулась:

— Не то что Аминтер.

— Да уж, Аминтер с чужеземцем и слова не скажет. — Лида проплыла до края бассейна, и я вдруг вспомнила льняную реку. Когда я ребенком училась плавать, Лида держала меня на руках — я совсем об этом забыла. Внезапно мне стало так тоскливо без матери…

Лида, должно быть, увидела мое лицо. А может, ей самой вспомнилась река, у которой мы жили так долго.

— Ничего, детка. Будь твоя мать здесь — она бы тобой гордилась. Я вправляла твою ногу, когда тебя опрокинуло колесницей, но ты выжила только ее заботами. Упорства ей было не занимать, это уж точно.

Ее руки двигались в прозрачной воде, глаза смотрели куда-то вдаль.

— Из Вилусы нас везли на одном корабле. Всех рабынь, кто по жребию угодил к царю Нестору. Она была хорошенькая — ахейцы мимо не прошли, еще и сильно избили. Много рабынь тогда умерло, но она держалась, несгибаемая как не знаю кто. Когда подплывали к Пилосу, уже стало ясно, что будет ребенок. Одна такая, из наших, ночью кинулась в море, и я положила себе не спускать глаз с твоей матери.

Лида посмотрела на меня, двинув бровью.

— Она смекнула, чего я боюсь, глянула на меня эдак пронзительно, ну вот как ты, и говорит: «Лида, я не собираюсь себя убивать. У меня родится сын, он вырастет и отрежет им все, чем делают детей».

Я было засмеялась, но тут же умолкла.

— Вместо сына родилась я…

— Точно. Она и не представляла, сколько ты для нас сделаешь — приведешь к родичам и потом в вольную землю. Уж кто-кто, а она бы точно тобой гордилась.

У меня из глаз хлынули слезы. Я стояла по пояс в воде в храмовом бассейне где-то посреди Египта — и плакала.

Лида, приблизившись, обняла меня:

— Ничего, девочка. Ты ведь никогда не пожалуешься, вечно сама с собой. Как и все, кого коснулись боги. Но даже тебе нужен кто-то близкий.

Я ничего не ответила, лишь продолжала плакать, уткнувшись в ее плечо.

— Ну ладно, ладно, — успокаивающе сказала она. — Пойдем, пускай их прислужницы наведут тебе красоту. Ты, поди, никогда этим и не занималась.

— Нет. — Я чуть всхлипнула. — Какая разница, красива ли Смерть.

— Ты сегодня не Смерть, — ответила Лида.


Я одевалась уже в сумерках. Хри сказал прислужницам, что я должна выглядеть как верховные жрицы Египта, и мной занялись всерьез. Девушки принесли мне невесомое одеяние из тончайшего белого льна — такого прозрачного, что сквозь него ясно просвечивали все линии тела. Нижняя часть его, заложенная десятками волнистых складок в мизинец шириной, высоко под грудью стягивалась поясом из золоченой кожи. Плечи и грудь — нарумяненную, с темными сосками — прикрывала красиво задрапированная накидка из тонкого льна, спереди и сзади падающая до талии. Поверх нее лежало золотое оплечье, унизанное синими и красными стеклянными бусинами. На обнаженных руках позванивали золотые браслеты, мочки ушей украшала пара золотых колец. Прислужницы долго сомневались, что делать с волосами, но в конце концов заплели их в двенадцать косичек, завязав каждую золотым шнуром. Потом мне накрасили лицо.

Впервые для меня это делал кто-то другой. Пока ты не пифия, нельзя накладывать церемониальную краску, а после у меня не было учениц. Кианна когда-нибудь до этого дорастет, но еще много лет ее крошечные ручки будут слишком слабы, чтобы очертить мне углем глаза.

Прислужницы выкрасили мне веки в цвет лазури и подвели глаза черным. Нарумяненные щеки, губы того же оттенка, что соски… Когда наконец передо мной поставили полированное зеркало, я едва могла себя узнать. Из зеркала на меня смотрела хрупкая египтянка с высокой грудью; в черных глазах притаилось пламя, на губах застыла таинственная улыбка.

— Ты красива, — произнесла одна из прислужниц. — Здесь, в Черной Земле, ценится такая красота. — Она легко провела пальцами по моей щеке. — У тебя хорошие кости. В смерти ты будешь прекрасна.

— Я и есть Смерть, — отрешенно проговорила я. На мгновение мне привиделось другое лицо — увенчанное уреем, священным змеем Египта.

— Но в Черной Земле Смерть прекрасна, — сказала она. — Представая пред троном Осириса, нужно остерегаться: красота Исиды ослепляет нас так же, как красота луны ослепляет всякого, кто долго пробыл под землей.

Я почувствовала Ее шепот рядом с собой. «Мое лицо может быть и таким», — сказала Она.

— Мое лицо может быть и таким, — повторила я, удивленно тронув губы.

Из-за двери послышался голос Хри:

— Пора, дочь Вилусы! Бери остальных женщин и выходи! Носилки ждут, пора в путь!

Мы вышли в освещенный факелами двор. Ней, выбритый и одетый в уложенную складками льняную юбку, ждал у передних носилок, в которых он поедет вместе с Хри. Золотой браслет царевны привычно охватывал его руку выше локтя. Рядом с Неем стоял Ксандр.

Черные волосы, откинутые назад, скрепляла золотая пряжка, льняную юбку стягивал золоченый кожаный пояс. Гладкая смуглая грудь чуть блестела от благовонного масла, в котором смешались запахи мирры, и розы, и чего-то еще. Он увидел меня и, раскрыв рот, потянул Нея за руку.

Ней обернулся и тоже раскрыл рот, но, будучи царевичем, овладел собой быстрее Ксандра.

— Сивилла…

— Царевич Эней, — ответила я с достоинством, подходя и становясь рядом. Если двигаться медленно, то хромота почти незаметна.

— Ты совсем другая… — проговорил Ксандр.

Ней улыбнулся:

— Ты такая красивая! — Его глаза подтверждали, что это правда. Я не привыкла, чтобы мужчины так на меня смотрели, и взгляд Нея вызывал странное смущение.

— Пора, пора! — поторопил Хри. — Нам нельзя опаздывать, давайте рассаживаться в носилки!

Он повел рукой, приглашая Нея сесть вместе с ним, я скользнула во вторые носилки рядом с Ксандром: всю дорогу терпеть на себе презрительный взгляд Анхиса или смятенный взгляд Аминтера было бы выше моих сил. Я не могла скрыть улыбки, когда увидела, что рядом с Анхисом садится Лида. Пусть только он попробует почитать ей нравоучения!

Дворцовые рабы подняли носилки, впереди пошли мальчики-факелоносцы. Ксандр долго молчал, пока наконец не отважился повести глазами в мою сторону.

— Ты такая нарядная… — Он усиленно смотрел выше моей шеи, но я, поворачивая голову, заметила, как взгляд его скользнул по груди и животу — почти обнаженным, прикрытым лишь прозрачной тканью.

— Спасибо, — ответила я. — Ты тоже замечательно выглядишь.

И до самого дворца мы не обменялись больше ни словом.


Обычно египтяне едят, сидя на табуретах вокруг стола или просто на полу. Но на пиршествах ставят длинные низкие столики с разбросанными вокруг них подушками, чтобы гости могли сидеть или полулежать так, как им удобно. В этот раз на возвышении в конце зала стояли еще три отдельных стола — для царя и его приближенных. За центральным в одиночестве восседал сам фараон, увенчанный двойной короной; его черные глаза пристально оглядывали собрание. Левый стол предназначался для царевны.

Ее белое одеяние струилось складками, широчайшее оплечье из лазурита и драгоценных камней доходило едва ли не до талии. Усыпанная украшениями высокая прическа, унизанные перстнями пальцы… От перстней к запястью тянулась тончайшая золотая сетка, так что золотом сверкала вся кисть руки.

Нас проводили к столу в дальнем конце зала, где сидели кормчие кораблей и низшие жрецы. Мы едва успели разместиться на подушках, как зазвучали арфа и флейта и слуги начали разносить угощение.

Передо мной поставили фаршированного утенка с нежной сердцевиной пальмы, сушеную рыбу на джутовых листьях, оливки из Ахеи и морские мидии. По чашам разливали темно-красное сладкое вино из Библа и соседних земель, к нему подали печенье из миндальной муки, покрытое кунжутной массой.

Мы ели, разговаривали, посматривали на других гостей, как вдруг к Нею подошел прислужник.

— Царевна Басетамон желает видеть царевича Энея рядом с собой, — произнес он уважительно.

Ней поднял глаза:

— Вот как. Да. Хорошо. — Он встал и последовал за прислужником. Я видела, как он глубоко, чуть ли не до пола, поклонился царевне, затем простерся перед фараоном.

— Ему не пристало… — решительно начал Анхис.

— Тише, — оборвала его я.

— Так нужно, — сказал Аминтер. — Если фараон будет к нам благосклонен, мы можем остаться у него на службе. Мы для этого достаточно повоевали.

Я удивленно взглянула на него. Он пожал плечами:

— Я хочу здесь остаться. Вкусная еда, достойный правитель, приятная погода. И изобилие всего, что нужно для жизни. — Он задумчиво прикусил утиное крылышко. — С меня достаточно. Мои сыновья должны расти там, где им не грозит рабство. Я только порадуюсь, если Ней договорится с царем.

Я не спускала глаз с возвышения.

Фараон обратился к Нею, тот что-то произнес в ответ. Царевна, явно довольная его словами, похлопала по подушке рядом с собой и потянула Нея за руку. Он сел, почти касаясь ее плечом, и что-то сказал. Она засмеялась и протянула ему половинку миндального печенья.

Ней взял печенье с едва заметным кивком, не сводя глаз с ее лица.

Аминтер вслед за мной посмотрел на Нея и пожал плечами:

— Любым способом.

Анхис побледнел от злобы:

— Раскрашенная шлюха!

— Хочешь, чтобы нас убили? — прошипела я. — Мы у них в гостях! Даже наша одежда — и та принадлежит им, а не нам!

— Мой сын не обязан…

— Я его уведу, — сказала Лида, поднимаясь. Марей, бросив извиняющийся взгляд на жену, тоже встал и помог Лиде вывести все еще бурчащего Анхиса. Никто не заметил — слуги то и дело сновали взад-вперед, отвлекая гостей, и к тому же на помосте между столами началось выступление танцоров.

Ней, склонившись к Басетамон и едва не касаясь локтем ее груди, чему-то смеялся.

«Уж ее-то грудь ему не мешает», — пробормотала я тихо.

Ксандр проследил мой взгляд и поморщился.

— Он чуть не тонет в ее глазах. Ты бы посмотрела в Тамиате. Никому не приходило в голову, что мы, чужеземцы, можем понимать их язык, и там то и дело отпускали шутки и бились об заклад: когда же царевна приберет к рукам нового дикаря — грозного и соблазнительного зверя. — Он пожал плечами. — В Египте женщины заводят любовников открыто, не стесняясь. А тут вдруг кто-то новый, такой диковинный…

Я взглянула в ту сторону. Грозный зверь, не иначе. Он и впрямь напоминает молодого льва.

— И такой великолепный, — договорила я. Мне не случалось видеть людей красивее Нея. Сейчас, одетый в царские одежды, он выглядел так, что не устояла бы ни одна женщина.

Ксандр кивнул.

— А что мы можем выставить против сокровищ Египта? — Едва заметная насмешка, прозвучавшая в голосе, явно относилась к нему самому.

— Дружбу и верность. Ведь мы его друзья, — ответила я.

— Я его друг — до конца жизни, до последнего вздоха. И не променяю это ни на что. — Ксандр поднес к губам чашу. Темные глаза смотрели внимательно и серьезно.

— Я тоже его друг, — ответила я. — И его сивилла. Это все, что мне судили боги. — Я знала это слишком хорошо. И не нужно желать иного. Он мой царевич, я его прорицательница…

Ксандр посмотрел на меня искоса, словно хотел что-то сказать.

Я подняла тяжелую чашу и передала ему в руки. Ней очарован царевной, и не мне на это жаловаться, но Ксандр оставался собой. По каким бы морям нас ни носило, что бы ни выпало нам на долю — Ксандр был все таким же пытливым, умным и искренним, каким я его знала.

Мимолетно улыбнувшись, Ксандр поднес чашу к моим губам, и я отпила вина из его рук, словно мы заключали союз. Теплый взгляд его глаз, таких же черных, как мои, не отрывался от меня ни на миг.

— Друзья, — повторил он.

— До конца, — ответила я, зная, что для меня это останется истинным еще долгие годы.


Возвращались мы всего лишь вчетвером. Анхис, Марей и Лида ушли раньше, Ней остался во дворце. Носилки доставили нас к казармам; Аминтер, пьяно пошатнувшись, нетвердой походкой направился к себе, Идела сразу побежала узнавать, как добрался Марей. Я вышла к пристани.

Накрахмаленные складки моего одеяния разгладились и опали, серьги в ушах казались невероятно тяжелыми, ладони пахли жареным мясом. После невыносимо душного пиршественного зала, пропитанного запахами благовоний, ароматических конусов, лампового масла, еды и душистых притираний двухсот гостей, прохлада реки приносила облегчение.

Шаги за спиной — я знала, что это Ксандр. Подойдя, он остановился рядом; мы вместе смотрели, как гаснут огни во дворце. Через некоторое время он сел на причал и сбросил золоченые сандалии. Я тоже скинула обувь и села рядом с ним, болтая ногами в речной воде. При бледном свете луны искалеченная щиколотка, прочерченная синими жилками, выглядела странным подобием живой плоти. Капли воды, падая на кожу, вспыхивали слабыми отблесками.

Плечи наши едва соприкасались.

Огни над водой меркли один за другим. Какой-то из них загасила царевна в своей опочивальне, увлекая Нея на ароматные простыни. Или, может быть, она оставила зажженным последний светильник, чтобы видеть над собой его золотистую кожу…

Интересно, о том же ли думал Ксандр. Наверное, да.

— Завтра верну одежды обратно в храм, — сказала я.

— Конечно, — ответил он. Мы посидели в молчании, Ксандр покачивал ногой в воде. — Ты многому учишься? Ну, у Хри…

— Да. В мире столько всего, о чем я даже не знала, что я этого не знаю. Звучит путано.

— Да нет, понятно, — отозвался Ксандр. — Тебе там нравится.

— Да.

А как иначе? Я ведь тянусь не к пиршествам и изысканной еде, мой голод могут утолить лишь знания, собранные в храме Тота, — все знания мира.

Ксандр вздохнул:

— Нам нельзя здесь остаться. Иначе мы сделаемся такими же, как нубийцы и ливийцы, что служат фараону.

— Ты о чем?

— У них нет своих богов, они не живут своим народом. Они не рабы, но принадлежат Египту. И Египет никогда не даст им воли. — Ксандр качнул ногой в воде. — Я видел их в Тамиате. Дикари! Чужеземцы! Пасынки богов! Люди, обделенные счастьем родиться в Черной Земле… — Голос звучал язвительно. Ксандр посмотрел в мою сторону и объяснил: — Египтяне не стесняются разговаривать при мне — наверное, считают бессловесной скотиной.

Я улыбнулась:

— Им невдомек, как быстро ты учишься языкам. — В Ксандре и вправду поначалу трудно распознать живой ум: он обычно молчалив и неохотно высказывается на людях.

— Египтяне с удовольствием позволяют нам служить их благу. Они даже могут преломить с нами хлеб. Но мы не такие, как они. Мы отпрыски ничтожных народов, мелких богов. Здесь уважают только рожденных в Черной Земле. Худшие из них относятся к нам, дикарям, с презрением. Лучшие испытывают к нам такую искреннюю жалость!..

— У них все-таки есть основания, — проговорила я. — Посмотри на землю, которую они создали. Разве у нас есть что с ней сравнить?

— Наше достоинство. И мужество, — ответил он. — Значимо не то, что боги дали тебе при рождении, а то, как ты с этим обходишься.

— Иногда данное при рождении еще как значимо, — произнесла я, вспомнив о детях рабынь — детях насилия.

— Меня добивает эта их жалость, — сказал Ксандр. — Им жаль нас, рожденных не в Египте! Но если мы будем лезть из кожи, то еще можем стать людьми!

— Они не такие, — ответила я, вспомнив храмовых прислужниц, которые старались сделать меня красивой, и Хри, который слушал мои сказания как равный, как служитель таких же богов.

— Да? Неужели они приходят сюда, к нам? Едят нашу еду, празднуют наши праздники?

— Хри так и делал. Он был гостем Приама.

— Возможно. Из всего бывают исключения. Но большинству из них нет дела до того, что происходит за пределами Египта. Они не знают, где лежат наши земли, и их это не гнетет. Им безразлично. Их внимания заслуживает только то, что происходит здесь.

— Ксандр, но кто, кроме Египта, мог остановить Неоптолема с его гигантским флотом? У кого еще есть такая мощь?

— Ни у кого. Но нам от этого не легче. И островитянам тоже. Тут Ней прав.

— Если бы Египет пал, было бы много хуже, — произнесла я. — Ксандр, неужели ты так завидуешь их спокойствию и процветанию?

— Нет, мне лишь претит их самодовольство. Они не знают забот, они даже не утруждаются тем, чтобы защищать своих детей, — они просто берут наемников, которые делают за них грязную работу. Думаешь, мне нравится убивать? Думаешь, я люблю то, чем мне приходится заниматься?

Его глаза вспыхивали огнем, я не отрывала взгляда от его лица.

— Я всегда хотел только одного — быть моряком, — сказал он. — А остальное… Это лучше, чем смерть. И это нужно для Нея. Поэтому я делаю что могу. Но все же я не Ней. И ненавижу убивать. И содрогаюсь каждый раз, снова и снова.

— Ты хорошо владеешь этим ремеслом. — Я вспомнила юного ахейца на улице Библа. В Ксандре не было тогда ни жажды крови, ни безудержной боевой ярости, но лишь пугающее, ледяное сострадание.

Его губы сжались тверже.

— Да.

Я пыталась найти нужные слова.

— Ксандр, так будет не всегда. Когда-то наши невзгоды кончатся, и настанет время возделывать поля и растить деревья. И выходить в море за рыбой. Придет конец нашим странствиям, нам снова откроется мирная жизнь.

— Ты правда в это веришь?

— Да. Я видела это будущее для Нея.

Он посмотрел мне в лицо:

— Значит, мы здесь не останемся.

— Нет. Наша судьба лежит за пределами Египта.

«Как бы я ни желала иного», — мысленно добавила я. Хранилища свитков, и долгие медленные дни, и размеренный ритм храма, и величавые церемонии в честь богов — я могла о таком только мечтать. Здесь я была бы счастлива, не взыскуя иной любви, кроме любви Владычицы, — здесь, в спокойной тиши жреческого служения.

Я встала.

— Мы не останемся в Египте. Твое желание сбудется, — произнесла я и поспешила прочь, пока он не заметил моих слез.


Ней вернулся только к полудню на следующий день, я его не видела. Аминтер с удовольствием рассказал мне, что фараон пообещал взять нас на службу и назначил хорошее содержание и что Ней ответил согласием. Насвистывая, Аминтер отправился дальше по делам. Несмотря на незнание языка, Египет его вполне устраивал.

Как и меня.

Я отправилась в храм Тота с тяжелым сердцем. Мне нечего было сказать Хри — да и о чем? Он всегда относился ко мне с неизменной добротой. А Ней, кажется, собрался оставить нас в Египте навечно.

Чуть ли не все время он проводил во дворце, и я понимала, что это значит. Он возвращался веселым, от него веяло тонким ароматом мирры и драгоценных смол, белая льняная юбка делала его похожим на египетского царевича. Он даже подстриг волосы, их теперь покрывала головная повязка — как у тех воинов, что в блеске и великолепии смотрели на меня со стенных изображений в храме Тота.

А меня снедало беспокойство. Уроки Хри несли мне радость, но остаток дня я чуть не сходила с ума, сидя с Тией и Полирой во дворе у жаровни, где вечно варились опостылевшие египетские бобы.

Хри почувствовал мое смятение. Однажды утром, вместо того чтобы продолжать занятия, он попросил меня вернуться после заката.

— Зачем? — спросила я.

— Тебе пора узнать звезды.

Я хотела было отказаться — с чего бы мне появляться в храме ночью. Но, поразмыслив, решила пойти. Наши корабли определяют путь по звездам, и чем лучше я буду знать небо — тем больше от меня будет пользы Ксандру.

Стоя рядом с Хри на крыше главного храма, я смотрела на знакомые звезды, названия которых знала с детства, и запоминала их имена на языке кемет. Ночь сгущалась, огни в городе тускнели и гасли, и звезды в прозрачных небесах над пустыней сияли чисто и ярко. Чернота делалась все плотнее и оттого казалась бездонной.

— Видишь? — тихо сказал Хри. — Там океан.

— Даже можно что-то рассмотреть вдали, — ответила я. — Туманные блики здесь и там. Едва заметные, словно светящие из немыслимой дали.

— Глаза у меня не те, что в юности, — сказал Хри. — Сейчас мелкие звезды от меня скрыты.

Бледный отблеск в Андромеде, словно тонкий мерцающий диск.

— Если б я видела яснее…

Хри усмехнулся про себя.

— Если б ты видела яснее, ты разглядела бы очертания звезд. И знала бы небесные пути.

— Да, — отозвалась я, почти различая их в черных глубинах небес. — И соткала бы корабль из лунного света и серебра, и им правил бы Ксандр. — Я улыбнулась Хри. — Мы уплыли бы за пределы звездных морей, к неизвестным островам дальнего океана, где никто до нас не бывал.

— А ветер, что наполнит ваши паруса, зовется желанием, — проговорил Хри. — Желание — это то, что дает крылья нашему ба. Кто обуян такой жаждой, тот непременно найдет свое.

— Непременно?

Хри потрепал меня по руке:

— Научись быть терпеливой. Тебе еще не время пускаться в путь.

Я так и не узнала тогда, говорил ли он о звездном океане или о более близких морях, лежащих между Черной Землей и остальным миром.

Восход Сотиса

Несколько дней спустя, когда я выходила из храма, на ступеньках ко мне подбежала Лида.

— Ты здесь! — воскликнула она. — Идем скорее, и бери своего жреца.

— Что случилось? Что-то с Кианной? — спросила я. Но зачем бы ей тогда Хри…

— Нет, не с Кианной, — отмахнулась Лида. — Бери жреца, по дороге расскажу.

Я побежала назад и привела Хри, с которым мы только что расстались.

— Идем, — скомандовала Лида. — Так надо.

— Кто-то болен? — спросил Хри. Он немного задыхался на жаре.

— Еще бы, — отозвалась она.

Лида потащила нас через весь город к самым окраинам на границе пустыни, где стояли казармы нубийских лучников. Я пыталась за ними поспеть, но понемногу отстала. Я все-таки не могу быстро бегать, даже спустя столько времени.

Интересно, что понадобилось Лиде в нубийских казармах и зачем она тащит туда Хри. Уже подходя, я поняла, что в лагере разместились не только лучники: нубийцы охраняют здесь рабов, захваченных в последней битве. Рабов, видимо, переправляют отсюда в разные земли Египта, и с каждым днем их будет становиться все меньше.

Солнце слепило глаза, и здесь, вдали от реки, почти не чувствовался ветер — лишь слабое движение высушенного пустыней воздуха. Для пленных поставили что-то вроде навесов: грубые одеяла, растянутые на шестах. Подходя, я видела, как Лида остановилась у одного из них; Хри, опустившись на колени, заглянул внутрь.

— Ахейцы? — спросила я, наконец приблизившись. Но тут же поняла, что спрашивать нечего. Под навесом лежал мой брат.

Арен, скорчившись на боку, трясся в ознобе посреди летнего зноя; длинные волосы свалялись от пота. Он чуть подрос с тех пор, как мы расстались, сейчас ему тринадцать — юноша, не ребенок. Хитон запятнан кровью…

Я повернулась к Лиде:

— Его кастрировали?

— Обрезали. Египтяне обрезают не только своих, но и рабов тоже.

Хирам говорил об этом в Библе. Я тогда подумала, что обрезанную плоть как знак египетского рабства он упомянул ради пустой угрозы. Но очевидно, он говорил правду.

— Порезы загноились, — сказала Лида. — Такое иногда бывает с ранами. У него страшный жар. — Она опустилась на колени и поднесла к его губам кувшин с водой. Он отвел голову, не разжимая сомкнутых век.

Какой-то нубиец подошел к нам сзади, явно намереваясь спросить, что мы тут делаем. Хри встал, нубиец при виде жреца вытянулся, как в строю.

Лида омочила подол хитона в воде и взялась обтирать лицо Арена. Она ведь принимала роды у матери, вспомнила я. Я видела тогда, как она смыла кровь с новорожденного Арена и приложила его к материнской груди.

Хри обернулся к нам, снова перейдя на язык Вилусы:

— Я сказал их старшему, что этот юноша не из ахейцев, а из дарданских воинов, оказавшихся за бортом во время битвы, так что его захватили в плен по ошибке. Я сказал, что он брат благородной госпожи. Мы перенесем его в храм, им займутся наши лекари. Я все устрою.

Я схватилась за руку Хри:

— Ты это можешь?

Хри улыбнулся:

— Конечно. Он ведь твой брат?

— Да, — кивнула я. — Он мой брат.

Пришлось ждать, пока Хри посылал за носилками. Арена внесли в храм уже после заката и сразу же поручили тому лекарю, которому Хри доверял больше других. Потом Хри увел нас с Лидой во двор и послал кого-то принести холодной воды.

— Садитесь, теперь остается ждать, — сказал он. — Мой друг сделает все возможное, но ему потребуется время. Нужно срезать загноившуюся кожу с прежнего шва. А потом настанет черед снадобий. Лучше ему не мешать.

Мы сидели в наступающей вечерней прохладе, понемногу потягивая холодную воду. В небе начали появляться звезды.

Хри тронул мою руку:

— Ты, наверное, очень любишь брата?

— Я едва его знаю, — ответила я. — Когда меня отдали в святилище, ему было два года. С тех пор я его почти не видела.

— Кроме как в Пилосе, — напомнила Лида. — Тогда ты послала его к льняной реке, чтоб он велел нам идти в гавань.

— То была не я, а Владычица. Я только спасла его от Ксандра. — Я вновь увидела все словно наяву: взломанные ворота, покрытая цветущими лозами стена, Арен с чужим мечом в неумелой руке — и Ксандр, замахивающийся снизу для последнего удара. Я бросилась тогда между ними, охваченная Ее мощью.

— Он выживет? — спросила я Хри.

— Это скажет только лекарь, — ответил он. — Нигде в мире нет таких искусных врачевателей, как здесь. Твой брат в добрых руках.

Мы еще посидели в тишине при свете звезд.

Когда лекарь закончил работу, мы вошли в прохладный врачебный покой, открытый дыханию речного ветра. Арен с закрытыми глазами лежал на постели, небольшую повязку прикрывала льняная ткань.

Лекарь, вымыв руки, промокнул их полотном.

— Я очистил рану, — сказал он. — Срезал загноившуюся кожу, промыл шов и прижег его ножом, который вначале ополоснул кипящей водой и затем нагрел в пламени. Потом обработал рану медом и наложил повязку. Я дал ему особый чай для утоления жара. Юношу следует оставить у нас на несколько дней, ему нужен уход. Но я полон надежды на исцеление.

Я взглянула на брата. Он спал, светлый лоб покрылся испариной. Как же он не похож ни на меня, ни на мать — вылитый Триот…

— У нас есть ученики-врачеватели, которые остаются в покоях на ночь, — произнес лекарь. — Вам не нужно беспокоиться, за ним присмотрят.

— Я не беспокоюсь, — ответила я. Я уже знала, что в храме Тота все делают прилежно и тщательно.

— Ступайте домой, — сказал он. — Вам надо отдохнуть.


Мы с Лидой ушли к себе, но уснуть я не могла. Еще до рассвета я поднялась и пришла обратно в храм.

Сонный привратник пропустил меня внутрь: меня здесь уже знали. Во врачебных покоях горел светильник, ученик лекаря не препятствовал мне войти.

Я села у постели Арена.

Лицо его уже не пылало, как прежде; я коснулась рукой его лба — жар, кажется, немного стих. Моя рука рядом с его лицом выглядела странно: видимо, само лицо за это время изменилось, перестало быть детским. Крупный прямой нос, выступающий подбородок…

Арен пошевелился, голубые глаза полусонно взглянули на меня.

— Мама…

— Нет, Арен, это я. — Он, оказывается, тоже по ней скучает.

Взгляд его сделался более осмысленным.

— Пифия!

— Да, — сказала я, чувствуя, как глаза наполняются слезами.

— Как ты сюда попала? Где я?

— Ты в храме Тота, во врачебных покоях. А я здесь уже давно.

— В последний раз я видел тебя в Пилосе, когда напали разбойники и ты с ними уплыла. Как тебя занесло в египетский храм?..

— Долгими путями.

— Расскажи, — попросил он.

И я стала рассказывать.

Когда я добралась до нашего пребывания в Библе, вошел лекарь с ячменной похлебкой и лечебным чаем для Арена.

— Наш юный друг выглядит лучше, — сказал он на кемет.

Арен посмотрел на меня.

— Он говорит, что ты выглядишь лучше, — объяснила я.

— Как, ты знаешь их язык?

— Я училась. Это не так уж трудно.

— Предупреди его, я хотел бы взглянуть на шов, — обратился ко мне лекарь. — И тебе лучше выйти: зрелище не для сестры.

Я передала его просьбу Арену, тот помрачнел.

— Эти египтяне мне там все отрезали!

— Не все, а только край плоти, — ответила я. — Так делают всем египетским мужчинам, когда они входят в зрелость.

— Я теперь не смогу… — Он запнулся и покраснел до ушей.

— Сможешь, — сказала я. — Египтянам ведь это не мешает. Евнухом становятся не из-за крайней плоти, а…

— Пожалуйста… Давай я не буду с тобой это обсуждать, ладно? — пробормотал он.

— Хорошо, тогда я пойду. Вечером тебя навещу.

Я вернулась в казармы и легла спать.


За несколько дней Арен выздоровел, и мне пришлось задуматься, что с ним теперь делать. Не отправлять же снова в лагерь для рабов…

Нея, который обычно пропадал во дворце, я смогла застать только на четвертый день. Он шел через двор в египетской белой юбке, вокруг шеи лежало новое золотое оплечье с изображением сцен львиной охоты, под стать браслету. Гладкая кожа тщательно умащена, но вид усталый.

Я не стала откладывать и рассказала ему о случившемся.

— Мне ничего не оставалось, кроме как отправить его в храм, — закончила я. — Он мой брат.

Ней посмотрел на меня тем же взглядом, каким он в Библе встретил Ксандра, приведшего Аштеру на пристань к отплывающим кораблям.

— Да. Но он ахеец. Он из тех врагов, против которых мы бились.

— Его не было при разорении Вилусы, — сказала я. — Я сделала так, чтобы отец Арена не взял его с собой. Арен не покидал Пилоса до того, как отплыл к Библу с последним флотом Неоптолема.

— Это хорошо, — произнес Ней. Видно было, что он пытается подходить к вопросу непредвзято — как к любому делу, какое бы я ни начала с ним обсуждать, даже к самому неприятному. — Значит, ни у кого нет с ним кровных счетов. Но все же он ахеец.

— Он мой брат. Сын моей матери, рожденной в Вилусе. Он принадлежит народу Вилусы так же, как и я.

Ней вздохнул, и я поняла, что получу свое.

— Чего ты хочешь?

— Привести его сюда, — ответила я. — Я не могу оставить брата в рабстве у египтян.

— Хорошо. Но пусть отвечает за себя сам. Я не собираюсь бегать и защищать его от каждого косого взгляда.

— Будет достаточно, если ты его здесь примешь. Никто не рискнет нарушить твою волю.

— Если бы! Когда-то, может, так и было, но сейчас… — Ней вздохнул. — Мне нужен твой совет, сивилла.

Он повернулся в сторону реки и подвел меня к ограде. Я поняла, о чем будет разговор, хотя не так уж его ожидала — откуда мне знать намерения Нея, все время пропадающего во дворце…

— Народ разделился, — сказал он, помолчав. — Надо быть глупцом, чтобы этого не заметить. Одни, как мой отец, считают, что мы должны уплыть из Египта и искать других путей; остальных устраивает служба у фараона, и они не прочь остаться. — Он взглянул на меня. — Знаю, тебе нравится Египет, ты со многими здесь подружилась. Ты поймешь, почему я пошел на сделку.

— Да. — Я и вправду понимала, хотя бы частично. Наемная служба здесь выгодна, за сопровождение судов мы получали бы меньше. Но может, он подразумевал что-то еще? Может, царевна для него — тоже часть сделки, заключенной ради его народа и скрепленной его собственной плотью?

Я тронула его руку. Он не отстранился, но и не ответил — сдержанный, учтивый царевич Эней…

— Ней, — осторожно сказала я, — сделки бывают разными.

Он посмотрел мне в глаза:

— Она красивая женщина, мне не на что жаловаться. — Повернувшись, он опустился на причал — туда, где сидели мы с Ксандром ночью после дворцового пира.

— Ней… — Я села рядом, не касаясь его.

— Я царевич, — проговорил он. — Всю жизнь я знаю, каково это — быть царевичем. Правители не выбирают, не живут для себя. Они в ответе за народ и поступают так, как пристало правителю. Мне повезло, когда отец выбрал мне в жены Креусу. Мне было семнадцать, ей четырнадцать; добрая, красивая — лучшего выбора и не представить… Я полюбил ее.

— То было благословение Владычицы Моря — Киферы, которую мы зовем Афродитой, — сказала я. — Ее возлюбленный, ты получал все, что в Ее власти было дать.

— Да. — Он качнул в воде ногой, обутой в золоченую сандалию. — Но любому мужчине когда-то приходит пора отвечать за себя самому, не полагаясь на материнские подарки. Нельзя же вечно надеяться, что мать все устроит и сделает тебя человеком.

— То же относится и к женщинам, — ответила я. — Стоя впервые с церемониальной краской на лице и совершая обряд без той, что была пифией, я чувствовала неизбывное одиночество. И понимала, что спокойной, безмятежной жизни не будет уже никогда.

Ней взглянул на меня искоса:

— Была ли она когда-нибудь, спокойная жизнь?

— Нет, но нам так казалось. Кианна тоже ведь думает, что все вокруг хорошо и надежно, что она под защитой Тии и Коса, и Бая, и Ксандра, и остальных.

— И под моей тоже, — сказал он. — Здесь она в безопасности, и еды хватает на всех. Ради этого я и иду на сделки. Вот так-то… — Он хлопнул меня по плечу, словно кого-нибудь из кормчих, поднялся и пошел прочь.

Я посмотрела ему вслед.

— Ты, мой царевич, неизмеримо ценнее любого хлеба и всех бобов в мире, — произнесла я, точно зная, что он меня не услышит.

Так Арен оказался у нас. Ксандр взял его в команду «Дельфина» и поручил ему заботу о Кассандре, пока тот не встанет на ноги. Лет им поровну, вряд ли они будут ссориться — характер у Кассандра спокойный, особенно сейчас, когда рана на ноге еще отнимает силы. Он, как и я, уже никогда не сможет бегать, но от гребца никто не требует легкой походки, ему важнее сильные руки и крепкая спина.


Вскоре после этого я, как обычно, пришла вечером в храм посмотреть на звезды вместе с Хри.

Огни города еще не начинали гаснуть, улицы казались многолюднее обычного. Я поделилась недоумением с Хри, тот в ответ улыбнулся.

— Взгляни на восточный горизонт, — показал он. — Видишь звезды над дальними холмами? Сегодня они не двинутся выше, но завтрашней ночью там, поднявшись из пустыни, взойдет холодный и ясный Сотис. Вступив на небо, он затрубит в охотничий рог, звук которого разнесется от края до края Черной Земли, и тогда Хапи, отворив сокровенные истоки Нила на Элефантине, освободит речные воды. Сорок дней Нил будет подниматься, заливая поля и даруя жизнь земле Египта. Завтра, в ночь восхода Сотиса, будет великое празднование. А в последующие пять дней наступят дни рождения богов.

— Я родилась в ночь первого восхода Сотиса, — проговорила я. — Так сказала Лида, она меня повивала.

Лицо Хри прорезала широкая улыбка.

— Чудесно! Дети, пришедшие в мир с восходом Сотиса, считаются в Черной Земле возлюбленными и избранниками богов — ведь они родились с ними в одну ночь. Владычица, назначив тебя к служению, подала тебе знак не несчастьем, а чистейшим звездным светом!

Я посмотрела на горизонт, где появится Сотис. В ночь перед тем как черные корабли пришли в Пилос, он горел тем же ясным и холодным светом, что и в ночь моего рождения.

С храмовой пристани раздались громкие крики, двор заполнился людьми. С крыши, где мы стояли, я увидела других жрецов: одетые в такие же, как у Хри, церемониальные одежды, они спешили к небольшому каменному зданию в конце причала.

— Что случилось?

— Нил поднимается, — ответил Хри. — Жрец, измеряющий по камням уровень реки, определил, что начался разлив. Хапи открыл свои воды! — Голос его на миг прервался от радости. — Вновь свершилось чудо, боги возобновили завет с Черной Землей!

Он коснулся ладонью моей головы.

— Завтра, дочь Вилусы, ты увидишь празднование, какого никогда не знала. Пусть ваш народ устроит пиршество, разделяя радость Черной Земли так же, как он разделял ее труды и опасности. Я пришлю вам вина и рыбы, пусть твой народ возликует, чествуя богов.

Ликование, по правде говоря, к нам никак не относится: мы не связываем почитание богов с восходом какой-то звезды. С другой стороны, отказаться от вина и рыбы, предложенных нам в дар, значило бы жестоко оскорбить Хри и наших хозяев, а праздник нашему народу не помешает.

Нея, конечно, пригласили на дворцовый пир. Он отправился туда еще до заката, гладко выбритый и умащенный, в белой складчатой юбке с поясом, скрепленным золотыми заклепками. Уходя, он улыбнулся мне, пока мы с Полирой пристраивали над огнем вертела для жарения рыбы. Уже ждали своего часа сладкие арбузы, и хлеб с медом, и мелко порезанные джутовые листья со взбитым яйцом, жаренные на плоских камнях и посыпанные козьим сыром. Я надела новый хитон — такой же, как и прежний, только не потрепанный от непрерывной носки.

— Доброй ночи, царевич Эней! — сказала я.

— Доброй удачи, сивилла! — улыбнулся он в ответ.

Через час из дворца прибыли носильщики с шестью огромными, высотой до пояса, кувшинами пива.

— Милостивая госпожа, — сказали они, — мы служим во дворце, царевич Эней приказал нам доставить сюда эти кувшины пива для вашего народа.

— Чтобы Ней вспомнил про пиво — уж будьте уверены, — сказал Ксандр, открывая ближайший кувшин и зачерпывая из него полную чашу пива. Он осушил ее одним глотком.

Я без слов посмотрел на него, затем поблагодарила носильщиков и отпустила их прочь.

— Ксандр! — возмутилась я, возвращаясь. — Тебе не приходило в голову, что пиво могло быть не от Нея? Мало ли чей тут умысел!

— Приходило, конечно, — сказал он спокойно. — Потому я и отпил сразу. Пока начнется праздник и пиво польется рекой — пройдет несколько часов, к тому времени как раз и выяснится, выжил я или нет.

— А если нет?!

— Значит, пиво выльете. И будете знать, что сказать Нею.

— Боги, богини и владыки земель! — не удержалась я. — Утопить бы тебя в Ниле, честное слово…

— А кому я должен приказать его испробовать? Баю? Косу? Кассандру? На мне проклятие Владычицы Моря, мне меньше терять.

Я стиснула зубы.

— Ксандр, в тысячный раз! Нет никакого проклятия!

— Да ладно, так я и поверил…

Разразиться отповедью я не успела: кто-то пришел с вопросами об угощении и устройстве праздника. Когда я обернулась, Ксандр уже сидел рядом с Косом — тот держал на руках Кианну, пока Тия помешивала в огромном котле вареные бобы.

— Вареные бобы, печеные бобы, тушеные бобы, — проворчала я себе под нос, — воистину Земля Бобов.

К тому времени, когда пришла пора начинать праздник, стало ясно, что с Ксандром ничего не случилось — он специально пришел обратить на это мое внимание.

— Прекрасный вечер, чувствую себя просто замечательно! — с намеком произнес он, садясь рядом и отламывая себе щедрый кус хлеба.

Я на него даже не взглянула.

Настала ночь, начали появляться яркие чистые звезды, усыпая весь небесный свод — и реку: с наступлением темноты берег Нила вверх и вниз по течению заполнился людьми, водная гладь покрылась мельчайшими светящимися точками. Я вышла на пристань, вглядываясь в широкий поток мерцающих на волнах огоньков.

— Что это? — спросил Ксандр, подходя и становясь рядом.

— Хри сказал, что здесь делают маленькие глиняные светильники в форме ладьи в честь Исиды и пускают их по воде. Чем дольше не погаснет огонек — тем более угодна жертва, такое считается добрым знаком. Те, что мы видим, зажжены здесь же, в Мемфисе, чуть выше по течению. А позже ночью сюда доплывут и те светильники, что пущены на воду в дальних верховьях Нила.

— Красиво, — сказал Ксандр. — Будто звездная река.

— Да, — ответила я. Он тоже не чужд этого волшебства, ему внятно прикосновение тайны. Во всем народе таких лишь двое — он и Ней…

Вслед за вечерней звездой Киферы над горизонтом поднялся Сотис. На речных волнах покачивались мерцающие огоньки, с ярко освещенного корабля, причаленного выше по течению, донеслись звуки музыки. Теплый ветер легко коснулся моих волос.

Я услышала, как позади нас Кос достал барабан. Вскоре раздался песенный ритм, гребцы повели мелодию. Тут же в их пение влился высокий мальчишечий голос, чисто и звонко парящий над музыкой. Арен! Оказывается, все эти годы он помнил слова, что поет наш народ в изгнании…

Ритм сменился, сильный и звучный голос Коса начал парную любовную песню, к нему присоединилась Тия. Я обернулась посмотреть. Белый хитон в отблесках пламени казался алым, ее богатый голос лился гибко и плавно, как морские волны. Она обращала песню к Баю: он сидел здесь же, с Кианной на руках, не отрывая глаз от Тии.

Песня отзвучала, в ритм вступили другие барабаны, начался танец — пока еще не хоровод, но легкий вихрь, раскрепощенная пивом круговерть гибких тел и ярких одежд.

— Пойдем танцевать! — Теплая рука Ксандра легла поверх моей.

— У меня не получится, я не умею.

— Я научу. — Он улыбнулся мне, легкий и радостный, близкий, как брат, и неведомый, как море.

Я на миг прикрыла глаза, не в силах смотреть на эту улыбку.

— С моей ногой не потанцуешь.

— Я тебя поддержу. — Он подхватил меня за талию, увлекая в водоворот пляски. Я и вправду почти не касалась земли изувеченной ногой.

Свет, и тени, и дурманящий вихрь танца, и не отпускающие меня руки Ксандра, и мои ладони у него на плечах… Я кружусь на одной ноге, с каждым оборотом он подхватывает меня, притягивает к себе гибким движением, чтобы снова завертеть в вихре. Улыбающиеся лица, смех и веселье вокруг…

После долгого кружения я оказываюсь лицом к лицу с Косом, который тоже ворвался в круг пляшущих.

— Жрица, малышка! Если кому и вытащить тебя в танец, то только Ксандру, я всегда знал! — Пахнущий сладким пивом, он подхватывает меня и снова увлекает в вихрь. — Будь с нами в радости, сивилла!

«Будь с нами в радости!» Слова пронизывают меня насквозь, звучат как молитва, как биение сердца, как дробный ритм барабанов. «Будь с нами в радости! Будь с нами в радости!..» Кос немыслимо красив, каждый волос на голове бесценен, каждый шрам на загрубелых ладонях непередаваемо дорог…

Но красивее всех Ксандр — он снова здесь, он требует меня обратно. Я беру из его рук прохладный кувшин с пивом и жадно пью. Его волосы выбились из-под кожаного шнура и разметались, обнаженная грудь покрыта бисеринками пота.

— Теперь ты умеешь танцевать, — говорит он.

— Да, — отвечаю я и отставляю пиво. — Танцуй со мной!

«Будь с нами в радости! С нами в радости!..» Барабаны бьют все быстрее и неистовее, хоровод закручивается все сильнее, рука Ксандра обхватывает мои бедра, кружа меня под ускоряющийся ритм музыки…

После шести или семи кругов он вытащил меня из хоровода, и мы снова пили сладкое пиво. Чистый прохладный Сотис ярко сиял над усыпанной звездами рекой. Я оперлась спиной на руку Ксандра, мы сели на ограду у причала.

— Сегодня ночь моего рождения, — сказала я. — Мне восемнадцать лет…

— Еще молодая, — улыбнулся он. — Мне уже двадцать.

— Не такая уж молодая, чтобы оставаться девушкой.

— Это поправимо, — ответил Ксандр и поцеловал меня.

Мягкие горячие губы, еще хранящие вкус пива, слились с моими. От них не хотелось отрываться, я желала только одного — чтобы поцелуй длился вечно. Я провела рукой по его волосам, по щеке, обняла его крепче, чтобы не прекращалось прикосновение, — словно во мне росла какая-то новая жажда, никогда прежде неведомая. Ритм барабанов, губы, его обнаженная грудь под моими ладонями, объятие… Неутолимая жажда, не позволяющая оторваться…

Я не знаю, сколько прошло времени. Мы сидели, словно слитые вместе, небеса вращались над нашей головой, праздничный костер угас. Смолкла музыка, Кос давно отложил барабан. Мы оторвались друг от друга только тогда, когда рядом со мной через ограду перегнулся Арен и его стошнило в реку.

— Не пей больше пива, — сказал Ксандр, поднимая к нему голову.

— Слушаюсь, — ответил тот, лицо его имело явственный зеленоватый оттенок. Если он и заметил, что я тут делаю, ему все равно было не до меня.

— Сколько кружек? — спросил Ксандр.

— Пять, кажется.

— Попей воды и иди ложись, — посоветовал Ксандр. — К утру не пройдет, но когда-нибудь должно полегчать.

— Слушаюсь, — ответил Арен и через силу побрел прочь.

В голове чуть просветлело. Все-таки я выпила меньше Арена.

Я огляделась.

Подол моего хитона собран выше колен, где-то там же рука Ксандра поглаживает мое бедро. Вокруг костра никого, кроме двух-трех спящих фигур. Подвижная масса чуть дальше на пристани, в тени, похожа на Марея с Иделой, занимающихся чем-то, что явно не имеет ко мне ни малейшего касательства, хотя и вызывает у них бурные стоны.

Ксандр, коснувшись пальцем моего подбородка, повернул меня лицом к себе.

— Тебе это не запрещено, нет?

— Нет, — ответила я. — Мне нельзя быть женой, но не запрещено брать себе мужчину.

Я взглянула ему в глаза, мне снова захотелось его поцеловать. Я поднялась.

В его лице на миг промелькнуло сомнение, мимолетная нерешительность. Я взяла его за руку — так же как он, когда вел меня танцевать:

— Пойдем со мной.

Я привела его в носовую каморку на «Дельфине», и мы опустились на постель в темноте, его горячее тело так близко от моего…

— Люби меня, люби, — шептала я. Он засмеялся и поцеловал меня в шею.

Его руки совлекли с меня хитон, я расстегнула его юбку. Начинался другой танец, которого я совсем не знала.

Я провела руками по его телу, узнавая его по-новому, — гладкая кожа, тугие мышцы, ложбинка внизу позвоночника… Я погладила ее пальцем, он застонал и спрятал лицо в моих волосах.

— Нравится? — прошептала я. Мои пальцы вновь скользнули вниз по его спине, потом замерли на мгновение и снова тронули его.

Он прижался ко мне сильнее.

— Да, о да!.. — Вдруг, оторвавшись от меня, он откинулся на спину. — Но если не хочешь, чтоб все закончилось прямо сейчас, подожди. — Его лицо было напряжено. Так странно ощущать власть над ним, жаждущим и возбужденным, желающим меня с такой силой…

Улыбнувшись, он мягко обвел пальцем вокруг моего соска. Еще и еще, глядя мне в глаза.

— Сильнее, — прошептала я.

Он закусил губу, улыбаясь непонятной улыбкой — никак не нежной, почти неистовой.

— Так? — Он сомкнул пальцы, сжимая и оттягивая сосок.

Я вскрикнула от неожиданности — и от удовольствия.

— Так, — потянулась я к нему. — И как угодно еще…

В конце пришла боль, но желание было сильнее. Я сдавила его руками ниже бедер, вгоняя, вонзая его в себя, словно все больше желая того неведомого, чему даже не знала имени.

Он простонал и содрогнулся всем телом, и я удержала его, пока он не выскользнул, замирая рядом со мной, все еще неутоленной. Я со стоном прижалась к нему.

Ксандр издал хриплый смешок.

— Знаю, что тебе нужно… — Его рука проникла между моих бедер, скользя и прикасаясь ко мне. Я льнула к нему почти в безумии, со все возрастающей жаждой насыщения.

И тогда мир померк, и вспыхнул, и снова померк, мое тело затрепетало под его рукой, и потом наконец я надолго замерла во тьме. Он лежал головой у меня на плече, рука обвивала мое тело.

Звук нашего дыхания сливался с ропотом речных волн у пристани.

— Мне понравилось, — прошептала я.

— Мне тоже… — Он расслабленно провел пальцами по моему животу, мягко и бережно. — Я сначала не знал, что ты такая красивая.

— Я красивая? Нет… — прошептала я, пряча лицо в его волосах.

— Для меня — да, — ответил он. — Не думаешь же ты, что мне есть дело до твоей ноги, особенно когда ты лежишь?

Я засмеялась неожиданно для себя, хотя к глазам подступили слезы.

— Наверное, нет…

Я провела рукой по его длинным волосам, таким же черным и мягким, как мои.

— Ты так красив, Ксандр… Ты — все, что есть в мире доброго и честного.

Он улыбнулся у моего плеча:

— О, восхваляй меня, восхваляй…

Я коснулась губами его лба.

— Ты показался мне красивым даже тогда, в самый первый день. Когда чуть не убил Арена.

— В тот день я даже не знал, что ты — это ты.

— Я была и собой, и Ею.

Он затих надолго — я даже подумала, что задремал.

— В тебе было такое величие… — сказал он. — Я никогда не думал, что Смерть может быть так красива. Это ведь почти святотатство — видеть, как Она ступает по земле ногами, омоченными в человеческой крови, и считать ее прекрасной.

— Боги всегда прекрасны…

Его губы мягко коснулись моих.

— А когда ты упала без сознания и я нес тебя на борт «Дельфина», я увидел, что ты совсем юная, моложе меня, никак не старуха. И лицо, если разглядеть под краской, такое близкое, будто ты моя сестра…

— Мы похожи, — сказала я. И запнулась. С тех пор как я получила посвящение, я никогда об этом не рассказывала, и теперь мой голос звучал тихо-тихо. — Мой дед был корабельным мастером в нижнем городе, я родилась от его единственной дочери. До ахейского плена мать жила вблизи моря — там, куда падает тень от главной башни.

Ксандр провел рукой по моим волосам.

— Мой отец был рыбак. И дед.

— Ты… ты полюбил бы внучку корабельного мастера?

В его голосе прозвучала улыбка, словно он тоже открывал мне свою тайну.

— Да, я полюбил бы внучку корабельного мастера. Выросшую со мной в нижнем городе, красивую, улыбающуюся. Которая любит танцевать и точно знает, как правильно чистить рыбу. — Я прижалась лицом к его плечу. — Мне стала бы женой внучка корабельного мастера, мой лучший друг, сестра моего сердца…

Горло перехватило от слез, я боялась, что задрожит голос, и потому прошептала:

— И сын рыбака стал бы мне мужем. Если бы ничего не случилось и мы бы жили в Вилусе.

Он поцеловал меня, и мне уже не нужно было договаривать. «Боги судили иное», — сказала тогда мать. Но нам досталось и кое-что взамен.

Ксандр приник ко мне ближе, словно сливаясь с моей тенью.

Я лежала головой на его плече и уже почти засыпала, моя рука скользнула по его телу вниз.

— Знаешь, — сказала я сонно, — сбритые волоски — это хорошо, но ведь потом все колется…

Ксандр хмыкнул:

— У меня те же неудобства, можешь мне поверить.

Мы посмеялись, уже засыпая в объятиях друг друга под мягким одеялом.


Я проснулась еще до рассвета и по его дыханию поняла, что он не спит. Чуть погодя Ксандр встал и вышел на палубу; я ждала, пока он вернется. Он лег рядом, я снова прильнула к нему.

— Не спишь? — прошептал он.

— Нет, — ответила я. — Еще рано…

— Да. — Он зарылся лицом в мои волосы.

Где-то на реке раздался первый крик птицы.

— Ксандр…

— Да…

Я протянула руку и переплела его пальцы со своими.

— Прежде чем я стала пифией, прежде чем мне дали имя Линнея, меня звали Чайка. Мое имя Чайка.

Я услышала его выдох.

— Чайка, — прошептал он. — Хорошее имя. Ты — Чайка…

И мы снова уснули, не размыкая рук.

Паводок

Проснувшись утром, я застала на себе его пристальный взгляд. Солнечный свет пробивался сквозь щели палубы, разрисовывая наши тела мелкими теплыми пятнами, словно шкуру гепарда — только наоборот, светлым по темному. Я улыбнулась Ксандру.

Он встретил мою улыбку с каким-то облегчением, словно чего-то боялся. Думал, что рассержусь?..

— Привет, Ксандр, — сказала я, вытягивая затекшую руку.

— Доброе утро. — Он посмотрел куда-то сбоку от меня, на солнечные пятна. — Ты вправду совершенно уверена…

— …что мне не запрещено? Уверена. Совершенно и полностью. Я совершенно и полностью уверена, что запрета нет. Будь мне запрещено — я не стала бы этого делать.

Он повел бровью:

— Да, наверное.

На такое трудно ответить чем-то иным, кроме честного и жестокого «я не преступила бы обетов ради тебя», но мне не хотелось так говорить, и потому я промолчала. Вместо слов я потянулась к нему. Касаться его всей кожей — невероятное ощущение, и колкие волоски этому совершенно не мешали. Встали мы еще очень не скоро.


К Тии и остальным женщинам, занимавшимся уборкой после вчерашнего праздника, я присоединилась уже чуть ли не в полдень. Пока Тия отчищала большой котел, я держала на руках Кианну; во рту, казалось, намертво остался вкус вчерашнего пива.

Кианна, топчась у меня на коленях, цеплялась за мое плечо и издавала булькающие звуки. Ползать она еще не научилась, но уже могла, ерзая на животе, как червячок, потихоньку двигаться вперед.

— Ты собираешься замуж за Бая? — спросила я.

— Да. — Тия продолжала тереть котел, не поднимая на меня взгляд. — Я сначала даже думать об этом боялась, из-за Кианны. Ну, ведь с детьми всегда полно хлопот, даже когда они твои собственные, а кто ж будет терпеть, когда… В общем, я боялась, что не получится. И даже решила, что брать кого-то в мужья надо не раньше, чем Кианне исполнится три года и ты примешь ее к себе. Кос говорит, мне не обязательно выходить замуж прямо сейчас.

— Как хочешь, — сказала я. — Я обещала, что Кианна станет моей ученицей, так и будет. — Я потерлась щекой о теплую щеку и мягкие волосы Кианны, которая лезла мне на плечо. — Когда ты отлучишь ее от груди, я ее возьму, и она будет мне дочерью.

— Может, к тому времени у тебя будет уже и своя дочь.

— У меня ведь может быть и много дочерей, — сказала я и опустила голову, с ужасом обнаружив, что краснею. — Ты удивлена?

— Удивляет всех только одно — что вам понадобилось столько времени, — улыбнулась Тия. — Вы с Ксандром так подходите друг другу… Кос говорит, что они дружат уже давно и Ксандру всегда нужен был кто-то вроде тебя. Все к тому шло месяцами, да?

— Наверное. — Я никогда не разговаривала о мужчинах, по крайней мере с ровесницами. И даже не знала, как начать.

От поиска слов меня избавил Ней, который только что появился в воротах, явно чем-то довольный. Он сразу подошел к нам.

— Где Ксандр?

Я снова залилась краской, но за меня ответила Тия:

— Они с Косом отправились рыбачить. На маленькой плетеной лодке.

Ней казался раздосадованным.

— Понятно, не меньше чем на полдня. Я ему хотел показать вот что. — Он протянул вперед меч.

На пядь длиннее наших и более узкий, с легко изогнутым контуром листовидного клинка, обоюдоострый. Никаких украшений, лишь рукоять обернута плотной шерстью, выкрашенной в пурпур, и перевита золотой проволокой. На гладкой поверхности и в острых гранях вспыхивают отблески солнца. Смертельно прекрасное оружие…

— Откуда он у тебя? — спросила я.

— Нубиец подарил. У него такой не один, он отбирает их у пленных — уроженцев Библа и прибрежных городов.

— Красивый, я никогда таких не видела. Можно? — Я протянула руку.

Ней удивился, но передал мне меч.

— Тебе вроде бы запрещено проливать кровь?

— Я ведь не собираюсь тебя убивать, — улыбнулась я. — Просто подержу в руках.

При немалой тяжести меч был хорошо сбалансирован — я удерживала его в руке без усилий. Плоский клинок, тоньше наших, заострялся к концу. Таким мечом можно и рубить, и колоть, и при этом он достаточно прочен, чтобы отразить копейный удар. Я сказала об этом Нею.

Он удивился еще больше:

— Наша сивилла разбирается в мечах?..

— Ней, — заметила я, — я просто умею видеть то, что видно. Ни один из наших мечей с ним не сравнить. Им можно достать противника, оставаясь недосягаемым для его меча, и им можно отбить копье.

— Верно. А когда со щитом — то не страшны и стрелы. — Его глаза блеснули почти как солнечные отсветы на клинке. — Сивилла, с таким мечом можно завоевать весь мир. Против него ничто не выстоит, даже колесница. А если воинов с такими мечами научить биться в сомкнутом строю, как нубийские стрелки, а не бросаться из поединка в поединок, как мы, то колесницы такой строй не прорвут. В том-то и трудность у нубийцев — они не удерживают строй при нападении колесниц. Но таким мечом запросто можно прирезать и коней, а колесничих потом достать копьями.

— С новыми мечами и в сомкнутом строю… — произнесла я задумчиво. — Тогда небольшой отряд сможет противостоять чуть ли не целому войску. И победить даже малым числом.

— Да. — Ней посмотрел на меч. — Но сейчас никто так не делает. Новые мечи есть у шарданов, и в Тире, и у воинов тех земель, где прежде был Угарит, но бьются они так же, как мы, в поединках и схватках каждый за себя. У египтян есть нубийцы, они сражаются в строю как один, ты видела. Но они бессильны против колесниц. — Он взглянул на меня. — Понимаешь? С появлением новых мечей век колесниц исчерпан. Этими мечами взят Угарит, против них ничто не выстоит.

— Кроме отряда воинов, вооруженных новыми мечами и умеющих биться в сомкнутом строю.

— Если враг в битве по-прежнему бросается из схватки в схватку, то он даже с такими мечами разобьется о сплошной строй, как море о скалы.

— И мы выстоим против кого угодно.

— Ты меня понимаешь. — Ней обхватил руками мои ладони, его лицо внезапно озарилось светом, чем-то напомнившим мне Мик-эля. — Сивилла, ты это понимаешь! А египтяне нет!

— Ты рассказал египтянам? — пораженно спросила я.

— Мечи-то у них уже есть, — напомнил Ней, — они их отбирают у пленных или выменивают у купцов. Но так и не видят выгоды. Только моргают в ответ — дескать, у их дедов не было такого обычая и не пристало нарушать порядок Маат. Самый лучший меч они торжественно вызолотили, но не понимают, что им можно делать.

— Может, и понимают, но им это не важно. Здесь все делается по обычаю Маат — чтобы не нарушить принятый миропорядок и сохранить равновесие. То, что зарекомендовало себя как правильное, не подлежит перемене.

— Но ведь мир меняется.

— Я знаю, мой царевич. Мы — молодой народ молодых богов. Мы не боимся пробовать новые пути. Порой это граничит с безумием, порой приносит свои выгоды.

— Как же можно что-то знать, пока не попробуешь?

— В том-то и дело. Ты видишь смысл в том, чтобы пытаться и пробовать, они этого смысла не видят. У них даже есть пословица: «Не пытайся чинить то, что не разбито».

Ней пожал плечами:

— Нам другого не остается. Мы словно на острие ножа, и любое преимущество может стать гранью между гибелью и выживанием целого народа. — Он взял у меня меч и взвесил в руке. — Я его искал. Молил богов о даровании того, что нам поможет. И я его получил.

— Но дело не только в мече, — напомнила я. — Второе условие — ты сам. Ты должен научить людей сражаться в сомкнутом строю, как нубийцы. А этого до вас никто не делал.

— Значит, будем учиться. Потому я и ищу Ксандра, он поймет.

— Да. Уж он-то точно поймет. — Ксандру, с его живым умом, и впрямь быстрее других удается постигать суть явлений и пользу от них.

Ней оглядел разлившийся в паводке Нил, черный от ила и примесей, дающих плодородие земле.

— Мы не похожи на них, — негромко произнес он. — Они черпают силу в древних незыблемых законах, в неизменности традиций.

— А для нас мир меняется.

Ней кивнул:

— Да. Мы бы не выжили, если бы по-прежнему признавали только узы родства, разделялись на конников и моряков, крепость и нижний город… Ты росла не в Вилусе, сивилла. Ты не знаешь, как далеко мы ушли от былых традиций. Подумать только — здесь заботятся о детях с рыбацких лодок, оставшихся без родных…

— У многих женщин погибли дети, кто-то потерял родичей. Разве странно, что есть кому позаботиться о сиротах? Ведь они рождены в нашем народе…

— В Вилусе к такому относились иначе, — сказал Ней.

— Рабство учит многому, — тихо произнесла я. — В неволе все равны, и не важно, кем ты был до плена. Не важно, чей ребенок, если он один из нас. Ты сам говорил на острове Мертвых: каждая жизнь ценна. Даже когда это Кианна или Арен. В Вилусе так не считали?

— Нет. — Он покачал головой. — Тогда мы жили так же, как все. Кто-то имел больше других, одни дети были желанны, от других избавлялись. — Ней взглянул мне в глаза. — Ребенка, рожденного от насилия, оставили бы в горах на съедение диким зверям, ты никогда бы не стала сивиллой.

— А Бай не женился бы на Тии.

Тия до смерти жила бы в доме Коса, питаясь от его милостей, ее никто не взял бы в жены.

— Но сейчас все по-другому.

— Да, — улыбнулся Ней. — Мужчин у нас втрое больше, так что молодая женщина с добрым именем, способная родить здоровых детей, может выбирать любого из желающих — и не важно, от насильника ли зачат ее первый ребенок. Если она выберет Бая, от этого больше выгоды ему, чем ей.

— В невзгодах мы выучились и доброму, — медленно проговорила я. — Нам нужно об этом помнить, чтобы в новом городе сохранить то, какими мы стали. Возможно, для того боги и даровали нам испытания.

Ней взглянул в сторону.

— Новый город… Ты и вправду считаешь, что он будет? Или ты просто хотела ободрить меня тогда, в трудные времена?..

— Он будет. Я знаю это так же, как знаю все прочее. Мы не останемся в Египте, Ней. У тебя иная судьба.

Я так и не поняла, чего больше было в его взгляде — тревоги или облегчения.

— Куда же нам идти? Мы не можем плыть в Библ и вообще к восточному побережью: там каждый встречный предъявит нам кровные счеты за погибших в последней битве. Кроме как в Египте, нам нигде нет места. — Он пристально посмотрел на меня. — Ведь тебе здесь нравится?

— Очень, — сказала я искренне. — Но тебе судьба умереть не в Египте. Ты положишь начало новому городу в далекой земле. Я это видела.

— А ты, сивилла? Где встретишь смерть ты?

— От меня это скрыто, — ответила я. — Как от любого из смертных.

Как я хотела бы дождаться смерти здесь, в древней земле Египта… Я желала бы умереть здесь, после многих десятков лет жреческого служения, и лежать под этим солнцем в мирной тиши, отзывающейся во мне сокровенными голосами покоя. Даже сейчас я не знаю, отчего так полюбила Черную Землю, почему она наполняла меня трепетом, словно едва ощутимым отзвуком дальнего грома — смутным напоминанием о слабых моих силах, вложенных когда-то в сохранение ее спокойствия. Теперь, оглядываясь назад, я могу только подозревать, что любила Египет задолго до того. Любовь бесконечна…


Так наша жизнь вошла в размеренный ритм, слившийся на время со спокойным дыханием Черной Земли. Паводок поднялся и схлынул. Тия взяла в мужья Бая и перешла жить к нему, оставив комнату мне одной.

Нил вернулся в свои берега, начался сев, сонные черные волы бороздили поля, удобренные паводком. На место Тии проник Ксандр, ночи теперь полнились спокойствием, и тихим журчанием реки, и неведомыми мирами, открывающимися мне рядом с Ксандром. Я засыпала, чувствуя его волосы у своей щеки, слушая ровное биение его сердца.

На египетских полях появились первые всходы бобов — два зеленых листка, тянущиеся к солнцу с каждого стебля. Ней учил воинов биться в сомкнутом строю; Ксандр, как он и думал, раньше других понял цель нового начинания. Они упражнялись день за днем, двигаясь слаженным строем — в правой руке меч, в левой щит из буйволовой кожи. Когда египтяне узнали, что мечи, отобранные ими в последней битве у павших или пленных, мы вымениваем на пиво, они с удовольствием стали отдавать нам трофеи, и новых мечей у нас становилось все больше.

Я смотрела во дворе, как Ней выкрикивал приказания, словно кормчий гребцам, а Ксандр и Марей передавали их воинам. Гребцам новая наука давалась легче других — они привыкли двигаться в такт и четко повиноваться командам. Бойцы каждого корабля стояли отдельным строем, рядами по три, у каждого щит на левом локте прикрывал соседа. Ксандр выкрикивал команду воинам «Дельфина»; те, равняясь на Коса — крайнего в первом ряду, — поворачивались в нужную сторону или одновременно приближались, держа наготове мечи. В пыли, поднимавшейся от их шагов, сквозили бесчисленные тени. Стоя у дымящихся котлов с едой, я будто наяву различала вместо босых загорелых ног другие — в кожаных сандалиях с изображением орлов на бронзовых бляхах.

Словно тянущиеся к солнцу бледно-зеленые листки — два хрупких трепещущих паруса, — у меня на глазах зарождалось что-то новое.


Когда закончилось время сева, фараон выслал корабли вниз по Нилу в Тамиат: ходили слухи о морских разбойниках. Мужчины отплыли, мы остались ждать. На этот раз у Ксандра были кожаный панцирь и новый меч; стоя у кормила, он улыбнулся мне краешком губ, когда «Дельфин» отходил от пристани.

Они возвратились через сорок дней, не побывав ни в одном бою и даже не встретив неприятеля. Ксандр вернулся ко мне, стосковавшийся и счастливый, и я поцеловала его в грудь и в шею, словно мы не виделись год.

Потом мы лежали, насытившись друг другом, в теплой ночи, слушавшей наш тихий шепот.

— Большой флот разбит в той последней битве, — сказал Ксандр. — Остались немногие корабли, они разбросаны по морю и держатся осторожно. Нынешней зимой налетов будет мало, и уж точно не на Египет.

— Это хорошо, — сказала я, думая не только о кораблях.

— Морская погода меняется, мы пережидаем зиму здесь.

— Ней, наверное, захочет, чтобы мы задержались и дольше.

Ксандр невесело усмехнулся:

— Ему-то уж точно никуда не плыть. Царевна заявила, что она еле перенесла разлуку и в следующий раз Ней останется в Мемфисе.

Я приподнялась на локте:

— Останется здесь?

— Да.

— С женщинами, детьми и стариками? Пока его корабли пойдут в дозор, охраняя Египет от разбойных налетов?

Ксандр кивнул:

— Так сказала Басетамон. Она совершенно очарована своим царевичем из дикарских земель. И говорит, что не позволит ему снова отлучаться.

— «Не позволит»?

— Именно это слово.

— И он будет такое терпеть?

Ксандр покачал головой:

— У него нет выбора. Если он окажет неповиновение, что тогда?

— Мы подчиняемся не царевне, а ее брату.

— Ее брат в Фивах, — заметил Ксандр. — И все равно грядут зимние штормы, до весны нам никуда не выйти.


Стояли самые короткие дни. Египетские поля покрылись зеленью.

Когда я вернулась из храма Тота, меня разыскал Анхис.

— Сивилла, — произнес он безупречно вежливым тоном, — я желал бы с тобой поговорить.

Я последовала за ним не без внутреннего трепета: беседы с ним едва ли доставляли мне удовольствие.

— Чем могу служить тебе, владыка Анхис?

— Я просил бы тебя напомнить моему сыну, что ему пора оставить Египет. — Его губы чуть дернулись, словно ему претило обращаться ко мне с просьбой. — Возможно, он услышит тебя лучше, чем меня.

Я взвесила его слова.

— Почему ты этого хочешь?

— Если мы пробудем в Египте дольше, станет слишком поздно, — ответил Анхис. — Уже четверо из народа Вилусы взяли в жены египетских женщин.

Последнее было правдой. Впрочем, не содержащей в себе ничего неожиданного. Мы в Египте уже полгода, и женщин у нас втрое меньше, чем мужчин. Наши воины вернулись из битвы с добычей и наградами; здесь их воспринимают как героев, помогавших фараону разгромить врага и спасти страну, и в мнении египтянок это только добавляет им привлекательности. Четверо уже взяли себе местных жен, до конца зимы их примеру наверняка последует кто-нибудь еще.

— Ты опасаешься, что появится пятый, мой господин?

Он твердо сжал губы и на мгновение напомнил мне Нея.

— Пятого не будет, — сказал он. — В их глазах мой сын недостаточно знатен для брака с сестрой фараона, ему никогда не стать ее супругом. Хотя дед нынешнего Рамсеса некогда женился на дочери хеттского царя.

— Те времена прошли, — задумчиво ответила я. — И даже в дни расцвета Вилусы египетские цари не отдавали дочерей в жены чужеземным владыкам. Да, ты прав: Энею никогда не стать мужем Басетамон.

— Разве в этом наше предназначение? — Он взглянул на меня голубыми глазами, увлажненными то ли от старости, то ли от яркого света. — Быть не более чем наложниками и наемниками в чужой земле?

— Многие скажут, что это лучше рабства, — ответила я. Среди этих многих буду и я сама, но Анхис никогда прежде не спрашивал моего мнения.

— Неужели предел наших мечтаний — только избежать плетей? Что стало с нашей гордостью и достоинством?

— Случись тебе отведать плетей, мой господин, ты куда меньше презирал бы стремление их избежать, — не стерпела я. Но тут же вздохнула: сказанное им справедливо, и я вынуждена согласиться. — Ты прав, наша судьба не здесь. Я поговорю с Неем, когда будет случай.

— Я воздержусь от бесед с ним, — сказал он, и в лице его мелькнула тень улыбки. — Любое мое слово вынудит его к отпору, и он откажется выслушать даже тебя.

— Тогда считай, что мы договорились. Я выполню твою просьбу.


Я застала Нея только через неделю, когда мы праздновали очередную свадьбу. Гребец с корабля Марея брал в жены вдову-египтянку — обладательницу лодки и двух малолетних сыновей, оставшуюся без мужской помощи в рыбацком деле. После того как они по египетскому обычаю совместно разбили кувшин, мы начали хоровод, в который вступил и кто-то из ее родственников.

Ней не танцевал — лишь хлопал в такт музыке, сидя у костра. Гладко выбритое лицо, волосы не длиннее чем в пол-ладони…

— Мой царевич, — сказала я, становясь рядом с ним.

— Сивилла.

— Мой царевич, мне вряд ли доведется танцевать на твоей свадьбе с Басетамон.

Он не отрывал взгляда от костра.

— Да, ты права.

— А если она утомится тобой, мой царевич?

Ней пожал плечами:

— Мы останемся боевой силой, которую ценит ее брат. Он не из тех, кто отказывается от воинов так же легко, как царевна меняет развлечения. Следующий год будет неспокойным — грядет война на западе. Ливийцы осмелели после нападения большого флота, они не отступятся.

Я взяла его загрубелые ладони в свои, заставила посмотреть мне в лицо.

— Ней, неужели это лучшее, на что мы способны?

— Я не вижу ничего другого. — Его глаза были полны сожаления. — Что мне остается? Отплывать тайком среди ночи, втиснув людей в корабли, и надеяться, что Басетамон не снарядит погоню? И идти — куда?

— Если нельзя к городам на восточном побережье — значит, нужно на запад.

Ней пожал плечами:

— В Ливию? К шарданам?

— Обещай мне, что подумаешь, — не отступала я. — Я больше ни о чем не прошу.

— Хорошо. Я подумаю, сивилла.

По ту сторону костра Аминтер пустился в пляс с теткой нынешней невесты, улыбчивой толстушкой лет тридцати пяти — тоже вдовой с детьми-подростками. Мне кто-то говорил о ней в начале праздника. Она из тех женщин, кто спокойно возьмет под крыло Аминтеровых сыновей и окружит их заботой, не относясь к ним как к малышам. Аминтер не говорит на кемет, вдова не знает ни слова по-нашему, но общий язык они явно нашли.


Пришло время жатвы, собрали первый урожай зеленых бобов и весенних фруктов. Год пошел на перелом, дни снова удлинялись.

Я раздумывала, на кого из кормчих можно рассчитывать. Ксандр и большинство моряков с «Дельфина» в Египте не останутся. Марей на «Жемчужине» тоже пойдет с нами, взяв жену и почти всю команду — кроме того одного, который женился. Аминтер с «Охотником» явно не захочет уплывать: он вовсю ухаживает за улыбчивой вдовой и совершенно доволен жизнью. На «Крылатую ночь» и ее капитана полагаться, наверное, не стоит.

Когда-то у нас было девять больших судов и три рыбацкие лодки. Если мы теперь покинем Египет — то всего на трех кораблях. Анхис прав. Многое предпочтут никуда не плыть, и с каждым днем таких будет все больше.

А у меня… у меня была своя причина остаться.

Временами я с ужасом думала, что скажет Ксандр, но затем я убедила себя, что это безразлично. Дочери пифии становятся дочерьми святилища и принадлежат Владычице Мертвых: моему ребенку, как и Кианне, не будет грозить голод. В египетских храмах о детях хорошо заботятся, а Хри совершенно ясно дал мне понять, что храм Тота с радостью примет мое служение. Здесь найдется место и мне, и младенцу.

И все же.

Я чувствовала Ее путь, лежащий через море. «Неси меня, — сказала Она когда-то, — неси меня в себе, как нерожденное дитя. Неси туда, где будет твой народ». Если я останусь в Египте, я уже не буду служить Ей. Я потеряю Ее так же, как Ксандра.

О его выборе даже не приходилось задумываться. Он последует за Неем, какими бы путями тот ни шел, — вплоть до крайних пределов земли.


Урожай убрали, настало время засухи. Скоро корабли всех земель начнут выходить в море.

Жарким днем, когда солнце стояло высоко над головой, Кианна впервые сделала несколько шагов из материнских рук ко мне, тут же плюхнулась в пыль и залилась смехом. Ее мягкие волосы уже чуть отросли и сияли огненной медью, на носу проступила россыпь веснушек.

Когда мы отсмеялись и выпустили наконец ее из объятий, Тия со значением посмотрела на меня:

— Они будут сестрами.

Я кивнула.

— Ты сказала Ксандру? — спросила она.

— Не замечает — значит, не хочет замечать, — ответила я, не поднимая глаз. — Он не впервые видит женщину в тягости.

Я вновь задумалась о сестрах моего ребенка, растерзанных ахейцами. Младшая была ровесницей нынешней Кианне, и кто-то из тех, кто получил мое благословение в Пилосе, кромсал мечом ее маленькое тельце, разрубая ее в куски — ее, дочь Ксандра, которую тот любил, и носил на руках, и укачивал по ночам. Неудивительно, что теперь он не замечает. Второй такой потери ему не вынести.

— Когда захочет, увидит, — сказала я, поддерживая Кианну, цеплявшуюся за мои руки.

«Или не увидит, — добавила я мысленно. — Он отплывет за море с Неем, а я останусь в Мемфисе. Он не узнает, но его ребенок будет жить».


На следующий день Аминтер вернулся из дворца с новостями. Нашим кораблям приказано идти на запад дельты, в Саис, охранять Египет от ливийцев. Но Ней остается в Мемфисе.

Той ночью я не смыкала глаз. Ксандр не приходил.

Я ждала, переворачиваясь с боку на бок, и думала. Уже затихли ночные звуки, все успокоились и уснули. Ксандра все нет.

В конце концов я встала с постели. Может, он заболел? Или болен кто-то из его людей? Мало ли обыденных причин. Подходя к двери, я не то чтобы беспокоилась. Просто раздумывала, где он мог задержаться.

Он стоял с Неем на берегу. Восходящая луна отражалась дорожкой в воде, трогала светом волосы Нея. Тихий разговор, близко склоненные головы. Я отпрянула было назад, но Ксандр, увидев, подозвал меня к себе.

Я приблизилась.

— Хорошо, что ты не спишь, — сказал Ней. Его глаза таили тревогу. — Мне нужен твой совет.

— Среди ночи?

Ксандр выглядел озабоченно. Интересно, о чем они тут разговаривали?

Ней кивнул. Отвернувшись, он смотрел на реку.

— Сивилла, нам пора оставить Египет.

— Оставить Египет?

— Не ты ли говорила, что наша судьба лежит не здесь? — Я не могла рассмотреть его лица и перевела взгляд на Ксандра.

Тот почти неразличимо покачал головой и попытался что-то изобразить глазами. Я так и не поняла его знаков: то ли мне дальше побуждать Нея к отплытию, то ли отговаривать от внезапного порыва.

— Нужно придумать, как переправить людей в Санс, — сказал Ней, так и не поворачиваясь ко мне.

— Зачем? — спросила я.

— В Саис прибудет фараон. Те из наших, кто останется в Египте, должны быть там же.

— Когда мы сбежим и пустимся через море к шарданским берегам, — без улыбки договорил Ксандр. — Ясно, что с нами пойдут не все, половина останутся. Нужно устроить так, чтобы они служили фараону, а не царевне. Тогда после нашего ухода им ничего не будет грозить.

— Фараон от них не откажется, — добавил Ней, — особенно сейчас, когда Ливия осмелела. Они ведь сохранят ему верность.

— Не то что мы, клятвопреступники, — мрачно проговорил Ксандр.

Я взглянула на него. С чего вдруг разговоры об отплытии? Все верно и правильно, но раньше Ней и слышать об этом не хотел. Что изменилось?

Не знаю, что увидел Ксандр в моем немом вопрошании. Наверное, только непонятные гримасы.

— Переправить людей в Саис несложно, — сказал он. — Царевне ведь не нравится, что ты проводишь столько времени здесь, в казармах. Скажи ей, что коль фараон переводит наших воинов в Саис, то остальной народ хочет последовать за ними. Для войны с ливийцами Мемфис и вправду слишком далек от моря.

Ней кивнул:

— Скажу. Хотя подозреваю, что Басетамон и не вспомнит о каких-то гребцах, оставшихся в Саисе. Если я уйду — прочее ей будет не важно.

— Трудность в том, чтобы переправить в Саис тебя самого, — проговорила я. — Ты ведь должен оставаться здесь?

— Да.

Я задумалась, глядя на «Семь сестер», легко покачивающийся у пристани без людей и груза.

— Отменить приказ царевны может только фараон.

— А фараону нужно, чтобы Ней предводительствовал войском в Саисе. В конце концов, Рамсес ему за это и платит, — рассудительно заметил Ксандр.

— Значит, надо известить Рамсеса, — сказала я. — Написать, что Ней сожалеет о невозможности прибыть в Саис лично, поскольку Басетамон желает его присутствия в Мемфисе. Я могу составить послание, меня достаточно учили здешнему письму.

— И тогда фараон прикажет Нею выступить в Саис, — кивнул Ксандр.

— Я приеду в Саис, разместим там людей, а потом те, кто захочет уплыть, уплывут. — Ней обернулся и хлопнул Ксандра по плечу: — Спасибо за помощь, старина. И тебе спасибо, сивилла. Так и сделаем.

Он повернулся и ушел прочь в темноту.

Я посмотрела ему вслед. Ксандр вздохнул и оперся на ограждение, глядя куда-то через реку.

— Что случилось? — спросила я. — Ты все это время, чуть не полночи, разговаривал с Неем?

Ксандр кивнул.

— Он просил никому не говорить. — Лицо его оставалось тревожным. Я стояла рядом, почти касаясь его плечом. — Ради нашей дружбы просил никому не рассказывать. Нужно уплывать, Чайка. — Он обнял меня, ища отклика. — Нужно не столько нам, сколько ему. И чем скорее, тем лучше.

— Хорошо, что вы поговорили.

— Я рад, что он наконец решился. Владычица благословит?

Я прислушалась. Речной ветер касался моих волос, пускал по воде легкую зыбь. Ничего необычного, ни следа Ее присутствия.

— Не знаю. Она не дает ответа.

— Нужно плыть, Чайка.

Я молча прикрыла глаза. Я по-прежнему не знала, что делать. Народ уйдет с Неем, прочие станут чем-то иным. Я могу остаться. Мне ничего не грозит, мое служение примут в храме Тота. Выбор был за мной.

Владычица хранила молчание.

Сокол, устремленный к солнцу

Я написала письмо от Нея к фараону и проследила, чтобы оно отправилось на юг, в Фивы, с рассыльной лодкой. Прошла неделя, наши корабли получили приказ отплыть в Саис. Царевна Басетамон своей властью даровала нам позволение перевезти с собой семьи и имущество; на этот раз вместо казарм мы вольны выбрать в Саисе любое жилье, какое сочтем подобающим. Однако царевичу Энею надлежит не покидать Мемфиса, оставаясь в распоряжении царевны Басетамон.

На следующее утро я пришла в храм Тота с тяжелым сердцем. Пройдясь вдоль бассейна, мы с Хри присели на скамью в утренней прохладе.

— Я не хочу уезжать, — сказала я.

Он думал, меня заботит только Мемфис.

— Дочь Вилусы, это ведь недалеко. Даже для такого старца, как я. И тебе вовсе не обязательно плыть в Саис, ты можешь остаться здесь.

— Мне нельзя, — ответила я. — Пойми, Она наделила меня ответственностью. Ради себя самой я не стала бы уезжать, нигде в мире мне не будет так хорошо, как здесь. Но я приняла Ее посвящение, Она предназначила меня служить Ее народу. Мне нельзя остаться. — Я опустила голову и попыталась сморгнуть слезы.

— Ты, наверное, вернешься уже к концу лета, — сказал Хри. — Война с ливийцами к тому времени закончится.

Ответить — значит солгать; я лишь молча покачала головой. Ладонь Хри легла на мое плечо.

— Должно быть, твой путь лежит не в Саис…

Я в удивлении взглянула на него.

Он улыбнулся:

— Дитя мое, не думаешь же ты, что к старости я растерял весь разум? Не забывай, что я знал былую Вилусу. — Голос его сделался тише. — И всю жизнь провел в служении богам. Мне известно, как неотступен их зов. Что видится тебе, дочь Исиды?

— Город в дальней земле, — проговорила я. — Молодые оливы на склоне холма, и олень, летящий от охотников сквозь заросли куманики, и волчица, со скалы возносящая вой по отнятым у нее детенышам, и лавровые деревья у храма. — По воде бассейна скользили тени, словно я месяцами таила их в себе, не давая выхода образам грядущего. — Огонь погребального костра, золотые поля пшеницы. Но дорога далека и трудна, и темны воды. И дымным облаком увенчана гора, таящая путь во мрак. — Я вздрогнула.

Рука Хри лежала на моем плече, и на мгновение мне показалось, будто я слышу голос той, что была пифией.

— Тебе ли, живущей во мраке, бояться мрака? Для тебя, единственной из смертных, Ее священные места не таят угрозы. Когда придет время, ты будешь знать, что делать.

— Он царь, — сказала я. — Мне ведомо, как становятся царями.

Хри кивнул:

— Так было в любых землях. Мне тоже довелось свершить свое, когда Рамсес восходил на царствование восемь лет назад. Я знаю путь. И я знаю то, чем он окупается наяву.

Он коснулся губами моего лба.

— Ступай с миром, дочерь богов, да пребудет на тебе мое благословение. Когда исполнится срок, ты вернешься в Черную Землю и проживешь здесь в безмятежном покое до конца твоих дней.

Я взглянула на него:

— Это правда?

— Ты вернешься, — повторил он, — пусть даже пройдет сотня лет. Ибо твое ба стремится к знанию, как сокол устремляется к солнцу. Двери этого храма всегда для тебя открыты.

— Я вернусь, — пообещала я. — Пусть даже потребуется сотня лет.

Внезапно снаружи донесся стук подошв по каменному полу, к нам влетел кто-то из привратников.

— Хри, прибыл посыльный из дворца. Тебя и дарданскую жрицу требует к себе царевна Басетамон. Она желает, чтобы жрица предсказала ей будущее.

Хри бросил на меня быстрый взгляд.

— Мы не замедлим явиться.

Я накинула на волосы неизменное черное покрывало.

— У тебя здесь есть краска? — спросила я спокойно. Догадывается Басетамон о нашем замысле или нет, но я должна предстать перед ней в своем истинном качестве — как вместилище и голос моей Владычицы.


В носилках мы с Хри не разговаривали: носильщики принадлежали царевне.

По прибытии во дворец нас провели во внутреннее помещение без окон, совсем не похожее на огромные залы, в которых я бывала раньше. Маленькая комната с резными расписанными стенами освещалась только жаровней и двумя подвешенными на цепочках масляными светильниками. Пол покрывали подушки, от курительницы с благовониями поднимались густые клубы пахучего дыма. Было душно и очень темно. Царевна, вероятно, считала обстановку подходящей для прорицаний, но у меня поневоле зашевелились волосы на голове.

Мое лицо прорисовывала черная и белая краска; черное покрывало, струящееся с плеч, опускалось на спину как крылья грифа. Я склонилась перед царевной.

Позади нее я услышала слабое движение, едва различимый звук мягких шагов: поднявшийся с подушек гепард двинулся чуть вперед, насторожив уши. Раб, держащий его на цепи, не шелохнулся в своем углу.

— Можешь встать, — сказала царевна. Я взглянула ей в лицо. Вблизи она казалась обеспокоенной, глаза цвета меда глядели тревожно.

— Чем могу служить тебе, моя госпожа?

— Эней говорит, ты можешь предрекать будущее. Скажи мне, что меня ждет.

— Великая госпожа, может ли быть, чтобы в Черной Земле не нашлось для тебя предсказателей? Тебе незачем прибегать ко мне.

Басетамон скользнула из угла в угол, как растревоженный зверь.

— Предсказателей у меня достаточно — десятки и дюжины. Но никто из них не говорит правды. Они мечут жребий и изрекают затасканные истины: «Благоразумнее проявить осторожность. Наши судьбы в руках богов». Они немощны. Эней говорит, тебе подвластна сила.

— Великая госпожа, — сказала я осторожно, — я вместилище и голос моей Владычицы. Но я не могу повелеть Ей заговорить, так же как твои прислужницы не могут повелевать твоими желаниями. Возможно, Она обратится к тебе, прибегнув к моему голосу. Возможно, нет. Я не распоряжаюсь Ее волей.

Царевна отмахнулась от моих слов:

— Разумеется. Мне известно, что нельзя заставить богов говорить. Но я хочу услышать ответ. Попытайся.

— С радостью, великая госпожа. — Царевне и сестре фараона не отказывают. Как бы ни хотелось.

— Что тебе нужно? — спросила она стремительно. — Змею? Голубя для жертвоприношения?

— Мне достаточно лишь огня в жаровне, — ответила я, — мое действо не требует ничего иного. Либо Она заговорит, либо нет.

— В царствование великого Рамсеса был волхвователь, который говорил пророчества и превращал жезлы в змей, — сказала Басетамон. — Он сделал так, что вода в реке стала кровью.

— Я не собираюсь обращать в кровь что бы то ни было, — ответила я. Ничего себе волхвователь…

Я опустилась на подушки перед жаровней, сердце стучало сильнее обычного. «Терпение, — подумала я. — Если Она не заговорит, мне придется, по завету пифии, положиться на зрение и разум. Как нередко случалось и прежде».

Басетамон села напротив меня; я видела жилку, бьющуюся у нее на шее: беспокойство владело и ею тоже. Она нервно сцепила руки.

— Какого знания взыскует великая госпожа? — спросила я, понижая голос.

— Я хочу знать, что меня ждет. Хочу знать, буду ли счастлива.

— Разве ты несчастлива? — Никакой женщине в мире не могло бы выпасть лучшей доли. Красота, благородное рождение, власть, и почести, и слуги, и Ней в качестве любовника…

Басетамон покачала головой, глаза цвета меда смотрели вдаль.

— Я никогда не знала счастья. И со временем становится лишь хуже. Я вижу тревожные сны, я разучилась спать. Мне противна еда, кожа все время покрыта ознобом. Мне снятся змеи. — Она бросила взгляд на жаровню. — В девять лет меня выдали замуж за родного дядю. Мне было пятнадцать, когда он умер. Он хотел убить моего брата. Наш сын — мой сын — теперь у Рамсеса; ему тринадцать, его учат войне. Брат считает, что так нужно.

— Разлука с сыном, должно быть, тяжела.

Она покачала головой:

— Вовсе нет. Он никогда меня не любил. Мне нет от него радости. — Басетамон взглянула мне в лицо. — Я хочу знать, любит ли меня Эней. Он говорит, что да. Я люблю его больше неба и земли, в нем моя жизнь. Он единственный, кто принадлежит мне весь, душой и телом, я властна над ним без остатка.

Она протянула руку и тронула уши гепарда.

— Он будет со мной всегда. Пусть он не боится, что я его отвергну. Он будет моим вечно, и когда я умру, его положат в гробнице рядом со мной.

У меня по спине пробежал холодок. Но не тот, что бывает от Ее присутствия.

— Расскажи мне твои сны о змеях, госпожа, — негромко произнесла я.

— Я вижу змей — они обвивают мое тело, сдавливают руки и ноги; я слышу, как хрустят кости. Я не могу есть. Взглянув на меня, не скажешь, что когда-то я была тучной. — Она протянула к огню длинные тонкие руки. — В детстве. В замужестве. Но теперь я не могу есть — и я прекрасна. Не могу спать — и глаза сверкают огнем. Моя красота поражает и изумляет.

— Говорила ли ты царевичу Энею, что его упокоят рядом с тобой? — спросила я осторожно. Египтяне почли бы такое за великую честь, но Ней явно относится к этому иначе.

Басетамон улыбнулась:

— Да. Незадолго перед тем, как Рамсес приказал вашим кораблям отплывать. Я известила брата, что Эней останется при мне, ведь я не могу без него обойтись. И объявила Энею, что он удостоится погребения в моей гробнице и будет вечно лежать подле меня, чтобы наши ка могли вместе насыщаться пищей во тьме склепа. И велела ему возлечь рядом со мной и ласкать меня языком и сказала, что в мертвых телах мы будем делать то же.

Теперь ясно, почему он в ту ночь разыскал Ксандра. И отчего просил никому не говорить.

Я изо всех сил старалась выглядеть спокойно и скрыть тот ужас, что готов был прорваться и зазвучать в голосе.

— Госпожа, такая честь для него слишком велика. Твоя красота, должно быть, ослепляет его подобно красоте Исиды! Не забывай, что он смертен!

— О таком не забудешь. Мои ладони выжимают его досуха, и он не поднимается часами. Будь у него золотой фаллос Осириса — я властвовала бы над его мощью вечно.

— Но металл вместо плоти был у мертвого, не живого Осириса! И лишь потому, что Исиде не удалось отыскать всех частей его тела, расчлененного Сетом и разбросанного по земле.

— Эней тоже когда-то умрет. Как и я. От нас останется лишь мертвая плоть, но и тогда он будет прекрасен. Я сказала Энею, что случись ему умереть раньше меня, я положу его набальзамированное тело в своей спальне, и когда я умру, нас упокоят рядом.

— Великая госпожа, ты оказываешь ему небывалую честь. Он никогда не смел мечтать о том, чтобы сопутствовать тебе в загробном мире. — Я, впрочем, изрядно сомневалась, так ли сильно он этого желал в мире здешнем.

— Почему?

— Ты вознесена над ним, словно солнце над земными горами. В Египте нет женщины выше тебя по рождению. Я уверена, Эней чувствует себя недостойным.

Басетамон отбросила косички с высокой смуглой шеи, ее руки не находили покоя.

— У него тело молодого льва. Он прекрасен, как сокол пустыни. Он мой. Одно мое присутствие делает его достойным. Теперь же приступай к предсказаниям, прорицательница. Скажи мне, буду ли я счастлива!

Я склонилась над жаровней, бормоча бессмысленные слова; мой мозг лихорадочно работал. Вряд ли ей быть счастливой: змеи снедают ее изнутри, не извне. Она ступает путями тьмы, непроницаемой даже для меня.

— О Владычица, — произнесла я на языке Вилусы, — исцеляющая души и сердца, дающая нам рождение в глубинах твоей тьмы! Сопутствуй властительнице Египта, укажи ей дорогу к нолям отдохновения.

Басетамон смотрела на меня, глаза гепарда сверкали в темноте.

Я взглянула в огонь.

— Что тебе видно? — требовательно спросила она.

Будь я у себя, я бы поставила ее на место: попробуй увидеть, если тебе не дают сосредоточиться и на миг. Но здесь ее владения. Поэтому я глубоко вдохнула. Затем выдохнула.

— Я вижу огонь, — сказала я.

— И что? — Она затаила дыхание.

— Я вижу языки огня и вьющийся в воздухе дым. — «От жаровни, — мысленно добавила я. — Которая горит напротив. Неужели она не замолчит — ей ведь нужно, чтобы я видела?»

— Как жертвоприношение у нашей с Энеем гробницы? — не унималась она.

— Как жертвоприношение. — Я помедлила. — Дым насыщен запахом драгоценных смол.

— Что еще ты видишь?

— Стенающих плакальщиков. Толпы скорбящих людей. С ними жрецы и музыканты. Даже сам фараон. — Я никогда прежде не произносила выдуманных пророчеств. Но пока я говорила, я видела картину почти как наяву — фараон, стоящий рядом в льняной юбке, с траурным лицом.

— Он печален? Очень? — спросила она жадно.

— Неизмеримо. Он страдает, его лицо сурово и горестно.

Басетамон всплеснула руками:

— Восхитительно! Жертвоприношение у нашей с Энеем гробницы! Правда ли, что в вашей земле мертвых сжигают?

— Правда. Мы не возводим надгробий, как вы. Мы сооружаем погребальный костер.

Царевна повела плечами:

— Неслыханно! И что — вы смотрите, как они горят?

— Мы поем. И славим умерших. Возливаем вино и воскуриваем благовония. А потом танцуем.

Она покачала головой:

— Что за диковина! Но бедному Энею не грозит такая участь. Он будет лежать рядом со мной вечно. — Поднявшись, она вложила мне в руку мешочек. — Ты оказала мне великую услугу, прорицательница! Я благодарю тебя. — Она стояла посреди комнаты, ее льняные одежды казались пламенеющими. — Теперь ступай! Тебе предстоит путь в Саис — отправляйся с моим благословением.

— Великая госпожа, — произнесла я, внезапно увидев выход, — не пожелаешь ли ты прибыть в Саис, где царевич Эней мог бы свершить для тебя подвиги доблести? Лишь воинской славой он подтвердит, что достоин твоих щедрот — он, кого ты зовешь соколом пустыни. Позволь ему доказать, что он заслуживает дарованных тобой почестей.

Она обернулась:

— В самом деле?

— Именно так, моя госпожа, — ответила я. — Мне известно, что он чувствует свое недостоинство рядом с тобой. Пусть же его гордость утешится доблестными деяниями, свершенными в твою честь, и пусть слава его подвигов останется навечно запечатлена на стенах вашей гробницы!

Басетамон улыбнулась:

— Он свершит подвиги ради меня?

— Только ради тебя, великая госпожа.

— Тогда решено. Мы отправляемся в Саис. — Наклонившись, она достала из-за подушек еще один мешочек и втиснула его мне в руки. — Возьми, ты сумеешь ими распорядиться.

Я взглянула. Мирра и ладан — столько, что хватит даже на царское погребение.

— Благодарю тебя, великая госпожа.

При всей ценности даров я не могла отделаться от чувства, что они таят в себе дурное предзнаменование.


Мы отплыли в Саис. Ней, вместо того чтобы стоять у кормила «Семи сестер», плыл на огромном корабле царевны — рядом с ней, как она и желала.

Путешествие было приятным и походило скорее на переселение, чем на поход боевых кораблей: наш народ, вместе с нажитым в Мемфисе имуществом, занимал на судах все свободное место. Но я не уставала напоминать себе, что половина людей не захотят покинуть Египет.

Ксандр уже переговорил с Аминтером; тот решил остаться в Саисе на службе у фараона. Услышав, что Ней согласен освободить его от принесенных клятв, Аминтер обрадовался, несмотря на искреннюю любовь к Нею.

— Удача, что мне служила, почти на исходе, — сказал он Ксандру, пока мы стояли на палубе «Дельфина» как-то вечером, когда корабли причалили к берегу Нила. — Каждому отмерена нужная доля, я свою растратил на морские походы и войны. А у меня еще сыновья. Пора остановиться. Нынешним летом еще послужу Рамсесу, но потом — никаких кораблей: женюсь и займусь торговлей. Самое время сменить занятие. Пусть на войну идут мальчишки, если захотят. А с меня хватит.

Ксандр пожал его руку:

— Я понимаю, о чем ты. Мой срок еще не настал, но я тебя понимаю.

— Главное — вовремя остановиться, — сказал Аминтер. — Слишком многие, кого я знал, чересчур испытывали судьбу.

— Я запомню, — улыбнулся Ксандр.

Марей пойдет с нами. Всего получится три корабля: чуть больше сотни мужчин, около двадцати женщин и столько же детей. Многие из тех, кто женился, захотят остаться в Египте.

— Так мало, — сказал Ксандр, обнимая меня за плечи.

Мы смотрели, как садится солнце на западном краю пустыни. Нил безостановочно стремил свои воды к северу. Нам не случалось побыть наедине — в носовой будке сейчас разместились пятеро, — но это значило только, что у Ксандра будет меньше возможности увидеть меня неодетой. Интересно, сколько еще я смогу тянуть с объяснениями, если даже свободная одежда скоро перестанет скрывать очевидное. Ней пока ничего не замечал, у него тоже хватало других забот.

— Мало, — ответила я. — И все же достаточно.

Больше мы об этом не говорили. Время еще не пришло.


Мы провели в Саисе четыре дня. В пятую ночь, перед самым новолунием, Ксандр обошел караулы и часовых в гавани, предупредив, что три наших корабля выходят в дозор вниз по реке — проверить, вправду ли, как говорят, ливийцы подтягивают войска к крайнему западному устью дельты. Повод выглядел правдоподобно: три судна — достаточная сила, и в дозор мы идем не в первый раз.

К ночи все, кто собирался отплывать, погрузились на корабли вместе с вещами. Гребцы, сталкиваясь в проходе, рассаживались по непривычным местам: на всех трех судах скамьи тех, кто оставался в Египте, теперь занимали гребцы с «Охотника» и «Крылатой ночи», и в темноте не обошлось без путаницы.

Я стояла рядом с «Дельфином», помогая подняться Тии, которая прижимала к плечу спящую Кианну. Бай забросил на борт их пожитки и взял девочку на руки, пока Тия забиралась наверх. Он взглянул на меня, я улыбнулась.

— Помнишь, госпожа? — тихо спросил он. — Мы так же отчаливали из Библа, а в пути родилась Кианна…

— Конечно, помню. Ты еще принес теплый плащ для Тии.

— И мальчишка… Ну тот, который не наш…

Мы одновременно обернулись назад, на пристань, где Ксандр прощался с Аминтером.

Мимо них проскочил Арен и подбежал ко мне.

— Я остаюсь, — сказал он.

— Что?

— Я остаюсь, — повторил Арен, твердо сжимая губы. — Я вам чужой, мне незачем уезжать.

— Арен…

— Пифия, ты же знаешь, что я не с вами. Мне нет места там, куда вы плывете.

— Арен, но что тебе здесь делать? Я не могу оставить тебя одного!

Он потрепал меня по плечу:

— Я мужчина и сын Триота. Буду служить фараону.

Я еще пыталась найти слова, когда подошел Ксандр.

— Пора. Нею удалось выскользнуть из дворца, но его могут хватиться. Он здесь. Срочно отплываем.

— Прощай, — сказал Арен.

— Ты не пожалеешь?

— Нет, — ответил он, обнимая меня. — Доброй удачи, сестра.

Я всегда знала, что его пути лежат вдали от моих.

— Доброй удачи, брат мой!

Ксандр уже стоял у кормила. Бай протянул мне руку и помог подняться на борт.

— Прощай, — прошептала я, зная, что это навсегда.

Арен вернулся в глубь пристани, мы уже отплывали. Первой шла «Жемчужина», за ней «Семь сестер», последним отходил «Дельфин». Мы скользнули мимо «Крылатой ночи» и «Охотника», накрепко привязанных у причала, река подхватила нас мягкой волной.

Минуя молчаливые рыбацкие пристани и грузовые стоянки для барж, мы плавно двигались вперед; тихие удары весел походили на биение сердца. Боевые корабли египтян стояли недвижно, нас никто не окликнул. Ксандр с задней палубы прокричал приветствие часовым: после года жизни в Египте он говорил на кемет уверенно и бегло.

— Удачной охоты! — донесся ответный отклик.

— Спасибо! — отозвался Ксандр. — Будем подсчитывать убитых ливийцев — запишем и на вашу долю!

Я прошла на корму и встала рядом с ним. Его волосы свободно рассыпались по плечам, руки твердо и надежно держали кормило. Впереди виднелся белый след, оставленный «Семью сестрами».

Ксандр тихо усмехнулся.

— Ты о чем? — спросила я.

— Подумал, что хорошо бы когда-нибудь выйти из гавани среди бела дня и не опасаясь погони.

Я чуть не рассмеялась.

— Это уж точно.

Позади нас на широкой террасе дворца внезапно вспыхнул огонь. Почти в тот же миг на «Семи сестрах» зазвучали барабаны.

— Чаще ритм, Кос! — крикнул Ксандр. — Пора набирать скорость.

Наши барабаны забили быстрее, «Дельфин» устремился вперед.

— Правый борт пропустить взмах! — По команде Ксандра правые весла застыли в воздухе, пережидая взмах левых, и мы свернули к западу, в крайний рукав Нила. На середине потока нас слегка качнуло волной, когда мы пересекли след «Семи сестер». Подступившие к самому берегу деревья отгораживали от нас огненное зарево; я еще различала его отблески в просветах между листьями, хотя Саис остался далеко позади.

— Греби сильней! — крикнул Ксандр. — Держи ход!

Взглянув на меня, он пояснил:

— Какое-то время будем идти на полной скорости, надо оторваться. Не знаю, что там за огонь — может, он и не из-за нас. Но лучше не рисковать.

Я кивнула.

Ночь скользила мимо, оставаясь позади вместе с нильскими берегами, их деревьями и лозами и тростниковыми зарослями в человеческий рост. Когда над рекой забрезжил бело-розовый рассвет, проток уже уменьшился до ширины двух кораблей, по краям проступили отмели. Мы замедлили движение. Тия и Полира, выбравшись из носовой будки, начали разносить гребцам тонкие пресные лепешки и бурдюки с пивом. Завтракали по очереди. Впереди «Жемчужина» и «Семь сестер» тоже замедлили ход, но не останавливались.

— Далеко до моря? — спросила я.

— Еще день, — ответил Ксандр. — Сейчас идем на северо-запад. При выходе к морю окажемся на дальнем конце дельты, за несколько дней пути от Тамиата. Низовья дельты широки.

— А потом?

— На север, через море. — Он благодарно кивнул Тии, принимая из ее рук лепешку, и начал есть не отходя от кормила. — Туда, где шарданы. Говорят, там несколько крупных островов и материковая земля. У них даже бывает снег, как у нас дома на горных вершинах. И леса такие огромные, что можно ходить целый месяц и не дойти до другого края.

Я попыталась представить, но вместо этого видела лишь остающийся позади Египет — Черную Землю, что проносилась мимо меня, становясь прошлым.

— Тебе не хотелось уезжать, — сказал Ксандр.

Я кивнула:

— Да.

— Ты ведь могла остаться.

— Нет… — Я не знала, какими словами можно объяснить ему причины. Но он бы понял, конечно.

Он улыбнулся мне краешком губ, не отрывая рук от кормила.

— Прости.

— Ох, Ксандр, только тебе и придет в голову так сказать.

Я влезла на поручень рядом с ним; моего роста хватало лишь на то, чтобы едва касаться ногами палубы.

— И хранилища свитков, и замершая вечность… — произнес он чуть ли не мечтательно.

— Они никуда не денутся, — сказала я. — Если я чему и научилась в Египте, то именно тому, что изменится он очень не скоро.

— Я думал, ты научилась и еще кое-чему. — Он скосил глаза в мою сторону, чтобы посмотреть, засмеюсь ли я.

— И этому тоже, — ответила я, целуя его.

— Никогда не отвлекай рулевого, — сказал Кос, поднимаясь на заднюю палубу. — Ксандр, если ты собираешься продолжать в том же духе, лучше отдай мне кормило.

Ксандр, уступив ему руль, сел рядом со мной. Вместе мы смотрели, как из-за Нила, остающегося позади, восходит солнце.

Крепость Ветров

К моему удивлению, путь оказался легким. Даже несмотря на то что год только начинался и время зимних штормов еще не прошло, стояли теплые погожие дни, море было спокойным. Слабый ветер то и дело менял направление, и если не подгонял нас к северу, то уж точно не мешал.

Через пять дней слева показалась земля. Стоя на палубе, мы с Ксандром различили высокую гору, поднимающуюся над морем; ее дымная вершина крылась в облаках. Земля приближалась, Ксандр вел корабль прямо к горе. Кос стоял у паруса.

— Наверное, эту гору и зовут Крепостью Ветров, — сказал Ксандр. — Шарданы говорили, это самая высокая вершина на острове Сцилла.

— Остров, должно быть, большой? — спросила я. Берег перед глазами все ширился.

— Они сказали, что размером как все низовье нильской дельты. Самый крупный из всех.

— Жаль, шарданы не умеют рисовать очертания земель. В Египте есть свитки, где вычерчен путь Нила и линии морского побережья, с названиями мест и даже с изображениями людей, населяющих земли.

Ксандр удивился:

— А рисунков с шарданскими островами там нет?

— Египтяне не ходили так далеко за море. — Я не стала уточнять, что они даже не видели в том смысла. В шарданских землях не происходило ничего важного.

В ту ночь мы подогнали корабли к берегу и высадили людей. Поблизости не было ни деревень, ни поселений, зато в море здесь впадала река, а нам не мешало пополнить запас пресной воды. Многие с удовольствием ушли спать на берег, и впервые за много дней наша каморка осталась только нам с Ксандром.

Пока я возилась, расталкивая по углам вещи и освобождая место, Ксандр уже лег. Он ждал меня. И когда он протянул руку и погладил меня по спине, я поняла, что время пришло.

Я опустилась на колени рядом с ним.

— Ксандр, я должна тебе что-то сказать.

Его ладонь, гладившая мою спину, застыла.

— О Нее?.. Что он теперь свободен?

— Нет, не о нем.

— О чем же тогда? — Ровный голос в ожидании неведомого удара, рука по-прежнему касается моей спины.

— У меня будет ребенок. Летом, когда взойдет Сотис.

— Вот как, — произнес он тихо. Потом встал и вышел. Я слышала его шаги, удаляющиеся к корме.

Помедлив, я вышла за ним.

Ксандр стоял на задней палубе, опершись на кормило, и смотрел вдаль, поверх спокойного моря. На меня он не взглянул.

— Ты знала. Ты знала уже давно.

— Да.

— Тебе надо было остаться в Египте. — Я так и не поняла, что прозвучало в его голосе.

— Я знала, что ты так скажешь.

Растущая луна поднималась над морем, отражаясь дорожкой в волнах. Я не пыталась к нему прикасаться.

— Я не могу тебя защитить. — Его глаза смотрели отчужденно, как после того шторма, в котором погибла Аштера. — Я не смогу защитить ребенка. У меня ничего нет.

— Мне от тебя ничего не нужно.

Ксандр резко обернулся, сверкнув глазами:

— А тебе вообще что-нибудь нужно? Хоть от кого-то? Сидишь себе в нездешнем спокойствии, взирая на нас из своего далека, как на мелких букашек! Тебе и вправду может что-то понадобиться? Заинтересовать? Оставить неравнодушной?

— Уж кому, как не тебе, знать мое неравнодушие! — вскипела я.

— По тебе не скажешь, — бросил он. — Незаметно, чтоб ты хоть кого-то ценила.

— Незаметно, чтоб я тебя любила, хотел ты сказать! — Руки мои дрожали, но не от Ее присутствия — от гнева.

— А ты и не любишь!

— Прекрасно, ты меня тоже не любишь! — Я уже кричала. — Ты любишь своего Нея! Вот и ладно! Ты никогда даже не пытался делать вид, что я для тебя важна! А коль так — боги меня разразите, если я стану бегать за тобой и рыдать! Ты мне не нужен, мы прекрасно проживем без тебя!

— Не ори на меня!

— Я не ору, — крикнула я, — сам не ори!

— Я не ору, — заорал он в ответ, — я кричу!

— Не кричишь!

— Кричу!

С берега донесся заспанный голос Коса:

— Мне плевать, кричите вы там или орете, но хватит уже, спать невозможно!

Я посмотрела на Ксандра, он на меня. Мы одновременно прыснули и остановиться уже не могли. Чуть позже, обессиленная хохотом и плачем, я присела на заднюю палубу.

Ксандр, сев рядом, обнял меня.

— Беременные женщины такие странные, — сказал он.

— Не смей меня опекать, — сказала я, пристраиваясь к нему ближе.

— Я не опекаю, просто говорю.

— Значит, просто не говори.

— Замечательно. — Он спрятал лицо у меня на плече, мягкие влажные волосы касались моей щеки.

Немного погодя я взяла его ладонь в свою:

— Ксандр…

— Ты меня любишь? — спросил он.

— Конечно, люблю. Просто я люблю еще и Нея. — Его теплая рука сплелась с моей. Как мы все-таки похожи…

— Ну, если так… — В его голосе не слышалось ни обиды, ни горечи. Кому, как не ему, меня понять.

— Ты любишь Нея, — сказала я. Я не представляла его без этой любви, без Нея — его путеводной звезды, которая неизменнее любого созвездия.

Он кивнул:

— Да. Но ты ведь знаешь, сколько с этого проку — столько же, сколько всегда.

— Выходит, мы служим друг другу утешением. Интересно, этого достаточно? — задумалась я. Мне нельзя принадлежать мужчине и быть женой, и я прежде не ощущала себя обделенной. Но отними у меня Ксандра — и мне его будет недоставать, его потеря была бы мне больнее кровоточащей раны.

Ксандр развернул свою ладонь в моей: та же форма руки, та же смуглая кожа — словно моя собственная ладонь, только мужская.

— Достаточно для чего?

— Для счастья, — ответила я.

Ксандр поднял голову.

— Я даже не знаю, что это такое. Я просто проживаю каждый день — и все. Вы с Неем твердите мне, что все образуется, но я-то умею считать. Людей становится меньше, я не вижу для нас будущего. Вот именно сейчас — не вижу, никакого. И вдруг ты говоришь, что будет ребенок.

— Ксандр, — сказала я, беря его лицо в ладони, — поверь мне хотя бы в одном. Если б нас ждала смерть, если бы я видела смерть моего ребенка — я не стала бы уезжать из Египта.

— Правда?

— Правда. Я думала о том, чтобы остаться. Но я ушла с вами.

— И что теперь?

— А теперь мы ждем, когда Она явит знак.

Ксандр покачал головой:

— Это безумие…

— Это всего лишь вера. Я живу тем, что верю предсказаниям.

Он снова склонился ко мне, легко тронув пальцами мой живот:

— Когда?

— Я тебе говорила. Летом. Когда взойдет Сотис.

— Четыре луны?

— Верно, — улыбнулась я. — Ты, кажется, был сильно занят.

— Я не хотел об этом знать.

— Да.

Он не взглянул на меня, и я не увидела слез в его глазах, но они явно звучали в голосе.

— Я не смогу тебя защитить…

— Я ведь знаю, что ты сделаешь сколько возможно. И никто не сделает большего. Но подумай и о другом: если меня не защитит моя Владычица, то как сможешь защитить ты?

Ксандр засмеялся, и в голосе послышалось облегчение, словно вдруг ослабло что-то стеснявшее грудь.

— Вот так всегда. Никак не перестану любить людей, которых коснулись боги.

— Точно. Может, спросишь себя: почему?

— Снова утешаешь…

— Привычка, — ответила я, прижимаясь щекой к его волосам. — Ксандр, не дай мне забыть, что я человек. Назови меня по имени.

— Чайка… — Он поднял голову и коснулся губами моих губ. — Ты — Чайка…


Мы проснулись навстречу смерти. С «Семи сестер» доносился плач — торжественный погребальный плач, сопровождающий смерть. Мы с Ксандром вскочили с постели и выбежали наружу.

Может, Вил упал за борт? Но в свои шесть лет он плавает как рыба, а море совершенно спокойно…

Ксандр уже выскочил на носовую палубу.

— Кто? Кто умер? — прокричал он через пространство между кораблями.

— Владыка Анхис, — ответила ему Лида.

— Он умер в море, — прошептала я. — У берега Сциллы. — Я взглянула на Ксандра: — Только возьму покрывало — и идем.

Анхис покоился в центре корабля, обряженный как подобает, гладко расчесанные волосы лежали по плечам. Рядом стояла Лида в наброшенном на голову покрывале.

— Как это случилось? — спросила я. С виду никаких следов…

— Просто остановилось сердце, — ответила она. — Ночью. Он ведь уже старик, сорок шесть лет…

Вил подошел и молча встал у одра. Первые лучи солнца, встающего над морем, коснулись его светлых волос, окружив голову золотистым сиянием.

— Царевич Вил, — сказала я, — твой дед был из тех достойных владык, кто еще хранил в себе древнее величие. Да будет светла твоя память о нем.

Он взглянул на меня:

— Царевич?

— Ты ведь царевич, — ответила я. — Царевич былой Вилусы и того царства, которому еще только предстоит возникнуть. К этому и стремился твой дед.

Вил кивнул, лицо его осталось неподвижным. Он не пролил ни слезинки.

Чуть погодя на палубу поднялся Ней — тоже с сухими глазами, лишь лицо его чуть покраснело.

— Сивилла, — произнес он. — И Ксандр…

— Мне так жаль, — сказал Ксандр, обхватывая его руку воинским рукопожатием, запястье к запястью. — Если я могу чем-то помочь…

— Сложим костер на берегу. — Голос Нея звучал хрипло — должно быть, от пролитых в одиночестве слез. — А потом устроим погребальные игры. Проведем здесь девять дней, чтобы воздать должное его памяти.

Ксандр кивнул.

— Вчера, когда набирали воду, мне показалось, что тут есть дичь. Можно поохотиться, добыть мяса для погребального пира.

— Если жить тут девять дней, — сразу же вмешалась Лида, — то я сойду на берег. Надо соорудить какой-нибудь очаг, чтоб можно было готовить.

Ней кивнул, глядя на склоны горы, возвышающиеся над берегом.

— Сивилла, ты исполнишь что требуется?

— Конечно.


Погребение устроили в ту же ночь. В лесу оказалось много валежника, костер соорудили сразу же. Вилу и нескольким мальчишкам, которых Бай взял с собой на охоту, удалось подстрелить пару уток. Мужчинам повезло больше — они добыли молодую лань. Лида тем временем устроила очаг, и мы испекли неквашеный хлеб из египетского зерна.

Ночь выдалась теплой и ясной, чистые звезды сияли так близко, что хоть дотягивайся рукой. Стоя у костра, я пела Сошествие, и голос лился уверенно и свободно. Я не могла плакать по Анхису. Он прожил жизнь так, как сам того хотел, его сын станет царем, и сын его сына тоже… Ней отплеснул вина для его тени, Вил сосредоточенно отрезал прядь волос, чтобы положить деду на грудь.

Анхис вынес внука из пожара, в котором погибал целый город. Он преуспел во всем, чего добивался, и теперь вновь встретил Лисисиппу в нижних землях. Я не могла его оплакивать.

Сухие стволы занялись огнем мощно и ярко, раздался низкий и мерный звук барабана. Прибрежный ветер подхватил пламя костра, и я отступила назад, чтобы покрывало не вспыхнуло от летящих искр. По другую сторону костра Кианна, сидевшая на руках у Тии, откинулась назад, чтобы лучше видеть; ее глаза, потемневшие, как ночное небо, неотступно следили за искрами, она тянулась к ним — и к Вилу.

«Владычица, — подумала я, — будет ли она служить ему так же, как я служу Нею? Когда мы оба сойдем в подземный мир, ей ли петь над нами Сошествие, пока Вил возливает жертвенное вино? Молю тебя, да будет так».


На Сцилле мы провели девять дней — девять дней покоя. Не то чтобы мы нуждались в отдыхе, просто нам надо было вспомнить, кто мы такие. Слишком много месяцев мы жили не по своим обычаям, в суете и гомоне большого города, не видя ни прохладных прибрежных ветров, ни сгущающихся к вечеру дождевых туч. В Черной Земле не бывало таких облаков, и дождей, и оленей, и звуков моря. Здешние края, прежде незнакомые, оказались более привычны, чем оставленный нами Египет.

На четвертый день я случайно встретила Нея у мелкой речушки, впадающей в море. Я замерла от неожиданности, он тоже взглянул на меня удивленно.

— Прости, я тебе помешала, — сказала я.

— Я молился, — ответил он, но улыбнулся и протянул руку. — Хотя мне не обязательно быть одному.

— За отца?

— За Басетамон.

Я села рядом с ним на берегу, протянув ноги к прохладной воде.

— Не ожидала.

Он пожал плечами:

— Да, наверное.

— Ты рад, что оставил ее?

— И да, и нет, — ответил он. — Сложно объяснять, я не возьмусь…

Я откинулась назад, глядя на распускающиеся листья тонкого деревца, клонящегося к реке над нашими головами.

— Она посылала за мной, — сказала я тихо. — Чтобы я рассказала ей будущее.

Ней удивленно поднял брови:

— И ты рассказала?

— Нет. Мне ничего не открылось.

Он вздохнул.

— У египетских царей в обычае родственные браки. Для них в порядке вещей жениться на девятилетней племяннице. И если нужен наследник, то брак должен осуществиться как можно скорее. Басетамон родила сына в одиннадцать лет, успев зачать еще прежде, чем уронила первую кровь. Для Вилусы это неслыханно. Взять в жены родную племянницу, тем более когда она совсем дитя, у нас считалось бы преступлением и святотатством.

— У богов не бывает беспричинных запретов, — сказала я. — Когда мать слишком молода, ребенок может погибнуть. Иногда и мать тоже.

Ней пересел чуть ниже, к речным камням. Не поднимая на меня взгляда, он перебирал пальцами влажный мох.

— Басетамон красива и необыкновенна. Умна, как мужчина, пленительна, как луна, и так же переменчива. То игрива, то вдруг печальна. — Он взял в руки кусок мха и разглядывал его, словно диковину, явно избегая встречаться со мной глазами. — Сегодня душит меня в страстных объятиях, завтра проклинает и отсылает прочь. Называет дикарем, и ласкает, как прирученного зверя, и зовет слуг и прислужниц посмотреть, как моя плоть встает в ее руке, и тут же клянется, что принадлежит мне сердцем и душой и любит превыше всего на свете. — Он покачал головой и взглянул на меня. — Мне этого не понять.

— Мне тоже. — Я постаралась, чтобы голос звучал ровно, хотя сердце застыло, как от холода. — С женщинами такое случается — обычно из-за чьей-то жестокости, из-за душевной раны. От этого исцеляют только время и доброта.

— Я пытался относиться к ней по-доброму — и не только потому, что она держала в руках наши судьбы. Хотя мы и вправду от нее зависели. Но при такой ее красоте и ранимости я подумал, что, может быть… — Он запнулся. — Она ведь хотела с тобой расправиться, ты знала?

— Из-за чего?

— Опасность грозила и всему народу. Басетамон сказала, что не позволит мне любить кого-то больше, чем ее. Допытывалась, сохранится ли моя любовь, если она прикажет умертвить Вила, или моего отца, или тебя, или Ксандра с Аминтером. Я сказал, что да, но с тех пор при каждом взгляде на нее слезы подступали к глазам и, сивилла, ты не представляешь, какой ужас наполнял мое сердце. — Ней отвел взгляд. — Потом Басетамон плакала и говорила, что никогда этого не сделает. Что лишь от любви так ревнива. Но как знать? Наши жизни были в ее власти. А ей нравилось делать мне больно, чтобы посмотреть, буду ли я любить ее по-прежнему.

Во мне бушевала ярость. Окажись передо мной Басетамон — я бы с удовольствием нарушила все клятвы не проливать кровь. Но Нею об этом слышать не следовало, поэтому я промолчала.

— Она говорила, что я слишком обуян гордыней и она научит меня смирению. И приказывала кому-нибудь из прислужниц меня истязать. Потом выгоняла прислужницу и припадала ко мне в слезах и мольбах. И после этого вела военный совет с поистине царским хладнокровием, с умом и проницательностью не хуже Рамсесовых, и превозносила меня перед военачальниками, обязывая их мне повиноваться.

Я хотела тронуть его за плечо, но он непроизвольно отпрянул. Затем, сделав над собой усилие, позволил коснуться его руки. Я убрала ладонь.

— Ней, Басетамон причинила тебе немало вреда.

— Она не понимала, что делает. Она была безумна и одержима и сама от этого страдала.

— Да. — Я пыталась собраться с мыслями. — И все же она принесла тебе немалую боль. Ей нельзя было доверять наши жизни, ты рассудил верно.

— Я знаю, — кивнул он. — С каждым месяцем она заходила все дальше. Не представляю, чем все могло кончиться.

— Все кончилось единственно правильно — ты не мог не уйти. Какое бы исцеление ни послали ей боги, она получит его в должный срок. — Я обняла его за плечи, как могла бы обнять Тию. — И ты тоже. Мой царевич, ты сделал что возможно.

— Лучше б мне не быть царевичем.

— Да, порой ты ощущаешь это как бремя. Но тебе не оставлено выбора. Боги вручили тебе целый народ, ты сохранил нас и защитил от опасности. Ты наш царь.

— Да, — ответил он, опустив голову.

— Ты должен стать царем, ты ведь об этом знаешь? — тихо спросила я.

Ней кивнул и поднял на меня сухие глаза.

— Знаю. Другого пути нет.

Я вздохнула. Предстоит непростое деяние, от меня потребуется немало сил.

— Что тебе известно о том, как становятся царями?

— Я не застал царей нашего народа. Приама убили, когда я был ребенком. Я слышал, что есть некий путь, сокровенная мистерия, но большего я не знаю.

— На острове Мертвых ты говорил, что чувствуешь себя Тесеем, бегущим по извивам лабиринта. Помнишь? То сказание старо — и правдиво. Всем царям когда-то приходит срок сойти в подземный мир, в царство печали и скорби, к порогу Смерти. Если Она сочтет их достойными, они возвращаются. Если нет — остаются в царстве ночи. — Взглянув на Нея, я взяла его за руку. — С героем могут пойти еще двое. Ариадна, Ее служительница, проведет их в мир теней. Но случается и так, что герой начинает долгий путь в подземный мир даже прежде, чем пройдет вратами ночи, и на этом пути он встречает и смерть, и поражение, и бесчисленные горести.

— Он следует по лабиринту, — кивнул Ней. — Как я. И ты всегда указывала дорогу, а Ксандр мне сопутствовал.

— Да. Когда придет время ступить в нижние земли, мы тоже будем с тобой. И спускаясь в мир теней, и восходя к царствованию, ты не останешься один. — Выбор Ксандра нетрудно предугадать и без пророчеств: ради Нея он сойдет хоть в самые глубины преисподних земель, не задумавшись о цене, верный до последнего вздоха.

Ней кивнул, в лице читалась сосредоточенность, но не страх.

— А Вил? Его тоже когда-то ждут врата ночи?

— Если ему судьба стать царем.

Он покачал головой:

— Никому бы не пожелал, а уж сыну…

— Ней, милый, ты ведь не можешь вести его битвы и жить его жизнь. Он будет уже не ребенком, а зрелым мужем со своей долей утрат и свершений, и он не останется в одиночестве. Кианна или, может быть, еще не рожденное дитя станет его проводником или спутником.

Его взгляд скользнул к моей талии.

— А, я так и думал. Ксандр знает?

— Да.

— Ему бы лучше совершить что положено.

Я рассмеялась:

— Ты говоришь так, будто я твоя дочь.

— Ты мой друг, — ответил он, обхватывая мою ладонь так, словно я мужчина и кормчий.

— Да, — сказала я, отвечая на его рукопожатие, — до конца времен.

И вместе мы вернулись к кораблям.


Мы отплыли со Сциллы ясным весенним утром, оставив угли костров на берегу, где их смоет прибой.

Но погода продержалась недолго. Мы шли вдоль берега к северу, минуя дымящуюся гору и направляясь к проливу: шарданы когда-то сказали Ксандру, что Сцилла отделена от материковой земли лишь узкой полоской моря. Пролив и вправду уже показался впереди, как вдруг небеса разверзлись и хлынул ливень.

Ксандр привязал себя к кормилу, я укрылась в носовой каморке с Полирой, ее сыном и Тией. Кианна, лежащая у меня на коленях, тянула один и тот же хнычущий звук, чтоб мы вдруг не подумали, будто ее все устраивает, и замолкала, только когда рот оказывался занят материнской грудью.

Через некоторое время я почувствовала дурноту. Выбравшись на палубу, я тут же наткнулась на Коса.

— Иди обратно! — крикнул он, перекрывая вой ветра.

— Сейчас! — кивнула я. — Ты куда?

Кос наклонился, чтобы я могла его слышать:

— На носовую палубу, докричаться до «Семи сестер»! Идти на веслах бесполезно! Гребцы выбились из сил, корабль не движется. Надо поворачивать кормой к ветру!

— Но тогда не попадем на материк! — крикнула я.

— Тут хоть бы до Сциллы добраться! Надо уходить! Нас просто опрокинет волной!

Я кивнула:

— Пойду к себе!

Я еще слышала, как он что-то кричит за борт. Вернувшись, я рассказала Тии и Полире, что происходит. Гребной распев сменился, корабль круто поворачивал. Вскоре распев смолк: парус подняли до середины мачты, нас подхватило ветром. Вскоре я услышала, как Бай за дверью громыхнул втянутым веслом.

Я снова высунула голову. Бай сидел, опершись на весло, голова его бессильно свесилась, дождь стекал по обнаженной спине. На ключице виднелся бледный шрам от стрелы.

— Мы повернули? — спросила я.

Он кивнул.

— Невозможно идти как шли, — задыхаясь, произнес он. — Пришлось развернуться.

Ветер еще гнал нас вперед, когда спустилась ночь. Шторм был не из самых сильных, но на рассвете, выйдя на палубу к волнующемуся морю и рваным тучам, я вновь увидела справа все ту же гору, знакомый мыс и полоску берега.

Я прошла на корму к Ксандру, чтобы дать ему разбавленного вина.

Он жадно напился, не отрывая рук от кормила; я держала бурдюк у его губ.

— Вернулись на то же место, — сказала я.

Он кивнул:

— Да, вон там был костер Анхиса. Пришли туда же, где были. Столько усилий — и все впустую.

Позади нас качались на волнах «Семь сестер» и «Жемчужина».

— По крайней мере все целы, — заметила я. — Интересно, зачем Владычице Моря понадобилось нас вернуть. Видимо, что-то мы здесь не довершили. Только вот не знаю что.

— Так уж и не знаешь?

— Нет. — Я продолжила прежде, чем он успел встрять. — И никакое проклятие тут ни при чем! Просто Она от нас чего-то ждет. И мне нужно выяснить, чего именно.

Золотая ветвь

Когда дождь закончился, Ней соорудил на берегу алтарь из найденных тут же камней и совершил жертвоприношение Владычице Моря. Ни ягнят, ни козлят взять было неоткуда, и приношением служило лишь пламя церемониального огня и толика мирры, врученной мне царевной Басетамон. Я заверила Нея, что мирра — лучший дар Владычице, ведь Она благосклонно принимает это яство из рук египетских жрецов. Для пущей уверенности Ней возлил Ей и жертвенного вина.

— Великая Владычица, — произнес он вслух, — милостивая матерь морей, и всей водной твари, и птиц морских! Нам неведомо, отчего ты вернула нас к этому острову. Яви нам свою волю, и мы исполним то, что в наших силах. После девяти дней, проведенных здесь в память Анхиса, мы останемся еще на девять дней в твою честь, чтобы затем отплыть с твоим благословением.

За девять дней ветер точно сменится. И девяти дней вполне достаточно, чтобы Она явила нам знак.

И мы остались.

На второй день, когда я помогала Тии чистить рыбу для жарки, ко мне подошел Вил. Он застенчиво остановился рядом, ожидая, пока я на него взгляну.

— Что случилось, Вил? — спросила я.

— Я кое-что нашел. Не знаю — кажется, это оно.

— Оно?

— То, ради чего мы остались, — ответил он. — И я его нашел. По-моему, это пещера, где живет чудовище.

— Чудовище? — нахмурилась я. Мелкие пещеры виднелись тут и там на мысе и по крутым берегам реки, но за одиннадцать дней мы не встретили никого опаснее лисицы. Может, здесь и бывают медведи, но наши охотники, исправно приносящие добычу, уже давно наткнулись бы на их следы…

Вил переступил с ноги на ногу:

— Может, ты позовешь моего отца?

Я позвала не только Нея, но еще Ксандра, Коса и Бая — с мечами и парой тяжелых копий; Бай вооружился еще и луком. Ней не хотел брать с собой Вила, но я напомнила, что дорогу знает только он, а Ксандр сказал, что Вил не так уж мал для медвежьей охоты, особенно если будет держаться в стороне, и что забот с ним будет никак не больше, чем со мной. Это было правдой. Я дохаживала седьмой месяц и делалась все более тяжелой и неповоротливой.

Не спеша мы стали подниматься вдоль реки. Шум моря постепенно затихал, мы шли больше часа. День стоял жаркий, чахлые низкорослые деревья на каменных склонах почти не давали тени. Я уже подумывала, что зря не отказалась от похода.

— Вон там, — указал Вил.

Река в этом месте текла сквозь неглубокую ложбину с дубовой рощей на склоне; в пятнистой тени молодых листьев крылся вход в пещеру. Ней, Ксандр, Кос и Бай вскарабкались наверх посмотреть, мы с Вилом ждали на берегу. Ждать пришлось долго, но наконец выглянул Кос:

— Все спокойно, можете подниматься!

— А что там? — крикнула я. Окажись пещера пустой, они бы просто сошли обратно.

Я взобралась наверх. Солнце уже припекало, и я порадовалась случаю побыть в тени. Вил взбежал на вершину раньше меня.

— Что вы там нашли? — спросила я.

— Не бойся, ничего живого тут нет, — ответил Ней.

— Только кости чудовища, — добавил Ксандр. Ему явно было не по себе.

— Подойди взгляни, что скажешь? — посторонился Ней.

Я шагнула вперед, давая глазам привыкнуть к тусклому освещению. На полу пещеры лежал скелет: туловище обнажилось, но руки и ноги еще оставались погребенными. Ребра выглядели привычно, и я бы подумала, что передо мной человек, но вот голова… Я опустилась на колени рядом. Огромный череп со странными выпуклостями, крупные костяные выступы над глазами, выдвинутая нижняя челюсть, несколько истертых квадратных зубов. Я тронула череп пальцами — кость оказалась гладкой и каменно-холодной.

— Гляди, — сказал Бай, поднимая лежащий рядом камень, заостренный с одного конца; кремневую поверхность бороздили тонкие белые разводы. — Наверное, топор…

Я протянула руку.

— Да. Я видела такие у бедняков в горах рядом с Пилосом. Каменными топорами там пользуются те, кому не по средствам бронзовые.

— Тут вообще нет ничего металлического, — заметил Ней.

Повернувшись обратно к скелету, я осторожно смахнула с ребер частицы земли. Существо выглядело почти как человек.

— Кто это? — спросил Ксандр. — Циклоп?

— Может быть. Но у него два глаза. — Я провела пальцами вдоль красноватого следа, пересекающего ребро. — И у него были друзья. Они осыпали его тело охрой и обрядили для погребения.

— Откуда ты знаешь? — спросил Ней.

— По пятнам на костях. Мы так хороним жрецов. И служителей Владычицы Мертвых. Нас не предают огню, а укладывают в глубоких пещерах, как здесь.

Труп не ляжет так сам по себе. Умершему явно придали покойную позу, и положили у руки привычный топор, и осыпали охрой. Может, ему даже расчесали и уложили по плечам волосы, и окружили тело цветами, и кто-то бросал ему на грудь срезанные пряди своих волос… На мгновение я словно увидела их вживую — странных, уродливых людей, которые возлагают его в пещере под стук барабанов и женский плач: ведь он был чьим-то возлюбленным, отцом, сыном… Кто-то, возможно, пел над ним Сошествие?

Ксандр потихоньку двигался к выходу.

— Нам, наверное, нельзя здесь быть, — сказал он.

— Если это священное погребение, то и вправду нельзя, — подтвердил Ней. — Еще нам не хватало вызвать гнев Владычицы Мертвых.

— Она не разгневается, — ответила я. — Можете идти, если хотите. Я останусь перезахоронить останки и спеть Сошествие.

— Я тебе помогу, — сказал Вил.

— Нет, — вырвалось у Нея.

— Ведь это я его нашел, — взглянул на отца Вил. — И вообще госпоже нельзя хоронить его одной. Она ждет ребенка!

Губы Нея дернулись, но ему ничего не оставалось, кроме как позволить сыну эту смелость.

— Хорошо. Останься с сивиллой, если хочешь. Он не помешает?

— Вил мне очень поможет, — заверила я его. — И ему здесь ничего не грозит.

Ксандр смотрел явно недоверчиво, но все вышли. Луч яркого солнца, проникший в пещеру, играл золотом на светлых волосах Вила, окружив его голову словно венцом.

— Спасибо за поддержку, царевич Вил, — сказала я. — Будь добр, помоги мне перетащить сюда землю вон из того угла, чтобы покрыть тело полностью. — Я вернула топор на прежнее место.

Вил начал усердно нагребать землю, перетаскивая ее с помощью хитона. Лида, конечно, найдет что сказать по поводу стирки, но я промолчала.

Мы покрыли землей грудную клетку умершего.

— Как ты думаешь, его убили? — спросил Вил, разравнивая землю маленькими сильными руками.

Я покачала головой:

— Все кости целы, зато нет многих зубов, а оставшиеся слишком уж стерты. Видишь? — указала я. — Наверное, он умер от старости.

— Как мой дед, — кивнул Вил.

— Да. — Я знала, что он очень скучает по Анхису, и это не так плохо: пусть помнят Анхиса хотя бы потому, что его так любил единственный внук.

— Он был царь?

— Может, и царь, — ответила я. — А может, жрец.

— Я бы хотел стать жрецом, — сказал Вил.

Я взглянула на сосредоточенное детское лицо и внимательные глаза, обращенные сейчас вниз, на занятые работой руки.

— В самом деле? — спросила я спокойно. Он ведь приходится внуком не только Анхису; Лисисиппа, дочь Приама, служила Владычице Моря…

— Угу, — кивнул он. — Но мне надо быть царевичем.

— Можно быть сразу и царевичем, и жрецом, — сказала я. — Жрецы некоторых богов занимаются и другими делами. А царь — всегда немножко жрец.

— А я буду царем?

— Да. Когда вырастешь, ты будешь нашим царем и станешь заботиться о благополучии народа, как сейчас твой отец.

— Это, наверное, нелегко, — произнес он, засыпая землей глазницы черепа.

— Быть царем и вправду нелегко, — согласилась я. — Но у тебя будут друзья и соратники, на которых можно положиться.

— Например, кто?

— Например, Кианна.

Вил фыркнул:

— Кианна еще кроха, какая от нее помощь?

— Но ведь она к тому времени повзрослеет. И станет сивиллой, служительницей Владычицы Мертвых. Она будет тебе помогать так же, как я помогаю твоему отцу.

Он чуть помедлил.

— А она будет красивая?

— Думаю, да, — ответила я. Кианна и сейчас чудный ребенок, но я ведь давно знала, какая красавица из нее вырастет — золотоволосая девушка с огромными серыми глазами и сливочной кожей, усыпанной солнечными веснушками…

— Лида говорит, она смышленая. Может, я на ней и женюсь. Ну, если она красивая и умная и поможет мне быть царем…

— Такие решения не принимают, не обдумав хорошенько, — ответила я. Интересно, какие толки Вил слышал в Египте и много ли сказал ему Анхис. — Выбрать супругу — очень важный шаг для царя. Но тебе вряд ли удастся взять в жены Кианну, ведь она будет сивиллой.

Я разровняла последний участок насыпи.

— Теперь я буду петь Сошествие, а ты руками на земле отбивай ритм, хорошо?

Вил кивнул, и я повела первую, высокую и долгую, часть Сошествия. Когда я переходила от нее к низким тонам погребальной песни, вместе со мной запел Вил — мальчишечий голос, твердый и чистый как у отца, воспарил ввысь, словно жаворонок.

— Я не думала, что ты знаешь Сошествие, — сказала я, когда мы закончили.

Он пожал плечами:

— Я ведь часто слышал, как ты его пела.

— Да, верно, — кивнула я, поднимаясь. Даже слишком часто для последних нескольких месяцев…

— А мне можно быть и жрецом тоже? Ну когда я буду царем?

Я взглянула на него, освещенного блуждающими лучами солнца. Он — внук Киферы и внучатый племянник Кассандры, величайшей прорицательницы нашего народа. У него это в крови, в самом его существе. И при этом он первенец, рожденный быть царевичем. Совмещать такое не в обычаях Вилусы, но мы давно не в Вилусе…

— Да, Вил, — сказала я. — Ты станешь и царем, и жрецом тоже и будешь служить царю богов. Ты сможешь соединить одно с другим.

Я взяла его за руку, и мы вместе вышли из пещеры.

Остальные в это время соревновались в меткости. Бай успел достать лук, и мужчины, выбрав в дубовой роще подходящее дерево, по очереди в него стреляли. Ксандр только что промазал по мишени и теперь нашаривал в кустах стрелу под шуточки окружающих.

— На, попади точнее, — выпалил он, возвращая стрелу Косу.

— С легкостью, дружище, с легкостью, — ответил тот, устанавливая стрелу на лук и целясь в дерево.

Ней схватил его за руку:

— Стой!

Среди стволов мелькнули белые крылья — пара голубок, покружив в воздухе, легко присела на ветку, в которую целился Кос. Мы затаили дыхание.

Кос опустил лук.

— Голубки, — приглушенно произнес Ней. — Мы просили мою мать, чтобы Она явила знак. Когда я был ребенком, пара белых голубок гнездилась под крышей храма Владычицы Моря, я их помню. Я кормил их хлебом, и они слетали ко мне, одна даже садилась на плечо. Это знамение. Она знала, что я вспомню.

Голубки сидели на ветке, глядя на нас. Затем они вместе поднялись и, порхая среди листвы, перелетели чуть дальше. Ней шагнул вперед — они не испугались, но ждали, пока он приблизится.

Остановившись под веткой, на которую они присели, он взглянул на них.

— Что вы хотите мне указать?..

Они, взмахнув крыльями, устремились вперед. Ней двинулся следом.

Шесть раз они вспархивали и перелетали чуть дальше, вновь опускаясь на ветку в ожидании, и шесть раз мы ступали вслед за ними сквозь лес, пятнистый от солнечных бликов. Наконец они привели нас к большому дубу — толщиной с Нея и Ксандра, вместе взятых. Я подняла взгляд, и голубки, усевшиеся на нижних ветвях, заворковали.

Вокруг дубовой ветки вился тонкий побег с бледно-зелеными листьями и гроздью нежных золотых ягод.

— Золотая ветвь, — прошептала я.

Ней взглянул вопросительно.

— Без нее невозможно воцарение, — объяснила я ему. — Эти ягоды посвящены Царице Смерти, с их помощью можно пройти через врата ночи в подземный мир и вернуться невредимыми. Они не растут в Египте и очень редки в Аххияве. Вот почему Владычица Моря тебя сюда привела. Ты должен снять ветвь, не повредив ее.

— Но ведь там высота в пять человек! — возразил Кос. — И дерево такое, что не влезешь…

Ней взглянул на испачканный хитон Вила, затем снова на дерево.

— Сын, снимай хитон и держи его расправленным в руках — так же как в пещере, когда ты таскал землю. И становись под ветку, вот сюда. — Ней потянулся за луком Бая.

Голубки снялись с ветки и, кружа, вспорхнули в небо.

Ней тщательно выбрал самую ровную стрелу. Никто из нас, кажется, не дышал, пока он ставил ее на тетиву и натягивал лук.

Стрела, устремившись вверх, перебила стебель там, где он прикреплялся к дубовой ветке, и охапка листьев с ягодами упала прямо в руки Вила на растянутый хитон.

К радостному воплю Коса присоединились остальные; при виде Нея, поднявшего над головой обретенную ветвь. Вил издал победный клич.

Я улыбнулась:

— Великолепно, царевич Эней! Великолепно!

С ликующей улыбкой он передал ветвь в мои руки.

— Тебе, госпожа. Пока не настанет время.

— Долго ждать не придется, — ответила я.


По истечении девяти дней мы вновь отплыли с острова. На этот раз море оказалось спокойным, ветер — свежим, но не бурным, и через два дня мы уже подходили к большому городу у того пролива, где, как говорят, живет Харибда. Мессина, окруженная крепкими стенами, возвышалась на мысе, к нижней гавани вплотную подступало прибрежное селение. Я волновалась по поводу приема, который нам здесь окажут, и не напрасно: к тому времени, как наши корабли вошли в гавань, все мужчины города уже приготовились отразить налет.

Ней велел спрятать луки, и Ксандр обратился к жителям по-шардански. Язык здесь не совсем тот, но сходство оказалось достаточным, чтобы в речи Ксандра вместо «отдайте нам ваших женщин и еду» они услышали слово «торговать». После этого они слегка смягчились и позволили нескольким из нас сойти на берег, хотя ворота крепости оставались закрыты и все, кто успел укрыться в городе, не спешили оттуда выходить. Но сколько-то мужчин, настроенных на торговлю, все же появились на берегу.

Ксандр, лучше всех из нас знавший шарданский язык, успел узнать от местных, что пиратские налеты здесь нередки и что несколько лет назад ахейцы причинили городу немалый урон. Ксандр рассказал им о нападении большого флота на Египет и уверил, что ахейцы вряд ли скоро соберутся с силами.

Мы обменяли египетское пиво на вино и оливки, бронзовый кинжал пошел в уплату за свежие продукты, а мелкой пригоршни моего ладана оказалось достаточно, чтобы выручить немалое количество зерна, гороха и чечевицы, которых хватит на несколько недель. Торговцы не бывали здесь так давно, что местный храм обходился без ладана уже год. Наступало лето, но в эти края еще никто не заходил с самых зимних штормов.

Мы остались на неделю. Гавань оказалась хорошо оснащена, и Марей решил заделать часть днища «Жемчужины», где обнаружилась течь — пусть и слабая, но чреватая неприятностями.

— Такая течь может открыться в шторм, — сказал Кос. — Уж лучше просмолить дно сразу, пока не стало хуже.

И какое-то время я, еще больше отяжелевшая, просто сидела без дела, стараясь держаться подальше от запаха горячей смолы, доводившего меня до дурноты. Берег был приятным, меня окружал теплый летний воздух, на океанских волнах играли солнечные блики. Рядом возилась в песке Кианна, Тия собирала моллюсков на похлебку.

Так нас и нашел Ней. Он сел рядом со мной, вытянув длинные ноги и зарывшись подошвами в теплый песок.

— Еще день — и отплываем, — сказал он.

— Куда?

— Разве не я должен тебя об этом спрашивать?

Я покачала головой:

— Ты будущий царь. И ты сам сказал, что я не разбираюсь в морских делах.

Он пожал плечами.

— Тогда плывем вдоль берега к северу. Торговые суда, говорят, не заходили сюда с прошлого года: можно взять груз и на севере обменять его с выгодой. И заодно я хочу отыскать места, где делают шарданские мечи.

— Шарданские мечи? Их делают где-то здесь?

Ней кивнул.

— Севернее на побережье живет народ, который научился их изготавливать. А нам ведь нужно знать, как их чинить и где брать новые. В здешних местах ими только пользуются, но делать не умеют. Что скажешь?

Я протянула вперед ладони, пытаясь почувствовать будущее.

— Ничего не видно. И в последние недели тоже — после той пещеры на Сцилле. Все силы отбирает дочь, и до ее рождения мне вряд ли будет что-то открываться. Я слишком исполнена жизнью.

— Странное таинство, — проговорил Ней.

— Да, но я слышала, что так оно и бывает, — ответила я. Пока я несу в себе жизнь, для меня закрыто Царство Смерти и я живу в земном мире — подобно Владычице, сбрасывающей темный покров и выходящей на солнечный свет, где цветы распускаются под ее ногами. Я никогда раньше не знала, каково это — ступать по земле в теплых лучах летнего солнца, совершенно не чувствуя тьмы подземных пещер.

— Значит, на север. Будем надеяться, что дочь родится уже скоро, и я снова обрету свою сивиллу, — улыбнулся Ней.

— Не так уж скоро, — ответила я. — Сначала взойдет Сотис и настанет венец лета.


Мы шли к северу вдоль побережья, останавливаясь для торговли в каждом городке. Большинство из них, бедные рыбацкие поселения с несколькими дюжинами семей, оказывались пусты: жители убегали в окрестные дубравы при одном виде наших парусов, и сколько ни выкрикивал Ксандр безлюдным улицам, что мы не пираты, а честные люди, ему отвечала лишь тишина.

Месяцем позже, когда мы только отошли от такого селения, я стояла рядом с Ксандром у поручня.

— В этих местах как-то слишком мало людей, тебе не кажется? — спросила я. — Леса богаты дичью, в морях полно рыбы…

— Хорошей рыбы, кстати, — подтвердил Ксандр, — и близко к берегу. Ее просто не ловят. В морях вокруг Вилусы рыба почти перевелась, мы выходили на промысел дальше, чем мой отец в молодости. После первого нападения мы жили больше рыболовством, чем возделыванием земли. А здесь, похоже, рыба мало кому нужна. Или просто ловить ее некому.

— Снова пираты…

Он кивнул.

— Мужчины из здешних мест снарядили пару кораблей и влились в большой флот вместе с шарданами. Они ведь не вернутся.

— Да уж. Теперь они, обрезанные, работают на фараоновых полях…

— Или лежат на дне моря, куда мы их сбросили, — мрачно добавил Ксандр.

— Хорошие времена для них кончились. Кому теперь выходить в море за рыбой?

— Некому. Вот они и нападают друг на друга. Все здешние племена враждуют между собой и отвоевывают в каждой стычке все ту же добычу, переходящую из рук в руки.

— А добыча все мельчает, и с каждым годом становится все меньше зерна и олив, — произнесла я. И здесь тоже рушатся миры и гибнут города. Кому в такое время придет в голову сажать оливковые рощи или расчищать поля под пшеницу?

— Им остается либо грабить, либо голодать, — ответил Ксандр. — Народ тут отчаянный, терять им нечего. Если задержаться здесь, то проживем и рыбной ловлей — даже трех кораблей хватит, чтобы прокормить народ. Но рано или поздно нас все равно придут грабить.

— А они смогут? Все-таки у нас новые мечи…

Ксандр кивнул:

— В открытом бою нас не одолеют, но кто им мешает поджечь лагерь… У нас ведь нет стен или укрытия, где можно спрятать тебя и остальных. Что толку в наших битвах и победах, если стоит нам уйти в море за рыбой — и чужаки тут же налетят, заберут вас в неволю и разграбят что можно.

Я не видела никакого выхода. Возводить укрепления — долго, да и вряд ли у нас кто-то знает, как это делается. Большинство тех, кто спасся из Вилусы, занимались там морским промыслом и жили у берега, вдали от крепостных стен.


Схватки у меня начались в третью ночь после восхода Сотиса. Перед самым закатом мы плыли вдоль берега, ища подходящее место для ночной стоянки, подальше от скал. Весь день я чувствовала себя странно — то на меня накатывало оживление, то наваливалась усталость, и все время болела поясница. Я стояла на носовой палубе, глядя в море, и временами прохаживалась взад-вперед, как вдруг почувствовала, что отходят волы, заливая подол хитона.

Я крикнула Тии. Она сунула Кианну в руки Косу, замершему от неожиданности, и подбежала ко мне.

— Ничего, сейчас, — приговаривала Тия, — давай сойдем вниз…

— Не хочу, — помотала я головой. Мысль о нашей каморке наполнила меня ужасом: видимо, я слишком хорошо помнила, как долго там мучилась в родах Тия. — Останусь здесь.

Меня захлестнула боль, я изо всех сил вцепилась в поручень. Когда я открыла глаза, Ксандр кричал что-то через борт, и с новой волной боли я успела заметить, как к нам приближается «Семь сестер». Когда боль отпустила, Ксандр уже протягивал руки, чтобы помочь Лиде перебраться через ограждение, пока корабли шли борт о борт.

Я держалась за руки Тии, Лида уже спешила ко мне.

— Ну-ка дай посмотрю, что тут у нас, — сразу взялась она за дело.

— Вниз не пойду, — проговорила я.

— Вот и прекрасно, — откликнулась Лида. — Кос, скажи там гребцам, пусть не отвлекаются. Тия, ты мне поможешь, все будет хорошо. Сядь, пифия, дай я взгляну.

Она усадила меня на палубу и захлопотала вокруг. На меня снова навалилась боль. Когда она схлынула, я посмотрела на Лиду.

— Давно началось? — спросила она.

— Только что, когда отошли воды. Но я весь день чувствую себя странно, и поясница болит.

Она кивнула.

— И сразу грянуло бурно, да? Похоже, все длится целый день, просто незаметно для тебя. Ребенок хорошо продвинулся вниз, ты быстро открываешься. Должно быть, боли сильные, но из-за этого все пройдет быстрее. Тия, спроси Ксандра, можно ли пристать к берегу. Пифия вниз не хочет, так перейти бы на твердую землю.

Меня снова охватила боль.

Лида сжала мою руку, я перетерпела и этот приступ. Вернувшаяся Полира присела рядом со мной.

— Хорошо, хорошо, — приговаривала Лида. — Раскрываешься замечательно, схватки сильные и частые, все идет прекрасно.

Мне вовсе не ощущалось так уж прекрасно. Но не было и страха. Будто Она снова во мне, будто меня переполняет нечто необъятное. Жизнь, подумала я. Прежде незнакомая богиня…

— Еще, — сказала Лида.

Где-то высоко над собой я услышала голос Тии.

— Ксандр сказал, что подойдет к берегу как можно ближе. Отмель каменистая, но камни небольшие, он попробует пристать.

Какая-то часть меня, блуждающая сейчас отдельно, слегка удивилась: чтобы Тия не сбившись докладывала о состоянии берега, повторяя Ксандра слово в слово, — это ей надо сильно напугаться…

— У нее все по-другому, не как у тебя, — сказала ей Лида над моей головой, и я поняла, что не ошиблась. — Ты была молоденькая и роды пришли раньше срока. А ей как раз пора, в самый раз.

Боль накатывала и уходила. Где-то бились о берег волны. Вцепившись в руку Тии, я слышала сквозь боль, как Ксандр командует убрать весла, и его голос срывается на последнем оклике. Вода плещет у самого носа корабля…

— Давай, пока отпустило, — сказала Лида, поддерживая меня под локоть и помогая встать. — Переправим тебя на берег. Тия, скажи мужу, пусть запалит костер, тепло нам понадобится. Полира, где мой нож?

— Не вздумай меня резать, — сказала я.

Лида прижала ладонь к моей щеке:

— Не тебя, детка, а пуповину. У тебя все раскрыто, уже показалась головка. — Она куда-то обернулась. — Кос, иди сюда, помоги ее поднять!

Между схватками Кос взял меня на руки и перенес через борт. Следующая волна боли, сильнее прежних, обрушилась на меня. Кос тяжело дышал, прибой плескался где-то у его колен.

— Отпусти меня. Кос, отпусти меня! — Я забилась в его руках.

— Пусти ее, Кос! — крикнула Тия. Волны, снова волны…

— Да не в воду же, идиот! — подоспела Лида.

Вода захлестнула ноги по щиколотку.

— Мне надо. Надо. — Я сжалась, вцепившись в руку Тии.

— Пронес бы лишних два шага, небось не умер бы, — выговаривала Лида Косу.

Звук втаскиваемого на берег корабля. Голос Ксандра.

— Ступай к кораблю, — распорядилась Тия, отсылая Коса. — Иди, иди.

Я еще крепче вцепилась в ее руку. Время остановилось где-то за пределами боли. Три капли крови пролились в море между моих ног, и на выдохе выскользнул ребенок — длинное крепкое тельце шлепнулось в руки Лиды, за ним потянулась пуповина. Угодив одной ногой в морскую воду, ребенок заплакал.

Ничего похожего на жалобный звук, с которым родилась Кианна: возмущенный и требовательный крик во всю глотку… Мелькнул нож, рассекающий пуповину, и Лида подняла дитя из воды.

— Ай какой молодец! — удовлетворенно кивнула она. — Сильный да здоровенький! У тебя замечательный сын, сивилла!

Тия поддерживала меня, я потянулась рукой туда, где Лида держала его на весу. Да, и вправду мальчик. Смуглый и широкоплечий, с шапкой густых черных волос на голове; перекошенное от крика личико, зажмуренные глаза…

— О-о! — Других слов у меня не нашлось.

Еще одна волна боли, но я ее почти не заметила.

— Вот и послед, — сказала Лида. — Целый, прекрасно. Не двигайся пока.

Послед слизнуло морем, соленая вода обдала меня обжигающей волной.

— Дай мне ребенка, — сказала я.

Тия помогла мне встать.

— Пойдем, Бай развел костер. Выходи из воды.

Я поднялась, и Лида положила мальчика мне в руки. Его кулачок разжался и пальчики вцепились мне в плечо; раздался крик, похожий на блеяние ягненка.

— Такой большой, — удивилась я.

Я оперлась на Тию, меня довели до зажженного Баем костра, усадили на чей-то плащ и обернули одеялом.

— Чудный крепкий мальчик, — сказала Лида, — и кричит громко: сразу видно, что здоровый. Садись вот сюда.

Плясало пламя костра. Я держала на руках сына.

— Он вдвое больше Кианны, — проговорила я.

— Почти, — кивнула Тия. Подол ее хитона дымился от тепла, мы все промокли в морской воде.

Я сидела и смотрела, как подходят к берегу корабли. «Семь сестер» еще не причалил. Солнце едва опустилось за море, только начали показываться звезды. Мне казалось, будто все заняло целую вечность, но на самом деле прошло не так много времени. Я сказала об этом Лиде.

— Нет, совсем недолго, — мотнула она головой. — Очень быстро для первых родов. И крепкий малыш в итоге. Сейчас устроим тебя так, чтоб ты могла его покормить. Бывает, они поначалу не хотят брать грудь, но нужно попробовать. И кровотечение быстрее остановится.

Я сидела при свете костра, держа младенца у груди. Приподняв сосок, я легонько коснулась им щеки сына; тот, повернув голову, крепко схватил его деснами, и на лице его проступило совершенное удовлетворение.

Я смотрела на сына, еще чувствуя остатки судорог, словно откатывающихся тихими волнами обратно в море, и ощущала странную нереальность происходящего, будто смотрю на все откуда-то сверху. Через некоторое время Лида принесла мне подогретого вина, я отпила как в полудреме. Младенец, закрыв глаза и вздохнув, оторвался от груди.

Ксандр опустился на колени рядом со мной:

— Ты как?

Я приподняла угол плаща, чтобы он мог видеть:

— Мальчик. Крепкий сильный мальчик.

Черноволосый, как мы с Ксандром, и широкоплечий — в отца…

Ксандр обнял меня и склонился головой к моему плечу, не сдерживая слез.

Послышался шум движения, мелькнули факелы. Ней, сопровождаемый Мареем и Вилом, стоял на границе освещенного костром пространства, словно на пороге жилища.

— Можно нам подойти? — спросил он.

Лида отступила чуть назад, открывая невидимую дверь.

— Царевич Эней…

Ксандр поднял голову.

Ней встал передо мной на колени.

— Прими мои поздравления, госпожа.

— Спасибо, — ответила я, снова отводя угол плаща, чтобы показать младенца.

— Надо же, малыш! — не удержался Вил.

Ней бросил на него строгий взгляд.

— Как будет его имя?

Я посмотрела на Ксандра. Вот уж имена мальчиков мы точно не обсуждали.

— Маркай, — сказала я.

Ней кивнул и легко прикоснулся ко лбу младенца.

— Маркай, сын Ксандра, внук Маркая, — произнес он. — Приветствуем тебя, сын нашего народа.

Ксандр встретил взгляд Нея.

— Спасибо, — проговорил он. В глазах его стояли слезы. — Маркай, сын Ксандра, внук Маркая. Я и мой сын — мы всегда будем рядом с тобой.

Вил посмотрел на меня и вдруг улыбнулся:

— Обещаю, что когда я стану царем, Маркай будет среди моих кормчих.

— Хорошее обещание. — Ией взъерошил волосы Вила. — Будь ему так же верен, как я Ксандру. — Он протянул руку, обхватывая ладонь Ксандра старинным воинским пожатием, запястье к запястью.

Младенец, повернув голову, икнул и снова припал к моей груди.

Врата ночи

Из первых трех недель жизни Маркая я ничего не помню, кроме него самого. Он родился крупным и постоянно требовал еды, и только ел и спал, спал и ел снова, пока утро, переходившее в полдень, перетекало дальше в сумерки, становясь ночью. Через несколько дней для меня все слилось — прижимая Маркая к груди, я задремывала в тени ограждения на «Дельфине», скользящем через синие волны, и просыпалась у какой-нибудь деревушки, где мы останавливались для торговли, а потом, уснув, пробуждалась уже в носовой каморке рядом со спеленатым сыном, обнаруживая, что кто-то укрыл нас плащом от ночной прохлады.

Как-то ночью я проснулась из-за того, что от избытка молока болела грудь, и в панике потянулась к Маркаю. Он вздохнул и заворчал во сне, но не пробудился. Лоб влажный и прохладный, пеленка сухая… Я кормила его в полночь, сейчас почти рассвет, но он явно не расположен просыпаться и требовать еды.

Я поднялась и вышла в предрассветные сумерки. «Дельфин», вытащенный на белый песчаный берег, чуть покачивался от волн, набегающих на корму. Ксандр стоял в дозоре. Увидев меня с задней палубы, он улыбнулся.

— А где Маркай?

— Спит, — ответила я, подходя и садясь рядом с ним. — Даже удивительно. Я думала, он только и делает, что ест.

— Скоро все переменится, уже три недели, — сказал Ксандр. — Он такой большой. Сегодня он не просыпался всю мою вахту: я еще спал, когда ты его покормила, и вышел в дозор, когда ты уже уснула.

Я огляделась. Стояла теплая летняя ночь, легкий морской ветер овевал мои влажные волосы, вспотевшее тело и налившиеся молоком груди.

— Я, наверное, ужасно выгляжу.

Ксандр склонил голову набок, словно тщательно обдумывая важный вопрос.

— Ты выглядишь как мать трехнедельного ребенка.

Я рассмеялась:

— Ответ, достойный царедворца! И что б тебе не поступить на царскую службу?

— А сейчас я где?

— Да и вправду. Это тебе не рыбная ловля, да? — Я перевела взгляд на берег, залитый лунным светом: тлеющие угли костров, спящие люди… Несколько часовых, таких же как Ксандр, обходили дозором лагерь, храня наш покой.

— Точно, — ответил Ксандр. — Но рыбы, между прочим, здесь как раз много. Да и сам залив хорош.

К югу от нас широким полумесяцем изгибался белый песчаный берег с зелеными холмами, на севере поднималась гора. При взгляде на нее холодок пробежал у меня по спине, и я ощутила Ее руку, коснувшуюся меня зябким дыханием морского ветра. Гора, словно спящее чудовище, возвышалась над морской синью и мелкими островами, утопая головой то ли в облаках, то ли в дыме.

— Ксандр…

— Да?

— Гора…

— Ну да, гора, а что?

Я не могла отвести от нее глаз.

— Это то же, что Крепость Ветров или погибшая Фера. Горнило. Врата.

Он взглянул в ту сторону:

— Но в ней ничего не происходит, она молчит. И всегда молчала. Там просто облачко зацепилось за вершину.

Я покачала головой:

— Сейчас — молчит. Но когда-нибудь проснется. Может, не скоро. Не знаю. Но что бы ни было — в ней что-то есть. Это врата.

— Не пророчествуй больше на голодный желудок, — попытался пошутить Ксандр, но выглядел при этом неуютно — как человек, почитающий богов, но сознательно говорящий недолжное.

Я положила голову ему на плечо.

— Нас это не касается. По крайней мере сейчас. В конце концов, мы не собираемся здесь жить. Но все же мне надо попасть к противоположному склону, с северной стороны.

— Нам завтра туда и идти. Вернее, сегодня, — поправился он. — А зачем тебе?

— Там что-то есть. — Я чувствовала Ее руку на спине, ощущала Ее, как неслышный шепот, прикасающийся к мыслям. — Там Ее священное место. Мне нужно туда. И Нею тоже.

— Зачем?

— Чтобы он стал царем. Когда он добыл золотую ветвь, я поняла, что срок уж близок. Что Она ждет только Маркая.

— Маркая? Владычица Мертвых?..

— Да. — Я уткнулась лбом в его шею. Как хорошо, что можно побыть с ним вдвоем хоть немного, пока над головой бледнеют звезды и семь сестер опускаются в море. — Она ждала, пока начнется жизнь.

Ксандр сглотнул, словно у него перехватило горло.

— Он славный малыш.

— Да. Никогда не представляла, что буду кого-то так любить, — сказала я. Это было правдой. Но в то время я вообще плохо представляла себе любовь.

Ксандр качнул головой:

— Да. — Он опять сглотнул, но голос звучал ровно. — Потому ахейцы и убили мою жену. Она не отдавала дочерей. Сопротивлялась так, будто… — Он резко умолк и зарылся лицом в мои волосы.

Я обхватила его руками и прижала к себе, и он наконец дал волю слезам. Я обнимала его, словно отгораживая от всего мира, — хотя знала, что ему сейчас все равно ничто не поможет. Людского горя я повидала достаточно.

Когда он поднял голову и взглянул на меня, синие ночные тени уже таяли, наступал рассвет. Два года, подумала я. Ему понадобилось два года, чтобы заплакать. Два года — и рождение еще одного ребенка…

Снизу послышались голодные вопли.

— Маркай проголодался, — сказала я.

Ксандр кивнул:

— Иди. Ему незачем ждать.

Когда я покормила сына и вышла с ним на палубу, лагерь на берегу уже сворачивали. Держа Маркая под мышкой, я отправилась искать Нея. Он тоже, как оказалось, только что вернулся из дозора, и я застала его сидящим у костра с куском вчерашнего хлеба.

— Царевич Эней, — церемонно обратилась я к нему, хотя растрепанные волосы и болтающийся в охапке младенец совершенно не делали меня похожей на служительницу Смерти, — мы должны пройти дальше вдоль берега и обогнуть гору с северной стороны. Можно разбить там лагерь. Мне нужно будет подняться вверх по склону.

Удивление промелькнуло лишь в его взгляде, не в словах.

— Если такова воля твоей Владычицы, то, разумеется, мы ее исполним, сивилла.

Ней посмотрел на гору, от которой отделилось мелкое перышко дыма, розовое в лучах рассвета.

— Я так и думал, — проговорил он. Взгляд светлых глаз блуждал где-то вдалеке. — Я удивился, когда ее увидел.

— Гора напоминает тебе погибшую Феру, — сказала я тихо.

Ней кивнул:

— Да. Не знаю почему.

Он взглянул на Лиду, которая взялась кормить Вила хлебом и медом, и отвел меня подальше от костра.

— Ночью произошло кое-что странное. Мне нечем это объяснить… Я не из тех, кому…

— Ты не жрец, — продолжила я за него. — Но все же тебе что-то привиделось.

Он напряженно кивнул, и я поняла, что он не просто взволнован — напуган.

— Что именно? — спросила я. — Может быть, это связано с теми путями, которые тебе нужно пройти, чтобы стать царем.

Ней покачал головой:

— Понятия не имею. Надеюсь, нет. И все же это так странно…

— Что ты видел?

Ней оглянулся на гору, затем на море у берега.

— Я стоял в дозоре, ночь выдалась тихой. Было темно, и я, может, задремал — не знаю. Пришел в себя от того, что услышал плеск весел. Показалось, будто подходят корабли, я слышал их в темноте и чуть не поднял тревогу — решил, что это остатки Неоптолемова флота. Но потом пригляделся. Таких судов я никогда не встречал, хотя совершенно точно это были военные корабли. Огромные, вдвое или втрое длиннее «Семи сестер», и весла у них шли рядами, одни поверх других. Корабли обходили мыс почти под самым выступом горы, и гребцы налегали вовсю, будто их ждало чуть ли не Царство Мертвых. Я слышал барабаны, и голоса кормчих, и плеск весел в воде — все как наяву. — Ней смотрел размытым взглядом куда-то вдаль, словно все еще во власти видения.

— А потом?

— Все было залито странным светом, будто горело небо. После я разглядел, что оно и вправду горело. — Ней помотал головой. — Гора извергала огонь. Корабли подходили к нам, к пылающему городу у гавани. Люди бежали к пристаням, кто-то бросался вплавь, держа детей над головой, а с неба лился огненный дождь. Я слышал команды кормчих на палубах. Корабли подходили вплотную к людям, как можно ближе. Один загорелся. Остальные подбирали тех, кто барахтался в воде. И вдруг я увидел… — Он запнулся.

— Что ты увидел? — спросила я осторожно, словно он был моим учеником и я боялась нарушить видение.

— Я увидел себя самого.

У меня по спине пробежал холодок.

— Молодой кормчий на задней палубе большого корабля. В странном бронзовом панцире поверх алого хитона, но без шлема. Короткие каштановые волосы, шрам на лбу. Он отдавал команды — пытался подойти к длинной каменной пристани, чтобы забрать людей: надо было дать задний ход, не обломав нижние весла о причал. Поверх волн дымились камни, как пена. Горящий камень упал ему под ноги, кормчий просто через него переступил. Он исполнял свой долг и делал что положено, но мне показалось, что он куда-то вглядывается, будто кого-то ищет. — Ней взглянул на меня, глаза горели необычно яркой голубизной. — Скажи мне, это будущее? И почему я видел все наяву, с открытыми глазами?

— Возможно, будущее. Но не очень близкое. А «почему»… — Я протянула руки ладонями вперед. — Видимо, он тоже пытался тебя почувствовать. В конце концов, ты ведь уже спасал людей из горящего города, подойдя на боевом корабле под веслами. Будущий ты обращался к тебе нынешнему, пытаясь дотянуться через Реку до былой памяти и положиться на твой опыт. Ты для него — воспоминание, он для тебя — греза.

Ней покачал головой:

— Так сложно…

— Да, — сказала я. — Даже мне остается только предполагать. Скорее всего еще долгие годы мы не узнаем, что это значило.

Ней кивнул.

— Тогда нужно жить дальше. — Он взглянул на меня. — Пора становиться царем.

— Да, мой царевич. Пора.


Мы обогнули мыс между горой и островами. Склоны уходили вверх; луга, рощи, долины отливали всеми оттенками летней зелени на фоне лазурного моря. День стоял тихий и безоблачный.

По ту сторону мыса, почти под самой горой, стояла деревушка, по горному склону поднимались уступами виноградники. При виде наших кораблей жители в страхе разбежались, и нам стоило немалых трудов их вернуть и убедить в том, что мы пришли только для торговли.

— Нам нужно где-то разбить лагерь, — сказала я Ксандру. По-шардански он говорил все лучше, и переговоры велись через него. — И спроси у них, есть ли здесь пещера.

Не нужно было знать языка, чтобы определить, когда он задал вопрос. Над толпой повисло долгое молчание, Ксандр оглянулся. Наконец заговорила старая женщина в наброшенном на седые волосы покрывале. Отвечая Ксандру, она смотрела на меня.

— Ты ищешь пещеру сивиллы? — перевел Ксандр ее слова.

— Да, — ответила я, глядя ей в лицо.

— Сивилла умерла две весны назад, — сказала старица через Ксандра, — и уже не даст тебе наставлений.

— Я сивилла этого народа, — произнесла я. — Я посвящена в мистерии и служу Ей одиннадцать лет. Мне нужна Ее пещера.

Тут уже на меня взглянула не только седая женщина, но и все остальные. Младенец на руках, распущенные волосы, никаких церемониальных красок на лице — сейчас меня трудно принять за сивиллу. Люди молчали.

Я встретила взгляд старицы.

— Мать моя, — обратилась я к ней, — неужели ты не скажешь?

Она едва заметно кивнула.

Ксандр перевел мне ее слова.

— Она сказала, что пошлет внука показать нам дорогу, но в пещеру он не пойдет. И еще она говорит, тебе лучше оставить младенца внизу. К пещере ведет крутой подъем.

Я посмотрела ей в глаза:

— Спасибо, матушка.

К нам вышел ладный стройный мальчик лет двенадцати. Я передала сына в руки Тии.

— Последишь за ним, пока меня не будет?

— Конечно, — кивнула она. — Только возвращайся скорее. Я его покормлю, если что, но без тебя он не обойдется.


Найти пещеру было бы непросто: она крылась в тени утеса, под плоским скальным выступом в обрывистой стене ущелья. Отверстие выглядело всего лишь сгустком более плотной тени, и вход оставался незаметным — если не знать, что ищешь.

Мальчику-провожатому, несмотря на разницу языка, хватило и немногих моих слов: он понял, что его отпускают, и пустился бежать, как заяц, прочь от опасных мест. Я остановилась в тени скал на узкой крутой тропе.

— Великая Владычица, — произнесла я, — ты привела меня к твоему святилищу. Если мне не пристало нарушать покой священного места, яви мне знамение. В ином случае я буду знать, что исполняю твою волю. Я приведу сюда сына Афродиты Киферы, чтобы он стал царем твоего народа, как ты повелела. Если же я неверно истолковала твои замыслы, прости мне неведение и научи распознавать твои пути.

Меня окружила тишина. Желтовато-коричневые скалы, испещренные лишайниками, хранили безмолвие. Гора молчала.

Я ступила на порог, затем прошла внутрь пещеры.

На первый взгляд она очень напоминала ту, в которой я выросла, только передняя комната оказалась меньше, и сквозь трещину в потолке пробивался свет — часть пещеры находилась не под землей. Почерневший очаг, но никаких остатков углей или золы, ни следа посуды. Здесь не жили несколько лет, а вещи, наверное, погребли вместе со старой сивиллой. Интересно, когда здесь появится следующая — привлеченная зовом крови или чудом…

Я прошла к дальней стене, где виднелась расщелина.

Длинный проход, в котором едва можно выпрямиться в полный рост, вел в глубь земли.

Я сняла сандалии и положила их под стеной. Вверху проема выступали тщательно вделанные в скалу крючки, здесь когда-то висел полог.

— Лоно, врата, склеп, — прошептала я. Теперь я лучше понимала их связь. Рождение и смерть, смерть и рождение; пещера, могила, родовые пути… Я ступила во тьму, не отрывая ладонь от стены, и стала считать шаги.

Шестьдесят шагов — ни поворотов, ни ответвлений. Позади меня отблеск света сжался до узкого белого четырехугольника. Проход вывел в огромное помещение, высокое, как храм, и широкое, как дворцовая зала, из него вели пять выходов. Я вздохнула. Мне предстоит изучить всю пещеру шаг за шагом, а это займет немало времени — неделю или даже больше. Придется перекрыть лишние выходы, чтобы во время обряда никто не затерялся: я ведь не знаю всех переплетений здешних путей. Камень тут рыхлый, поворотов и перекрестий могут быть сотни, и часть из них наверняка заканчивается обрывами. Работа потребует времени, а помощников у меня нет; вход сюда позволен лишь мне и ученице, но моя ученица — еще дитя, едва стоящее на ногах.

— Великая Владычица, — произнесла я вслух, и высокий потолок отразил мои слова звучным эхом, — на исходе луны я приведу в твои чертоги Энея, сына Анхиса. Благодарю тебя.

Я вышла обратно на солнечный свет. Приготовлений нужно немало, мой сын успеет проголодаться.


Работа заняла полных две недели. Мы расположились лагерем на берегу у города Кумы — поселения, ближайшего к святилищу. Каждый день я уходила в пещеру на несколько часов, оставляя Маркая с Тией. Он уже мог обходиться без молока до позднего утра, но его еще нужно было кормить семь раз в день, а то и чаще. Он рос крупным — Кианна столько весила, уже сделавшись вдвое старше.

В день перед новолунием Маркай впервые засмеялся. Увидев, что меня это обрадовало, он засмеялся снова, не спуская с меня круглых черных глаз. Я прижала его к себе и чмокнула в пухлый животик, рассмеявшись в ответ.

Рядом кашлянул Ней. Он стоял тут же, чистый и свежий, с блестящими волосами и в новом хитоне.

— Госпожа, я выбрал двух спутников, которые разделят со мной дорогу. Ксандр и Марей горды предложенной честью и не намерены от нее отказываться.

Я кивнула:

— Прекрасно. Я выйду с ними поговорить.

Стоя под лучами солнца, я обратилась к кормчим, вокруг которых собрался народ:

— Эней, сын Анхиса, твердо ли ты решил следовать выбранным путем?

Ней кивнул:

— Да. Я намерен сойти в Царство Мертвых, чтобы обратиться к теням за напутствием и испросить благословение у царей былой Вилусы. Открыты ли врата?

— Нетрудно сойти в Царство Мертвых вратами ночи. Вернуться неизмеримо сложнее. Немало героев и сыновей героев, дерзнувших спуститься в подземный мир, остались там навсегда.

— Я готов пройти вратами ночи. — Ней взглянул на Ксандра и Марея, стоящих от него по правую и левую руку. — Я и выбранные мной спутники готовы свершить задуманное, я должен говорить с Анхисом и отцами моего рода.

Я поочередно посмотрела на всех троих:

— Сегодня вам запрещено вкушать пищу и пить что-то кроме воды. После захода солнца вы придете в святилище по обозначенным мной тропам. — Я встретила взгляд Ксандра. Сейчас, как и всегда, его больше всего тяготила неизвестность. — Знайте, что отказ от пути не принесет вам позора. Царство Мертвых — не место для живых.

Ней кивнул:

— Мы придем, госпожа.


И они пришли. На черное безлунное небо находили с моря гряды облаков; я сидела в ближней пещере у разложенного огня. Мое лицо покрывала церемониальная краска, волосы удерживались старинными медными булавками, привезенными с островов несчетные годы назад. Я расслышала шаги еще издалека. Марей споткнулся и пробормотал что-то в темноте, Ней велел ему держаться подальше от края тропы.

Я ждала.

— Царевич Эней, — произнесла я, когда они подошли ближе. Они вздрогнули от неожиданности, хотя знали, что я здесь. — Что заставило тебя и твоих спутников искать сивиллу?

Они переступили через порог и теперь стояли передо мной, каждый в лучших одеждах, с оружием и в доспехах.

— Я пришел, чтобы принять царствование, — ответил Ней. — Если мне суждено вести народ, я должен стать царем.

— Если ты того достоин, — произнесла я, отворачивая голову и успевая взглянуть на него краем подведенного глаза. — Сядьте.

Они, подойдя, сгрудились вокруг очага.

Я протянула руку и бросила в огонь благовония — мирру и ладан из Египта и лавр с розмарином, найденные на скале у святилища. Листья затрещали в пламени, от мирры начал подниматься пьянящий дым.

Я подняла в руках чашу — каменную, очень древнюю, найденную мной в дальних углах святилища.

— Пейте, — велела я.

На первый взгляд — кровь.

В действительности же красное вино, настоянное на ягодах с золотой ветви.

Еще на Сцилле стало ясно, что настой мне понадобится, и все это время я хранила его у себя.

Ней, отпив первым, передал чашу Ксандру и затем Марею. Я сделала лишь глоток: все-таки голова у меня должна быть более ясной, чем у остальных, и к тому же мне завтра надо кормить ребенка.

Я плеснула остатки в огонь, совершая возлияние, от углей поднялся тонкий пар. Я повела песнь — о том, как Тесей, сойдя в лабиринт, в глубинных извивах земли встретился с Минотавром, убил его и затем вернулся назад, следуя Ариадниной нити. О том, как, пройдя подземными путями, он стал царем и осознал это по дороге домой, когда забыл поднять белый парус. При виде прежних траурных парусов его отец сбросился со скалы, и Тесен принял царство.

Глаза всех троих недвижно смотрели на меня — потемневшие глаза с широкими зрачками. Пол под ногами казался непривычно далеким. Я встала.

— Оставьте здесь мечи и доспехи, они бессильны против зверей преисподнего мира. Снимите знаки гордыни — браслеты и вышитые одежды. Вы сойдете к Смерти в той же наготе, в какой родились из ее лона.

Они неловко разоблачились, и я поняла, что питье действует. Марей поежился от холода.

— Пойдемте, если таково ваше решение. — Я подняла полог и шагнула в темноту. — Ступайте за мной.

— Я иду, — прозвучал позади голос Нея.

Шестьдесят шагов в непроглядной смоляной черноте должны были показаться им вечностью. Я слышала за спиной дыхание всех троих. Я ускорила шаг, чтобы выйти в центр большой пещеры прежде, чем остальные окажутся у порога: при входе в неожиданно открывшееся пространство они не должны меня коснуться.

— Сын Анхиса, — прошептала я, и звук побежал по стенам пещеры, возвращаясь снова и снова, — сын Анхиса, что привело тебя к Реке?

И вдруг я увидела: во тьме к нам приближалась барка, перевозчик держал шест в костлявых руках.

Ней выступил вперед:

— Я ищу своего отца, прошедшего этим путем прежде меня.

— Но ты не мертвый, — раздался ответ перевозчика.

— Со мной золотая ветвь, — объявил Ней, и мне почудилось, что он снова держит ее в руках, как там, под старым дубом.

— Тогда я тебя перевезу. Тебя и твоих спутников.

Шест оттолкнулся от берега, и наша барка заскользила по черной воде, плещущей в борт множеством голосов.

— Пересекать Реку нам приходится дважды, — произнесла я. — Умерев, мы переправляемся через Стикс, как сейчас. А перед рождением нас ждет вторая Река — Лета.

— Память, — отозвался Ней.

— Ибо память сладка и исполнена радости. Сохранив ее, мы не сможем жить, — сказала я.

— Память горька, — ответил Ксандр. — Не отринув ее, мы обезумеем.

— Верно, — кивнула я.

— И все же я хотел бы сберечь воспоминания, — проговорил Ней. — Принять и сладость, и горечь.

— Но ведь ты сын богини, — откликнулся Ксандр.

— Вот и берег, — сказала я, ступая на выжженную землю. Барка растаяла в тумане за спиной. — Мы во владениях Смерти. Врата ночи остались позади.

Царство Смерти

Мы шли через густой темный лес. Над головой сверкали звезды, высокие кипарисы тихо шелестели от легкого ветра.

— Что это за край? — спросил Ней.

— Край, которого нет, — ответила я. — В нем никогда не сияло солнце, не всходила луна. Здесь мы живем при свете звезд.

— Красиво… — В голосе Ксандра прозвучало изумление. — Как в горах за Библом, где кедровые леса. — Чуть оступившись, он ухватился за меня.

Где-то в лесу крикнула голубка, затем раздался голос:

— Ксандр!

Я обернулась.

У кромки леса стояла Аштера: длинные одежды отливают серебром, лицо озарено удивлением и желанием — весь облик так же ослепителен, как тогда в Библе, в храме Владычицы Моря.

Ксандр, увидев ее, вздрогнул.

Аштера улыбалась, не сводя с него черных глаз, тонко подведенных углем.

— Пойдем со мной! — Она повернулась и, бросив на него взгляд через плечо, устремилась в глубь леса.

— Подожди! — Ксандр бросился ей вслед. — Аштера, подожди!

Ней рванулся за ним, но я удержала его за руку. Ксандр исчез в тени деревьев, словно его и не было.

— Зачем ты меня остановила? — воскликнул Ней. — Нужно его найти!

— Нет, — ответила я, хотя сердце переполнилось болью. — Он нашел что искал. — Я потянула Нея за руку, и мы пошли дальше.

Небо посветлело. Солнце, поднимаясь над пустыней Египта, осветило Красную Землю на западе. Высоко в неподвижном небе охотился сокол. Песок под ногами казался рыжим в первых лучах восходящего солнца.

Марей, прикрыв глаза рукой, опустился на землю.

— Нет, — прошептал он.

Ней склонился к нему:

— Встань, брат мой, пойдем.

— Нет… — простонал Марей, в бесчувствии оседая на песок.

— Давай его поднимем! — Ней, обхватив Марея, попытался поставить его на ноги.

Я покачала головой:

— Нет. Он отыскал то, ради чего пришел. Не знаю, что за боль владела им в Египте, но здесь он встретил ее вновь.

Ней, побледнев, встал.

— Тогда я знаю, что меня ждет, — проговорил он.

Перед нами возникли берега Нила, зеленые поля и стены Мемфиса. Мы пошли к городу.

Нас встретили пустота и безлюдье: чуть колеблются речным ветром деревья, над дворами растянуты навесы от зноя, но нигде ни единой живой души. На торжищах, где столы ломятся от товара, царит молчание, у полных колодцев не толпятся женщины, не пьют животные. Все застыло. Лишь солнечные лучи льются на белые улицы и сверкающую бронзу дворцов.

Ней молча взял меня за руку.

— Опасное место, — сказала я. — Спящий город…

— Для нас обоих, — отозвался Ней.

Тут же я увидела храм. Двери его стояли открытыми; краем глаза я уловила движение и обернулась к входу. Ней, ухватив крепче мою руку, потянул меня назад:

— Осторожнее!

За порогом в тени свернулась змея.

— Змеи во сне не означают смерть, — ответила я.

— Ты уверена?..

Не ответив, я подошла к порогу. За ним огромные колонны поднимались к смутно различаемому потолку, золотистая пыль кружилась в лучах света, проникающего откуда-то сверху.

— Это будущее? Или прошлое? — спросила я.

Змея заговорила:

— Богам невозможно видеть будущее, оно пишется смертными. Нам ведомо только прошлое. — Она скользнула ближе, голос зазвучал голосом моей матери. — Войди, тебе предстоит выбрать судьбу — твою собственную, на долгие времена. За своего спутника ты не в ответе.

— Он мой друг.

— Он порочен, — ответила змея. — И не любит тебя. Он навяжет тебе свой жребий, не считаясь с твоей судьбой. Откажись от него сейчас. Это нелегко, но ты поймешь, что так лучше. Иначе еще многие твои годы пройдут среди крови и железа.

Позади виднелось хранилище рукописей — бесчисленные ряды свитков, уходящие вверх, к льющемуся с потолка сиянию. Ней не произнес ни звука. Я оглянулась: он стоял недвижно, в лице его проступила печаль.

— Посмотри, кто он в действительности, — сказала змея, и вместо Нея я вдруг увидела ахейца в шлеме и доспехах, с грубой раной через все лицо. — Патрокл из Ахеи и многие до него. Он рождается затем, чтобы брать в руки оружие, убивать и тонуть в крови. Он был твоим врагом; сейчас он твой царевич, рожденный жить в руинах, оставленных им самим.

Я взглянула на него — прекрасного и чуждого мне, никогда не виденного незнакомца.

— Ты говоришь, что его удел — битвы. Но я это знаю и без тебя. — Я не раз видела и его упоение боем, и восторг от дерзких рискованных замыслов, которые он всегда считал достойными той цены, которую приходится за них платить.

Голос змеи полнился сожалением, и сейчас он походил на голос той, что была пифией.

— Дочь моя, ты достойна большего. Мир успеет состариться, пока ты играешь в мужские игры, замешенные на крови и смерти, на воинах и судьбах царств, и при этом жаждешь того, что могла бы легко обрести.

— Великая Владычица, — сказала я, стараясь подобрать верные слова, — я знаю, ты говоришь правду. И я, возможно, пожалею о своем решении. Но я для этого рождена, и таков мой выбор. — Голос мой окреп, хотя в глазах стояли слезы. — Во мне нет ни мудрости, ни силы. Я не река, полная глубинных течений, и не гора, хранящая сокровенные тайны. Мне не быть среди лучших и достойнейших. Я не ночь, но пламя. Я люблю рассветы, и небо над головой, и ритм барабанов вокруг костра, и страсть рождения новой жизни. Я не гожусь для глубин, для твоего подземного царства. Я львица, я должна видеть солнечный свет.

Змея преобразилась. Теперь передо мной стояла львиноголовая богиня, золотая египетская Сехмет с женским телом, обвитым алыми одеждами.

— В том, чтобы быть львицей, нет ничего дурного, — сказала Она.

Я склонила голову:

— Да, госпожа.

Она приблизилась, и я различила Ее дыхание, похожее на дыхание огромного зверя. Ее рука подлела мой подбородок, и я взглянула в Ее глаза — черные, как пространство между звездами. Мне показалось, Она замурлыкала.

— Люди видят меня по-разному, каждый сообразно своей природе. Теперь понимаешь?

— Кажется, да. Но, госпожа…

— Если ты львица, то так оно и есть. Яркое пламя сияющего дня не менее священно, чем ночь. — Она посмотрела куда-то поверх моего плеча. — Вверяю тебя своему другу, о дева, служащая Смерти. Прими благословение от нас обоих.

Я взглянула туда, куда Она указывала. Позади Нея в дверях стоял юноша немыслимой красоты. Смуглая, блестящая от умащений кожа, обритая по-египетски голова, складчатая льняная юбка — и копье в руке… За его спиной виднелась едва различимая тень высоких крыльев.

Он посмотрел на Сехмет и пожал плечами. Затем улыбнулся мне знакомой мимолетной улыбкой, краешком губ.

— Привет, Чайка, — сказал он.

— Мик-эль!..

— Мы с тобой явно поладим, у меня тут есть пара идей…

— Как же я могу служить и Ей, и тебе? Мик-эль, я ведь уже прошла посвящение. А ты принадлежишь жизни, верхнему миру…

— Разве ты до сих пор не поняла, что они едины? — спросила Она. — Ведь Хри учил тебя тому, что мир нижний подобен вышнему. Смерть без жизни пуста и жестока, но и жизнь без смерти стала бы нелепой насмешкой. Всему свое время и свой черед. Когда умирает старец, сполна проживший свой век, никто не сочтет это злом. Ты ведь знаешь.

— Да. Но убийство грудного ребенка всегда зло. — Мой голос дрогнул, я склонила голову. — Госпожа, я видела, как рушится мир. Города гибнут один за другим. Голодных становится больше, чем звезд в небе. Люди исполняются отчаянием, и я бессильна им помочь.

— Не так уж бессильна, — заметил Мик-эль. — Твои старания спасти Египет разве не помощь? И разве бессилие вести через море народ, которому иначе грозила бы смерть? Не можешь же ты одна делать все сразу…

— Жаль, что не могу! — Меня переполняло все то же отчаянное желание. — Я бы хотела, но как? Как мне поднять мертвых, чтоб было кому вспахать невозделанные поля? Как мне сажать молодые оливы?

Мик-эль улыбнулся чудесной улыбкой:

— По одному деревцу за раз.

Я закусила губу, глаза переполнились слезами.

— Пойдем, — мягко сказал он. — Если ты точно решила — пойдем. Пора основывать город.

Я кивнула и взяла его руку.

Я стояла рядом с Неем посреди пшеничного поля. Он плакал, сидя на земле и обхватив колени руками.

Склонившись, я обняла его.

— Что случилось, мой царевич?

Ни Ее, ни Мик-эля, ни храма поблизости…

— Ты ее видела? — спросил он, не поднимая головы.

— Кого?

— Басетамон. Она умерла. Сожгла себя заживо.

Я похолодела, вспомнив огненное зарево позади наших кораблей, отплывающих из Саиса, и свое выдуманное пророчество.

— Когда она узнала, что нет ни меня, ни кораблей, она возвела погребальный костер, чтобы погибнуть в огне. Поняв, что нам не лежать рядом в вечности, она отказалась и от череды следующих жизней. — Плечи Нея дрогнули. — О боги! Сжечь себя заживо…

Я взяла его лицо в ладони:

— Ней! Ней, здесь нет твоей вины!

— Я знал, что Басетамон способна на что угодно. Не подозревал, что она решится, но все же. — Он смотрел туда, где поле переходило в лес, подступавший к реке. Смотрел, словно провожал ее взглядом. — Я видел, как чернеет ее лицо и спекается плоть, а на лице ее брата, спешно вызванного и стоящего здесь же, проступают ужас и потрясение. Она покончила с собой из-за меня…

— Ней! — Я сжала его руки. — Но что тебе оставалось? По-прежнему быть у нее в наложниках? Ведь не ты ее такой сделал!

— Я мог хоть как-то помочь…

— А она могла тебя убить. Или Вила, или меня, или еще кого-то из тех, кого ты любишь. Безумие бывает пугающим, но безумие, соединенное с властью, поистине чудовищно.

— Она была не безумной, но лишь непредсказуемой и несчастной. И такой ранимой…

— Ней… — Он все же посмотрел мне в глаза, чуть успокоившись. — Исцелить ее под силу только Владычице Мертвых. У тебя такой власти нет и никогда не было. Ты не можешь сопутствовать ей в глубинах тьмы, тебе нечем уврачевать ее душу, ты не сумел бы ей помочь. Мы же не виним льва, что он не летает? Не виним быка, что он не умеет плавать?

— Я ведь не бык.

— Нет, мой царевич. Ты — человек, который делает все, что в его силах. И никто не может требовать от тебя больше. Больше, чем ты сам. Потому что и без того ты несешь груз, который не по плечу любому другому.

— Но этого недостаточно. Я всегда знал, что не смогу быть царем. Даже в детстве, когда меня впервые начали склонять к тому, чтоб я предстал перед советом Вилусы. Я знал, что не способен царствовать.

— В том и состоит таинство, мой царевич, — произнесла я, твердо зная, что так оно и есть. — Тому, кто считает себя сведущим превыше других и способным все наладить, исправить и устроить, нельзя становиться царем. Но когда рядом нет более достойных и ты принимаешь ответственность за дело, которое нужно исполнить любой ценой, — это не прихоть или своеволие, но лишь необходимость. Кто-то должен принять царствование. Кроме тебя некому.

— Но есть ведь Марей и Ксандр.

— Ты и впрямь считаешь, что они смогут править лучше?

— Нет. — Он покачал головой. — Они прекрасные кормчие и отважные воины. И мои друзья. Но царство… Нет, они не смогут править лучше.

Я взяла его за руку:

— Тогда поднимайся, пойдем. Видишь — тебя уже ждет Анхис.

Анхис шел нам навстречу по пышному лугу, раскинувшемуся у реки. Несмотря на седину, он двигался легкой юношеской походкой и вообще как-то изменился по сравнению с собой прежним. Ней подбежал к нему, они обнялись.

— Сын мой, как я горжусь, что ты здесь!

— Мне не стать таким царем, как ты хотел, — проговорил Ней одним духом. — Вилусы больше нет, я ее не верну. Мне не под силу восстановить прошлое или превзойти героизм сыновей Приама.

Анхис опустил голову:

— Знаю. Я слишком долго угнетал тебя своими надеждами. Я за тебя боялся. И напрасно считал, что тебе никогда не стать вровень с требованиями чести.

— Твоей чести или моей?

— Моей, — ответил Анхис, глядя куда-то вдаль. — Ведь это я должен был умереть за Вилусу, когда горели храмы и погибали наши родичи, когда Агамемнон насиловал сестру моей Лисисиппы, оторвав ее от алтаря. Вместо этого я помчался просить помощи у царя хеттов… Мало того что я никак не показал себя в бою — я даже не смог прилично погибнуть!

Ней сжал отца в объятиях, и я наконец поняла, что же так снедало Анхиса, переполняя его горечью: та самая вина, что готова была запылать в груди Нея.

— Отец, тебе пришлось нелегко, но ты ведь сохранил народ и привел его к новым землям. Если бы все погибли — кто сберег бы память о былой Вилусе? Кто спас бы Вила? Кто вынес бы его из огня — его, наследника, будущего царя нашего народа?

Анхис кивнул:

— Наследник и царь, да. Так и будет. — Он взял Нея за руку, я последовала за ними. — Пойдем, ты должен кое-что увидеть.

У реки, где стелились по воде ивовые ветви, гибкий длинноногий юноша упражнялся в стрельбе из лука. Темные волосы, широкоскулое лицо, карие глаза.

— Это твой сын, — сказал Анхис. — Здесь он ожидает дня, когда ему придет срок пересечь Реку и родиться в вашем мире.

Юноша не поднял глаз и, кажется, вовсе нас не заметил.

— Мой сын, — удивился Ней. — Брат Вила…

— Да, — подтвердил Анхис. — Они будут вместе править народом — народом моря и народом холмов, и между ними не будет ссор.

— А потом?

— Кто может знать будущее? — сказала я. — Многое зависит от наших поступков.

Анхис улыбнулся:

— И все же кое-что может сбыться, сын Афродиты: и гордый род, и гордый город… Нет, они не появятся, если ты завтра бросишься в море, но ведь ты этого не сделаешь. Говорю тебе единственное, что можно сказать царю: то, чего ты желаешь, еще может исполниться.

Ней склонил голову:

— Нет бремени тяжелее желаний.

— Будь ты свободен от желаний, ты не решился бы подойти к вратам ночи, — сказал Анхис. — Но ведь ты сюда стремился.

— А что будет после? — спросил Ней, обратив к отцу ровный взгляд голубых глаз.

— Покой, — ответил тот. — Здесь, где нет желаний, будет покой.

Ней огляделся:

— Среди бесконечных полей, где ничто не меняется?

— Да, — негромко сказал Анхис.

Ней взглянул вокруг, и лицо его смягчилось, разжались крепко стиснутые губы — словно его оставила изматывающая болезнь: так бывает, когда жестоко израненный воин наконец умирает и с последним расслаблением тела навсегда переходит за грань боли. Я замерла.

Ней посмотрел на меня и улыбнулся:

— Это не для меня. Уж лучше боль и радость.

— Другого я от тебя и не ждал, — кивнул Анхис.

Я выдохнула. Оказывается, я на время забыла дышать.

— Пойдем прогуляемся по берегу, — предложил Анхис.

Я не знала, относятся ли его слова и ко мне тоже, но Ней протянул мне руку, я оперлась на нее — теплую, настоящую, никак не похожую на призрачное видение.

Берег полнился людьми. То и дело кто-то отступал в сторону, начинал прощаться и обнимать остающихся, радостно обещал все помнить — и ступал в реку, где его омывали серебристо-жемчужные воды. После, подхваченный легким ветром, он воспарял к солнечному свету, льющемуся с небес.

— Что это? — спросил Ней.

— Рождение, — ответила я, сама удивляясь увиденному. — Нам приходится пересекать Реку дважды. Умерев, мы переправляемся через Стикс и сходим в нижние земли, где пребываем до срока. А потом переходим вторую Реку — Память, чтобы уйти наверх, в земной мир.

— И ничего не помним?

Я с сожалением кивнула:

— Ничего. Даже ты. Даже я. — Я посмотрела вверх, на льющийся свет. — Но сейчас нам не сюда. Мы должны пройти роговыми вратами, которыми проникают в мир правдивые видения.

Я почувствовала, как мы начали подниматься, перед нами возникли роговые врата, мерцающие переливчатым блеском.

— Мы покидаем край грез, мой царь. Мы грезили видениями, которые сбудутся, и теперь нам время вернуться в мир.

Свет ослеплял и манил к себе, делаясь все ярче и ярче — пока я не закрыла глаза.


Открыв их, я обнаружила, что лежу поперек обнаженного тела Нея в ближней комнате пещеры неподалеку от Кум и глаза мне слепит яркое солнце, бьющее сквозь трещину в потолке.

Я приподнялась на локте. Во рту пересохло, груди болели от переполнившего их молока. Надо кормить Маркая…

Раздался чей-то стон.

Ксандр лежал у входа, одной рукой чуть ли не в самых углях очага. Он перевернулся на бок, его стошнило.

— Ксандр! — Я подползла к нему. — Тебе плохо?

Он молча помотал головой, лицо уже принимало обычный цвет, руки не дрожали.

Я поднялась и сделала несколько шагов обратно к Нею.

— Ней!..

Он открыл глаза — в первый миг невидящие, но затем в них хлынула память, он пришел в себя.

— Сивилла?..

— Да. Сесть можешь? — Я помогла ему привстать.

Меня окликнул Ксандр.

— Не могу разбудить Марея!

Я встала, уже чуть более уверенно, и подошла.

— Что там? — спросил Ней.

— Марей умер, — ответила я, склоняясь над телом.

Погребение Марея устроили тогда же, когда венчали Нея на царство. Марей был не просто кормчим «Жемчужины»: его жертва знаменовала вступление Нея в царский сан, он добровольно сошел во тьму со своим царевичем и принял на себя ожидавшую их смерть. В большой погребальный костер, возведенный на берегу, я бросила остатки египетских благовоний, народ вознес по Марею погребальный плач. Молодая жена его, Идела, стояла здесь же с серым от горя лицом; ребенка, которого она носит, Марею не суждено увидеть уже никогда.

Я пела Сошествие срывающимся голосом. Может, будь настой не так крепок или положи я меньше…

«Он мой», — прошептала Она у моего плеча. Его сердце оказалось слабее, чем тело, он отдал себя за своего царя, выбрав смерть. Он ушел добровольно.

Я склонила голову, меня окутал дым от костра.

Венца, конечно, не было: корона Вилусы стала добычей ахейцев еще поколение назад. Нея короновали венком из виноградных листьев и луговых цветов и, возгласив здравицу, подняли в его честь полные чаши местного вина.

Ней выпил, полетели приветственные крики:

— Эней! Эней! Сын Афродиты!

Начался хоровод вокруг костра. Я сидела рядом, вино казалось мне уксусом.

Ксандр подошел с сыном на руках, передал мне Маркая и обнял меня за плечи, прижавшись щекой к щеке.

— Не вздумай, — сказал он.

— Не вздумать что?

— Не вздумай из-за этого горевать.

— Марей умер таким молодым, это я виновата…

— Я ведь тоже не хотел возвращаться, — сказал Ксандр. — Остался бы там с Аштерой, забыл бы здешнее горе и боль… Но решение было за мной, я выбрал.

— Почему?

Ксандр прижался подбородком к моему плечу.

— Ну, здесь ведь Ней, и ты, и Маркай. Мне еще хватит жизни, чтобы умереть.

— Это уж точно, — улыбнулась я.

Ксандр пожал плечами:

— Тебе тоже…

— Все время, пока пела Сошествие, я радовалась, что там остался не ты. Но ведь так нельзя. Утешаться тем, что горе выпало Иделе с ребенком, а не мне…

— В том-то и трудность, когда любишь. Кто-то становится дороже остальных.

— Я уже не могу относиться ко всем одинаково. Не выделять Маркая и Кианну из прочих детей, не ценить твою жизнь больше других… Жрице ведь так нельзя. Нельзя, Ксандр…

Он коснулся моего лица, стирая след от единственной слезинки.

— Ты ведь человек, ты не можешь иначе. Только богам под силу любить всех одинаково.

Я уткнулась лбом в его шею.

— Я так рада, что Она выбрала не тебя, — прошептала я.

— Я тоже, — кивнул Ксандр.

Ab urbe condita[1]

Мы отплыли на пятый день, подгоняемые к северу попутным ветром. Залив остался позади, гора скрылась из виду. Мы шли вдоль берега, перед нами расстилались поля зреющей пшеницы, алели маки. Погода стояла роскошная, и лишь прохладный ветер и снижающееся над горизонтом солнце напоминали о близкой осени. Лето подходило к концу, наступало время жатвы.

Без Коса на «Дельфине» было непривычно. Помощнику Марея, вставшему к кормилу только после Египта, еще недоставало опыта, и кормчим «Жемчужины» Ней назначил Коса: несмотря на невысокое рождение, тот уже многократно успел показать себя надежным кормчим и умелым воином. Ксандр начал учить Бая управлению кораблем. Бай и без того разбирался в гребных распевах, но пока не знал, какие приказы годны для каких случаев: со своего места он не видел остальных гребцов, а носовая палуба отгораживала его от моря. Ксандр поставил его к кормилу и теперь все объяснял и показывал.

Мы иногда останавливались для торговли, но деревень попадалось не много. Наверное, дальше от берега стояли какие-нибудь поселения, но с моря их было не разглядеть. Как-то мы пристали к побережью у маленькой, в пять-шесть домов, деревушки, чтобы выменять свежего хлеба. Я взяла с собой Маркая: он временами капризничал, и я вышла прогулять его по краю поля.

— Видишь, здесь цветы! — Я сорвала яркий мак с золотой сердцевиной, к которому тянулся Маркай. — Алое — это красиво…

«Сейчас, — прошептала Она за моей спиной, — сейчас же отплывайте дальше, немедленно».

Словно в ночь перед тем, как черные корабли появились в Пилосе, меня охватила неотвратимая уверенность, что должно что-то произойти. «Сейчас».

Все еще сжимая в руке мак, я чуть не бегом пустилась обратно к Нею.

— Нужно отплывать, — выпалила я.

Он лишь взглянул — и обернулся к своим:

— Все по кораблям! Отплываем сейчас же!

Ксандр, который в это время увлеченно торговался, удивленно взглянул на Нея и поспешил закончить сделку.

— Куда плыть? — спросил Ней.

Я даже немного растерялась, видя, как все устремились на корабли, словно при появлении неприятеля.

— На север, — сказала я. — На север, пока Она не велит остановиться. — Обхватив Маркая, я переложила его на другую сторону. — Не знаю, почему так. Прости, Ней.

— Твоего слова достаточно, — просто ответил он. — Ксандр! Грузи поклажу на «Дельфина»! Отплываем!

Попутный ветер подгонял нас к северу. Два дня мы плыли без остановки, без береговых ночевок; мимо нас скользил берег с золотыми полями, готовыми к жатве.

Во вторую ночь спустился туман, «Жемчужину» и «Семь сестер» мы могли разглядеть только потому, что теперь, по примеру египтян, к корме каждого корабля подвешивали светильник.

Ней крикнул, все три корабля подошли борт о борт.

Я без лишних слов передала Маркая в руки Тии, Ксандр помог мне перебраться через промежуток между кораблями. Через другой борт на «Семь сестер» уже перелезал Кос.

— Дальше так идти нельзя, — начал он без предисловий, и я невольно отметила, как далеко он шагнул со времен первого совета, когда он едва осмелился заговорить. — Справа уже слышен прибой, но непонятно, близко ли берег и насколько он крут. Если двигаться дальше — рискуем наткнуться на скалы. Надо бросать якорь и пережидать туман.

Ксандр кивнул.

— Я иду со стороны моря, но мне тоже не нравится эта гонка вслепую. Тут еще какое-то странное течение, нас все время относит к берегу. Лучше переждать.

Ней взглянул на меня:

— Твое слово, сивилла. И осторожность, и морская наука велят остановиться. Что скажешь?

Я не ощущала ровно ничего. Неотступная потребность спешить, толкавшая меня вперед, исчезла. Я протянула руки — полная тишь.

— Нужно переждать, — сказала я. — Задержка нам ничем не грозит.

Ксандр кивнул, Кос смотрел с явным облегчением. Прикажи Ней — они с готовностью двинулись бы и дальше, но теперь были откровенно рады остановке.

— Бросить якорь! — крикнул Ней. — Пережидаем туман!

— Утром туман уйдет, — сказал Ксандр. — Дни стоят теплые, солнце его быстро разгонит.

Бай остался в дозоре. Ксандр пришел ко мне в каморку на «Дельфине», и пока Маркай спал, мы снова, после долгого перерыва, любили друг друга — так осторожно и нежно, как только можно заниматься любовью в пяди от спящего младенца. После, лежа головой на плече Ксандра, я еще слышала, как море укачивает нас обоих.

То ли от тишины, то ли от утоленного наконец желания — но Ксандр проспал даже позже рассвета. Когда я встала, они с Маркаем еще не проснулись. Занятно было смотреть, насколько они похожи во сне: одинаково налипшие на лоб волосы, одинаково умиротворенные лица…

Я вышла на палубу. Занимался рассвет, небо отсвечивало розовым. Туман поднимался от земли, словно полог.

Мы стояли у самого устья реки, где широкий ее поток впадал в море. Зеленели речные берега, над ними возвышались поросшие деревьями склоны, переходящие в гряды холмов; на дальнем горизонте вставали тени высоких гор. Чайки, ловя крыльями береговой ветер, с криками сновали над морем, из-за холмов поднималось сияющее золотом солнце.

Ней, воздев руки, стоял на палубе «Семи сестер», залитый золотыми рассветными лучами.

Если его окликнуть — могут проснуться остальные. Я попыталась перелезть через борт, Ней увидел и, подхватив на руки, перенес меня на «Семь сестер». На мгновение мы застыли так, стоя на палубе в объятиях друг друга и чувствуя, как солнечный свет словно приподнимает нас над морем.

— Смотри, странная птица! — обернулся Ней. — Вроде бы не водная. Кто это?

Крупный силуэт приближался к нам, чайки бросились врассыпную. Птица пронеслась над кораблем, едва не задев мачту, тень ее упала на Нея.

— Молодой орел, — разглядела я.

Когти его сверкнули на солнце, когда он повернул от моря в глубь береговой земли, словно вызолоченный солнечным светом.

Мы с Неем посмотрели друг на друга.

— Да, — сказал он.

Я кивнула:

— Надо идти вверх по реке, мой царь.

Как только все гребцы проснулись, мы начали подниматься против течения. «Семь сестер» медленно шел впереди, постоянно вымеряя дно узловатой веревкой с грузом. Неширокая, но довольно глубокая и ровная река позволяла двигаться относительно свободно. Перед нами открывались рощи и луга, прибрежные деревья склонялись ветвями к речному потоку.

Я стояла на корме «Дельфина» рядом с Ксандром: в незнакомых водах он не доверил бы кормило никому другому.

— Гляди, похоже на дым от очагов, — сказала я, указывая на несколько тонких дымков, поднимающихся в небо чуть дальше, за поворотом реки.

На «Семи сестрах» прекратили грести, корабль подался чуть назад по течению. Ксандр остановил наших гребцов. «Семь сестер» и «Жемчужина» шли к нам вплотную, можно было переговариваться.

— Становится мелко! — крикнул Ней. — Попробуем поискать проток слева.

Его корабль снова стал продвигаться вперед — медленно, всего на двух веслах.

— Сейчас самое сухое время, — сказал мне Ксандр. — Видишь вон там, на берегу, след? В другую пору вода поднимается выше. Уж если в засуху здесь проходит боевой корабль, то река вполне судоходна.

Ней тем временем нашел проток, мы двинулись вслед.

Прибрежные рощи сменились полями ячменя и пшеницы, готовыми к жатве, позади простирались виноградники с налившимися темно-пурпурными гроздьями, дальше тянулись гряды созревших овощей.

— Странно, — сказала я. — Где же люди? Самое время собирать урожай, а поля не тронуты.

— Да. Вон туда, на угол посмотри, — повел подбородком Ксандр.

Край пшеничного поля явно пытались убирать, но стерня осталась клочковатая и рваная, словно кто-то неумелый снимал урожай небрежно и второпях. Миндальный сад за полем зеленел лишь местами, многие деревья были сожжены.

На «Семи сестрах» уже убирали весла, подводя корабль к берегу. Приблизившись, мы увидели впереди то же, что они: укрепленный город у речной пристани — небольшой, не крупнее Пилоса, с простой стеной из серого камня и с парой сторожевых башен не больше чем в четыре человеческих роста. Из-за стен вился дымок от очагов, пахло теплым хлебом.

— Опять не повезло, — улыбнулся Ксандр, кивая на закрытые ворота. — Что-то я утомился каждый раз выманивать жителей для торговли и объяснять им, что мы не разбойники и не собираемся жечь их дома.

Ней с несколькими людьми уже сошел с корабля и приближался к нам.

— Ну что, поторгуемся с горожанами?

Ксандр кивнул:

— У них тут, должно быть, изобилие.

Я перегнулась через поручень:

— Ней, здесь что-то неладно. Почему не собран урожай? После вчерашнего тумана кто угодно поспешил бы все убрать, пока не пришли дожди.

Остальные из команды «Семи сестер» уже сошли на берег, держа наготове оружие — на случай если нас опять примут за грабителей. Уже не однажды нам приходилось сначала давать отпор, а уж потом объяснять, что мы пришли обменяться товаром.

Ней окинул взглядом поля, и мне пришло в голову, что ни он, ни Ксандр наверняка никогда не собирали зерно. Они ведь моряки, а не хлебопашцы.

— И вправду, — сказал Ней, — странно.

На городской стене местами вспыхнули блики: солнце осветило верхушки шлемов.

— Надевай доспехи, — бросил Ней, уходя обратно к «Семи сестрам».

Я помогла Ксандру застегнуть панцирь. Новый меч на боку, новый щит в руке…

— Что здесь такое? — спросила, подходя, Тия.

Я показала ей на несжатые поля и сгоревшие деревья в миндальном саду.

Ней выстроил воинов. Ксандр что-то кричал, глядя на стены, где появилось несколько вооруженных фигур, но никто не отвечал. Наверное, язык здесь слишком отличается от шарданского.

— Если на них кто-то нападал, то почему не сожгли поля? А если все мирно, почему урожай не собран? — недоумевала я. — Странно. Должна же быть причина…

Тия тронула меня за локоть:

— В городе, наверное, только женщины. Мужчин слишком мало, весь урожай им не собрать, сжали только небольшой край поля. А на город кто-то нападал, и нападавшие еще возвратятся. Ну знаешь, как будто оставили нетронутым загон, где живут кролики, чтобы при случае вернуться и забрать еще парочку. Зачем сжигать поля и терять добычу? За ней еще можно прийти, когда урожай дозреет. Добыча ведь никуда не денется!

— Точно! Ты, пожалуй, права. — Прижав к себе Маркая, я перебралась через борт и поспешила к Нею.

До города еще оставалось больше полета стрелы, но он взглянул на меня раздраженно:

— Сивилла, здесь слишком опасно, возвращайся. На наши оклики никто не отзывается, зато вон тот, в шлеме, все время потрясает копьем.

— Сколько воинов ты у них насчитал?

— На стенах пятеро, остальные наверняка собрались за воротами и выступят в любой миг. Уходи. И Тия тоже. — Он взглянул мне за спину: Тия с Кианной на руках подошла и стояла здесь же.

— Наверняка мужчин у них больше нет. — Я быстро пересказала ему объяснение Тии.

Ней покачал головой:

— Может, ты и права. А может, нет. Но с нами явно не настроены разговаривать, и если мужчин у них столько, сколько положено такому городу, в бою нас превзойдут количеством. Возвращайтесь к кораблям.

— С ними нужно поговорить, — ответила я. — Пусть Ксандр попытается еще раз.

— Горожане ему не отвечают, — сказал Ней. — Если он подойдет ближе, чем на лучный выстрел, в него пустят стрелу.

— Тогда давай пойду я, — сказала я, поднимая голову. — Они увидят, что я просто женщина с ребенком и ничем для них не опасна, и подпустят меня ближе. Давай я пойду с Ксандром.

Ней раскрыл рот и тут же его закрыл.

К нам подошел Ксандр.

— Чайка, ты уверена? — спросил он спокойно.

— Да. — Я обменялась быстрым взглядом с Тией. — Уверена.

Я пристроила Маркая так, чтобы его было лучше видно, и шагнула вперед.

— И я, — сказала Тия. Она встала рядом со мной, держа под мышкой Кианну. — Если один хорошо, то двое лучше.

— Но ведь это ваши дети! — произнес Ней то ли изумленно, то ли гневно.

— Да, — ответила я. И мы двинулись вперед.

Ксандр шел рядом безоружный, с откинутым на спину щитом, всякий миг готовый броситься вперед и закрыть собой меня и Маркая.

— Надеюсь, любимая, ты знаешь, что делаешь, — прошептал он.

«Владычица, — подумала я, — надеюсь, что да».

Мы подошли к хмурым стенам, Ксандр заговорил по-шардански:

— Люди города, мы не желаем вам зла! Мы честные торговцы, вы видите паши семьи! Мы пришли с вами говорить, а не воевать!

Повисла долгая тишина. Воины на стене переговаривались, сдвинув головы. Затем откликнулся чей-то голос — шарданская речь звучала здесь с непривычным выговором:

— Мы видим и вас, и детей. Но ваш товар нам не нужен. Плывите прочь.

Ксандр посмотрел на меня. Я возвысила голос:

— Наши мужчины помогут вам с урожаем, обменяв свой труд на долю зерна.

Они снова склонились друг к другу, на этот раз обсуждение длилось дольше.

— Есть ли у вас главный, кто войдет говорить с нашим царем?

— Да, — ответил Ксандр. — С нами наш царь, Эней. Он придет с вами говорить.

Тия ушла, чтобы поменяться местами с Неем, мы с Ксандром и Маркаем ждали. Ней, отложив меч и шлем, вышел вперед.

— Ступай к кораблям, — взглянул он на Ксандра, — останешься старшим. Ты единственный можешь меня заменить, вдвоем нам идти нельзя. И возьми Маркая. Сивилла будет со мной, она лучше моего говорит по-шардански.

Ксандр забрал ребенка из моих рук.

— Не спускай с нее глаз.

— Буду беречь как собственную жену, — пообещал Ней.

Ксандр выразительно повел бровью.

— Все обойдется, — ответила я, отдавая ему Маркая.

И мы с Неем двинулись вперед. Ворота, заскрипев, пропустили нас внутрь, мы ступили в город.


Город и впрямь оказался небольшим, с немощеными улочками и низкими домами под черепичной крышей. Единственная дорога, достаточно широкая для колесницы, вела в глубь города — видимо, к той части, где стоят дворцы и храмы. Два мальчика подбежали опустить засов на закрывшиеся за нами ворота. Лет двенадцать-тринадцать, никак не взрослые мужчины. Тия права.

Воин в кожаном панцире и старинных поножах — тот самый, что окликал нас со стены, — спустился по лестнице с дощатого верхнего настила. Вблизи я разглядела, что у него нет левой руки ниже локтя. Еще трое подошли к нам, настроенные довольно дружественно.

— Сюда. — Они окружили нас, и мы быстро пошли по главной дороге.

Длинный низкий дворец покрывала красная черепичная крыша, в передней стене выступал портик, поддерживаемый каменными колоннами. Из очага, углубленного в полу посреди здания, поднимался дым. Площадь перед дворцом — просто расчищенный кусок земли без следа каменной кладки, большинство домов в городе выстроено из дерева на каменном основании. Все выглядело очень скромным.

Но ветви плакучего миндаля над портиком и узорчатые края крыши добавляли дворцу тонкости, возведенный не без изящества храм под синим небом радовал глаз.

Мы вошли во дворец. Осеннее солнце струило лучи через отверстие в крыше над очагом, освещая просторный зал с цветным полом, расписанным сценами львиной охоты. После яркого дневного света глаза не сразу привыкли к полумраку, я уловила лишь движение вдоль стены, мелькнули длинные одежды.

В резном деревянном кресле у очага восседал царь.

Его черные волосы уже посеребрила седина, хотя он был всего на десяток лет старше Нея. Складки одежд из белого льна и багряной шерсти струились почти до земли, но я заметила, что он как-то странно держит левую ногу, не касаясь пяткой пола.

— Вы называете себя торговцами, — проговорил он. — Подозреваю, что вы лжете.

Ней резко поднял голову:

— Я Эней, сын Анхиса, царь погибшей Вилусы. Я не лгу.

— И ты пришел только торговать? — Взгляд царя, острый и проницательный, обнаруживал в нем истинного правителя, с которым нельзя не считаться.

— Да, мы пришли для торговли, — подтвердил Ней. — Мы плывем из Египта и по пути заходили за товаром в разные города.

Царь взглянул на меня:

— Но женщина говорит, что вы предлагаете свой труд в обмен на съестное.

— Мы не считаем честный труд недостойным и готовы трудиться за плату. Как ты видел, мы везем с собой семьи. Потому что Вилусы больше нет.

У меня за спиной послышалось движение, но мне нельзя было обернуться.

— Что Вилуса погибла — то нам хорошо известно, — проговорил царь. — Мы слышали об этом от тех, кто сражался вместе с ахейцами в великой битве, когда большой флот шел грабить египетские города. Мы знаем, что в том бою ты бился за фараона.

— Значит ли это, что между нами кровные счеты? Я не враждовал ни с тобой, ни с твоими людьми. Я даже не знаю ни имени города, ни имени его правителя.

— Город зовется Лаций. Я его царь, мое имя Латин — таково имя всех, кто здесь правил. Мы не посылали людей в тот флот, что напал на Египет. Нам нет нужды делаться наемниками.

— Государь, — несмотря на почтительное обращение, голос Нея прозвенел сталью, — учтивость издавна входит в число добродетелей, и я не слышал, чтобы в здешних землях она ценилась меньше обычного. Мы стали наемниками лишь в крайней нужде. Любому царю надлежит сохранять свой народ, сколь бы малочислен тот ни был.

— Воистину так, — произнес Латин. Он вздохнул, чуть расслабив плечи: видимо, принял какое-то решение. — Но иногда ответы приходят в снах, а будущее можно прочесть по полету птиц, если уметь толковать знаки. Нынешним утром сюда прилетел молодой орел, поднявшись от устья реки. Он сел на кровлю дворца и пожрал принесенную в когтях лисицу. Что скажет тебе это знамение?

Ней обернулся в мою сторону:

— Я видел того же орла, пролетевшего над моим кораблем, мы пришли сюда вслед за ним. Но толковать знамения — дело не мое, а сивиллы, что стоит рядом со мной.

Царь взглянул на меня:

— Я думал, она твоя жена.

— Моя жена погибла, мы с сыном остались одни. — Ней окинул взглядом просторный зал. — И ты, кажется, тоже. Где воины, что должны защищать твой трон? Сыновья, что стали бы тебе опорой?

— Мои сыновья мертвы. — Голос Латина прозвучал жестко и яростно. — Они полегли в битве с рутулами, когда те истребили воинов моего народа, а меня тяжко ранили.

Ней кивнул. Он не мог не заметить, что воинов здесь не больше десятка и еще столько же подростков.

— Рутулы живут к северу от нас, они не знают пощады. Из трех кораблей, посланных ими к большому флоту, вернулся только один, и с тех пор они не прекращают набегов на Лаций, будто нас победить проще, чем фараона. — Черные глаза Латина грозно сверкнули: всякий, кто сочтет его противником более слабым, чем верховный царь Египта, явно рискует. Гордости здешнему народу не занимать…

— Они предательски напали, когда мы работали на полях. Пока мы вооружались, половина наших уже погибли, прочих убили в завязавшейся битве. Ворота мы отстояли, но рутулы не стали нас осаждать. Зачем? Они знают, что мы никуда не уйдем и что довершить начатое они могут в любой миг. Им ведь удобнее сначала собрать свой урожай, а уж потом вернуться за нашим. — Латин взглянул на меня, затем снова на Нея: — Теперь ты видишь, царь Эней из погибшей Вилусы: ты пришел к обреченному народу в горькие для него времена. Лаций достанется рутулам поистине дорогой ценой, но что проку в наших оружейнях и башнях, если у нас нет мужчин, способных взять меч и подняться на стены?

Ней медленно кивнул.

— И все же я здесь, где никто не ждал помощи, и со мной больше сотни мужчин. Многочисленны ли рутулы?

— Их почти триста, — ответил Латин. — А нас всего два десятка.

— У них есть колесницы?

— Нет, они бьются копьем или мечом, каждый за себя.

Ней смотрел себе под ноги, обдумывая его слова. И мне вдруг разом увиделись сплетения несчетных путей: все изгибы и повороты лабиринта, все дороги по суше и морю, ведшие к этому ясному осеннему утру, — все слилось для меня в едином всеохватном миге, и от красоты увиденного захватило дух.

Ней поднял голову и с улыбкой посмотрел в глаза царю:

— Царь Латин, стены твоего города тверды, и так же тверды сердца твоих воинов. Но ты прав — вас слишком мало, чтобы защитить Лаций. Мой народ устал от дальних скитаний в поисках земель, где мы сможем жить в покое и мире, почитая традиции предков и священные обряды наших богов. У нас сто двадцать шесть мужчин, но только двадцать одна женщина и двадцать два ребенка. Этого мало, чтобы сохранить народ. Но этого довольно, чтобы защитить Лаций и собрать урожай, оставшийся на полях; довольно, чтобы наловить рыбы и починить дома. Этого довольно, чтобы вспахать невозделанные поля и насадить молодые оливы.

У меня перехватило дыхание, я закусила губу.

Латин пристально посмотрел на Нея:

— Если тебе такое по плечу, если ты сумеешь отбросить прочь рутулов и собрать урожай, чтобы мы не погибли от голода в предстоящую зиму, я назову тебя братом и отдам тебе что пожелаешь. Я назову тебя сыном, и ты станешь царем Лация после меня. Я вручу тебе последнее сокровище моего царства.

Я снова услышала шелест одежд. Легкая женская фигурка пересекла зал и остановилась рядом с царем.

— Руку моей дочери Лавинии, — закончил Латин.

Не старше тринадцати, невысокая и гибкая, с широкоскулым лицом и большими черными глазами, она стояла подле отца спокойно и прямо, положив руку ему на плечо. Взгляд, устремленный на Нея, не выдавал ее страха.

— Из моих детей осталась в живых только она, — сказал Латин. — Мое царство — ее наследие.

Ней почтительно склонил голову:

— Царевна Лавиния, такая надежда лишь придаст мне сил в битве с рутулами, ибо твоя рука — награда превыше всякой иной.

Выпрямившись, он встретил ее взгляд, и она не отвела глаз, хотя выглядела совсем ребенком — с темно-каштановой косой, перекинутой через плечо поверх белых одежд…

Ней шагнул вперед, Латин протянул руку:

— Клянусь.

Ней обхватил его ладонь, запястьем к запястью:

— Клянусь. Да свидетельствуют боги заключенный союз и даруют нам победу.

— Да будет так, — произнес Латин.

Лаций

Мы с готовностью взялись собирать урожай. Погода портилась, на жатву оставались считанные дни, зерно нужно было убрать до наступления дождей. Большинство наших мужчин знали только морское ремесло и никогда прежде не работали в полях, поэтому дело двигалось не так споро, как нам бы хотелось. Помогали и женщины, у кого не было грудных детей. Тия вышла в поле, я приглядывала за Кианной с Маркаем и пыталась при этом собирать виноград. Маркая я привязала к спине, а Кианна играла у меня под ногами, то и дело прерываясь, чтобы утянуть в рот очередную спелую ягоду — и тогда мне приходилось вынимать у нее изо рта косточки, которые она пока не научилась выплевывать. Маркай, прижавшись щекой к моей шее, мирно спал.

И все время мы неусыпно следили, не подступают ли рутулы, ведь они не замедлят вернуться.

На двенадцатую ночь прошел сильный ливень, которым побило весь неубранный ячмень, поутру на землю лег туман. Река, поднявшаяся от ночного дождя, тихо плескалась у пристани.

После рассвета я стояла с Неем на городской стене. Сзади до нас доносился свежий хлебный запах: в городе пеклись круглые тугие хлебы с теплой сердцевиной.

— Завтра придут, — произнес Ней с уверенностью прорицателя.

Я взглянула на него:

— Ты точно знаешь?

Он кивнул, по-прежнему глядя на реку:

— Я знаю войну, сивилла. Урожай собран, скоро настанут холода, под стылым дождем не очень-то повоюешь. Но завтрашний день будет ясным, к тому же сейчас полнолуние. Рутулы выйдут в ночь и нападут на нас утром, надеясь застать народ Лация в поле, за уборкой оставшегося урожая.

— Ты сам поступил бы именно так?

— Будь я грабителем — да.

Я наконец решилась высказать давние сомнения:

— Можем ли мы победить, Ней? Перевес больше чем двое на одного: Латин сказал, что у рутулов триста воинов, а нас меньше полутора сотен, даже если считать всех мужчин Лация.

Ней посмотрел на меня с улыбкой, уже знакомой мне по Библу.

— Мы победим. Рутулы не видели сомкнутого строя, да и никто здесь его не видел. — Опершись руками на ограждение, он выглянул наружу. — Для того мы ему и выучились. Должное средство, которому пришло должное время, — я вижу это отчетливо, как никогда.

— И должное место?

Ней утвердительно качнул головой:

— И должное место. Я проживу здесь до конца дней, и мои наследники тоже. Ты ведь это чувствуешь?

— Да, — кивнула я. Не будь он царевичем, он мог бы стать жрецом.

— Красивая земля, — сказал Ней.

Здесь нет ни сияющих белокаменных стен, ни хранилища книг, ни храмов с величественными колоннами. Ни широких проездов, ни высоких башен. Лишь маленький городок с немощеными улицами, деревянными домами, пристанью на судоходной реке и пахотными землями по берегам.

— Тебе еще предстоит сделать ее красивой, — ответила я.

Ней указал куда-то за реку:

— Вон на тех склонах, что смотрят на запад, можно разбить виноградники. И дальше заросшая прогалина — видишь? Чем не место для оливковой рощи? А вон то невозделанное поле вспашем уже следующей весной.

— Да, — согласилась я. — Я знаю, что так и будет. Тебе предстоит счастливо править этой землей, когда Латин уйдет за Реку, а ты женишься на Лавинии.

Он быстро взглянул на меня и снова обернулся к реке. Наступило молчание, и я решила, что он не собирается отвечать.

— Как ты думаешь, она меня возненавидит? — спросил он, помедлив.

— За совершение брачных обязанностей? — Я тоже оперлась на ограждение. — Но ты ведь должен подтвердить осуществление брака, иначе в глазах обоих народов он останется недействителен.

— Ей всего двенадцать лет. Я вдвое старше и уже не помню, что такое нежная юная дева.

— Она ведь царевна, ее воспитывали в понятиях долга. Она исполнит что подобает.

— Но при этом она меня возненавидит? Царица, питающая ко мне ненависть, не принесет народу ничего хорошего. Я не собираюсь…

Сотворять еще одну Басетамон, поняла я. Причинять кому-то такое же зло.

— Брак должен осуществиться, — сказала я, тщательно выбирая слова. — И тебе для этого придется быть мягким и нежным, насколько возможно. Непросто, но что поделаешь.

— И в это время две сотни людей будут ждать, пока им предъявят запятнанные кровью простыни, — поморщился Ней.

— Они должны видеть кровь, мой царевич. Откуда бы она ни взялась. — Я со значением посмотрела ему в глаза, чтобы он понял. — В супружеские отношения лучше вступить позднее, когда утихнет суета и у вас будет возможность сблизиться. А что до зачатия сына… Лишний месяц ничего не решит.

— Но женщины наверняка ее спросят.

— Проследи, чтобы она ответила как нужно. Хотя царевна вроде бы не глупа… Лишь бы она не сочла это пренебрежением: представь все так, будто ты слишком дорожишь ею и опасаешься оскорбить ее поспешностью.

Он кивнул:

— Я и вправду ею дорожу. Не ради нее самой — ради будущего. Мне нужна царица, которая не будет мне врагом.

— Может быть, со временем она станет тебе дорога и сама по себе.

Ней пожал плечами, но в голосе прозвучала боль.

— Я не ищу любви, сивилла. Я царь, меня тоже воспитывали в понятиях долга. Хотя порой неизмеримо жаль, что мне никогда не быть простым корабельным кормчим… — Он взглянул на меня, его глаза струили солнечное тепло. — Как Ксандр.

— Ней… — Я понимала, что отвечаю больше чем на один вопрос. — Ты ведь не Ксандр.

Он отвел глаза и кивнул:

— Я знаю.

Больше мы об этом не говорили.


Рутулы явились следующим утром; через час после восхода их заметили на дальних холмах. Стоя на стене, мы пытались определить их число. Латин не ошибся: я насчитала двести шестьдесят.

Во дворе уже стояли наготове наши воины. Те из мужчин Лация, кто способен стрелять из лука, поднялись на стену, пятеро будут следить за воротами.

К тому времени, когда рутулы взошли на гребень последнего холма, мы ждали их во всеоружии.

Я не могла оставаться внизу. Маркай побудет с Тией во дворце, но я не способна сидеть вдали от битвы. Я наложила на лицо краску, надела новые одежды. В любом случае сегодня я понадоблюсь многим. И ту кровь, которая прольется за меня и моего ребенка, я должна буду видеть, пристало мне это или нет.

Я не чувствовала Ее недовольства — лишь Ее присутствие.

— Владычица подземного царства, — прошептала я, — Владычица битв, львиноголовая Сехмет, Владычица войн…

Ксандр поднял голову и посмотрел на меня. Воины «Дельфина» уже выстраивались с ним рядом.

Я встретила его взгляд.

Ксандр улыбнулся и ничего не сказал. Слов не требовалось — мы и без них все знали, сейчас говорили только глаза.

Рутулы уже стояли напротив ворот, требуя сдачи города.

Латин поднялся по лестнице на башню рядом с воротами, разнесся его звучный голос:

— Мы не сдадимся! Если вам нужен Лаций — возьмите его силой!

Рутулы в ответ что-то закричали, потрясая копьями. Слов я не расслышала.

Ворота открылись.

Снова полетели крики — вызовы на бой и проклятия, рутулы заколотили мечами в щиты.

Через открывшиеся ворота вышел первый отряд наших воинов — команда «Семи сестер» в полном вооружении, три группы по восемь человек: каждый с шарданским мечом и щитом, каждый прикрывает стоящего рядом. Звук их слаженной поступи напоминал рокотание грома.

Команда «Дельфина», вышедшая следом, сразу за воротами свернула налево. Последними появились воины «Жемчужины», которые встали левее «Дельфина»; в первом ряду я разглядела Коса. Три отряда выстроились вплотную друг к другу: справа Ней, в центре Ксандр, слева Кос.

Рутулы притихли. Они явно не рассчитывали на такую встречу.

Ворота захлопнулись. Наши воины молча ждали. Ни криков, ни песен, ни размахивания мечами, ни выкликания имен предков или богов — они просто ждали, застыв в безупречном строю, спокойные и суровые, как нубийские лучники в Египте.

Рутулы снова разразились криками.

Рослый и сильный народ, этого не отнять. Разрозненные группы состоят из родичей и друзей, кое-кто перемещается от кучки к кучке. Вооружены кто мечом, кто дротиком. Рассеявшись по всему полю, они выкрикивали похвальбы и угрозы, вожди окликами подбадривали бойцов перед битвой, но слов было не разобрать.

Наши воины замерли в ожидании.

Речной ветер откинул мое покрывало. Небо светилось чистейшей осенней голубизной.

Вожди издали клич, потрясая копьями. И рутулы бросились на приступ.

Они разбились о наш строй, словно волны о скалистый берег.

Стремительный отпор, лязг оружия, кровь — и они отхлынули прочь, оставив на земле дюжину соплеменников: кто-то еще шевелился, кто-то затих навсегда. Из наших никто не погиб, строй стоял твердо. Ряды «Жемчужины» чуть перестроились: двое раненых встали внутрь, на их место вышли другие воины, щиты вновь сомкнулись плотной стеной.

Снова раздались оклики вождей, снова рутулы хлынули, как морская волна. Сверкнули мечи, в утреннем воздухе разнеслись крики.

Враг вновь отступил, наши ряды держались жестко. На этот раз трое наших воинов упали, но строй над ними сомкнулся, их заслонили щиты товарищей. Разнесся голос Нея, спокойный и звучный, как в море:

— Держитесь! Держитесь, сыны Вилусы! Постоим за наших богов и родичей!

Рутулы нахлынули в третий раз.

Больше трех десятков их осталось лежать на земле, остальные явно не надеялись на победу.

Никто из наших не сошел с места, никто не нарушил строй.

Я видела, что третий отпор будет последним. Враги кинулись прочь по одному и по двое: бросив оружие на поле боя, хромая от ран, унося на спине родичей, они устремились к ближайшей роще, и среди них не нашлось никого, кто попытался бы вновь их собрать и отправить в битву.

— Стоять в строю! — раздался крик Нея. — Не преследовать! Держать строй!

Нас не сбить с толку даже зрелищем победы. Двое-трое наших рванулись было вслед за противником, но их удержали. Мы не двигались с места. Рутулы в беспорядке бежали от ворот Лация, но мы стояли. Дюжину тел они оставили на поле битвы, около сорока погибших и раненых унесли с собой. Поднявшееся солнце не застало на полях перед Лацием ни единого живого рутула.

Ней распустил строй лишь после того, как враги полностью скрылись из виду. Кто-то из воинов склонился над упавшими, ворота Лация открылись.

Сойдя со стены, я подошла к раненым. Вопреки моим опасениям их оказалось не так много, и из десяти лишь двоим грозила смерть. Остальных задело копьем или мечом, у одного сломана рука от удара в щит, у другого перелом запястья. Кому-то копье попало в ногу так, что колено, видимо, останется изувеченным навсегда.

Женщины Лация вышли за ворота. Склонившись над тяжелораненым, я услышала плеск воды: ко мне подошла Лавиния с кувшином в руке. Губы ее свело от запаха крови, но кувшин лишь чуть подрагивал в руке, ни капли воды не пролилось.

— Спасибо, царевна. — Я взяла у нее кувшин.

Она опустилась на колени рядом со мной и помогла поднять голову раненого, чтобы его напоить.

— Вы пролили кровь за наш город, — сказала она, тщательнее выговаривая слова, чтобы я могла ее понять.

— Нет, царевна, — ответила я. — За нашу общую судьбу. За найденный наконец дом, за вольный народ. Только объединив две крови, мы сможем выжить.

Лавиния посмотрела на свою ладонь со следами крови раненого, который пытался цепляться за ее руку.

— Объединив две крови… — Как и я, она хорошо понимала, что пролитая кровь может смешаться и на поле битвы, но объединить две крови может только лоно.

Сзади подошел Ней. Порез на правом предплечье, оставленный вражеским копьем, выглядел неопасным и уже не кровоточил.

— Сивилла… — Он запнулся, увидев Лавинию.

— Царевна пришла мне помочь, — ответила я.

— Вот как. — Он, кажется, не находил нужных слов. — Хорошо. Ксандр просил тебя подойти, там умер кто-то из раненых.

Я встала.

— Да, конечно.

Дойдя до Ксандра по изрытой после боя земле, я оглянулась. Ней, опустившийся на колени рядом с воином, что-то ему говорил, пытаясь ободрить. Лавиния обтирала лоб раненого, лицо ее приобрело слегка настороженное выражение.

Ксандр тронул меня за плечо, но не обнял — на мне все еще была церемониальная краска.

— Что ты видишь? — спросил он тихо.

— Юношу-лучника с широкоскулым лицом, — ответила я и затем обернулась к Ксандру: — И тебя.

Цел и невредим, нигде ни царапины, только грязь и чужая кровь.

— Да. — Ксандр виновато пожал плечами: — Мне везет.

— Это уж точно.

— Одним богам известно почему. — Он взглянул назад, где какой-то воин склонился над погибшим братом — гребцом с «Жемчужины».

— Как раз богам и известно, — утвердительно кивнула я.


В ту ночь мы погребали мертвых под яркими звездами осеннего неба. На следующую ночь, пролившуюся обильным дождем, мы праздновали бракосочетание царя.

За стенами дворца грохотал ливень, но в пиршественном зале горел огонь, по стенам плясали одинаковые тени — наши и латинян. Я вглядывалась в лица. Всего несколько мужчин и юношей — вот и