Book: Потемкин. Фаворит и фельдмаршал Екатерины II



Потемкин. Фаворит и фельдмаршал Екатерины II

Потемкин. Фаворит и фельдмаршал Екатерины II


Потемкин. Фаворит и фельдмаршал Екатерины II


Настоящее издание представляет собой перевод

с немецкого оригинального издания

«Potemkin. Favorit und Feldmarschall Katharinas der Grossen»,

опубликованного в 2001 г. Langen Müller in der F.A. Herbig

Verlagsbuchhandlung GmbH, München.

Предисловие к русскому изданию

Легенда о циклопе. Русский Полифем XVIII века

Полифем — именно так за глаза называли при дворе Екатерины Великой светлейшего князя Григория Александровича Потемкина. Сравнение с персонажем античной мифологии не было случайным. Подобно циклопу из гомеровской «Одиссеи», Потемкин видел лишь одним глазом, а его высокий рост, большая физическая сила и необузданный темперамент придавали светлейшему дополнительное сходство с этим сказочным существом. Поистине «циклопическими» были и свершения Потемкина. Участие в двух успешных войнах, одной из которых он фактически руководил, присоединение к России огромных территорий на юге и их обустройство, строительство Черноморского флота и многочисленных городов — вот далеко не полный перечень сделанного князем. Его весомый вклад в развитие русского государства, его блистательная карьера и необыкновенная судьба — все это уже давно привлекало историков к изучению личности и деятельности Потемкина. И конечно же с именем светлейшего князя связано огромное количество легенд и скандальных исторических анекдотов, груду которых вынужден разбирать исследователь, стремящийся к объективному изучению этой сложной, противоречивой и вместе с тем величественной фигуры русской истории. Значительный интерес к Потемкину был всегда характерен не только для отечественных, но и для зарубежных ученых. Книга немецкого исследователя Детлефа Йены «Потемкин. Фаворит и фельдмаршал Екатерины Великой» является еще одним подтверждением того факта, что и за рубежами нашей страны его личность вызывает неослабевающее внимание. Автор книги, традиционно работающий в жанре психологической истории, особое внимание уделяет рассмотрению тех черт в характере светлейшего князя, которые помогают понять причины его поступков и объяснить особенности поведения. Вместе с тем Детлеф Йена стремится очистить облик Потемкина от вековых наслоений лжи, которую распространяли его многочисленные недоброжелатели. Он ясно показывает, что широко известный исторический анекдот о «потемкинских деревнях» не имеет ничего общего с реальной деятельностью светлейшего князя по обустройству присоединенных к России южных территорий. Цель, которую он ставит в своей книге, — показать грандиозный масштаб личности Потемкина, тот значительный вклад, который он внес в процесс становления и развития Российской империи, заслуживает всяческого одобрения. Однако сам Детлеф Йена, к сожалению, не избежал влияния многочисленных мифов о светлейшем, которые с удовольствием тиражировались некоторыми современниками Григория Александровича и в дальнейшем неоднократно повторялись исследователями его жизни и деятельности. Первое, что бросается в глаза при чтении работы немецкого историка, — это явная недостаточность историографического раздела его книги. Из всей многочисленной литературы о Потемкине Детлеф Йена упоминает и критикует лишь книгу Гельбига. Что же касается других источников информации о светлейшем князе, то им немецкий историк почему-то абсолютно доверяет. Между тем обращение с ними требует крайней осторожности. Например, Детлеф Йена неоднократно приводит высказывания официального представителя Австрии при командовании русской армии на юге Шарля-Жозефа де Линя. Причем часто солидаризируется с ним, а в конце книги фактически соглашается с характеристикой, которую этот генерал дает личности Потемкина. Между тем многочисленные источники свидетельствуют, что де Линь активно отстаивал в ставке светлейшего князя интересы Австрии и ее монарха Иосифа II. Отечественные историки неоднократно обращали внимание на политическую предвзятость австрийского военного деятеля. Уже в силу одного этого факта следовало бы отнестись к характеристикам, которые он давал личности Потемкина, с крайней осторожностью. Например, широко известен тот факт, что в письмах к разным корреспондентам, де Линь по-разному оценивал князя. В посланиях, которые он посылал его сторонникам, содержались восторженные характеристики личности Потемкина. И совсем иные оценки мы встречаем в письмах, которые австрийский генерал отправлял его недоброжелателям. Какие из них цитирует Детлеф Йена? Разве можно рассчитывать на объективность оценок политически заинтересованного наблюдателя? Столь же критически следовало бы, на наш взгляд, отнестись и к высказываниям французского посла в России, Сегюра, которого также охотно цитирует Детлеф Йена. Французский представитель, так же как и австрийский, представлял интересы своей страны и уже в силу этого характеристики, которые он дает Потемкину и другим государственным деятелям России, нельзя принимать на веру. А немецкий историк многое принимает без проверки и критического анализа, и это приводит его к тиражированию мифов о светлейшем князе, от чего Детлеф Йена, по его же собственным уверениям, стремился уйти. Чего, например, стоит история о «двоеженстве» отца Григория Александровича, Александра Васильевича Потемкина. Легенда о том, что он вторично женился на Дарье Васильевне Скуратовой, будущей матери светлейшего князя, не разведясь со своей первой женой Мариной Ивановной, принимается немецким историком без обсуждения. Между тем она убедительно опровергается современной российской исследовательницей жизни и деятельности Потемкина О. И. Елисеевой [1]. Нет никакого сомнения, что эта пикантная легенда добавила бы ярких и характерных штрихов в описании истории семьи Потемкиных, но, к сожалению, она не соответствует действительности.

Еще одним мифом, которому в работе Детлефа Йены уделяется значительное внимание, является легенда о крайней бедности рода Потемкиных. Немецкий историк в красочных выражениях живописует детство Григория, которое он провел «в грязи и беззаботности» в имении своего отца Чижово, страдая от бедности и постоянных ссор родителей. Йена утверждает, что мать будущего светлейшего князя Дарья Васильевна Скуратова происходила не из дворянского рода и в состав благородного российского сословия попала только благодаря замужеству с отставным офицером Александром Васильевичем Потемкиным. Совершенно непонятно, откуда он берет эти сведения, ведь достаточно широко известно и неоднократно отмечалось в литературе о светлейшем князе, что его мать Дарья Васильевна Скуратова, а в девичестве Кофтырева была потомственной дворянкой и владела достаточно обширными имениями близ Костромы и Тулы [2] Не соответствует действительности и утверждение, что Потемкины были бедными мелкопоместными дворянами. Сам Детлеф Йена на страницах своей книги утверждает, что, умирая, Александр Васильевич Потемкин оставил наследникам имения с 439 душами крепостных. Землевладельцы, в распоряжении которых находилось такое количество крестьянских душ, всегда оценивались отечественными историками, как среднепоместные. Вообще исследователи, занимающиеся изучением истории России XVIII–XIX веков, традиционно считали мелкопоместными землевладельцев, имевших менее 100 крепостных душ. Среднепоместными считались те, кто располагал имениями, в которых проживало от 100 до 500 душ. И наконец помещики, владевшие более чем 500 душами крепостных крестьян, считались крупными землевладельцами. Таким образом, с точки зрения этих общепринятых в отечественной историографии критериев Потемкины могут быть признаны на просто среднепоместными, а состоятельными среднепоместными дворянами. Статус и имущественное положение подобного дворянина совершенно не вяжутся с идиллическими картинами копающегося в грязи и страдающего от нищеты родителей дворянского недоросля Гриши Потемкина, которую рисует Детлеф Йена. Можно понять стремление немецкого историка показать его возвышение «из грязи в князи» и желание подчеркнуть все великолепие карьеры Потемкина описанием ничтожности среды, из которой он вышел, но увы… Описание это не соответствует действительности.

Вообще при чтении книги Детлефа Йена невольно возникает вопрос. А собственно за что, за какие такие заслуги Екатерина II так благоволила к Григорию Александровичу. Немецкий исследователь много пишет о силе чувств Потемкина и императрицы, и может сложиться впечатление, что блестящая карьера светлейшего была лишь результатом «случая», в который он попал. Но ведь в отличие от большинства других фаворитов Екатерины, которые после охлаждения к ними императрицы теряли свое влияние при дворе, Потемкин и во время своего бурного, но увы, кратковременного романа с Екатериной и после его окончания пользовался колоссальным влиянием и оказывал существенное воздействие на политику российской империи в качестве ближайшего сотрудника императрицы. За что же такая милость, и откуда такая власть у светлейшего? Детлеф Йена не объясняет этого, ссылаясь лишь на незаурядность личности Потемкина, но совершенно не рассматривая его действительных свершений. Дурную услугу немецкому историку, видимо, оказывает избранный им метод исследования. Жанр психологической истории, предусматривающий повышенное внимания к характеру и личностным чертам исследуемого исторического персонажа, отодвигает на «задний план» изучение его реальной политической деятельности. От этого работа Детлефа Йены существенно проигрывает, так как именно анализ деятельности светлейшего позволяет понять причины, приведшие его к власти и позволившие удержаться на ее вершине столь длительное время.

Вообще отчетливо заметное в книге недостаточное знание немецким историком «второстепенных сюжетов» повествования приводит к многочисленным ошибкам, которые он делает. Например, Йена весьма уничижительно оценивает фаворита Екатерины и одного из ее наиболее верных политических сторонников в период захвата власти в 1762 году Григория Григорьевича Орлова как пьяницу и рубаку-солдафона. Подобная оценка весьма далека от истины. Григорий Григорьевич был человеком не лишенным талантов и весьма умным. Орлов выступал на сцене, ставил физические и химические опыты. Любил общаться с учеными современниками, которые отмечали его ум и образованность. Все это как-то не вяжется с образом бесшабашного гвардейца-пьяницы, который рисует на страницах своей книги Детлеф Йена. Единственным недостатком, который действительно числился за князем Григорием Григорьевичем и в значительной степени привел к краху его политической карьеры, была чрезмерная лень и нехватка усидчивости, то есть те слабости, которых был лишен Григорий Александрович Потемкин. Подобных ошибочных суждений в работе немецкого историка содержится достаточно много. Книга Детлефа Йены не проясняет, а скорее запутывает вопрос о том, кто покровительствовал Потемкину, когда он жил в Москве и учился в университете. Как и почему Григорий Александрович потерял один глаз. Каким образом познакомился с императрицей Екатериной. Эти и многие другие вопросы, имеющие большую важность для понимания жизни светлейшего, в книге немецкого историка не решены. Стремясь развенчать многочисленные мифы, связанные с личностью Потемкина и показать истинную роль светлейшего князя во внутренней и внешней политики России последних десятилетий XVII века, Детлеф Йена сам оказывается в плену этих мифов. Этому способствует и крайне некритическое отношение немецкого историка к используемым им источникам. Необходимо отметить, что в целом его книга остается в рамках «мифологической» традиции жизнеописаний светлейшего князя и весьма далека от подлинно научного, критического осмысления его деятельности и того весомого вклада, который светлейший князь внес в развитие русской государственности. И еще необходимо обратить внимание на явно неверную трактовку, которую Детлеф Йена дает некоторым важным событиям русской истории. Вот, например, немецкий историк пишет о морском сражении 1770 года в Чесменской бухте, в ходе которой русская средиземноморская эскадра уничтожила турецкий флот. Детлеф Йена отмечает, что план операции по уничтожению турецких кораблей, находящихся в Чесменской бухте, был разработан английскими офицерами, находившимися в эскадре под командованием Спиридова и Орлова. Подобный вывод немецкому историку, видимо, позволяет сделать тот факт, что отрядом русских боевых кораблей, действиями которого был уничтожен турецкий флот, командовал шотландец — контр-адмирал С. К. Грейг. Однако, сведений о том, что заслуга в разработке операции по уничтожению турецкого флота принадлежит исключительно ему и другим его соотечественникам, мы в источниках не находим. Напротив, все исторические документы говорят, что разработка плана атаки и принятие решения о ее проведении принимались коллективно — русскими и англичанами, командовавшими эскадрой [3] Другой пример подобного же ложного истолкования событий екатерининской эпохи — повествование автора о события русско-шведской войны 1788–1790 годов. Из текста книги Детлефа Йены может сложиться впечатление, что Россия эту войну проиграла. Но в таком случае становится совершенно непонятным, почему Верельский мир, заключенный со Швецией в 1790 году закрепил за Россией все земли, отнятые ею у Швеции в 1721 и 1743 годах. Русско-шведская война, начатая шведским королем Густавом III в расчете на то, что у России не хватит сил вести борьбу на два фронта — против турок и шведов одновременно, и имевшая своей целью возвращение территорий, потерянных Швецией в первой половине XVIII века, шла крайне неудачно. Шведские армия и флот, потерпев многочисленные поражения, долго не могли одержать ни одной победы над русскими. Это чрезвычайно затянуло явно проигрышную для Швеции войну, потому что самолюбивый Густав III, уязвленный непрерывными неудачами своей армии, ни за что не хотел заключать мир с Россией до тех пор, пока его вооруженные силы не одержат хотя бы одной победы над русскими [4] Наконец 9 июля 1790 года у Роченсальма шведский флот одержал победу над русской гребной флотилией под командованием адмирала Нассау-Зигена. Таким образом, «гол престижа» был забит, и шведский король получил возможность, не роняя своего достоинства, вести переговоры о мире, который вскоре и был заключен. Тем не менее это последнее проигранное русскими сражение ни в коем случае не могло привести к проигрышу в войне. И условия Верельского мира это подтверждают. Так что совершенно непонятно, почему Детлеф Йена считает, что война со Швецией была проиграна Россией.

Упомянутые выше ошибки немецкого историка вообще характерны для западноевропейской историографии, которая всегда старалась приуменьшить военные успехи России. По-видимому, Детлеф Йена лишь некритически повторил некоторые распространенные в ней стереотипные оценки.

Тем не менее, несмотря на целый ряд недостатков, книга немецкого автора о Потемкине вполне заслуживает того, чтобы быть прочитанной. Не стоит воспринимать ее как научную монографию. Это скорее, попытка субъективной реконструкции психологического портрета светлейшего князя с добавлением изрядного количества исторических анекдотов о нем. Но это-то и придает книге Детлефа Йены неповторимое обаяние. Автор дает читателю возможность почувствовать «аромат эпохи», приобщиться к кипению страстей и биению могучего жизненного пульса российской империи екатерининской эпохи. И эти черты книги немецкого историка, характерные скорее для исторического романа, чем для труда ученого, вполне способны восполнить недостаток научности во взглядах автора и его многочисленные ошибки.

И. А. Воронин, кандидат исторических наук



Предисловие

Любые исторические работы о жизни и деятельности князя Григория Потемкина начинаются и заканчиваются Екатериной II. Современники российской императрицы — знать, государственные деятели Европы — как поклонники, так и суровые критики — присвоили ей почетное наименование Великая. Эта необыкновенная женщина вошла в историю как просвещенная государыня, коварная узурпаторша престола, беспощадная мужеубийца и императрица, открывшая южные ворота России в Западную Европу. Екатерина была также «великой» и в хвастливо-эгоцентрических публикациях, касающихся значения ее личности в истории. Она превосходила своих русских современников по неутомимости как в жизни, так и в выборе личностей, которые были способны прославить в истории ее имя — имя Екатерины Великой. Таковой была воля великой императрицы.

Из великого множества ее остроумных фаворитов, ослепительных любовников и мудрых советников, многие из которых и сами были значительными историческими личностями, выделяется фигура князя Григория Александровича Потемкина. Едва ли в России был человек подобный ему, сумевшему в полной мере осуществить имперскую идею Екатерины, провести в жизнь ее реформы, присоединить к империи южно-русские земли и Украину, а также открыть для русского флота Черноморские проливы — Босфор и Дарданеллы. Только Потемкин смог осуществить все это: не только благодаря той страсти, которой были проникнуты его взаимоотношения с императрицей, но, прежде всего, благодаря его исключительным талантам политика и администратора. Князь Потемкин в полной мере разделил сильные и слабые стороны своей императрицы. И князь, и императрица мыслили и поступали одинаково, но при этом он всегда оставался ее верным слугой и подданным.

Работа над фантастическим «Греческим проектом», шумные празднества в роскошных дворцах Санкт-Петербурга, глубокая депрессия Потемкина после потери части русского Черноморского флота в сентябре 1787 года и подаренный императрицей ему в честь взятия турецкой крепости Измаил в декабре 1790 года мундир фельдмаршала, украшенный драгоценными камнями, — все это были символы, с одной стороны, блеска, а с другой — нищеты личности Потемкина. Но, несмотря на все это, жизнь князя Потемкина была примером настоящего героического эпоса.

Казалось бы, человек, столько возвеличенный и порицаемый, должен занимать особое место во многих часто цитируемых изданиях и в официальных исторических и автобиографических жизнеописаниях Екатерины II. Но любознательного читателя мемуаров Екатерины II ожидает разочарование. В своих мемуарах она сама ни разу не упоминает Потемкина! И это при том, что князь уже при жизни стал легендой! О нем в записках Екатерины есть упоминание, только когда цитируется письмо Алексея Орлова от 2 июля 1762 года. Алексей Орлов относился к преданным, не вызывающим сомнения в верности и одновременно грубым воякам, которые подготовили и организовали дворцовый переворот и возвели Екатерину на трон в июне 1762 года. В этом письме Орлов извещал об убийстве Петра III и сообщал своей «матушке-царице», что солдатам было выплачено вознаграждение за участие в свержении императора Петра III. Поскольку выделенного казной вознаграждения было явно недостаточно, он доплатил солдатам из своих собственных денег. Позже императрица сумела его отблагодарить!

Убийца Петра III сообщил только об одном исключении: вахмистр Потемкин состоял при гвардии без жалованья и даже в этом особом случае не получил ничего, хотя он явно рисковал своей жизнью. Такое пренебрежение успехами молодого вахмистра выглядит тем более странным, что через пятнадцать лет — в 1776 году — этот «Никто» без жалованья стал имперским князем, в 1783 году правителем Таврии, а еще через год всемогущим фельдмаршалом. Такой стремительный карьерный рост не мог произойти благодаря исключительно личным деловым качествам или из-за идеалистической лояльности к императрице. Такие карьерные взлеты в истории довольно редки. В каждом отдельном случае для них требуется сочетание многих благоприятных условий и сопутствующих обстоятельств: постоянные государственные перевороты, которые были характерны для времен Петра Великого или Наполеона Бонапарта, позволяли достичь высших отличий людям из низших слоев общества, благодаря благосклонности монарха во времена абсолютизма, а также наличию реальных возможностей проявить себя сильным личностям. В России такому стремительному взлету способствовала каждодневная борьба с инерцией староукладной московской аристократии.

Блестящая карьера Потемкина началась с того, что наш герой в 1774 году стал фаворитом и ближайшим политическим советником Екатерины II. Но он никогда не был просто «постельным другом» своей императрицы. Он воспользовался шансом, который подарила ему судьба! Началась головокружительная карьера, которая напоминала некоторые карьеры времен Петра Великого. И только с одним существенным различием: Петр Великий должен был отстаивать свое видение развития России в борьбе с родовой аристократией и другими остатками средневековья с помощью оружия. Он окружал себя ландскнехтами, авантюристами, высокообразованными людьми и высокодуховными мыслителями со всей страны и из-за рубежа, которые должны были содействовать победе его устремлений. Екатерина II была успешной женщиной, воспитанной в западноевропейском духе и роскоши дворцовой жизни, и Потемкин, оказавшись внутри ее жестко структурированной системы, начал делать карьеру.

Тем не менее личный и политический союз между императрицей и ее «Гришечкой» давал пишу для различных вымыслов. Завистники-аристократы раздували в качестве единственного критерия оценки Потемкина его внешне далеко не праведную жизнь. Екатерина II и князь Григорий Потемкин любили друг друга до безумия, до саморазрушения. Ничто человеческое не было им чуждо. Физическая любовь, духовное родство, наслаждение, споры и эгоизм, а также общая политическая воля делать все во славу императрицы и империи. Это было определяющим в странном и неповторимом сочетании их жизней. Их отношения и существующие на тот период российские и западноевропейские реалии привели к тому, что Екатерина стала «Великой» и что имя Григория Александровича Потемкина появляется снова и снова, когда рассматриваются исторические аспекты правления Екатерины и те успехи, которые ей удалось достичь.

Наш интерес привлекает не только жизнь и деятельность такой личности, как Григорий Потемкин. Его жизнь в большей мере, чем жизнь любого из его современников в России, можно лучше понять, если связывать с теми переменами, идеалами и величием императрицы, которая хотела сделать Россию европеизированной страной. Она сама не знала, как осуществить такую сложнейшую работу, но она обладала способностью находить таких людей, которые могли претворить в жизнь ее идеи.

В последнее время число историко-биографических работ по русской истории на немецком языке постоянно увеличивается, растет и их качество. История стала наполняться личностями. Раньше главное внимание уделялось биографиям великих князей, царей и императоров. Это понятно и разумно для исторического описания страны с традиционной самодержавной структурой управления. Разумеется, в любое время монархи имели советников и придворных, обладавших более или менее большим влиянием на принимаемые ими решения. Князь Григорий Александрович Потемкин был исключительным явлением. В данной книге представлен особый взгляд на период правления просвещенной императрицы Екатерины II.

В начале XXI века Россию открывают в Европе по-новому. Политики, экономисты, литераторы и многие другие интересуются историей и современностью гигантской восточноевропейско-азиатской империи. Они хотят знать, может ли Россия возвратиться к корням своей истории, какие фактические последствия оставил Советский Союз. Древний вопрос отношений между Россией и Европой становится как никогда актуальным. Имя Потемкина играет при этом свою роль. Существует великое множество подробных исторических и литературных источников, научных трудов о времени царствования Екатерины II, где читатель может получить необходимую информацию о том периоде и о жизни Потемкина [5].

Книга о светлейшем князе Потемкине содержит еще и второй аспект. Потемкин относится к самым ослепительным, забавным, эксцентричным, экстравагантным и очаровательным личностям, которых породила Европа XVIII столетия. В его жизни происходило много удивительных и увлекательных событий и перемен, и, что самое удивительное, как мало писали и пишут об этой удивительной личности вплоть до наших дней. Спросите любого человека на улице, с чем у него ассоциируется имя Потемкина, и вы непременно услышите в ответ. «А, это тот, кто придумал “потемкинские деревни”!» Как раз этот пример «потемкинских деревень» относится к своеобразным легендам, которые слагались о Григории Потемкине. В данной книге делается попытка проверить достоверность этих утверждений.

Детлеф Йена, Рокау, весна 2001

—1—

Рождение легенды

Россия, XVIII век. Начало — время царствования Петра I — Петра Великого. Уже само имя является и программой, и легендой. В конце же века страной правил император Павел I, которого, как психопатического деспота, боялись, над которым смеялись, часто сильно преувеличивая его недостатки. С помощью кнута и топора Петр Великий хотел форсированным маршем загнать Российскую империю в современную Западную Европу. Народ плохо понимал его и видел лишь, как в жертву приносилось огромное количество человеческих жизней и природных богатств; и именно народу приходилось нести бремя необузданных стремлений царя к проведению коренных реформ. Поэтому-то реформы первого русского императора были скорее показными, больше терялись на вершине империи, чем претворялись в жизнь с активным одобрением или творческим участием народа. На фоне конвульсий Европы после Французской революции 1789 года Павел I, характер которого был основательно деформирован его матерью, был не способен управлять государством.

Между периодами правления этих двух антиподов российский трон занимали шесть монархов. Сначала в 1725 году на престол вступила императрица Екатерина I [6], которая после смерти Петра І чувствовала себя несчастной и не проявляла ни малейшего интереса к проблемам обновления империи.

Два года спустя в 1727 году на троне ее сменил Петр II [7]. Он был сыном царевича Алексея Петровича, убитого своим отцом — Петром I [8].

Короткое и относительно бесцельное правление Петра II закончилось в 1730 году переходом власти к дочери царя Ивана V — Анне Иоанновне, вдовствующей герцогине Курляндской [9]. Она обманула аристократов, возглавляемых Александром Меншиковым [10] и, взойдя на трон, разорвала «Кондиции», по которым ранее обязалась делить свою власть с Верховным тайным советом. Она не попала в зависимость от какой-либо придворной группировки. Анна получила неограниченную единоличную власть и вопреки здравому смыслу и традициям всячески покровительствовала выходцам из Курляндии — политикам, карьеристам и авантюристам, которые своими непродуманными действиями и казнокрадством сильно подрывали репутацию государства.

После смерти Анны в 1740 году на трон взошел малолетний Иван VI Антонович [11]. Правление осуществляла его мать Анна Леопольдовна, пока она и ее сын не были свергнуты в 1741 году. Их место заняла любимая дочь Петра I Елизавета Петровна. Правление императрицы Елизаветы I было похоже на правление ее отца, такое же строгое и самодержавное. Она особо выделяла национальную независимость России, разогнала немецких фаворитов и усилила роль России как европейского государства. Елизавета умерла в 1761 году, и герцог Карл Петр Ульрих Гольштейн-Готторпский взошел на российский трон под именем императора Петра III.

За короткое время Петр III своим непомерным преклонением перед Пруссией и непониманием реальною положения вещей настроил против себя дворянство, армию и церковь. Через год после своего восхождения на престол он был свергнут и убит. Для самодержавного правления Екатерины II путь был свободен. Однако эта «свобода» была относительной. Законный император Иван VI Антонович находился в Шлиссельбургской крепости. Павел Петрович, сын Екатерины, который родился в 1754 году, также был готов стать наследником престола. Кроме того, свержение, а затем и убийство Петра III нанесли большой вред престижу Екатерины II как в России, так и за рубежом.

И все-таки: в 1762 году великая императрица Екатерина Алексеевна, ангальтская принцесса [12], получившая при рождении имя Софии Фредерики Августы, взошла на российский трон под именем Екатерины II. Как и Елизавета, она была сначала возведена на трон волей офицеров императорской лейб-гвардии. Кроме того, она извлекла уроки из ошибок и непопулярности своего супруга Петра III. (В отличие от своих предшественников и предшественниц она была просвещенной идеалисткой, а ее идеалом была жесткая абсолютная власть при сохранении привилегий дворянства.)

Она желала придать России европейский облик, но не знала, как это сделать. В отличие от Петра I она была «европейкой», которую императрица Елизавета Петровна и прусский король Фридрих II из великодержавных устремлений и по причинам продолжения династии искусственно пересадили в «дикую» Россию. Престолонаследнику Петру Федоровичу нужна была мать его будущих детей. Маленькая Софья, казалось, вполне могла сыграть эту роль, тем более что ее кандидатура очень устраивала прусского короля Фридриха II. Екатерина обладала рядом исключительных способностей и в качестве императрицы достигла выдающихся успехов в управлении страной, что принесло ей имя Великой.

С необычайным усердием, полным фантазии и решительности, она подыскивала для себя таких людей, которые являлись бы личностями и которые в качестве фаворитов и советников могли бы воплотить в жизнь ее чаяния. Сначала этих людей Екатерина искала среди окружения ее предшественницы — Елизаветы Петровны. Люди, принявшие активное участие в государственном перевороте, также пополнили толпу советников. Во главе этой многочисленной толпы знаменитых личностей из окружения Екатерины II стоял, несомненно, Григорий Александрович Потемкин.

С именем светлейшего князя Григория Потемкина вплоть до наших дней связываются три ярких явления: «потемкинские деревни»; Потемкин — как любовник и друг императрицы-нимфоманки; его исключительная любовь к роскоши и расточительству. Порою кажется, что к Потемкину проявляется все возрастающий интерес из-за приписываемого ему хвастовства, вранья, развращенности и безнравственности.

Сенсации и все необычное с незапамятных времен привлекают внимание человека намного больше, чем бесцветная повседневность. Скандалы в политической жизни, экономике и истории вызывают особый интерес общества. Образ Потемкина как распутника является не только очень односторонним, но и неверным, поскольку эти пикантные штрихи возникают по неким политико-тенденциозным причинам или, по меньшей мере, по незнанию, отдельно от исторического контекста или вообще перевираются. Политические противники Потемкина тоже не прочь были приложить руку к вымыслу. Настоящая жизнь Григория Потемкина была увлекательнее любой легенды!

Достичь той вершины, на которую вознесся Григорий Потемкин, нельзя через пустозвонство, амурные похождения, кулинарные изыски или эксцентричное поведение. Он стоял в одном ряду с такими блестящими политиками, фельдмаршалами и генералами, как Александр Безбородко, Алексей Орлов, Петр Румянцев, Александр Суворов, Никита Панин, Семен Птицын, и внес определенную лепту в тот факт, что Екатерина вошла в историю как Великая. Было бы наивно также думать, что Екатерина II среди ближайшего окружения своих соратников держала повесу-шарлатана. Григорий Потемкин не принадлежал к кругу, куда входили Салтыков, Васильчиков, Завадовский, Мордвинов, Милорадович или Платон Зубов, — к той группе из двадцати одного любовника, которых имела Екатерина за годы своей жизни. Тем не менее миф о Потемкине как одном из них живет до сих пор. У человека с такой яркой судьбой, который должен был следовать неписаным законам своего времени, была масса завистников. И поскольку кляузники не могли достигнуть тех высот, каких достиг он, они, как мыши, подгрызали цоколь его гениальности. К тому же между особо привилегированными подданными императрицы царил насажденный самой же Екатериной стиль дворцовых интриг и соперничества.

Историческая оценка Екатерины II в России отличается от оценки, которой придерживаются в Западной Европе. Однако и она признает созвучие интересов императрицы и Григория Потемкина, Историческая оценка светлейшего князя в России и в Европе тоже разная. Конечно, в тех случаях, когда строгий суд истории признает за Екатериной «смягчающие вину обстоятельства», Потемкина он судит исключительно критически и несправедливо.



В Западной Европе или в Америке придерживаются предубеждений, полученных в значительной мере от поверхностных впечатлений. Как правило, человек высказывается заинтересованно, но он конечно же безучастен.

Русский же — патриот. Он — человек принципа: или четко «за», или яростно «против». Бытующие выражения для обозначения дворцовых манер и жизненного стиля Потемкина варьируются от «мастер дворцовых интриг», «оригинал», «искатель приключений», «честолюбец» до «азиатско-тщеславный сатрап». В мире, к основным элементам жизни в котором относились престиж-соперничество, такого рода характеристики не могут быть ни особо волнующими, ни информативными. Они служат только в качестве возможного алиби для того, чтобы как можно меньшему количеству людей удалось познать истинный личностный, политический и духовный мир Потемкина.

Вот что может вызвать удивление. У Потемкина были обширные общественные связи, он вел активную переписку со многими выдающимися людьми внутри страны и за рубежом. Он занимался завоеванием новых территорий. Это подразумевает составление информативных, поддающихся контролю документов. У Потемкина было достаточно дел, которые требовали высокого искусства дипломатической игры в интересах процветания и престижа России. Поскольку во все времена иностранные посланники добывали нужную для страны информацию о положении дел, князь появлялся в качестве «герцога Курляндского», «короля Таврического», «короля Польского» или даже «Государя Кавказской империи». Сообщения и выводы содержали мало реальной информации. И тем более удивительно, что наиболее острые портретные образы исходили именно от дипломатов и иностранных гостей.

Человек, который загадочно появился и находился в близких отношениях с императрицей, мог очень просто вызывать вымыслы наблюдателя. Этого мнения придерживались коронованные особы, такие как император Иосиф II [13]. Потемкин оставался для зарубежных стран, как в историческом, так и в личном отношении, загадкой, несмотря на то, что он во время своей деятельности в Южной России в 1776 году не только колонизировал страну и руководил войной против Турции, но в то же время во многом определял политическую линию на Балканах, по отношению к Австрии, Пруссии, Польше и даже Швеции.

В формировании легенд о личности Потемкина принял активное участие гамбургский журнал «Минерва» (1792–1812). Легенды о жизни знаменитостей становились с легкой руки этого издания достоянием широкой общественности. Сначала истории и историйки передавались в кругах российского дворянства и при дворе в Вене и Константинополе. А по Европе ходили нелепые слухи. Место и время публицистического усердия «Минервы» в настоящее время, возможно, вызывает удивление. Но издатель Йоганн Вильгельм Архенхольц понимал, что с помощью «Минервы» он может создать один из самых распространенных политико-исторических журналов в Германии и Европе. В «Минерве» рассматривались чрезвычайно актуальные или достойные внимания международные темы.

За период между 1797 и 1801 годами в журнале была опубликована серия из 34 статей под названием «Потемкин Таврический». Впечатляющий объем и тот факт, что серия статей послужила основой для выхода в 1804 году в Лейпциге книги «Потемкин. Интересный вклад в историю правления Екатерины Второй», свидетельствует о большом интересе читателей к Потемкину и жизни в России в целом. Князь умер в 1791 году, а Екатерина II еще жила и правила до ноября 1796 года. Ее смерть способствовала популярности серии. Европа находилась под влиянием Французской революции. Какую политическую линию будет проводить Россия после смерти Екатерины II? Европейская аристократия смотрела на императора Павла I и ожидала защиты от распространяющихся революционных бацилл.

Не было точно установлено, кто был автором серии статей. Косвенные доказательства достаточно убедительно свидетельствовали о том, что автором статей и книги был Георг Адольф Вильгельм фон Гельбиг [14]. С 1782 по 1796 год Гельбиг находился в Петербурге в качестве секретаря саксонского посольства. Из содержания сочинения можно догадаться, что знакомство с Григорием Потемкиным позволяло знать картину истинного состояния дел внутри России. Эта картина, однако же, в конечной интерпретации представляется субъективной, вымышленной и маловероятной, — прежде всего, принимая во внимание самого князя Потемкина.

Гельбиг создал портрет отрицательного героя с отталкивающими чертами характера: князь был «похотлив», так как он на протяжении многих лет не только имел собственные апартаменты в Зимнем дворце в Санкт-Петербурге, но он каждый раз мог из них незамеченным проникать в спальню императрицы. Чрезмерное расточительство вело его от удовольствия к удовольствию. Из Франции выписывали для него музыкальные оркестры и танцовщиц, в Варшаву он отправлял курьера за игральными картами. Из Петербурга в Яссы на Дунае ему спецпочтой привозили суп из стерляди. И в конечном итоге его «беспорядочность и неумеренность в еде» привели к ранней смерти в 1791 году.

Его «разобрали по косточкам»: «Образ жизни князя Потемкина во время его последнего пребывания в Петербурге в 1791 году превосходил все, что можно было представить о непомерном расточительстве, распутстве, праздности, ветрености по отношению к религии и национальной гордости». Гельбиг пустил в ход тяжелую артиллерию. Описание одежды должно было сорвать маску с сердцееда Потемкина: «Он носил красный фрак и длинное пальто из черного кружева, которое стоило многие тысячи рублей. Везде, где только можно было на мужском костюме носить бриллианты, он прикалывал их. На его шляпе было так много бриллиантов, что ему было трудно держать ее в руках. Один из его адъютантов должен был носить ее».

Гельбиг не задается вопросом, почему Потемкин ведет себя именно так, а не по-другому. Если этих обвинений было ничтожно мало для такой выдающейся личности, как Потемкин, — даже если факты сами по себе могли быть совсем не вымышленными, — то князю приписывалось определенное противостояние Петербургскому двору: «Обычно если он желал давать аудиенцию, то он принимал знатных господ, когда одевался. Он продолжал заниматься своим делом или дурачился с тем, чтобы показать ничтожность присутствующих. И если он иногда говорил с человеком в доверительной манере, то такой человек долгое время гордился этим больше, чем разговором с самой императрицей». Прискорбно, что писака, морализирующий о формальностях, не имел никакого представления о культуре поведения русского двора и дворянства. Гельбиг не испытывал угрызений совести, показывая свою неосведомленность и распространяя слухи о верхоглядстве и легкомыслии героя.

Человек, волей автора получивший такие отталкивающие черты характера, должен быть таким же гнусным и коварным в политических и государственных делах и следовать исключительно эгоистичным побуждениям «деспотического фаворита». Если следовать умозаключениям «Минервы», с подачи Потемкина был убит один из князей Голицыных, чтобы освободить для него место главнокомандующего русской армией. В действительности в такого рода кровавых злодеяниях любезный сатир не нуждался. Взятие русской армией в 1788 году турецкой крепости Очаков Гельбиг отмечает как пример особой жестокости, трусости и бесчеловечности. Статья о варварском поведении русских солдат по отношению к гражданскому населению появилась в «Минерве», в ней действия русских солдат представлены как мерзкое произведение потемкинской ярости, которая свойственна сущности «русской души» и самодержавному управлению государством. В одном нужно отдать должное автору: он сделал попытку оценить фигуру Потемкина в контексте реальных исторических событий и успехов. Это было не совсем ясно, потому что Саксонское курфюршество должно было благодарить именно русский царский двор за польский трон [15], но у Гельбига были свои причины. Само собой разумеется, не может быть и речи о системном подходе и выяснении причинно-следственных связей явлений. Хотя Гельбиг являлся современником классических немецких философов и французских просветителей, их системный подход при рассмотрении вопросов политики и истории его не интересовал.

По информации, ставшей доступной Гельбигу, Потемкин пользовался доверием царицы. Он самолично оценивал и подбирал часто меняющихся любовников. Гельбиг считал, что вся российская внешняя политика находится под всесильным влиянием Потемкина. Восточную политику Екатерины II он рассматривал как деятельность «теневого регента» Потемкина. Он колонизировал Южную Украину, Южную Россию и Крым, подготовил войну против Турции и оказал влияние на политические отношения с Австрией, Польшей и Швецией. «Греческий проект», духовно-идеологическая платформа для восточной политики Екатерины, рассматривался Гельбигом как яркий пример честолюбия императрицы и эгоизма власти Потемкина: «Императрица и князь решили захватить европейскую Турцию, это был план двух людей, у одного из них полностью отсутствовало чувство патриотизма, другой не знал и не мог оценить силы государства. Цели, которые оба преследовали, очевидно, состояли в следующем: Екатерина видела в этом необычный и сильный импульс для своего безмерного честолюбия. Потемкин хотел создать там независимую империю».

Императрица Екатерина II и светлейший князь Потемкин являлись инициаторами человеконенавистнической политики экспансии, которая для иностранных наблюдателей (типа Гельбига — демагога из «Минервы» с доверчивыми глазами) вряд ли была осязаемой: «Реки человеческой крови, о которой забыто, не принимаются во внимание создателями этого плана. Но у Потемкина не хватило духа, чтобы вести большие проекты. Он полагал, что все может организовать, удобно устроившись за кулисами, и пренебрегал более легкими средствами, которые могли бы быть использованы. Миллионы, которые были нужны ему для осуществления его целей, он безрассудно тратил, загнал Россию в тяжелые долги, послужил причиной увеличения банковских переводов, при этом не принес ничего для страны, кроме ненужных захватов, так и не достигнув своей цели». Другими словами: Потемкин вверг Россию в пропасть. То, что этот вывод находился в явном противоречии с часто повторяемой Гельбигом картинкой — ужастиком о могущественном прорыве русской экспансии и вышедшей из берегов могущества империи, мало смущало автора.

Можно возразить, что в истории существует достаточно доказательств тезиса, что захватчики мирового масштаба в определенный момент не ощущают противоречия между собственными честолюбивыми целями и теми реальными силами и средствами, которыми они располагают. К данному конкретному случаю это не относится. Екатерина и ее «руководство» очень тщательно рассчитывали войны.

Чтобы сделать образ Потемкина еще более отвратительным, Гельбиг придумал даже противоречия между Екатериной и князем. Не императрица, якобы, а князь управлял всей внешней политикой, а Екатерина следовала его указаниям, по меньшей мере до тех пор, пока это способствовало ее собственной славе. Такая интерпретация отношений имела целью представить Екатерину не как умную и рассудительную государыню, а как чувствительную и эмоционально неуравновешенную женщину. В соответствии с высказыванием Гельбига, к примеру, после объявления Швецией войны России в 1788 году Екатерина, якобы, отреагировала следующим образом: «Смущение при дворе было исключительным. Сама царица показала наглядный пример этого. Были созваны присутствующие члены высшего Совета [16]. Императрица появилась с заплаканными глазами и с носовым платком в руках. В этот момент в ее сердце нашлось место всем тончайшим человеческим чувствам. Она убеждена, сказала она, что новой войной она принесет много несчастий своему народу и готова сделать все от нее зависящее, чтобы избежать беды… Вместо того чтобы поддержать государыню в ее великодушных намерениях, большинство членов совета постарались утешить ее, рассеять ее страхи и даже поддержать в том, чтобы она взяла на себя управление войной… Результатом этой болтовни явилось то, что Екатерина покинула это собрание с жестким выражением лица и с большей, чем когда-либо, злобой на Густава III». Гельбиг был или наивным, или хотел таким казаться. Его умозаключение «уже эти отдельные анекдоты доказывают, что принцесса при многих ее чисто мужских чертах характера была женщиной» явно показало на отсутствие понимания жизни, стиля правления и воли деятельной императрицы XVIII века.

Труд Гельбига, вышедший сначала серией статей, а затем отдельной книгой, без сомнения, соответствовал читательскому ожиданию сенсации. Легкомысленные выходки знаменитого и пользующегося дурной славой Потемкина были известны в Европе, их любили, как истории о бароне Мюнхгаузене, и ожидали новых раскрытий тайн любовных похождений героев. Гельбига можно спокойно считать одним из изобретателей и пропагандистов выражения «потемкинские деревни» и всей легенды о князе Потемкине. Поскольку он на примере образа Потемкина хотел представить свое собственное понимание реальной политической роли России, он отказался от распространения амурных пикантностей. Кроме того, «Минерва» была серьезным журналом, а не желтой бульварной газетенкой!

Поэтому читателю, листающему журнал, предлагалось: «Он жил во дворце императрицы. Часто, когда его придворные собирались у него, он вставал, в легком утреннем костюме шел к императрице и приводил государыню в дикий восторг. Эта принцесса, которая допускала его к себе неодетым, часто сама по утрам ходила к нему. Можно представить, какое впечатление это могло произвести на придворных. Но что самое примечательное, это тот факт, что никто ни до Потемкина, ни после него не мог вести себя таким же образом с императрицей, а также с придворными. Это доказательство того, что его персона с небольшими изменениями оставалась такой же величественной и неуязвимой и что он, несомненно, был умнее, чем все те, которые впоследствии окружали императрицу».

Конечно, немного жаль, что Гельбиг только штрихами изобразил стиль жизни князя. Но в цитируемом высказывании содержится и верное наблюдение. В отношениях Екатерины и Потемкина отражаются многие явления и принципы, которые были характерны для образа жизни русского дворянства того времени и составляли неотъемлемую часть истории культуры XVIII века.

Эти две знаменитые личности вели образ жизни, характерный для русского дворянства, и этим не следует пренебрегать. Отношения между Екатериной II и Григорием Потемкиным оставались сложными и многогранными. Гельбиг признавал необычайное состояние доверия между этими людьми, которое сохранилось до конца их жизни. И в то же время эти отношения остались загадкой для него. Фаворит Потемкин вскоре стал главным среди постоянно меняющихся любовников императрицы и остался ее первым фаворитом: как политик, администратор, государственный деятель и военачальник. Гельбиг был прав: Потемкин принадлежал к выдающимся личностям России последней трети XVIII века. Возможно, он был самым исключительным явлением на небосклоне политических звезд России. Но Гельбиг создал отрицательный образ Потемкина и его блестящие способности снабдил такими низкими мотивами и мрачными чертами характера, что историческая правда оказалась спрятанной глубоко на заднем плане. Потомкам будет передано искаженное изображение Потемкина, карикатура, имеющая мало общего с реальным образом. Гельбига можно назвать создателем легенды — наряду с Екатериной II и князем Потемкиным, а также многочисленными современниками, для которых карьера, жизнелюбие, политическая деятельность Потемкина были как бельмо на глазу.

Итак, можно сделать вывод, что традиционный образ князя особым образом расходится с реальностью, хотя приведенные факты не являются ложью. Доказательство того, что любая историческая картина является плодом в большей или меньшей мере фантазии, когда уже сама историческая картина не представляет особого интереса. Более важными представляются мотивы, почему картина нарисована именно так, а не иначе. В данном конкретном случае политический мотив можно искать только во враждебности к русской восточной политике. Почему с этой целью взялся за перо саксонский чиновник, остается неясным. Возможно, господин Гельбиг хотел просто донести свою осведомленность до широкой общественности. Он завладел пользующимся успехом сюжетом, и звонкая монета посыпалась в его кошелек. Конечно, может быть и так, что он обслуживал политические заказы высокопоставленных лиц, которые сами пожелали остаться в тени. Во времена абсолютизма такие интриги не считались чем-то необычным.

Статьи Гельбига были переведены в 1808 году на французский, а в 1811–1813 годах на английский языки. Так родилась легенда о Потемкине. Гельбиг написал политическую биографию, которая могла быть на руку западноевропейским противникам русской восточной политики. Эта политика пережила в последующие столетия разнообразные изменения. Но легенда о Потемкине продолжает жить, не меняясь в своей основе.

Еще в 30-е годы XX века в Германии появилась книга под названием «От шута к первому человеку в государстве». Издание было напичкано высказываниями Гельбига, хотя английский историк Роберт Нисбет Бэйн определил творение Гельбига как «не представляющее никакой ценности». Это тоже слабость человеческой психики. Невозможному она (психика) с приятной дрожью доверяет намного раньше, чем неприкрытой и скучной исторической правде.

Насколько фантастичным было изображение князя Потемкина современниками за границей, настолько острым рисовали его в России. Противники и сторонники Потемкина и восточной политики Екатерины отличались в их оценках Потемкина и власти придворных группировок и отдельных личностей. В личности светлейшего князя искали объяснения характера и духа целой эпохи. В прозападно настроенных политических кругах, а также среди завистливой дворцовой знати Потемкин наталкивался на особое отторжение.

Сугубо национальная литература, наоборот, хвалила его, особенно что касалось русских устремлений относительно Константинополя. Потемкин считался великолепным исполнителем воли государыни. Петр Великий прорубил окно в Европу через Балтийское море. Екатерина Великая открыла двери в страны Средиземноморья и хотела закончить победоносный поход против «неверных». Светлейший князь и фельдмаршал Потемкин был для апологетов имперской политики, с одной стороны, как Ахиллес, с другой — как Александр Великий — борьба России против Константинополя была уже пройдена в легендарном греческом походе против Трои! Мифы оживали!

Для реальной исторической фигуры, такой как князь Григорий Потемкин, образ которого по незнанию, вследствие отвержения или возвеличивания стал мистифицированным, существует угроза потерять действительные его достижения. Исторический образ стал анекдотом и жил в анекдоте. В этом заключены причины живучести легенды о «потемкинских деревнях». Никто не пытался проверить достоверность фактов. Именно поэтому на Западе Потемкин стал воплощением образа азиатского низкопоклонствующего фаворита, и ни один человек не думал о том, что этот тип вообще не вписывается в картину просвещенного самодержавия Екатерины II.

И если князь уже при жизни был легендой, то после его смерти было сделано все, чтобы эта легенда вошла в историю. Через месяц после его смерти 23 ноября 1791 года его тело было помешено в построенную им крипту церкви крепости в Херсоне. Сердце было вырезано и похоронено под алтарем. Князь почивал на южно-украинской земле, которая была им завоевана, и среди тех, кто отдал жизнь за новые русские земли. Так хотела Екатерина II в понимании ее собственной исторической значимости, и это было в соответствии с жизненными достижениями колонизаторов, политиков и военачальников.

В 1796 году императрица скончалась, и ее нелюбимый сын Павел I вступил на отцовский трон. Ненависть, существовавшая между матерью и сыном, привела к резким изменениям в жизни России. С маниакальной яростью Павел искоренял все воспоминания о своей матери, узурпаторше, которая не только была виновна в смерти его отца Петра III, но и отказала ему самому в законных правах на престол. Конечно же Григорий Потемкин также стал жертвой остракизма. Склеп в церкви в Херсоне был засыпан, памятник разрушен. Потемкин умер в степях под Яссами, и на том месте был воздвигнут обелиск. Он был снесен. Однако императору не было суждено достичь реальных успехов в управлении страной. Ему почти не удалось разрушить ореол славы Екатерины, такими же безуспешными оказались его попытки и в отношении Потемкина. Легенда продолжала жить, и не только в бессмертных произведениях Пушкина и Тургенева [17].

Для великих русских поэтов и мыслителей князь Потемкин был не просто личностью, вокруг которой вилось великое множество фантастических измышлений. Александр Пушкин был уверен, что Екатерина II действовала всегда обдуманно, преследуя заранее поставленные цели. Вся ее деятельность, по мнению Пушкина, была холодным расчетом. Неуемные фантазии и экзальтированные выходки Потемкина поэт считает гениальной попыткой перейти границы возможного и одновременно дополнить чувство реальности императрицы. В любом отношении Потемкин стал символом своей эпохи. Образное сравнение Пушкина скрывает в себе интересные чувства, доходит до определенной точки во внутренней структуре отношений между Екатериной и Потемкиным. Всю правду знали только сами императрица и князь.

Во 2-й половине XIX века в России начали проводить серьезные научные исследования исторической фигуры Потемкина. Исследования были связаны с масштабными изданиями источников. Исследование феномена Потемкина в XX веке нашло своих поклонников. И до настоящего времени остается очень привлекательным занятием — даже по крупицам изучать тот след, который оставил Григорий Потемкин. И когда в конце возникает образ, который в условиях своего времени был естественным и человечным, тогда остается великая историческая личность — потому что конгениальным образом он выражал свою эпоху и при этом оставался человеком со всеми своими сильными сторонами, слабостями и страстями.

—2—

Происхождение, детство и юность Григория Потемкина

В новой российской истории были именитые аристократы, политики и военачальники, которые только в определенном возрасте попадали в объектив общественного интереса. Многие обстоятельства жизни, детские годы и отрочество Григория Александровича Потемкина также остаются загадкой. Из вторых и третьих рук стало известно, что семья Потемкиных в XVI веке, возможно, при царе Иване IV, иммигрировала из Польши или Литвы в Россию. При этом речь идет о неком «Гансе Александровиче» Потемкине.

Во время войны перемена убеждений не являлась каким-то уж необыкновенным явлением. Во время лифляндской войны, когда в 1558 году фронты и соотношения сил часто менялись в борьбе за господство в балтийских регионах, были не только переселения, но и массовое бегство жертв войны. Уважаемые русские бояре и высокопоставленные лица дворянского рода — к примеру, находящийся в дружественных отношениях с Иваном IV государственный деятель и военачальник князь Андрей Курбский — спасались бегством от Ивана Грозного в Польшу и Литву. Андрей Курбский и царь Иван IV после побега князя в 1564 году вели интенсивную переписку, в которой говорилось о положении внутри России и о терроре при правлении Ивана Грозного. Они задавались вопросом, почему многие дворяне видели свое благополучие в бегстве из отечества.

В то время как Курбский сожалел о многих убийствах и преследованиях, обвинял правителей в истреблении аристократии и в разрушении страны, Иван IV считал, что и с помощью террора можно бороться за права доверенных ему подданных. Посланному Богом царю вменялось в обязанность вознаграждать и наказывать. Бояре искали простора, а помощники-палачи Ивана кнутом, топором, веревкой и огнем вершили свое дело во имя справедливого Бога и благосклонного царя.

В Польше и Литве были известны жертвы среди русского дворянства, которые требовали в собственной стране кары для Ивана. За тайные контакты с врагом русский царь предусматривал смертную казнь. По другую сторону от московских фронтов и границ польские и литовские дворяне надеялись на прибыли и богатства в России. Иван IV приветствовал перебежчиков с готовностью и с осторожностью, также действовал по отношению к русским эмигрантам и его противник, польский король.

Повинуясь естественным потребностям и собственным импульсам, военные эмигранты склонны к быстрой адаптации. Семья Потемкиных достаточно безболезненно перешла из католической веры в православие и быстро интегрировалась в великом княжестве Московском. Вскоре семья жила в достатке и уважении. Существуют отдельные данные, что Потемкины появлялись в XVI–XVII веках в официальных документах крупных земельных собственников, а также участников войны. Генеалогическое дерево Потемкиных состояло из многочисленных ветвей. Есть данные, что в услужении царей Алексея Михайловича и Федора Алексеевича был посланник Петр Иванович Потемкин. Петр Иванович не относился непосредственно к той генеалогической линии, из которой позже появился имперский князь Григорий Александрович Потемкин. Попытки выделить некоторые моменты из жизни и особенно из поведения Петра Ивановича Потемкина, который стал известен потомкам, и перенести эти характерные черты на всю генеалогическую линию кажутся далекими от реальности. Поскольку определенные манеры поведения Петра Ивановича, которые во многом были аналогичны манерам поведения Григория Потемкина, могли служить только для общей иллюстрации характерных черт, связанных с генетикой большой семьи Потемкиных. В этом отношении следует отметить, что появление Петра Великого в различных западноевропейских странах происходило с проявлением таких черт характера, которые отталкивали западного наблюдателя. Стоит только вспомнить об известных привычках Петра I касательно выпивки и застолий. Та экзотика и недоверие, которое вызывали русские во все времена, рождала полеты фантазии и анекдотические измышления. И поэтому те крупицы правды, которые содержались в том или ином анекдоте, не имеют сколько-нибудь серьезной основы.

И более того: семья Потемкиных не могла похвастаться наличием большого количества оригинальных личностей. Петр Иванович может служить примером патриотических чувств и беззаветного служения отечеству в сочетании с теми умственными качествами, которые русские показывали при пребывании за границей, — и не только Петр Великий. Для насмешников он был грубым уникумом. Для западных дипломатов он был достопримечательностью.

Петр Иванович Потемкин родился в 1617 году. В то время на троне находился первый царь из династии Романовых — Михаил Федорович. Он попытался вытащить Россию из нищеты, социальных кризисов и постоянного давления со стороны польских захватчиков. Этот период начался сразу после смерти Ивана IV в 1584 году. Династия Рюриковичей закончилась после смерти сына Ивана Грозного — царя Федора Иоанновича. Последующие правители — Борис Годунов, два Лжедмитрия и Василий Шуйский — разрушали страну и у власти удержаться не смогли.

Крестьяне покидали насиженные места в Центральной России и отправлялись в леса или в пограничные области. О своих претензиях на московский трон заявлял польский король Сигизмунд III. Русские бояре постоянно конфликтовали друг с другом, вставая на сторону то одного, то другого претендента. Только восстание 1612 года под руководством князя Дмитрия Пожарского помогло выдворить поляков, по крайней мере из Москвы.

Земский собор избрал царем молодого Михаила Федоровича Романова. Именно благодаря его, а лучше сказать, правлению его отца Федора, в 1645 году его наследнику Алексею Михайловичу досталось уже относительно упорядоченное государство; Царь Алексей предпринял осторожную попытку выйти на Запад и заложил основы для проведения широкомасштабных реформ, на которые мог опереться его сын Петр I.

В 1667 году Алексей Михайлович послал 50-летнего Петра Ивановича Потемкина в качестве посла в Испанию и Францию. В том же году Москва увеличила свою территорию благодаря заключению Андрусовского перемирия с Польшей и получила левобережную Украину и Киев. В 1667 году на Волге и на Урале началось восстание донских казаков под предводительством Степана Разина. Кровавые беспорядки продолжались долгие четыре года. В эти годы царь доверяет своему дипломату Петру Потемкину особую миссию в Вене, Лондоне и Копенгагене. Без сомнения, Потемкин действительно был отличным дипломатом, который представлял своего царя с удивительным достоинством.

Это его качество необходимо подчеркнуть, потому что он не был выходцем из родовой аристократии — боярства. Подобная проблема противопоставления служилого дворянства и боярства не прошла бесследно и для Потемкина. Цари окружали себя преимущественно могущественными выходцами из высших слоев общества.

Знаменитый военачальник, дипломат и политик Афанасий Ордин-Нащокин из неизвестного провинциального дворянина стал канцлером империи [18]. Ордин-Нащокин был примером самоутверждения, что и послужило ему в дальнейшем защитой от нападок… Он всегда был недовольным, сверхкритическим, раздраженным и недоступным. Образованный и культурный, знакомый с канонами западноевропейской культуры, находясь один на один со своим государем, он был полон холопской покорности. Ордин-Нащокин и Петр Потемкин, конечно, были знакомы по службе. Странные выходки Потемкина могли быть выдуманными и Ордин-Нащокиным. Особого внимания заслуживают необычные манеры Петра Потемкина: Петр Потемкин заставлял испанского короля Карла II приподнимать шляпу каждый раз, когда на официальном приеме упоминалось имя царя.

Эта манера отдания чести одним из Габсбургов почти не известному в Европе Романову выглядит, возможно, несколько анекдотично». Правда, это могло быть вполне реальным, если принять к сведению, что королю Карлу тогда было только 6 лет, и явно экзотичному дипломату было достаточно легко произвести на него впечатление. На испанско-французской границе Петр Потемкин должен был уплатить пошлину за украшенную драгоценными камнями одежду. Сообщалось, что таможенника он обозвал «проклятая собака», прежде чем бросить ему в лицо положенную сумму. Возможно, таможенный служащий не понял русскую брань.

Во Франции Петру Потемкину больше сопутствовала удача. Людовик XIV послал навстречу послу не только королевскую карету, но и отряд лейб-гвардии. Он оплатил также заявленные Потемкиным таможенные пошлины и добавил дорогие подарки. «Король-солнце» приложил все усилия, чтобы проявить максимум гостеприимства.

Благодарность Потемкина сопровождалась новыми грубостями. Если на официальных приемах в речах он замечал формальную ошибку, то прерывал переговоры, отказывался от приема королевских послов, поскольку в этом усматривал неуважение к своему государю. Во Франции, по сути, речь шла о мелочах.

Поскольку Россия старалась в те годы быть принятой в европейскую семью великих держав — первая Северная война с Польшей и Швецией закончилась в 1660 году, — посол не мог молча принять какую-то ни было ошибку касательно достоинства царя. Компромиссы не входили в число его принципов и форм общения.

Следующая неприятность случилась во время поездки Потемкина в Копенгаген. Король Христиан V болел и лежал в постели. Тем не менее он не отказал в приеме русскому эмиссару. Потемкин потребовал, чтобы поставили другую кровать в опочивальне короля. В качестве посланника великого царя он хотел разговаривать «на равных». Эта примечательная глупость была с уважением исполнена, и господа говорили, лежа в постелях! Петр Потемкин не слишком обращал внимание на манеры общения. Коронованные лица, политики и дипломаты в Западной Европе получили первое представление о будущих визитах выдававшего себя за европейца государя типа Петра Великого. Имя Потемкина было хорошо известно в дипломатических кругах: это был надменный, экзальтированный упрямец. И даже когда светлейший князь Григорий Александрович Потемкин столетие спустя достиг успехов, которые не шли ни в какое сравнение с достижениями его предка, само имя Потемкина уже имело определенный образ при дворах в Европе, что не всегда способствовало уважительному отношению к его обладателю.

Проходили десятилетия, но Потемкины не оставляли сколько-нибудь значительного следа в анналах истории. Существуют достаточно достоверные сведения только об отце Григория, Александре Васильевиче Потемкине. Точно не известно о его генеалогических связях с другими Потемкиными, но известно, что он родился в 1673 году, что пришлось на конец правления царя Алексея Михайловича. Поскольку Александр Потемкин родился в 1673 году, то вряд ли ему было что-то известно о регентстве Софьи Алексеевны и разногласиях этой незаурядной женщины с ее сводным братом Петром Алексеевичем в 1682–1689 годах. Нам неизвестно, где жила семья Потемкиных. Александр Потемкин принадлежал к низшим слоям провинциальных дворян.

Он был офицером русской армии и служил в линейных войсках. После тяжелого ранения в звании подполковника он с почетом вышел в отставку. Нет сведений о том, в каких боях Северной войны во время правления Петра Великого он получил ранения. Когда в 1700 году началась война, Александру Потемкину едва исполнилось 25 лет. После выхода в отставку (точная дата неизвестна [19]) он был небогатым помещиком и жил с семьей с традиционно-патриархальным укладом в имении Чижово в Белоруссии. В этом имении 13 сентября 1739 года родился Григорий Александрович Потемкин. (Точная дата рождения оспаривается разными источниками и варьируется между 1736 и 1742 гг. Дата 1739 упоминается чаще всего.) К моменту рождения сына его отцу было уже 65 лет! Его мать, Дарья Васильевна Скуратова [20], вышла замуж за его отца в 1727 году.

История их брака была несколько неприятной, но, по сравнению с манерой поведения Петра Ивановича Потемкина, не такой уж примечательной. Александр Потемкин познакомился во время одной поездки с юной вдовой Скуратовой, которая жила недалеко от Киева. Он женился на ней в порыве страсти, не задумываясь ни о чем. Пылкий и уже в летах любовник не сказал своей даме сердца, что в Чижове у него осталась несчастная жена. Несколько месяцев спустя Дарья узнала о двоеженстве своего супруга. Она поступила очень умно и связалась с обманутой первой женой Александра Потемкина. О первой жене Потемкина нет достоверной информации. Но брак принес женщине мало радости. В сложившихся обстоятельствах она отпустила мужа на все четыре стороны, а сама ушла в монастырь. Она была верующей женщиной. Но в монастырь шли главным образом незамужние дочери дворян. В данном случае у женщины было достаточно причин, чтобы поступить таким образом. Все пути для Дарьи были свободны, и она была рада, что проблема решилась таким образом. Дарья родила сначала двух девочек, Марию (или Марфу) и Елену. Затем в 1739 году на свет появился Григорий.

Первый брак Александра Потемкина был достаточно несчастливым. Со второй женой стареющий и вечно недовольный муж обращался грубо и изводил ее ревностью. Временами у него появлялись мысли, что маленький Григорий не был его сыном, и поэтому он хотел развестись с Дарьей. Затем он менял свое мнение и отказывался от необдуманного поступка. У них родились еще три дочери: Пелагея, Дарья и Надежда. Дарья Потемкина-Скуратова была красивой, жизнерадостной и умной женщиной. Духовная бедность, безграничная грубость и поражающая мелочность супруга компенсировалась ее открытостью и дружелюбием по отношению к соседям и знакомым. В маленьком Чижове особого разнообразия не было. И поэтому, когда в 1746 году ее вечно раздраженный и вечно недовольный супруг, с которым она постоянно ссорилась и которому тем не менее родила шестерых детей, умер, она восприняла это как облегчение.

Между тем то, как Дарья вошла в семью Потемкиных, большое количество детей и уверенное сопротивление отставному подполковнику — все это наглядные примеры общих и культурно-исторических показателей жизни русской женщины XVIII века.

О происхождении Дарьи ничего не известно, единственное — это то, что она была не из дворян. Ее положение в дворянском обществе определялось рангом супруга. Благодаря необычному замужеству, Дарья стала и оставалась после смерти супруга достаточно уважаемой «женой полковника». Пока Александр Потемкин с семьей жил в Чижове, стремления Дарьи ограничивались воспитанием детей и посещением церкви. Возможности благотворительности по отношению к бедным людям ограничивались небольшими доходами от имения. И в этой среде не могла реализоваться основная тенденция русского дворянства XVIII века, заключающаяся в том, что женщины все больше и больше становились носительницами духовной и музыкальной культуры. Но Чижово не было крупным имением, а подполковник Потемкин не принадлежал к аристократии. После смерти главы семья не долго оставалась в Чижово…

Данные о жизни, культуре и характерных особенностях семьи Потемкина в Чижове очень скудные. Провинциальная жизнь проходила однообразно. От своего отца Григорий Потемкин не получил в наследство ни высокой духовности, ни большого состояния. В его характере немногое может подтвердить предположение, что сын наследует черты отца. Возможно, они были похожи в отношении их нетерпения, самоволия или стихийности. Конечно, Григорий Потемкин достиг таких общественных высот, которых никогда не достигал его отец, и Григорий проявил свои способности в мире, о котором его бедный отец даже и не знал. Еще многие годы мать внимательно и скромно наблюдала за стремительным взлетом своего отпрыска.

Первые пять лет своей жизни Григорий Александрович Потемкин провел в отцовском имении, в отдаленной от внешнего мира сельской идиллии, в грязи и беззаботности, хотя постоянные ссоры родителей и бедность не доставляли радости. Но подрастающий мальчик знал только эту домашнюю атмосферу и более или менее осознанно признавал как нормальную. В монотонной жизни был один воодушевляющий момент. Александр Потемкин и соседи по имению, будучи верующими, построили маленькую деревянную церковь. В церкви служил священник по имени Тимофей Краснопивцев. Отец Тимофей занимался также образованием детей Александра Потемкина. Доброму душой священнику удалось повернуть своенравного, озорного и наглого Григория на стезю христианских добродетелей. Это удалось ему благодаря бесконечному терпению и прекрасному певческому таланту. Всю свою жизнь Григорий оставался сентиментально верным своему старому и преданному учителю. И если переданные ему постулаты религиозного аскетизма позже оставляли желать лучшего, Потемкин до конца своей жизни оставался верующим и испытывал огромную радость от прекрасной музыки. И много лет спустя, уже будучи могущественным фаворитом императрицы и светлейшим князем Григорием Потемкиным, по отношению к Краснопивцеву он испытывал ту прежнюю детскую привязанность.

Бедный старик, живший в далекой белорусской деревне, узнал о сказочной карьере своего ученика. Он пешком добрался до Петербурга, и ему удалось даже оборванному, в лохмотьях попасть на прием к Потемкину. Князь поставил перед священником, который к тому времени потерял свой прекрасный голос, задачу, которая соответствовала пониманию высокопоставленного чиновника при русском дворе XVIII века. В 1782 году по приказу Екатерины II на Сенатской площади в Санкт-Петербурге был воздвигнут всемирно известный памятник Петру Великому — Медный всадник. Французский скульптор Фальконе изобразил имперское величие императрицы — «Петру Первому Екатерина Вторая» — эти слова стали девизом. Князь Потемкин назначил своего старого учителя первым стражем этого памятника, и старик заплакал от счастья. И никогда до конца своих дней бедный дьякон не забывал об этом великодушном и почетном жесте, который обеспечил ему безбедный закат жизни, о чем в Чижове он даже не мог и мечтать.

В то время когда Григорий был маленьким, грязным Гришей, священник пытался донести до мальчика ценности жизни. Он не давал ему политического образования. И трудно представить себе, что маленький Григорий в свои детские годы что-то знал о происходящем в Москве или Петербурге. Вряд ли он знал что-либо об императрице Анне или об ужасном Бироне, о несчастной Анне Леопольдовне или о легитимном императоре Иване VI, о государственном перевороте и об интригах при дворе или о наследие Петра Великого. Возможно, отец и рассказывал о Северной войне, и Григорий знал о существовании Петра I и то, что Россия одержала победу над Швецией. Однако он, конечно, не мог понять и оценить такую информацию.

Постоянное наблюдение и знание состояния политической, военной и административной жизни государства, что считалось само собой разумеющимся для круга аристократов, не могло быть характерным для Григория. Он оставался маленьким, грязным сельским мальчуганом из отдаленной провинции, далеким от политической жизни России. Но большая жизнь была у него впереди.

В 1744 году родители отдали молодого Григория (его звали Гриц) на попечение его крестному в Москву. По другим источникам, Григорий приехал в Москву в 1746 году, уже после смерти отца. В 1744 или 1746 году: основания относительно одного или другого года кажутся четкими и логичными, хотя современному наблюдателю прошлых событий отношения между Потемкиными и крестным в Москве не совсем ясные. Мальчик должен был получить солидное образование. Как дворянин, Григорий должен был войти в «общество». Решение о консервативной Москве в качестве места воспитания и образования не кажется основательным и нелогично в политическом смысле. Скорее всего, речь шла о чисто семейных связях. Крестным, который принадлежал к разветвленному семейному клану Потемкиных, был президент Камер-коллегии Григорий Матвеевич Козловский [21]. В старой столице России он пользовался репутацией влиятельного чиновника. Трудно объяснить, почему и каким образом Козловский взял на себя роль крестного Потемкина. В каких отношениях он находился с семьей Потемкина? И какое влияние он оказал в последующие годы на Григория? Мы не находим данных о личности Козловского в воспоминаниях Потемкина о ранних годах жизни. Но отношения не могли быть плохими, поскольку Григорий получил хорошее образование вместе с сыном Козловского, Сергеем. Козловский отдал обоих мальчиков в пансион протестантского пастора Литкена, где они изучали немецкий язык. Когда Григорий позже попал в роскошь двора, он знал, как себя вести.

После того как в 1746 году в Чижове умер отец, мать Григория с шестью дочерьми переехала в Москву — очевидно, это произошло не без поддержки Козловского. Семья жила в том квартале Москвы, в котором в XIX веке сохранялась память об умершем Григории Потемкине. Во время правления императора Александра I состоятельные потомки семьи Потемкиных построили церковь Вознесения Господня. Эта церковь была возведена на основании строения XVII века. Разработкой плана по возведению этой церкви занимался Григорий Потемкин лично, и он хотел, чтобы она была «памятником моего имени». Возможно, он вынашивал мысль о собственном христианском мавзолее. Но из этого ничего не получилось. В этой церкви были похоронены мать и две сестры Григория, в ней также находятся экспонаты семьи, и все выглядело таким образом, как будто бы Григорий провел в том месте детские и юношеские годы.

Как протекала каждодневная жизнь Григория в семействе Козловских, мы можем узнать по отдельным деталям. О нем говорили, что он охотно изучал старые и новые языки, историю, теологию и философию. Он читал много и с увлечением.

В принципе это могло быть заслугой протестантского теолога Литкена. Наряду с успехами в образовании у Григория развилось желание постоянно находиться в центре внимания: для подвижного ребенка не было ничего необычного в этой здоровой способности добиваться признания. В те юношеские годы свое дальнейшее призвание он видел в офицерской службе или карьере священнослужителя. Эти тенденции были вполне логичными в свете развития и воспитания, полученного от отца и дьякона Тимофея, и позволяют сделать предположение, что крестные не стремились заставить юношу остановить выбор на карьере государственного чиновника. И то, что Козловский отдал мальчиков в протестантскую школу, можно расценивать как проявление открытости и гуманизма этого русского чиновника.

Григорий Потемкин проявил себя впервые как своевольная личность в апреле 1755 года, когда императрица Елизавета Петровна основала Московский университет. Григорию было тогда 16 лет, и он мог бы уже посещать университет в качестве студента. Этот шаг был возможным и благодаря поддержке его крестного. Но он не сразу стал студентом, сначала он учился в Благородной гимназии при университете, что было подготовительной ступенью для получения диплома о высшем образовании. В то же время его внесли в списки лейб-гвардии Конного полка. Это считалось оказанием высокой чести и соответствовало званию дворянина. Григорий Потемкин очень серьезно воспринимал учебу в гимназии, достигнутые им успехи свидетельствовали о его одаренности и способностях. После окончания первого курса он был награжден похвальной медалью. В 1757 году (возможно, в 1758) он вошел в группу из 12 человек гимназистов, которая была представлена императрице Елизавете. В то время императрица вела войну с Пруссией. При этом она находилась в состоянии постоянного страха по поводу наследника трона Петра и его супруги Екатерины — частично из-за раздражения по поводу несостоятельности Петра в управлении, частично из-за осторожных устремлений к эмансипации интриганки Екатерины. Здоровье Елизаветы к тому времени оставляло желать лучшего. Она хвалила молодого Потемкина за его отличные познания классических языков и теологии и присвоила ему звание капрала лейб-гвардии Конного полка. Это повышение в звании соответствовало карьерному росту молодых дворян, которые учились и одновременно служили в гвардии. Без сомнения, унтер-офицерский чин многое значил для небогатого дворянина из провинции, это могло способствовать повышению его репутации. Служба в гвардии имела и другой аспект.

Более семи десятилетий гвардия считалась элитным войсковым образованием. Еще Петр Первый сформировал два полка из «потешных», которые находились в населенных пунктах Преображенское и Семеновское под Москвой. После прихода к власти Петра в 1689 году несерьезной игре с мушкетами и саблями пришел конец. Полки сохранили их имена, но царь Петр перевел их после основания Петербурга в начале XVIII века в новую столицу. Преображенский полк считался главным в государстве, и его первый батальон был расквартирован в непосредственной близости от Зимнего дворца. Во время Северной войны с 1700 до 1721 год оба полка проявили особую стойкость и мужество. Во время правления Анны I был образован третий Измайловский полк, и все три составили пехотную гвардию. Императрица Анна образовала также и первые конные войсковые единицы. В 1730 году появились первые гвардейские кавалерийские полки. Только в год смерти Екатерины II, в 1796 году, появились полки лейб-гусаров и лейб-казаков [22]. Все остальные гвардейские полки появились в течение XIX века.

И когда в 1757 году Григорий Потемкин был пожалован чином капрала лейб-гвардии Конного полка, это событие было двойной наградой. Конная гвардия была молодой, малочисленной, находилась в состоянии развития, и служба обычно проходила в Петербурге. Потемкин учился еще в Москве. И следующие затем события были напрямую связаны с его назначением в гвардию. Такой вывод напрашивается сам собой, но в высказываниях и письменных источниках такого вывода нет.

Нам неизвестно, как отнесся Григорий Потемкин к такому объединению классического греческого языка, теологии и повышению в гвардии, запала ли ему в душу аудиенция у императрицы или у него вообще пропала охота к учению — все это унесла вода истории. Остается только факт; что в 1760 году «по причине лени и небрежности в учении» он был исключен из учебного заведения [23]. Ему был уже двадцать один год, в то время у него было состояние некой бесцельности, что выражалось в легкой самоиронии. Часто цитируемое выражение: «Если не стану полководцем, стану хоть архиереем», можно интерпретировать как действительный результат жизни и показатель раннего чувства самоопределения в жизни. Однако нужно очень осторожно обращаться с такими выражениями. В действительности, скорее всего, это было просто веселое и не сильно обдуманное выражение в условиях необходимости срочного выбора профессии. Интересное совпадение с ответом Екатерины II, когда она была еще маленькой принцессой Софией в Штеттине. Когда ее спросили, кем она будет, ее ответ был прост: царицей.

Из такого же теста был явно сделан и Гриша Потемкин, хотя до 1762 года между этими людьми не было никаких точек соприкосновения. Они никогда не встречались, и Екатерина даже не подозревала о существовании Григория Потемкина.

В то время у него еще не было мыслей о высоком взлете. Исключение из университета не повлияло, к счастью, на его альтернативу — у него было звание капрала гвардии. И если не получилось на поприще духовно-филологическом, можно было попробовать военную стезю. И, делая из нужды добродетель, в 1761 году он поступил на службу в качестве вахмистра [24] без содержания в Конную гвардию. Потемкину не нужно было бояться, что строптивое поведение в гимназии могло вызвать подозрение и отразиться на его службе. Гвардия сыграла важную роль при восхождении императрицы на трон и поэтому пользовалась особым покровительством императрицы. Елизавета объявила себя полковником всех гвардейских полков. 1-ю роту Преображенского полка, которая оказала ей наибольшее содействие, она возвысила до личной лейб-компании, а всех ее солдат возвела в дворянское звание.

Но тем не менее не все гвардейцы получали хорошее жалованье. С материальной точки зрения служба в гвардии не была выгодной. Пример Потемкина служит наглядным доказательством этого.

Разные причины приводили молодых дворян в элитную часть. Служба в гвардии открывала перспективу карьеры и продвижения. Удачный государственный переворот мог дать удовлетворение тщеславию. В России гвардия составляла основу политических авантюр, во время которых «случайные» люди в XVIII веке могли достигнуть головокружительных высот — и в то же время могли быть низвергнуты в бездну.

Юрий Лотман в своем произведении об истории культуры русского дворянства представил очень удачное описание того, какие черты дворянства аккумулировались в то время в гвардии: «Это привилегированное ядро армии, давшее России и теоретиков, и мыслителей, и пьяных забулдыг, быстро превратилось в нечто среднее между разбойничьей шайкой и культурным авангардом. Очень часто в минуты смуты именно пьяные забулдыги выходили вперед»[25]. Со времен Петра I существовали предписания по денежному содержанию, о рангах и распределению обязанностей в гвардии. Но неповоротливая бюрократия, которая в течение десятилетий плодила противоречащие друг другу предписания, и произвол в самодержавном управлении страной открыли одаренным и удачливым рыцарям удачи все двери вплоть до высших эшелонов государственной иерархии. Конечно, этот путь не был прямым и устланным розами. Судьба гвардейцев зависела от тысячи совпадений и, прежде всего, от протекции всемогущих личностей из окружения самодержцев. Был ли шанс у исключенного гимназиста, могло показать только будущее.

С другой стороны, императрица Елизавета была больна, двор тихо гудел, и вопрос, займет ли трон наследник престола Петр или великая княгиня Екатерина, будоражил умы аристократов больше, чем забота о судьбе русских солдат на полях боев в Семилетней войне. Екатерина, в отличие от своего супруга, осторожно искала подходы к офицерам-гвардейцам и была успешной не только со своим фаворитом Григорием Орловым.

Григорий Потемкин сначала мог рассчитывать, в лучшем случае, на постепенное восхождение по служебной лестнице, однажды достичь определенного звания и выйти в отставку, возвратившись в имение в Белоруссии — так же, как в свое время поступил его отец. Но переданное отцом в наследство имение и 430 душ крестьян ни в коем случае не могли соответствовать тем притязаниям, которые были у офицера-гвардейца. Кроме того, мать и пять сестер хотели жить в полном достатке.

До этого момента — до конца 50-х годов — Григорий Потемкин не сделал ничего, что могло бы открыть для него новые перспективы. У него не было политических амбиций, он не проявил никаких особых талантов. У него не было аристократического происхождения, и поэтому не могло быть влиятельных связей. Знакомые и друзья его ближайшего окружения — в дальнейшем знаменитые поэты и публицисты Денис Иванович Фонвизин и Николай Иванович Новиков — больше интересовались литературой, чем государственно-политическими или военными проблемами.

Перспективы Григория были скорее смутными, чем блестящими. Но молодой человек был очень тщеславным. Он держал себя уверенно, напористо: чувствовались энергия и ум. Такое поведение было характерным для многих из его сверстников. Его нетерпение и энергия не позволяли ему заниматься скучными и отупляющими казарменными обязанностями. Он искал для себя личные пути выхода из солдатчины.

Спустя столетие из Потемкина мог бы получиться нигилист, революционер, восторгающийся анархическими идеями Михаила Бакунина. Но Россия была пока еще в XVIII веке. Потемкин жил жизнью современников его уровня и достатка. Он побывал в Петербурге, немного осмотрелся в вожделенном городе и при роскошном дворе. Он пришел к выводу, что для тщеславного молодого человека больше шансов в блестящей столице, чем в консервативной Москве, тем более что по службе он был больше связан с Петербургом. Но нужны были немалые деньги, а их как раз у Потемкина и не было. Григорий набрался наконец мужества и занял 5000 рублей у архиепископа Московского Амвросия [26], с которым у его были дружеские отношения. Первый шаг к счастью был сделан. Но деньги сами по себе, как говорят, не приносят счастья, даже если их дал сам архиепископ. И чтобы превратить их в капитал, необходимы еще связи и протекция, счастливая минута, а также поставленные цели и желание.

В связи с этим внутренние распри в доме Романовых были в пользу молодому Григорию Потемкину. Когда Григорий Потемкин с огромными планами в голове и значительной суммой в кармане прибыл в Петербург, ему сразу улыбнулась удача. Императрица Елизавета умерла в декабре 1761 года, на трон взошел великий князь Петр. Великая княгиня Екатерина ожидала своего шанса захватить трон — отчасти этому способствовала неумелость нового императора. Было ли последующее случайностью, результатом личного обаяния или, власти золота, но Потемкин получает должность ординарца принца Георга Голштинского, который принадлежал к свите императора Петра III [27]. Не совсем понятно, благодаря чему и кому ему выпала такая удача. С этой должностью он тотчас попал в окружение царской семьи, что само по себе является исключительным фактом.

Каждый ученик должен сам заслужить свои шпоры, которые затем будет носить и золотить их. При всем риске молодой человек понимал, что примыкать к определенной стороне сразу не нужно.

Взятые у Амвросия деньги Григорий вкладывал «в соответствии с положением». Он, очертя голову, бросился в дикую и пьяную жизнь русских гвардейских офицеров и искал в вине, женщинах и пении не только утешение, но, прежде всего, повышение собственной самооценки. Его щедрость и веселый нрав, его остроумие вскоре сделали его всеобщим любимцем. При этом его долги постоянно росли.

Григорий Потемкин получил также доступ к тому кругу офицеров, которые считали, что они не только должны ухаживать за прекрасной Екатериной, но могут захватить для нее и трон. Можно предположить, что о таких закулисных играх власти Григорий Потемкин узнавал очень постепенно. Центром группы, которая была пропитана такими опасными и изменническими идеями, являлись братья Орловы, один из которых — Григорий Григорьевич — уже был вхож в спальню и делил постель с великой княгиней. Братья Орловы представляли собой тип русского мушкетера, некую смесь рубаки-солдафона и одаренного стратега. Из таких людей позже, в зрелости, получались лучшие умы России. Но пока жила Елизавета и не принималось никаких решительных действий по наследованию трона, для них были открыты все возможности. Сама Екатерина не обременяла себя вопросами о том, взойдет ли она и каким образом она может взойти на престол. Сначала это была игра случая, спровоцированная детским, несерьезным поведением официального наследника престола.

И после вступления на престол Петра для Потемкина ничего не изменилось. Нет никаких данных, которые свидетельствовали бы о том, что молодой Григорий Потемкин проявил интерес к вопросам политической, социальной и общественной жизни. Хотя он жил в Петербурге и служил в гвардии, он не высказывал своего мнения о своем личном отношении к дочери Петра Великого, о войне с Пруссией, о наследнике престола и его супруге. Для него конечно же не было секретом, что у Елизаветы были огромные сомнения в способностях наследника престола, и то, что его супруга Екатерина не питает особого интереса к трону, и то, что вокруг этой троицы плелись многочисленные политико-государственные козни.

Молодой подавленный император Петр III любил марионеток-солдат, которыми он мог командовать как живыми роботами. Он с одинаковой страстью любил мучить животных и людей. Он ненавидел свою супругу, был безразличен к своему сыну и наследнику престола Павлу Петровичу. При этом он окружил себя порочными, развратными женщинами, непомерно много пил и в этом отношении был порочен, как офицеры его гвардии.

В других областях он часто высказывал презрение ко всему русскому: он боготворил прусского короля Фридриха Великого. Русскую армию Петр III переодел в прусскую форму. И вообще ему постоянно удавалось сделать все возможное, чтобы добиться ненависти окружающих. Окончание войны с Пруссией было разумным решением с точки зрения гуманности и мира в Европе, но патриоты в России восприняли это как плевок в душу русского человека. Петр III дал новые привилегии дворянству, но одновременно возникла угроза конфискации церковной собственности. Кроме того, он собирался начать абсурдную войну с Данией — ради интересов своего родового Голштинского герцогства.

Это все, возможно, и было бы принято в России, если бы чужой для нее император не совершил два смертных греха. Своим помешательством на всем прусском он настроил против себя гвардию. И еще, он старался не упускать ни одного случая, чтобы публично оскорбить свою супругу. Причины таких выходок находились вне зоны разума. Это не имело каких-либо политических мотивов, поскольку в то время Екатерина не имела антипрусских настроений. Без сомнения, Екатерина обладала способностями и талантами, которые не были даны природой ее супругу. Петр III ненавидел Россию и православную религию — Екатерина была сторонницей и того и другого, и по убеждению и по государственно-политическим мотивам. Ни гвардии, ни Екатерине не нравились выходки спивавшегося человека, у которого к тому же отсутствовали всякие признаки высокого предназначения русского монарха.

Причиной интриг по свержению законного императора не являлась в первую очередь забота о политике, экономике или духовной культуре будущей России. Причины были в личных и властных интересах отдельных личностей. Ответственность за Россию? Да, как основа собственного притязания на власть.

Гвардейские офицеры не раз демонстрировали свою власть в русской истории. Императрица Елизавета Петровна взошла на трон в 1741 году именно благодаря путчу, устроенному гвардией. В 1762 году интересы Екатерины совпали с интересами гвардейских офицеров. Петр III правил только полгода. Он был свергнут и убит в потасовке, которую организовали братья Орловы в замке в Ропше под Петербургом. Екатерина под прикрытием штыков верных ей гвардейцев взошла на престол. Как часто бывает в истории переворотов, все произошло очень быстро и вылилось в импровизированное выступление с высокой степенью риска. Если бы Петр III среагировал не так бездумно и объединил вокруг себя еще остававшихся сторонников, путч бы провалился. Но теперь в роли триумфатора оказалась Екатерина.

Григорий Потемкин в те драматические месяцы лета 1762 года служил в лейб-гвардии Конном полку вахмистром. Это было не то звание, которым можно было привлечь к себе внимание. Кроме того, полк уже перешел на сторону новой императрицы. И для героического подвига отдельного солдата не было возможности. Но тем не менее Потемкин принимал самое активное участие в событиях, происходящих в самом ближайшем окружении Петра III и Екатерины. Было бы преувеличением считать его заговорщиком, но он знал о планах мятежа. Родственник Алексея Орлова служил с Потемкиным в одном подразделении, рассказал ему о планах и даже познакомил с некоторыми заговорщиками.

Григорий Потемкин агитировал солдат во многих казармах, говоря о необходимости возведения на трон Екатерины. Он входил в эскорт, который сопровождал Екатерину 28 июня 1762 года в Петергоф и через день доставил Петра III из Ораниенбаума в Петергоф. Представляет интерес информация, что 6 июля он был назначен охранять арестованного императора в Ропше. Григорий Потемкин находился в непосредственной близости от места, где был убит Петр III, но он явно лично не принимал участия в кровавом действе — его соучастие в убийстве кажется маловероятным. Но он пользовался доверием заговорщиков. Это без сомнения так.

И все же роль Потемкина в мятеже по многим аспектам не совсем ясна. Не кажется убедительным предположение, что именно тогда им был заложен первый камень его дальнейшей карьеры. Несколько недель спустя после государственного переворота Екатерина в письме к своему прежнему любовнику и другу Понятовскому [28] упоминает «семнадцатилетнего субалтерн-офицера Потемкина», который проявил во время переворота мужество, смекалку и воодушевление. Похоже, здесь императрица ошиблась. Ни возраст, ни тот факт, что он отличился при восстании, не соответствует правде. Возможно, Екатерина осознанно допустила ошибку в возрасте и личных качествах молодого Потемкина: он привлек ее внимание и был интересен для нее даже в те страшные дни, когда речь шла о жизни и смерти.

Конечно, Григорий должен был сделать в те дни путча что-то, что привлекло бы внимание императрицы. Существует даже трогательная история: во время парада сразу после переворота Екатерина заметила, что у нее отсутствует темляк. Вахмистр Потемкин тоже заметил досадный недостаток. Он подъехал к ней и передал собственный темляк — это был тот момент, когда он влюбился в свою госпожу! Эту историю можно расценивать как одну из тех легенд, которыми было окутано имя Потемкина. Эта история невероятна по самой простой причине: императрица никогда бы не взяла темляк из рук унтер-офицера, и вахмистр без содержания не набрался бы храбрости сделать такое предложение императрице. В те дни Екатерина была строго охраняема офицерами, и пресекалась всякая попытка несанкционированного приближения к императрице. Скорее всего эта история была придумана позже, во времена полнейшего доверия, которое существовало между Екатериной и Потемкиным. Когда в 1762 году выплачивалось вознаграждение за участие в перевороте, имя Потемкина стояло в конце списка, составленного Екатериной. Императрица записала: «В конной гвардии вахмистр Потемкин, два чина по полку да 10 000 рублей». Число с большим количеством нулей она перечеркнула!

Попытки каким-то образом преуменьшить роль Потемкина в перевороте 1762 года ничего не меняют в свершившемся факте: начало было положено! В дворцовом перевороте 1762 года Потемкин выступил на стороне победителей. 9 августа 1762 года «Санкт-Петербургские ведомости» сообщили, что подпоручику Григорию Потемкину пожалованы 400 душ. Этот подарок был сделан в честь коронации Екатерины II. По сравнению с золотым дождем, которым были осыпаны Орловы и Шуваловы, эти подарки были довольно скромными. Потемкин никогда не принадлежал к активным заговорщикам, его до тех пор не знала Екатерина, и только во время переворота попал в ее поле зрения. И при таком раскладе награда вполне соответствовала его заслугам.

В том же году он был отправлен в качестве курьера с особым поручением в Стокгольм, где должен был уведомить русского посла о смене власти в России. Это была достаточно сложная задача для человека, не знакомого с дипломатией. Дом Гольштейн-Готторпов на протяжении многих лет был тесно связан со шведским королевским домом. Когда Петр III был вызван Елизаветой Петровной в Россию в качестве наследника российского престола, ему пришлось отказаться от своих прав на шведскую корону [29]. Таким образом свержение и убийство Петра III вполне могли быть расценены в Стокгольме как антишведская акция. Кровавое преступление могло сильно осложнить отношения с северным соседом.

Эта дипломатическая миссия помогла получить Потемкину столь желанную возможность быть принятым при дворе. Императрица произвела его в камер-юнкеры и этим впервые приблизила его к себе. Поездка в Швецию была еще и оправданием стремительного роста от вахмистра без содержания до подпоручика, затем дипломатического курьера и, наконец, камер-юнкера [30] — и все это в течение нескольких недель! Практически безымянный молодой человек стал на первую ступеньку лестницы, которая вела к небесам благ земных.

Историки искали конкретные причины резкого взлета Потемкина. За одну ночь он из ничего превратился в предмет императорской благосклонности. У него не было каких-либо особых героических заслуг, ему просто повезло оказаться в нужное время в нужном месте рядом с нужными людьми. Успех принесли ему не исключительные успехи в политике, на военной службе или при Высочайшем дворе, а Его Величество Случай, благосклонность судьбы и конечно же императрицы. У нее были далеко идущие планы относительно будущего России, реформы государственного управления, и она искала подходящих людей, которые смогли бы претворить ее идеи в жизнь. И если это были мужчины молодые, с приятной внешностью и преисполненные любви к ней, то это ни в коем случае не могло считаться недостатком.

Потемкин вышел из рядов лейб-гвардии. Событие, достойное особого внимания. Екатерина II нуждалась в ярких личностях, сильные и слабые стороны которых могли бы преумножить славу государства Российского. Это были великаны духа, мысли, больших организаторских талантов и силы воли. Необходимо отметить, что государственный переворот 1762 года был моментом рождения таких великих личностей. Григорий Потемкин принадлежал к тем немногим, кому, благодаря воле императрицы, был предоставлен шанс войти в историю. Потемкин воспользовался этим шансом. Кто может укорить его за это?

Наш герой, неожиданно появившийся при дворе после дворцового переворота, представлял собой красивого, рослого молодого человека с запоминающейся внешностью. У него было красивое лицо и густые, черные волосы. Он был пылким, веселым, образованным и естественным. Был умен, ловок, его любили товарищи по лейб-гвардии: он охотно и много смеялся, играл, любил, много пил и влезал в долги. У молодого гвардейского офицера было еще одно достоинство: он замечательно пел, умел мастерски имитировать голоса. Легенда гласит, что таланты молодого офицера приглянулись братьям Орловым, и они ввели его в интимный круг императрицы в качестве остряка-шута. В этот круг входили преимущественно те люди, которые позже возвели ее на престол. Однажды Григорий достаточно нагло начал имитировать немецкий акцент Екатерины, ее величество нашла шутку забавной и весело смеялась. Екатерина никогда не проявляла даже следов обиды. Совсем наоборот.

Наглость придавала особый шарм красивым и успешным людям, особенно это касалось императрицы, которая окружала себя симпатичными и образованными мужчинами. Братья Орловы не могли полностью удовлетворить эти ее потребности, несмотря на то что пользовались ее исключительной благосклонностью. Императрица оказывала протекцию молодому Потемкину, в котором она увидела не только паяца, который может веселить ее, но и черты сильной личности. Он получил доступ на ее «маленькие приемы», на которых все происходило так непринужденно, весело и раскованно, что Потемкин в полной мере смог раскрыть свои музыкальные и артистические дарования. Императрице это нравилось. Она все больше и больше привязывалась к молодому человеку, не прекращая тем не менее близких отношений с Орловыми, Шуваловыми, с Бестужевым-Рюминым и канцлером и министром иностранных дел Никитой Паниным [31].

Историки должны с осторожностью подходить к этой легенде. Здесь есть сходство с уже приведенным анекдотом о темляке: молодой, ловкий Потемкин веселит своими шутками и игрой императрицу — в нужное время и в нужном месте! Первые встречи Потемкина с императрицей выдуманы по одному образцу с разными вариациями, но смысл один: Потемкин сумел своими шутками и решительностью приблизиться к императрице. Нет сомнения, что Григорий Потемкин находился под впечатлением личности Екатерины. С друзьями и соратниками она вела себя просто и непринужденно, была убедительной, никогда не унижала подданных своим авторитетом монарха и не устанавливала определенную дистанцию.

Императрица оставалась для молодого бедного [32] провинциального помещика с первых дней их знакомства в определенной мере далеким божеством. Екатерина отлично разбиралась в тех областях, которые с юных лет интересовали и молодого Потемкина. Оба любили литературу и философию, часами могли спорить на религиозные темы. Духовная и эмоциональная симпатия между этими людьми все крепла, и они даже не старались держать ее в секрете. В самодержавном государстве, где шло постоянное соревнование между фаворитами и придворными группировками, такие отношения не могли не способствовать появлению завистников. Особенно братья Орловы постоянно во весь голос заявляли о своих правах. Но они не обладали ни гибкостью, ни культурой молодого Потемкина. Они смогли организовать государственный переворот, поставив на карту свои жизни, но для политической стратегии новой императрицы было недостаточно умения обращаться с оружием. У Потемкина было значительное преимущество — он мог работать и руками, и головой.

Поэтому с самого начала он выделялся среди окружения Екатерины. В 1762 году Потемкин еще не был ее фаворитом и любовником. Императрица уделяла ему столько внимания и покровительствовала ему настолько явно и открыто, что братья Орловы не могли скрыть свое недовольство и ревность. Хотя, собственно говоря, для этого еще не было реальных оснований. В первые месяцы после переворота Екатерина так завалила их подарками и высказывала такую благосклонность, что они считали свое положение при дворе непоколебимым. Временами казалось, что Григорий Орлов держит в своих руках все нити государственного управления. Он ожидал последнего проявления благосклонности — формального заключения брака с Екатериной. Он постоянно вынашивал эту идею. А доброжелатели нашептывали ему подробности интимных встреч Екатерины и Потемкина, и Григорий Орлов верил сплетням — он увидел в этих взаимоотношениях угрозу своему исключительному положению и решил избежать случайностей. Фаворит считался при дворе самым влиятельным человеком, он не только пользовался полнейшим доверием Екатерины, но имел решающее слово по многим вопросам внутренней и внешней политики.

Григорий Орлов хотел решить проблему по-своему. Он пригласил соперника на званый обед и спровоцировал совместно со своим братом Алексеем спор, который вылился в грандиозную драку. В этой драке Потемкин потерял левый глаз. Эта история стоит в одном ряду с другими аналогичными легендами: история с темляком, имитация голоса, драка с соперником. Более правдоподобная версия, что Потемкин лишился глаза в результате плохо вылеченной инфекции. Но фактом является то, что уже в то время Потемкин потерял один глаз. В следующих годах появилось множество портретов Потемкина, на которых он изображен со всеми регалиями, с повязкой или без повязки на глазу. На самом деле у Потемкина не было левого глаза, и он постоянно носил повязку. Однако физический недостаток не повредил его невероятной карьере — императрице нужна была сила его феноменальной личности. Противоречия же с Орловыми привели к размолвке, которая продолжалась долгие годы.

Конфликт между Потемкиным и Орловыми касался власти в империи и основных положений русской государственной политики. Если процитировать мнение Лотмана, что личности и гении, которые умножали славу Екатерины и России, происходят из смеси «пьяных забулдыг и культурного авангарда», то пример Потемкина служит доказательством этого. Спор между Потемкиным и Орловыми имел своего победителя и своих побежденных — Орловых.

Сначала потеря глаза была для Григория шоком. Он ночью покинул двор, долгие месяцы жил как отшельник и поглощал огромное количество книг, вновь обратясь к теологической и философской литературе. Он совершенствовал образование, полученное в гимназии при Московском университете.

Императрице не понравилось неожиданное отсутствие Потемкина. Она, конечно, узнала, какие физические страдания испытывал гордый и красивый мужчина. И не Потемкин, а Екатерина проявила инициативу, чтобы он смог возвратиться ко двору. Она открыто справилась о его состоянии, и Потемкину дали понять, какие огорчения он доставил императрице. Екатерина II сделала все для того, чтобы заставить Григория почувствовать, что он ей необходим. Но такие действия Екатерины вызвали недовольство Орловых, и здесь имела место ирония истории: именно Григорию Орлову было поручено предпринять необходимые меры, чтобы возвратить Потемкина ко двору.

С этого момента безмятежная молодость для Григория Потемкина закончилась. Волна исторических событий и субъективных случайностей приблизила его к личности, которая определила его дальнейшую жизнь: к императрице Екатерине II. В поле зрения Екатерины он попал, благодаря своему личному обаянию, остроумию и веселому нраву. Именно это сначала и привлекло внимание Екатерины. Она еще его не знала, но уже возвысила. Его путь к «посту» фаворита императрицы был очень длинным. Сначала он изучил азы государственного управления, поднялся по ступенькам карьерной лестницы, которая узаконила его пребывание при дворе. У него не было для этого долгосрочного, тщательно составленного плана. Но он был достаточно сильным, чтобы конкурировать с пользующимися беспредельной благосклонностью императрицы братьями Орловыми.

—3—

Потемкин — любовник и фаворит императрицы Екатерины II

Резкий взлет Потемкина от вахмистра гвардии без содержания на вершины государственной власти может показаться странным и неправдоподобным для критически настроенного наблюдателя XXI века. Но политические карьеры очень часто не поддаются историческому сравнению. Конечно, ни императрица, ни Потемкин в то время не подозревали, к каким результатам могут привести завязавшиеся между ними отношения.

Короткий взгляд в год 1763 может наглядно показать тот принцип, по которым производился отбор. И если сама Екатерина II на этой ранней стадии консолидации власти, несмотря на тревоги по поводу государственного управления, чувствовала симпатию и испытывала физическое влечение к молодому Потемкину — это по большому счету ее личное дело. С самого начала она старалась привить Григорию чувство ответственности, что могло бы приблизить его к ней и одновременно побуждало бы его изучить искусство государственного управления. И когда, вопреки всей существующей традиции чиновной иерархии, она назначила его заместителем обер-прокурора Святейшего синода [33], свой выбор императрица обосновала следующим: «Чтобы он привык грамотно и надлежащим образом подходить к решению вопросов по этой должности [Обер-прокурора Синода. — Прим, авт.], когда мы в будущем посчитаем нужным назначить его на это место».

Привыкшие к старым порядкам придворные были раздражены. Молодому и неопытному Григорию Потемкину уже в сентябре 1763 года была оказана честь представлять обер-прокурора, хотя официально он был только его помощником. Потемкин, которому совсем недавно был присвоен чин поручика [34], фактически приступил к выполнению должности министра по делам церкви всей России. В военной истории существуют примеры, когда простой солдат для проявления особой храбрости посылался на поле боя. Но даже священник не мог сразу стать архиепископом только по той причине, что так захотелось кардиналу! Екатерина же могла и капрала назначить министром. Она была самодержицей. Кто осмеливался бы ей противоречить? Орловы? Они были слишком заняты сохранением собственной власти. Один случай наглядно проиллюстрировал общее понимание сущности самодержавной власти, а также тот факт, что императрица достигла полной независимости.

Этот случай продемонстрировал также здоровую меру дерзости в своих карьерных устремлениях и самого Потемкина. Вероятно, Екатерина учитывала его естественные и религиозные чувства. Возможно, не имелось другой свободной должности для нужного человека. Вероятно, орган церковной власти казался ей очень надежным для дальнейшего законного утверждения фаворита. Или, может быть, ей нужен был верный человек для осуществления ее планов по секуляризации церковных земель. Императрица давала точные указания, по которым Потемкин должен был не только входить в курс дела, но и набираться опыта. Она точно знала, что ему нужно было делать. Он должен был проверить все церковное законодательство и взять под контроль все процессы в церковной иерархии. Она зачислила его в привилегированную группу своих министров. Был ли Потемкин согласен с поставленной задачей, могли выполнить ее вообще, понимал ли он ее — это было второстепенным вопросом. Поэтому не имеется данных о его отношении к поставленной задаче. Результат был бесспорным: Потемкин не только выполнил поставленную задачу, но и блестяще использовал шанс, который предоставила ему императрица.

Если же говорить о силе личности Потемкина, которую он полностью проявил в последующие годы, то в отношении связи с Екатериной нельзя сказать, что он был ее простым и тупым инструментом. Взлет в придворной карьере был для него желанной целью, которой время от времени он подчинял свое поведение.

Была ли Екатерина уверена в Потемкине или она исходила из того, что ей просто нравился новый одноглазый мужчина, — оба варианта кажутся правдоподобными. Как правило, она очень тщательно подбирала свое окружение, хотя ошибки в подборе приближенных нельзя было полностью исключить. В условиях экстремальных политических условий, которые характерны для любого времени, на поверхности всегда появляются беспринципные бездельники. Это, как правило, бездари, которые только и умеют, что держать нос по ветру При этом они иногда неплохо устраиваются, получают выгодные должности, доходы и безбедное существование. Но в конце всех их ждет презрение — новых правителей и общества. Потемкин не принадлежал к этому мутному осадку — он к тому же обладал слишком сильным характером. Выбор Екатериной сильной личности — Потемкина — был сделан инстинктивно, но все инвестиции, вложенные в его карьеру, окупились сторицей позже, когда пришло время…

Планы императрицы относительно Потемкина были намного шире, чем казалось на первый взгляд. В этих планах он был не простой пешкой, которую можно было двигать в любом направлении, — к фигуре такого рода императрица не смогла бы испытывать серьезные чувства. Это ее стремление подтверждалось и тем фактом, что наряду с приобретением в Святейшем синоде опыта государственного управления, он в то же время решал различные вопросы по военному ведомству: императрица назначила его наблюдателем в предприятие по пошиву военной формы — возможно, для того чтобы проконтролировать «постройку» ей мундира по званию полковника лейб-гвардии Преображенского полка [35]. Все это были задачи переходного периода, которые не имеют особого значения для истории.

Сведения о жизни Потемкина в первые годы правления Екатерины достаточно скудные. Известно, что только три года спустя, в 1766 году, он получил ответственный пост в армии, а в следующем году был отправлен с двумя ротами в Москву. Это назначение не было первой необходимостью, но происходило в соответствии с планами реформирования государства — в Москве начиналась работа Уложенной комиссии. Отправка Григория Потемкина в Москву подтверждала тот факт, что он должен был находиться в поле зрения Екатерины, хотя и в некотором отдалении. Пока к ее доверенным лицам или любовникам он еще не принадлежал. Эти места занимали, как и прежде, граф Никита Панин и братья Григорий и Алексей Орловы.

Когда императрица приступала к выполнению своих обязанностей, она уже знала, на какой зыбкой почве стоит ее трон: государственный переворот, убийство супруга Петра III, свергнутый император Иван VI в Шлиссельбургской крепости и наследник престола Павел, интересы которого активно отстаивала влиятельная придворная группировка во главе с графом Паниным. Сложности были как внутри страны, так и за границей: там пока еще существовало некоторое предубеждение по отношению к узурпаторше престола. Внутри же страны сопротивление исходило также и из рядов церковных иерархов, так как в стремлении пополнить государственную казну Екатерина продолжила политику секуляризации церковных земель, начатую Петром III.

Хотя большинство духовенства подчинилось указаниям правительства, митрополит Ростовский Арсений (Мацеевич) открыто выступил с протестом против «грабителей Церкви» и «врагов Господа». Защищенный своим высоким положением в церковной иерархии, он проявлял редкое мужество и выступил против политики властей. В истории русской церкви это был редкий случай, когда священнослужитель решался на подобный шаг. К таким людям можно отнести протопопа Аввакума, который в середине XVII века, во время церковного раскола, выступал за «древнее благочестие». К этой группе людей можно отнести также митрополита Московского Филиппа, который в марте 1568 года публично отказал царю Ивану IV Грозному в благословении, поскольку считал развернутый им террор несовместимым с христианством. Филипп был лишен должности, заключен в монастырь и убит.

Теперь кажется, что прошедшие столетия не были уроком для монархов. Просвещенная императрица Екатерина II не терпела возражений даже со стороны духовенства, если речь шла о ее собственных взглядах. Неповиновение монарху не принималось и в условиях просвещенного абсолютизма в России. Благочестивый мятежник Арсений был освобожден Синодом от должности в апреле 1763 года и переведен в монастырь недалеко от Архангельска [36]. Но отец Арсений остался верным своим убеждениям, в то время как большинство духовенства было готово подчиняться императрице. До снятия с должности Арсений осуждал только экспроприации, проводимые государственной властью. Теперь же он стал обвинять императрицу лично, в том числе в «разбойном захвате трона». Он открыто высказывал то, о чем другие лишь думали, и, возможно, из-за этого был признан сумасшедшим.

Став безымянным заключенным — как и свергнутый с престола грудным ребенком император Иван VI, — Арсений исчез в страшных казематах Ревельской крепости. Там он и скончался в 1772 году [37]. Священнослужитель не был настроен ни против государства, ни против императрицы, он лишь открыто высказал правду. В империи Екатерины только сама императрица могла решать, что истина, а что нет. С такими динамичными людьми, как братья Орловы, она могла насаждать свое видение истины, а заносчивых умников — просто заставить исчезнуть. Но это был обоюдоострый меч: пока энергичные молодые мужчины были слишком сильными, императрице не удавалось укрепить свою власть с помощью таких способных личностей, как Григорий Потемкин.

Бунтовское упрямство Арсения должно было казаться императрице шокирующим. Она отреагировала очень жестко, так как упрямый священнослужитель мешал ее наивным мечтаниям.

Свою главную цель она видела в том, чтобы быть любимой всеми. Она переписывалась с французскими и немецкими просветителями, политиками и писателями. Обсуждала темы справедливости, свободы и счастья в России. И глубокие размышления привели Екатерину к выводу: «Я желаю и хочу лишь блага той стране, в которую привел меня Господь; Он мне в том свидетель. Слава страны — создает мою славу… Противно христианской религии и справедливости делать рабов из людей, которые все получают свободу при рождении… Свобода, душа всего, без тебя все мертво. Я хочу, чтобы повиновались законам, но не рабов. Я хочу общей цели делать счастливыми… Власть без доверия народа ничего не значит; тому, кто желает быть любимым и прославиться, достичь этого легко»[38].

Кто может не согласиться с такими прекрасными словами? Но как можно было устранить или хотя бы смягчить основное зло русского общества — крепостничество? Разве сам захват власти не был в противоречии с этими идеалистическими фантазиями?

Всеми доступными ей средствами Екатерина стремилась укрепить свою власть. Это требовало государственно-политической институционализации просвещенных реформаторских представлений. Императрица свои реформаторские представления в отношении России изложила в «Наказе», основополагающем документе для разработки нового свода законов. Документ появился в 1767 году, когда было устранено препятствие к неограниченной власти. В июле 1764 года свергнутого императора Ивана VI при очень подозрительных обстоятельствах убили в Шлиссельбургской крепости. В официальном сообщении говорилось, что он якобы пал жертвой заговора, реальные же обстоятельства смерти указывали на причастность к ней императрицы или графа Панина. Екатерина запретила любые публикации по этому поводу как в России, так и за рубежом. Вследствие этого слухов и в России, и в Европе стало еще больше.

Новый Свод законов, как надеялась императрица, позволит реформировать Россию, примирит народ с его монархом, заставит прислушиваться Европу и войдет в историю. В его тени исчезнут разговоры о Петре III, Иване VI, архиепископе Арсении или претензиях на трон великого князя Павла Петровича. В «Наказе» содержатся идеи философских государственно-политических взглядов Монтескье, Чезаре Беккариа и Фридриха II, применение которых в России должно было гарантировать благосостояние крестьян и обывателей. По меньшей мере Екатерина описывала таким образом свои намерения в многочисленных письмах, которые она рассылала, расхваливая свой проект, по всему миру. Документ содержал общие понятия, был составлен грамотно и, что важно, лично императрицей. И это вызывало уважение ее подданных.

В течение последующих четырех лет многочисленные высокопоставленные чиновники пытались превратить мечты Екатерины в законы, предписания и положения. Но все уходило в песок. На фоне такой высокой заинтересованности Екатерины, а также занимавших высшие посты в государстве чиновников в великом будущем империи нужно рассматривать появление Потемкина на политической сцене России.

Потемкин занимался в Москве не только делами вверенной ему воинской части. Со всей империи в первопрестольную столицу императрица собирала представителей для работы «Великой комиссии», которая должна была обсудить и выпустить новый Свод законов и разработать проекты реформ. Основой для действий Комиссии об уложении должен был послужить «Наказ» (который, правда, еще до своей публикации был раскритикован графом Паниным и другими высокопоставленными лицами, и из него были изъяты все просветительско-либеральные аспекты). Члены комиссии совещались долгие годы [39]. И в конце от идей, изложенных в «Наказе», осталось совсем ничего. Напротив, крепостничество усиливалось, а господство дворянства лишь упрочивалось.

В соответствии с особым указанием императрицы Потемкин принимал активное участие в совещаниях комиссии и ее рабочих групп. Хотя информация о его жизни и карьерном росте в 1763 и 1768 годах достаточно скудная, известно, что он служил в качестве эксперта по вопросам «нерусского населения», а также участвовал в спорах по гражданским и церковным делам. Должно быть, он хорошо выполнял свою миссию и вкладывал достойную лепту в преумножение славы императрицы.

В сентябре 1768 года он был пожалован чином камергера. Теперь к нему должны были обращаться «ваше превосходительство» и ему полагалось постоянно находиться при дворе. У него пока не было действительно реальной власти, и к этому времени он еще не пользовался особой благосклонностью императрицы. Но он наконец попал в число высокопоставленных сановников.

До настоящего момента он состоял на службе в Святейшем Синоде, принимал участие в работе Комиссии об уложении, командовал воинскими подразделениями, но он не сделал еще ничего, что могло бы принести ему общественное признание, определенную славу, что позволяло постоянно присутствовать в окружении императрицы. Первую роль комедианта помогли получить ему братья Орловы. 1768 год предоставлял ему случай отличиться на военном поприще.

При вступлении Екатерины II на трон турки и находившиеся под властью султана крымские татары все еще контролировали Крым и северное побережье Черного моря. Хотя общие направления внешней политики Екатерины предусматривали как расширение южных границ России, так и вмешательство во внутренние дела Польши, императрица не имела конкретных долгосрочных планов для осуществления своих намерений.

Разрушение польской государственности и ослабление Османской империи считались принципиальными и главными положениями российской внешнеполитической стратегии. Польша и Османская империя имели общие границы. Турция болезненно реагировала на польскую политику России и требовала вывода русских войск из Польши. Станислав Понятовский, ставший королем Польши по милости Екатерины, не был признан султаном в качестве независимого государя. Франция, которая традиционно проводила по отношению к России далеко не дружественную политику, внушала османскому правительству, что вмешательство России в польские дела представляет угрозу для Турции. Кроме того, султан искал пути остановить русскую экспансию в южном направлении. Доходило до военных провокаций в пограничных районах. Ситуация постепенно накалялась, и кризис достиг своего апогея, когда русские казаки продолжили преследование польских повстанцев на территории, подконтрольной Турции [40]. Султан Мустафа III использовал это событие как повод для разрыва дипломатических отношений с Россией — это произошло 25 сентября 1768 года. Началась первая турецкая война Екатерины II — желанный повод для императрицы прекратить совещания Комиссии об уложении. Реформы так и остались на бумаге. Для Екатерины Комиссия об уложении имела тем не менее огромное значение. 450 делегатов преподнесли императрице титул Великая. Императрица милостиво приняла ни в коем случае не неожиданное для нее предложение: этот титул значил для нее официальное признание факта захвата ею трона.

Неожиданное объявление войны Турцией в первый момент потрясло Екатерину. Но она быстро успокоилась и приказала «заткнуть туркам рот», в чем получила поддержку ее друга по переписке Вольтера. Россия преследовала две цели: приобретение территорий и «святой крестовый поход» против «неверных мусульман» Османской империи. Если европейские государства поддерживали идею крестового похода, то планируемые Россией территориальные приобретения находили у держав мало симпатий.

Объявление войны Турцией изменило основные приоритеты внутренней и внешней политики Екатерины. Этому способствовали также противоречия в Польше, которые вылились в открытую гражданскую войну. До этого момента граф Панин проводил внешнюю политику, основной лейтмотив которой заключался в том, чтобы по возможности избегать военных конфликтов и обеспечивать мир для проведения реформаторской политики императрицы. Эта политика в свете объявления войны Османской империей потерпела крах. Екатерина воспользовалась возможностью и отказалась от своих конституционных реформ и проектов нового законодательства. Она созвала военный совет, который должен был определить новые политические цели и координировать их исполнение.

Были поставлены две задачи: установление мира в Польше и ревизия Белградского мирного договора 1739 года. Тогда, во время царствования императрицы Анны Иоанновны, генерал-фельдмаршал Миних разбил турок на реке Прут и захватил Молдавию. Как раз после этого похода Миних впервые изложил извечное стремление России в конкретной фразе: захватить Константинополь и создать греческую империю под эгидой России. Заключенный же под давлением Австрии и Франции в Белграде мир был своего рода компромиссом, и его положение было просто необходимо изменить.

Екатерина II хотела получить право свободы русского мореплавания на Черном море. Мысль о Греческой империи на Балканах переживала свое второе рождение и с жаром поддерживалась Вольтером, который видел в этом возрождение Византии. В многочисленных письмах Вольтер настойчиво предлагал Екатерине изгнать турок из Европы и освободить Грецию от власти мусульман.

17 ноября 1768 года, после первых сообщений об объявлении войны Турцией, он писал Екатерине: «С одной стороны, Вы содействуйте тому, что Польша станет терпимой и счастливой… с другой стороны, Вы займетесь мусульманами… Если они объявили Вам войну, то может случится то, что в свое время предполагал Петр Великий, а именно, сделать Константинополь столицей Русской империи».

Обе задачи — «умиротворение» Польши и война с Турцией — требовали особых усилий России и трезвого взгляда на военно-политические реалии. Гражданская война в Польше распространилась до территории Белой Руси, с другой стороны, турки заняли Крым и подходы к нему. Они контролировали все Черное море.

Несмотря на такое положение, война начиналась для России благоприятно. Боевые действия начались только в 1769 году, и русским удалось захватить крепость Хотин. Яссы тоже перешли в руки русской армии, русские войска двигались на Бухарест. После захвата Азова и Таганрога можно было начинать строительство русского Черноморского флота. Самых больших успехов добился генерал-фельдмаршал Петр Румянцев в 1770 году — он одержал победу над турками на реке Прут и захватил турецкие крепости Измаил, Килия, Аккерман и Браилов.

Еще более сенсационной, чем успех Румянцева, была победа русского флота над турецким флотом, которая была одержана в июне 1770 года в Чесменской бухте. Русская балтийская эскадра была отправлена Екатериной в Средиземное море, чтобы поддержать вспыхнувшее в Греции и Черногории восстание против власти Османской империи. Командующим эскадрой был назначен Алексей Орлов — тот, что отличился при устранении Петра III, — хотя он и плохо разбирался в навигации и тактике военных действий на море. Благодаря великолепно проведенной английскими морскими офицерами операции, Чесменское сражение завершилось победой России и вошло в военную историю русского морского флота [41]. Победа на море была, возможно, с тактической точки зрения блестящей, но тем не менее эскадра не выполнила свои основные задачи. Так как греческое восстание потерпело неудачу, русским не удалось осуществить блокаду Дарданелл, и Чесменский бой не оказал большого влияния на развитие военных действий на суше.

Однако политическое и моральное значение этой битвы было значительно выше, чем военно-тактический успех. Россия стала задавать новый тон в концерте европейских великих держав. Существующий до сих пор баланс сил был нарушен, потому что победа России в 1770 году являлась апогеем всей русско-турецкой войны.

В следующем году русские войска заняли Крым, посадив на ханский престол своего протеже, который в 1772 году объявил об отделении от Османской империи, а затем было заключено соглашение о присоединении этого региона к России.

Между тем России нужно было принять меры, чтобы покончить с беспорядками в Польше. Обе войны — против турок и польских конфедератов — требовали огромного напряжения сил и крупных материальных средств, что ставило перед правительством необходимость постепенно свертывать операции на всех фронтах. Кроме того, на Балканах и в Южной Украине вспыхнула эпидемия чумы. Болезнь распространилась в 1771 году на Москву, и призыв новых солдат на службу стал представлять угрозу существованию всей армии.

Тем не менее самой крупной проблемой был международный кризис, который был спровоцирован войнами России, Польши и Турции. «Северная система» и габсбургско-бурбонский союз распались. Вместо этого появился союз Пруссии, Австрии и России, стремившихся к разделу польского государства. Поскольку Австрия преследовала на Балканах свои собственные интересы, а к русским претензиям относилась с подозрением, то ей было по душе больше объединение с Пруссией, чем с Россией. Для России же возникла опасность не справиться с кризисом собственными силами. Наглядным примером в сложной ситуации было высказывание австрийского канцлера Кауница в декабре 1768 года: Австрия, Пруссия и Османская империя могут объединяться в союз. У Кауница была еще одна мысль. Если Фридрих II передаст Силезию Австрии, Пруссия получит Польшу и, кроме того, герцогство Курляндское — без участия России. Курляндией управлял в то время герцог Эрнст Иоганн Бирон — реликт времен императрицы Анны Иоанновны.

Русская победа над турками внесла свои коррективы в позицию Австрии и Пруссии, и в Вене начали бряцать оружием, требуя, чтобы Россия отказалась от каких бы то ни было территориальных претензий на Балканах. Но русское правительство осталось твердым в своих намерениях, на первый план все больше и больше выступала неизбежная взаимосвязь между конфликтами в Польше и на Балканах.

После длительных переговоров 5 августа 1772 года стороны подписали договор о формальном разделе Польши. Три великие державы аннексировали часть Польши, чтобы положить конец противоречиям, которые существовали с 1770 года. Русское правительство в свою очередь отказывалось от Дунайских княжеств, что было в рамках будущих мирных переговоров с Турцией. За это Россия получила Польскую Ливонию и часть Белоруссии. Соглашение исключало немедленную антирусскую интервенцию Австрии на Балканах.

Уже перед формальным подписанием пакта о разделе в мае 1772 года генерал-фельдмаршал Румянцев заключил соглашение о перемирии с Турцией. В июле того же года последовало аналогичное соглашение в отношении Средиземноморского театра военных действий. Путь к мирным переговорам казался открытым, и Россия настаивала на их начале — с приходом к власти в Швеции в результате государственного переворота короля Густава III в стране резко усилилась антирусская партия, и для России возникла новая опасность. На мирных переговорах с Турцией русское правительство должно было обратить внимание на отстаивание собственных притязаний по владению Крымом и приложить все усилия к тому, чтобы перемирие продолжалось как можно дольше. Эта задача выполнена не была.

Фаворит Екатерины Григорий Орлов, который вел переговоры, требования России представил в такой глупой и надменной манере, как ультиматум, и в конце августа 1772 года к великому гневу императрицы, двора и правительства переговоры были прерваны. Причиной несдержанности Орлова на мирных переговорах являлась новая ситуация при дворе. Влиятельная группа во главе с графом Паниным и наследником престола великим князем Павлом попыталась отдалить императрицу от ее фаворита. Орлов почувствовал нависшую над ним опасность, и вместо того чтобы усилить свои позиции быстрым и выгодным России миром, он поддался панике и видел перед собой только одну цель: назад в Петербург, и как можно быстрее! Там он сможет расправиться со своими противниками и убедить императрицу в своей незаменимости.

Ошибка Григория Орлова привела к серьезным неприятностям. Война с Турцией еще продолжалась, на русско-шведской границе назревал новый конфликт. России с большим трудом удалось достичь продления перемирия и получить согласие Турции на новые мирные переговоры, которые должны были состояться в Бухаресте. Информация о подготовке Швеции к нападению достигла Стамбула и усилила позиции блистательной Порты. Русская сторона вынуждена была пойти на пересмотр своих требований. Военные победы фельдмаршала Румянцева и генерала Суворова после бездарного ведения переговоров Григорием Орловым не имели уже большого политического смысла. Независимый статус Крыма остался под вопросом, и не могло быть и речи о свободе русского мореплавания на Черном море. Перемирие не закончилось миром, и в марте 1773 года военные действия возобновились.

На новом витке войны позиции России были менее благоприятными, чем в предыдущие годы. Наступление Румянцева по другую сторону Дуная закончилось неудачей. В том же году в России разразилось Пугачевское восстание. Казавшийся сначала обычным бунт вылился в крестьянскую войну небывалого масштаба. Крестьяне и казаки Пугачева представляли внушительную силу, и правительство заволновалось. Три опасности: угроза со стороны Швеции, военные неудачи на юге и восстание крестьян вынудили правительство значительно снизить свои территориальные притязания к Турции. Только суверенитет Крыма и принцип свободы судоходства на Черном море остались жесткой позицией Петербурга.

Россия оказалась в серьезном кризисе. Ситуацию могли поправить только военные успехи на фронте. И действительно, Румянцев и Суворов за короткое время сумели добиться новых побед. В июне 1774 года Румянцев со своими солдатами снова перешел Дунай, преследовал турецкие войска и одержал победу в Кошлице. Уничтожение Османской армии и последующие операции России разрушили турецкие коммуникации и убедили великого визиря в бессмысленности дальнейших военных действий. После нескольких лет бесплодных переговоров на этот раз обеим сторонам понадобилось всего пять дней, чтобы выработать условия мира, который был подписан 10 июля 1774 года в турецкой деревне Кючук-Кайнарджи.

Турция потеряла морской пролив к Азовскому морю и провинцию Едисан, которую разделяла река Буг. Западная часть отошла к Крымскому ханству, восточная — между Бугом и Днепром — России. Российская империя приобрела политические и стратегические преимущества и выгоды. Предоставление автономии крымскому хану, правившему территориями между реками Днестр и Кубань, поставило крест на османском влиянии в Крыму и турецком военном и экономическом господстве почти над всем северным побережьем Черного моря.

Однако важная крепость Очаков осталась у турков. В качестве компенсации Россия получала территории вокруг Азова, крепости Керчь, Еникале и Кинбурн. Черное море было открыто для русских торговых судов. На Кавказе к России перешли обе Кабарды и де-факто восточная часть Грузии. Турецкий султан обязался оказывать покровительство христианам на всей территории Османской империи. Он также предоставлял свободу перемещения русским купцам, Россия получила право организовывать консульства в городах Османской империи и содержать православную церковь в Константинополе, которая должна была быть доступна для всех верующих.

Обоим государствам требовался мир, но на практике конец первой русско-турецкой войны предопределил начало новой войны. Перемирие нужно было России для укрепления своего могущества на южных границах, но здесь Россия наталкивалась на противодействие Турции. Причины новой войны заключались также в том, что цели первой войны обеими сторонами не были достигнуты.

Султан-халиф оставался духовным руководителем крымских татар. Турецкая крепость Очаков контролировала русские реки Буг и Днепр в областях их устья. Улучшения положения живущих в Османской империи христиан также были в значительной степени условными, поскольку Россия не получила права осуществлять контроль над выполнением соответствующих положений договора. С другой стороны, сам факт требований России в отношении решения религиозного вопроса в Османской империи являлся вмешательством во внутренние дела Турции.

Единоличное господство на Черном море принесло Османской империи военное и политическое могущество, а также играло огромную роль в ее экономике. Но в Петербурге Черноморскую проблему видели в другом свете: свободное передвижение судов по Черному морю рассматривалось как предпосылка для колонизации всего юга, для укрепления могущества России в Европе и для самоутверждения страны как имперской великой державы.

Петр I прорубил окно в Европу, добившись выхода к Балтийскому морю, — Екатерина II Кючук-Кайнарджийским миром открыла ворота к Средиземному морю. Но были необходимы большие усилия, чтобы удержать эти ворота открытыми для будущих поколений. Сначала договор 1774 года смягчил внутренний и внешний кризис Российской империи. Выработка единого решения по Польше и мир с Турцией дали Екатерине II и русскому государству столь желанную паузу. Оставалось восстание Пугачева, представлявшее вполне реальную угрозу всей государственной системе империи.

Но мир в Кючук-Кайнарджи привел также к определенному сдвигу во внешней политике России: ее направленность сместилась на Восток. Поиск пространства для колониальной экспансии стал политической программой. Теперь пробил час для Григория Потемкина.

Григорий Александрович Потемкин? Все прежние источники, связанные с русской внешней политикой и военными действиями во время первой русско-турецкой войны, не содержали фамилию Потемкина. В те годы Потемкин еще не играл важной политической роли. Тем не менее Григорий Потемкин постоянно находился в поле зрения императрицы. Екатерина II предпринимала все меры, чтобы предоставить ему достойное место в своей жизни и властных структурах. Этой цели служили и назначение Потемкина в Святейший синод, и участие в совещаниях Комиссии об уложении в Москве. Пожелания и приказы императрицы определяли в конечном счете также его путь во время первой русско-турецкой войны.

Екатерина II обсуждала планы военных кампаний со своими генералами, а вопросы мирных переговоров — с военными, политиками и фаворитами. Для участия в обсуждении и решении вопросов она привлекала также Потемкина, но он пока еще не играл важной роли. С разрешения своей госпожи в январе 1769 года он — еще до начала боевых действий — заявил о своем желании принять участие в предстоящей войне и, с разрешения императрицы, выехал на юг. Военная служба Потемкина во время первой турецкой войны была абсолютно нетипичной для строевого офицера. Она походила на некую игру, которая должна была обеспечить достойную репутацию камергеру Григорию Потемкину. Молодой человек получал задания, которые он должен был выполнять на глазах императрицы, но одновременно это была и подготовка к тем государственным делам, которыми ему придется заниматься в будущем. Но пока еще какие-либо соображения относительно перспектив Потемкина не были высказаны.

Сначала Потемкин служил в войсках, которыми командовал один из князей Голицыных [42]. Однако обязанности, которые ему были поручены, не казались ему достойными. 24 мая 1769 года из штаб-квартиры генерала Прозоровского на Днестре он написал непосредственно императрице (что совсем не соответствовало его положению в военной иерархии). Он вполне определенно словами изложил итог первого периода их взаимоотношений, определил собственное место в этом до сих пор неравном партнерстве и бесцеремонно изложил свои намерения: «Всемилостивейшая Государыня! Беспримерные Вашего Величества попечения о пользе общей учинили Отечество наше для нас любезным. Долг подданнической обязанности требовал от каждого соответствования намерениям Вашим. И с сей стороны должность моя исполнена точно так, как Вашему Величеству угодно. Я Высочайшие Вашего Величества к Отечеству милости видел с признанием, вникал в премудрые Ваши узаконения и старался быть добрым гражданином. Но Высочайшая милость, которою я особенно взыскан, наполняет меня отменным к персоне Вашего Величества усердием. Я обязан служить Государыне и моей благодетельнице. И так благодарность моя тогда только изъявится в своей силе, когда мне для славы Вашего Величества удастся кровь пролить. Сей случай представился в настоящей войне, и я не остался в праздности. Теперь позвольте, Всемилостивейшая Государыня, прибегнуть к стопам Вашего Величества и просить Высочайшего повеления быть в действительной должности при корпусе Князя Прозоровского, в каком звании Вашему Величеству угодно будет, не включая меня навсегда в военный список, но только пока война продлится. Я, Всемилостивейшая Государыня, старался быть к чему ни есть годным в службе Вашей; склонность моя особливо к коннице, которой и подробности, я смело утвердить могу, что знаю. В протчем, что касается до военного искусства, больше всего затвердил сие правило: что ревностная служба к своему Государю и пренебрежение жизни бывают лутчими способами к получению успехов… Вы изволите увидеть, что усердие мое к службе Вашей наградит недостатки моих способностей и Вы не будете иметь раскаяния в выборе Вашем Всемилостивейшая Государыня, Вашего Императорского Величества всеподданнейший раб Григорий Потемкин».

Этот человек не был безвольным любовником императрицы. Вежливо, уверенно и благовоспитанно он напоминал о себе и требовал без стеснения более важных заданий, которые возвысили бы его в глазах императрицы. Именно таких мужчин она искала, потому что дела с подготовкой России к войне шли не совсем хорошо. Возвратимся еще раз к первой русско-турецкой войне.

Крымские татары в январе 1769 года напали на русскую колонию Новая Сербия и разорили ее. Сильная турецкая армия шла на Подолью, где объединилась с восставшими поляками. Екатерина отправила туда войска Голицына и Румянцева. Военачальники одержали победы под Азовом и Таганрогом, но ироническая картина о русско-турецкой войне, которую нарисовал прусский король Фридрих II, произвела впечатление также на Потемкина.

Фридрих писал с сарказмом: «Генералы Екатерины знали только основы лагерного искусства и тактики, а султан был еще более невежественным. Чтобы понять эту войну, нужно представить одноглазых, которые бьют слепых и получают полное преимущество». Одноглазый Потемкин обладал острым умом. Он на местах видел недостатки русской армии. Он требовал применения для себя — и он получил его.

Императрица услышала призыв и исполнила пожелание в соответствии с собственными интересами. Потемкин получил командную должность, и у него появилась возможность отличиться, что для человека с такой энергией и мужеством было не так уж и трудно. За храбрость, проявленную в бою под Хотином, он получил чин генерал-майора [43]. После того как войска генерала Репнина — военачальника школы Румянцева и Суворова — взяли город Измаил, императрица наградила Потемкина, который принимал участие в штурме, орденом Святой Анны и орденом Святого Георгия [44]. Его командир фельдмаршал Румянцев докладывал императрице 9 сентября 1770 года: «На основании описания состоявшихся боев Ваше Величество может представить себе картину, в какой мере генерал-майор Потемкин принимал в этом участие. Он, по личному желанию, использовал любую возможность, чтобы принять участие в бою!»

Заслужил ли Григорий Потемкин действительно эту похвалу, или умный Румянцев точно знал, какую информацию ждет императрица о своем протеже, остается нам неизвестным. Скорее всего в данном случае оба эти предположения имели место. Румянцев играл при дворе как минимум вторую скрипку, даже при отборе любовников для императрицы.

Фактом является то, что доклад Румянцева был оглашен в Сенате и что императрица была восхищена, и неожиданно было принято решение пригласить прославленного молодого генерал-майора в Петербург для личного доклада об общем военном положении на театре военных действий. Такова была воля императрицы!

Говорили, что такое решение было воспринято военачальниками как несправедливое и дискриминирующее. Князь Голицын с легкой иронией говорил: «Никогда русская кавалерия не проявляла такой стойкости и смелости, как при генерал-майоре Потемкине».

Теперь уже никто не сомневался в его энергии и военных способностях. Воля к достижению успехов во славу Отечества и императрицы, а также покровительство императрицы обуславливали его дальнейшую карьеру. Ловкость честолюбивого молодого генерала не прибавила ему друзей, но его служба содействовала военным успехам России — по меньшей мере на некоторых участках фронта. По существу, речь не шла о каком-то определенном боевом успехе, а о желании Екатерины выслушать Потемкина. Он поспешил в Петербург, где императрица дала ему личную аудиенцию, что сразу же дало пищу новым слухам. Сплетники взволнованно шептались о бурной любовной сцене, хотя на самом деле ничего такого не было.

Сразу после аудиенции Потемкин официально получил право (которым он и раньше пользовался) писать письма непосредственно императрице. Императрица отвечала ему в обход «служебного порядка». Кроме того, она передала через Потемкина собственноручно написанное рекомендательное письмо для генерал-фельдмаршала Румянцева. 23 ноября 1770 года она писала: «Я рекомендую Вам подателя сего письма, господина генерал-майора Потемкина как человека, исполненного желания отличиться; его усердие мне известно. Надеюсь, что Вы будете советчиком ему, его самого не будете использовать, так как он рожден с талантами, которые могут принести пользу Отечеству».

Едва ли было возможно более откровенно сформулировать личные пожелания. Само собой разумеется, Румянцев все сразу понял. Намеки в письме Екатерины содержали достаточное количество указаний на то, чего ожидали от начальников Потемкина. Пока продолжалась война, Потемкин ездил в Петербург и много писал императрице. Он занимал исключительное положение среди русских военачальников, и Румянцев прилагал все усилия, чтобы не испортить игру. Он писал Екатерине о Потемкине расплывчато и осторожно: «Он везде, где мы ведем войну, ведет себя замечательно и всегда был в курсе наших дел, что дает мне основание выполнить его просьбу о предоставлении отпуска для поездки в Санкт-Петербург».

В том, что не было доказательств конкретных успехов, был виноват отчасти Румянцев. Очевидно, что Потемкин был в разных местах, внимательно изучал состояние армии, проявляя мужество и храбрость, — но при этом у него было мало конкретных командных обязанностей. Ему необходимо было лично присутствовать на полях сражений для того, чтобы обеспечить свою дальнейшую карьеру в окружении императрицы.

Было бы несправедливо по отношению к Екатерине и Потемкину, если нахождение молодого генерал-майора в действующей армии ограничить исключительно обязанностями соглядатая императрицы. Он был храбрым солдатом и верно служил России, недостатки в русской армии возмущали его. Здесь, на полях сражений первой русско-турецкой войны, он получил те фундаментальные знания, которые пригодились ему в дальнейшем для проведения реформы военного дела.

На самом деле Екатерина и Потемкин преследовали множество различных целей, даже в личных отношениях. Переписка Потемкина с Екатериной свидетельствует о том, что он сам старался добиться особого положения в армии, а получив поддержку императрицы, активно его закреплял. Эти события происходили в то время, когда Екатерина начала свертывать свои реформы в духе Просвещения и всецело посвятила себя имперской экспансии на юге и в Польше. Потемкину было не слишком добиться признания императрицы, поскольку он был не просто исполнителем предначертаний Екатерины, но и обогащал их собственными идеями и практическими мерами.

С тонким чутьем человека действия в мае 1769 года он нашел подходящие слова. В результате Екатерина приобрела сотрудника, фаворита и любовника. Проникнувшись доверием к Потемкину, она в ноябре 1770 года отправила рекомендательное письмо Румянцеву (в 1773 году письмо, имевшее решающее значение для карьеры фаворита, она написала лично Потемкину).

Генерал-майор после своего петербургского визита в 1770 году принимал участие в боевых действиях и при этом неоднократно ездил в Петербург с донесениями. Его участие в битвах не имело решающего значения для их исхода, значительно более важными для него были визиты в столицу.

Позже императрица дала положительную оценку действиям Потемкина: «В походе 1769–1774 годов князь Григорий Александрович Потемкин проявил свой ум и оказал большую помощь своими советами. Он — бесконечно надежный слуга». «Помощь» и «слуга» — эти ключевые слова носили символический характер, характеризуя роль Потемкина в жизни Екатерины, а также и в положение уже позже, когда прошел первый период любовного опьянения, уже после того времени, когда Потемкин учился военному делу и старательно завоевывал благосклонность императрицы.

Окончательное решение приблизить Потемкина к себе Екатерина приняла только в конце 1773 года. 4 декабря этого года императрица написала письмо, устраняющее все сомнения Потемкина: «Господин генерал-поручик и кавалер. Вы, я чаю, столь упражнены глазением на Силистрию, что вам некогда письма читать; и хотя я по сю пору не знаю, предуспела ли ваша бомбардиада, но тем не меньше я уверена, что все то, что вы сами предприемлите, ничему иному приписать не должно, как горячему вашему усердию ко мне персонально и вообще к любезному Отечеству… Но как с моей стороны я весьма желаю ревностных, храбрых, умных и искусных людей сохранить, то вас прошу по-пустому не вдаваться в опасности. Вы, читав сие письмо, может статься, сделаете вопрос: к чему оно писано? На сие вам имею ответствовать: к тому, чтобы вы имели подтверждение моего образа мыслей об вас, ибо я всегда к вам весьма доброжелательна. Екатерина»[45].

Это было объяснение в любви, которое очаровало Потемкина. Письмо требовало, чтобы адресат обладал компетентностью в имперской политике, но имело еще одно основание. Почему только в декабре 1773 года Екатерина направила требование Потемкину о немедленном возвращении в столицу?[46] Императрица находилась в безвыходном положении. Она втянула Потемкина в придворные интриги в надежде на спасение, имея в виду высшие государственные интересы. Одноглазый генерал должен был сдать экзамен на право играть ведущую роль в стране и проявить себя на службе у императрицы на высших государственных должностях, прежде чем она будет готова связать свою судьбу с ним. Потемкин принял вызов.

Главными действующими лицами в придворных интригах наряду с императрицей были ее сын и престолонаследник Павел Петрович, граф Никита Панин, братья Григорий и Алексей Орловы и Григорий Потемкин. Генерал-майор поспешил в Петербург. В январе 1774 года он попал в крайне тяжелую ситуацию. Можно, почти наверняка, предположить, что Потемкин и до этого, если не в деталях, то в основных чертах, был информирован о взаимоотношениях и политических играх при дворе.

Пять братьев Орловых [47], прежде всего Григорий и Алексей, сыграли значительную роль в возведении Екатерины на престол. И с тех пор они близко стояли к Екатерине. Никита Панин и Павел Петрович презирали этих карьеристов и опасались их влияния на императрицу. Граф Панин дал свое согласие на регентство Екатерины только при условии, что она передаст власть сыну Павлу по достижении им совершеннолетия. Это должно было случиться в январе 1772 года — Екатерина проигнорировала эту дату, так как не желала отказываться от трона и фактически стала узурпаторшей по отношению к собственному сыну.

Григорий Орлов, которого современная и историческая литература, в отличие от его брата Алексея, характеризует как надменного, самонадеянного, грубого, ленивого и глупого человека, считался не просто одним из любовников императрицы: от их связи на свет появилось трое детей. В течение 10 лет Григорий Орлов жил надеждой сочетаться браком с Екатериной, и вполне возможно, что вначале это было их обоюдным желанием. Есть упоминания, что Никита Панин в 1763 году угрожал Екатерине, что, в случае если она выйдет замуж за Орлова, будет совершен государственный переворот в пользу Павла Петровича. Бракосочетание не состоялось, но Григорий Орлов остался при Екатерине. Она осыпала его сказочными подарками, орденами и почестями. А сам Орлов принадлежал, несмотря на все последующие заявления, не только к самым богатым, но и к наиболее активным и влиятельным личностям в окружении Екатерины.

И, несмотря на свой невыносимый характер, Григорий Орлов являлся важной политической опорой Екатерины в империи. С мужеством и готовностью к самопожертвованию в 1770 году он чистил Москву от чумы. Его брат Алексей считался победителем над турецким флотом при Чесме, другой брат — Федор — тоже принимал участие в этом легендарном морском сражении на море. Орловы приобрели неоспоримо сильные позиции в управлении империей, прежде всего благодаря их роли в государственном перевороте 1762 года. Императрица чувствовала себя обязанной им.

Пока Алексей служил своей императрице верой и правдой и за свои реальные заслуги пользовался особым ее доверием, Григорий становился для Екатерины все больше и больше обузой. Он требовал для себя все новых прав и отличий, пытаясь постоянно усилить свое влияние при дворе и получить монополию на расположение императрицы.

Граф Панин, начавший терять свое влияние с крахом идеи «Северного аккорда»[48], образовал вместе с наследником престола сильную политическую оппозицию против Григория Орлова. Перед императрицей стояла неотложная задача нейтрализовать действия жаждущих власти наследника и его политического наставника графа Панина. Все больше и больше Екатерина убеждалась в том, что Григорий Орлов в этой игре становился фактором неопределенности. Его необходимо было заменить сильной и бескомпромиссной личностью, которая могла бы защитить ее от нападок Панина и которая могла бы дать ей силу, которая была ей необходима для осуществления своей самодержавной власти. Для этого была разыграна сложнейшая интрига, продлившаяся долгие годы. И хотя она велась отнюдь не в соответствии с четко разработанным планом, в конце она привела к намеченной цели и полностью себя оправдала.

Первым шагом интриги стало отстранение Екатерины от Григория Орлова, который оказался достаточно наивным и попал в расставленные вокруг капканы. Екатерина, хотя сама не была в любви пуританкой, терпеть неверность возлюбленного не собиралась. Разумеется, подобная неверность была наилучшим образом использована для изменения ситуации при дворе. Екатерина воспользовалась разглашением любовных связей Григория Орлова для того, чтобы удалить его из своего окружения. В сентябре 1772 года она доверила своему фавориту ведение переговоров в Фокшанах, ожидая от него заключения выгодного для России мира с Турцией. И Орлов отправился в Фокшаны.

Граф Панин только и ждал этого момента и немедленно предъявил двору возлюбленную Григория Орлова княжну Голицыну. Одновременно он представил императрице молодого и красивого гвардейского офицера Александра Васильчикова, чтобы тот занял место Орлова в постели императрицы, — у спокойного и приветливого юноши не было честолюбивых политических амбиций, чем он очень устраивал Панина.

Между Паниным и Екатериной было достигнуто взаимопонимание. Императрица боялась усиления власти непредсказуемого Григория Орлова, а новый любовник гарантировал на определенное время спокойствие со стороны панинской группировки.

Григорий Орлов не увидел опасности, а затем совершил большую политическую ошибку, стоившую ему карьеры. Когда он узнал о событиях в Петербурге, он настолько взволновался, что переговоры с турками, которые он вел крайне самонадеянно, завел в тупик и в конце концов потерпел неудачу. Он не сумел заключить мир, на что так надеялась Екатерина, и война продолжилась. Сам же Григорий Орлов сломя голову помчался в Петербург. Находясь в непосредственной близости от столицы, он был схвачен солдатами и доставлен в Гатчину. Императрица не захотела принять теперь уже бывшего фаворита.

После долгих лет общей совместной жизни оба были взволнованы и охвачены страхом. Они думали и искали выход. Разрыв не должен был затронуть ни честь императрицы, ни честь Григория Орлова. Орлов должен был исчезнуть из спальни Екатерины и из ее окружения. С другой стороны, у него должно было остаться столько власти и влияния, чтобы он не затаил злобу, — ведь именно Орловы организовали государственный переворот в 1762 году. Кроме того, было бы неплохо, если бы партия наследника престола постоянно бы чувствовала вес своего противника.

Екатерина урегулировала ситуацию: новый фаворит был политически безвреден, а императора Священной Римской империи германской нации она попросила пожаловать Григорию Орлову титул светлейшего князя. Император Иосиф пошел навстречу пожеланиям русской императрицы, и вскоре новоиспеченный имперский князь, весело болтая и с невинным выражением лица, шел по коридорам Зимнего дворца в Санкт-Петербурге.

Придворные и дипломаты были удивлены и стали пытаться понять, чем грозит изменившаяся ситуация. Что обозначала смена фаворитов для них, для иностранных государств и для имперской политики? Кто стоял за этим? Кто эта пока еще никому не известная личность, которая станет известной в нужное время? Слухи распространялись, и каждый интерпретировал «смену караула» на свой лад. Британский посланник сэр Роберт Ганнинг писал своему министру иностранных дел графу Саффолку: «У меня есть хорошие основания для предположения, что исключение графа Орлова представляет для нас сильную потерю. Он и его братья в последнее время были настроены как антипрусски, так и антигалльски и были расположены к Англии». Посланник рассматривал игру односторонне: «Речь не шла о том, чтобы возвести человека [Васильчикова — Прим. авт.], а о том, чтобы воспользоваться возможностью для смещения Орлова. Панин воспользовался этой возможностью. Это значит, что императрица уже раскаивается и снова предана ему [Орлову]. Поскольку она боится, что Панин сможет стать слишком могущественным, она чувствует себя неловко».

Сэр Ганнинг был крайне осторожен и хорошо ориентировался в расстановке политических сил при дворе. Он знал, что братья Орловы поддерживали императрицу, что престолонаследник и граф Панин следили за каждым их шагом и что императрица применяла все умение, чтобы лавировать между группировками. Компромиссом стал Васильчиков — прежде всего потому, что не было никакой гарантии, что наследник престола, который стоял на пороге совершеннолетия, останется в стороне. Не было также уверенности в том, что Орловы добровольно откажутся от своего исключительного положения при дворе, поскольку они, как и прежде, по воле императрицы занимали ключевые посты в государственных органах власти.

Можно было предвидеть, что проблем будет достаточно: война с Турцией продолжалась, а в 1773 году возникла новая опасность — восстание Пугачева.

На Урале и на Волге восстали казаки и крестьяне под предводительством Емельяна Пугачева, по стране прокатилась волна убийств и грабежей. Под знамена непокорного казака собирались недовольные и обиженные со всех концов империи. Главная опасность Пугачева для Екатерины состояла в том, что он объявил себя чудом избежавшим смерти Петром III. «Законный» император появился, чтобы огнем и мечом вернуть себе «по праву ему принадлежавший» трон. Появление таких легенд в России было не ново: в начале XVII века сначала первый, а затем и второй Лжедмитрии объявляли себя спасшимися сыновьями царя Ивана IV. Лжецари появлялись на русской земле и пользовались доверчивостью беднейших слоев населения.

Пугачев потряс государство до основания, на его сторону встал народ, испытывавший каждодневную нужду и винивший в этом правительство Екатерины. Императрица сначала в разговорах со своими иностранными друзьями шутила по поводу восстания — даже тень внутренних социальных конфликтов не должна была падать на ее контакты с просвещенным миром и портить приятно-оптимистичную картинку ее как царицы-матушки. Но Пугачев с каждым днем подходил все ближе и ближе к Москве.

Турецкая война, Пугачевское восстание и продолжающиеся дворцовые интриги за обладание короной и властью не позволяли Екатерине успокоиться и требовали решительных действий.

С одной стороны, Екатерине требовалось защитить трон, а с другой — она чувствовала духовную пустоту Васильчикова. В тяжелой ситуации 1773/74 года Екатерине нужны были советники и фавориты, которые могли бы активно помогать ей решать проблемы империи. Императрице нужны были мужчины и женщины, которые бы приняли на себя хотя бы часть груза угрожающего государству кризиса. В течение 1773 года многие вопросы оставались нерешенными. Потом она решилась поступить в соответствии со своим чувством, расположением и расчетом: 3 декабря 1773 года она написала Потемкину решающее письмо. Потемкин последовал призыву своей госпожи.

Но этот план мог осуществиться только постепенно, шаг за шагом: на войне, в дворцовых интригах, в борьбе с Пугачевым и в личной жизни. Сначала Потемкин оказался лишь в прихожей власти, и если он и думал, что будет принят немедленно императрицей с распростертыми объятиями, то он ошибался. Он должен был набраться терпения.

—4—

Любовь и политика — годы страсти

Потемкин не сразу по прибытии стал любовником и главным политическим советником Екатерины. Для такой отсрочки у Екатерины были веские личные и политические основания. Когда Екатерина указала Орлову на дверь и исключила из своих любовников, место Орлова занял не Потемкин, а Александр Васильчиков. Инициаторами смены любовника были наследник престола и Панин. Молодой любовник занял совсем иную позицию, чем была у Орлова. Григорий Орлов принадлежал к ближайшему кругу советников самодержицы и был вынужден уйти, поскольку не оправдал политических и чисто человеческих надежд Екатерины: в стремлении к необходимому балансу между наследником престола и Екатериной он стал помехой для обеих сторон. Стремление Орлова к власти связывало Екатерину и одновременно мешало притязаниям Павла. Васильчикову же не дали права на политические амбиции. Он должен был оказывать Екатерине услугу в постели, быть приветливым и услужливым, и больше ничего. Все публичные выступления Васильчикова в пользу императрицы и его роль по отношению к власть имущим империи определялись предписанными правилами придворного этикета или были просто спектаклем без какой-либо политической подоплеки. И если придворные старались заслужить благосклонность любовника, который был в легком шоке от свалившегося внимания, то это происходило не по его собственному желанию, а потому что все хотели угодить императрице.

В этой игре отсутствовал только один актер: Григорий Александрович Потемкин. Прибыв с юга и на месте увидев, как обстоят дела, он был сначала раздосадован и разочарован. Не таким представлял он свое возвращение в столицу. И он не делал из этого секрета.

В первом порыве патриотических чувств молодой дворянин думал, что сразу же по прибытии с полей сражения попадет в покои Екатерины. Но затем Потемкин все продумал и извлек из сложившейся ситуации необходимые уроки. Проведя критический анализ, он мог легко установить, что та привлекательность, которой он обладал в прежние годы, постепенно уходила. Отсутствие одного глаза, запои и распутный образ жизни оказали свое влияние на его внешность. Ему было уже за тридцать, у него было даже прозвище Циклоп. Британский посланник с чисто английским благородством описывал его: «Он — человек богатырского телосложения, его лицо нельзя было назвать привлекательным, но в нем что-то было».

Чтобы ни писал тот же Ганнинг, Потемкин проявлял болезненную ревность. Он не скрывал своих симпатий к императрице. Сначала он даже возненавидел беспомощного Васильчикова. Потемкин не сразу понял внутренний механизм игры, в которую оказался вовлечен. Он не понял, что его час еще не пробил. Императрица и сама точно не знала, когда этот час наступит. Но здравый смысл подсказывал ему, что Екатерина вызвала его в Петербург не только для того, чтобы представить своему новому любовнику. Удовлетворение физиологических потребностей было одной стороной медали, а политический аспект — другой.

Факты показывают, что к тому времени Потемкин не был посвящен во все хитросплетения тайных планов императрицы. Тезис о том, что все тактические уловки в политических кознях основывались на тайном соглашении между Екатериной и Потемкиным, выдуман. Потемкин был не из числа тех, кто безропотно покорялся своей судьбе. Его не считали покорным исполнителем приказаний. Глубоко уважая императрицу, он тем не менее решил взять быка за рога.

Недолго думая, что, в сущности, соответствовало его характеру, он в январе 1774 года попросил Екатерину о личной аудиенции. Он многим рисковал, поскольку его настойчивый натиск напоминал императрице только что оставленного дерзкого и грубого Григория Орлова. Но Потемкин рассчитал все правильно. Аудиенция была дана немедленно в расположенном недалеко от столицы Царском Селе [49]. Вторая по счету аудиенция состоялась без свидетелей. Об этой встрече не осталось никаких заметок Екатерины, которая вообще-то была большой любительницей вести записи. Лишь по поведению Екатерины и Григория Потемкина в течение последующих месяцев можно было предположить, что они договорились о будущих отношениях: в интересах их любви и на пользу империи. Но это всего лишь предположение.

Скоро конкретные последствия беседы стали очевидными для каждого. Потемкин чувствовал себя при дворе так, как будто всю свою жизнь провел там. Он был приветлив, остроумен, галантен. С ним было интересно в любом отношении. Обширные знания и феноменальная память производили на всех большое впечатление. Манеры его поведения затмевали бедного Васильчикова. Императрица открыто восторгалась бравым генералом и делилась своей радостью с многочисленными корреспондентами как внутри страны, так и за рубежом.

Во дворе быстро привыкли к присутствию генерал-майора [50] Потемкина. Скоро безобразный гений, самым отвратительным внешним признаком которого были постоянно обкусанные до крови ногти, превратился в восходящую звезду, оживляя скучное однообразие будней двора. Только немногие из влиятельных придворных задавались вопросом о политической подоплеке и возможных последствиях взлета Потемкина. Но даже у них не было окончательно сложившегося мнения о происшедших переменах.

Потемкин имел врожденное чутье на разнообразные и одновременно эффектные инсценировки. После того как политики, придворные и дипломаты привыкали к его присутствию, он внезапно исчезал. Если рассмотреть его поведение в течение следующих недель, то можно сделать вывод о продуманной и грамотно исполненной тактической игре. Перед визитерами же он представал меланхоличным и печальным. Он рассказывал им о своей беззаветной любви к императрице и Отечеству. Он вздыхал, жаловался на то, что его любовь остается без ответа и что он готов оставить двор. Об этих речах конечно же сразу доносили Екатерине. Но, прежде всего, они предназначались для дезориентации придворных.

Так же открыто, как Потемкин говорил о безответной любви к императрице, Екатерина проявляла свое расположение к Потемкину. Васильчиков? Он не мешал. Его можно было в случае необходимости без проблем удалить от двора, осыпав деньгами, так что он остался бы благодарным своей благодетельнице на протяжении всей своей жизни [51]. Если бы Васильчиков не был лишь другом Екатерины, а одновременно и джокером в придворной колоде — как думали некоторые придворные, — то с приходом фаворита Потемкина карты при дворе были бы перетасованы по-новому. Потемкин не относился к людям, которые готовы были удовлетвориться пассивной ролью. При Петербургском дворе имелось достаточно поводов для серьезных раздумий о будущем — двора, имперской политики, а также каждого отдельного придворного и чиновника.

Ревнивый Потемкин нуждался в драматическом и эффектном завершении акта самоизоляции. Что было необходимым для прекрасной интриги, если никто не замечал ее? Об этом в данном конкретном случае речь не шла, но эффект можно было увеличить. Он ушел — одетый в монашеские одежды — в Александро-Невскую лавру, которая находилась в столице, и начал вести поистине благочестивую жизнь. Жизнь генерал-майора проходила в молитвах и службах.

Конечно, Потемкин был благочестивым и верующим человеком. Такими же были Иван Грозный, Петр Великий и Екатерина II. Он любил философско-теологические споры. Вопросами религии и церковной политики он интересовался на протяжении всей своей жизни. Тем не менее было бы наивным верить в то, что в конкретной ситуации 1774 года он был серьезно захвачен идеей о духовной жизни, далекой от материального мира. Его жизненная цель была направлена в противоположную сторону. Просто он ждал реакции Екатерины. Ему нужно было убедиться в серьезности ее планов относительно себя. Ничто не должно было предоставляться воле случая — эксцентрик пользовался эксцентрическими методами. Конечно, «монаху» не пришлось долго ждать. В монастыре появилась графиня Брюс [52], доверенная статс-дама Екатерины, и от имени императрицы потребовала возвращения Потемкина во дворец. Ему было предложено занять пост генерал-адъютанта. Васильчикова предполагалось отправить в длительное путешествие.

Так, без всякого шума и драм, завершился этот эпизод. Васильчиков был вхож в императорские покои чуть больше двух лет и теперь был обеспечен на всю оставшуюся жизнь. Его чувства в расчет не принимались. Возможно, он воображал себя кокеткой или просто принимал вещи такими, какими они есть. Кто знает. Во всяком случае, Васильчиков мог испытывать удовлетворение оттого, что был одним из первых любовников императрицы.

Однако странный «маскарад в монастыре» еще не дает ответа на вопрос, почему именно Григорий Потемкин должен был стать фаворитом императрицы и почему было необходимым разыгрывать такой фарс. Ответ на этот вопрос нельзя поставить в рамки только восторженной и любовной бурной связи с сопутствующими конфузами между медленно стареющей императрицей и блестящим смельчаком. Потемкин не был тем человеком, который мог довольствоваться ролью простого любовника могущественной и страдающей нимфоманией женщины. С другой стороны, Екатерине не нужен был второй Васильчиков в ее политическом окружении. И после пребывания в монастыре кажется невероятным тот факт, что любящие только инсценировали всю игру, чтобы придать более вескую достоверность и законность появлению Потемкина.

По меньшей мере один человек из высших чиновных кругов понимал каждую уловку этого странного эпизода: граф Никита Панин. Вряд ли он советовался по такому деликатному вопросу с наследником престола Павлом Петровичем. Предстоящая вскоре смена фаворитов могла оказать значительное влияние на имперскую политику. Это отчетливо видел Панин, который рассматривал любое действие в свете политических мотивов и следствий. Такая энергичная личность, как Потемкин, укрепила бы позицию императрицы, ее абсолютную власть и тем самым стала бы представлять новую опасность для наследника престола. Граф Панин хотел предотвратить ослабление позиции Павла Петровича. Кроме того, он не хотел терять своего влияния на императрицу и двор.

Глава правительства попросил аудиенции у императрицы. Сначала Панин превозносил до небес способности и заслуги генерала Потемкина. А затем он смело заявил, что почести, которых удостоен Потемкин, вряд ли соответствуют его достижениям. И наконец, высказал предостережение: «Государство и Вы сами, Ваше Величество, вскоре ощутите честолюбие, гордость и норов этого человека. Я боюсь, что ваш выбор готовит Вам большую неприятность, и Вас не поймут ни Ваш народ, ни Европа». Народ, Европа — это звучало не очень убедительно и было направлено в основном на личные амбиции Екатерины. Она знала, конечно, что Потемкин еще не проявил себя как государственный деятель и с политической точки зрения ничего из себя не представлял.

Она еще не знала всех оттенков его характера. Но инстинктивно она поняла, что этот человек обладает блестящими способностями. Аргументы Панина основывались лишь на более или менее доказательных предположениях. Кроме того, Панин преследовал политические цели, которые часто отличались от целей императрицы. Он представлял партию наследника престола, и уже это вынуждало Екатерину относиться к его словам с подозрением. Императрица была достаточно умна и в своем ответе уклонилась от непосредственной конфронтации. Однако она дала понять, что не откажется от своего решения относительно Потемкина. Ему должны быть доверены задачи, решение которых, благодаря его блестящим способностям, принесет огромную пользу государству и императрице. Она не сказала о своей любви к Циклопу. Попытка Панина переубедить императрицу потерпела неудачу. Вместе с Паниным потерпел поражение и наследник престола.

Между тем Григорий Потемкин возвратился из Александро-Невской лавры. Он считал, что укрепил свои позиции и, преисполненный этого чувства, писал императрице 27 февраля 1774 года: «Всемилостивейшая Государыня! Определил я жизнь мою для службы Вашей, не щадил ее отнюдь, где только был случай к прославлению Высочайшего Имени. Сие поставя себе простым долгом, не мыслил никогда о своем состоянии и если видел, что мое усердие соответствовало Вашего Императорского Величества воле, почитал уже себя награжденным. Находясь почти с самого вступления в армию командиром отделенных и к неприятелю всегда близких войск, не упустил я наносить оному всевозможного вреда: в чем ссылаюсь на командующего армией и на самих турок. Отнюдь не побуждаем я завистью к тем, кои моложе меня, но получили лишние знаки Высочайшей милости, а тем единственно оскорбляюсь, что не заключаюсь ли я в мыслях Вашего Величества меньше прочих достоин? Сим будучи терзаем, принял дерзновение, пав к священным стопам Вашего Императорского Величества, просить, ежели служба моя достойна Вашего благоволения и когда щедрота и Высокомонаршая милость ко мне не оскудевают, разрешить сие сомнение мое пожалованием меня в генерал-адъютанты Вашего Императорского Величества. Сие не будет никому в обиду, а я приму за верх моего счастия, тем паче, что находясь под особливым покровительством Вашего Императорского Величества, удостоюсь принимать премудрые Ваши повеления и, вникая в оные, сделаюсь вяще способным к службе Вашего Императорского Величества и Отечества».

Письмо кажется нам дерзким и необычным. Но это соответствовало правилам игры при дворе — отстаивать свои преимущества. Но просить так бесцеремонно должности, о которой знал каждый, что она предоставлялась только любовникам императрицы, было либо очень смелым поступком, либо это был все же акт, заранее обоюдно подготовленный, который служил только для того, чтобы сохранить внешние рамки и отобрать козыри у противников. Совершенно определенным является тот факт, что Потемкин не был в курсе всех дел. Высказывание о том, что никто не будет ущемлен, свидетельствует о том, что ему не была известна расстановка политических сил при дворе. Вмешательство Панина служит доказательством этого. Возможно, подразумевались непосредственно братья Орловы, граф Панин и наследник престола, так как Васильчикова Потемкин вряд ли мог принимать в расчет. Исходя из этого можно сказать, что письмо написано в почтительной манере, мысли изложены точно и последовательно и ни в коем случае не нанесен вред авторитету императрицы.

Екатерина, совершенно определенно, ждала сигнала. Возможно, инициатива написания письма исходила от нее. Этого исключать нельзя. Уже на следующий день она дала ответ, как если бы она уже готова была к этому: «Господин генерал-поручик! Письмо ваше г. Стрекалов Мне сего утра вручил, и Я просьбу вашу нашла столь умеренною в рассуждении заслуг ваших, Мне и Отечеству учиненных, что Я приказала изготовить указ о пожаловании вас генерал-адъютантом. Признаюсь, что и сие Мне весьма приятно, что доверенность ваша ко Мне была такова, что вы просьбу вашу адресовали прямо письмом ко Мне, а не искали побочными дорогами. Впрочем, пребываю к вам доброжелательная Екатерина».

Так был дан официальный старт блестящей для Русского государства карьере. Императрица и Потемкин заключили союз, который должен был существенно укрепить положение Екатерины в истории и позволил стать Григорию Потемкину исторической личностью первой величины и который будет включать в то же время многие перемены, конфликты, муки и волнующую натянутость отношений.

Следующие шаги по назначению Потемкина генерал-адъютантом были обычной процедурой. Она писала различным адресатам, что теперь у нее есть на службе человек, который принесет славу России, который доказал ей свою преданность и верность, и что она счастлива в своем выборе. Ее решение доставляло ей огромное удовольствие, что несколько отодвинуло на задний план те критические проблемы, которые стояли перед ней. Она стремилась поделиться своей радостью с кем-либо еще. Остроумный сэр Роберт Ганнинг был настроен, как всегда, скептически. 4 марта 1774 года он сообщал своему министру иностранных дел новости из Санкт-Петербурга и подтвердил, что Потемкин является человеком, который пользуется доверием императрицы и, без сомнения, будет оказывать влияние на государственные дела. Наблюдение соответствовало действительности. Ганнинг продолжал: «И если я ставлю Вас в известность, что выбором императрицы недовольна сторона великого князя [то есть наследника престола Павла Петровича. — Прим. авт.] и Орловы, то Вы не удивитесь, что это явилось большой неожиданностью и даже вызвало смущение». Это наблюдение было справедливым несмотря на то, что мотивы у наследника престола и Орловых были разными. Кроме того, Ганнинг считал, что нужно подождать и посмотреть на новую расстановку сил.

Сначала британский дипломат дал следующую характеристику новому фавориту: «Речь идет о генерале Потемкине, который прибыл сюда приблизительно месяц назад, после того как он провел всю войну в войсках, где его, как говорили мне, все ненавидели. Он — мужчина богатырского телосложения, выражение его лица не является приятным. Что касается его качеств, то он, кажется, владеет способностью распознавать людей и рассудительностью, не характерной для его земляков. В способности затевать интриги и приспосабливаться к любому положению он не уступает никому. И хотя его привычки пользуются дурной славой, он является единственным человеком, который поддерживает связи с духовенством». Ганнинг делает свои выводы о ситуации при дворе: «При данных обстоятельствах и бездеятельности тех, с кем ему предстоит бороться, и при том безграничном честолюбии в достижении цели он может достичь вершин». Ганнинг еще не знал тогда конкретной вершины.

Хотя в этом досье переплелись фантазия и правда, остается примечательным тот факт, что дипломат присматривался к Потемкину в тот момент с особой тщательностью и этим проявил политическую проницательность. Если британский посланник заинтересовался Потемкиным, то можно предположить, что дипломатические представители Австрии, Франции, Пруссии, Саксонии или Швеции не уступали своему коллеге. Спешные депеши Екатерины и сообщения послов делали Потемкина известной личностью в Европе.

Уже то, как Потемкин приступил к выполнению новых обязанностей, было необычным. Современники подробно сообщали об этом. Брат графа Панина генерал-аншеф Петр Панин писал: «Я уверен, что этот человек сыграет свою роль блестяще и будет причиной многих изменений, если ему удастся удержаться в седле». Супруга Петра Румянцева, которая способствовала налаживанию отношений между Потемкиным и Екатериной, писала своему супругу с иронией: «Вчера Васильчикова спровадили из дворца. Ты должен обращаться теперь, мой дорогой, к генералу Потемкину»[53]. Здесь говорил инстинкт умной женщины, поскольку вопрос еще не был решен окончательно. Политические амбиции, кроме Потемкина, имели и братья Орловы, и Панин, и наследник престола, и многие другие, которые хотели получить кусок пирога благосклонности императрицы.

Конфликт не заставил себя долго ждать. 7 марта 1774 года Ганнинг пишет: «Новый фаворит, которому понятно, что ситуация складывается не в пользу Орловых, начал уделять особое внимание Панину в надежде на то, что антипатия графа к нему уменьшится; императрица обеспокоена отношениями с наследником престола и уделяет повышенное внимание Панину, который, кажется, очень доволен таким положением вещей. Он приветствует, конечно, все, что способствует тому, чтобы уменьшить власть Орловых». Дипломаты тщательно изучали новые повороты власти во дворе, прежде чем начать отстаивать свои интересы. Но было ясно: каждый из соперничающих высокопоставленных царедворцев представляет разные концепции дальнейшего развития русской имперской политики. На вопрос о том, служило ли личное влияние на императрицу средством для проведения политических целей или служила ли политическая концепция личному притязанию на власть, ответить трудно. Наверное, имели место оба предположения. Случай с Потемкиным находился в канве происходящих событий, и это должно было скоро проявиться.

Прошло несколько недель, и Григорий Потемкин в начале апреля 1774 года переехал в апартаменты в Зимнем дворце, которые обычно занимали фавориты императрицы и где после выезда Васильчикова был произведен ремонт. Апартаменты находились прямо под покоями императрицы, винтовая лестница соединяла оба этажа, и влюбленные могли без стеснения и тайно от придворного внутреннего мира общаться друг с другом. Но факт остается фактом: во дворце невозможно было что-нибудь скрыть! Идиллию влюбленных голубков вплоть до пикантных мельчайших деталей наблюдали тысячи глаз: Орловых, Паниных, наследника престола и бесчисленных придворных. Разумеется, императрица и ее фаворит не задавались целью делать из их страсти государственную тайну.

Екатерина любила Григория со всей силой ее одержимого болезненной страстью тела. То, что было в течение многих лет относительной тайной, пробило себе дорогу. Ее страсть была всеобъемлющей. Екатерина уже перешагнула зенит своей жизни: она старела. Но на ее любовника этот жизненный кризис влияния не оказал. Потемкин рассчитал, в отличие от его госпожи, трезво и хитроумно, что Екатерина как женщина была не хуже, а скорее лучше всех его многочисленных любовниц. К тому же она владела огромным государством! С другой стороны, любви одной женщины, даже если это была императрица, ему было недостаточно. Позже он иногда впадал в депрессию, склонялся к мистицизму и отказу от светского общества. Эти сложные явления его тонкого характера, по всей видимости, проявлялись уже в любви к императрице.

Екатерина говорила и писала часто о том, что она думала и чувствовала. Она обращалась к Потемкину: «От мизинца моего до пяты и от сих до последнего волоску главы моей зделано от меня генеральное запрещение сегодня показать Вам малейшую ласку. А любовь заперта в сердце за десятью замками. Ужасно, как ей тесно. С великой нуждою умещается, того и смотри, что где ни на есть — выскочит». «Я приказала своему телу до самых корней волос, чтобы оно не давало Вам ни малейшего доказательства любви. Я за десятью запорами держу свою любовь в сердце, она задыхается там, мучает меня, грозит вырваться». Затем она продолжала: «Река слов вздорных из главы моей изтекохся. Каково-то тебе мило с таковою разстройкою ума обходиться, не ведаю». Она ставила, конечно, риторический вопрос, но тем не менее была близка к правде. Тайком она опасалась иногда: «Ты вызовешь у него отвращение с твоей чрезмерностью». Она писала открыто своему возлюбленному: «О, господин Потемкин, какое проклятое чудо Вы совершили, запутав, таким образом, голову, которая считалась до сих пор одной из лучших в Европе!»[54] Поистине, она признавалась в своей страсти с восхищением толстощекой школьницы!

Сначала у Екатерины не было оснований бояться слишком быстрого сгорания их страсти. Чувства ее и Потемкина дополняли друг друга максимально разнообразным, волнующим и спорным способом. Их ласковые слова, вероятно, звучали странно для посторонних. Но любовь не всегда сопровождается внешними атрибутами, особенно в зрелом возрасте. Она считала его честолюбие составной частью его любви к ней. Опьянение длилось около двух лет — пока в отношениях Екатерины и Потемкина преобладала чувственная, физическая любовь. На имперской политике это никак не сказалось. Времена оставались серьезными, государственный кризис еще не был преодолен. Любовь, политика, интриги — все сплелось в трудно распутываемый клубок.

Любовь императрицы и ее фаворита — в особенности интимная и эротическая сторона — оказывалась снова и снова предметом литературных сенсаций. Тайны спальни императрицы и Потемкина привлекали больше внимания, чем те исторические заслуги, которые сделали императрицу великой. Потребность поиска сексуальных сенсаций или ненормальностей представляется излишним, как и смешное выражение мелкобуржуазного мышления — подсматривания через замочную скважину. На протяжении многих десятилетий в России существовал негласный запрет на публикацию воспоминаний Екатерины. Однако эти воспоминания далеко не оправдали тех ожиданий, которые на них возлагали охочие до сенсаций публицисты.

Просвещенная императрица никогда не делала тайны из своего стремления к сексуальному удовлетворению. Современникам было хорошо известно, что у нее постоянно был молодой любовник.

Фавориты, фаворитки, пастушьи пасторали — все это было атрибутами будней абсолютистских дворов Европы. Они представляли собой образец культуры того времени и не являлись чем-то из ряда вон выходящим.

Петербург относился к самым роскошным столицам Европы, и все внешние проявления проходили в соответствии с требованиями блестящего императорского двора. Хорошим примером служила императрица Екатерина II. Но какая пропасть существовала между ее отточенными манерами — также в любви — и вульгарным крестьянским стилем отношений Петра Великого и его супруги Екатерины I три четверти столетия тому назад! Об этом молва молчит.

Кроме того, нужно помнить: Екатерина II работала над каждой строкой своего исторического наследия. Вряд ли она хотела нанести урон своей будущей славе. Да и вообще, немного эротики или легкомыслия не вредит любому жизнеописанию, если, конечно, автор обладает хорошим вкусом. Таким вкусом не обладал Петр Великий. А от Екатерины было бы просто абсурдно ждать порнографических сцен.

Любовь Екатерины II к Григорию Орлову уже была выше уровня общепринятых представлений об отношениях императрицы и ее фаворита. Орлов был не только любовником, но и политиком высшего ранга. Потемкин был в этом отношении похож на Орлова. Но Потемкин превзошел своего предшественника по способностям и влиянию не только благодаря своей энергии и гибкости. Сначала любовные отношения, поскольку они касались исключительно области физического влечения, были личным делом Екатерины и Потемкина. Хотя императрица набирала вес и жаловалась на расстройство пищеварения и нарушение кровообращения, она соответствовала всем требованиям Потемкина, который уже не был Адонисом и всю жизнь страдал от простуд. Они вели себя в их интимных отношениях как сильно влюбленная пара. Не было никаких физиологических, духовных или будничных вопросов, которых они бы не касались. Властная императрица и ее честолюбивый фаворит находили в этом своенравном, возбуждающем и противоречивом союзе не только взаимное физиологическое, но и духовное удовлетворение, а также черпали в нем силы для решения государственно-политических задач. Они были едины в стремлении отдавать все силы партнеру и Отечеству. Возможно, что движущей силой Потемкина была прихоть, эгоизм и корысть и что Екатерина не смогла обуздать эти черты характера. Но его заслуги перед русским государством уравновешивали все его недостатки. Служить своей императрице и господствовать в России — это был основной принцип жизни Потемкина, которому он оставался верным до самой смерти, даже после изменения его любовных взаимоотношений с Екатериной.

Григорий Потемкин должен был решать сразу две задачи. Большой любви Екатерины можно было достичь только взаимным доверием. Соперников, которые кружились вокруг трона, нужно было привлечь на свою сторону или вывести из игры. Он быстро завоевал доверие, потому что Екатерина любила его таким, каким знала с давних пор: неутомимым, пленительным, активным и своенравным.

Их любовь базировалась на постоянном вулкане переменчивых чувств. Потемкин ревновал ее ко всем мужчинам, с которыми Екатерина имела интимные связи, он ревновал ее к Салтыкову, Понятовскому, конечно, к Григорию Орлову и даже к бедному Васильчикову. Он упрекал ее в пятнадцати любовниках! Екатерина написала «Чистосердечную исповедь», которой хотела успокоить его и где она соглашалась с тем, что имела всего пять любовников: «Ну, господин богатырь, после сей исповеди могу ли я надеяться получить отпущение грехов своих, изволишь видеть, что не пятнадцатая, но третья доля из сих, первого поневоле да четвертого из дешперации, я думала, на счет легкомыслия поставить никак не можно; о трех прочих, если точно разберешь, бог видит, что не от распутства, которому никакой склонности не имею, и, если б я в участь получила смолода мужа, которого бы любить могла, я бы вечно к нему не переменилась; беда та, что сердце мое не хочеть быть ни на час охотно без любви, сказывают такие пороки людские покрыть стараются, будто сие происходит от добросердечия, но статься может, что подобная диспозиция сердца более есть порок, нежели добродетель, но напрасно я к тебе сие пишу, ибо после того возлюбишь или не захочешь в армию ехать, боясь, чтобы я тебя позабыла, но право не думаю, чтоб такую глупость сделала, а если хочешь на век меня к себе привязать, то покажи мне столько ж дружбы, как и любви, а наипаче люби и говори правду».

Эту клятву верности Екатерина считала честной, признавалась только в подтвержденных «преступлениях», но это мало впечатлило Потемкина, так как он ревновал Екатерину практически к каждому мужчине в ее окружении. Она постоянно пыталась успокоить его и привязать к себе: «Нет, Гришинька, статься не может, чтоб я переменилась к тебе, отдавай сем себе справедливость, после тебя можно ли кого любить? Я думаю, что тебе подобного нету, и на всех плевать». Конечно, Екатерина преувеличивала, но, когда она писала эти строки, она была убеждена в их правдивости.

Существует огромное количество таких писем. Они свидетельствуют о любви и преданности обоих партнеров, о постоянном переходе от спора к примирению, как будто они нуждались в этом как в воздухе, и что было стимулом для их изобретательности относительно обновления России. Не имелось сферы жизни, которая не обсуждалась бы в записках, пометках и письмах: от ежедневных проблем со здоровьем до планов по расширению границ Российского государства до Константинополя. И напрасно искать непристойную или извращенную сенсацию в их отношениях! Все их чувства и страстные желания находили отклик в письменных свидетельствах их любви. Но они не забывали ни на минуту, что они жили в реальном мире и несли огромную ответственность за судьбы страны. Конечно, окружение замечало каждое их движение и размолвку. Неудивительно, что братья Орловы искали любую возможность, чтобы поссорить Екатерину с Потемкиным и спровадить фаворита со двора. Особенно старался Алексей Орлов, который пользовался особой благосклонностью Екатерины. Алексей Орлов, которого Потемкин шутливо называл Аптекарем, знал о самых интимных связях императрицы. Он говорил с Екатериной совершенно открыто, высказывая свою заботу о том, что она может попасть под влияние Потемкина.

Тем не менее Екатерина не имела никаких тайн от своего Гриши и сообщала ему чистосердечно: «Я сегодня думаю ехать в Девичий монастырь, естьли не отменится комедия тамо. После чего как бы то ни было, но хочу тебя видеть и нужду в том имею. Был у меня тот, которого Аптекарем назвал, и морчился много, но без успеха. Ни слеза не вышла. Хотел мне доказать неистовство моих с тобой поступков и, наконец, тем окончил, что станет тебя для славы моей уговаривать ехать в армию, в чем я с ним согласилась. Одни все всячески снаружи станут говорить мне нравоучения, кои я выслушиваю, а внутренне ты им не противен, а больше других Князю. Я же ни в чем не призналась, но и не отговорилась, так чтоб могли пенять, что я солгала». Екатерина ни секунды не думала о том, чтобы отправить Потемкина в армию. Но Орловы имели по-прежнему много власти и занимали при дворе влиятельные позиции. События, сопровождавшие ее вступление на престол, а также все, что сопровождало этот государственный переворот, на долгие годы сильно привязало Екатерину к тем, кто возвел ее на трон. История не возвращается — она остается вездесущей и стабилизирует автократические «связки», до тех пор пока они не разрываются под давлением новых политических условий.

В этой связи историческая литература задается вопросом, состояли ли в браке Екатерина и Потемкин. Екатерина сочеталась браком в 1745 году с великим князем Петром Федоровичем. После его смерти она заняла трон, и через некоторое время возник план ее бракосочетания с Григорием Орловым. Никита Панин был категорически против этой идеи. Существует целый ряд свидетельств от 1774 года и последующего времени о том, что Екатерина и Потемкин все же обвенчались. Свадьба должна была состояться в конце 1774 года в маленькой церкви Святого Сампсония на Выборгской стороне на окраине Петербурга. Екатерину сопровождала только ее служанка Мария Саввишна Перекусихина [55]. В качестве свидетелей акта бракосочетания были племянник Потемкина граф Александр Николаевич Самойлов и камергер Евграф Александрович Чертков. Оба экземпляра документа о заключении брака были переданы на хранение Самойлову и Перекусихиной. Документ, который хранился у Самойлова, был якобы погребен вместе с ним в 1814 году, в то время как второй экземпляр находится, возможно, во владении старой дворянской семьи Волконских. История выглядит несколько фантастической. В действительности документы — если они вообще существовали — никогда не предавались огласке, поэтому документального подтверждения их брака нет. Сторонники того, что Екатерина и Потемкин были законными супругами, обосновывают свое утверждение многочисленными формулировками из писем и сообщений, которые они рассматривают в качестве «доказательства» их тезиса.

Одним из доказательств рассматривается письмо французского посланника графа де Сегюра об отношениях между Екатериной и Потемкиным, в котором есть фраза: «Поразительной основой его [Потемкина. — Прим. авт.] прав является большая тайна, которая известна только четырем человекам в России». Однако этой фразы недостаточно, чтобы утверждать, что брак все же был заключен. Письмо посланника было написано 21 декабря 1787 года, то есть через тринадцать лет после предполагаемого события. При Петербургском дворе не было такой тайны, которая могла храниться так долго!

Существуют данные о беседе императора Иосифа II с британским посланником сэром Робертом Мюреем Кейтом в 1782 году. Посланник спросил императора, который незадолго до этого вернулся из Петербург, соответствуют ли правде слухи, что влияние Потемкина падает. На что Иосиф II ответил: «Нисколько, в области политики они никогда не были настолько сильными. У императрицы России нет желания расстаться с ним. Тем более что по разным причинам и обязательствам различного рода ей не так просто расстаться с ним, даже если бы она этого хотела».

Этот ответ можно было интерпретировать по-разному, и он не может служить убедительным доказательством формального бракосочетания. Представленное Иосифом II положение соответствовало фактам и не предполагало никакого тайного бракосочетания. Кроме того, при оценке документа нужно иметь в виду, что Иосиф II был здравомыслящим и скромным человеком, и атмосфера роскоши и блеска, которой окружал себя Потемкин, действовала ему на нервы.

Предпринималась также попытка установить факт бракосочетания на основании обширной переписки между Екатериной и Потемкиным. При обращении друг к другу они оба использовали слова «супруг» и «супруга». Однако поиск доказательств брака на основе формулировок не представляется убедительным, поскольку и до, и после предполагаемой даты бракосочетания их письма содержали такие обращения: «Сожалею, душа моя безпримерная, что недомогаешь. Вперед по деснице босиком не бегай, а естьли захочешь от насморка скорее отделаться, понюхай табак крошичко. Тот же час лучше будет. Adieu, m’amour, mon coeur [Мой дорогой друг и супруг], м[уж] дорогой, славный, сладкий и все, что себе милое, приятное, умное представить можешь». Не только коронованные особы имеют обыкновение пользоваться до формального юридического бракосочетания словесными атрибутами состоявшегося брака.

Если ей это было нужно, Екатерина могла быть щепетильной до мелочей. Но когда дело шло о ее собственных радостях, она позволяла себе некоторые вольности. Она признавала также определенную свободу для ревнивого Потемкина — по меньшей мере, относительно женщин. В многочисленных письменных обращениях нет доказательств заключения брака. Даже если предположить, что брак был — он не был похож на гражданский брак XIX и XX столетий. Любое сравнение с нашими моральными представлениями о любви, браке и супружеской верности было бы неудачным.

Несмотря на постоянно повторяющиеся уверения в любви, их отношения оставались сложными и полными внутренних противоречий. Бессмысленно искать доказательства того, сочетались ли браком Екатерина и Григорий на самом деле в 1774 году. Если они это сделали, то им удалось очень хорошо сохранить свою тайну. Это было личное дело Екатерины и Потемкина, и пускай оно останется тайной навеки.

И если Потемкин в последующие годы, когда прошло опьянение первого времени, не потерял своего влияния на императрицу, то причиной был не формальный документ о браке, а блестящие способности князя как личности, политика, государственного деятеля и военачальника. Эта гениальность отличала его от одержимого болезненной страстью власти, заурядного человека Григория Орлова.

Екатерина была бы глупа, если бы отказалась от услуг Потемкина. По своему характеру Потемкин не мог удовлетвориться участью морганатического супруга. А можно ли представить себе Екатерину Великую в роли банальной госпожи Потемкиной, подающей экзальтированному супругу теплые носки и жареного голубка? Сама мысль кажется нелепой. Для справедливой оценки России Екатерина II и Григорий Потемкин представляют большую ценность, если оставить вещи такими, какие они есть. Отношения между императрицей и имперским князем понятны и без официального церковного свидетельства о браке. Бракосочетание, было оно или нет, не важно, главное — страстная любовь, горячая ревность Потемкина, неукротимое честолюбие этого человека и государственного деятеля.

Конечно, должен учитываться и тот фактор, что они оба были не простыми людьми, а стояли во главе государства. Каждая черта характера и каждое проявление жизни связывали любовь с политикой. Потемкин ненавидел Григория Орлова или даже находящегося вне подозрения в любовных делах Никиту Панина не только из-за того, что они долгие годы были близки императрице, но и потому, что они препятствовали его собственным политическим интересам и целям. Любовь и политика, политика и любовь — существовала неразрешимая игра сил в жизни Потемкина на службе у императрицы.

По существу, Потемкин был невыносимым человеком с выдающимися способностями уже в первый период его связи с императрицей. С талантами, которые служили удовлетворению его неумеренных требований. Так же страстно, как он любил Екатерину, он проявлял свое честолюбие или хотел посвятить жизнь служению Богу. Безмерная гордость, саморазрушающая ревность, исключительная воля к власти, никогда не ослабевающая жажда деятельности и неизмеримая мистика — все это было его жизнью. Во всем, что он делал, проявлялась его кипучая жизненная энергия.

Екатерина вошла в историю как Великая, Потемкин же такой славы не заслужил. Но Екатерина, это нужно подчеркнуть без снисхождения, не доросла до стихийной мощи этого человека. Она старалась только любить и понимать его. Но это было только опьянение и оставалось опьянением. До необычной силы Потемкина не дорос никто — в конечном счете даже он сам. Екатерина находила лишь защиту в факте, что она управляла Россией как абсолютная властительница и знала только подданных — не важно, на какой ступени иерархической лестницы они стояли. Лишь в этом отношении она превосходила своего Гришу. Не нужно думать, как она достигла такого выдающегося статуса. Она не терзала себя сомнениями.

Из всех событий до конца 1774 года становится ясным: Григорий Потемкин использовал месяцы ее исключительного расположения для решающих шагов по укреплению своего положения при дворе. При этом Екатерина не потеряла ничего от своей чести императрицы. Она давала Григорию относительную свободу в политических вопросах и поддерживала все усилия по укреплению его позиций в государстве. Она уступала эксцентрическим настроениям своего фаворита и одновременно смягчающе действовала на него. Часто повторяемое утверждение, что он господствовал над ней, со временем кажется преувеличенным — по меньшей мере когда речь идет о делах государства и политике.

Такие люди, как Петр Румянцев, Александр Безбородко, Никита Панин или Алексей Орлов, пользовались вниманием императрицы. Этому не мешал тот факт, что они представляли часто взгляды, которые не совпадали с взглядами императрицы и Потемкина. Важные политические решения принимались после коллективного обсуждения с советниками и высшими сановниками. Обсуждение предметных вопросов для подготовки принципиальных решений по направлениям не предполагал ни принципа автократии, ни придворную интригу: побежденные в споре могли быть сосланы — «нормальный» профессиональный риск.

Потемкин уже имел исключительное положение среди императорских советников, он достиг высшего ранга. После назначения генерал-адъютантом последовало звание подполковника лейб-гвардии Преображенского полка. Офицерский чин в этом богатом традициями полку считался высшей честью в Русском государстве [56]. В начале мая 1774 года императрица ввела Потемкина в Совет при Высочайшем дворе — высший консультационный орган государства, хотя для этого пришлось преодолеть сопротивление прежних его членов. Не прошло и четырех недель, как Потемкин стал вице-президентом Военной академии. Договор, подписанный в Кючук-Кайнарджи, принес ему титул графа Российской империи [57], хотя его заслуги не были особенно выдающимися.

Фаворит императрицы получил шпагу, усыпанную алмазами, а также в качестве скромного подарка императрицы украшенный алмазами портрет императрицы для ношения на груди — такой же в свое время получил и Григорий Орлов. Знаком особого расположения было также поручение Потемкину руководить торжествам и по случаю окончания войны и заключения мира с Турцией, которые состоялись в начале 1775 года в Москве. Само собой разумеется, что новоиспеченный граф получил все высшие ордена, которым его могла наградить Екатерина, он мог служить живым памятником византийского стиля управления русских самодержцев. Это ему не только нравилось, это соответствовало его жизненному стилю. В течение полугода, до конца июня 1774 года, Потемкин стал шефом всей легкой кавалерии и всех иррегулярных войск. Он получил орден Белого орла и орден Александра Невского [58]. В 1776 году он был назначен генерал-губернатором Новороссийской, Азовской и Астраханской губерний. Это — только наиболее важные назначения и награды. Когда должен был закончиться ливень почестей и наград? И если кто-то достиг такого уровня, то само собой разумеющимися были почести и награды, которые вручали иностранные государства. Для Екатерины не составляло труда искать признания ее царственных кузенов. Так, в течение короткого времени на могучей груди Потемкина оказалась замечательная коллекция высших европейских наград. От Пруссии он получил Синего орла, от Польши — Белого орла и Святого Станислава, от Дании — Белого слона, от Швеции — Святого Серафима.

За границей ширилось недовольство фантастическим взлетом Григория Потемкина. Франция и Австрия уклонились от награждения орденами под тем предлогом, что Потемкин не был католиком. Но «матушка Екатерина» знала, как удовлетворить честолюбие ее фаворита. Она уже и раньше пользовалась привилегией рекомендовать австрийским монархам свои кандидатуры на титул «князя Священной Римской империи» и приложила много сил, чтобы убедить упрямую Марию Терезию. Наконец, Иосиф II согласился. В марте 1776 года документ о пожаловании титула прибыл в Петербург [59], хотя русско-австрийские отношения не были в то время ни оживленными, ни многообещающими. Но прекрасный титул, полученный в нужное время для нужного человека, мог стать действительно живительным для будущих отношений. Теперь к Потемкину нужно было обращаться только «Ваша светлость», «сир» или просто «князь». Несколько омрачало триумф Потемкина то, что подобный же титул ранее был получен и его предшественником Григорием Орловым!

Однако другое крайне почетное отличие он так и не получил: британский посланник, стремившийся к улучшению русско-английских отношений, энергично выступал за то, чтобы наградить Потемкина орденом Подвязки. Но король Георг III с возмущением отклонил это предложение, и посланник получил строгий выговор за столь вызывающую инициативу.

Само собой разумеется, петербургский двор и русская общественность следили за стремительным взлетом Потемкина со все возрастающим интересом. Людей, которые попадают в фавор коронованных особ, всегда окружают толпа льстецов, все хотят заручиться их дружбой. Недоброжелательство, зависть и интриги также растут вместе со славой, сначала тайно, а затем достигая своего апогея, когда однажды высоко взлетевший падает. Как мог не быть фаворит окруженным льстецами? В чем Орлов был прав, в том Потемкин мог быть только справедливым. Люди всех высших слоев — сановники, царедворцы и офицеры — ожидали от новой звезды на золотом небосклоне империи совета, помощи и, прежде всего, протекции. Даже для Орловых у всех находились приторно сладкие слова! Теперь Московский университет, из которого когда-то был исключен ленивый и непокорный студент, услужливо награждал его почетным академическим дипломом. Все-таки профессора обладали определенным, хотя и покорным, мужеством. Когда Потемкин величественным и не терпящим возражений тоном весело заговорил с ними о том далеком исключении, один из самых храбрых ответил: «Тогда Вы заработали это, Ваша светлость». Потемкин мог позволить себе громко рассмеяться, и хор раболепствующих академиков поддержал его.

Григорий Потемкин считал почести, как естественное состояние его нового положения, и он очень удивился бы, если бы они отсутствовали. Народная молва говорит просто: власть подкупает. Фаворит владел почти естественным правом на следующие доказательства признания его молниеносного взлета. Он мог реагировать непомерно раздраженно и сердито, если ему отказывали в блестящих побрякушках. Екатерина прилагала все усилия, чтобы он был доволен. Но если цели его пожеланий не были достигнуты, он вел себя как скверный маленький ребенок. Он дулся по-настоящему, как невоспитанный мальчишка, и на людях отрицательно отзывался об императрице. Неоднократно она просила его: «Нас же просим впредь не унизить, а пороки и ошибки покрыть епанечкою, а не выводить наружу перед людьми, ибо сие нам приятно быть не может. Да и неуместно ниже с другом, еще меньше с ж[еною]». То, что своей пренебрежительной болтовней об императрице он вредил себе сам и лил воду на мельницу своих противников, Потемкин не понимал, вопреки всему своему политическому благоразумию. Когда против его участия в заседаниях Совета при Высочайшем дворе, о котором ходатайствовал он сам, выступили члены этого Совета, он перестал разговаривать с императрицей. Она плакала горькими слезами, уступила, наконец, и Потемкин вновь упрямством добился своего.

Что касалось денежного вопроса, то здесь аппетиты Потемкина не имели границ. Он тратил огромные суммы, регулярно получал денежные пожалования и имел, кроме того, фиксированное жалованье. Он жил на широкую ногу, не задаваясь вопросом о происхождении денег. Он сам любил делать дорогие подарки и вообще был очень щедрым человеком. Если у него оказывались деньги, он их сразу тратил. Екатерина получала изысканные подарки, и князь не волновался, оплачивая служебные расходы из своего кармана — Екатерина всегда возмещала ему расходы. К деньгам она прибавляла ценные подарки: меха, драгоценности, мебель и предметы искусства. Ее особенное чувство юмора характеризовал столовый сервиз из фарфора, подаренный Екатериной ее «супругу» с посвящением: «Самому великому обкусывателю ногтей России».

Екатерина лично заботилась об обеспечении фаворита «хлебом насущным» и бывало спорила с ним по поводу растущих расходов. Чтобы не иссякали поступления, Потемкин получал при регулярных раздачах земельной собственности значительные наделы и души. Очень скоро он оказался в числе самых богатых землевладельцев России. Тем не менее у него накапливались долги, он не бросил старые привычки гвардейского офицера. Екатерина должна была прилагать большие усилия, чтобы хоть как-то контролировать его дела.

Эти характерные черты жизни Потемкина делают его биографию особенно интересной. Существуют пикантные подробности: на одном банкете была подана на десерт ваза, наполненная драгоценными камнями! Но Потемкин никогда не стал бы Потемкиным, если бы вся его жизнь состояла только из таких чудачеств. Любовь к Екатерине удовлетворяла его страсть к женщине, а честолюбие в России играло очень важную роль. Надменное и снобистское безразличие по отношению к материальным ценностям соответствовало предложенному ему изобилию и одновременно его стремлению жертвовать собой ради службы императрице и России.

Князь не поддался легковерной иллюзии, что теперь он защищен от интриг и нападок все увеличивающейся толпы недоброжелателей. Чествования, деньги и недвижимость укрепляли его положение при дворе. Тем не менее он также понимал, что власть можно было сохранить и укрепить в конечном счете только успехами во славу императрицы и Отечества. Без этого нельзя было надеяться, что императрица будет постоянно проявлять бесконечное терпение. Поэтому иногда возникает мнение, что Екатерина в их личных отношениях была полностью подчинена ненасытному молоху Потемкина, боялась его переменчивого настроения и старалась, чтобы он оставался довольным. Однако это первое впечатление было обманчивым. Она любила, в первые годы даже безумно, этого «ужасного и отвратительного Циклопа». Но она также знала всегда, что он принадлежал к тем немногим людям в России, которые из личного расположения и из понятного честолюбия были действительно преданы ей… Потемкин хотел господствовать — Екатерина господствовала. Он бросался с той же страстью в работу во имя государства, с которой любил Екатерину. Он хотел добиться собственного места в России и в ее истории рядом с императрицей.

Эта воля заставляла его постоянно двигаться вперед, но не защищала от ошибок. Ревнивый любовник Григорий Потемкин позволял себе, несмотря на все благоговение перед императрицей, непонятное бесстыдство насмехаться над возлюбленной на людях. Почти в комедиантской манере он высмеивал ее слабости. Но это были недостатки, приписываемые его экзальтированности. Исторический факт: князь и полководец, генерал-губернатор южных провинций, талантливый дипломат и администратор всегда проявлял необходимую лояльность по отношению к императрице.

Факт возвышения Потемкина породил большое количество завистников, особенно если учесть, что такая смена фаворита сопровождалась фактическим удалением Григория Орлова от двора. Если бы Потемкин ограничился только ролью умелого и тонкого любовника, противников было бы немного и страсти бы не накалялись. Придворные боялись и ненавидели его не потому, что он мог быть отвратительным в общении, а потому, что из-за своего влияния на императрицу мог достичь исключительного положения. Даже Григорий Орлов не владел той мерой самостоятельного принятия политических решений, какая была у Потемкина. Поэтому неудивительно, что активность князя разделила двор на две части: партию сторонников и партию завистников. А кроме того, все начали испытывать страх перед имперским князем…

Иностранные дипломаты некоторое время находились в замешательстве и не могли определиться, какую партию они должны поддерживать: ту, в руках которой находилась высшая власть, или ту, что осуществляла принятие конкретных решений. Казалось бы, здесь не должно быть противоречия. Но застарелые болячки монархических государств Европы определяли и жизнь Петербургского двора во второй половине XVIII столетия. Оба компонента — власть и принятие решений — часто сильно разнились. Екатерина обладала неограниченной властью, но тем не менее принятие ею конкретных решений в очень большой степени зависело от способностей советников, которые, в свою очередь, стремились к получению власти. Это был вечный порочный круг. Следовательно, многое зависело оттого, какую позицию в отношении Потемкина занимали лица, находившиеся на ведущих государственных постах. Дипломаты внимательно прислушивались к тому, о чем перешептывались при дворе. Особенно большой интерес у них вызывало мнение Панина, Румянцева, Орловых или наследника престола. Но постепенно все больше и больше внимания они стали уделяли главному объекту их наблюдений — великому Потемкину.

Формально в руках графа Никиты Панины находились вопросы внешней политики. Кроме того, он пользовался огромным влиянием, контролируя сложное соотношение сил между императрицей и ее сыном Павлом. Панин не считался близким другом Потемкина, но братьев Орловых он не переносил вовсе. Панин должен был считаться с тем, что клан Орловых, к которому принадлежали влиятельные графы Иван и Захар Чернышевы, занимал решающие командные позиции при дворе и в русской политике.

Посланники Англии и Швеции еще долгое время после возвышения Потемкина считали, что возвращение Григория Орлова возможно. Они сделали этот вывод из поведения самого Григория Орлова, который делал вид, как будто ничего вообще не произошло. Он ухаживал не только за красивыми придворными дамами, но и постоянно вступал в споры с Григорием Потемкиным. Потемкин оставался удивительно спокойным и следовал пожеланиям Екатерины, которая хотела избежать какого бы то ни было конфликта с Орловыми. Она требовала от Потемкина: «Только одно прошу не делать: не вредить и не стараться вредить Кн[язю] Ор[лову] в моих мыслях, ибо я сие почту за неблагодарность с твоей стороны. Нет человека, которого он более мне хвалил и, по-видимому мне, более любил и прежнее время и ныне до самого приезда твоего, как тебя. И естьли он свои пороки имеет, то ни тебе, ни мне непригоже их расценить и разславить. Он тебя любит, а мне оне друзья, и я с ними не расстанусь». В уговорах Екатерина иногда проскальзывали угрожающие нотки: «Вот те нравоученье: умен будешь — примешь; не умно будет противуречить сему для того, что сущая правда». Общий путь к трону связывал необъяснимым для посторонних образом так крепко, что даже самые сильные чувства должны были отступать на задний план. Потемкин руководствовался этим потом — в свойственной ему манере. Время работало на него.

Общаясь с Никитой Паниными императрица, говоря об Орловых, редко пользовалась подобными словами. Здесь она колебалась. Граф Панин был в курсе всех тайных замыслов и всех ее уловок. Он вел себя как противник Орловых, так как поддерживал наследника престола и его претензии на трон. Тем не менее он всегда действовал крайне осмотрительно и осторожно и на открытый конфликт с Орловыми не шел.

В Орловых было что-то такое, что делало их положение при дворе почти непоколебимым. Григорий Орлов постоянно трактуется в истории как грубый и недалекий человек, и его постоянно рисуют в отрицательном свете. Он и его братья являются воплощением всех теневых сторон государственного переворота Екатерины. Но подобная оценка не совсем правдива. Пять братьев Орловых образовали для императрицы надежную опору, с помощью которой она определенное время могла регулировать свои сложные взаимоотношения с наследником престола. Этим братья Орловы заработали себе высокое положение в империи Екатерины. Они возвели императрицу на трон и играли активную роль в ее имперской политике. Необходимо отметить, что ученые не очень озабочены тем, чтобы дать справедливую оценку братьям. В годы правления династии Романовых просто не хотели напоминать о том, что Екатерина Великая была обязанной своей короной небольшой группе грубых гвардейских офицеров. Богом данный и помазанный на царство император Всероссийский не мог быть обычным человеком, поддающимся шантажу и насилию!

Конфликт с Орловым предполагал для Потемкина очень внимательно следить за тем впечатлением, которое производили его действия на наследника престола и графа Панина. Панин пользовался доверием императрицы, хотя ее отношения с «молодым двором» Павла в Гатчине оставались натянутыми. Потемкин же был заинтересован в хороших и стабильных отношениях с Паниным и цесаревичем. Но если у Никиты Панина усилия Потемкина имели успех, в случае с Павлом Петровичем он натолкнулся на враждебное неприятие. Наследник престола ненавидел свою мать и ее окружение в такой мере, что даже по отношению к Потемкину нормальные отношения были практически исключены. С другой стороны, Екатерина настойчиво отвергала каждую попытку Павла получить возможность оказывать влияние на политику. Граф Панин являлся в те годы, очевидно, единственным стабильным звеном для формальных контактов между матерью и сыном.

Так как Панин с Потемкиным определенное время находились в очень хороших отношениях, то между наследником престола Павлом и Потемкиным установилось некое нейтральное перемирие. Британский посланник писал: «Господин Потемкин находится в доверительной связи с господином Паниным. Он часто советуется с ним, просит высказать свое мнение и, когда он пребывает в городе, использует возможность, чтобы встретиться с Паниным».

Однако первое впечатление не вводило в заблуждение. Сэр Ганнинг узнал, что разделение двора на сторонников и противников Потемкина обсуждалось на Совете при Высочайшем дворе. С одной стороны, ее фаворит и граф Панин, с другой — Орловы и Чернышевы. Дипломаты пытались сориентироваться. Так как их личный авторитет — и русская политика в отношении конкретной страны — всегда зависели от желаний и планов конкретных людей, и в зависимости отличных взаимоотношений влияние дипломатов могло подниматься или падать. Потемкин пошатнул сложившийся баланс власти, но конечно же не обрушил его. Это не могло входить в его намерения. Но новые политические интересы, реформы и цели требовали во все времена новых исполнителей. На человеческие потери или трагедии новые правители не обращали внимания.

Граф Захар Чернышев должен был уйти со своего поста вице-президента Военной академии [60]. Потемкин получил эту должность, и теперь армия должна была выполнять только его приказы. Братья Орловы на время исчезли из Петербурга. Алексей уехал в Италию (позже он снова был удостоен высоких почестей). Григорий Орлов сочетался браком, путешествовал за границей и возвратился только в 1782 году в Россию и умер на следующий год [61]. Как сенсационно началась стремительная карьера Орлова, оказавшего такую большую помощь императрице, и как банально все закончилось!

Эти придворные интриги, в которые оказались вовлечены многочисленные сановники и царедворцы, начались, по существу, уже в 1774 году. Григорий Потемкин вышел победителем в борьбе за власть. Уже в первый год его положения фаворита он захватил решающие позиции, которые соответствовали его стремлениям монопольного господства в службе императрицы. Определенные стороны конфликта были улажены: Панин управлял внешней политикой, и посланник Ганнинг писал в конце 1774 года без особой радости: «Во время моего всего пребывания здесь я никогда не видел двора, настолько свободным от интриг… Возможно, это происходит вследствие отсутствия графа Захара Чернышева, главного диктатора и инициатора всех интриг. Господин Потемкин уделяет внешнеполитическим вопросам меньше внимания, чем князь [Григорий Орлов. — Прим. авт.]. Вследствие этого он не может способствовать ни уменьшению, ни усилению влияния Пруссии». Ганнинг относился к Потемкину со сдержанным скепсисом, но внутренне уже принял его сторону. Что ему оставалось делать, если он хотел служить Англии?

Сначала Григорий Потемкин сконцентрировался на внутренних проблемах государства, на укреплении власти Екатерины и на создании будущего «Закона Потемкина».

1774 год пронесся над Россией тяжелыми политическими и социальными бурями. Восстание Пугачева воодушевляло народы России. Потемкин твердой рукой, личным обаянием и крепким словом привел в порядок существующие властные структуры. Мир в Кючук-Кайнарджи завершил долгую войну с Турцией. В этом волнующем году в Венеции появилась молодая дама, которая выдавала себя за внебрачную дочь умершей императрицы Елизаветы Петровны [62]. Очень быстро выяснилось, что «великая княжна Великорусская Елизавета II» не более чем авантюристка. Но тени прошлого не оставляли Екатерину. Она думала об убитых монархах Петре III и Иване VI, о собственном захвате престола и о наследнике-цесаревиче. У нее были достаточно серьезные поводы для принятия решительных мер по укреплению собственной власти, и князь Потемкин оказался нужным человеком в нужном месте. Могущество императрицы в течение предшествовавших лет войн, дипломатических кризисов и придворных интриг значительно уменьшилось. Она нуждалась в том, чтобы рядом с ней был сильный человек, который бы поддержал ее и содействовал в осуществлении ее новых планов.

Фальшивая «великая княжна Елизавета» была вывезена в Россию и умерла вскоре после этого в тюрьме [63]. Благополучное завершение этой аферы еще не решало всю проблему. Пугачев также выдавал себя «чудесно спасшимся» воскресшим императором Петром III. Его также следовало устранить, так как он стал центром притяжения для недовольных, которых в России того времени было больше чем достаточно. Все показные беспечные и успокоительные шутки Екатерины, которыми изобиловали ее письма к иностранным корреспондентам относительно Пугачева, ничего не давали. Пугачевское движение было подобно снежному кому. И глава восстания представлял совершенно реальную угрозу для Екатерины и ее трона.

После Кючук-Кайнарджийского мира у Екатерины появилась наконец возможность бросить против восставших крупные воинские соединения. Генерал Бибиков собрал войска и повел их против Пугачева. Он не добился решающей победы. Неожиданно он скоропостижно умирает во время похода [64]. В июле 1774 года мятежники захватили Казань. В правительстве началась паника, министрам уже виделось, как Пугачев въезжает в Московский Кремль.

Князь Потемкин рекомендовал императрице на пост командующего войсками генерала Петра Панина, брата вице-канцлера, энергичного и сурового военачальника, который, будучи сторонником партии наследника престола, не выступал, однако, открыто с критикой императрицы. Назначение Панина не нравилось императрице, так как это усиливало позиции наследника престола, но Потемкин как раз по этой причине и рекомендовал его. Он не видел в этом опасности для императрицы. Но поддержка генерала Панина могла повысить его собственный вес в глазах наследника престола и президента Коллегии иностранных дел Никиты Панина. Кроме того, Потемкин ценил военные способности Петра Панина. Он был убежден, что только этот одаренный генерал справится с восстанием. Петр Панин оправдал все ожидания. С помощью подоспевших частей, которые принимали участие в турецкой войне, он наносил повстанцам одно поражение за другим.

Пугачев был схвачен и публично казнен в Москве в январе 1775 года. Ночным кошмарам пришел конец, императрица и двор могли вздохнуть спокойно. Последовал символический жест: станица, в которой родился Пугачев, стала жертвой мстительной императрицы, солдаты сожгли дома и разрушили ее до основания. В другом месте была основана станица, получившая имя Потемкина [65]. Отечество благодарило своего спасителя, хотя заслуги Потемкина в подавлении восстания были много скромнее, чем у генерал-аншефа Петра Панина. Но именно Потемкин нашел правильное кадровое решение, что и стало предпосылкой успеха! Кроме того, нельзя недооценивать тот факт, что все руководство текущим и вопросами, касавшимися военных операций против Пугачева, императрица в некотором роде передала фавориту. Потемкин не удовлетворился тем, что расправился с «воскресшим императором», он изучал социальные, политические и национальные причины вспыхнувшего восстания. Князь узнал, что подобное возвышение не было просто озорством отдельного казака. Пугачев был искрой, которая разожгла большой костер.

Очевидно, императрица хотела ликвидировать крепостное право. Но она не знала конкретных путей для решения этой проблемы. Восстание Пугачева способствовало тому, что идеи освобождения крестьян отошли на задний план. Императрица пришла к выводу, что административно-территориальная система и система местного управления в России не соответствует требованиям актуальной имперской политики. Правительство не было в курсе того, что делается в отдаленных уголках государства, его решения не доходили до мест. Реформа государственного управления, преследовавшая цели централизации государства и совершенствования его исполнительных органов, казалась настоятельно необходимой. При этом фаворит смог показать, на что он был способен. Вместе с Потемкиным Екатерина разработала основные положения реформы, в ходе которой была реорганизована вся система губернского управления. В сентябре 1775 года основные положения реформы вступили в силу. Проводился процесс децентрализации государственного аппарата, с одновременным усилением контроля из центра. Государство делилось на пятьдесят губерний, каждая — на десять уездов [66]. Во главе губерний стояли наместники, напрямую подчиненные императрице. 29 ноября 1775 года Екатерина II писала своему корреспонденту Гримму, который занимался популяризацией деятельности императрицы в Западной Европе, что она «никогда не совершала чего-либо более замечательного», чем реформа государственного управления и что действовавшее прежде губернское учреждение было, по сравнению с ее собственным, банальной «болтовней». Так менялись времена! Теперь императрицей управляла не прекрасная, завораживающая мечта, но практический разум.

Едва ли была хоть одна проблема в области управления, экономики, финансов, в армии и флоте, а также в других важных политических, социальных и в духовно-культурных областях, при решении которой императрица не обращалась бы к Потемкину за советом или даже не предоставляла ему право решения. Не все его действия, однако, находили ее одобрение. Иногда он уходил с заседаний Совета при Высочайшем дворе и затем выражал свой протест. Он не был застрахован от ошибочных решений. Но он всегда вдохновенно и самоуверенно приступал к решению порученных ему задач. Императрица сдерживала его, например, при попытке передачи на откуп винной и соляной монополии на неблагоприятных условиях. Она поддерживала его, если нужно было содействовать личным инициативам коммерсантов. Кажется, что их взаимное доверие включало полную открытость и обмен мнениями по поводу всевозможных вопросов. Они совместно корректировали письма и государственные бумаги и напряженно обсуждали их содержание.

Поведение Григория Потемкина заставило успокоиться придворных. Такого еще не было при ленивом и скучном императорском дворе: фаворит императрицы работал день и ночь. Он проявлял интерес ко всему. Он любил, жил и работал с полной отдачей своих недюжинных сил. Он хотел везде присутствовать, указывать, контролировать, поощрять или наказывать. Императрица радовалась такому применению способностей ее самоотверженного возлюбленного. Она принимала во внимание, что таким образом он несколько облегчал для нее груз монарших обязанностей. Особенно грустным был для Екатерины тот факт, когда она направлялась к нему в покои, полная ожиданий, и обнаруживала, что в его комнатах полно чужих людей: «Это, действительно, слишком! Даже в девять часов ты не один! Я прихожу к Тебе и нахожу там огромное количество людей, бегающих, кашляющих и вызывающих шум. Однако я приходила к Тебе только для того, чтобы сказать, что я безмерно люблю Тебя», — жаловалась она неоднократно.

Это не случайно, что Потемкин был одновременно и щедро одаренный природой любовник, и трезвый государственный деятель. Императрица предъявляла самые высокие требования к выбору людей во всех отношениях. В дуализме эротики и политики между влюбленными начал появляться осадок, который мог быть опасным для их союза и однажды мог разрушить его или заставить их идти разными путями. Сначала Екатерина относилась к своему Грише с нежным снисхождением и радовалась его успехам. У дипломатов тем не менее постепенно возникало впечатление, что Потемкин имел «честь управлять этим государством». Это высказывание шведского посланника барона Нолькена могло быть вызвано неприязнью к фавориту, поскольку в то время у Потемкина с послом были достаточно сдержанные отношения.

Эта дистанция могла возникнуть и по той причине, что у Потемкина с Никитой Паниным было заключено молчаливое соглашение не вмешиваться в его сферу деятельности и не ухудшать таким образом отношения с наследником престола. Назначение Потемкина генерал-губернатором южных областей нарушало это соглашение, поскольку на этом посту он лично должен был поддерживать отношения с Польшей, Австрией и Османской империей. Но в принципе вначале он строго придерживался этого соглашения.

Тем не менее Потемкин смотрел в будущее и находил возможности укреплять контакты с дипломатами. Он наносил визиты вежливости посланникам. В годовщину вступления Екатерины на престол он устраивал для дипломатического корпуса банкеты, сопровождавшиеся различными увеселениями и развлечениями. Но в официальных беседах по международным проблемам он не участвовал. Это привело сэра Ганнинга к неожиданному умозаключению: «Если я могу судить по тем фактам, которые известны мне, то мне кажется, что у него нет тех талантов и способностей, о которых говорят. Напротив, он проявляет большую беззаботность и испытывает радость от детских забав».

Ганнинг заблуждался. Потемкин представлял себя дипломатам не как чиновника по внешнеполитическим делам, а как высокопоставленного сановника, который обдуманно отстраняется от повседневных дел и при этом интересуется мнением своего партнера по переговорам. Когда-нибудь его весело-наивное обращение с иностранными дипломатами должно было принести свои плоды. Кроме того, у Потемкина в личном штате был человек, ответственный при «дворе» князя за внешнеполитические вопросы. Русский офицер, немец по происхождению, подполковник Баур именовался главным флигель-адъютантом. Уже само звание «главного флигель-адъютанта» выделяло этого человека — так как лица, состоявшие при императрице, носили звание «просто» флигель-адъютанта. Потемкин часто посылал Баура за границу. Официально в его обязанность входило приобретение редких и ценных деликатесов или подарков. В действительности же он постоянно ездил с тайной дипломатической миссией, зондировал политическую ситуацию в Европе и обсуждал вопросы, которые не могли быть предметом официальных межгосударственных переговоров.

Подполковник Баур отличался отличными организаторскими и дипломатическими способностями и наряду с другими тщательно подобранными доверенными лицами находился на службе у Потемкина. Положение князя при дворе предъявляло разносторонние требования. Люди разных национальностей создавали яркий колорит неортодоксального образа жизни и интернациональный дух «двора» императорского фаворита. Французы, немцы, персы и грузины — не перечесть всех тех, кто принадлежал к потемкинскому двору! Но только совсем немногим людям князь оказывал полное доверие. Во главе этих людей стоял Василий Попов, сын простого сельского священника. Сначала Попов находился на службе у князя Долгорукова, после смерти которого Потемкин взял оставшегося не у дел чиновника к себе. Попов пользовался абсолютным доверием Потемкина и императрицы. Он был лоялен, неболтлив, умен и всезнающий, он считался неподкупным, он был безгранично предан князю, и если в жизни Потемкина имелась какая-либо тайна — Попов знал о ней. Он не стал разбалтывать тайны своего господина и после его смерти, а скромно унес все свои знания и секреты в могилу.

В остальном двор Потемкина представлял шумную и яркую толпу, похожую на жизнь своего господина, всегда открытую для новшеств и готовую для новых свершений. Придворный штат смог доказать уже в 1775 году, что он может способствовать славе Екатерины. Если 1774 год принес с собой много волнений, то в последующие годы Екатерина смогла отдохнуть. Пугачев и турецкая война теперь принадлежали прошлому. Новый фаворит был великолепен. Поводов для нападок у оппозиции не было, сплетники и интриганы из окружения Орловых молчали. Только конфликт с наследником престола не давал покоя. Все могло поменяться. Но сначала был большой праздник в честь победы над турками и Пугачевым.

Сам Потемкин предложил императрице гениальную идею: празднества должны состояться в Москве. Старая и консервативная Москва, которая постоянно противостояла новой столице Петербургу и сохраняла дистанцию к узурпаторше трона Екатерине, должна была представить власть и великолепие победоносной императрицы. Никто не мог лучше устроить спектакль, чем изобретательный Потемкин! Он использовал тогда все возможные средства для выражения радости и веселья: триумфальные арки, парады, иллюминации, фейерверки и бесконечные балы. Простой человек получал дармовое угощение и выражал почтение героям войны, в том числе фельдмаршалам и генералам Румянцеву, Голицыну, Алексею Орлову и Петру Панину. Потемкин не забыл и себя, и императрица богато одарила его землей и крестьянами. В высшей степени довольная Екатерина сообщала после первых празднеств своим корреспондентам за границей: «Я здесь уже четыре недели, и, кажется, меня рады видеть. Два раза в неделю я даю приемы во дворе, и каждый раз приходят не менее четырехсот или пятисот дам. Я организовала три костюмированных бала, на которые были допущены только дворяне; для этих мероприятий было подготовлено не менее шести тысяч или семи тысяч входных билетов. На следующий день я получила ратифицированный договор, подписанный султаном. Это важное дело было закончено, все статьи утверждены слово в слово. В июле я устрою здесь праздник мира, который будет таким ярким, какого еще никогда не было. Вы скажете, что я увлекаюсь мероприятиями. Но мы очень много работаем, и скоро мы издадим что-то, что принесет пользу внутреннему устройству государства. Этот год станет, в известном смысле, эпохой».

Императрица намекала на их общую работу с Потемкиным по губернской реформе, которой она придавала такое же значение, как победе над Пугачевым и турками. В 1775 году в Москве императрица провела хорошую работу по демонстрации своего исторического величия. И обеспечил это прежде всего Потемкин.

И снова именно Потемкин был тем человеком, который мог предвидеть будущее. В то время когда он в Москве курировал работу церемониймейстера, без устали занимался организацией празднеств и, помимо этого, вместе с Екатериной разрабатывал реформу государственного управления, другие вопросы уже занимали его мысли. В 1774–1776 годах Потемкин блестяще играл роль фаворита и временного возлюбленного императрицы. Именно в эти годы он готовил почву для своего блестящего будущего: но до того момента, когда он достигнет поистине исторического величия, должны были пройти годы.

С какой энергией Потемкин занимался вопросами устройства Южной Украины и Крыма, убедительно свидетельствуют празднества в Москве. Фаворит организовал в Москве не прообраз легендарных «потемкинских деревень», а прежде всего демонстрацию могущества власти. Он, как волшебник, представил картину реальной имперской политики последующих лет. В 1775 году Потемкин инсценировал политический народный праздник, на котором представил русской и зарубежной общественности свою философию развития Юга России и Причерноморья. Вызывает удивление, насколько его взгляды соответствовали взглядам Екатерины. Екатерина с воодушевлением пишет своей подруге по переписке мадам Бьельке [67]: «Был составлен проект празднеств, и все одно и то же, как всегда; храм Януса, да храм Бахуса, храм еще… Я рассердилась на все эти проекты и вот в одно прекрасное утро приказала позвать Баженова, моего архитектора, и сказала ему: “Любезный Баженов, за три версты от города есть луг; представьте, что этот луг — Черное море и что из города две дороги; ну вот, одна из сих дорог будет Танаис (Дон), а другая — Борисфен (Днепр); на устье первого вы построите столовую и назовете Азовом; на устье второго — театр и назовете Кинбурном. Из песку сделаете Крымский полуостров, поместите тут Керчь и Еникале, которые будут служить бальными залами. Налево от Танаиса будет буфет с угощением для народа; против Крыма устроится иллюминация, которая будет изображать радость обоих государств о заключении мира; по ту сторону Дуная пущен будет фейерверк, а на месте, имеющем изображать Черное море, будут разбросаны лодки и корабли, которые вы иллюминируете; по берегам рек, которые в то же время и дороги, будут расположены виды, мельницы, деревья, иллюминированные дома, и, таким образом, у нас выйдет праздник без вычур, но, может статься, гораздо лучше многих других”».

Многие современники смеялись над фантастической панорамой Черного моря у ворот Москвы, но очень скоро Потемкин их посрамил. Екатерина не упускала ни единой возможности сообщить об этом событии своим иностранным доброжелателям. Только некоторые поняли, что на празднике речь шла о политической концепции, в основе которой пока еще не было досконально разработанных планов. За границей знали, как хорошо могла представить себя Екатерина, и обращали внимание в первую очередь на чудовищную фантасмагорию. Никто еще, пожалуй, не думал об агрессивных намерениях, об экспансии. Другое бросалось в глаза: за громом фейерверков и блеском иллюминации не были слышны столь часто проявляемые в Москве признаки симпатии к наследнику престола Павлу! Москва поддерживала наследника престола. Речь не шла о его политических взглядах, которые казались еще менее конкретными, а о том, что он был антиподом незаконно захватившей трон императрице. Не представляет труда понять, что цесаревич, вопреки своей «просвещенной» матери, выступал за антиреформаторский консерватизм. Для московских дворян речь шла о принципе — государственным переворотом императрица сама подготовила почву для недовольства. И не было совпадением, что гармоничные отношения между Никитой Паниным и наследником престола стали резко ухудшаться именно в Москве. Лояльному Панину пока еще удавалось уравновешивать соотношение сил между «старым» и «новым» двором.

Тем временем Потемкин начал более активно и открыто вмешиваться во внешнюю политику. В Москве он устроил прием для дипломатического корпуса. Конфликт между Потемкиным и Паниным стал вполне реальным. Он приобрел практические очертания, когда Панин и Потемкин во время заседания Совета при Высочайшем дворе начали словесную перепалку по поводу вспыхнувших незадолго до этого в Персии беспорядков. Потемкин хотел разжечь беспорядки или, по меньшей мере, воспользоваться ими, чтобы укрепить русское влияние в Средней Азии и прежде всего на Кавказе. Вследствие этого позиции России по отношению к Турции смогли бы укрепиться: Россия по-прежнему обладала на Черном море лишь незначительными силами. Никита Панин, который поддерживал только восточные мечты Екатерины и Потемкина, считал русское вмешательство в дела Персии авантюрой. Он высказал свою позицию совершенно открыто.

Слухи о споре по поводу персидской политики дошли и до дипломатов. Реакция британского посланника была заинтересованной он увидел шанс с помощью Потемкина улучшать русско-английские отношения. Правительство Его Величества отреагировало на Кючук-Кайнарджийский мир исключительно дружественно по отношению к России. Оно дало знать, что в Лондоне приветствуют намерения России относительно Черного моря. Столь благожелательная английская позиция имела две причины. С одной стороны, английская внешняя политика была заинтересована в длительном соглашении с Россией, с другой стороны, король Георг III планировал нанять русские войска для подавления восстания в североамериканских колониях.

Усилия Англии подтверждают: в конце 1775 года положение Потемкина в государстве было прочнее, чем раньше. Политическая, физиологическая и духовная близость с императрицей оказалась такой же постоянной, как их любовь друг к другу. Переменчивая игра эмоций, настроений, размолвок и примирений повышала остроту отношений. В этом предшествовавшие месяцы ничего не изменили. Любовные письма и заметки Екатерины содержали в конце 1775 года ту же чувственную и наивную игру слов, как и в начале 1774 года.

Если и имелось различие, то это то, что привлечение Потемкина к государственному управлению все чаще приводило к дискуссиям. Индивидуальные проявления их любви и их сильные характеры все больше имели отношение к политике. Упреки следующего характера, которые Екатерина направляла Потемкину, не были единичным явлением: «От Вашей Светлости подобного бешенства ожидать надлежит, буде доказать Вам угодно публике так, как и передо мною, сколь мало границы имеет Ваша необузданность. И конечно, сие будет неоспоримый знак Вашей ко мне неблагодарности, так как и малой Вашей ко мне привязанности, ибо оно противно как воле моей, так и несходственно с положением дел и состоянием персон».

Было бы преждевременным по подобным вспышкам раздражения в 1775 году делать заключение об охлаждении их отношений. Единственной причиной, которая снова и снова приводила к спорам и разногласиям, заключалась в своенравии и эгоизме Потемкина. Екатерина писала бесчисленные письма и заметки, в которых она пыталась понять причины постоянных ссор. Причем в качестве таких причин она никогда не называла различие во взглядах по политическим вопросам, актуальным для Русского государства. Речь всегда шла о недостатках характера Потемкина. Хотя у императрицы и не было интереса брать на себя ответственность за споры, строки полного отчаяния могли бы дать картину их отношений: «Иногда, слушая вас, могут сказать, что я чудовище, имеющее все недостатки, и в особенности же глупое. Я ужасно скрытная, и если я огорчена, если я плачу, то это не от чувствительности, но совсем по иной причине, чем эта; следовательно, нужно презирать это и относиться ко мне сверху вниз, прием весьма нежный, который не может не воздействовать на мой ум; все же этот ум, как бы зол и ужасен он ни был, не знает других способов любить, как делая счастливыми тех, кого он любит, и по этой причине для него невозможно быть хоть на минуту в ссоре с теми, кого он любит, не приходя в отчаяние, и тем более невозможно ему быть постоянно занятым упреками, направленными то на одно, то на другое каждую минуту дня; мой ум, наоборот, постоянно занят выискиванием в тех, кого он любит, добродетелей и заслуг; я люблю видеть в вас все чудеса. Скажите на милость, как бы вы выглядели, если бы я постоянно упрекала вас за все недостатки ваших знакомых, всех тех, кого вы уважаете или кому доверяете; если бы я делала вас ответственным за все глупости, которые они делают, были бы вы терпеливы или нет? Если же видя вас нетерпеливым, сержусь, встаю и убегаю, хлопая дверями, а после этого избегаю вас, не смотрю на вас и даже притворяюсь более холодной, чем есть на самом деле, если я к этому присоединяю угрозы; значит ли это, что я притворяюсь? Наконец, если после всего этого у вас голова так же разгорячена и кровь кипит, нужно ли удивляться, что мы оба не в своем уме, никак не можем столковаться и оба говорим одновременно? Христа ради, выискивай способ, чтоб мы никогда не ссорились, а ссоры всегда от постороннаго вздора. Мы съсоримся о власти, а не о любви. Воть тья истинна».

В данном случае Екатерина имела в виду не вопрос власти в ее политическом смысле, а доминирование в межличностных отношениях между ними: Потемкин в ряде случаев показывал, что хотел бы занять доминирующее положение по отношению к императрице. Поэтому это письмо заканчивалось следующим образом: «Я знаю, что скажиш. Итак не трудись выговорит. Права, безответно остави, ибо с моей стороны я, конечно, намеренья взяла не горячится. Желаете ли сделать меня счастливой? Говорите со мной о себе; я никогда не рассержусь».

Императрица требовала, чтобы он не приносил ее любовь в жертву своему эгоизму. Потемкин же начал выходить за рамки передаваемой ему Екатериной власти и влияния и тем самым стал отдаляться от нее в любовном отношении. У него совсем не было намерения делать это, однако ситуация сама сложилось таким образом и приобрела опасное для него развитие. Как бы сильно Екатерина ни подчиняла себя в личных взаимоотношениях, она никогда не позволяла посягать на неприкосновенный авторитет императрицы. Было ли это начало участи Григория Орлова? Орлов не имел харизмы ни как мужчина, ни как государственный деятель, чтобы так захватить Екатерину, как это смог сделать Потемкин. Орлов никогда не обладал энергией Потемкина, не мог упрочить однажды выигранную власть и с ее помощью увеличить славу России в Европе и Азии. Орлов оказался побежденным. Авторитет, полученный в результате успеха государственного переворота, постепенно уменьшался. Как государственный деятель и дипломат Потемкин своим упрямством и своенравием мог перерасти императрицу. Конечно, оба любящих человека не думали об этом специально, не говоря уже о том, чтобы зафиксировать все это письменно. Они спорили и мирились и даже не замечали, что с каждым спором трещина в их отношениях увеличивается. Они нуждались друг в друге — и в любви, и в политике. Никто — даже они сами — не знал, как разрубить этот Гордиев узел. Только время могло решить все вопросы.

Не имелось никакого повода — ни социального, ни политического, — который побудил бы Екатерину и Потемкина после двух лет горячей любви задумываться над их отношениями. Будучи трезвомыслящим политиком, Потемкин достиг в государственной иерархии поразительных высот. Едва ли имелся вопрос, в решение которого он бы не участвовал. И в то же время он временами вел себя с Екатериной очень необдуманно, но в то же время никогда не ущемлял самодержавную власть императрицы, а, наоборот, укреплял ее. Всего через два года императрице уже не было необходимости оказывать Потемкину поддержку, чтобы он оказался в центре ее империи. Он нуждался в новых заданиях, которые бы подогревали его честолюбие и которые были бы во славу государству и императрице. Если сформулировать просто: Потемкин достиг всех возможных исполнимых и вообразимых целей. Он скучал и совершал все больше и больше вызывающих поступков. Разумеется, тот факт, что отдельный человек всего за два года смог добиться при поддержке императрицы практически ничем не ограниченной власти, проливает свет на характер русского общества екатерининской абсолютистской эпохи.

Григорий Потемкин отличался от Григория Орлова и еще одной чертой: когда он замечал, что физическое влечение между ним и Екатериной остывало, он не превращался в сварливого резонера. Своего положения он достиг самоотверженным трудом. Его деятельность породила множество планов и идей, а в силу своего характера он не мог остановиться. Потемкин жил в глубоком убеждении, что Екатерина является «матерью Отечества» и что он должен верно служить ей. Вероятно, Потемкин действительно серьезно размышлял над тем, как он, сохранив достоинство, уйдет из спальни Екатерины — чтобы чаще бывать в ее служебном кабинете и приемной. Но последующее развитие событий может быть обосновано скорее логикой их характеров, опытом любовников императрицы и, прежде всего, общими представлениями Екатерины и Потемкина о будущем укреплении императорской власти в Русском государстве. Конечно, Потемкин понимал, что он должен был осторожно обходиться с чувствами императрицы, что она нуждалась в новом любовнике и что нельзя допустить даже возможности возникновения трещины в их государственно-политических представлениях.

Было маловероятным, что Екатерина и Потемкин изменили свои отношения в соответствии с согласованным и взвешенным планом. Наконец, при дворе и в дипломатических кругах сложилось впечатление, что сумасшедшая, пылкая, полная взаимных упреков страсть между Екатериной и Потемкиным закончилась. Ганнинг сообщал в Лондон в начале 1776 года: «Если я могу доверять информации, которую я получил недавно, то императрица начинает смотреть на те вольности, которые позволяет себе ее фаворит, совсем в другом свете, иначе, чем она обычно делала это до сих пор».

Морализаторствующие придворные в Петербурге были шокированы, когда стало известно, что Потемкин и Румянцев занимаются поисками нового любовника для императрицы. Ганнингу также было интересно знать, будет ли представлять новый любовник английские, французские или прусские интересы. Что касается нового любовника, то Потемкин не стерпел бы ни второго Орлова, ни второго Потемкина, но его устроил бы второй, третий или четвертый Васильчиков!

В этом отношении у фельдмаршала Румянцева была счастливая рука. Еще по турецкой войне он знал двух молодых малоросских дворян Безбородко и Завадовского. Он порекомендовал их для гражданской службы при дворе, и Екатерина II назначила своими личными секретарями. В то время как Безбородко в течение следующих лет достиг достойной внимания карьеры сановника и дипломата и вошел в ближайший круг советников Екатерины, Завадовский пошел по другому пути. Потемкин выбрал образованного и веселого, но не очень умного и покладистого молодого человека в качестве друга для императрицы.

Первые шаги были сделаны во время торжеств в Москве. Само собой разумеется, все было обставлено секретно, аристократически и со вкусом. Потемкин нес основную нагрузку по организации в Москве, постоянно был занят и имел немного времени для императрицы. Кроме того, он страдал всевозможными болезнями. Имелись обоснованные причины для того, что его визиты к императрице становились реже. Екатерина много и с чувством жаловалась. Однако она не могла изменить положения, когда Потемкин все реже появлялся на ее половине. Придворные и дипломаты чувствовали возникшее напряжение и предрекали падение фаворита. Они не понимали, какие мотивы определяли действия обеих ключевых фигур государства и что их любовные отношения перешли на новый качественный уровень.

Подобным образом стали появляться слухи о скором падении Никиты Панина или о предстоящем возвращении Алексея Орлова. Гадали о депрессии и заявлениях Потемкина, что он якобы хочет уйти в монастырь. Очередной его спор с Екатериной дал повод британскому посланнику высказать следующие соображения: «Во время двух визитов, которые императрица нанесла Потемкину во время его болезни [Потемкин страдал от приступов подагры. — Прим. авт.], произошел спор между нею и фаворитом. Хотя он, кажется, пользуется сейчас полной властью, многие говорят о его уходе как событии не очень отдаленного будущего». Тем не менее посланник был осторожен и ограничился словами: «Я предполагаю, что это произойдет, как того и ожидают, однако фактического подтверждения пока не имеется. Всем известен его плохой характер, и сейчас здесь быстро распространяются слухи о том, что он попытался отравить князя Орлова. В действительности он ревновал Екатерину к каждому, кого она встречала с определенной предупредительностью. Эта ревность проявлялась таким образом и при таких обстоятельствах, которые не могли быть для его госпожи лестными, а, наоборот, неприятными».

Англичанин правильно оценил ситуацию в ее внешнем проявлении. Тем не менее вскоре ему представился случай узнать настоящее место Потемкина в империи и двигавшие им мотивы.

В апреле 1776 года в Петербург прибыл принц Генрих Прусский [68]. Он должен был прозондировать почву для развития русско-прусских отношений и — по возможности — улучшить их. Межгосударственные отношения обеих стран имели долгую и не всегда ровную историю. Четыре года тому назад была поделена Польша, но у Пруссии были дружественные отношения с Турцией, что было неприятно для Екатерины II, которая называла поэтому поводу Фридриха II «неверным мошенником». Прежде чем встретиться с императрицей, принц засвидетельствовал свое почтение Потемкину. Екатерина проинструктировала Потемкина перед этой беседой: «Когда принц о чем говорить тебя будет, то выслушай, да мне скажи, чтоб по материю разобрать было можно; советоват в твою пользу я всегда рада; о преданности твоей не сумневаюсь…». Это поручение казалось естественным. В свете слухов о скорой отставке поручение представляло особенное значение, так как это служило доказательством того, что императрица, как и прежде, обсуждала с князем самые важные политические вопросы. Когда Потемкин дал банкет в честь принца, императрица принимала в нем участие также, и в этом было символическое значение [69].

Следующие события дали новый повод для моралистов: летом 1776 года Екатерина купила для Потемкина Аничков дворец [70] на Невском проспекте, провела там ремонт за счет казны, а также заплатила все карточные долги фаворита. Все это мало походило на отставку или разрыв, и британский посланник был, пожалуй, прав, когда предполагал, что лишь противники Потемкина хотели видеть в этом признаки прощания с ним. Пожалование Аничкова дворца была скорее знаком того, что Потемкин вскоре должен был покинуть императорский дворец. Внезапно объединились люди, которые ранее не испытывали симпатий друг к другу. Алексей Орлов явился к императрице, вылил ушат грязи на Потемкина и потребовал его безотлагательного удаления от двора. По его мнению, императрица, пожалуй, могла бы иметь любовника, но он не должен принимать участия в управлении государством. Потемкин — это дурной пример для общества, для всех, кто заинтересован в мире и процветании государства. Как и в начале ее близких отношений с Потемкиным, Екатерина выслушала оскорбления терпеливо, но тем не менее не дала никакого определенного ответа.

У нее были в те недели другие заботы. В апреле 1776 года умерла от родовой горячки супруга наследника престола Наталья Алексеевна, урожденная принцесса Гессен-Дармштадтская, которая вышла замуж за Павла в 1773 году. Брак приносил огромное количество денег Дармштадтскому двору, однако не был счастливым. Екатерина не делала тайны из того, что ей не нравится вызывающий эгоизм молодой великой княгини. Теперь снохи не было в живых, и Павел казался сначала разочарованным. Однако он быстро пришел в себя, когда мать предписала ему съездить в Германию и привезти из Вюртемберга будущую великую княгиню. Прусский принц мог теперь сослужить хорошую службу. Принц Генрих и Павел выехали из Петербурга почти одновременно, причем в Петербурге Генрих не посчитал нужным встретиться с графом Паниным, который, как и прежде, возглавлял Коллегию иностранных дел.

В это время Потемкин поставил императрицу в известность, что он хотел бы совершить инспекционную поездку в Новгород, губернатором которого она его назначила. Разрешение на поездку он получил, а его противники увидели в этом знак немилости. И снова британский посланник писал: «Несмотря на ту ненависть, которую граф Орлов проявляет к князю Потемкину, внешние приличия сохраняются. В поездке в Новгород его поддерживает двор, а это значит, что он через несколько недель возвратится снова». Посланник доверял имевшим хождение слухам: «Я все же предполагаю, что, вследствие легкомыслия, он полностью потерял оказываемую ему благосклонность. Я знаю, что он уже забрал из своих апартаментов в Зимнем дворце все предметы мебели, которые принадлежали ему. Его высокомерие, проявленное пока он находился у власти, привело к появлению у него большого количества врагов, которые при случае будут мстить ему. Не будет неожиданным, если свою карьеру он закончит в монастыре — путь, к которому у него есть особое пристрастие и который представляет, возможно, самое лучшее убежище от отчаяния его бессильного честолюбия».

Дипломаты и враги Потемкина ошибались. Он пообещал Екатерине, что будет «дома» максимум через три недели. По категорической команде императрицы во всех посещаемых им местах его принимали с царскими почестями. Во время его отсутствия Екатерина совершенно открыто делила ложе с молодым секретарем Завадовским. Он, как и его предшественники, получил звание личного генерал-адъютанта императрицы, крупные денежные и земельные пожалования. Не стал он только камергером.

Через месяц князь Потемкин возвратился в свои покои в Зимнем дворце. Аничков дворец стоял пустым. И снова противники ошиблись относительно его падения! Но тем не менее поездка в Новгород летом 1776 года являлась поворотным пунктом в отношениях Екатерины и Потемкина. Они пришли к соглашению, что обоим партнерам предоставляется полная сексуальная свобода по отношению друг к другу и по отношению к третьим лицам. Но ничего не изменилось в их любовных отношениях и государственно-политической роли Потемкина.

Екатерина и Потемкин имели полную возможность жить так, как им хотелось в соответствии с их личными требованиями и желаниями. Кто мог критиковать их? Политические и личные противники уже давно по косточкам разобрали эту влюбленную пару! Но если речь шла о престиже императрицы, то Ее Величество могла использовать любые средства.

Екатерина писала своему возлюбленному, совершающему поездку по северной России: «О фельдмаршалских реляции переговорю с тобою увидясь, сие есть второй пункт сего моего письма. Третье содержит желанье мое тебя видит; ибо, кажится, год, как не видала. Пращай, бог с тобою, я целую вас, мой друг; приежжай весель и здаров и любить будеш». Все ее письма в те недели были полны слов любовных клятв. Кривила ли Екатерина душой? Вероятно, она действительно очень тосковала о своем Грише, который в течение предыдущих двух лет отсутствовал «дома» только по нескольку дней. Теперь его не было четыре недели, и матушка-императрица затосковала — несмотря на то, что у нее был новый любовник.

Своим соглашением они выработали правила, которые определяли их отношения до самой смерти: они все время любили друг друга, и Потемкин принимал высшие государственные почести — во славу своей императрицы. Укрепление ее авторитета как самодержицы было для него самым большим счастьем в его жизни. Конечно, он извлекал из этого пользу. Для удовлетворения своих желаний императрица заводила все новых любовников, а Потемкин сам подбирал их для нее. Необходима большая способность проникновения в дух того времени и в структуру личностей героев этой истории; необходима определенная доля цинизма и аморальности тому, кто хочет понять и оценить стиль жизни Ее Величества. Имперский князь Священной Римской империи выступает как сутенер императрицы Всероссийской! Кроме того, и у самого Потемкина не было недостатка в женщинах. Правда, сама императрица своих конкуренток не подбирала, но она не имела никаких возражений против той или иной новой дамы его сердца. Потемкин оставался господином ее ложа, потому что он не только выбирал ей любовников, он их также увольнял и строго следил за тем, чтобы новый любовник не продержался у Екатерины больше одного года: за тринадцать лет он «принял на работу» пятнадцать молодых мужчин. Все происходило совершенно непринужденно. Любовники дружески переписывались с Потемкиным, выражали ему свое почтение и благодарили подарками за ту любезность, которую он оказывал им. Потемкин же отвечал обычно высокомерием и даже злым неуважением.

Потемкин много и с удовольствием проводил времени с дамами. У князя был гарем возбуждающе-красивых женщин, которых он осчастливливал не по очереди, а одновременно. При дворе, например, имела хождение история, что основу этого гарема составляли пять дочерей его сестры Марии Энгельгардт [71]: Александра, Варвара, Екатерина, Надежда и Татьяна. Всех этих прекрасных девушек Потемкин очень удачно выдал замуж! А Екатерина II в своих письмах непринужденно и дружелюбно говорила о своих и его возлюбленных.

Варвара сочеталась браком с князем Сергеем Голицыным и оставалась до конца своей жизни верной и заботливой супругой. В течение всего этого времени Потемкин поддерживал с Варварой бурные и страстные любовные отношения, которые были намного нежнее, чем отношения к императрице. Особенно показательными для моралистов была связь Потемкина со своей племянницей Александрой. До конца его дней Александра оставалась ему верной союзницей. Девушка вышла замуж за польского графа Ксаверия Браницкого, который играл видную роль в политической жизни Польши и был генералом русской армии. Александра сопровождала Потемкина во многих поездках. Она принадлежала к ближайшим доверенным императрицы [72] и пользовалась таким уважением, что Екатерина и Потемкин доверяли ей неоднократно деликатные политические миссии. Через своего супруга она оказывала влияние на государственную политику Польши. Александра находилась у постели умирающего Потемкина и унаследовала значительную часть его состояния.

Этот пример показывает, насколько тесно чувства, любовь, страсть и политика были переплетены в жизни Потемкина. Хотя игра с племянницами в конкретном случае и кажется преувеличенной, но стиль придворной жизни не исключал этого.

Потемкин утратил бы значительную часть своего ореола, если бы не довел этот принцип до конца. Ни в любви, ни в политике у него не должно было быть промахов, после того как летом 1776 года они с императрицей пришли к соглашению о новых основах их взаимоотношений. Пикантное возбуждение, пронзительная острота во всех сферах жизни служили для него импульсом для блестящего исполнения тех задач, которые возлагала на него императрица по укреплению южных границ и для расширения влияния России на Черном море. Они вместе создали это грандиозное произведение. Как никто другой, Потемкин умел возвысить Екатерину II своим беззаветным служением. Потемкин стоял во главе империи, у него была своя собственная историческая миссия. Из любовника он вырос в друга и любимого советника, которому еще предстояло найти свое истинное предназначение в жизни. Он нашел его на юге, в войне с Турцией, в «Греческом проекте», в широкомасштабной военной реформе и во внешней политике.

Тогда Потемкин стоял только в начале своего развития как политика, военачальника и государственного деятеля. В то время он уже по-новому определил роль фаворита или любимца при Екатерине II. Григорий Орлов был фаворитом и любимцем в классическо-абсолютистском смысле. Своим привилегированным и относительно прочным положением он был обязан своей готовности рисковать при государственном перевороте и при упрочении власти Екатерины в первые годы ее царствования. За Григорием Орловым стояла могущественная семья, окруженная растущей толпой приверженцев. Восторженное расположение могло играть роль для императрицы. Григорий Орлов пал, поскольку он не мог вырасти из положения любимца. В тяжелые 1773–1774 годы Екатерине требовалось честолюбие фаворита, который смог бы справиться с кризисом и прославить ее имя в истории новыми свершениями во славу империи.

Потемкин же смог превратиться из фаворита в самостоятельную историческую величину. Он низвергал фаворитов, которые пришли после него, до уровня политической незначительности. Только в конце своей жизни он был вынужден еще раз вступить в противоборство, когда речь зашла о конкуренте, заявившем о себе как о крупном государственном деятеле…

—5—

Потемкин на юге

Союз Екатерины II с Потемкиным не базировался на стремлении выставлять на показ парадную сторону. Но несомненно, пышный антураж образа жизни маскировал их государственно-политические воззрения. Но это соответствовало правилам политической игры, характерной для времени, которое принято называть русским просвещенным абсолютизмом, что также вводило в заблуждение. В сущности, этим термином описывается манера ряда монархов преподносить себя миру: Иосифа II, Фридриха Великого или Екатерины II. Понятие «просвещенный абсолютизм» включает в себя осознание культурно-исторической значимости широкого образования, поддержку и поощрение науки, искусства и культуры, терпимое отношение к религии и инакомыслию, социально ориентированные законы, эффективную структуру управления и открытость монарха гражданскому обществу. Все эти черты отчасти были присущи и царствованию Екатерины II. Императрица обладала несомненными литературными талантами, ее усилия нести идеи Просвещения в народ были столь хорошо известны на Западе, что никто не осмеливался потребовать этому доказательств. Однако личная переписка с деятелями западноевропейского Просвещения не привела к упразднению крепостного права в России. Вместо этого просвещенные умы, такие как, например, Вольтер, поддерживали экспансионистские стремления России в южном направлении — против «язычников».

Возвышение Потемкина относится ко времени, последовавшему за окончанием русско-турецкой войны 1768–1774 годов.

Было нечто символичное в том, что он получил должность генерал-губернатора Новороссийской, Азовской и Астраханской губерний (то есть южных провинций России) в тот же самый день, в который был подписан русско-турецкий Кючук-Кайнарджийский мирный договор, завершивший эту войну.

В этой связи возникает интересный вопрос, был ли князь Потемкин лишь военным и административным исполнителем монаршей воли в деле покорения южнорусских степей или он принадлежал к идейным вдохновителям и фактическим авторам великого плана создания новой русской Восточно-Римской империи. Сфера мыслей и сфера поступков были непосредственно связаны друг с другом. Создавая концепцию и проявляя активность по экономическому, военному и политическому укреплению Новороссии, Потемкин подготавливал материальную базу для осуществления идеи захвата Константинополя.

Однако ответ на вопрос, почему русское правительство решило колонизировать юг, почему оно укрепляло границы и готовилось к войне против Турции, остается неоднозначным. Многое здесь имело значение: надежда играть ведущую партию в международной политике и экономике, роль усмирителя стихийных народных выступлений, страсть к приключениям и наживе, желание иметь эффективную защиту от нападений горцев и становящихся опасными соседних государств, а также желание распространять христианство и принимать угнетаемых христианских братьев под свою защиту.

Все экономические источники обширного Российского государства, включая пограничные области, должны были быть максимально доступными и приносить пользу, не внося радикальных изменений в социальный и политический порядок в стране. Территориальные приобретения на юге не касались ни дворянства, ни крепостного права.

Екатерине II обязан своим появлением российский империализм. Потемкин в большой мере благодаря личным способностям поднялся при протекции императрицы от мелкопоместного вахмистра до одного из ведущих сановников государства. Какую иную политически важную идею государственного масштаба должен был он преследовать, как не идею своей покровительницы? Потемкин действительно верил в нее, а не только подсчитывал средства в собственном кармане. Он понимал, что, поддерживая мечты Екатерины, связанные с ее устремлениями на Ближний Восток, он должен сопровождать витиеватые слова активными действиями.

Не так уж это и важно, Григорий ли Потемкин внушил императрице мысль о необходимости второй войны против Турции, как это утверждали его критики. Эта война отвечала коренному историческому самосознанию России. Тем не менее объективно не существует противоречий в том, что все этапы турецкой войны и русская колонизация Южной Украины и Новороссии чрезвычайно активным Потемкиным были взаимосвязаны. В то же время маловероятно, чтобы для всех южных операций имелся точный поэтапный военно-политический план — концепция разгрома Высокой порты.

Была неосуществленная мечта, и в это же время сложилась подходящая политическая ситуация. В зависимости от конкретного положения вещей предпринимались конкретные шаги. Победоносная война 1768–1774 годов давала возможность расширить границы на юге — для этого Потемкин оказался подходящим человеком. Екатерина II наделила его обширными полномочиями. Он получал не только полное право на ведение военных действий, создание и руководство административными органами и проведение колонизации, но и на урегулирование всех политических вопросов, которые были связаны с русско-турецкими отношениями и в широком смысле с «Греческим проектом».

Феноменальность исторически важных заслуг Григория Потемкина состояла в его способности ускорять дело строительства новой жизни на юге и одновременно в центре сохранять все главные нити государственно-политического руководства страной в своих руках. Его власть и влияние увеличились необыкновенно. Вместе с тем росла толпа завистников и противников, которые мечтали устранить этого необыкновенного и невозможного человека. Его исторический успех заключался в способности быть дальновиднее других, думать глубже и действовать последовательнее.

Потемкин отдавал себе отчет в том, что экспансия России на юге будет иметь международные военные и политические последствия. Власть над Северным Причерноморьем, которую надо было еще вырвать у татар и турок, необходимо было рано или поздно узаконить договором с европейскими державами. Заселение новых территорий, экономическая и военная политика в этой области были неизбежно и неотделимо связаны с общеевропейской дипломатией. Только политически мыслящий ум с военными и организационными способностями мог бы решать возникающие при этом сложные задачи. Такие люди встречались редко.

Как же Потемкин справлялся с таким обширным кругом задач? Он не только редактировал и рецензировал корреспонденцию императрицы по всем животрепещущим вопросам, не только решал важные государственные дела непосредственным вмешательством в сферу деятельности различных министерств, он также все больше и больше обращал свои мысли и свою активность на юг империи. История возникновения «Греческого проекта» непосредственным образом была связана с теми идеями и теми шансами, которыми Потемкин смог воспользоваться для своего подъема.

С переориентацией русской внешней политики толпа фаворитов и политиков при Петербургском дворе также претерпела изменения. Никита Панин формально возглавлял внешнюю политику до 1781 года, но с учреждением Военной коллегии в 1768 году на него были наложены контролирующие путы [73]. Его политическое и личностное влияние снизилось, но было, однако, компенсировано должностью советника при Павле, требующей деликатности и дипломатической сноровки. На передний план выходили люди, которые обещали императрице разработку нового государственно-политического курса. Среди них были Александр Безбородко и, конечно, Григорий Потемкин. В стратегической ориентации на восток Потемкин играл решающую роль.

Он готовил Кючук — Кайнарджийский договор, составлял проекты колонизации Новороссии, с 1776 года выступал за присоединение Крыма и за изгнание турок из последних опорных пунктов, удерживаемых ими на северном побережье Черного моря. Военная и внешнеполитическая программа Потемкина в конечном счете стала полностью соответствовать государственной политике и получила свое идеологически-пропагандистское оформление в понятии «Греческий проект».

Первые конкретные попытки по созданию новой Греческой империи при условии вытеснения турок с Балкан восходили к уже упоминавшейся переписке Екатерины с Вольтером времен первой русско-турецкой войны. В ноябре 1768 года Вольтер выразил сначала еще вполне риторическую идею о том, что Константинополь должен стать после победоносной для России войны столицей Русского государства. Вольтер развивал свою мысль во многих последующих письмах. Он умолял изгнать турок из Европы. Его страстным желанием было возведение на престол Екатерины II в Константинополе. Освобождение Греции от османов Вольтер рассматривал в качестве события культуры европейского масштаба.

Екатерина хотя и радовалась тому, что великий философ считал ее способной на такие поступки, но оставалась скептически настроенной относительно возможности их реализации. Военные цели России были существенно скромнее. Рассудочность Екатерины сердила Вольтера. Он требовал от России массированного продвижения цивилизации на Балканах. Вольтер переоценивал военные возможности России. Он не понимал, почему Австрия и Пруссия не выступали единым антимусульманским фронтом.

В июле 1769 года — в начале боевых действий — Екатерина написала Вольтеру вдохновенное письмо, в котором сообщала о русских успехах по колонизации юга, о том, что колонисты не должны бояться турок и татар, и о том, что переселенцы будут на 50 лет освобождены от всяких государственных налогов. На самом деле она создавала там «потемкинские деревни», или, правильнее было бы сказать, «екатерининские деревни». В начале первой турецкой войны существовал такой проект колонизации, который Потемкин осуществлял скорее как голубую мечту императрицы.

В связи с успехами русской армии в 1769 и 1770 годах надежды Вольтера возросли. Он испрашивал позволения поздравить императрицу с ее победами в Яссах, Адрианополе или Константинополе. Екатерине нравилась эта эйфория. В августе 1770 года, после победы русского флота в Чесменской бухте, она писала с чрезмерным воодушевлением о том, что, пожалуй, настало время учить греческий язык, а в России уже пора переводить произведения Гомера. Екатерина предвидела приближающийся конец власти турецкого султана. Даже прусский король, вопреки своему недоверию к русским военным успехам, аплодировал и хвалил цивилизаторские заслуги Екатерины. После победы русских при Чесме Фридрих II уже видел Средиземное море, заполненное русскими кораблями, и русские знамена на руинах Спарты и Афин. В Константинополе уже трепетали перед русским флотом.

Но с наступлением 1770 года апогей русских успехов прошел. Война текла еле-еле. В России усилились кризисные явления, прежде всего из-за того, что военная кампания поглощала огромные финансовые средства. Вольтер реагировал нетерпеливо. В сентябре 1772 года он писал Екатерине: «Постепенно я отказываюсь от прекрасных надежд увидеть мусульман, изгнанных из Европы, и пережить возрождение эпохи красноречия, поэзии, музыки, живописи и скульптуры в Афинах. Ни Вы, ни кайзер [74] не хотите поспешить к Босфору».

Громом среди ясного неба прозвучал для Вольтера откровенный ответ короля Пруссии на его призыв в октябре 1772 года принять наконец участие в крестовом походе против «язычников»: «Ни кайзер, ни я не будут трубить сбор в крестовый поход против Полумесяца. У кого сегодня есть еще желание волочь домой реликвии из Иерусалима. Мы, напротив того, надеемся, что эта зима закончится миром». Долгожданному миру навредил Григорий Орлов.

Вольтер не сдавался. После первого раздела Польши он возымел новые надежды, что дело дойдет до европейского союза против султана. Военные успехи Румянцева в 1773 году лишили философа покоя. В конце концов русские и турки заключили мир в Кючук-Кайнарджи, победа с выгодными для России последствиями нашла одобрение в Австрии и Пруссии — но не у Вольтера.

Понятие «Греческий проект» еще не потеряло своего значения из-за войны. Императрица лелеяла мысль о захвате Константинополя и Греции как своего рода интеллектуальную игру, желая таким образом усилить значимость России в Европе. Проект не влиял на выбор непосредственных военных целей России, и ни Екатерина, ни Потемкин в это время не рассматривали серьезно эту идею как основополагающее руководство к действию. Она ждала своего времени, но даже и потом «Греческий проект» оставался скорее прекрасной мечтой и идеологической игрой ума, чем действительностью.

Доподлинно не известно, был ли предложен термин «Греческий проект» самим Потемкиным. Может быть, ставший вскоре канцлером Александр Безбородко [75] облек политические идейные построения Потемкина и Екатерины в единую понятийную форму и зафиксировал их письменно. «Греческий проект» не возник также за несколько дней. С 1774 года Потемкин практически подготовил новую войну против Турции. Впервые о проекте заговорили в 1779 году, когда дипломатам сообщили о крестинах в Санкт-Петербурге великого князя Константина Павловича. Константин был (после Александра) вторым сыном от брака престолонаследника Павла с великой княгиней Марией Федоровной, урожденной принцессой Софией Вюртемберг-Момпельгардской. То, что новорожденному великому князю дали при крещении имя Константин, наталкивало на мысль о Константинополе. Но тогда связь между присвоением имени и стратегической целью была скорее гипотетической. Но это было, по-видимому, легендой, что Константин получил свое имя исходя из целенаправленного политического намерения однажды на самом деле короновать его в Константинополе. Связь возникла позднее.

В последующие годы снова и снова высказывались предположения о том, что бурная активность Потемкина на юге базировалась на более или менее целенаправленно осуществляемой концепции. Туман рассеялся в 1782 году, когда Екатерина II подробно изложила в письме Иосифу II содержание проекта. Она писала, что Османское государство «терзают бичи, которые могут разрушить и куда более крепко устроенную монархию». По этой причине следовало бы устроить новый порядок для христианских народов Балканского полуострова. Россия готова изгнать турок из Европы с помощью государя Священной Римской империи. Константинополь должен стать центром новой греческой империи, олицетворяя собой второе рождение дома Романовых. Дома Габсбургов и Романовых должны заключить вечный союз друг с другом. Для того чтобы гарантировать между ними мир, необходимо было княжество Дакию, образованное из Молдавии, Валахии и Бессарабии, оставить в качестве буферного государства между обеими империями.

То, что это княжество должно было управляться Григорием Потемкиным, соответствовало личному желанию Екатерины и указывало на то, как велико было участие Потемкина в создании внешнеполитической концепции. В те годы «Греческий проект» был органически включен в дипломатические сношения между Австрией и Россией.

«Греческий проект» рассматривался руководством русского государства все же не только как абстрактная имперская идея. Одного взгляда на тогдашнее политическое закулисье было достаточно для того, чтобы понять, что эта идея не могла быть реализована. Политические реалии не могли ускользнуть от внимания Екатерины и Потемкина. Почти все великие державы находились в каких-нибудь взаимных конфликтах и не имели ни малейшего интереса коренным образом изменять положение вещей на Балканах. Хотя Россия и Австрия заключили в 1781 году соглашение о взаимной помощи в будущей войне против Турции, но надо было еще учесть желание великой державы Пруссии. Тем не менее Россия сформулировала в «Греческом проекте» принятую в качестве руководства к действию идею экспансии и этим выразила новый стиль своей государственной политики.

В этом отношении аналогия поразительна: в то время как духовно-политическая идея «Греческого проекта» развивалась в 1774–1782 годах, князь Потемкин колонизировал юг России, реформировал вооруженные силы и строил флот на Черном море, одним словом, подготавливал весь район будущего удара для реализации идей «Греческого проекта». Поскольку князь фактически также отвечал за русскую внешнюю политику в той мере, в которой она относилась к Востоку, он был хорошего мнения о шансах проекта. Тесную связь между теорией и практикой в русской государственной политике того времени нельзя было недооценивать. Остается еще возражение, что практическая военная политика под руководством Екатерины II, как правило, редко проводилась по однажды сформулированным принципам.

Усилия Потемкина развивались в самых разных направлениях; задачи князя касались внешне- и внутриполитической сфер, вооруженных сил, администрирования, политики заселения новых земель, строительства городов и многих других областей, в которых он, собственно, не имел никакой подготовки, но за которые он тем не менее брался с энергией и природной сноровкой.

Перед Потемкиным стояла задача созданием новых промышленных и торговых центров, учебных заведений и местных органов управления усилить государство в военном и культурном смысле. Вряд ли поддается измерению тот чрезвычайный азарт и непреклонное желание работать, которые проявил Потемкин в тридцатые годы между двумя турецкими войнами для того, чтобы оправдать оказанное ему доверие. Если бы не было его многочисленных писем к императрице и другим сановникам, если бы не было его проектов, директив и инструкций, которые хранятся в русских архивах и многократно переиздавались и доказывают инициативность генерал-губернатора, можно было бы склониться к мнению, что биографы преувеличивали реальные заслуги этого гениального неутомимого труженика. Однако заслуги Потемкина перед Россией отнюдь нельзя переоценить.

Довольно трудно не потерять ориентацию во многих областях его деятельности. Поэтому систематизирующая точка зрения на его поле деятельности может быть весьма полезна.

Вначале речь шла об осуществлении структурных изменений в планах «Дон» и «Сечь». Потемкин должен был ответить на вопрос, как традиционная казацкая структура на Днепре и Дону с их военно-патриархальной иерархией и организационными формами могла быть использована для русской колонизации. С XVI столетия казаки образовывали авангард медленного и систематического проникновения русских на юг, но также на восток и в просторы Сибирского края. Казаки — беглые крестьяне, солдаты и авантюристы — охотно брались за сабли, мушкеты или нагайки, если добыча казалась им достаточно крупной. Казаки создали на русских границах стихийные военно-демократические социальные формы организации, которые на смелых людей, мечтающих избежать крепостного права или давления законов в России и Польше, оказывали магическую притягательную силу.

На рубеже XVI и XVII столетий казаки обосновались в низовьях Днепра — такие же дикие, как и сам водный поток. Казаки Запорожской Сечи почитали идеалом удалую задиристость и агрессивность. Но, вынужденная подчиниться главенству Москвы, самобытная военная организация первой половины столетия начала распадаться. Повторялась старая история: старшины, атаманы и гетманы в целях личного обогащения позволили Москве себя подкупить. Они подчинились и подвергли казаков безудержной централизации. Казачья верхушка предала традиционные вольности. Простой казак постепенно был низведен до социального уровня крепостного крестьянина. Петр Великий ускорил этот процесс, когда гетман Мазепа перебежал на сторону Карла XII Шведского, и многие из его сторонников бежали в Турцию. Однако ослабление казачьей военной демократии в Запорожской Сечи еще не было ее концом. Только когда появился Потемкин и нанес казачьим вольностям смертельный удар, казакам поневоле пришлось с этим согласиться. Потемкин мастерски сумел завуалировать свои цели — хитрые запорожские казаки попались в расставленные им сети.

Очень похожая картина разворачивалась с XVI столетия и у донских казаков: социальное расслоение, возрастающая несвобода низших чинов и растущие привилегии старшин приводили к ощутимому уменьшению усердия казаков при защите юго-восточных границ.

Потемкин командовал также всеми вооруженными силами, которые не входили в регулярную армию, — иррегулярными частями. Казаки также относились к этой категории. Потемкин хотел возродить их боевую мощь, укрепить их экономическую независимость и ввести при сохранении традиционных привилегий военную организацию казаков в общую систему вооружения и обеспечения охраны границ.

В первый мирный год после Кючук-Кайнарджийского договора восстание Емельяна Пугачева потрясало империю. Мятеж давал повод укротить процесс интеграции непокорных казаков. Приобретение новых земель на Юге Украины и в Новороссии, а также военные походы против турок и татар делали решение проблемы особенно срочным. При этом надо отметить, что донские казаки в большинстве своем не сражались на стороне Пугачева. Но случай, казалось, помог правительству завершить подчинение донских казаков воинской имперской дисциплине. Южная Украина оказалась в полной зависимости от централизованной системы управления. Так же должна была быть ограничена мешающая центру автономия донских казаков.

Это стремление к автономии порождало сложные проблемы. Правительство к началу 70-х годов переселило два казачьих полка с Дона в Азов и Таганрог и поставило над буйными вояками в качестве командира «наказного атамана». Казаки взбунтовались: в 1772 году Военная коллегия была вынуждена вернуть полки обратно на Дон.

Правительство потерпело неудачу, хотя донские казаки в XVIII веке уже явно подверглись растущей социальной дифференциации своих внутренних структур. Старшина требовал таких пожизненных привилегий, которые до сих пор ему предоставлялись только на определенное время. Казачья верхушка требовала уравнивания их званий с чинами регулярной армии, а нередко она уже владела даже крепостными крестьянами. Кроме того, наряду со старшиной и обыкновенными казаками имелись атаманы, которые добивались личного могущества, лавируя между троном и казачьим войском. Правительство пыталось использовать конфликты между казаками, старшиной и атаманами в свою пользу и поставить все конфликтующие группы под властью единого государственного разума.

В этом деле организационно-политическая виртуозность Потемкина выступала на первый план. Он решал возникающие проблемы, не предоставляя преимущество одной из сторон, а достигая сбалансированного компромисса в интересах государства. Он выполнил свое первое политическое задание и открыл путь к ненасильственному покорению всего Дона.

14 февраля 1775 года императрица передала всю Донскую область Азовской губернии и ее генерал-губернатору Потемкину. Четырьмя днями позднее Потемкин отдал приказ о разделении военного и гражданского управления. Он назначил «войсковое гражданское правительство» для решения военных и гражданских задач, которые он лично формулировал. Потемкин ввел в состав этого органа наказных атаманов, двух выбранных генерал-губернатором постоянных старейшин и четырех других старейшин, которые определялись казаками на ежегодных выборах. Все чины и сословия были достойно представлены в правительстве, которое занималось наряду с финансовым управлением «отправлением остальных дел в общих государственных институтах». Это правительство ничего не решало. Правительственная канцелярия руководила его деятельностью и подчиняла ее законам и предписаниям русского государственного права. Из пяти судей генерал-губернатор назначал главного, постоянно пребывающего в должности, в то время как другие четверо судей выбирались казаками. Атаман возглавлял руководство вооруженными силами войска Донского. Его полномочия были равны полномочиям командира регулярной армии. Гражданские учреждения могли избираться казаками путем общественных выборов.

Таким образом, хитрому Потемкину удалось не только выполнить свое политическое задание, но и показать свое дипломатическое мастерство. Традиционная структура казачьих боевых частей была сохранена, так же как и социальная иерархия: атаман — старшина — казак. Общественное мнение находило свое выражение в выборах и сохранении казацких традиций, которые почитались высшей моральной заповедью, наряду с естественным долгом на службе матушке-царице приносить свою жизнь на алтарь Отечества. Казак должен был бережно хранить своего коня, саблю и нагайку. Чтобы казаки поменьше думали о своих привилегиях, Потемкин закрепил все это в правительственном уложении.

Тем не менее казаки не желали полностью воспользоваться автономией. Вопреки планам правительства, донцы, очевидно, не до конца осознавали значение своей автономии и крепко держались за сохранение «традиций». Вначале личность Потемкина гарантировала относительно прочную стабильность. До тех пор пока он был жив, созданная им система сохранялась. Но уже в 1792 году, когда через год после смерти Потемкина Екатерина приказала трем казачьим полкам отправиться на Кубань, сразу же снова вспыхнуло восстание. Императрица вынуждена была отозвать указ назад, изменить его и несколько отодвинуть срок его исполнения.

Потемкин, активно взявшись за дело, достиг в отношении донских казаков трех важных результатов. Он устранил мирным способом военно-политический фактор риска и создал дееспособную модель для всеобщей колонизации Южной Украины. Он обеспечил безопасность границ и усилил подвластные ему южнорусские области — всегда с выражением верноподданнических чувств по отношению к императрице. Не все проблемы можно было решить, используя верховную власть, так же легко. То, чего удалось достичь в отношении донских казаков, применяя достаточно «мягкое» давление, от их братьев-казаков из Запорожской Сечи приходилось добиваться только применением грубой силы.

В 1775 году центр «Запорожской республики» находился в устье реки Подпольной (на Днепре). Запорожские казаки наслаждались там своими правами и напоминали России о ее обязанностях. Они еще не достигли той меры социальной дифференциации, которая была уже привычна на Дону. Гетман, генеральный судья и генеральный писарь избирались народным собранием на год. Необузданная коллективная свобода считалась высшей заповедью. И на защиту этой свободы все были готовы встать как один в любое время. Такая дикая вольница не могла нравиться Екатерине. Потемкин знал уже с первой турецкой войны, когда он командовал как донскими, так и запорожскими казаками, что методы общения с запорожцами должны быть иными, чем такие методы по отношению к донским казакам.

С июля 1774 года он в течение целого года вел переговоры с запорожцами. Эти переговоры не привели ни к какому результату, который отвечал бы интересам империи. И тогда власти стали использовать другие средства. В июне 1775 года русские войска захватили Сечь. Удивительно, насколько просто казаки дали захватить себя врасплох и сдались без серьезного сопротивления.

Прежде чем Екатерина II в августе 1775 года официально издала приказ о ликвидации Сечи, Потемкин уже в июне запретил употреблять название Запорожская Сечь и провозгласил основание «Днепровской провинции». Он открыл казачьи области для всеобщего заселения, он позволил прогонять казаков с их земель. Большая часть казаков отошла на контролируемые татарами и турками территории, и никакие пограничные посты не смогли остановить их исход. Оставшихся казаков поселяли вдоль больших трактов или передавали в подчинение русских линейных полков. По существу, Потемкин организовал насильственную массовую депортацию казаков.

В течение следующих лет он по военно-политическим интересам предпринимал несколько попыток возвратить изгнанников на их земли. Возвращающимся тем не менее ставили такие жесткие условия, что лишь немногие соглашались вернуться. Они могли выбирать только между военной службой и крепостным правом! Только после объявленной амнистии 1784 года желающие вернуться находили в некоторой степени приемлемые условия для повторного поселения; заметьте, на своей исконной земле. Тогда речь шла уже о подготовке ко второй турецкой войне. Характерной для самодержавия того времени гибкостью было то, что тот же князь Потемкин, который в 1775 году причислял запорожцев к военным противникам, обращался в 1787 и 1789 годах к ставшим турецкими подданными запорожским казакам, убеждая, что они не должны забывать общую православную веру и должны снова возвратиться на родину. Запорожские казаки поддались уговорам и, подгоняемые тоской по родине, вернулись в далекие южнорусские степи. Потемкин был «благодарен»: они получили назад родные поля и пастбища и должны были привлекать людей для объединения в особое Черноморское казачье войско на войну против турок.

Потемкин добился уравниванием казачьих воинских званий с офицерскими чинами регулярной армии, а также причисления казачьих старшин к российскому дворянству. Этот процесс ускорил путь простых казаков в закабаление, в то время как новое казачье дворянство больше не видело причин бунтовать против центрального правительства. Но и простые казаки получили в результате большую безопасность. Свято хранимые мелкие, повседневные традиции можно было соблюдать и дальше. С экономической точки зрения казаки выигрывали. Их служба для императрицы была бесценной, и поэтому молодое казачье дворянство получило право покупать земли и крепостных. Широкие массы казаков сохраняли личную свободу и право на общинную землю. Привлечение к отбыванию трудовой повинности регулировалось по мере необходимости, оставалось гибким и шло навстречу желанию казаков. Переселение на Кубань или Терек приносило дальнейшие привилегии. Потемкин в самом деле справился со своим первым заданием. Подчинением Запорожской Сечи он в короткое время сделал второй важный шаг к захвату земель между Каспийским морем и польской границей. Затем он определил три географическо-стратегических направления, по которым хотел ускорить дальнейшее освоение территории: от Волги до Кавказа; от старых границ к Азовскому морю и вдоль Днепра на юго-запад. Он не хотел терять времени и планировал проводить экспансию одновременно во всех направлениях. Борьба против Турции была все еще на повестке дня, и России были необходимы военные базы на южных границах.

Двумя решающими действиями Россия усилила свое положение на границе Черного моря. Инженерно-саперные подразделения и гражданский мастеровой люд построили крепость Керчь, а войска под командованием Румянцева выдвинулись в 1776 году на линию от Перекопа до Ахтияра. Внимательные наблюдатели могли бы уже тогда сделать вывод о том, что присоединение заселенного и управляемого татарами Крыма для России стало реальностью.

Для обеспечения безопасности Астрахани от беспокойных кавказских народов и постоянной турецкой опасности Потемкин расположил между Кизляром и Моздоком Астраханское казачье войско, которое состояло из астраханских, хоперских и волжских казачьих полков.

На Днепре генерал-губернатор заложил крепости Херсон и Славянск. Форты, крепости и военные поселения создавали фундамент для обширной программы колонизации. Крепкий пояс оборонительных поселений возник между Моздоком на востоке и самым западным форпостом — Донское. Между крепостями, как краеугольный камень этой военизированной южной границы, располагалась более или менее плотная сеть укрепленных казачьих станиц, защищающих города, военных лагерей и постоянно патрулирующих местность казачьих отрядов.

Города Георгиевск и Ставрополь образовывали в северных предгорьях Кавказа центры развивающейся военной машины. Отсюда казаки и регулярные воинские подразделения выдвигались по степным просторам в предгорья Кавказа.

В Ставрополе находилась резиденция главнокомандующего регулярными и иррегулярными войсками (в 1783–1787 годах им был родственник князя, генерал-поручик Павел Сергеевич Потемкин). Он приказал направить все соединения Кавказской армии на строительство горных дорог и в Тифлис. Эти работы заложили фундамент известной Военно-Грузинской дороги. Была возведена крепкая стена перед исстари вольнолюбивыми чеченцами и лезгинами. Вытягивалась пограничная линия; как явный символ русской императорской власти поднялась мощная крепость Владикавказ.

Вокруг фортов, городов, укрепленных деревень и казачьих станиц селились крестьяне изо всех частей России. Они должны были не только осваивать земли, но и снабжать солдат продуктами. Гражданская сторона колонизационной политики, которую, конечно, также организовывал Потемкин, приносила с собой большие и часто неожиданные проблемы. Русским противостояло незначительное по численности местное население, настроенное к ним по большей части отрицательно или даже враждебно. Но завоевателям эти люди нужны были для обеспечения тыла войск — как строители, поставщики провианта или для пополнения подразделений, уменьшающихся по причине болезней или эпидемий. Они находили средства использовать этот потенциал: принуждением и социальными привилегиями — кнутом и пряником.

Уже тогда Екатерина II и Потемкин испробовали метод, который позже снова использовался в русской истории: более или менее добровольное переселение русских, украинцев, жителей Кавказа, а также крестьян, ремесленников и торговцев других национальностей в Новороссию. Дополнительно колонистов рекрутировали за границей — даже в Германии. Уже в 1776 году Потемкин лично интересовался поселением албанцев в Крыму и в районах вокруг Азова. Усилия не остались безуспешными. Самого сильного притока переселенцев правительству удалось достичь, однако, только в 1785–1787 годах, спустя достаточно большое время после начала кампании, непосредственно к началу второй турецкой войны.

Переселенцы прибывали, движимые нуждой, отчасти восторженным духом первооткрывателей и с несомненной жаждой приключений. В отдаленных краях они сталкивались со сложными условиями жизни. Смелость экономических начинаний часто омрачалась трагическими потерями.

В 1785 году переселенцы, например, основали недалеко от Ставрополя село Калиновку на 1517 человек. Через 7 лет там уже жило всего лишь 999 человек. Многие деревни, в которых в том числе жили и переселенцы из Германии, исчезали уже через несколько лет. Вновь прибывшим в любом случае не везло.

Медленно, но неуклонно сеть деревень распространялась. Самыми тяжелыми годами были годы между 1780 и 1785. Плодородные земли позволяли получать в течение года хорошие урожаи и этим укрепляли крестьянское самосознание. Поселенцы вскоре вознамерились уклониться от государственного налогового бремени и продавать излишки урожая на свободном рынке. Это привело к новым конфликтам с военной администрацией, ибо из-за этого армия опять оказывалась зависимой от центральных продуктовых складов в Харькове и от трудоемкого снабжения, происходящего длинными и опасными путями.

Между тем греческие коммерсанты скоро занялись оживленной торговлей новоросским зерном — к великой досаде князя Потемкина, который должен был собирать налог в пользу государства и армии. Тем не менее он не видел какого-либо способа серьезно воспрепятствовать рыночной деятельности. Советники, которых он призвал на помощь, предпочли уклониться от рекомендаций. Но самодержавная Россия в конечном счете нашла необходимые средства для наведения порядка среди свободных предпринимателей: их просто переселяли!

В предгорьях Северного Кавказа заселение не только сельских районов изначально сталкивалось с тяжелыми проблемами. Расширение старых и заселение новых городов оказывалось не менее трудным. В большинстве случаев офицеры и колонисты объединяли крепости и близлежащие деревни с городами и подчиняли эти усиленные конгломераты поселений общему русскому городскому управлению. Городские новообразования представляли собой пеструю смесь, состоящую из солдат, казаков, ремесленников и крестьян различных национальностей, образующую передовые отряды для освоения новых сельскохозяйственных площадей. Потемкин уже в 70-е годы пытался поселить в районе Моздока крестьян — подобно тому, как он делал это на Южной Украине и около Азова. Но это окончилось жестокой и принесшей большие потери борьбой.

Города развивались крайне трудно. Хотя темп преобразований на Кавказе оставался таким же медленным, как и в Северном Причерноморье, схема создания городов была принципиально одинаковой повсюду.

В 1785 году князь объявил Екатериноград столицей Кавказской губернии. И в Ставрополе, и в Георгиевске — так же как и в Херсоне — развивался тот же основной градостроительный тип: вокруг крепости группировались пригороды, разделенные по национальному признаку — русские, черкесские или армянские. Между городами разгоралась борьба за самые сильные экономические и административные позиции, которая привела к тому, что столица губернии вскоре вынуждена была уступить свою доминирующую роль Ставрополю и Владикавказу.

Григорий Потемкин жестко отслеживал все возникающие планы и виды деятельности. Ничто не ускользало от его беспощадного контроля, даже когда в 80-е годы он назначил генерала Павла Потемкина заместителем Кавказского генерал-губернатора. Конечно, приоритеты устанавливал он. Несмотря на то что колонизация Кавказа происходила по тому же образцу, что в Северном Причерноморье, для Потемкина прямой путь к Черному морю всегда был главной целью его личных устремлений.

Хотя в областях между Волгой, Доном, Днепром и Бугом Потемкин применял те же принципы своей колонизационной политики, но он находил там другие, чем на Кавказе, экономические и политические условия. Там существовали другие географические условия и иная структура поселений. Национальный состав был иным, чем на Кавказе. В то время как на Кавказе вооруженное население селилось вокруг крепостей, в Южной Украине Потемкин создавал внешний пояс крепостей и фортов, лежащих на относительном удалении друг от друга. В их глубоком тылу он создал организованную по-военному структуру поселений. При этом стирались отличия между военными и гражданскими объектами.

Для Потемкина город Херсон в низовьях Днепра являлся центральным пунктом его системы охраны западной границы. Планы строительства города и крепости возникли в 1775 году. Строительство начиналось в 1778 году. Екатерина, которую меньше интересовал восточный фланг на Кавказе, проявляла пристальное внимание к Украине. Она видела в Херсоне символ мирной колонизации и только потом пришла к мысли, что город должен стать символом русской военной мощи против угрожающей с Днепра турецкой крепости Очаков. Потемкин рассматривал вещи менее идеализированно и понимал, что не может отделять одно от другого. Херсон нуждался в адмиралтействе, верфях для военных кораблей, в полевых укреплениях для защиты от турок и татар. Он повиновался своей императрице и только в течение следующих лет смог осуществить собственную программу усиления города-крепости Херсона.

Решающий поворот произошел в 1783 году. Потемкин посетил Херсон. Он отверг первоначальные планы строительства, и Херсон с этого дня начал развиваться в мощную крепость, с помощью которой Крым мог защищать себя, а Черноморский флот получал бы необходимую экономическую базу.

Цитадель, солдатские пригороды и греческий квартал формировали картину гарнизонного города, города-крепости. Каждый район города, в том числе адмиралтейство и верфи, имели характер крепости. Гарнизонная церковь соответствовала общей картине. Там позже были похоронены многочисленные русские герои-воины, которые пали в 1788 году в время второй турецкой войны у Очакова, в том числе принц Александр Вюртембергский [76]. Херсон являлся краеугольным камнем нарождающихся преобразований потемкинской военной и колонизационной политики. И его собственные похороны в гарнизонной церкви должны были стать больше чем символом. Херсон оставался его идеей и его творением.

Сам Потемкин обозначил губернию вокруг основанного в 1786 году Екатеринослава как военную и этим показывал, что эта область должна была стать центром обороны не только против турок, но и против Австрии, Пруссии и Польши. Обороноспособными должны были быть не только крепостные укрепления, но и крестьянские поселения. Перед покорителями юга вырастали невероятные проблемы. Только Екатеринославская губерния — ядро всей потемкинской области заселения — перенесла в 70-е годы три большие набега саранчи, периодически возвращающиеся голодные годы и не желающие кончаться эпидемии. С присоединением в 1783 году Крыма губерния получила дополнительные заботы.

Просторы степей не давали возможности для повсеместного заселения. Поселения концентрировались, прежде всего, вдоль речных низменностей с плодородными землями. Такие города, как Кременчуг, Елизаветград или Константиноград, образовывали центры кристаллизации для редкой сети сельских поселений. В их окрестностях уже существовали минимальные инфраструктурные предпосылки, на которых можно было строить целенаправленную политику. Внезапно маленькие деревни, хутора или отдельные усадьбы в пустынной степи получали военно-стратегическое значение. Таким новым городом был, например, город Павлоград на реке Волчья. К югу от этого маленького городка простирались плодородные земли запорожских казаков, что создавало хорошие предпосылки для непрерывного притока проявляющих готовность к заселению новых земель крестьян.

При общих интересах в экономическом использовании равнинных земель Херсон также не терял своей роли важного центра. Херсон являлся плавильным тиглем и перевалочным пунктом, который управлял человеческими потоками, следующими в Перекоп и Крым, в ногайскую степь и на Буг. Днепр имел шанс развиться в важную жизненную артерию для всей русской экономики. Потемкин искал решение, позволяющее обойти опасные Днепровские пороги. Он приказал провести взрывные работы и построить канал. Тем не менее проекты не привели к какому-либо удовлетворительному решению, и пороги оставались труднопреодолимым препятствием для политики заселения земель и инфраструктурного развития Южной России — во вред экономике и подготовке к войне для всего государства.

Деревни между Херсоном и Перекопом сохраняли пока еще характер настоящих степных поселений. В Алешках, на краю Днепровской низменности, разместилась резиденция правителя поселений, который распоряжался обширной местностью с маленькими деревнями колонистов. На востоке район заселения ограничивала река Молочня. На ее левом берегу селились кубанские татары, в то время как напротив них на правом берегу реки возникли первые деревни немцев-менонитов. Из-за этого ногайские татары чувствовали себя в исторически принадлежавших им просторах притесненными.

Чтобы избежать конфликтов, они вынуждены были покинуть степные районы. Их переселение на земли между Уралом и Волгой соответствовало и намерениям Потемкина. Он сконцентрировал все свое внимание на этом расположенном посередине регионе, а западной областью между реками Бугом и Ингулом он начал интересоваться значительно позже.

Он и без того страдал от избытка работы. Даже при всей своей трудоспособности князь едва ли мог достичь одинаковых результатов во всех местах сразу: в армии и на флоте, при строительстве городов и при заселении степей. Задания соответствовали склонностям Потемкина к смелым планам и проектам, однако тот, кто обладал менее значительными знаниями по истории техники, военному искусству, организации связи, архитектуре, сельскому хозяйству и другим областям знаний, смог бы оценить, каким огромным трудностям должен был противостоять гигант, чтобы суметь осуществить хотя бы долю своих планов.

В проектах Потемкина такие города, как Екатеринослав, Николаев и Херсон, рассматривались в качестве региональных центров военной и гражданской организации Новороссии. Екатеринослав должен был, согласно своему названию, восславлять императрицу Екатерину. Потемкин замыслил построить как символ превращения «бесплодных степей в цветущие сады» собор по образцу собора Святого Петра в Риме. Судебная палата должна была стать вещественным воплощением справедливости законопроектов императрицы.

Институт судебной власти как явный символ самодержавной законности! Университет, Академия искусств и музыки должны были прославлять образ просвещенной царицы по всей Новороссии.

К сожалению, многие проекты остались лишь мечтой. Екатеринослав стал текстильным и промышленным центром, но никак не южным аналогом Петербурга. Между тем военный порт Севастополь приобретал в Крыму все большее значение для имперской политики Екатерины.

Завистники Потемкина заходились в злобной эйфории, видя, что надежды в отношении Екатеринослава осуществлялись не настолько быстро, как того ожидали князь и императрица. Строительство университета и консерватории, новых дворцов и домов не могло получать достаточного финансирования за счет зарождающейся ткацкой промышленности.

Потемкин тем не менее не отказывал себе в удовольствии изысканно выражаться. С первым тюком шелка он писал своей императрице: «Вы отдали приказ червям, чтобы они работали для людей. Результатов их усилий достаточно, чтобы сшить платье. Если молитвы будут услышаны и Бог подарит Вам такую долгую жизнь, что, Вы, милостивая матушка, однажды посетите те области, за которыми я слежу, Ваш путь будет устлан шелком».

В 1786 году Потемкин заложил фундамент Екатеринослава. Для его строительства имелись благоприятные географические и сельскохозяйственные предпосылки. Честолюбивые планы Потемкина в этом городе рушились под действием реальных обстоятельств.

Имя Потемкина в связи с Екатеринославом могло стать синонимом подтасовки фактов. Тем не менее это было несправедливо.

Через год после закладки города началась вторая война с Турцией, и это помешало расширению города. Екатеринослав явился первым вкладом в создание удивительной, а позже такой настойчивой легенды о «потемкинских деревнях».

Другая судьба была у города Херсона. Во времена Потемкина в крепости на 5000 жителей приходилось примерно 25 000 солдат. Город жил морской торговлей. И жизнь в городе бурлила благодаря Потемкину. В годы его жизни город оставался узловым пунктом для ведения военных действий, колонизации территорий и торговли. Позже город уступил свою роль Одессе и Николаеву.

В период строительства города здесь появлялось много персон, которые желали увидеть чудо потемкинской колониальной политики. Кирилл Разумовский, брат фаворита императрицы Елизаветы, также был среди них. Он писал, воодушевленный увиденным:

«Что касается Херсона, то представьте себе — если смотреть на него с знаменитого, прелестного Днепра, северный берег которого предполагается быстро заселить — массу каменных зданий, которые разрастаются с каждым часом, крепостную стену, которая окружает цитадель, и самые прекрасные дома. Адмиралтейство с уже завершенными и еще строящимися кораблями, большой пригород, который населен торговцами и горожанами разных национальностей с одной стороны, и с другой стороны казарма, где размещаются 10 000 солдат. Не забудьте граничащий с городом прелестный остров с карантинной службой, греческими торговыми кораблями и проложенные для них каналы. Представьте себе все это, и тогда Вы не удивитесь, если я скажу Вам, что я сам не вполне еще отошел от неожиданности, вызванной во мне удивительно быстрым развитием того места, где до недавнего времени не было ничего, кроме изб».

Разумовский изложил на бумаге общепринятое мнение, которое противоречило более поздним легендам о «потемкинских деревнях». Конечно, такое положительное мнение подвергалось различным оценкам.

Николаев был обязан своим основанием судостроению. Город принадлежал к потемкинским творениям 80-х годов. В отличие от Херсона, он развивался непрерывно. Внешним признаком его подъема служил перевод сюда адмиралтейства из Херсона и нацеленность на строительстве больших боевых кораблей для Черноморского флота. Потемкин повелел строить в Николаеве военный порт, а также перевести сюда морской кадетский корпус из Херсона. Николаев демонстрировал в отличие от Херсона новое качество потемкинской имперской политики. Крепость и город Херсон, сотрясаемые лихорадкой первооткрывательства, представляли собой исходный пункт для войны и колонизации. Николаев олицетворял новый этап систематического и стратегического планирования, практическое воплощение которого, скорее всего, могло растянуться на долгие годы.

Критики и противники вновь упрекали князя Потемкина в том, что он придумывает смелые планы, которые могут быть выполнены лишь частично или не выполнены вовсе. Не всегда эти утверждения были полностью несправедливыми, но критики совершали свои нападки вне зависимости от проблем, возникающих при освоении Южной Украины.

Николаев доказывал, что у Потемкина слова не расходились с делом. В городе расселили всех ремесленников, необходимых для строительства военных кораблей. Развитие Николаева символизировало сложность заданий Потемкина. Николаев утверждал его как основателя и инициатора современного русского Черноморского флота. В Николаеве Потемкин следовал по стопам Петра Великого: он конструировал этот город. Регулярные жилые кварталы с каменными домами, церкви, ратуша — все получало вполне продуманное, определенное место. Потемкин был создателем произведения искусства, славу завоевали его последователи.

Строительство Херсона, Екатеринослава и Николаева как центров военного укрепления южных границ, управления войсками и ведения войны, а также центров судостроения не означало, что другие места или районы были забыты. Названия таких важных городов, как Азов, Керчь, Еникале, Мариуполь или Нахичевань, свидетельствуют о том, что Потемкин умело использовал здесь самые разные интересы и способности греков, армян и представителей других национальностей для расширения ремесел и торговли.

Но во главе всех территориальных и национальных проблем оставался Крым. Здесь сталкивались друг с другом исторические, национальные, экономические и государственные спорные вопросы в особенно концентрированной форме. Русское правительство сосредотачивало в Крыму все свои усилия по борьбе за господство над югом России. Потемкин образно сравнивал Крым с «бородавкой на носу» России.

Крым в истории человеческого общества всегда был вожделенным и спорным полуостровом. Киммерийцы, скифы, греки, готы, герулы, гунны, хазары, половцы, а с XIII века татары захватывали, заселяли и владели по очереди плодородным и живописным полуостровом на северном побережье Черного моря.

Крымское ханство, возникшее около 1440 года, в 1478 году признало над собой власть Османского государства. Иван IV Грозный в XVI веке подчинил Казанское и Астраханское ханства власти Москвы, но добиться подчинения крымских татар ему не удалось. Расширяющееся Русское государство всегда стремилось к политическому подчинению Крыма. В 1774 году — с заключением Кючук-Кайнарджийского мира — закончилась турецкая эра. Крымское ханство официально стало самостоятельным и независимым. То, что Россия сразу после заключения мирного договора стала активно вмешиваться во внутренние конфликты в Крыму, должно было действовать на Высокую Порту раздражающе и провоцировать войну. Прорусски настроенный претендент на ханский престол Шагин-Гирей находился в украинской ссылке. Российские власти видели его правителем Крымского ханства.

Осенью 1776 года русские войска вступили в Крым. Они возвели Шагин-Гирея на ханский трон в Бахчисарае. Годом позже татары снова восстали. В ходе массированной кампании русские войска подавили восстание до наступления 1778 года. Действия и реакция на них подталкивали все ближе к началу новой войны с Турцией. В связи с неспокойной обстановкой вокруг Шагин-Гирея Потемкин составил докладную записку, в которой изложил свое видение проблем на Черном море.

«Крым положением своим разрывает наши границы. Нужна ли осторожность с турками по Бугу или с стороной Кубанской, в обоих сих случаях и Крым на руках… Презирайте зависть, которая Вам препятствовать не в силах. Вы обязаны возвышать славу России. Посмотрите, кому оспорили, кто что приобрел. Франция взяла Корсику. Цесарцы без войны у турков в Молдавии взяли больше, нежели мы. Нет державы в Европе, чтобы не поделили между собою Азии, Африки, Америки. Приобретение Крыма ни усилить, ни обогатить Вас не может, а только покой доставить… С Крымом достанете и господство в Черном море. От Вас зависеть будет запирать ход туркам и кормить их или морить с голоду… Сколько славно приобретение, столько Вам будет стыда и укоризны от потомства, которое при каждых хлопотах так скажет: вот она могла, да не хотела или упустила».

Последняя фраза успокоила совесть Екатерины. Вероятно, она и сама думала так же. Она обсуждала эту проблему со своим генерал-губернатором как в личных беседах, так и в нескольких письмах. В декабре 1782 года она подписала «строго секретную» директиву в которой Потемкин получал приказ окончательно покорить Крым при первом удобном случае.

Это решение находилось в тесной связи с политической ситуацией в Центральной Европе. Когда русские войска в 1776 и 1778 годах вступили в Крым, Турция по причине ослабления своей армии не осмелилась на контратаку. В конце 1778 года между Австрией и Пруссией разгорелись споры о порядке наследования освободившегося баварского трона. Первый раздел Польши в 1772 году выявил тесную взаимосвязь между русско-турецкой войной и военно-политическими намерениями Пруссии и Австрии. Спор о Баварском наследстве нарушил баланс сил в Европе. Как просто оказалось Россию, связанную взаимными договорами с Пруссией, втянуть в конфликт! В этом султан увидел шанс усилить свое давление на Крым и пересмотреть условия Кючук-Кайнарджийского мира в свою пользу. Екатерина II внимательно следила за развитием дел в Европе и на Ближнем Востоке. Она повелела форсировать усилия по окончательному присоединению Крыма силой русской армии.

Между тем Потемкин предпринял для захвата Крыма еще один комплекс мер. Население полуострова не было этнически однородным. Со времен Средневековья татары-мусульмане владели Крымом, где они составляли большую часть населения. Кроме того, имелись поселения христианских меньшинств, прежде всего греков, армян и грузин. Многонациональное кавказское население занимало главенствующие позиции в плодоводстве и виноградарстве, в то время как греки благодаря своим обширным связям в Эгейском и Средиземном морях занимались заморской торговлей.

Потемкин выработал концепцию по выселению христианских меньшинств. Он хотел достичь сразу двух целей. Татарское государство должно было так ослабнуть, чтобы быть готовым к «добровольному» присоединению к России без массированного применения войск. Князь надеялся на то, что греков, армян и грузин как усердных, осмотрительных и обдуманно действующих людей можно с большой пользой переселить в новые города и поселки Юга России.

Потемкин направил командующего войсками на Перекопском перешейке, князя Прозоровского, в Крым. Генерал должен был убедить духовных руководителей христианских меньшинств в полезности массового переселения. На практике для успеха предприятия очень хорошо могли подойти разные аргументы: военное давление русских, страх перед мусульманами, обещания экономических преимуществ и готовность греков и армян сделать что-нибудь полезное для свободы их родины в случае, если они последуют за желаниями России. На деле Крым покинули 20 000 греков. За ними последовало большое количество армян, а также представителей меньшей по численности грузинской этнической группы.

Несмотря на заранее проведенное планирование, акция проходила в спешке, организационно плохо продуманно и, можно сказать, хаотично. Очень быстро стало ясно, что русские недостаточно соблюдали свои обещания. Но переселенцы в предвкушении новых богатств продали свое имущество намного ниже его реальной стоимости. Теперь они не знали, куда должны были идти, и терпели нужду. Начались эпидемии, и общее недовольство опасно возросло. Возвращаться назад было слишком поздно. В то время как греки направились в основанные недавно и старые города, такие как Таганрог или Мариуполь, армяне и грузины расселились по сельским районам колонизированных Потемкиным территорий. В то время как следы армян и грузин по причине большого распыления в мгновение ока затерялись в степи, греки с прилежной деловитостью основательно закреплялись на местах и увеличивали свое имущество. За греческими торговцами и предпринимателями потянулись их земляки, и скоро в процессе организации хозяйства они завоевали доминирующее положение — к большому неудовольствию русских.

Генерал-губернатор весной 1783 года совершил путешествие по югу России и принял на себя личное командование армией, предназначенной для захвата Крыма. В Крыму, кроме всего прочего, разгорелась эпидемия чумы. Потемкин отправился в Херсон ждать, когда крымский хан сам попросит о передаче полуострова в подданство России. Пока Потемкин более или менее терпеливо ждал своего шанса, императрица осердилась на задержку. Она дала волю своей досаде и 15 июля 1783 года написала Потемкину без дальнейших околичностей:

«Ты не можешь себе представить, в каком я должна быть беспокойстве, не имея от тебя более пяти недель ни строки. Сверх того здесь слухи бывают ложны, кои опровергнуть нечем. Я ждала занятия Крыма, по крайнем сроке, в половине мая, а теперь и половина июля, а я о том не более знаю, как и Папа Римский. Сие неминуемо производит толки всякие, кои мне отнюдь не приятны. Я тебя прошу всячески: уведомляй меня почаще. Частым уведомлением успокоишь мой дух… Иного писать не имею: ни я и никто не знает, где ты. Наугад посылаю в Херсон».

Екатерина хотела побыстрее получить что-нибудь окончательно, а не заниматься полумерами. Она страстно жаждала успеха. Но как уже неоднократно происходило в их совместной жизни, Потемкин и на этот раз проигнорировал послание своей госпожи с напоминанием. Да и что он мог сообщить ей положительного относительно исполнения поручения? Повседневные заботы и без того не давали ей покоя. Тем не менее императрица дразнила его. Она снабжала его всеми столичными новостями и просила у него совета. Даже и это он выполнял точно крайне редко. С самого начала их любви его нервировали бесконечные и порой болтливые послания Екатерины. Он не только относился к письмам императрицы небрежно, легкомысленно набивая ими все свои карманы. После прочтения этих писем он еще и крайне редко отвечал на них. У него просто было слишком много дел и слишком широкая натура — даже в отношении чувств других людей. Екатерина знала это, и ей это никогда не нравилось.

Крым занимал его беспрерывно. Он настойчиво искал быстрое и по возможности наиболее безболезненное решение. Решение пришло, как это часто случается в истории, неожиданно и не оттуда, откуда его ждали: 6000 черкесов вторглись в Крым. Потемкин тут же привел свои подразделения в полную боевую готовность и выступил в поход. За короткое время он остановил черкесов, взял их в плен, захватил весь Крым и заставил черкесов принести клятву верности Екатерине II. Но таким простым, как это может показаться на первый взгляд, поход, конечно, не был.

Сам Потемкин заболел малярией и должен был снова быстро покинуть полуостров. Он еще не мог предвидеть, что эта болезнь окажет на всю его дальнейшую жизнь самые роковые последствия. Чума по-прежнему бушевала в Крыму, и у командующего войсками генерала Игельстрёма [77] было через край забот по защите собственных солдат, тем более что крымские татары не собирались сдаваться без сопротивления. Но кто же считается с потерями? 21 июля 1783 года Екатерина II провозгласила официальное присоединение полуострова Таврия к империи. Потемкин и победоносные войска были засыпаны почестями.

Господство над Крымом означало власть над большой частью Черного моря и представляло для Турции постоянную угрозу. Разумеется, включение Крыма в общую политику колонизации оставалось исключительно трудным делом. Сначала генерал-губернатор подумывал о заселении здешних мест британскими каторжниками. Однако русский посол в Лондоне граф Семен Воронцов [78] категорически отверг этот план. Он обратился с просьбой к императрице и Александру Безбородко унять энергичного Потемкина.

При этом идея колонизации с помощью каторжников в России была не нова — в Сибири также применяли этот метод. Удалось по крайней мере добыть некоторое количество безупречных британских крестьян для подъема сельского хозяйства. Британские каторжники в Крыму, чего доброго, могли чрезмерно увеличить влияние Англии на Черном море и повредить длительным усилиям по заключению основополагающих соглашений между Россией и Англией.

Кроме того, крымские татары оказывали активное сопротивление завоевателям. Даже после обеих волн заселения в 1778 и 1783 годах их волнения не стали меньше. Они возмущались тем, что их земли и недра предоставлялись в виде привилегий высокопоставленным сановникам империи, людям, которые палец о палец не ударили для умножения своего благосостояния.

Крым оставался постоянным очагом волнений. Турки также заботились об этом. Несмотря на благоприятные климатические условия, уже давно доходили сообщения о том, что количество желающих переселиться было не столь велико, как ожидал Потемкин. При высоком риске для личной безопасности в такой взрывоопасной зоне это не должно было удивлять. Иностранные колонисты по политическим причинам и в целях безопасности допускались в Крым в весьма ограниченном количестве. В этих условиях правительство должно было понимать, что преимущественно русское заселение будет иметь скорее характер временного или вспомогательного решения, чем характер систематической колонизации. В Крыму по обусловленным войной причинам военные и экономические аспекты тем не менее переплетались особенно тесно.

Поэтому после присоединения Крыма Потемкин значительно усилил темпы русской колонизации. Четыре года он посвящал себя этой проблеме с неослабевающим вниманием. В южных степях губернатор понял очень быстро, что программа колонизации может занять времени гораздо больше, чем время жизни одного поколения.

По русскому плану проникновение в Крым должно было идти быстро — прежде чем начнется новая война с Турцией. Потемкин ускорил заселение, отправив часть русских солдат, которые были отпущены из Крымского корпуса, на плодородные земли, и повелел строить там новые деревни. Его план предусматривал стягивание в Крым священнослужителей из всех русских губерний и связывание ими, как некими спицами идеологического корсета, регулярные казачьи общины в военных поселениях. Точно не известно, был ли реализован, и если был, то каким способом, этот чудесный проект. Идея имела практический умысел. В основу войны с Турцией должна была лечь идея «святого крестового похода» христианских народов против «язычников». С этой целью Потемкин формировал из людей различных направлений христианства и национальностей целые воинские соединения.

В мае 1777 года, задолго до захвата Крыма, он приказал создать «сербский» полк и объяснял это так: «Пожалуйста, наберите новый полк исключительно из сербов. С этой целью вы можете изымать мужчин этой национальности также из других полков, если там таковые окажутся. Я желаю, чтобы остальные полки были также составлены из мужчин, связанных происхождением, что не должно в случае молдаван, валахов и болгар вызвать каких-либо затруднений». Вместе с тем сербами в широком смысле он считал всех славян, которые жили вне России.

Потемкин приказал также создать специальный еврейский полк. Евреи, как, саркастически размышляя, полагал генерал-губернатор, должны были бы иметь особенный интерес в освобождении Иерусалима от «язычников». Он считал евреев источником постоянного раздражения, однако придерживался того мнения, что от них позже можно будет освободиться очень полезным способом: расселив их на Святой земле после захвата Османской империи. На эту область они имеют законные исторические права. На Святой земле они затем были бы вынуждены с оружием в руках защищать свои права от арабов. Поэтому нельзя было достаточно рано начинать их военное образование.

Под командованием герцога Фердинанда Брауншвейгского ортодоксальные евреи сформировали первый эскадрон под названием «Израилевский». Это была живописная картина, когда они отправлялись на маневры: в своей традиционной одежде, с длинными бородами и пейсами, они по-казацки восседали верхом на лошадях и размахивали огромными пиками, когда шли в атаку. Со временем из этого эскадрона сформировался боеспособный и внушающий страх полк.

По образцу этого соединения польские повстанцы в 1794 году набрали еврейский полк, который позже успешно сражался во время наполеоновских войн — но тогда, однако, уже против России.

Потемкинская колонизационная политика состояла из многих структурных элементов и была многогранной. Только рассмотрение ее в целом объясняет содержание и метод организации власти и управления. Образ действий Потемкина в Крыму можно было принять за образцовый. Потемкин не хотел ни рассматривать Крым как захваченную вражескую территорию, ни вмешиваться слишком радикально в сформировавшийся политический и социальный порядок. Хотя он и заменил хана русским губернатором, но русским солдатам запрещалось грабить или оскорблять местное население. Иногда они даже выполняли этот приказ.

Татарское население было формально свободно выбирать, оставаться на месте или покинуть Крым и эмигрировать в Турцию. Большая часть татар использовала эту последнюю возможность. На самом деле эмиграция отвечала особенностям их натуры. После греков, армян и грузин уехали татары и своим исходом ускорили экономический упадок полуострова. России нужны были — не считая расширения военного порта Севастополя — несколько поколений людей, чтобы снова заселить Крым и усилить эффективное хозяйство плодоводством и виноградарством. Этот факт находился в противоречии с усилиями Потемкина по интеграции Крыма в состав Российского государства. Он хотел как можно лучше сохранить обычаи и привычный уклад жизни, опираясь на местные реалии. Русские законы должны были вступать в силу неспешно и постепенно. Но решить проблему административно было не так-то просто. Идея была хорошо задумана, однако вступала в противоречия с повседневной реальностью. При всех хороших намерениях Потемкина, он присоединил Крым насильственным образом в интересах Российской империи.

Правительство приравняло в социальной иерархии татарскую элиту к русскому дворянству и тем довольно быстро достигло ее русификации. Личные привилегии и права зависели от готовности к работе на благо империи, в противном случае социальное падение было неизбежным. Расслоение между элитой и низшими слоями населения очень скоро грозило стать непреодолимым. Для простого татарина путь на турецкую родину — в отличие от представителя высшей знати — не имел никакой альтернативы. Он предпочитал эмиграцию русификации как меньшее из двух зол.

Передающееся из поколения в поколение традиционное мышление исконных жителей Крыма русские чиновники понять не могли. Они не знали, как решать проблемы. Русское начальство просто по-новому перераспределило страну — даже Потемкин был здесь бессилен. Новый слой русских землевладельцев привносил опыт своих собственных форм хозяйствования, однако недостаточно учитывал имеющиеся климатические условия и сельскохозяйственные традиции. Во всем этом татарские крестьяне находили еще одну причину для иммиграции. Они не желали подчиняться этим невежественным новым господам.

Попытки Григория Потемкина наладить виноградарство и шелководство с помощью иностранцев тоже не приносили желаемых результатов. Но опытных в этих вопросах грузин и армян он также не хотел возвращать в Крым. Генерал-губернатору нравилось пространственное разделение различных национальных групп.

Старые крымские города приходили в упадок. Смешение народов, которое имелось там издревле, принесло бы ему пользу при сооружении новых городов. Вместо этого Потемкин повелел, например, город Феодосию заселить чисто христианским населением, в том числе прежде всего армянами. И наоборот, он объявил старую столицу Бахчисарай татарским городом. Даже в Симферополе, в 1784 году объявленном столицей «управления Таврической области», квартал русских правительственных зданий явно отличался от татарского старого города. Правда, общение представителей разных национальностей друг с другом было относительно свободным и без националистической агрессивности. В таком смешении народов русские колонисты не знали еще никаких проблем, отягчающих жизнь национальных меньшинств. Господствовал дух, знакомый колонистам американского запада — вопреки факту, что в Южной России все действия Потемкина следовали самодержавной программе.

Русские усилия вокруг интеграции Крыма в состав империи концентрировались на единственном географическом пункте: на Севастополе. Морская крепость считалась центром общей южной системы укреплений. Севастополь строился как истинно военное учреждение. Город с самого начала состоял из казарм, складов, госпиталей, адмиралтейства, арсеналов, верфей, гавани — и дворца Екатерины II. На том месте, где Потемкин повелел создать Севастополь, в древние времена существовало античное поселение Херсонес. В 1783 году началось строительство целого города, названного вначале Ахтиаром. Только годом позже его переименовали в Севастополь.

Хотя до окончательного открытия военного порта в 1804 году прошло немало времени, однако создаваемый город с самого своего основания носил характер кузницы и базы морского судостроения. Севастополь оставался для Потемкина самой важной целью в Крыму.

С начала строительства Севастополя Потемкин и императрица находились в тесном контакте относительно всех связанных с этим вопросов. Речь шла о сути русской имперской политики. Когда Потемкин просил для морской крепости отборных офицеров и солдат, он писал императрице: «Соблаговолите повелеть прислать хороших воинов, ибо какой прок отправлять на новое место кучу отбросов? Я должен просить Вас, мадам, рассматривать это место как одно из тех мест, которые только увеличивают Вашу славу и в которых Вы не делите ее ни с одним из предшественников. Здесь Вы не следуете по стопам кого-либо другого».

Потемкин открывал перед своей императрицей перспективу еще большей славы, чем та, которой пользовался так сильно уважаемый ею Петр I. Екатерина могла распахнуть ворота в Средиземное море! В полном соответствии с этим Потемкин окрестил первый сошедший со стапелей корабль, созданный под его руководством, под именем «Слава Екатерины» — Екатеринослав — и писал императрице: «Это название я смогу оправдать, ежели это от меня потребуется». Всегда заботящаяся о своем авторитете императрица предусмотрительно смягчала слова смелого судостроителя: «Лучше быть, чем слыть». Долгожданная цель была еще впереди, и кто тогда знал, как может закончиться надвигающаяся война против Османского государства. Но, честно говоря, императрица совсем не хотела делать выговор Потемкину, так как она не ограничивала его в том, под каким именем он должен был крестить корабли.

Большое значение Севастополя выражалось также в найме иностранных кораблестроителей. Всемирно известные мастера этого искусства спешили в Россию. Нужно было построить совсем новый флот — какая задача! Главным среди принятых на службу специалистов был сэр Самуэль Бентам. Он объехал в течение 1780–1782 годов в качестве натуралиста Сибирь и весьма тонко разбирался в технических возможностях России. Потемкин назначил британского инженера верховным смотрителем надо всеми судостроительными верфями в Южной России. Бентам получал от своего брата Иеремии, известного экономиста, философа и социолога, активную теоретическую и практическую помощь. Бентамы привели за собой целую толпу видных британских судостроителей и адмиралов, которые поступили на русскую службу и должны были под руководством Потемкина добывать Екатерине славу на Черном море.

Генерал-губернатор Новороссии не только определял места для поселения в приграничных районах Кавказа, Северном Причерноморье и в Крыму. Он не только устанавливал точные места и города, которые должны были служить пунктами сосредоточения учреждений военного режима, управления и заселения сельских районов. Потемкин составлял планы поселений и городов, проектировал церкви, ратуши и дворцы. Кроме того, он должен был заботиться о необходимых капиталах и с помощью колонизации приобретать финансовые средства для грядущей войны против Турции. В финансовой политике он проявлял не меньшую гибкость, чем при сооружении новых городов и сел.

Финансовая сторона проблемы имела сильные региональные, а также социальные и национальные различия. Остается поистине замечательным, насколько хорошо князь Потемкин знал все связанные с этим проблемы и даже отчасти решал их.

Из всех групп переселенцев выделялся в качестве самой важной социальной силы российский государственный крестьянин. Он заселял Новороссию на тех же финансовых условиях, какие были ему знакомы по прежней родине. Он получал льготы лишь в том случае, если его подушная подать за первый год поселения могла быть оплачена на старом месте жительства — если община деревни была согласна с этим. Чтобы повысить количество русских крестьян, Потемкин использовал запрет на возвращение беглых крепостных. Запрет привел к значительному притоку энергичных обедневших крестьян. Правительство скупало в некоторых областях уже заселенные помещичьи земли и передавало их государственным крестьянам. Они могли добиться определенного освобождения от налогов на первые 1,5 года, поскольку общины тех сел, из которых они происходили, брали уплату налогов на себя. Это относилось не только к подушной подати.

Генерал-губернатор предоставлял нуждающимся поселенцам в степных селах определенные дотации для сооружения нового жилья и для приобретения необходимого посевного зерна. Кроме того, многочисленные особые предписания регламентировали интересы крестьян, которые приезжали, находясь в самом разном зависимом положении на Волгу и Дон или на Кубань и на Кавказ.

Это касалось — с существенными отличиями — также Екатеринославской губернии. Здесь Потемкин использовал проживающих «русских бедняков», которые должны были уплачивать подушную подать менее 10 копеек и налог (оброк) менее 8 руб. Он возводил их, не применяя особенно энергичных мер принуждения, в статус переселенцев — с этим была связана отмена небольших свобод. Рука Потемкина была так же тверда, если речь заходила о статусе «военных поселений» или о работе с иностранцами. Новые поселения, правда, с самого начала имели явный военный характер, но только непосредственно перед второй турецкой войной Потемкин расширил их военные задачи. В 1787 году он лично старался, чтобы из самых разных типов поселений возникали чисто военные лагеря. Связанные с этим структурные и финансовые задачи сводились к тому, чтобы наполнять при помощи поселений воинские подразделения или вообще создавать новые. Так, например, Екатеринославская губерния должна была набрать 9 полков в легкую кавалерию. Государство взимало с каждого крестьянского двора рубль поземельного налога и 15 копеек подушной подати. Кроме того, отдельные деревни и дворы должны были предоставлять солдат.

Потемкин ввел единую территориальную структурную систему: он разделил заселенные области на районы, а те в свою очередь на так называемые номера по 30 душ в каждом. Каждый номер, основу которого образовывал союз семей, должен был выделить минимум одного солдата — даже требующиеся рост и возраст предопределялись властями. Если после избрания солдата в номере оставался последний полноценный работник мужского пола, общее собрание соответствующей деревенской общины, а именно семьи, могло принять решение о конкретном лице, которое должно было идти в армию, — в самом положении дел при этом ничего не менялось. Вопрос, служил ли такой способ интересам избираемых людей, можно поставить под сомнение, безымянны и неизвестны, канули они в пучинах истории.

Князь Потемкин комбинировал полезные для России преимущества этой системы ликвидации рекрутов с определенными традициями казаков. Казаки обладали благодаря своей сильной воинской организации обороноспособными военными поселениями. Обе формы, крестьянские хутора и казачьи станицы, порождали, взаимно дополняя друг друга, новый тип групп поселений народного ополчения. С одной стороны, они походили по построению, структуре и личному составу на классический казачий корпус, с другой стороны, включали тем не менее неказацких переселенцев, которые выпадали из обычной системы сборов налогов с крестьян и подтверждали, что при создании поселений военная цель была на переднем плане. Потемкин формулировал это недвусмысленно: «Необходимо принять за общее правило, что пограничные поселения должны быть военными».

В органах управления никто не обращал серьезного внимания на то, какого состояния были прибывавшие переселенцы и из каких мест они были родом. Пестрая смесь наполняла регион: наряду с государственными крестьянами там жили священнослужители, бездомные бродяги, иностранцы, а также крепостные крестьяне и образованные ремесленники. Россия нуждалась в каждой паре рук и использовала эти руки. Сам Петр Великий не делал по-другому.

Степень полезности определяли также способы для разных колонизационных условий. В то время как государственные крестьяне пользовались при переселении только ограниченными льготными условиями, священнослужители могли наслаждаться четырехлетним или даже пожизненным освобождением от налогов. К священнослужителям относились как православные священники и их дети, так и староверы, и члены различных религиозных общин.

Мотивы и способы предоставления им привилегий недоступны однозначному пониманию. Тем не менее достоверным является факт: Потемкин обращал внимание при поселениях и в региональных русских объединениях на людей с сильной религиозной мотивацией. Они должны были придерживаться его взглядов на религию и считались при этом как дисциплинированными работниками, так и духовным бастионом против татар-мусульман и польских католиков.

Колонизация, военное охранение и христианизация шли рука об руку. Генерал-губернатор чувствовал себя лично ответственным за строительство церквей и монастырей и воспринимал эту ответственность с истинным воодушевлением. Кроме того, в южнорусских местностях собралась такая пестрая смесь из человеческих рас, национальностей, религий и профессий, что собственно колонизаторская и военная цели без некоего минимума терпимости друг к другу не могли быть достигнуты. Не представляли ли Екатерину II по всей Европе образцом просвещенной благотворительности?

После основательной подготовки в 1783 году Потемкин сформировал из всех этих различных групп регулярную армию. Кроме этого, он распространил сферу своей власти еще на несколько провинций. Он стал генерал-губернатором и вице-королем четырех самых больших губерний России [79]. В этой области, за которую он нес ответственность, он действовал быстро, решительно и последовательно.

В противоположность русификации Новороссии и заселению русскими новых земель приток иностранных переселенцев оставался при жизни Потемкина незначительным. Первые иностранцы прибыли в страну только в 1784 году — через 10 лет после начала колонизации. Уже издревле различные нерусские нации, проживающие в этом регионе, знавали иное обращение, чем иммигранты из Западной Европы.

С началом второй турецкой войны в 1787 году, прежде всего, снова закончился медленный прирост иностранцев. При этом Потемкин прилагал большие личные усилия в этом направлении. Он непременно хотел иметь в особенности для Таврии, но также и для Кавказа, западноевропейских крестьян и ремесленников. Им предоставлялись выгодные условия на начальном этапе и для дальнейшего проживания: им предлагались свобода вероисповедания, право возвращения на родину, предоставлялись хорошие плодородные земли, а также безвозмездно передавались лошади и крупный рогатый скот. Кроме того, иностранные колонисты получали материалы для строительства домов, достаточное количество посевного зерна, денежные подарки и приличные ссуды.

Тем не менее успехи пропагандистской кампании оказались незначительными. Первое немецкое поселение менонитов возникло только в 1787 году. Они, наконец, сдались, несмотря на многочисленные попытки отговорить их от этого шага. Самой важной причиной неудачи долгосрочных иностранных поселений была сама война с Турцией. Прежде всего, война парализовала после 1787 года какую-либо систематическую колонизационную политику.

Разумеется, привилегии для иностранцев сохранялись в укрепленных городах также и во время войны. «Масса» иностранных переселенцев состояла из греков, болгар, молдаван и жителей Валахии — людей, которые традиционно исторически компактно проживали на колонизуемых территориях. Новые поселенцы прибывали также из регионов, которые располагались непосредственно на театре разыгрывающихся русско-турецких конфликтов. Немецкие колонисты встречались редко, еще реже, чем польские евреи. Возобновление усилий Петра Великого по приглашению в страну голландцев ограничивалось немногими единичными случаями.

Тем не менее стоит задержаться на проблеме иностранных поселенцев. Правительство России видело в поселенцах не просто чрезвычайно удачный символ для императрицы в ее открытом обращении к Европе. Поселенцы должны были укреплять экономическую мощь в южнорусских областях, исполнять службу по охране границ и таким образом освобождать русскую армию от экономических задач по самообеспечению.

Сначала Потемкину удалось заполучить «албанцев» — средиземноморских греков, которые после 1770 года откликнулись на призывы Алексея Орлова к восстанию против турок и которые теперь опасались их мести. Они получили в районе Керчи и Еникале территорию под собственные военизированные колонии, в которых они формировались в регулярные воинские соединения. Эти национальные соединения сохраняли свою самостоятельность на протяжении многих десятилетий и отличались живописным обликом и национальной форменной одеждой.

За «албанцами» последовали представители других средиземноморских народов, однако их численность оставалась гораздо ниже той, на которую рассчитывали русские. Если «албанцы» не оставались в своих национальных воинских соединениях, они распространились относительно быстро по всей области колонизации, поселялись в городах и обогащали благодаря своей находчивости торговлю, ремесло и даже администрирование.

Екатерина II и Потемкин надеялись на то, что выходцев из Балканских стран можно будет использовать для русских политических целей. Если «Греческий проект» не был только стратегической идеей, а должен был служить будущим военно-политическим целям в Средиземноморье, переселенцы из областей, занятых турками, могли быть важным политическим инструментом для России. На этом фоне в центре внимания Потемкина находилось стремление с помощью иностранцев достичь быстрого и полного успеха в экономико-политической области.

На самом деле в течение последующих лет имелось мало возможностей воспользоваться услугами иностранцев с островов Средиземного моря. Но для развития экономики России в северном Причерноморье приезжие люди оставались так же важны, как и для военного похода против Турции.

Кроме того, иностранцы вызывали социально-политический эффект. Россия расселяла на Украине еще до Екатерины II людей других наций. Они содействовали как экономическому взлету обширной страны, так и уничтожению казачьих вольностей.

Екатерина и Потемкин вели дело систематически. Агрессивная внешняя политика по отношению к Польше и Турции сочеталась с пренебрежением к правам украинского населения, касающихся их языка, религии или народных обычаев, хотя Потемкин неоднократно подчеркивал свое внимательное отношение к региональным традициям. Украина должна была вносить свой экономический вклад в интересах всего государства и в интересах ведения войны против Турции и Польши. Тут могли быть полезны привилегированные иностранные поселенцы без дорогостоящих национальных эмоций.

В этом смысле Потемкин включал все территории Малороссии и Новороссии (т. е. украинских областей, лежащих по правому и левому берегу Днепра) в русскую систему управления и таким образом форсировал социальную интеграцию иностранцев. К этому его также принуждали непосредственные экономические причины. Поселение иностранцев требовало вначале очень высоких инвестиций, которые могли принести прибыль только в будущем. Поэтому постепенно стали отказываться от системы военных колоний и национальных воинских соединений, даже при сохранении внешних атрибутов, и все больше включали их в регулярные вооруженные силы русской армии.

Потемкин основывал и строил города, заселял целые местности, формировал армии и расселял иностранцев. Он колонизировал весь регион, военизировал его и цивилизовал. Это была его заслуга, что украинско-южнорусские просторы были включены в русскую экономическую систему и смогли развиться в важнейший базис для русского экспорта зерна. При таком гигантском предприятии возникает неотступный вопрос, какие материальные и финансовые средства поглотила эта огромная энергичная сила?

Эта проблема требует тем более срочного разъяснения, что Потемкина всегда упрекали и современники и потомки в почти невообразимой расточительности в своих личных интересах и в создании роскошных государственных строений. Меткое словцо «потемкинские деревни» требует прямо-таки досконального подсчета доходов и издержек, так как оно не содержит ничего другого, кроме упрека; Потемкин не тратил имеющиеся в его распоряжении средства до такой степени, что оставались только лишь деньги для показного строительства из картона и фанеры.

Конечно, Новороссия поглощала миллионы рублей из государственного бюджета. Императрица поддерживала, санкционировала и финансировала проект. Тем не менее со стороны центральной администрации господствовал строгий и жестко контролируемый режим экономии. Старая русская традиция противостояла ему: отпускаемые в Петербурге средства не поступали на юг совсем или выплачивались с большой задержкой. Начавшаяся в 1787 году война полностью остановила платежи. Россия была самодержавной монархией, европейский уровень которой измерялся в том числе и роскошью. Славе Екатерины требовались южные провинции, которые отвечали стандартам ее двора и проявлению силы. В этом отношении нельзя было упрекать Потемкина в том, что казалось его императрице правильным и дешевым. Финансы империи не подлежали ни парламентскому, ни общественному контролю. Взгляд на финансовое расточительство, коррупцию, бесхозяйственность и потерю доверия со стороны налогоплательщиков, подобный тому, какой вскрывается из года в год в современной парламентской демократии счетными палатами, парламентскими комиссиями или средствами массовой информации, позволяет очень приблизительно судить о том, какие возможности субъективной финансовой политики находились в распоряжении абсолютистского или вообще самодержавного правящего государственного аппарата.

Тем удивительнее кажется то, какими незначительными средствами из государственной казны должно было обходиться строительство южных городов. В 1787 году, например, правительство предоставило почти 3 миллиона рублей для Екатеринослава и Таврической губернии: из этой суммы в действительности не было выплачено ни копейки. Изобретательность, самофинансирование и суровая эксплуатация поселенцев оставались непосредственными источниками, из которых Потемкин черпал необходимые средства. То, что при этом некоторая надежда витала в воздухе, не должно удивлять. Даже при таких гигантских предприятиях всякого рода колонизационные и военные спекулянты чувствовали себя весьма неплохо. Коррупция и взяточничество процветали необычайно ярко. Пожалуй, не существовало никакого баланса издержек и выгод, который бы мог представить реальное положение дел. Трудно сравнимые друг с другом фрагменты отдельных бюджетов скорее запутывали положение, чем давали в итоге реальную картину.

Даже из фрагментов было отчетливо видно: князь Потемкин жил на юге также весьма и весьма роскошно. Он не наживался лично на деньгах императрицы и казны. Согласно господствующему в те времена праву он не был ни взяточником, ни преступником. Он выступал как абсолютный самодержец на службе у своей императрицы. Потемкину не было нужды утаивать деньги. Кроме того, он даже не помышлял об этом. Личные и государственные средства — для него в этих понятиях не существовало формального различия. Поэтому подсчет предоставленных Советом при Высочайшем дворе средств ничего не дает. Секретарь Попов пытался после смерти Потемкина подвергнуть ревизии книги домашних расходов князя. Он натолкнулся на ужасную неразбериху и разочаровался в задании. Император Александр I через несколько лет точно так же смирился и, в конце концов, приказал списать расходы Потемкина как часть оставленных Екатериной II государственных долгов. Путаница в финансах Потемкина была слишком большой. Даже император Павел I, который не упускал ни одного случая обнаружить ошибки у своей матери, не смог на этот раз ничего изменить.

Так что легенды о финансовой расточительности Потемкина остаются в подвешенном состоянии. Поскольку финансовые проблемы Потемкина были непосредственно связаны с проблемами Великой Екатерины, русская имперская историография не имела ни малейшего интереса проливать слишком яркий свет на сей темный вопрос. Так как в России даже через 200 лет простились с самодержавной системой управления только во внешних ее проявлениях и методах, то продолжали восхвалять императрицу и Потемкина, но не требовали никаких разъяснений относительно того факта, что царица и ее первый государственный деятель проявили себя в роли расточителей народного достояния. Светлейший князь Григорий Потемкин достиг феноменальных личных успехов в колонизации Юга России, Южной Украины, Крыма и Северного Кавказа, подобных которым трудно найти у выдающихся государственных мужей. Жестокая агрессия и захват территорий тем не менее оставались реальностью. Возникшие в конце XX столетия независимые государства (например, Республика Украина) в виду особенностей национального исторического развития должны были бы ощущать относительно небольшой интерес к воспеванию русской аннексии в XVIII веке.

—6—

Реформатор екатерининской армии

Екатерина проводила идеи просвещения в жизнь как раз таким образом, чтобы развивались такие личности, как, например, генерал-фельдмаршал Суворов. Суворов стал в марте 1778 года главнокомандующим всех русских войск в Крыму, на Кубани и вплоть до Астрахани. Кроме того, в 1779 году пришел приказ о создании Новоросской дивизии, при помощи которой он охранял всю южную границу. При выполнении обоих этих задач Суворов тесно сотрудничал с Потемкиным. Суворов непосредственно ставил свою подпись в качестве ответственного лица под приказом о выселении христианского населения из Крыма.

Эти и другие примеры нужно подчеркнуть, чтобы не осталось впечатления, что Потемкин объединил все ключевые должности в своих руках и все необходимые решения принимал в одиночку. Конечно, вся ответственность перед государыней всегда оставалась на нем. Но он опирался на советы и помощь военных экспертов и передавал им важные задания командования. При этом достойно внимания, что такие люди, как Румянцев, Суворов или Ушаков, каждый по-своему, были такими же эксцентрическими индивидуалистами, как и Потемкин.

В ходе своей карьеры князь Потемкин постоянно носил высокие воинские чины. Во время выполнения своих задач на юге он сначала имел чин генерал-поручика. Тем не менее он никогда не был в собственном смысле слова военным, а приобрел себе славу государственного и политического деятеля, будучи компетентным в обширном круге проблем. Военное образование он получил лишь в молодые годы, когда служил в Конной гвардии. Для того чтобы быть кадровым офицером, он не обладал никакой профессиональной подготовкой, а лишь практическим опытом, вынесенным им из первой турецкой войны. Но это не зависело от масштаба его личности и от желаний императрицы. Жизнь принуждала его к непосредственному вмешательству в военные операции. Но он занимал и непосредственные командные должности в войсках. Потемкин видел свое собственное задание в другом направлении. Он хотел реформами вывести вооруженные силы из тупика косных традиций и превратить их в современную армию. Россия должна добиваться успехов и вести победоносные войны! Первая турецкая война показала, как плохо армия была подготовлена к серьезному конфликту. По саркастическому высказыванию Фридриха II Прусского, русские победили потому, что турки были подготовлены еще хуже: война одноглазых против слепых. В этом суждении, возможно, была заключена в полной мере политическая злость, если принять во внимание то недоверие, с которым Фридрих II рассматривал войну на Юге России.

Царица предоставляла Потемкину полную свободу действий при руководстве армией, и такую же свободу действий он, со своей стороны, предоставлял также командующим. Разумеется, он проявлял свою волю сурово, даже жестоко. Благосклонность имела место только в случае успеха. Вероятно, было бы преувеличением считать Потемкина блестящим стратегом, который был в состоянии разрабатывать такие гениальные планы операций, как, например, одаренный принц Евгений [80].

Потемкин думал в большинстве случаев о повседневных, практических вещах. Для назревших военных реформ он, к примеру, выработал ряд совсем простых на первый взгляд схем, за которые он держался сам и которым он подчинил жизнь солдата.

Предлагаемые им правила исчерпывались немногими образцами, взятыми из будничной жизни. Внутреннее назначение любой вещи требовало своей адекватной внешней формы; солдат должен был быть частью единого живого организма, жить для выполнения его задач и поэтому должен быть свободен от любого бесполезного внешнего принуждения; армия нуждалась в обучении воинскому искусству.

В сущности, Потемкин добивался того, чтобы придать предпочитаемому Екатериной прусскому военному образцу форму, больше соответствующую национальному русскому духу. И он исходил, конечно, из соображений пользы. Одновременно им руководило осознание того, что военная тактика в духе Фридриха II нуждалась в реформировании и не могла полностью отвечать имперским целям России. Он связывал оба круга проблем воедино и делал из них вывод о решающей роли солдат.

Такие генералы и адмиралы, как Суворов или Ушаков, могли облечь военно-политические планы Потемкина в лучшую практическую форму. То, что между ними бушевала ожесточенная борьба авторитетов, взаимное соперничество, чувствительно мешало военным операциям, а офицеры постоянно жили в страхе оттого, что князь Потемкин был фаворитом при дворе, было скорее повседневной иллюстрацией проявления абсолютного господства, чем описанием характерных особенностей или возмутительных беспрерывных скандалов вокруг личности Потемкина.

Русскую армию — в особенности ее гвардейские полки — в XVIII веке считали национально-патриотическим силовым фактором. Радикальные отступления, которые проявились, например, в «прусском помешательстве» Петра III или отразились в «гатчинском духе» престолонаследника Павла Петровича, наталкивались на общее отторжение и сопротивление, в особенности в среде среднего офицерства. Потемкин при планировании любой предполагаемой реформы должен был считаться с этой формой национально-консервативного традиционализма. Тот факт, что опыт Потемкина в военной реформе накапливался во время войны против Турции и война непосредственно ускоряла ее принятие, характеризовал особенность ситуации. Князь отнюдь не был неким псевдогениальным стратегом, который, сидя за письменным столом, руководил битвами. Он основывался и полагался на свой практический военный опыт.

Конечно, он выработал несколько принципиальных документов о задачах армии. Эти задачи наиболее четко были сформулированы во «Мнении об обмундировании войск» от 4 апреля 1783 года и в «Приказе» от 18 декабря 1787 года. Екатерина утвердила оба документа. Потемкин не обладал никакими военными полномочиями, которые позволили бы ему распространить свои воззрения на все вооруженные силы. Даты создания документов указывают на то, что оба письма возникли в связи с присоединением Крыма и, соответственно, со второй турецкой войной и готовились для подразделений, непосредственно подчиненных ему. Кроме того, конкретные вопросы военной реформы казались императрице мало интересными. Идеи Потемкина относительно военной реформы после смерти Екатерины II пали жертвой выплескивающегося из берегов самовластия Павла I и не имели продолжительного влияния на русскую армию. Это не относилось в такой мере к созданному Потемкиным Черноморскому флоту. Здесь благодаря стараниям адмирала Ушакова потемкинское наследство дольше сохраняло свою жизнеспособность.

Советы Потемкина относительно солдатской жизни черпались им из традиций штатской жизни. Он писал: «Красота военного платья заключается в тождественности и соответствии вещей их цели: униформа должна быть солдату одеждой, а не грузом. Любую пышность в одежде необходимо устранять, так как она — плод роскоши, требует большого времени, расходов и заботы, чего не может быть у солдата». Солдат должен был носить не шляпу, а шлем, в котором он мог лечь спать и который также защищал его уши. Длинные и удобные сапоги способствовали, как писал Потемкин, радости солдата при маршировании и экономили ему силы на излишнюю лакировку застежек. Шпага неудобна солдату на марше и должна быть заменена штыком.

Верх нецелесообразности Потемкин усматривал в распространенной тогда солдатской прическе: «Завиваться, пудриться, плесть косы, солдатское ли это дело? У них камердинеров нет. На что же пукли? Всяк должен согласиться, что полезнее голову мыть и чесать, нежели отягощать пудрою, салом, мукою, шпильками, косами. Туалет солдатский должен быть таков, что встал — то готов». По наблюдениям Потемкина солдат вынужден был ежедневно тратить только на прическу более 6 часов! Конечно, должны были сохраняться определенные различия между отдельными родами войск. После реформирования ухода за волосами гусары, например, хотя и должны были отказаться от кудрей и пудры, но оставили косы. Их не подвязывали теперь при помощи лент, а подгибали наверх под кивер. По обеим сторонам лба висели маленькие косички или пучки волос. Это, конечно, выглядело очень красиво, но так были причесаны только офицеры кавалерийских полков. Солдаты этих полков просто обрезали волосы под горшок. Это была чистая и аккуратная стрижка, к которой не мог придраться ни один капрал! Императрицу радовали нововведения. Она пришла в такой восторг, что одобрила парикмахерские достижения своего генерал-фельдмаршала в специальном манифесте.

Рвение к реформированию у князя Потемкина не ограничивалось целесообразной одеждой, нововведениями в области моды или частями вооружения. В центре внимания находилось обучение практическим приемам ведения боя. Он сохранил прусскую тактику массированной атаки замкнутым кавалерийским строем, причем подчеркивал ответственность каждого отдельного всадника за успех: «В кавалерии также нужно обучаться тому, что ей свойственно. Нужно быстро выполнять разворачивание во фронт и повороты; но особенно атаку, удар которой должен обрушиваться со всей силой; [солдат должен] сидеть на лошади крепко с свободностью, какую казаки имеют, а не по-манежному — принужденно: стремена чтобы были недлинны».

Подобные же основные принципы Потемкин хотел применить также и в пехоте. В этом роде войск он осознанно отказался от прусских образцов поддержания дисциплины: «Всякое принуждение, как то: вытяжки в стоянии, крепкие удары в приемах ружейных, должны быть истреблены; но вводить бодрый вид при свободном движении корпуса…»

Здесь Потемкин, пожалуй, немного идеализировал проблему. Возможно также, что тонко разбирающаяся в литературных вопросах Екатерина водила его рукой, хотя «бравый вид» солдата и философия просвещения не имели никаких непосредственных точек соприкосновения.

Тем не менее князь так практически представлял себе суть дела: «Марш должен быть шагом простым и свободным, чтобы, не утруждался, больше вперед продвигаться. Конверции взводами и большими частями производиться должны со всевозможной скоростью, не наблюдая ровности шага».

Конечно, подобное выполнение маневра само по себе без воздействия противника было совершенно замечательным. Но эти соображения были связаны с войной против Турции. Князь объяснял причину необходимости высокой подвижности колонн и каре тем, что «как в войне с турками… испытано выгоднейшим». За этим необязательно стоял стратегический замысел. Военные реформы Потемкина сводили в единую систему элементарные, лежащие на поверхности требования и не могли избегнуть определенной увлеченности мелочами. Причина могла заключаться еще и в возникающих время от времени относительно плохих личных отношениях между Потемкиным и настолько же умным и успешным, как и неортодоксальным, полководцем Суворовым.

Это относится ко многим легендам о князе Таврическом [81], что он обыкновенных солдат из просветительских и гуманистических принципов освобождал от варварского притеснения и муштры плохих офицеров и хотел создать в известной степени «творческого» солдата, который бы добровольно и патриотично приносил свою жизнь на алтарь Отечества. Легенда также говорит о том, что это стремление у Потемкина родилось из ненависти к консервативному офицерскому корпусу. Это утверждение не может быть истинным. При Екатерине II армия подчинялась императрице. Потемкин действовал от имени своей госпожи, и маловероятно, чтобы офицерский корпус из-за традиционно консервативного настроя отверг военные реформы Потемкина, который проводил колонизацию земель и участвовал в войне против Турции.

Когда Потемкин писал в 1788 году: «Евангелие и долг командующего во время войны побуждают меня заботиться о бережном отношении к людям…», то его мысль соответствовала общественной моральной обязанности верующего человека, а отнюдь не была целенаправленным мероприятием по реформированию армии. Его усилия по сокращению унизительных физических наказаний до минимума отвечали разумным соображениям о более высокой боеспособности армии. В апреле 1788 года Потемкин наставлял генерала Суворова: «При Вашей любви к людям, я твердо надеюсь на то, что Вы не упустите ничего, что может служить сохранению здоровья и поддержанию порядка по службе при максимально возможном освобождении от излишних работ. Для достижения этих целей упраздните чрезмерные побои, вместо которых должно быть найдено более хорошее средство понятно объяснить людям, что они должны знать. При раздаче пищи прикажите следить за тем, чтобы она всегда была горяча; котлы необходимо часто чистить; варить щи из той зелени, которую солдаты обычно употребляют, с добавлением уксуса, о поставке которого я позабочусь. Каждый день нужно выдавать порцию вина, кашу варить погуще и в постные дни с маслом, а если стоит жаркая погода, нужно заставлять людей купаться и стирать свое белье. Это не последнее средство для сохранения здоровья».

Потемкин заботился обо всех солдатских проблемах и стремился укреплять дисциплину в войсках, применяя переносимые нагрузки и освобождая солдат от всех тягот, не связанных непосредственно с решением боевых задач. По этой причине отказ от порки, смягчение существующих наказаний и неоднократно повторяемое требование к офицерам, «чтоб с людьми обходились со всевозможною умеренностью, старались бы об их выгодах, в наказаниях не преступали бы положенных, были бы с ними так, как я, ибо я их люблю как детей». Князь следовал старому и традиционно русскому патриархальному принципу: не бывает плохих солдат, а в крайнем случае бывают непригодные офицеры.

Конечно, реформаторские представления наталкивались на упорное сопротивление консервативных или же просто ленивых офицеров. Многие офицеры имели весьма незначительное образование. Официальный строевой устав являлся универсальным руководством для обращения с солдатами. Любое его изменение привносило ненужное беспокойство и требовало умственного напряжения, так же как и личного умения настоять на своем. Офицер, однако, не был к этому никак подготовлен. При этом требования Потемкина не были чрезмерными. Сначала он довольствовался требованием «…служить своему государю и пренебрегать жизнью…». Даже 10 лет спустя его тактическое понимание не простиралось далее нравственного лозунга: «Смелость и усердие необходимы для службы больше, чем компас и астрономия».

Моральное изречение не противоречило бесчисленным практическим инструкциям. Сановник Потемкин и рубака Суворов в основе своей отлично дополняли друг друга. Оба не проповедовали прописные истины и избегали сиюминутных лозунгов. Они предпочитали придерживаться в военном искусстве практической, ощутимой реальности. Различие состояло в том, что Суворов применял этот принцип только для себя самого и для своих собственных действий. Потёмкин пытался найти общую систему и запутался в противоречиях между теорией и практикой. «Науку» он признавал пригодным методом, только если она приносила практическую пользу. Потемкин, сетуя, писал Екатерине: «Наши портят науку, которую они используют больше для размышлений, чем для дела».

Тесное сплетение всех этих проблем относительно теории и практики в военном руководстве проявилось во время второй турецкой войны в деле Мордвинова. Потемкин в мае 1787 года назначил полковника Николая Семеновича Мордвинова контр-адмиралом и командующим Черноморским флотом. Мордвинов имел репутацию хорошего флотоводца. Тем не менее репутация оказалась ложной. Мордвинов осенью 1787 года спасовал перед врагом и оказался в 1788 году неспособным провести реорганизацию флота. Потемкин лишил его всех командных постов. Мордвинов ушел в отставку, и только Екатерина II снова назначила его в 1792 году после смерти Потемкина в Адмиралтейство. Персональные ошибки в политике совершаются повсюду и в любое время. В данном случае речь шла о соотношении «метода» и «практики» в военной науке, о столкновении традиции и реформ в России.

В трудных условиях, существовавших в Новороссии, строительство Черноморского флота могло стать успешным только с помощью искусства организации и импровизации. Потемкин объяснял Мордвинову в октябре 1788 года свой взгляд на вещи: «Есть два образа производить дела: один, где все возможное обращается в пользу и придумываются разные способы к поправлению недостатков — тут по пословице — и шило бреет; другой, где метода наблюдается больше пользы — она везде бременит и усердно ставит препоны». Князь принципиально не был против более долгосрочной программы реформ. Ему просто казалось более полезным то, что приносило практическую пользу. Мордвинов же ценил больше «метод» ради метода: «При всех усилиях я возлагаю надежду на честь, которая руководит законами и поступками». Потемкин так комментировал эту точку зрения: «Я вам откровенно скажу, что во всех действиях правления больше формы, нежели дела».

Мордвинов вел дела так, как будто бы он мог создавать флот в хорошо развитой стране с надежной инфраструктурой и достаточным количеством вооружения. Потемкин оставался убежденным в необходимости импровизации в не подготовленном еще даже наполовину регионе. Оба, адмирал и генерал-губернатор, обладали по своей должности правом отдавать приказания. В результате их двоевластия флотские и воинские склады лопались от бесполезного хлама, в то время как чрезвычайно необходимое вооружение и снаряжение отсутствовало. Процветали бюрократия и коррупция. Великие цели князя Потемкина разбивались о действительность в образе подстерегающего повсюду Мордвинова.

Потемкин поистине боролся как лев. 12 октября 1788 года, сердясь и угрожая, он писал Мордвинову: «Вы сообщаете мне относительно подготовки строительства порученных Вам кораблей, что весной они выйдут в целых три раза дороже. Я желаю, чтобы Вы назвали мне необходимые виды товаров, а я уж отыщу средства раздобыть их. В какой инструкции найдены троекратно завышенные цены, я не знаю. Я замечал, что во все сезоны года цены одинаковы; я также замечал, что после многих попыток отыскания средств управление адмиралтейства почти всегда обращалось, наконец, ко мне — я должен был быть извозчиком и поставщиком… Я могу дать денег, если у меня их хоть сколько-нибудь имеется… Беритесь (за дела) с таким же энтузиазмом осенью и весной; усердие дает средства и открывает возможности. Я не так хвастлив, чтобы ставить себя в пример, но если бы я был командующим, который ищет возможности в печатных правилах, то мне многого бы недоставало, так как в регламенте и в предписаниях не говорится, чтобы 36-фунтовые пушки ставить на лодки и стрелять из них 24-фунтовыми ядрами…»

Потемкин дал только в одном этом тексте отличный автопортрет и очень удачно охарактеризовал общую ситуацию относительно своей обязанности импровизировать. Не было никакой другой возможности лишить Мордвинова власти руководителя отдельного ведомства управления Адмиралтейства и вынудить его, наконец, уйти в отставку. Для Потемкина решение оставалось обоюдоострым, так как он сам брал на себя непосредственную ответственность за путаницу в бюрократическом лабиринте. Когда он к тому же сопровождал отставку Мордвинова саркастическими словами: «Присмотритесь повнимательнее и тогда Вы увидите, что я, как говорит пословица, делаю хлебы из камней», то он все же видел ловушку и для себя самого. Мордвинов воплощал собой принцип многоголовой гидры, головы которой Потемкин должен был рубить теперь сам.

Также и преемник Мордвинова, командир Севастопольской эскадры Марк Иванович Войнович, оказался как будто вырезанным из того же куска дерева, что и его предшественник. Не прошло еще долгого времени, как Потемкин стал считать его ненадежным. Теперь он должен был выдать Войновичу продиктованное обстановкой распоряжение:

«Я передаю Вам запутанные во всех частях дела; необходимо установить, на что пошли удивительные суммы и из-за чего увеличилась недостача. Крайняя неразбериха со всеми наличными средствами. Одним словом — неописуемый хаос. Ни одной статьи, по которой было бы достаточное снабжение. Все хватали без размышления, чтобы растратить побольше денег из запасов на будущие времена, но забывали при этом самое необходимое. Сметы на многие предметы совершенно искусственные, не соответствуют тем необходимым вещам, которые тут присутствуют. Этими и другими осложнениями дела так запутаны, что я не могу составить себе ни о чем понятие… Здесь для сохранения бесполезной формы дела часто ведутся в ущерб скорости, которая так необходима в военное время, и при необозримости внезапных обстоятельств часто повторяются курьезы с бесполезной тратой средств. Все это нужно улучшить внедрением такого порядка, чтобы ускорить дела. Отдельным командирам необходимо… внушить усердие к пользе. Так называемый приказной порядок можно уничтожить только для вида… в ничего не стоящей бережливости, и так как запасы никто не проверял, требовали лишнего; наконец, строительство одного корабля стало более дорогим, чем строительство одной крупной крепости».

Не просматривается ли здесь картина совершенно всеохватной и вечной русской действительности? Не должен ли был главнокомандующий упрекать даже и себя самого за эти упущения? Он по крайней мере пробовал возродить важный для военных нужд порядок.

Потемкин мог бы продолжить список недостатков, но вызвал бы у адмирала Войновича простое непонимание и не более того. Войнович казался более умным, чем Мордвинов, и отличался большей гибкостью. Организатором потемкинского типа он не был. Он жаждал военной славы — быстрой и без бюрократических препятствий. Он не хотел заниматься никакой постоянной организационной работой.

Здесь шла речь о большом непонимании, которое происходило также от незнания Потемкина. Генерал-фельдмаршал противопоставлял окостеневшей бюрократии и открытой коррупции собственную динамичную и, на первый взгляд, ориентированную на военные интересы, подчас смелую и, в любом случае, неортодоксальную систему управления и реформ. Он требовал от генералов и адмиралов, при деспотической поддержке императрицы, того же образа мыслей. Офицеры хотели сражаться в битвах — не менее чем во славу императрицы. Конечно, флотские и армейские интендантские службы должны были заниматься приобретением снаряжения и управлением — но не высокопоставленные же генералы и адмиралы!

Чем интенсивнее Потемкин хотел воспитывать офицеров в духе своих реформ, тем больше становилась их антипатия и взаимное с генерал-губернатором отчуждение. Это привело, наконец, к заносчивому отрицанию офицерским корпусом Потемкина. Как писал он в 1787 году фельдмаршалу Суворову, лучшее средство закончить вечное брюзжание офицеров, это «оставить их в покое и не обращать на них внимания, позволив им всегда, как и раньше, пребывать с подобными низкими мыслями; ну и я тоже буду выполнять свое дело; я и без них могу заниматься защитой Отечества». На практике тем не менее Потемкин хотел и должен был вести военные действия сообща с офицерами.

Генерал-губернатор не должен был допускать в делах несправедливости. Он чрезмерно осуждал всех сразу и оттого впадал в несправедливость, так как русские солдаты и офицеры именно под предводительством Суворова и Кутузова отлично сражались за свое Отечество. Потемкин хотел подчинить все органы своего государства собственной динамичной и деспотической реформаторской воле. В рамках политики колонизации он создал по точному образцу военной организации казаков новые пограничные соединения, в которых он категорически отказался от использования «обычных» офицеров;

«По моему мнению, офицеры из регулярных полков не приносят ничто хорошего… так как ни один не знает самого необходимого и в то же время признает наиболее необходимой палку…» Созданные им самим иррегулярные воинские формирования соответствовали его реформаторским представлениям и оставались истинным предметом реформы — аналогично колонизации всей Новороссии.

Потемкин очень поверхностно понимал те тенденции, которые царили в регулярной армии и флоте. Они могли быть частично «окостеневшими», но главная причина взаимного раздражения лежала в отсутствии готовности офицеров подчиняться Потемкину — так же как в непонимании Потемкиным традиций армии и флота.

Кроме того, назревал еще один конфликт. Созданные Потемкиным иррегулярные вооруженные силы, например войско Донское, Терское казачье войско, Волжское войско [82] или Азовский и Таганрогский полки, представляли собой потемкинское нововведение в интересах централизации государства, которое одновременно заключало в себе проблему угрожающе единовластного и стихийного самоуправства. При создании этих войск казачьи атаманы и полковники снова усиленно добивались признания своих званий в качестве армейских чинов. Они делали первый шаг к независимости в «регулярных» соединениях и соответственно сами становились, по меньшей мере, серьезным «регулярным» фактором наряду с армией. Обе вооруженные части объективно очутились во взаимно дополняющей структуре.

В войне против Турции регулярные части несли основное бремя военных действий. Новые казачьи соединения должны были постоянно беспокоить и преследовать противника, а поражение ему наносили регулярные вооруженные части. Эта задача неизбежно приводила к принятию армейской иерархии в казачьих соединениях. Создание гражданского управления и разделение военных и гражданских учреждений управления облегчало сближение воинских соединений.

Процесс создания новых соединений растянулся на весь срок деятельности Потемкина в Новороссии и содержал вполне определенную главную особенность: обоснованное политически-административными причинами создание милиционных соединений, которые охраняли бы колонизируемые области. Их принципиальное уравнивание с регулярными вооруженными силами закончилось еще более сильным расширением всех имеющихся вооруженных сил. Казачьи соединения на практике подчинили непосредственно армейскому командованию. Казачьи полки входили в регулярные армейские соединения. Лейб-гвардия Екатерины II также получила казачью сотню, а Донскому казачьему полку императрица присвоила почетное наименование «полк князя Потемкина».

Тенденция к созданию регулярных вооруженных сил одновременно не исключала сохранение иррегулярных милиционных формирований для охраны границ и тыла. Пограничные поселения подчинялись строгому военному порядку и дисциплине. Это означало, что Потемкин, наряду с территориальными войсками, располагал также «регулярно организованными» казачьими частями. Применяя такого рода дифференцированное отношение к вольнолюбивым казакам, Потемкин смог использовать казачью массу в интересах русской южной политики. Екатеринославские и Черноморские казаки выбрали его своим великим гетманом. Казаки отблагодарили его на свой манер зато, что он, наряду с милитаризацией и русификацией областей между Кубанью и Бугом, частично сохранил традиционный уклад жизни казаков. Однако это сохранение традиций касалось не только казаков. Потемкин точно так же объединял представителей других наций или народностей в национальные соединения и в таком виде включал их в вооруженные силы. О «сербах» и евреях уже говорилось выше.

Уже после 1775 года возникли ново-сербские, молдавские, валахские и болгарские полки. Никого из иностранных переселенцев не принуждали к воинской службе. Если иностранец шел в армию, он должен был служить только пять лет. Если он уходил из армии, то должен был вместо себя представить другого иностранца той же национальности, что и он сам. Потемкин хотел оставить за «национальными» полками определенное место в территориальных вооруженных силах и в регулярной армии. Но он не мог однозначно определить этого места, и его сил не хватало на то, чтобы подчинить запутанное сплетение отношений между армией, казаками, местными жителями, поселенцами и турками единому организующему порядку, который бы удерживался длительное время.

Потемкин ставил его в зависимость от военного успеха. Не только смелая фантазия, но и практическое чувство реальности двигали им. Он заботился по поручению Екатерины обо всех проблемах. В 1786 году он издал устав, который регулировал финансовую деятельность каждого военного подразделения. Он заботился о жалованье, питании и обмундировании солдат и о точном соблюдении всех воинских уставов. Он назначил от имени императрицы, впервые со времен Петра Великого, армейских инспекторов. Но даже той командной власти, которой императрица наделила Потемкина, не хватало для того, чтобы успешно довести до конца преобразование целого региона, вооруженных сил и народов, Война, правда, выступала в роли вдохновителя, и предпосылок довести войну до успешного конца хватало. Но регион и его население со своими собственными целями подходили для этого так же мало, как сам князь Потемкин подходил к мирному и цветущему ландшафту в большом Русском государстве.

Григорий Потемкин всегда оставался человеком, имеющим слабости и делающим ошибки. Он был полон идей, планов и проектов, которые он также был способен осуществить. Он обладал достаточным количеством полномочий и не отступал ни перед какими трудностями. Но реальные проблемы во много раз превосходили даже его собственные силы. Он не мог за несколько лет успешно решить такой задачи, которая требовала жизни и деятельности целого поколения. Длительное сопротивление способно со временем поколебать даже самый сильный дух, если он не получает подпитки.

Но откуда ей было взяться в России с тех пор, как императрица стала бояться последствий пугачевщины? Возможно, князь Потемкин при проведении своих планов в жизнь использовал даже слишком малую власть. Возможно, он был неуемен в своих желаниях. Но пустомелей и мечтателем он не был ни в коем случае.

Ему мешал классический конфликт, касающийся того, какая цель оправдывает какие средства; этот конфликт уже так часто трагически проявлялся в истории. Колоссальность проблемы с самого начала не была понята, между тем она соответствовала имперским претензиям, которыми руководствовались Екатерина и Потемкин. Потемкин должен был быть исполнителем. Находившаяся в далеком Петербурге императрица оставалась вне критики. Ей доставались реальные успехи: победа над Турцией, раздел Польши, заселение Новороссии и Крыма. Потемкину оставался невыгодный остаток: все явные ошибки и вопросы. Так несправедлива жизнь, так несправедлива история. Но он не вправе был жаловаться, потому что он сам так хотел этого. Князь впрягался в работу и получал от потомков только насмешку. Императрица наслаждалась своими победами и вошла в историю как Екатерина Великая.

—7—

Потемкин и внешняя политика России

До 1774 года Григорий Потемкин не проявлял особого интереса к международным вопросам. По мере его приближения к императрице, он понемногу стал воспринимать и ее внешнеполитические взгляды. Работа в Святейшем синоде и в Комиссии об уложении представляла лишь очень ограниченную возможность для собственной внешнеполитической деятельности.

Потемкин очень точно понимал положение графа Панина при дворе. Панин пользовался доверием императрицы и держал в своих руках бразды руководства международными делами — даже после того, как «Северный аккорд» перестал быть генеральной линией имперской внешней политики. Тем не менее уже во время первой русско-турецкой войны Потемкину в отдельных случаях пришлось столкнуться с внешнеполитическими вопросами. Сначала его позиция полностью соответствовала воззрениям Панина. На мирных переговорах в Кючук-Кайнарджи он играл уже определенно активную роль. Кроме того, маловероятно, чтобы Екатерина не говорила с Гришей о внешней политике, когда они оставались вдвоем. Она конечно же просила у него совета относительно отношений с Польшей, Пруссией, Австрией, Англией, Францией, Швецией или с Турцией.

Образ мыслей и действий Потемкина постепенно подводили его к европейским проблемам, а после 1774 года он стал важнейшим советником Екатерины по международным делам — конечно, под неусыпным наблюдением графа Панина, который играл особую роль в императорском дворе. Год 1774 был поворотным пунктом в истории российской внешней политики.

Потемкин стал дипломатом, когда прошло уже больше десяти лет со дня восшествия на престол Екатерины II. Это были годы, когда русская внешняя политика медленно и неуклюже, под удары литавр отходила от старых традиций. Екатерина II заслужила имя Великая, прежде всего, потому, что она начала активно развивать внешнеполитическую экспансию. В первые годы правления об этом речь идти не могла.

Выход России из Семилетней войны и государственный переворот прямо не отразились на внешней политике. Для молодой императрицы имели значение традиционные цели русской политики по отношению к европейским странам. Они включали, прежде всего, контроль над соседними государствами и создание системы союзных договоров для противодействия влиянию Франции. Созданный Никитой Паниным «Северный аккорд» основывался на обеспечении безопасности России на западном направлении и оставался до конца 60-х годов основной концепцией внешней политики России.

Только начавшаяся в 1768 году война с Турцией и связанный с ней первый раздел Польши дали явный повод для размышления о новой концепции имперской внешней политики. Успешное для России окончание войны с Османской империей привело к дальнейшему уточнению политических целей. С этого момента началась карьера Потемкина-дипломата, а влияние Никиты Панина стало постепенно сокращаться.

Политическим лейтмотивом для кадровых перестановок при Петербургском дворе явились в 1774 году не только разногласия императрицы с наследником престола и восстание Пугачева, но также и изменение стратегической ориентации имперской политики России по отношению к Европе и Востоку. Юг манил!

Потемкин настаивал на пересмотре результатов, достигнутых в результате мира с Турцией в 1774 году. Колонизацию и захват Крыма он рассматривал в контексте общеевропейского развития.

Любовь к императрице и годы страсти (до 1776 года) не были при этом ни самоцелью, ни приятным дополнением к политической необходимости. Это были золотые времена, когда глава государства, при ее абсолютной власти, могла открыто и бесцеремонно сочетать свои личные и деловые интересы — золотые времена для настоящей самодержицы и ярких в свете ее сияния высокопоставленных сановников, придворных, военачальников и фаворитов. Никто не контролировал ее — ни парламент, ни пресса. Когда такие талантливые публицисты, как сатирик Новиков, выступали против императрицы, им можно было напомнить о существовании казематов в петровских крепостях или рекомендовать сибирские просторы в качестве соответствующего жизненного пространства.

Выдающаяся роль Григория Потемкина в русской внешней политике проявилась не сразу и не на всех направлениях. Граф Панин не собирался добровольно отказываться от своего могущества, тем более что он не был в немилости у императрицы. Но Панин состарился, и дни его были сочтены. Но при дворе проводилась сложная придворная дипломатическая игра, вполне в духе времени, в которой шаг за шагом Потемкин приводил политику государства в соответствии со своим положением в империи.

На протяжении всех лет, когда он занимался колонизацией юга, Потемкин параллельно решал вопросы общеполитического характера. Хотя постепенно оказавшийся не у дел граф Панин официально возглавлял Коллегию иностранных дел до 1781 года, все внешнеполитические вопросы фактически решал Потемкин.

Само собой разумеется, человек такого уровня, как Потемкин, находился на виду у официальных лиц как внутри страны, так и за рубежом — завистников, интриганов и немногочисленных друзей. Все они хотели воспользоваться его непосредственной близостью к императрице с выгодой для себя.

К таким любопытным современникам принадлежал шевалье де Корберон [83], французский поверенный в Санкт-Петербурге с 1775 по 1780 год. В этом качестве Корберон поддерживал тесные контакты с Потемкиным и в многочисленных записках передавал ему от имени своего короля высочайшее признание, хотя в русско-французских отношениях имелось немало проблем. Достаточно оснований для этого представляли протурецкие настроения Франции.

Главный конкурент французского дипломата, британский посол Джеймс Харрис [84] внимательно наблюдал за Потемкиным в течение многих лет: с 1778 по 1783 год. По поручению своего правительства Харрис пытался оказать на русское правительство давление с целью заключения англо-русского союзного договора. Свидетельства и документы о тесных контактах Потемкина с Корбероном и Харрисом позволяют не только ознакомиться с внешнеполитической деятельностью светлейшего князя, но и разобраться в русско-французских и русско-английских отношениях: Россия с головой ушла в политический вихрь Европы.

В годы правления Екатерины II Россия считалась неоспоримой и признанной великой европейской державой. Это не значило, что отношения со всеми соседями были равным образом безоблачными. Екатерина, в юные годы пристрастно-преданная подруга Фридриха Великого, избавилась от романтики безмятежности юности и стала относиться к Пруссии значительно более критично. Первый раздел Польши в 1772 году во многом был произведен из дружеских чувств к королю Пруссии, а следовательно, не полностью учитывал политические интересы России, Австрии и Пруссии в условиях русско-турецкой войны.

Когда в 1777 году Россия благоразумно возобновила прусско-русский союзный договор и оказала значительную дипломатическую поддержку в решении прусско-австрийского конфликта за Баварское наследство, ничто в натянутых отношениях с Пруссией все равно не изменилось. Твердость России была одной из причин подписания в 1779 года Тешенского мира [85]. После этого Российская империя с резко увеличившейся активностью начала развивать отношения с австрийским домом Габсбургов.

В то время как русско-австро-прусские отношения находились в подвешенном состоянии, дипломаты Англии, Франции, Швеции и других европейских государств добивались благосклонности России. Конфликты, потрясавшие ведущие европейские державы, приводили к волнующим интригам в дипломатической жизни Петербурга. Дипломаты и придворные добивались благосклонности Орлова и Чернышева или Потемкина и Панина, не говоря уже об императрице и наследнике престола.

Особые усилия прилагали в этом направлении английские дипломаты. Глава британского Форин Оффис в 70-е годы держал свою страну в относительной изоляции в Европе [86]. Этому способствовала, прежде всего, колониальная война в Северной Америке. Он поручал своему молодому посланнику Харрису «изучить настроение при дворе относительно современного положения в Европе» и определить, в какой мере императрица Всероссийская и ее советники готовы заключить наступательный и оборонительный союзе Великобританией. Если Россия не против такого союза, «к какому у нас готовы, и он соответствует особенной ситуации обоих партнеров, то я [Министр иностранных дел Англии. — Прим, авт.] лично не вижу иной возможности для заключения союза». Это письмо звучало несколько отчаянно и содержало соответствующую долю тенденциозного пессимизма. Харрис долго не раздумывал. Он пошел к графу Панину, но тот был крайне сдержан в выражении свой позиции. Сначала нужно было «спросить императрицу», то есть узнать ее точку зрения. Панин послал неугомонного Харриса к Екатерине. Молодой дипломат был вне себя от радости, что так быстро может быть принят императрицей. Екатерина встретила его любезно, однако окончательного политического решения не приняла.

Как все иностранные дипломаты Харрис проявлял по отношению к Потемкину холодную сдержанность. Он считал князя, как все его противники, «вечным наказанием», так как никто не мог понять начавшиеся с начала 1774 года перипетии его отношений с императрицей. Харрис склонялся к тому, чтобы больше верить тому, что говорили недоброжелатели Потемкина, чем его очевидным успехам. Еще в октябре 1778 года он поверил истории, что Екатерина якобы заставляла Алексея Орлова подружиться с Потемкиным. Орлов якобы отреагировал на это крайне резко и враждебно: «Если Потемкин мешает Вашему душевному покою, то дайте мне соответствующую команду и он исчезнет в тот же час. Вы больше ничего о нем не услышите». Цареубийца Алексей Орлов не мог подружиться с человеком, которого он презирал и которого считал самым главным врагом государства. Возможно, что все действительно произошло именно так или как-то похоже. Но тенденция этой истории была понятна, когда Алексей Орлов сказал: «Я знаю, мадам, и это вне всякого сомнения, что Потемкин не чувствует никакого расположения к Вам. Во всем он заботится только о своем собственном интересе; единственным и первостепенным его талантом является хитрость, и он прилагает все усилия к тому, чтобы отвлечь Вас, Ваше Величество, от государственных дел, привести Вас в состояние полной беспечности и самому взять власть в свои руки. Он нанес Вашему флоту значительный удар, он разрушил Вашу армию, и, что еще хуже, он испортил Вашу репутацию за границей и отдалил от Вас Ваших верных подданных. Если Вы хотите освободиться от этого опасного человека, я готов отдать за Вас свою жизнь. Если Вы хотите выиграть только время для лести, лицемерия и двуличия, которые являются самыми важными условиями, то я не представляю для Вас никакой пользы».

Упреки противоречили фактам. Кроме того, их высказывал человек, который убил Петра III! Но даже эти слова, если они в самом деле прозвучали, приобретают значение только при реакции императрицы. Екатерина II якобы находилась под впечатлением высказанных упреков Потемкину и попросила Алексея Орлова помогать ей. Ловкий дипломат увидел в этом признаки скорого падения Потемкина. Относительно будущих целей внешней политики России не было сказано ровным счетом ничего. Восточная политика и союз с Австрией ни в коем случае не являлись идеями исключительно Потемкина. Весь процесс был нечем иным, как одной из бесконечных интриг против Потемкина, борьбой за влияние на императрицу и приемом дипломатической игры в интересах долгожданного русско-английского союза.

Информация об инциденте между императрицей и Орловым, полученная Харрисом, была настолько неточной (несмотря на все попытки узнать что-либо подробнее), что Харрис предпочел не доверять ей. Уже в конце декабря 1778 года он сообщал в Лондон, что императрица рассказала все Потемкину, Алексей Орлов фактически посажен под домашний арест и отношение Орловых ко всей афере «позволяет судить о разочарованных и разъяренных мужчинах, которые не видят никакой надежды возвратить их прежнее положение». Английский дипломат узнал, кто объединял в своих руках власть во дворе. С двойным усердием он принялся за обсуждение всех политических вопросов с Григорием Потемкиным и Никитой Паниным. Но не нашел у Панина нужной ему заинтересованности. Поэтому все его усилия были направлены на то, чтобы добиться внимания Потемкина и завоевать его дружбу.

Для этих усилий имелись благоприятные предпосылки. По разным мотивам Харрис и Потемкин хотели ограничить влияние Панина или совсем отстранить его от решения вопросов внешней политики. Потемкин придерживался отстраненной позиции относительно политики с Францией и склонялся к хорошим отношениям с Англией. В этом было хорошее начало для Харриса.

Многие годы спустя в письме от 30 июля 1783 года князь Потемкин изложил свои взгляды по этому вопросу. Его взгляды, изложенные в 1778 году, имели ту же силу, так как лежащая в их основе внешнеполитическая концепция принципиально не менялась с тех пор. Конечно, Харрис поддерживал князя с тех пор в его взглядах. Потемкин писал Александру Безбородко: «Мое понимание, как можно уравнять влияние Бурбонов: союзом с Англией, который чем теснее, тем будет представлять большую выгоду, тем более что Франция открыто проявила свой характер и выразила желание парализовать Россию. Представьте себе, какие законы может ввести эта страна, если у нее прибавится власти. Нам необходима поддержка морской державы, которая со своей стороны хочет союза с нами. Если императрица решится на это, то Вы увидите, что мы сможем все. Дайте, пожалуйста, мне знать, какова ситуация в области внешней политики. Мы должны сначала построить флот, а затем Бог поможет нам».

В письме были представлены не только взгляды Потемкина, оно показывало, какие плоды принесла работа английского посланника. Письмо подтверждало, что Потемкин не владел абсолютной властью в русской внешней политике. После того как Панин в 1781 году окончательно ушел со своего поста, Александр Безбородко постепенно стал приобретать в Петербурге все большее влияние в этой важной области.

Харрис также проделал большую работу. Он подробно информировал Лондон обо всех отдельных шагах, которые привели, наконец, к завоеванию доверия Потемкина. Сначала он признал в Потемкине «единственного человека, который, благодаря своему авторитету, мог воскресить у Екатерины благосклонные чувства по отношению к Англии». После этого ему представился случай поговорить с Потемкиным непосредственно о его взглядах на «английскую» политику. Ответы Потемкина были настолько заинтересованными и положительными, что Харрис обратился к нему с абсолютно необычной просьбой. Он попросил Потемкина способствовать устройству личной беседы с императрицей. Князь был поражен такой смелостью, но пообещал выполнить просьбу.

Императрица хотела через третьих лиц узнать об энергичном английском посланнике и целях английской политики. Потемкин пригласил молодого человека на обед и расспросил его об Англии, Франции и положении в Европе. Харрис был несколько смущен, потому что международная позиция Англии была в 1778 году крайне щекотливой темой.

В феврале 1778 года североамериканские штаты, стремящиеся к независимости, заключили с Францией договор о дружбе и торговом сотрудничестве. Великобритания ответила на договор объявлением войны Франции, что привело к ожесточенному противостоянию в Атлантике. Одновременно Испания потребовала признания своего нейтралитета и освобождение Гибралтара Англией. Островное государство отказалось и оказалось в состоянии войны с Испанией. У Харриса были причины спешно настаивать на заключении русско-английского союзного договора. Он объяснял Потемкину, какие опасности представляет война для баланса сил в Европе, а также как необходим Англии подходящий союзник. Было бы хорошо, если Россия выразит Версальскому и Мадридскому дворам свое неудовольствие войной, с одновременной мобилизацией своего военно-морского флота. Потемкин считал вмешательство целесообразным, но опасался, что его противники, особенно графы Панин и Чернышев, будут возражать. Он уступил.

Харрис, будучи уже ловким дипломатом, предложил, чтобы Потемкин обсудил эту тему непосредственно с императрицей и наследником престола. Если у него будет их поддержка, не нужно будет опасаться сопротивления со стороны Панина. Харрис повторил свою просьбу о личной встрече с императрицей. Потемкин был великодушен и не возражал против этого пожелания.

Через две недели Харрис встретился с императрицей. Она соглашалась с английской оценкой обстановки в Европе, хвалила политику островного государства и выразила мнение, что Англия должна прекратить войну в американских колониях. Екатерина спрашивала посла, какое право имеет Россия вмешиваться в этот спор, который вообще ее не касается. Ответ Харриса на это возражение казался просто поразительным: Россия — великая европейская держава и «слишком сильна, чтобы с безразличием взирать на великие события». Вопреки этому очень лестному для императрицы заявлению, Харрис ни на этой встрече, ни на последующих не продвинулся ни на шаг. В верхах российского руководства существовали различные позиции по поводу конфликтов Англии с Францией, Испанией и Америкой, и разногласия еще не были преодолены.

Харрис снова обратился к Потемкину. Тот опять прибег к уловкам, ссылался на недостаточную компетентность и сообщил, что влиятельные русские политики выступают за отказ от вмешательства в события на стороне Англии: «Он дал нам [Англичанам. — Прим. авт.] настойчивый совет, чтобы в будущем при разработке планов по заключению соглашений между обоими дворами мы учитывали бы характер императрицы, с тем чтобы недоброжелатели не имели повода утверждать, что планы разработаны небрежно… Обвинения, которые они постоянно выдвигают и которым императрица склонна иногда верить». Рекомендованные Харрисом единоличные действия Потемкина закончились неудачей. Потемкин не сумел добиться решения: «Ее Императорское Величество хотела бы сначала послушать мнение Совета, и до тех пор она вряд ли будет прислушиваться к чьим-либо рекомендациям».

Миссия английского посланника не потерпела полностью неудачу, но одно стало ясно для Харриса: в 1778 году Потемкин не обладал абсолютным и неограниченным влиянием, что так было нужно Англии. Екатерина II оказалась не готовой ради Потемкина отказываться от своей позиции нейтралитета в Европе. Хотя она симпатизировала Великобритании, тем не менее она была не против, чтобы ослабить ее в западноевропейском конфликте.

Однако в это время Россия, получив передышку, начала собирать силы, готовясь к следующей войне с Турцией. Кроме того, Англия никак не могла завершить колониальную войну в Северной Америке, что вызывало определенные сомнения у императрицы. Возможно, сторонники русско-английского сближения возлагали слишком большие надежды на союз с этой морской великой державой, которая преследовала свои самые важные цели вне Европы?

Прошли месяцы, в течение которых Харрису не удалось переговорить ни с Екатериной, ни с Потемкиным. Вопрос англо-русского союза угрожал закончиться ничем. А тем временем на первый план вышла другая внешнеполитическая проблема, которая привлекала внимание Потемкина. Не только Россия желала уничтожения Османской империи. В течение длительного времени канцлер Австрии Кауниц [87] надоедал императору Иосифу II идеей о разделении Турции. Кауниц разработал для этой цели детальный план, суть которого состояла в заключении наступательного союза с Россией. Причем Иосиф II не был категорически против этого плана: его империи не пристало больше выслушивать оскорбления самоуверенной Пруссии. Иосиф II и Кауниц преодолели сопротивление императрицы-матери Марии Терезии, которая с самого начала высказывала большие сомнения относительно «узурпаторши» Екатерины.

Во время двухлетнего «перетягивания каната» австрийским дипломатам удалось отдалить Россию от Пруссии и политическими уступками перетянуть ее на свою сторону, хотя в Вене были уверены, что Россия получает от русско-австрийского союза больше, чем Австрия. После того как Россия выбрала южное направление для своей экспансии, опасный северный сосед — Пруссия — остался для Австрии такой же угрозой, как и угроза русского появления в Константинополе. После преодоления мощного сопротивления Венского двора началась подготовка поездки Иосифа II в Петербург. Император должен торжественно скрепить своей подписью русско-австрийский союз.

Екатерина II обрадовалась визиту Иосифа II. В 1780 году Екатерина совершила инспекционную поездку по Западным губерниям. Таким образом императрица предполагала соединить приятное с полезным: встреча монархов была назначена на 7 июня 1780 года в Могилеве, недалеко от русско-австрийской границы. Потемкин выехал вперед в качестве квартирмейстера и церемониймейстера и организовал встречу императора, который путешествовал под именем графа Фалькенштейна. Екатерина с большой свитой прибыла несколько позже. Оба монарха в совершенстве владели Придворным языком и этикетом, и поэтому не было удивительным, что начало встречи было не только исключительно вежливым, но и гармоничным, полным взаимной симпатии. С первого момента наблюдалось полное взаимопонимание во всех вопросах. Для Екатерины, которая снова и снова должна была преодолевать закрепившийся за ней образ узурпаторши и мужеубийцы, было очень лестно, что император Священной Римской империи лично отправился в Россию, чтобы оказать ей уважение.

Однако довольно быстро радость была омрачена. Иосиф II оказывал Екатерине всяческое уважение, однако не скрывал своего презрения к ее русским подданным. Потемкин же испытывал полное отвращение к императору, и оба этих господина не делали никакой тайны из их взаимной антипатии. Князь Потемкин организовывал театрализованные представления, парады и балы, Иосиф II же желал говорить с императрицей только о политике. В свободное время он посещал научные учреждения, строительные площадки, ремесленные производства или больницы и учебные заведения. Где бы он ни бывал, он стремился узнать что-либо новое — по-деловому, критически и без эмоций. Простой пищи и жесткой постели ему вполне хватало. Император предпринимал попытки привлечь в переговоры Потемкина, который, однако, не проявлял интереса к обсуждению вопросов большой политики.

В Могилеве речь еще не шла о каком бы то ни было объединении в антитурецкую коалицию. В Санкт-Петербург император и императрица ехали вместе. Екатерина парила в облаках своей исторической значимости. Она принимала самого Иосифа II в своей столице! Переговоры продвигались здесь хорошо. Иосифу II удалось даже привлечь к серьезным переговорам Потемкина, хотя он считал князя инертным, беззаботным и неприветливым. Потемкину тоже не нравилось поведение Иосифа, прежде всего, его привычка избегать роскошных дворцов и останавливаться в обычных гостиницах. Потемкин сопровождал императора во время его недельного пребывания в Царском Селе. Там одно из зданий обставили как обычный трактир — гость оказался весьма доволен.

В этой отдаленной от столичной суеты атмосфере взаимных вежливостей были предпосылки для успешных переговоров. Когда через три недели Иосиф II уезжал в Вену, обе стороны договорились о принципах будущего союза. В течение последующих двух лет Екатерина II и Иосиф II регулярно переписывались, обсуждая вопросы союзного договора. В 1782 году они де-факто подписали совместное соглашение о разделе турецких владений. Мечты Екатерины о «Греческой империи» стали принимать реальные очертания. Константинополь должен был стать ее столицей, и внук Екатерины Константин возглавил бы будущее государство. Иосиф II не предавался подобным фантазиям. Для него вполне достаточным было бы приобретение богатой Венеции.

Екатерина II и Иосиф II поделили Османскую империю только теоретически. Но в 1782 году стало понятно, что «Греческий проект», который оставался «поставленным на якорь» в сознании Екатерины, начал приобретать очертания благодаря союзу с Австрией. Снова появилась идея создать Дакийское королевство в качестве буферного государства между Российской и будущей «Греческой империей». Спекуляции иностранных дипломатов, что Потемкин якобы должен был получить собственное королевство, являются тем не менее преувеличением, исходя из фактического хода бесед и переписки с Иосифом II. Появлявшиеся столь разнообразные интерпретации русско-австрийских отношений были следствием того, что переговоры проходили в абсолютной тайне. Это было следствием жестких внутренних противоречий в России и противоборством придворных группировок, вызванных сближением с Австрией. В это противоборство был вовлечен также и Потемкин, и часто существовала угроза срыва переговоров. В конечном счете победили сторонники расширения влияния на Востоке; князь Потемкин играл среди них не последнюю роль.

Были созданы предпосылки для возобновления русско-английских переговоров. Союз с Австрией стал для России стратегическим, при том что проблемы Англии на континенте и в Америке так и не получили пока своего решения. Посол Харрис внимательно следил за визитом Иосифа II в Петербург, но он не всегда точно оценивал ситуацию, так как не имел возможности заглянуть за кулисы переговоров. Он предполагал, что все внимание Потемкина приковано к «Греческому проекту» и он уделяет, соответственно, меньше внимания политике в Центральной и Западной Европе и тем самым упускает внутренние связи европейских государств.

Князю Потемкину не нравился австрийский император, но он был убежден в необходимости союза с Австрией — в интересах все того же «Греческого проекта». Исходя из этого, он поддерживал англо-русское сближение. Реверансы в сторону Лондона могли быть средством, с помощью которого можно было нейтрализовать профранцузскую группу, объединившуюся при Петербургском дворе вокруг Никиты Панина и боровшуюся против растущего влияния Потемкина. Поэтому его антипатии по отношению к Иосифу II не должны переоцениваться. Князь считал посла Харриса «хитрым, лживым и невыносимым». Но какого дипломата XVIII столетия нельзя охарактеризовать таким же образом? Усилия по заключению англо-русского союза продолжались.

Подключился король Георг III. Он послал Екатерине II сердечное личное письмо. По словам короля, Англия хотела отказаться в будущем в одностороннем порядке от захвата русских кораблей в открытом море в качестве приза. Посол Харрис обрабатывал князя Потемкина с той же интенсивностью, с которой он плел интриги против французского посла Корберона. Назревали переговоры. На бесчисленных встречах с Потемкиным Харрис требовал союза и содействия России. Потемкин монотонно заявлял о своей личной готовности к соглашению и подчеркивал, что императрица не против, хотя она предпочитает мирную Европу славе своего оружия. Разумеется, со стороны Никиты Панина по-прежнему оказывалось значительное сопротивление, что не могло не приниматься императрицей во внимание. Князь Потемкин предложил британскому послу самому пойти к Панину и основательно обсудить с ним вопрос о русско-английском союзе. Такая беседа могла бы создать в обществе впечатление, что Панин также принимает участие в переговорах.

Харрис последовал совету, но получил от Панина отказ. Здесь возможны различные вопросы: не специально ли подставил Харриса Потемкин, направив его к Панину, не инсценировала ли императрица вместе с Потемкиным и Паниным комедию, чтобы, с одной стороны, не обидеть Великобританию, с другой стороны, по меньшей мере затянуть переговоры о союзе. Когда Харрис поспешил после своей встречи с Паниным к Потемкину и информировал его об отрицательном результате, тот уже имел на руках документ, в котором была изложена позиция Панина. Харрис сообщил о беседе в Лондон: «Я не терял времени и возвратился к князю Потемкину, который всегда принимает меня без формальностей. Он опередил меня, сказав, что прочитал странное доказательство политического кредо и слабости духа господина Панина. И хотя он якобы и осуждает его предложение, документ будет лежать на столе императрицы, и он сомневается, что императрица согласится с его предложениями. Я спрашивал его с большой энергией и не меньшей озабоченностью, что могло бы вызвать такую странную революцию». Кто мошенничал?

Ответ Потемкина оказался поразительно простым. Тогдашний любовник императрицы, генерал-адъютант Ланской [88], был якобы опасно болен. Императрица была расстроена и не хотела заниматься делами. Панин воспользовался этой ситуацией, чтобы склонить Екатерину к своему политическому курсу. Потемкин заметил озабоченно: «Мое влияние потеряло силу, особенно когда я советовал убрать ее любовника из дворца, поскольку его смерть во дворце может нанести значительный урон ее репутации».

Как будто бы Потемкина интересовали подобные обстоятельства! Но в дипломатической политической игре любое средство было хорошо. Харрис будет бояться даже вид подать; вероятно, он даже участливо кивал головой. В результате переговоры затормозились. Ни одна из сторон не открывала свои карты. Проходили недели. Когда Потемкин и Харрис встретились наконец вновь, они повторили старые аргументы и озвучили уже хорошо известные позиции, не сказав ни единого слова о перспективе, Потемкин тянул время и просил у Харриса письменной формулировки британской точки зрения. Английский посланник, на которого постоянно давили из Лондона, безотлагательно доставил желаемую бумагу. И снова время шло. Продолжительная болезнь то посланника, то Никиты Панина, то Григория Потемкина еще больше затрудняли переговоры.

Когда все участники были снова здоровы и готовы к переговорам, Харрис еще раз нанес визит графу Панину. Вице-канцлер продиктовал ему на этот раз окончательный ответ Екатерины II: императрица лаконично и без дальнейших объяснений отказывалась заключать союз с Англией. Она исходила из оценки реальной политической ситуации в Европе и своей приверженности миру. Харрис был в высшей степени разочарован. Кроме того, ему грозили большие неприятности со стороны его правительства. Испуганный и подавленный, он сразу побежал к Потемкину. Тот принимал его в постели — Панин также принимал Харриса в постели. Потемкин прочитал внимательно бумагу и сделал два замечания: положение вещей изложено вполне правильно, императрица не приняла британские предложения; но слова Панина не являются ее словами. В своей речи она никогда бы не употребила такие «холодные заверения в дружбе, фальшивую логику и ограниченность». Потемкин говорил о форме, но не о содержании заявления Панина. Императрица, Панин и Потемкин действовали согласованно.

Британский посланник применил все свое искусство, чтобы переубедить по крайней мере Потемкина. Стремясь добиться успеха любой ценой, он даже угрожал, что Россия может оказаться однажды в ситуации, когда ей понадобится помощь Англии. Но такие пустые слова не действовали на князя. Потемкин советовал ему быть терпеливым, что являлось основой его собственного отношения к внешнеполитическим вопросам: «Вы должны запастись терпением, положиться на то, что появится случай, который сможет Вам помочь больше, чем вся Ваша риторика. Используйте явления такими, какими они проявят себя в развитии, и будьте уверены, что Ее Императорское Величество с большим интересом будет относиться к Вашему делу, как только у Вас будет достаточно убедительных предлогов».

По словам Потемкина, русское правительство требовало от Англии более значительных уступок, чем им предлагали до сих пор.

Желаемый в Петербурге «предлог» — в пользу России — предоставила Испания. Ее корабли захватывали русские суда, продавая их груз по наивысшей цене. Российское правительство выразило в Мадриде протест против распространения, санкционированного на государственном уровне, каперства в отношении русских кораблей. Харрис тотчас воспользовался предлогом. В меморандуме к русской императрице он подчеркивал, что таких скандальных случаев можно было бы избежать заключением прочного русско-английского союза. Бурбоны [89] могут преподнести и другие неприятные сюрпризы.

Однажды, это было в феврале 1782 года, Потемкин велел позвать Харриса и сообщил ему неожиданную весть, что Россия собирается послать весной пятнадцать линейных кораблей и пять фрегатов — по тем временам достаточно мощную силу — для охраны своих торговых коммуникаций в Атлантике. Князь восторженно отзывался об этой идее, как выражении императорской мудрости и как наглядном примере верности будущему русско-английскому союзу. Зачем нужен был формальный договор? Харрис тотчас понял, в какую ловушку хотели заманить его русские. Он дал понять, что он не рассматривает это морское предприятие в качестве дружественного жеста в сторону Англии. Не мог же он допустить любого шага, который мог бы ослабить позиции Англии как морской державы!

Но Потемкин продолжал уговаривать его: «Я только что приехал от императрицы: я рассказываю это вам по Ее настоятельному приказу; она поручила мне тотчас разыскать вас; она сказала, что знает, что это вас порадует, и кроме меня вы в настоящий момент единственный, кто знает об этом». Харрис сумел оценить этот знак доверия. Он еще раз убедился, что личность Потемкина обеспечивала путь к русско-английскому союзу. Про себя он мог скрежетать зубами, потому что в действительности русские стремились к введению морской эскадры в Атлантику для борьбы с пиратами его родины в открытом море.

Представленная Потемкиным идея соответствовала проводимой в то время Россией политике «вооруженного нейтралитета» или, лучше сказать, «вооруженного морского нейтралитета». Не только испанцы захватывали нейтральные корабли, ведущую роль в этом играла Англия. Обязательство Англии — в дальнейшем не захватывать русские корабли — не всегда выполнялось. Между 1780 и 1783 годами Россия, Дания, Швеция, Нидерланды, Пруссия, Австрия, Португалия и Неаполь объединились в лигу. Сообща они хотели защититься от нападений Англии в открытом море и у побережья. Основой их союза явилась декларация Екатерины II от 28 февраля 1780 года, которая, впервые в истории, сформулировала и закрепила основы международного морского права.

Декларация содержала общие принципы по ограничению военных действий против торговых судов и требовала уважения к морским перевозкам нейтральных стран. Примечательно, что русскую декларацию кроме партнеров по договору признали также военные противники Англии — Франция, Испания и Соединенные Штаты. Объявление вооруженного нейтралитета было политическим успехом России. Хотя каперские войны и продолжались, лига лишила Англию потенциальных союзников и позволила России встать в ряд ведущих держав в Европе. Выраженная этой декларацией политика изменения равновесия сил между великими европейскими державами в пользу России благоприятствовала ее восточной политике и составила основу для аннексии Крыма в 1783 году.

Впоследствии императрица и Потемкин, несмотря на все их политические разногласия, засыпали Харриса любезностями. Они в неопределенной форме говорили о скором уходе Панина и снова и снова выражали свою симпатию энергичной английской нации. Победы русского флота шумно отмечались в Петербурге балами и фейерверками. Екатерина многократно объявляла о своей поддержке Англии, тем не менее не забывала добавлять: «..до тех пор, пока меня не впутают в войну, я не хочу нести ответственность перед моими подданными, моим наследником и, возможно, перед всей Европой». Екатерина — просвещенный немецкий ангел мира на русском императорском троне!

Возможно, британский посланник не всегда видел политические подоплеки и мотивы действий Екатерины. Иногда создается впечатление, что он действительно думал, что задержки в переговорах происходили из-за интриг недоброжелателей в Петербургском дворе и флегматичности Потемкина. И даже когда попытка подкупа чиновников заканчивалась безрезультатно, Харрис не думал о том, что у России и Англии разные политические цели. Если Потемкин лично отрицательно относился к пруссакам или французам, то это ничего не значило для государственной политики! К Англии он относился сдержанно не из-за лени, а поскольку главными для России были интересы на Востоке. Он оставался любезным и предупредительным, иногда обращался с Харрисом даже дружелюбно. Переговоры не продвигались, и посланник вскоре попросил свое правительство об освобождении от должности. Он больше не видел никаких перспектив что-то изменить в положительном направлении.

Британский министр иностранных дел смотрел на ситуацию по-другому. Он требовал от своего посла выдержки. Он форсировал настолько интенсивно переговоры, что посланники Франции и Испании начали выступать с протестами на то, что английскому представителю отдается предпочтение. Господа дипломаты не гнушались документировать все встречи Потемкина с Харрисом. Эта неформальная слежка приводила Потемкина в ярость. Он демонстративно пригласил Харриса на неделю в свою финскую резиденцию, где создал очень доверительную атмосферу. Харрис, который, само собой разумеется, сообщал с детальной тщательностью о событиях этой недели в Лондон, верил, что Потемкин открыл ему свою душу.

В чисто личном отношении, возможно, это было именно так. Но факты свидетельствуют, что в отношении главной политической цели не были никакого прогресса. Потемкин открыто говорил о своем отношении к императрице — он не мог сказать ничего нового. Он повторял известные слова о соперничестве с Пруссией и Францией. Для Харриса же эта неделя дала лишь незначительный результат.

Такая кажущаяся тесная дружба Потемкина с Харрисом вызывала зависть дипломатов и врагов Потемкина, которые теперь объединялись в политический союз. Представители Франции, Испании и Пруссии вместе с графом Паниным прилагали все усилия для освобождения от должности британского посланника. Возможно, этими действиями можно было пошатнуть позиции Потемкина. В этой интриге Харрис совершил ошибку. Он оказался не готов к тонкой придворной игре и понял, что стоит за всеми этими действиями. Когда Потемкин советовал ему не обращать внимания на происки врагов и не выходить из равновесия, он этого не понимал. Конечно, его правительство ждало успехов, оказывало на него давление и принуждало к новым активным действиям.

Следующий шаг Англии навстречу союзу последовал в октябре 1780 года. Русскую императрицу необходимо было привлечь территориальными уступками. Британское правительство хотело предложить что-то, «что соответствовало бы ее честолюбию. Переуступка территории, которая могла бы усилить ее торговлю и ее флот, и обязало бы императрицу заключить союз с Его Величеством, рассматривать современную войну как казус федерис [90] и поддерживать нас в войне против Франции, Испании и наших восставших колоний». Харрис пошел к Потемкину и представил ему меморандум. К удивлению, у Потемкина уже был конкретный объект переговоров. Харрис сообщал в Лондон: «Князь Потемкин не сказал мне прямо, но дал понять, что единственной уступкой, которая может заинтересовать императрицу, является передача Менорки».

Менорка, меньший из Балеарских островов на западе Средиземного моря, находился во владении Англии с 1763 года. С гаванью Порт-Маон он, в качестве военно-морской базы, имел исключительное стратегическое значение. Потемкин восхищался островом и постоянно затрагивал эту тему. Он расписывал Харрису во всех красках, какой политический резонанс имело бы — по отношению к Франции — выступление русских солдат из порта Маон. Харрис испугался собственной храбрости и охладил Потемкина: он и сам обдумывал эту идею, но еще не получил поддержку своего правительства. Потемкина нельзя было остановить: «Такое приобретение стало бы колонной имперской славы на море», и ему бы удалось убедить императрицу в такой постановке вопроса. Он просил Харриса: «Убедите ваших министров, чтобы они передали нам остров, и мы добьемся для вас мира и заключим с вами тесный и длительный союз».

Харрис должен был действовать. Так страстно ожидаемый союз казался близким. Он потребовал от своего правительства решения и вскоре получил из Лондона письмо, датированное 20 января 1781 года. Письмо министра иностранных дел без всяких формальностей говорило о сути: «Князь Потемкин выразил взгляды своей императрицы, в действительности, на большую цель, которую мы старались достигнуть и которая является сверх актуальной для нас». Тот, кто представляет такой шанс, должен иметь основания, одобренные общественностью. Передача была бы «решающим доказательством дружбы» и залогом «вечного союза».

Если бы Англия передала остров России, это было бы жертвой. Каждая жертва имеет свою цену: «Князь Потемкин видел сразу многие преимущества, которые бы имела Россия при такой сделке, но он довольствовался очень неопределенными и общими словами относительно обязательств, которые императрица готова принять по отношению к нашей стране». Король Георг III, конечно, доверял своей сестре-императрице. Поэтому министру иностранных дел были предоставлены полномочия сообщить те условия, при которых Британия была готова к столь большой жертве.

Императрица Екатерина II должна была на основании Парижского мира между Великобританией и Португалией и соответственно Францией и Испанией от января 1763 года заключить мир с Англией, Францией и Испанией. Изменение договора 1763 года подтверждало право Англии на ее колониальные владения. Франция должна была освободить Род-Айленд и все другие британские североамериканские колонии. Любые переговоры с североамериканскими повстанцами должны быть исключены, Россия должна воздерживаться от посредничества: «Если императрица России хочет восстановить мир таким способом… то король уступит Ее Императорскому Величеству и российской короне остров Менорку. Переуступка состоится сразу после того, как только будут подписаны проекты вышеуказанных мирных договоров. Длительный оборонительный союз между Великобританией и Россией, который в тексте договора предполагает переуступку Менорки, будет подписан в тот же день, что и выше упомянутые проекты договоров».

Это была только первая часть обязательств, которая должна была принять на себя Россия. Англия объявляла, что передача будет проходить в соответствии с международно-правовой процедурой, но реальные обязательства по передаче могли быть приняты сразу. По многим основаниям, передача должна была оставаться конфиденциальной, и, кроме того, Россия должна была выполнить следующие условия: все находящиеся на острове военные сооружения должны быть выкуплены Россией, гавань должна оставаться открытой для всех британских военных, каперских и торговых кораблей. Российский военный Средиземноморский флот должен сразу взять на себя оборону острова, пока еще находящегося во владении Англии. Инструкция заканчивалась словами, содержащими определенный сарказм: «Скоро станет ясно, правильно ли понимает Потемкин намерения Ее Императорского Величества». Посланнику подтвердили, что он должен решить трудную задачу, но «при успешном решении этой задачи вас ждет великая слава».

Харрис с усердием принялся за работу. Он снова и снова вел переговоры с князем Потемкиным. Он охотно общался с императрицей. Но Екатерина относилась к предложению с опаской. Харрис, поддерживаемый Потемкиным, искал причины в разногласиях в партии Панина, во влиянии Иосифа II, который с недоверием относился к русско-английскому союзу. Так, во всяком случае, представлял это Харрис в конце 1780 года. Потемкин многократно повторял, что его влияние на внешнюю политику императрицы очень незначительное: «Иногда, когда я с ней говорю по внешнеполитическим вопросам, она не удостаивает меня ответом и на другие вопросы отвечает раздраженно и недовольным тоном».

Потемкин вел сложную игру в покер. Конечно, он достиг своей цели и радостно сообщил об этом Харрису. Потемкин знал, что императрица отказалась от союза с Англией. Англичанин получил исчерпывающие указания о поведении с императрицей, которые могли ввести его в заблуждение. Он должен был быть откровенным и честным, не ставить под сомнение вооруженный нейтралитет, а в основном льстить: «Вы льстите ей в том, кем она будет, а не кем она есть». Слова Потемкина: «Она ждет, чтобы ее хвалили и делали комплименты. Предоставьте ей это, и она предоставит Вам в распоряжение всю мощь ее империи» — чистая дипломатическая демагогия. Екатерина жестко придерживалась точки зрения ни в коем случае не вмешиваться во внутренние или внешние дела Англии. Кроме того, как бы симпатичны ни были англичане, было достаточно поводов жаловаться на их поведение относительно России. Предложение о передаче Менорки России императрица отвергла. Из замечаний Потемкина мы знаем, что к отказу ее побудили жесткие условия англичан.

Существовал только один путь к союзу, столь желанному Англией: уважение русской политики вооруженного нейтралитета. Харрис понимал это и требовал от своего правительства беспрепятственно пропускать русские корабли. Лондон отказался от этого. Русско-английский союз, которому Потемкин посвятил много времени и сил, не состоялся. Причинами являлись не недостатки в переговорах или субъективные настроения Потемкина. Политика вооруженного нейтралитета, восточный вопрос и англо-французско-испанская война, а также колониальная война в Америке представляли противоречивые интересы.

Не только Потемкин стремился влиять на переговоры согласно русским восточным целям. Также английский посредник получил из Лондона указание, «втайне возражать, но внешне идти на уступки Екатерине». Союз с Австрией против Турции был для Екатерины приоритетнее, и она действовала в соответствии с этим. Потемкин, который не хотел прерывать контакты с Англией, рекомендовал Харрису искать путь через Австрию. Но и эти усилия не принесли ощутимого результата.

Хотя личные отношения Потемкина и Харриса в последующие месяцы не теряли сердечности и доверия, они постепенно ослабевали. При взлетах и падениях чувств Екатерины и Потемкина и при подготовке аннексии Крыма русско-английские отношения отошли на задний план.

Было бы неправильным роль Потемкина во внешней политике России определять русско-английскими или русско-австрийскими отношениями. Он часто повторял, что его влияние на внешнюю политику незначительно. Потемкин смешивал здесь ложь и правду. Потемкин не обладал монополией во внешнеполитических отношениях России. В отношениях с Никитой Паниным были постоянные взлеты и падения. Потемкин был вынужден считаться с существованием противоположных друг другу сторон и с субъективными пожеланиями императрицы.

Наряду с тем, что он представлял интересы России в отношениях с Англией, он занимался также всеми внешнеполитическими вопросами, которые касались России в те годы. Русско-польские отношения представляли для Потемкина особый интерес, потому что они находились в тесной связи с отношениями с Австрией, Турцией и Пруссией.

Потемкин не оказал влияния на разделение Польши, а принял вещи такими, какими они были. Его жизненной философией и политической активностью являлось откровенное признание, что «мы не заглядываем ни в прошлое, ни в будущее, мы просто управляем настоящим моментом».. В этом смысле Потемкин внимательно следил за поведением Швеции и беспокоился о возможном нападении. Он выступал за договорное регулирование торговых отношений с королевской Францией. Только политическое соперничество с Пруссией оставалось незыблемым и полным злобных противоречий — в этой точке он отражал поведение своей императрицы.

Так как самая важная сфера деятельности Потемкина находилась на юге, его политическое отношение к Турции имело особое значение. Он много раз высказывал пожелание лично съездить в Константинополь. Русский посол в турецкой столице Булгаков [91] только с большим трудом смог помешать этому намерению. Имперский князь мог попасть в пользующуюся дурной славой крепость с семью башнями [92]. Вместо личного визита в Константинополь Потемкин поддерживал с посланником Булгаковым активную переписку. Их переписка представляет большую ценность для изучения сущности русской имперской политики того времени.

В октябре 1783 года Екатерина послала Булгакову ряд указаний. Он должен был применить свое дипломатическое искусство для сохранения мусульманской веры в Крыму. Она информировала его о состоянии отношений с Францией и о намерении России дискредитировать французского посланника. По существу императорское послание не содержало информации исключительного значения. Но императрица велела доставить письмо через канцелярию Потемкина, и князь в сопроводительном письме давал советы, которые делали действия посланника событием политической важности.

На указаниях Екатерины в данном случае Потемкин поставил свой личный политический штемпель. Можно предположить, что речь не шла о единичном случае. Князь писал Булгакову: «Деньги, без сомнения, будут иметь сильное влияние на корыстолюбивых, но не меньшее значение имеет страх, если Вы дадите знать людям, которые стоят у власти, что наши войска по первому сигналу готовы нанести ощутимый удар; этим Вы выполните половину задания». С помощью угроз Булгаков должен был оказать давление на турецкое правительство с тем, чтобы предотвратить подписание союзного договора с Францией и снизить активность подготовки к войне против России. Потемкин продолжал: «Спокойное поведение наших войск заставит турок прийти к выводу о мирных намерениях Вашего Величества и таким образом не думать о войне». К тому времени Крым перешел во владение России. Колонизация Юга России и военная реформа находились на начальном этапе.

В декабре 1786 года ситуация значительно изменилась. 16 октября 1786 года императрица передала своему генерал-губернатору все полномочия по ведению войны и заключению мира на южных границах России. Главнокомандующий русскими войсками держал в своих руках все политические нити «турецкой» политики страны. 13 декабря 1786 года Потемкин направил Булгакову напоминание: «Ее Императорское Величество требует от форта полного подчинения. Я уполномочен обеспечить силой Ее право. Войска находятся в полной боевой готовности, только быстрое выполнение поможет избежать применения оружия. По получении этого письма Ваше Превосходительство должно потребовать от форта конференцию, на которой объявить, что мы не намерены терпеть дальнейшую отсрочку, и что Вы тотчас передаете мне сообщение об их решении, и что я уже нахожусь на границе». Эта демонстрация силы явилась началом той игре, которая начинала новую войну. Потемкин начал первый раунд военно-политического покера.

В течение последующих месяцев правительство, Петербургский двор и администрация на местах готовили большую поездку Екатерины на юг. Лейтмотивом этой поездки явились многократно чередующиеся угрозы и успокоения. 30 мая 1787 года во время своей большой поездки на Юг России Екатерина давала указания посланнику в Турции: «К угрозе необходимо прибегать только после того, как будут исчерпаны все мирные средства, и если такие угрозы основаны на их реальном выполнении». Потемкин придерживался этой политики маскировки до конца своих дней. Почему он должен был вести себя во внешней политике иначе, чем в других областях своей жизни?

—8—

Значительная и загадочная личность европейскою масштаба

О Екатерине II говорили, что она была необычайно трудолюбивым человеком. Хотя до 1762 года она активно занималась изучением искусства государственного управления, ее подготовки было недостаточно для решения конкретных задач, связанных с руководством огромной страной. Недостаточную подготовку она возмещала неутомимым усердием в работе. В этом отношении она отличалась от некоторых ее предшественников на троне. Императрица много читала. Она вела большую переписку, лично составляла проекты законов и распоряжений. Она очень внимательно прислушивалась к рекомендациям своих советников. Люди, которым она доверяла, могли открыто выражать свое мнение, критики могли не бояться внезапной императорской немилости. Даже типичное наказание многих неудобных русских политиков — ссылка на неопределенное время в отдаленные места — применялась в приемлемых границах. С этой точки зрения интенсивное и открытое обращение с Григорием Потемкиным кажется логичным. Конечно, стиль управления Екатерины определял стиль жизни, господства и деятельности Потемкина.

Князь Потемкин был не единственным советником, который пользовался привилегией непосредственного общения с императрицей. Он не был также единственным чиновником, который мог пользоваться этим преимуществом в течение многих лет в своих интересах. И если по время различных перипетий, политических перемен или военных действий при дворе происходили кадровые перестановки, то определенной группе сановников удавалось все же сохранить свое место рядом с императрицей. Григорию Орлову удавалось более десяти лет находиться в непосредственной близости от Екатерины. Если бы он не перегнул палку своего эгоизма, проявил больше оригинальности и обратил внимание на гибкость своей госпожи в имперской политике, то не был бы отлучен от двора. Его брат, Алексей Орлов, использовал представившиеся возможности для продвижения по службе и сохранил влияние на императрицу до конца ее дней. Граф Панин, политическая роль которого с приходом Потемкина постепенно уменьшалась, служил императрице верой и правдой почти 20 лет. Даже после того, как он перестал быть воспитателем наследника престола. В 1764 году императрица назначила князя Вяземского генерал-прокурором, высшим руководителем российской юстиции. В 1792 году, почти 30 лет спустя, он оставил свой пост по состоянию здоровья. Подобные стабильные карьеры были у Александра Безбородко и графа Александра Воронцова, президента Коммерц-коллегии. Все они пользовались авторитетом у императрицы, получали подарки, крупные суммы денег, ордена и крепостных; они располагали, как правило, значительными собственными доходами. Никто из этой элиты не умер в ссылке. В отличие от большинства фаворитов, они пользовались реальным политическим влиянием. Они определяли даже выбор фаворитов и продолжительность их пребывания в императорских покоях.

Среди всех этих замечательных личностей Григорий Потемкин занимал самое видное место. После 1774 года он долгие годы играл важную роль при дворе и в государстве. Личные отношения с императрицей, придворные интриги и борьба с соперниками, а также имперская политика и ее антитурецкое направление определяли будни князя. Положение Потемкина на вершине власти было и оставалось противоречивым и изменчивым — в зависимости от степени императорской милости и от того, как он справлялся со своими задачами, и, соответственно, как реагировало общество. Отношение между интересами империи и личными амбициями Потемкина представляет решающее значение для оценки его действий.

Конфликты, которые возникали при этом, приводили нередко в замешательство, так как в условиях политической, дипломатической и придворной жизни XVIII столетия, с ее искусством тайной игры, желание и реальность теряли очертания и были почти невидимыми. Кроме того, князь Потемкин заботился, чтобы и его образ жизни и стиль действий подчеркивали бы необычность его яркой личности. Он постоянно давал повод для раздражения, волнения и негодования. Ему требовалось совсем немного времени, чтобы приобрести славу неукротимого эксцентрика. Его жизненный стиль и манеры ни в коем случае не противоречили порядкам, принятым при дворе. Они были лишь выражением жизни русской аристократии в духе конца XVIII столетия. Потемкин оказывал огромное влияние на развитие содержания, методов и стиля русской имперской политики. Потемкин — это были Екатерина и Россия в конкретных условиях XVIII столетия. Его первостепенное влияние может рассматриваться только в этом контексте.

Князь Таврический был вездесущим в своей беспокойной активности. Он управлял югом из Санкт-Петербурга, имел резиденции в Кременчуге и Екатеринославе, жил в полевых армейских штаб-квартирах или находился в путешествиях по империи. Его можно было встретить везде и нигде. «Ищи ветра в поле», как говорит русская пословица.

Он вел переписку, непрерывно писал письма, заметки или указания. Все вопросы, которые находились в его компетенции, он держал под строгим контролем. До сих пор только незначительная доля его обширной переписки увидела свет. Потемкин намечал, осуществлял и контролировал все важнейшие вопросы России и своего собственного государства, раскинувшегося в южных степях. Он располагал личным штабом, куда входили пятьдесят превосходных специалистов в разных областях знаний. Потемкин обеспечивал независимость этого штаба специалистов, причем финансировал его из своих собственных средств (которые поступали большей частью от императрицы). Личная канцелярия Потемкина пользовалась авторитетом, которого не имело ни одно государственное учреждение в России.

От имени Потемкина канцелярия издавала приказы и инструкции для всех имперских учреждений, которые отвечали за какие-либо вопросы, связанные с Югом России. Секретарь Попов управлял как независимый министр. Он всегда сохранял свое положение, потому что был всегда лоялен по отношению к князю и имел собственную высокоэффективную информационную систему. Доклады, отсылаемые Поповым, производили впечатление, что русская провинция рассматривала императрицу как представительницу Бога на земле, а князя Потемкина — настоящим властелином России. При вездесущем в России автократическом стиле и связанным с этим верноподданством это впечатление не удивляет — Екатерина не заботилась о другом стиле управления.

Способность Потемкина быть в курсе всех событий внутри страны и за рубежом гарантировала ему особо монопольное положение в государстве. Он знал вещи, о которых другие высокопоставленные сановники даже не имели представления. Если он находился на юге, осведомители докладывали ему обо всех новостях в столице. То же самое происходило, когда он пребывал в Петербурге. Попов держал руку на пульсе всех служебных и многих личных дел Потемкина.

Кроме того, существовал генерал Михаил Гарновский [93]. Он находился постоянно в столице, решал личные проблемы Потемкина и поддерживал постоянные контакты с дипломатами, чиновниками и высокопоставленными сановниками. В бесконечном потоке писем он сообщал Попову все важные новости, а также все придворные сплетни и пересуды. Попов фильтровал сообщения и готовил их для князя. Потемкин мог в любое время оказать нужное ему влияние на имперскую политику и придворные интриги. Таким образом он проверял даже любовников императрицы и менял их.

Именно с помощью такой совершенной системы сбора информации Потемкин мог использовать неограниченные полномочия армейского командования и гражданского управления. Высокое положение позволяло ему избегать контактов с бюрократической иерархией и принимать авторитарные решения. Но эти решения должны были быть компетентными и выдерживать критику. Такой же стиль работы Потемкин ввел и для подчиненных ему губернаторов, которые могли обращаться по всем вопросам непосредственно к нему. Введенный Потемкиным порядок основывался, кроме того, на той особенности, что колонизация осуществлялась в исключительных условиях. Раньше незаселенные пограничные районы многие годы находились фактически на военном положении. Подготовка к войне с Турцией и собственно война определяли методы работы гражданских учреждений.

В таких условиях при решении вопросов гражданского управления Потемкин больше походил на военного комиссара или воинского начальника, чем на администратора. Любое мероприятие рассматривалось, исполнялось и контролировалось именно с точки зрения военной целесообразности. Региональные и финансово-материальные потребности рассматривались в той мере, в какой они соответствовали военным целям. В отличие от всей империи в колониях Потемкин применял жесткую военную автократию. Она обеспечивала в данных условиях оптимальный эффект. Он окружил себя привилегиями, титулами и правами самозванного правителя. Обращение к нему в письмах соответствовало высочайшему титулу самодержавного государя. Но нужно иметь в виду, что он не просто следовал своим капризам. Титулы и почести были атрибутами абсолютизма точно так же, как шелковые чулки для мужчин, независимо от красоты их ног. Более важным представляется тот факт, что, благодаря своей близости к императрице и ответственности за многие области управления, ему была предоставлена большая свобода в принятии решений. Он — а не императрица — назначил атамана войска Донского, присваивал высокие воинские звания. Он пользовался при этом Табелью о рангах, введенной Петром I. Конечно, он мог раздавать награды в виде привилегий, поместий и крепостных. Как такой влиятельный человек мог избежать лести? Бесконечные титулы и награды составляли часть его самого и вошли в легенду его жизни, которая щедро подпитывалась.

Потемкин вел себя как коронованный монарх, а не как высокопоставленный сановник. У него не было чиновников, которые просто подчинялись ему по должности, он патриархально правил своими «верноподданными». По отношению к высшим офицерам и чиновникам он проявлял в определенной мере деспотизм правителя XVIII века. Секрет его успеха заключался в сочетании находящихся в его распоряжении политических и финансовых средств, индивидуальных способностей и собственного понимания задач, стоящих перед правителем России. Вытекающая из этого колоссальная нагрузка постепенно приводила к тому, что он становился невротиком, со всеми вытекающими последствиями — со сменой настроения от бурной активности до глубокой депрессии. Волны истории занесли его на головокружительные высоты, чтобы затем привести к горькому концу.

Как серьезный политик Потемкин появился в жизни Екатерины именно тогда, когда она уже начала отказываться от своих далеко идущих планов по проведению реформ. Губернская реформа и освобождение дворянства больше не служили препятствием для разговоров о войне с Турцией. Потемкин оставался «русским» и в традициях своего сословия. Он игнорировал влияние французской культуры, хотя и владел, конечно, французским языком. Биографы Потемкина подчеркивают его тяготение к христианской религии, готовность к бесконечным теологическим спорам и неоднократные попытки уйти в монастырь. Для человека его образа жизни эта тенденция была, без сомнения, неожиданной. Тем не менее она соответствовала традициям русского понимания власти. Иван IV был, так же как Петр I, глубоко религиозным человеком и в конце жизни велел даже служить панихиды о душах убитых им жертв.

В свете этого разногласие между православием и наслаждением жизнью у Потемкина не кажется разительным. Как и Иван IV, Потемкин твердо верил в то, что его безграничная власть предполагает прегрешение и что из этого следует особо высокая мера ответственности по отношению к народу. Это убеждение и факт, что будущие поколения измеряли достижения Потемкина таким же способом, как русских царей, является уже свидетельством того, что Потемкин был в самом деле выдающейся личностью русской истории. Никогда его не сравнивали с личностями его ранга. Он располагал существенными признаками самодержца: там, где он появлялся, он был высшим властелином и его решение было последним. Внешний вид полностью соответствовал этому. Потемкин располагал блестящим интеллектом и острым умом в сочетании с отличной памятью и способностью к дальновидным и смелым мечтам. Так же блестяще, как он мог добиться популярности, он добивался и ненависти. Как раз в этом была причина того, что все его замечательные способности и качества могли бы и не быть востребованными, если бы он, благодаря своей личности, из года в год не пользовался бы милостями императрицы. Старая Москва и новая Европа, Иван IV и Петр I — все объединилось в личности Потемкина и его отношении к императрице, к России.

По правде говоря, Потемкина упрекали прежде всего в его чрезмерно эпатажном образе жизни. Его беспрецедентную надменность и дерзость использовали противники имперской и потемкинской восточной политики, чтобы нанести удар лично по нему и чтобы расстроить политические планы. Однако поддерживаемый императрицей Потемкин всегда оставался настолько сильной личностью, что при жизни ему едва ли могла повредить интрига.

Политические и личные противники главным образом обращали внимание на его взаимоотношения с императрицей, которые после двух лет бурных страстей развивались, с точки зрения посторонних, достаточно странно. Постоянно происходящие резкие споры, нежная преданность и общие политические цели вели к непониманию при дворе. Придворные не могли понять, почему Екатерина всегда проявляла инициативу к примирению, всегда допускала Потемкина к власти, и они вместе отражали нападки на их странный гармоничный союз. В воспоминаниях муж сестры Потемкина, Энгельгардт, пишет, что в 1783 году произошел случай, который наглядно свидетельствует о царившей атмосфере: «По ряду причин императрица оказывала ему немилость, и он в самом деле был готов уехать за границу. Кареты были уже готовы. Князь прекратил свои визиты к императрице и больше не появлялся во дворце. По этой же причине никто при дворе не озаботился его поисками. Наконец, его оставили все. Вблизи его дома не было видно ни одной кареты, хотя обычно вся Миллионная улица была заполнена экипажами настолько, что негде было пройти.

Княгиня Дашкова через своего сына, полковника и флигель-адъютанта [94], сообщила императрице о различных безобразиях в армии: из-за плохого управления князем в Херсонской провинции свирепствовала чума; итальянцы и другие иностранцы, которых селили на бесплодных землях, якобы полностью вымерли, так как ничего не было подготовлено для их размещения; распределение земли происходило беспорядочно, имелось злостное злоупотребление со стороны людей из его окружения».

Императрица доброжелательно слушала злорадные доносы, но не верила ни единому слову: «С помощью особенно доверенных людей она тайно устанавливала, что враги беспричинно обругали и оклеветали его светлость, человека, которого она ценила как помощника в управлении. Она лишила милости княгиню Дашкову и снова оказала доверие князю». Полный гордости, Энгельгардт, который был другом Потемкина, вспоминал: «Не прошло и двух часов, как дом Потемкина наполнился людьми, а улица Миллионная — каретами. Те люди, которые только что избегали его, теперь пали к его ногам». Интриги, милость, немилость следовали друг за другом — в темпе, захватывающим дух. Эта ситуация была типичной для двора Екатерины II и напоминает скорее об общих человеческих слабостях и способах поведения, которые не зависят от времени и государственного правления — даже при парламентской демократии.

Интересно также упоминание Энгельгардтом апартаментов Потемкина на Миллионной улице в Санкт-Петербурге. По ранним описаниям, Потемкин переехал весной 1774 года в «адъютантские» покои Зимнего дворца. Через два года императрица приобрела ему Аничков дворец на берегу Фонтанки, на Невском проспекте. Тем не менее князь туда не переехал.

Летом 1776 года Екатерина выбрала себе нового любовника, и, соответственно, Потемкин уложил его в постель императрицы. Несмотря на это князь продолжал жить в «адъютантских» покоях. Только в следующем 1777 году Потемкин съехал из этих апартаментов и переселился в пристроенным к Зимнему дворцу Новый Эрмитаж, который был связан галереей с дворцом. Тем самым он сохранил доступ к императрице. Новый Эрмитаж выходил на Миллионную улицу. Следовательно, Энгельгардт, говоря об этой улице, как о месте жилища Потемкина, имеет в виду Новый Эрмитаж.

В 1783 году после присоединения Крыма Екатерина II приказала начать строительство в Петербурге нового дворца. Потемкин носил теперь титул князя Таврического, и в его честь здание, которое было построено в 1789 году, получило название Таврического дворца. С этим дворцом легенда связывает самые роскошные и самые расточительные увеселения Потемкина. Если принять во внимание, что дворец был построен только в 1789 году, а в 1791 году Потемкина не стало, и если учесть, что большую часть времени он проводил на фронтах войны с Турцией, то легко представить, что эта легенда искажает правду. Конечно, при этом не ставится под сомнение сказочное богатство Потемкина.

Кроме того, князь Таврический имел апартаменты (жилые и рабочие) во всех дворцах императрицы — в Петергофе, Царском Селе, Московском Кремле. Для человека, который так много ездил по стране, это была жизненная необходимость. Он постоянно посещал те области, в которых он считался «вице-императором» или генерал-губернатором, свои обширные поместья и южные провинции. 1782–1783 годы он провел почти исключительно на юге. Когда он заболел, врачи, как и придворные, понимая значение его возможной смерти, предпринимали необходимые меры. Священник причастил его, а особый курьер поспешил из Петербурга, чтобы оградить его тайную переписку от недозволенного доступа. Но Потемкин обладал богатырским здоровьем, вопреки частым простудам. В конце 1783 года он возвратился в столицу здоровый, чтобы через три месяца снова отправиться на юг.

Где бы ни был Потемкин, он всегда оказывался в центре внимания: «Если он отсутствовал, то говорили только о нем; если он присутствовал, то он приковывал к себе взгляды. Дворяне, презиравшие его, могли играть только ту роль, которую он им отводил, под его взглядом чувствовали себя ничтожными и уничтоженными». Он умел правильно подать себя в любое время.

Праздники и обеды Потемкина были вычурно роскошны. Каждый, кто принадлежал к избранному кругу его друзей, удивлялся великолепию, но никто не казался действительно пораженным, если ему подавали свежую икру из Астрахани, деликатесы из Франции или селянку из серебряной супницы.

Человек, который в будни жил и питался как крестьянин, умел произвести впечатление на своих гостей. Завистников он постоянно заставлял кусать локти. Императрице нужен был талант Потемкина для того, чтобы подчеркнуть собственный блеск. Она рассматривала его великолепие как свою славу и свою заслугу. Она передавала ему организацию и собственных праздников. Важные иностранцы всегда с удовольствием и пользой подчинялись протоколу потемкинского образца — в конце даже такой анахорет и оригинал, как Иосиф II.

Праздники князя были веселыми и озорными. Наверное, в них не было той грубой дикости, как во времена, когда Петр I прививал своим подданным западную культуру. Но культивируемые Петром I общественные попойки ушли в прошлое. У Потемкина тоже напивались, вплоть до бессознательного состояния, и застольные обычаи в ряде случаев были довольно дикими. Просвещенная Екатерина придавала большое значение тому, чтобы русское дворянство вело себя по-западноевропейскому. Во время ее правления уклад жизни при дворе, пожалуй, не отличался от дворов Западной Европы. Императрице удалось достичь даже еще большего великолепия, чем ее западным коллегам. Если на праздниках вели себя плохо, то не было разницы между русским и иностранцем.

В 1780 году дипломат, кутила, политик и маршал принц де Линь [95] со своим сыном посетил Россию. Сын должен был сочетаться браком с полькой [96]. Это была для Екатерины и для Потемкина большая честь — принимать такого блестящего мужчину, кавалера ордена Золотого Руна. Этому великому человеку многое прощалось в России, в том числе и противниками Потемкина. Посмеивались лишь над некоторой его неотесанностью, Шарль-младший был похож в этом на отца. Как говорится, кошку бьют, а невестке наметки дают — младшего де Линя назвали «глупым, плохо воспитанным, игроком и с духом немецких гарнизонов». Когда сын за столом у графа Панина плевал своему отцу в тарелку, а отец считал это тонкой шуткой, благородные петербуржцы пожимали плечами. Потемкин принял это к сведению и забыл инцидент.

Кроме того, у него были семейные заботы: умерла его мать. Их отношения долгие годы были омрачены тем, что Дарья Васильевна не могла принять того, что ее сумасбродный сын имел интимные отношения со всеми своими племянницами. Но смерть матери сильно поразила Григория. Неделями он пребывал в депрессии, с возрастом это случалось все чаще.

Но тем не менее он не прекращал бесчисленные романы! Кажется просто фантастикой, в какой экстаз приводил князь дам, как они поклонялись ему и унижались, чтобы наслаждаться его телом, хотя со временем он стал менее импозантным.

Письменные излияния дам, наполненные чувствами, содержат в то же время долю комизма: «Мысль о тебе — это единственное, что заботит меня. До свидания, мой ангел, у меня нет времени больше писать тебе. До свидания! Я должна покинуть тебя, так как мой муж скоро возвратится». Зачем нужно было думать Потемкину о браке с единственной женщиной при таком выборе дам? Кроме того, была еще Екатерина, с которой он встречался каждый раз, когда он находился в Петербурге. Никогда у нее не пропадало желание обсуждать с этим человеком все волнующие ее проблемы, с этим сильным мужчиной, которого она всегда любила и манеры правления которого походили на ее собственные. У Потемкина был двор, как у Екатерины, он тратил свое состояние, как и она, его распоряжения и приказы выполнялись так же безотлагательно, как и ее.

При столь огромной власти не удивляет, что князя постоянно окружало много людей: советники, льстецы, интриганы и ищущие покровительства. Потемкин умел разбираться в людях. Он мог вести себя с людьми по-разному, в зависимости от того, что ему требовалось: был готов помочь по-деловому, обычно грубо и цинично. При этом Потемкин иногда склонялся к тонкой духовности, благочестию и религиозности. Он любил прекрасные произведения искусства не меньше, чем прекрасных женщин — он не хотел упустить ни одной из сторон роскошной жизни.

В мире абсолютного самодержавия человек в его положении, с его талантами, задачами и интересами должен быть склонным к экзальтированности. В определенной мере этого требовал его имидж. Как у всех людей, которые стремятся к самоутверждению, метод блестящего образа жизни превратился в акт самоутверждения. Для человека, снобизм которого проявился в девизе «деньги — это пыль, человек является всем», эксцентрические чрезмерности не могли отсутствовать, чрезмерности, которые превратились скоро в манию. Когда он отправлялся в путешествие, и города, в которые он заезжал, оказывали ему прием и почитали в соответствии с принятыми обычаями, могло случиться так, что он крайне резко обращался с местной знатью. В то же время он сам мог появиться на официальных приемах немытым, непричесанным, в грязном утреннем халате и без нижнего белья.

Если случался спор с императрицей, он с обидой покидал двор. Все начинали говорить о его падении. И вдруг он снова поднимался: гордый, сияющий, настойчивый и требовательный. Потемкину удавалось в принципе все. Это давалось ему нелегко, так как враги поджидали его всюду. Но Потемкин оставался всегда слишком великим и слишком уверенным, чтобы быть побежденным мелочной мстительностью противников. Если назначенный им любовник императрицы интриговал против него, то ему приходилось освобождать место. Потемкин лично заменял его новым молодым человеком. Но Александр Радищев, который опубликовывал в 1789 году свое вызывающее произведение «Путешествие из Петербурга в Москву», ставившее к позорному столбу не только императрицу, но и Потемкина, пользовался милостью князя вопреки вердикту императрицы, так как Потемкин представлял убедительные аргументы, что его собственные действия для блага России являются хорошим ответом для любого клеветника.

Достигнув в жизни всего, Потемкин оставался ненасытным. В соответствии с сообщением мужа его сестры Энгельгардта, однажды в веселом кругу друзей Потемкин сказал задумчиво: «Может ли кто-то быть счастливее, чем я? Все, что я пожелал себе, каждая из моих причуд магической силой превращается в действие. Я стремился к высокому положению — я имею его; ордена и награды — я имею их. Я находил удовольствие в игре — и я проиграл бессчетные суммы. Я любил праздники — и я устроил несколько блестящих празднований. Я хотел приобретать поместья — я владею ими. Мне доставляло удовольствие строить дома — я построил дворцы. Я любил драгоценности и ценности — и я владею ими в больших количествах, чем какое-либо другое частное лицо. Короче, все мои желания исполнились полностью». Потом он схватил ценную тарелку из фарфора, разбил ее о пол и молча вышел из комнаты. Застолье закончилось. Эпизод отражает конкретную историческую картину, но эта картина не совсем соответствует действительности.

Существует обширная характеристика личности Григория Потемкина, которую записал французский посланник Сегюр: «В его личности были объединены самые противоположные черты, недостатки и преимущества. Он был жадным и расточительным, деспотичным и популярным, непреклонным и благотворительным, высокомерным и услужливым, доверчивым и хитрым, распутным и суеверным, смелым и боязливым, честолюбивым и неосмотрительным. По отношению к своим родственникам, любовницам и фавориткам он оказывался чрезмерным в своем стремлении к благотворительности, однако он часто отказывался платить прислуге и кредиторам. У него постоянно были женщины, и он никогда не был верен им. Ничто не достигало силы его духа, его физической инертности. Никакие опасности не были страшны его мужеству, никакие трудности не служили препятствием его планам. Успех предприятия тем не менее неизбежно приводил к появлению разочарования.

Он был нагружен большим количеством переданных ему почестей и власти. Он находился под бременем своего собственного существования, завистлив ко всему, что он не сделал сам, и недоволен тем, что он делал. Расслабление не было приятным для него, активность не приносила удовольствия. Все в нем было скачкообразным, работа, удовольствие, настроение и вид. В обществе он был смущенным, его присутствие вызывало везде беспокойство. С теми, кто его боялся, он был ворчливым; с теми, кто относился к нему доверительно, он был любезен.

Он давал обещания, которые он редко выполнял, но никогда не забывал, что он видел и слышал. Никто не прочитал меньше, чем он, но он был осведомлен больше, чем немногие. Он беседовал с известными людьми всех профессий, каждой отрасли науки и всех жанров искусства. Никто не умел лучше, чем он, получать знания от других и с пользой использовать для себя. В беседе он вызывал удивление равным образом у ученого, деятеля искусства, механика и теолога. Он владел разнообразными знаниями, которые не были глубокими. Он не вникал глубоко в проблему, но умел говорить умно обо всем.

Неуравновешенность его темперамента проявлялась в его странных пожеланиях, поведении и странном образе жизни. Одно время он собирался стать герцогом Курляндским, в другой раз думал о короне Польши. Часто он выражал свое желание стать епископом или монахом. Он начинал строить блестящий дворец и хотел продать его, не достроив до конца. Один день его занимала только война, и к нему допускались только офицеры, казаки и татары. На следующий день он был занят политикой; он хотел делить Оттоманскую империю и приводил в движение все кабинеты Европы. Затем снова он играл придворного, был блестяще одет и украшал себя орденами, подарками от всевозможных правителей. Он блистал бриллиантами чрезвычайного разнообразия и ценности и устраивал роскошные приемы без определенного повода.

Целыми месяцами он пренебрегал деятельностью, бесцеремонно, так что каждый знал об этом, проводил вечера в покоях молодой ветреницы. Иногда он запирался на несколько недель со своими племянницами и несколькими молодыми друзьями в своей комнате. Там он обычно валялся на диване, не говоря ни слова. Он играл в шахматы или в карты, сидел с неприкрытыми ногами и расстегнутым воротником рубашки. Он закутывался в утренний халат и имел вид необразованного, грязного казака.

Эти причуды делали его в глазах императрицы, которая часто была сердита, только интереснее. В его молодости она любила его пылкую страсть, его смелость и мужскую красоту. В поздней части его жизни он нравился ей тем, что льстил ее гордости, рассеивал ее опасения, укреплял ее власть, поддерживал ее мечты относительно восточной империи и обещал ей, что прогонит варваров и создаст снова греческие республики».

Эта характеристика подробная, но одновременно недостаточная и даже поверхностная. Она представила некоторые, преимущественно отрицательно окрашенные, качества личности и не дала правильного образа большой личности Потемкина: ни как человека, ни как любовника или повесы, ни как политика, военачальника или государственного деятеля. При оценке человека Григория Потемкина превалировали психограммы. Но князь Григорий был в первую очередь порождением, продуктом и создателем просвещенного деспотизма в России. Все социальные, политические и духовные реалии того времени сформировали его, и он сделал попытку наложить свой отпечаток на эту жизнь. При этом личные черты характера играли важную роль, тем не менее не были всей его жизнью.

Так как Сегюр не знал этого вида диалектики и говорил с точки зрения аристократа страны, с которой у России в то время не было особо дружественных отношений, картина получилась неполной. Ошибочным оказалось мнение относительно усердия в работе Потемкина, размытыми оказались задачи и нечеткой центральная проблема: отношения между императрицей и Потемкиным. Автор представлял подробную характеристику, которая доказывала, что он не понимал или не хотел понять основы русской имперской политики, которая повлияла наличности Екатерины и Потемкина. Оценку Потемкина как человека нельзя проводить без контекста реальных исторических событий:

Россия переживала в XVIII веке переходный период от старой Московии к европейской государственной сущности, историческая двойственность которой проявилась только в XIX веке: наука, литература, музыка и искусство переживали расцвет, в то время как политическая и социальная системы, преодолевая традиции, медленно подстраивались под современность. Историки указали, как тесно было связано в России стихийное движение переселения крестьян в пограничные регионы с целенаправленным стремлением государства к власти и безопасности.

Потемкин воплощал и использовал этот симбиоз «классическим» способом. Вся его колониальная политика представляет доказательство этому. Все шло рука об руку. Инициативы государства по обеспечению имперских границ и исключению мешающих соседей с их военными базами, сельскохозяйственное заселение плодородных степных областей и основание сильных городов.

Одновременно имперское правительство инициировало стихийный переезд казаков, а также вынужденную эмиграцию целых этнических групп. Русские землевладельцы и дворяне-чиновники стремились приобрести частичку расцветающего богатства и устремлялись в южный край — при этом распространяя русское крепостничество также на колонии. Все соответствовало принципу традиционной колонизации, как она представлялась великому княжеству Московскому в XV столетии. Тем не менее имелись различия и новые явления.

Эксплуатация Юга России не должна была происходить только путем освоения все новых и новых целинных земель. Она должна была быть организована рационально и эффективно. Для этого требовался не только активный организатор и исполнитель — Потемкин, но и то, чтобы захваченные области могли как можно скорее интегрироваться в централизованную имперскую структуру, подчиненную исключительно власти императрицы в Санкт-Петербурге. Региональная самостоятельность ограничивалась только этими рамками. Этот способ русификации был как палка о двух концах: государственное давление сильно мешало развитию свободного предпринимательства и необходимой ему духовной независимости. Государство хотело «цветущих ландшафтов» и спотыкалось при этом на своих собственных корыстолюбивых и бюрократических чиновниках.

Кроме того, свободная экономика не могла реализоваться также по следующей причине: как императрица, так и Потемкин рассматривали юг в первую очередь в качестве военного стратегического плацдарма для наступления на Кавказ и Турцию. Военные цели и требования доминировали над всеми другими — экономическими и социальными. Присоединение Крыма послужило для этого особенно значительным доводом. Военачальники играли решающую роль и определяли ход колонизации. Фельдмаршал князь Потемкин всей своей жизнью показывал содержание и стиль имперской политики по захвату юга. В 1775 году они вместе с императрицей придумали Губернскую реформу. Последствия состояли прежде всего в дальнейшем росте бюрократии, злоупотреблении властью и произволе чиновников.

Все эти максимально противоречивые процессы находили свое отражение в личности Потемкина. Он чувствовал и действовал, как ожидали от русского правителя старомосковской традиции. Это русский феномен, что как раз эта сторона его сущности привлекала внимание простого народа. Отвращение у простых людей вызывала его надменность, его способ играть чванливого землевладельца. Симпатия и антипатия у придворных, политиков и дипломатов возникали по иным мотивам. Потемкин обладал видением и имел цель. Цена, которую народ должен был платить за это, была ему относительно безразлична. В этом он походил на Петра I. Кроме того, в ежедневном общении Потемкин отличался своенравием. По существу, он объединял в себе патриархальные московские методы правления со стремящейся к новизне централизованной европейской государственной сущностью. Это было противоречием, которое характерно для России и с помощью которого она нашла, наконец, путь в современную Европу.

—9—

Поездка на юг

Для потомков князь Потемкин стал чем-то вроде барона Мюнхгаузена. Даже в этом сравнении отчетливо просматриваются характерные признаки эпохи Просвещения. Истории барона Мюнхгаузена могли появиться только в это время. Они считались синонимом веры в творческую фантазию одаренного человека, энергия которого не знает никаких границ. Тот факт, что русский пример Мюнхгаузена связывался непосредственно с Петербургским двором, с Потемкиным и русско-турецкой войной, говорит сам за себя.

Успехи Потемкина в Новороссии не имеют ничего общего с литературным произведением — невероятными приключениями барона Мюнхгаузена. Потемкин выполнял свои задачи с тщательностью, верой и необычным организаторским талантом. Он совсем не был бедовым парнем, приводимым в движение жаждой приключений. Во всех вопросах, которыми он занимался, он проявлял необычайную серьезность. Вопреки военной необходимости, медленно, осторожно, а иногда даже боязливо князь занимался поселенной политикой, переселяя целые этнические группы, пытаясь избежать применения казавшихся естественными вынужденных мер. Лейтмотивом всех его действий было желание услужить Отечеству. Отечеством была для Потемкина императрица Екатерина, и для него было честью служить ей и быть достойным ее милости.

В 1787 году был апогей их отношений: состоялось большое путешествие Екатерины II на юг, в Новороссию и Крым. Политическая демонстрация и желание достичь политической цели по отношению к Турции и Европе, подобно той, что Петр Великий добился на севере победой над Швецией: распахнуть ворота к Средиземному морю и готовиться к походу на Константинополь. Для выполнения этой миссии был избран Потемкин, к которому, как и прежде, императрица чувствовала дружеское расположение, которого она продолжала любить, необходимый и талантливый исполнитель.

Екатерина писала Потемкину на обратном пути из Крыма поздним летом 1787 года: «Твои мысли и чувства очень дороги для меня, так как я очень люблю Тебя и Твою службу, которую ты выполняешь безукоризненно, с усердием, и Тебе нет цены. Об этом я говорю и думаю ежедневно». Она еще более точно выражала свою мысль, когда писала ему: «Между тобою и мною, мой друг, дело в кратких словах: ты мне служишь, а я признательна». Ничего от пылких страстей!

Захват Крыма, подчинение мятежных казаков и война против турок требовали государственно-политической мудрости и решительных действий многих участников. Поэтому он соглашался с тоном и содержанием писем императрицы. Он писал Екатерине: «Ты являешься мне больше, чем настоящей матерью, так как Твоя забота о моем благополучии — это порыв выбора. Здесь нет слепой участи. Как много я задолжал Тебе; сколько наград Ты даешь мне;…однако, самое большое — это то, что чужую злость и зависть по отношению ко мне Ты не воспринимаешь, и коварство не может иметь успеха. Это редко в мире: только Тебе доступна такая стойкость». Он оставался честным в любом случае.

Путешествие Екатерины II летом 1787 года фактически было увертюрой ко второй войне с Турцией. Война началась в том же самом году. Эта поездка была оклеветана не только злопыхателями Потемкина и его мнимых фальсификаций в виде «потемкинских деревень» из числа зарубежных дипломатов, но и императором Иосифом II, который сопровождал императрицу в части этой поездки. Здесь должна была проявиться восточная политика Екатерины, инициатором которой рассматривался Потемкин. Князь убедил свою госпожу в успехах поселения в Новороссии. Апогеем визита стал — организованный Потемкиным — парад Черноморского флота в рейде Севастополя.

Никакая биографическая работа о Екатерине II, о ее политике и отношении к князю Потемкину не может обойтись без описания поездки на юг. Это касается также и биографии Потемкина, так как именно он инсценировал, организовал и контролировал это большое путешествие.

Екатерина путешествовала всегда охотно и много. Она всегда была любопытна по отношению к управляемой ею чужой стране. Поездки и широкое мировоззрение — это соответствовало самопониманию просвещенного монарха. Общение с народом должно было подтверждать, как мудро и хорошо управляет императрица, как хорошо подданным в стране под ее материнской рукой. Созданный Екатериной имидж бескорыстной благодетельницы России бросался в глаза при всех ее поездках.

В 1764 году, после того как власть консолидировалась, Екатерина пошла по стопам Петра Великого и посетила «окно в Европу» — Балтийские провинции — своеобразный мостик между старой и новой родиной… Порядок, чистота и дисциплина балтийских городов и деревень привлекали ее особое внимание и признание. Балтийские провинции представляли прямо-таки фантастическое наглядное пособие для спроектированных и уже пущенных в ход просвещено-гуманистических нововведений.

Через три года, в 1767 году, Екатерина нанесла визит в Казань, город, который Иван Грозный в 1552 году присоединил к русскому государству, увеличив территорию великого княжества Московского. Екатерина жила в доме купеческой фамилии, которая разбогатела благодаря операциям по освоению Сибири [97]. Визит в Казань происходил накануне первой войны против турок и — против татар. Императрица доказывала стиль и смысл драматургически эффектных инсценировок.

В 1785 году Екатерина осматривала Вышневолоцкие водные каналы. Система каналов связывала Неву с Волгой и образовывала часть фарватера между обеими русскими столицами. Екатерину сопровождали послы Англии, Франции и Австрии. В преддверии приближающейся новой турецкой войны для императрицы представлялось важным убедить правительства этих трех европейских великих держав, по-разному относившихся к восточной политике Екатерины, в величии России, ее богатстве, просвещенности и миролюбии. Французский посланник граф де Сегюр описывал предложенные ему «идиллии». Крестьяне подбегали доверчиво, как дети, к императрице, они называли ее «матушка», играли на балалайке и пели в сумерках свои грустные песни о бескрайних лесах и степях. Императрица, которую так любил ее народ, просто должна была быть доброй и миролюбивой!

Потемкин многократно просил Екатерину посетить Новороссию. Поездка должна была явиться частью «Греческого проекта». Тем не менее ей показалось рациональным поехать к князю лишь тогда, когда его усилия по колонизации юга достигнут таких масштабов, что их можно связать с сильной антитурецкой демонстрацией власти. Наступил необходимый момент: поездка должна была иметь в прямом смысле эпохальный характер. Дипломатов Англии, Франции и Австрии теперь можно было отправлять совершенно безобидно в багаж: они исполнили свою роль. Разумеется, никто из посланников не был настолько наивным, чтобы поверить тому, что его взяли за красивые глаза. В 1785 году они сопровождали миролюбивую Екатерину. Теперь на повестке дня была военная мощь России! Потемкин подготовил концепцию убедительно и с политической компетентностью. Его идея имела ясную форму: Европу нужно приобщить, она должна обратить внимание, что императрица собирается проехать по цветущему южному региону. Европа должна была увидеть, какой богатой и сильной стала Россия.

Потемкин надеялся на далеко идущие последствия для укрепления ведущей позиции России в Европе, если он оформит эту поездку во всем великолепии. Он наметил встречу с польским королем Станиславом Августом Понятовским, а также с императором Иосифом II.

Султан вздрогнет в Константинополе от великолепно-могущественной картины! Деньги, издержки? Князь составил смету на десять миллионов рублей. Эти деньги, конечно, не были выброшены на ветер, как часто бывало в других случаях. К радости руководителя финансового ведомства, сумма в конечном итоге оказалась меньше!

Со времени посещения России Иосифом II в 1780 году Потемкин вынашивал план ответного визита. Он не упускал из виду, что перед реализацией этого плана необходимо убрать с пути значительные препятствия. Когда в 1783 году Крым был захвачен и венок поселений, портов и городов стал проступать отчетливее, князь начал принимать конкретные меры по подготовке поездки.

Планы поездки предусматривали гигантскую программу новостроек и оздоровления региона. Возводились дворцы и дома, тенистые аллеи обрамляли улицы, почтовые станции росли, как грибы после дождя, на складах запасалось продовольствие. Роскошные праздники, приемы и фейерверки предназначались для развлечений после длинных дней поездок в жестких каретах по пыльным дорогам и т. д. Потемкин лично заботился о мельчайших деталях: поездка должна была стать политической демонстрацией. Прежде всего — политическим успехом для императрицы, государства и автора проекта! Нужны были факты, и только факты.

На Днепре Потемкин распорядился возвести верфи для строительства военных кораблей. Корабельные плотники, парусных дел мастера, многие другие специалисты создали целый флот великолепных галер, на которых императрица и ее свита должны были путешествовать на юг. Осенью 1784 года концепция мероприятия была готова! Потемкин владел современными методами менеджмента и маркетинга. Он велел отпечатать для императрицы путеводитель, из которого она получала исчерпывающую информацию обо всех посещаемых ею регионах, городах и деревнях с точными и необходимыми сведениями о каждой маленькой детали. Дополнительный информационный бюллетень содержал возможные изменения и новости. В 1786 году книга была издана. С помощью ее императрица могла спланировать каждый свой день. Она знала, какие расстояния необходимо проехать, какие транспортные средства будут использоваться и какие мероприятия ее ожидают.

Летом того же года она официально пригласила Иосифа II присоединиться к ее путешествию, чтобы вместе насладиться величием России и продемонстрировать политическое единодушие в восточном вопросе. Идея показалась австрийскому двору подозрительной. Приглашение Екатерины не понравилось императору Иосифу II: якобы из-за его небрежной формы — Потемкин приложил руку к игре. Но умный австрийский канцлер Кауниц сгладил острые углы, и Иосиф II согласился на участие в политическом спектакле. Любопытство проявили и другие европейские державы. Никто не хотел упускать предстоящее грандиозное шоу. Потемкин велел даже итальянскому музыканту специально сочинить гимн поездки.

Конечно, местные высокопоставленные чиновники и князья церкви получили точные инструкции, как им приветствовать Ее Императорское Величество. В конце 1786 года Потемкин еще раз поехал на юг и скрупулезно проконтролировал каждый важный пункт остановки и уровень подготовки всех существенных политических демонстраций на маршруте.

Императрица Екатерина II ждала поездку с нетерпением. Она могла быть вполне уверенной, что Потемкин подготовил большой праздник согласно их политическим и духовным идеалам. Императорский новогодний прием 1787 года проводился под знаком предстоящего путешествия. Затем она отправилась в Царское Село. 18 января 1787 года, посреди холодной северной зимы, происходил отъезд на солнечный юг — в волшебную страну Потемкина, поближе к будущему военному противнику.

Четырнадцать больших, сто двадцать четыре малых и сорок резервных саней образовали блестящую кавалькаду. На каждой станции их ждали 560 лошадей подмены и колонны мастеров, которые могли выполнять любой, самый мелкий или самый сложный ремонт. Сани императрицы демонстрировали имперское величие. Большие, как жилой дом, их тянули тридцать лошадей по глубокому снегу. Четыре помещения (кабинет, библиотека, спальня и гардеробная) делила императрица со своей придворной дамой, фрейлиной Протасовой, и тогдашним любовником Мамоновым [98]. Все важные придворные, сановники и дипломаты сопровождали императрицу. Они путешествовали также в великолепных санях.

Среди иностранных гостей особо важная роль отводилась представителям Англии, Франции и Австрии. Они считались не только занимательными и образованными людьми, они умели и развеселить императрицу. Тем не менее их главная задача состояла в немедленном и подробном информировании своих правительств обо всех происшествиях во время путешествия по Российской империи. Кроме того, стилем жизни всех этих людей была переписка со всем миром — и они должны были делать это в изобилии: вся Европа должна была узнать как можно скорее, что государство Екатерины является самым лучшим на континенте.

Императрица обеспечила все остальное: она снабжала дипломатов темами и сведениями, которые были для нее особенно приятными и важными — все о доброй императрице! Наконец, мир должен был познакомиться не только с сильными сторонами России. Императрица была твердо убеждена в своей выдающейся роли в укреплении могущества страны. Ничего другого не нужно было и представлять.

Этот возвышенный принцип стал причиной того, что наследник престола не поехал в путешествие. Это единственное, что омрачало изысканную программу. Екатерина сознательно оставила его со всей семьей дома. Он не мог оказаться ни в блеске славы своей матери и Потемкина, ни инспектировать свою будущую империю, ни руководить империей в ее отсутствие.

Понятно, что ненависть Павла к матери еще больше усилилась. Официальный наследник престола не мог участвовать в самом сенсационном мероприятии, которое императрица проводила во время своего правления!

Едва ли можно было придумать более глубокое унижение для Павла. Большинство русских царей и императоров тщательно соблюдали традицию постепенно привлекать наследников престола к исполнению высших государственных обязанностей. Они осознавали свою ответственность за будущее государства. Только в отдельных случаях между монархом и цесаревичем возникали недоразумения, конфликты и взаимная антипатия. Иван IV убил своего сына Ивана в 1581 году в приступе гнева. По воле Петра I его сын Алексей в 1718 году умер в камере пыток. Александр III из принципа отказался от реформ Александра I. Но ревнивая и длительная непреклонность Екатерины по устранению наследника от трона не имеет себе равных в русской истории. Павел остался дома дрожать от ярости и возмущения.

Маршрут поездки проходил через Смоленск и Киев. Там ждал роскошный флот галер, который должен был сопровождать кортеж вниз по Днепру — в империю Потемкина. В Киеве предполагалась длительная остановка. Но до Киева путь лежал по заснеженной России. Петербургская колонна саней соблюдала строгий порядок и следовала правилам, установленным Потемкиным.

Императрица вставала около 6 часов утра и работала, как было заведено в Петербурге. Она принимала своих министров и дипломатов. В два часа был обильный обед. Около семи часов вечера поезд саней достигал, как правило, следующего пункта назначения — изо дня вдень, с точностью часового механизма. Так как русские зимние ночи очень темные, путь освещали с помощью факелов. Потемкин выбирал станции таким образом, чтобы ночи можно было проводить в губернаторском дворце или, по меньшей мере, в добротных зданиях. Иногда случалось, что при ежедневном перегоне в 150 километров на пути не встречалось крупных поселений. Потемкин нашел и здесь решение: в таких пунктах он велел строить добротные красивые дома, которые были оснащены всем необходимым для ночлега. Кроме того, само собой разумеется, что во всех населенных пунктах, которые проезжала императрица на своем пути, проводились праздничные приемы.

9 февраля 1787 года санный поезд достиг Киева. Екатерина хотела провести несколько месяцев в этом почтенном русско-украинском городе и подождать до тех пор, пока Днепр не освободится ото льда и снова не станет судоходным. Вызывает вопрос, зачем нужно было спешить в январе из Санкт-Петербурга в Киев и сидеть там несколько месяцев? Этот вопрос остается без ответа. Хотела ли императрица продемонстрировать, что она рассматривает Киев в качестве третьей столицы своей империи? Или она вспомнила свою первую поездку по России, когда вместе с императрицей Елизаветой в 1744 году посетила этот город?

Мы знаем лишь, что в 1787 году Киев чистили для длительного пребывания императрицы как столицу империи. Потемкин принял все меры, чтобы каждый был размещен согласно его положению, чтобы каждый дипломат и сановник смог оптимально выполнять свою миссию. Для генерал-губернатора Киев был калиткой в его Новоросскую империю. Ничто не мешало подготовиться к событиям здесь, в Киеве — «матери городов русских».

Каждый официальный иностранный гость получил собственный дворец, где можно было разместиться со свитой, слугами, каретами и лошадьми — дипломатическую резиденцию, которая полагалась только высоким и высшим государственным гостям. Было не случайным и то, что австрийский посланник, граф Кобенцль, получил самый большой из всех «дипломатических» дворцов. Австрия должна была сыграть значительную роль в будущей войне против Турции и выступала как самый тесный союзник России. Поэтому и было необходимо, чтобы император Иосиф II присоединился к путешественникам! Привилегированные апартаменты для австрийцев соответствовали хорошо продуманной режиссуре.

В этом Cafe de l’Europe, как Екатерина называла дворец, все иностранные гости встречались для ежедневных обсуждений, праздников и развлечений. Императрица также посещала его, чтобы провести там переговоры со всеми необходимыми людьми. Потемкину представился блестящий случай, чтобы понаблюдать за присутствующими. Киев был определенен как место сбора для всех иностранцев, которые боялись трудного перехода из Петербурга, не могли или не хотели приезжать раньше. К знаменитостям, которые украшали императорскую кавалькаду, принадлежали также принц де Линь, принц Нассау-Зиген. Как известные полководцы, они хорошо подходили находящемуся в свите генералу Суворову. В ходе дальнейшей поездки было достаточно демонстрации военной силы.

Всем руководил князь Потемкин. Для себя он выбрал особенно красивое место. В центре Киева находились дворцы, в которых размещались резиденции императрицы и ее свиты. Иностранцы имели свой великолепный «клуб». Потемкин обосновался вне города — в Киево-Печерской лавре. Тот, кто хотел посетить Потемкина или посмотреть на него, должен был покорно совершить паломничество в монастырь. В этом святом месте князь управлял своим блестящим спектаклем.

Французский посланник Сегюр описывал впечатляющие декорации, правда, немного тщеславными и необдуманными словами: «После того как один или два раза появился при полном параде в форме маршала со знаками отличия и бриллиантами, тесьмами и шитьем, завитый и напудренный, как один из самых старых придворных, этот могущественный, капризный фаворит Екатерины по свойственной от природы инертности или на основании умно назначенной надменности, обычно носил утренний халат; шея оставалась свободной, его ноги были полуголые, ступни в больших шлепанцах, в то время как волосы были плохо причесаны. Он валялся на широкой кушетке, окруженный офицерами и высшими сановниками государства. Редко он предлагал им сесть и всегда утверждал, что занят игрой в шахматы, чтобы привлечь внимание русских и иностранцев, которые появлялись в салоне.

Мне были известны его странности, но едва ли кто-нибудь знал об интимных связях, которые были между этим странным министром и мной.

Чтобы не быть неправильно понятым, я вел себя следующим образом: когда я прибывал в монастырь и о моем визите докладывали, я шел, и когда видел, что князь не обращал никакого внимания, сердечно обнимал его и садился рядом с ним на диване. В те дни, когда у князя не было общественных встреч, я наносил ему частный визит, так как он был окружен его красивыми племянницами и немногими друзьями. В те мгновения он был совсем другим человеком; всегда оригинальный, остроумный и всегда готов любому разговору придать неповторимую окраску».

Как бы забавно ни описывал Сегюр эти сцены своему начальству в Париже, они могут затушевать тот факт, что Потемкин выполнил гигантскую работу для этой поездки. Он ни в коем случае целыми днями не лежал на диване и не проводил время в поцелуях со своими племянницами или разгуливал в парадном мундире, расшитом бриллиантами. На нем лежала вся ответственность за императорское великолепие, и он должен был заботиться также о дальнейшей части поездки. На «его» земле не должно было произойти изменение стиля.

Лавра приравнивалась к штаб-квартире, в которую постоянно прибывали и из которой уезжали и где происходило руководство всеми мероприятиями. Даже при самом хорошем планировании оставалась возможность риска, непредвиденных ситуаций и коварства. Противники Потемкина только и ждали повода.

На Потемкина легла колоссальная нагрузка. Те сцены, которые описал Сегюр, были теми редкими исключениями, которые соответствовали его общему образу жизни, но также служили и определенным средством защиты. Императрица сказала однажды: «Князь подкрадывается как волк». На самом деле он создал себе угрожающий и пугающий облик, перед которым дрожал каждый. Только таким образом он мог отражать надоедливых бездельников и болтунов, которые добивались его милости. Он должен был выполнить задачу, и она не исчерпывалась организацией банкетов, балов и приемов. Он думал и действовал в политических интересах своей императрицы. Ни на мгновение князь не забывал о смысле поездки: величие России проявится после посещения юга и похода на Константинополь!

Потемкин поддерживал постоянную связь с посланником Булгаковым, который должен был постоянно информировать о том, как султан реагировал на поездку. Следующие действия в значительной части зависели от реакции Турции. Императрица и Россия должны были вызывать страх! Все казалось подготовленным — но нельзя было исключать импровизацию и мелочи.

1 мая 1787 года прощались с Киевом. Это была великолепная картина: семь красных галер, расписанных золотом, двигались торжественным строем во главе армады из восьмидесяти кораблей. Три тысячи матросов гребли во славу их императрицы. Во главе шел корабль, управляемый Екатериной. На следующем устроились австрийский и английский посланники. Галера с Сегюром и принцем де Линем следовала в кильватере. Особенно пикантным было обстоятельство, что четвертая галера была предоставлена князю Потемкину с его красавицами племянницами.

Флот был так великолепен и о нем так много говорилось, что не было необходимости собирать зрителей. Чтобы произвести впечатление, даже если нечего было осматривать, корабли швартовались к берегу. Французский посланник отмечал с вежливой и дипломатической чрезмерностью: «Города и деревни, поместья и избы крестьян были украшены цветочными гирляндами и элегантными архитектурными отделками, вычищены и производили великолепное впечатление, словно это было произведение рук волшебника».

Государственный визит тех времен не отличался от протокольных традиций следующих поколений. И тот факт, что вблизи крупных городов подразделения проходили торжественным маршем, соответствовал реальной цели поездки. Не было ни деревень-призраков, ни дворцов из гипса. Не существовало также необходимости переодевать крестьян и сгонять их к пути следования кортежа. Но разве есть в истории примеры, когда при официальных государственных визитах не старались показать лучшие стороны жизни! Не было никаких «потемкинских деревень», по меньшей мере в том смысле, как это восприняло будущее поколение. Противникам князя не удалось дискредитировать его таким образом. Они даже не решились при жизни князя запускать в обращение эту злонамеренную легенду в Европе. Тем не менее в жизни часто происходит так, что клевете больше верят, чем правде.

Екатерина была слепо влюблена в Потемкина в первые годы своего царствования. Когда она инспектировала в 1787 году юг, слепая влюбленность уступила место критически-деловому взгляду. Она слишком хорошо знала Потемкина, чтобы он мог надеяться провести ее. Они вместе разрабатывали цели и ход поездки. На карту было поставлено слишком много, чтобы ставить под сомнение успех поездки картонными постройками и макетами. Потемкин был последним человеком, который мог сделать посмешищем императорскую восточную политику.

После своего возвращения с юга Екатерина взяла перо и написала клеветникам: «Города Москва и Петербург и еще больше иностранные журналисты получили много во время нашей поездки. Теперь мы на очереди: если приезжают издалека, лгать легко. Здесь перечень того, что я буду говорить людям. Я считаю необходимым информировать тех, то путешествовал со мной, не только для того, чтобы получать их согласие, но и чтобы узнать их собственное мнение.

Сначала я увидела, как Таврическая гора тяжелой походкой подошла к нам, и с тоской на лице поклонилась. Те, которые не верят, могут пойти и посмотреть новые улицы, которые там проложены; они увидят, что крутые склоны были превращены в холмы, куда легко взойти». Ирония императрицы оказалась немного искусственной, а вербальный вал защиты для Потемкина несколько хрупким. Екатерина не была превосходным мастером пера, вопреки горам исписанной ею бумаги. Но она говорила правду.

С равной энергией Потемкин и императрица выступали против слухов о якобы ненужных чрезмерных тратах во время поездки. Данные о расходах на путешествие колебались между тремя и десятью миллионами рублей. По бюджету на 1784 год правительство выделяло три миллиона. До начала 1787 года государственная казна направила Потемкину миллион из этой суммы. Обвинения, что он якобы при этой поездке положил себе в карман огромные суммы от казенных средств, нуждаются в доказательстве. Поездка Екатерины II продемонстрировала не призрачную власть, а реальную силу России.

Потемкин продумал все пожелания своей госпожи. Вблизи Переяславля императрица встретилась со своим бывшим возлюбленным, по ее милости ставшим польским королем, Станиславом Августом Понятовским. Встреча состоялась в Каневе, непосредственно у русско-польской границы. Это место позволяло королю Станиславу обойти ограничения польской конституции, которая запрещала ему покидать территорию страны без согласия Сейма.

Потемкин подготовил Польшу к переговорам и смог установить хорошие личные отношения с Понятовским. Правда, ввиду трудной международной ситуации это еще не гарантировало добрососедских отношений. Исход встречи Понятовского с императрицей не мог быть однозначно прогнозируем как успешный и благоприятный.

Когда Понятовский подплывал на лодке к императорской галере, начался дождь и он промок, что несколько испортило встречу. Унизительное начало, которое соответствовало результату. Екатерина уединялась с королем в своей каюте. Никто посторонний не принимал участия в их беседе. Когда оба монарха появились снова, Екатерина и Станислав выглядели отчужденными, рассеянными и разочарованными. Их любовь принадлежала прошлому. Понятовский сыграл свою роль. Как король, он оставался слабым и покорным. Русско-польские отношения обострились, и Понятовский не мог предотвратить этого. Интерес императрицы к нему исчез.

Потемкин оказывал Понятовскому всяческие любезности. Ничто не помогало. Императрица не появилась на балу, который он дал, и на следующий день велела поднимать якоря. Не попрощавшись, она ехала дальше. Григорий Потемкин был взбешен, обрушился на своего польского родственника — мужа племянницы — Браницкого, на которого жаловался польский король, — и тем самым, наконец, порадовал своих критиков. Больше ничего не произошло. Понятовский уехал без блеска и не попрощавшись.

Далее кортеж отправился вниз по Днепру. Достигли Кременчуга, одной из штаб-квартир Потемкина. Под Кайдаком флотилия подошла к одному из днепровских порогов. Французский посланник снова умилялся поющими крестьянами, но не забывал и действительность: «Когда Россия в 1774 году приняла эту провинцию, там проживало лишь 204 000 жителей; при его правлении за несколько лет население увеличилось до 800 000… Француз, который живет здесь уже 3 года, сообщил мне, что во время своих ежегодных поездок по провинции он видел цветущие деревни там, где раньше ничего не было. Между Кайдаком и Херсоном простирается огромная зеленая территория, на которой пасут стада крупного рогатого скота, лошадей и овец». И ни слова о картонных деревнях!

После неудачной встречи с Понятовским императрицу ожидал настоящий апогей поездки. В Кайдаке она узнала, что император Иосиф II прибыл в Херсон и ехал навстречу ей по проселочной дороге. Они встретились, и император Священной Римской империи стал свидетелем того, как русская императрица заложила камень для уже запланированного Потемкиным Екатеринославского собора. Император мог убедиться в величии России, хотя и не скрывал своего скептицизма относительно потемкинских творений.

Однако поездка продолжалась. Через несколько дней в Херсоне осматривали потемкинские новостройки и удивлялись богатому предложению товаров в магазинах. Екатерина сообщала своему западноевропейскому «пресс-атташе» Гримму: «Своими стараниями князь Потемкин сделал из этого города и этой области, где был единственный металлургический завод, действительно цветущую землю и цветущий город, и с каждым годом здесь будет лучше и лучше». На это надеялся также и император Австрии Иосиф II. Но к его надеждам примешивалась зависть, злость, подчинение и чувство реальности, когда он беседовал с французским посланником: «Все кажется легким, если обходиться с деньгами и людьми расточительно. Мы в Германии и Франции не можем позволить себе то, на что решаются здесь. Властитель приказывает, и орды рабов повинуются. Им платят скудно или вообще не платят, их плохо кормят, но они не решаются протестовать. Я знаю, что за три года пятьдесят тысяч человек погибли здесь от тяжелой работы или отравившись метаном, но никто не подал жалобы или факт был предан огласке». Император не представил доказательств или источников такой информации, но довольно беглый взгляд на русскую историю позволяет предположить, что нет дыма без огня. При всем этом Иосиф II был ворчливым и скептически настроенным монархом, который не выносил внешний блеск. Если Потемкин появлялся при полном параде, увешанный драгоценными камнями, золотом и настоящей мишурой, то император появлялся в скромном костюме и демонстрировал, что его интересуют политические решения, а не внешние проявления власти. Личное участие в поездке казалось ему достаточной демонстрацией.

Князь Потемкин, в отличие от эйфории своей императрицы, не скрывал, что город Херсон располагался посреди болотистой местности и что только незначительная глубина реки препятствует судостроению. Но высокие гости сразу же вспомнили о собственных целях. Когда императрица должна была осматривать русскую крепость Кинбурн в устье Днепра, возникло препятствие. Появилась турецкая эскадра и направилась к возвышающейся на противоположном берегу крепости Очаков. Для Иосифа II инцидент подтверждал собственный скепсис, и он отчетливо видел приближающуюся войну. Но даже император не мог отказаться в конечном счете от блестящего спектакля, который организовал Потемкин. Он понимал, что даже самая солидная политика нуждалась в упаковке, в которой можно было выгодно продать…

Затем прибыли в живописный Крым. Екатерина спускалась с Иосифом II на берег в Бахчисарае. Императрица удивлялась, что ее двор разместится во дворце последнего крымского хана. Она окунулась в другой мир. Потемкин с давних пор проявлял склонность к восточному великолепию. На юге он столкнулся с этим миром непосредственно, и теперь он демонстрировал его своей императрице. Екатерина впервые воспринимала флюиды того государства, которое она хотела захватить. После первой турецкой войны оказавшимися в подданстве России татарами и турками управляли из Москвы. Но теперь это было кое-что совершенно другое. Теперь императрица оказалась в мире ислама. Дворцы Бахчисарая были подготовлены для приема: минареты, фонтаны, тенистые внутренние дворы, бассейны и ковры создавали впечатление сказочного мира из «Тысячи и одной ночи» для людей, которые пришли из темной страны, из холодной России.

Эти люди отправились в далекую поездку не для того, чтобы лишь восхищаться знаменитыми бахчисарайскими фонтанами. Императрица хотела добиться господства на Юге и приступала к прыжку через Черное море. Верноподданные делегации исламских властителей, которые она принимала в Крыму, не создали ощущения счастья обладания этим чудесным краем, но объявили и собственную цель: неверный враг, который закрывал России южный путь на запад, должен был пасть. Все мечты о новой Греческой империи переместились в еще более отдаленное будущее. Князь Потемкин сделал все. Как она могла не оказать ему свою высочайшую милость? Тем не менее апогей визита еще предстоял.

Севастополь представлял собой образец великолепия. Свиты отправились в Инкерман, расположенный на крутом берегу западного побережья Крыма. Потемкин велел построить в этом месте новый дворец. Там состоялся большой банкет. По знаку князя занавеси на окнах были подняты. Открылся вид на Севастопольский залив. Сорок мощных военных кораблей проходили торжественным маршем под полными парусами в кильватерной колонне. В честь императрицы они палили из пушек. России было чем теперь гордиться и на Черном море! Екатерина II достигла цели своей поездки. Они еще не успели отойти от благоговейного удивления, как перед их глазами на площадь перед дворцом вступили пестро одетые татарские полки и выразили почтение императрице. Потемкин не только колонизировал страну, он привел ее население к покорности своей госпоже. Во время первой турецкой войны татары сражались против России, теперь их можно было без опаски вооружать и даже заставить маршировать перед императрицей. Это представлялось Екатерине поистине историческим успехом.

Потемкин пригласил всех на борт военного корабля, и императрица вместе с Иосифом II приняла парад русского Черноморского флота. Когда русские матросы на линкорах и фрегатах точно ставили паруса и вели стрельбу, Иосиф II и Сегюр стали выглядеть более задумчивыми. Осмотр гавани и складов укрепил их во мнении, что русский Черноморский флот еще находился в зачаточном состоянии, но он существует и готов к применению — пока что на параде. На морских волнах качались не картонные постройки. Злобные слухи, что Потемкин якобы представлял царице раскрашенные карточные деревни в степи и крестьян, которые приветствовали возгласами ликования императрицу, якобы перегоняли от деревни к деревне, на фоне армады, идущей под парусами, казались еще менее правдоподобными.

Десять дней продолжалось пребывание в Крыму. По сравнению со всей поездкой это было довольно немного. Но эти дни изобиловали впечатлениями. Каждый участник мог увериться в действительном существовании Севастополя с его сильной базой и флотом. В течение трех лет Потемкин создал бастион, который никто не может утопить в разглагольствованиях. Цель поездки была достигнута: знамя Екатерины развевалось на Северном побережье Черного моря. Она могла возвращаться домой со спокойной совестью. Турция приняла и поняла сигнал! Императрица ехала с Иосифом II до Борислава. Они сердечно попрощались. Иосиф II видел не только блестящие спектакли, он вел серьезные политические переговоры с Екатериной и Потемкиным. Союз ждал первых испытаний.

Императрица России возвращалась в Петербург. Потемкин организовал другой маршрут отъезда. И он готовил следующий политический и военный апогей: Полтава! Русская победа Петра Великого над Швецией в 1709 году относилась к звездным часам русской национальной истории. Потемкин собрал на поле Полтавского сражения армию из пятидесяти тысяч человек, которая представила зрителям картину той исторической битвы. Императрица видела себя настоящей наследницей Петра I. Она поняла, что ее армия готова к победам. Полтава не была эпилогом морского парада на рейде перед Севастополем. Оба события образовывали убедительное единство.

В Харькове Екатерина и Потемкин расстались. Она засыпала князя и организаторов поездки почестями. Общее времяпрепровождение углубило их личные отношения. Остаток поездки проходил относительно бесцветно. В Москве дворянство принимало Екатерину прохладно и беспристрастно. Императрица вздохнула, когда она прибыла в Петербург. Но на каждой станции она писала Потемкину письма. Он отвечал на них даже. Все напряжение их впечатлений и отношений было выражено в письме, которое Потемкин написал 17 июля 1787 года: «Матушка Государыня! Я получил Ваше милостивое послание из Твери. Сколь мне чувствительны оного изъявления, то Богу известно. Ты мне паче родной матери, ибо попечение твое о благосостоянии моем есть движение по избранию уединения, Тут не слепой жребий. Сколько я тебе должен. Сколь много ты зделала мне отличностей. Как далеко ты простерла свои милости на принадлежащих мне. Но всего больше, что никогда злоба и зависть не могли мне причинить у тебя зла и все коварства не могли иметь успеху. Вот что редко в свете… Здешний край не забудет своего счастия. Он тебя зрит присно у себя, ибо почитает себя твоею вотчиною и крепко надеется на твою милость… Прости, моя благодетельница и мать, дай Боже мне возможность доказать всему свету, сколько я тебе обязан, будучи по смерть». Это было не прощальное письмо, не завещание, это была его готовность выполнить новую задачу.

10

Потемкин в годы второй турецкой войны

Турецкое правительство никогда не рассматривало созданную Потемкиным Новороссию как красочный фантом. Оно знало, что небольшой, но хорошо оснащенный и укомплектованный опытными матросами русский Черноморский флот может в течение 2 дней достичь Константинополя. Султан с неудовольствием смотрел, как под предлогом путешествия императрицы светлейший князь Таврический стягивал на юг все новые подразделения. Австрия и Франция были против вторжения России на Балканы. Но это не значило, что Турция могла быть спокойной. Султан склонялся временами к пожеланиям Швеции. Шведский король надеялся, что Турция объявит войну России, пока императрица находилась на юге. Тайно организованный государственный переворот в Санкт-Петербурге мог бы сместить ее с трона, и тогда смогли бы осуществиться планы Швеции, претендовавшей на русские области.

К войне с Россией Турция готовила свои вооруженные силы с того самого момента, как аннексировала Крым в 1783 году. В Петербурге британские дипломаты в течение последних лет стремились заключить союзный договор. С помощью России можно было решить конфликты Англии в Северной Америке, а также с Францией и Испанией. Однако любезный дипломатический представитель Англии не мог скрыть, что Великобритания поддерживала Турцию в ее подготовке к войне с Россией. По мере того как Екатерина и Потемкин стремились к расширению влияния России на Средиземном море, лондонское правительство усиливало меры по оказанию помощи Турции: деньгами, дипломатическими мерами и непосредственно в военном отношении. Английские морские офицеры (наряду с французскими) обучали турецких матросов. Надежды Швеции базировались на надеждах Англии и Пруссии, что Турция и Швеция заключат союз, чтобы пойти в наступление на Россию с двух сторон. Русское правительство узнало об этих интригах. В 1784 году Потемкин разработал план действий в случае возможного нападения со стороны Швеции. Князь продумал также взаимосвязь с вооружением юга.

Турция понимала смысл инспекционной поездки Екатерины и демонстрацию на рейде Севастополя. Однако объявить войну она решила после того, как императрица уедет на север. Не совсем понятно, хотели ли Екатерина и Потемкин использовать великое путешествие только для запугивания Турции или же в ее основе лежало стремление спровоцировать Турцию к началу военных действий. При всех предположениях не нужно забывать, что в 1787 году еще не была завершена ни колонизация Южной России, ни подготовка русской армии к наступательной войне.

Императрица дала сигнал, и султан понял его. В августе 1787 года Турция объявила России войну и в октябре 1787 года начала осаду крепости Кинбурн, как оказалось, безуспешную. Политическая обстановка была для России не такой благоприятной, как в 1768 году. Сначала военные успехи были скромными, хотя Кинбурн и продолжал оказывать сопротивление. Англия и Пруссия предложили свое посредничество. Екатерина от компромисса уклонилась. Вместе с Потемкиным она была увлечена идеей «Греческого проекта». Даже сепаратный мир Австрии с Турцией не произвел на нее впечатления. Императрица доверяла своему энергичному князю Потемкину.

Ход войны образовывал рамки взаимоотношений между Екатериной II и Потемкиным в 1787–1791 годы. Война ставила границы политике дальнейшей колонизации Новороссии, и все внимание князя было направлено теперь на военные аспекты.

Тем не менее все три фактора — императрица, война и колониальная политика — были для князя тесно переплетены. Кризис освоения юга, который наступил с началом второй турецкой войны, немного омрачил сложившиеся отличные отношения с Екатериной, так как императрица все внимание уделяла исключительно армии и войне. Так как Потемкин зависел в любом отношении и по собственному убеждению от милости императрицы, то он испытывал глубокую внутреннюю драму. Потемкин, будучи сильной личностью на волне успеха, пребывал в волнении, когда для него началась отрицательная полоса. К тому же присоединилось обиженное тщеславие, и все вместе представляло угрозу для колонизации, войны и в конечном счете милости императрицы. Это была бризантная игра за власть, милость и успех.

Простым объяснением было то, что из-за войны Потемкин потерял почти бесспорную независимость своего вице-королевства в Южной России, и война вынудила его заниматься кропотливой повседневной работой, связанной с военными действиями. Он пытался уйти — вероятно, как следствие и возрастающих физических недугов — в иногда склоняющуюся к мистицизму религиозность. Тем не менее у него оставалась вера в Екатерину, славу России и военную цель.

Екатерина чутко относилась к психическим проблемам Григория Потемкина и направляла их в нужные для нее русла. Она писала ему в июле 1789 года, «что враги России и мои равномерно и тебе ищут делать досады — сему дивиться нечего, ибо ты им опаснее всех по своим качествам и моей к тебе доверенности». Месяцем раньше она писала: «С одной стороны, полагаюсь на милость Божию, а в прочем уповаю, что ты не пропустишь ничего того, что делать возможно для разрушения вражеских затей». Она поощряла его на еще более крупные достижения.

Душевное состояние Потемкина в то время характеризует его письмо, которое он направил Екатерине в январе 1788 года [99]: «Болезни, дороговизны и множество препятствий заботят нас, и столь совершенное оскудение в хлебе, что и в Петербурге, как изволили писать, недужных много. В сем случае, что Вам делать?

Терпеть и надеяться несумненно на Бога. Христос Вам поможет, Он пошлет конец напастям. Пройдите Вашу жизнь, увидите, сколько неожиданных от Него благ по несчастию Вам приходило. Были обстоятельствы, где способы казались пересечены. Тут вдруг выходила удача. Положите на Него всю надежду и верьте, что Он непреложен… Людям нельзя испытывать, для чего попускает Бог скорби. Но знать надобно то, что в таких случаях к Нему должно обращаться. Вы знаете меня, что во мне сие не суеверие производит».

Такие раздумья и мистическое признание решительного и активного человека дела Потемкина вызывают удивление, даже при том, что фаворит Екатерины II всю свою жизнь оставался религиозным и верующим человеком. Кроме того, после 1787 года Григорий Потемкин должен был заниматься военными проблемами в такой мере, что у него просто не было физической возможности для мистических абстракций. Если бы не было определенного кризиса идеи! Как раз этот кризис идеи и представляет случай отойти от представления колониальной политики и бросать взгляд на военное мышление и действия Потемкина во время второй турецкой войны.

Одной из наиболее живучих легенд о Потемкине является та, что он якобы являлся инициатором «Греческого проекта» и довел Россию до войны с Турцией. Он якобы «навязал» эту войну императрице. Не требуется доказательств, что колониальная и государственная политика Потемкина гармонировала с принципиальными желаниями императрицы, в том числе и по отношению к Турции. Взгляды императрицы и князя относительно рисков новой войны с Турцией совпадали. Александр Безбородко озаглавил «Греческий проект»: «Реставрация Старого Греческого государства для великого князя Константина».

Потемкина не ждал королевский трон в буферном государстве на Балканах. Все слухи, связанные с этим, кажутся сильно преувеличенными. Потемкин остается самым лучшим защитником Екатерины, экспансивной политики во славу России и императрицы. Поэтому уже при жизни он добился заслуженной славы. Самые незначительные действия вопреки воле императрицы — в стратегическом или тактическом отношениях — стоили бы ему власти, влияния и его исключительного положения.

Заселение Новороссии и реформа армии составили на многие годы две стороны одной медали. Если бы эта медаль имела третью сторону, она была бы посвящена турецкой войне, на которую с 1774 года была нацелена имперская политика. Рука Потемкина прослеживалась в политическом контуре первой турецкой войны, в союзе с Австрией в 1782 году, аннексии Крыма в 1783 году, вплоть до поездки Екатерины летом 1787 года и в следующей — второй — турецкой войне. Даже объявление войны Турцией в 1787 году и последовавшее затем провозглашение Австрии как русского союзника явилось подтверждением политики Екатерины, Потемкина и их политических друзей.

Сразу после объявления войны Турцией, перед тем как подписать собственный манифест о войне, императрица писала Потемкину: «Против этого не могут быть действенными слабые мероприятия; здесь необходимы и еще раз необходимы не слова, а действия, чтобы сохранить честь, славу и выгоду властителя и состояния». 2 сентября 1787 года Иосиф II провозгласил казус федерис. Из Совета при Высочайшем дворе пришел ожидаемый Екатериной отклик всей официальной России: «Слава и величие России, которая возвысилась благодаря духу царствующей ныне императрицы, заставили заговорить другим тоном Оттоманскую Порту, чем это было со времен Прутского мира [Намек на поражение Петра Великого на Пруте 7 июля 1711 года. — Прим, авт.]. Поэтому необходимо хранить в любом случае наше современное превосходство».

Несмотря на незавершенное заселение Новороссии и незаконченную реформу армии, Россия чувствовала себя сильной и непобедимой. Как по отношению к Турции, так и союзнику Австрии, которая, кажется, была прежде всего гарантией лояльного отношения Пруссии и Польши, хотя Австрия постоянно ощущала страх, что останется на вторых ролях при стремительном продвижении России в Константинополь и на Балканы.

Кроме того, продолжались политические комбинации великих держав Европы, которые с подозрением наблюдали за расширением русского влияния. Никто не удивлялся тому, что отношения между Россией, Австрией и их вооруженными силами при победоносном продвижении русских оставались напряженными. Национальные эмоции, разжигаемые на Балканах, главным образом Россией, вызывали взаимное недоверие. Политика Екатерины состояла из смеси стремления захватов и сдержанной осторожности. Ее решительной рукой был не кто иной, как Потемкин.

Князь владел также искусством маскировки в совершенстве. Басня о том, что он был якобы единственным вдохновителем политики экспансии на юге, удивляет снова и снова. При этом нет никаких достаточных доказательств его фактического политического влияния на императорские решения в этом вопросе. Документы говорят о лавировании. В историческом масштабе трудно определить, в каком пункте было убеждение и где на передний план выходили тактические полуправды.

В целом все кажется большим противоречием. Имперский князь, генерал-губернатор и главнокомандующий подготовил войну во всех фазах. Только когда эта война приняла настоящую форму, она вынудила смелого стратега опуститься на землю. С самого начала ни у кого из причастных к этим событиям политиков и офицеров не было сомнения в том, что Потемкин возьмет всю ответственность за действия русских вооруженных сил на себя, хотя он не был самым заслуженным и опытным русским полководцем.

Две армии двигались против турок: Украинской командовал Петр Румянцев, Екатеринославской — Потемкин. В русской военной истории XVIII и XIX столетий едва ли имелся поход, в котором успех русского оружия не был бы омрачен мелочной ревностью и соперничеством между полководцами. Этот факт в дальнейшем побудил разочарованных императоров (например Александра I), по глупости, принять командование на себя. Румянцев и Потемкин обменивались посланиями, выдержанными в духе ледяной вежливости. Потемкин писал Румянцеву: «Мне не подобает учить Вас — мое дело слушать…» Но основная нагрузка лежала как раз на нем. Румянцев же командовал русскими войсками еще во время первой турецкой войны. В новой кампании он оказался достаточно умным, чтобы признать более высокий авторитет князя. Потемкин был назначен главнокомандующим всеми русскими вооруженными силами на юге. Он выполнял свою задачу с помощью своего рода Генерального штаба — новшество в русской военной истории.

Под командованием Потемкина находились многое военные формирования, занимавшие фронт от польской границы до Кавказа. Главнокомандующий разделил этот чрезмерно длинный фронт на несколько частей: Нижнеднепровский, Крымский, Днестровский и Кавказский. Кроме того, Потемкин командовал Черноморским флотом. Все это ставило перед ним задачу координировать действия на многочисленных участках фронта, а также обеспечить взаимодействие флота и сухопутных войск.

Такая система управления армией, решавшая как политические, так и военные задачи, не имела себе равных в русской истории. На самом деле здесь речь шла о произведении князя Потемкина, которое он мог создать только на основе своего длительного опыта работы на юге. Он сам командовал центром фронта — Екатеринославской армией, подразделения которой дислоцировались между Бугом и Крымом. В Екатеринославе он получал также сообщение о блокаде Кинбурна турецким флотом. Он сразу послал сообщение в Петербург. Также Румянцев, который пребывал в Киеве, информировал императрицу. Совет при Высочайшем дворе 6 сентября 1787 года рассмотрел оба сообщения.

В этой первой фазе войны основные силы Потемкина располагались от устья Буга, через Херсон до Кинбурна, включая крепость Очаков. В южном направлении Крым оказался в зоне боевых действий. Крепость Очаков и Крым были особыми стратегическими пунктами, с помощью которых Екатерина и Потемкин надеялись реализовать «Греческий проект». Или по-военному просто: приобретение крепости Очаков и победа над турецким Черноморским флотом были бы для главнокомандующего решающими предпосылками для дальнейших успехов на Черном море и Балканах.

Совет при Высочайшем дворе, опираясь на перспективный план, представленный самим Потемкиным, подтвердил наступательный образ действия на своем заседании от 6 сентября, Потемкин должен был «организовать осаду Очакова и обосноваться в области между Бугом и Днестром». Политическая ситуация требовала: «Если Господь предоставит нам быструю победу над этой крепостью, то операции должны распространяться до Аккермана, чтобы русская граница простиралась до Днестра и включала Аккерман». Потемкин поддерживал эти цели. Но их осуществление оказалось слишком трудным и требовало значительного времени.

Один из курьезов истории состоит в том, что долгожданные и запланированные акции начинаются в конечном счете неожиданно для их создателя. Потемкин не явился исключением. Фактическое нападение турок осенью 1787 года захватило врасплох генерала-фельдмаршала. Укрепление линии фронта между Бугом и Кинбурном он мог закончить только весной 1788 года, а маневр сковывался действиями крупных турецких соединений. Вторая турецкая цель наступления — берег Крыма — был защищен с русской стороны очень слабо. Только военный порт Севастополя располагал средствами для защиты расположенного там боеспособного военно-морского флота.

31 августа 1787 года Потемкин выпустил эскадры Черноморского флота Севастополя в море. В то время как он продолжал концентрировать войска на линии между Бугом и Кинбурном, флот мог начать наступательные действия. В этом духе звучали указания адмиралам Мордвинову и Войновичу: «Я подтверждаю Вам, что все линейные корабли и фрегаты нужно собрать и что Вы должны побеспокоиться, чтобы были выполнены действия, которые требуют смелости и мужества как от Вас, так и от Ваших подчиненных. Даже если всех ждет смерть, Вы должны проявить бесстрашие при нападении и уничтожении врага. Объявите это все Вашим офицерам. Если увидите турецкий флот, действуйте так, как если бы это являлось вашей последней битвой». 24 августа 1787 года Потемкин писал генералу-фельдмаршалу Петру Румянцеву: «После поступления первых сообщений о нарушении мира я сразу приказал Черноморскому флоту выходить из Севастополя в море, чтобы он искал врага всюду, не думая ни о чем, кроме как о победе или смерти».

Флот оставался решающей силой России во время первого периода войны. С этой точки зрения кажется логичным, что Потемкин требовал от адмиралов особенно тщательно продуманных и точных планов операций. Мордвинов разрабатывал планы нападения на Босфор, на Варну, Сунчук-Кале и Очаков, т. е. военные цели, которые включали всю территорию Черного моря. Потемкин находился в то время в своей штаб-квартире в Кременчуге. Он наблюдал за действиями Мордвинова с критической сдержанностью. Тем не менее в данном случае политическая дальновидность адмирала воодушевляла его, и он подтверждал это 26 августа 1787 года: «Нет политических причин, которые бы препятствовали разбить турков. Севастопольский флот нужно выводить вскоре в море. Какую славу принесет успешно выполненное мероприятие! Вам оказана честь, побеспокоить султана в его серали. Князь согласен с Вашим планом. Кажется, что турецкая морская мощь не так страшна…» Хотя адмиралы при реорганизации и обновлении русских вооруженных сил вызвали ярость генерал-губернатора, он доверял им флот — прежде всего, как самый важный залог для долгожданной победы. Кому другому он мог поручить командование морскими силами?

Кроме того, опыт военной истории показывает, что кадровые политические решения зависят от многих факторов, связанных с политической ситуацией при дворе. Потемкин тоже должен был принимать во внимание мнение придворных группировок. Он не мог позволить себе рискованных шагов, как делал это Суворов. И наконец, бессильная капитуляция перед бюрократией еще не значила неудач на поле сражений. У Потемкина не было другого выбора, кроме Мордвинова и Войновича.

Черное море превращалось временно в основной театр военных действий, но Потемкин придерживался убеждения, что для такой континентальной державы, как Россия, главными остаются военные действия на суше. По этой причине он неутомимо продолжал во время войны реформирование армии на основе своих собственных представлений. Он реорганизовал существующие подразделения, создавал новые части и заботился обо всех вопросах снабжения: вооружении, боеприпасах, снаряжении и продовольствии. Основная забота уделялась личному составу. Потемкин приказал, например, призывать в армию священнослужителей, которые не имели штатной должности, «чтобы они не были бесполезными для общества». Теперь также и провинциальные чиновники, которые праздно проводили время в столице, вынуждены были надеть военную форму. Если местный администратор препятствовал молодежи идти под знамена казаков, он сам должен был вступать в их подразделения. Действия Потемкина имели успех: подразделения казаков, которые состояли в большинстве своем из старообрядцев, превращались в боеспособные и внушающие страх формирования.

Но тем не менее в армии продолжали страдать от волокиты, низкопоклонства и коррупции. Потемкин преодолевал эти негативные явления с более или менее переменным успехом. Еще более трудным было преодолеть недоверие офицерского корпуса. Даже Румянцев высказывался по отношению к Потемкину откровенно: «Я подтверждаю Вам, мой благодетель, что я не так боюсь изменений или новшеств, а того, что у меня не будет достаточно сноровки для этого и я не сумею достичь успехов». Старый офицерский корпус не доверял возмутителю спокойствия, и он не скрывал своего презрения к его действиям. Война свела их вместе, хотели они того или нет, и от всех требовалась кропотливая повседневная работа, в том числе и от Потемкина.

В этом отношении участь Екатеринославского корпуса служит наглядным примером разнообразных беспорядков. Корпус был создан весной 1787 года. Прекрасное подразделение предназначалось для подготовки к войне с Турцией и для большой поездки Екатерины на юг страны. Для формирования корпуса выбирали армейского офицера, которому при успешном исполнении служебных обязанностей присваивалось звание генерал-майора. Потемкин спрашивал кандидата о том, готов ли тот отличиться с заданием. Он отвечал согласием и приступал решительно и бодро к работе. Однако до начала войны в августе 1787 года он выполнял обязанности не должным образом, и Потемкин в ноябре передал командование корпусом Суворову. Потемкин инспектировал солдат в Херсоне и пришел к удручающему выводу: «В Херсоне неразбериха, и полки в плачевном состоянии. Я прибыл, чтобы провести инспектирование и ревизию. Екатеринославский полк используется не по назначению. Полно молодых людей, которых нужно тренировать».

До марта 1788 года корпус под командованием Суворова набирал силу. Но в нем был очень высокий процент больных солдат. Очевидно, проблемы не могли быть решены, и корпус постигла участь неукомплектованных подразделений: он был расформирован, а солдаты должны были восполнить потери в других частях. При этом необученные новобранцы могли быть посланы в сухопутные войска и на флот. В мае 1789 года корпус снова был восстановлен. Новые рекруты получили предварительную подготовку на Буге, чтобы интегрироваться в регулярные войсковые соединения.

В регулярной армии, а также в казачьих территориальных формированиях имелось много подразделений, которых постигла похожая участь: в силу сложных объективных и субъективных предпосылок их формировали, обучали, посылали в бой, расформировывали и снова формировали. Постоянные изменения структуры принадлежали, очевидно, к стилю ведения войны. При этом никакая мелочь не ускользала от глаза Потемкина. Он заботился обо всем и решал основные задачи по охране колонизированной страны и по ведению войны с Турцией. Сколько проблем было только в бесперебойном снабжении подразделений продуктами питания! Проблема заботы о благе и образовании солдат в интересах основной цели была очень нелегким делом для генерала-губернатора и главнокомандующего. Эта забота забирала много сил и нервов и наталкивалась на сопротивление.

В письме от 14 августа 1787 года канцлеру Безбородко в связи с началом войны и большим количеством больных в Херсоне Потемкин писал: «Это лишает спокойствия меня, но, слава Богу, немногие умирают». Между тем Суворову был дан приказ: «Вы должны строго приказать своим командирам, чтобы новобранцы не подвергались телесным наказаниям, обучать их служебному долгу следует обучением и порядком». Потемкин издавал строгие указания для обеспечения гигиены. Он содействовал учреждению госпиталей и военных лазаретов и построил целую сеть таких учреждений в важных городах. Тем не менее многое оставалось только в зародышевом состоянии.

Страна и армия не были подготовлены к исправной санитарной службе. Поэтому контраст представляла картина усилий Потемкина и военный госпиталь в Елизаветграде, в котором лежали в мае 1788 года около 2000 солдат и в котором не хватало самого необходимого оборудования, медикаментов и белья. Потемкин лично основал аптеку в Херсоне. Она снабжала не только Крым, но и военно-морской флот. Эта единственная аптека не могла удовлетворить потребности по снабжению подразделений. Недостаток во врачах был огромным. Призывы Потемкина в реальной ситуации были беспомощными. Мало приносило пользы то, что он напоминал Суворову: «Если Вы постараетесь чаще посещать лазареты, врачи будут лучше стараться. Предписанные лекарства и контроль чистоты — это самые подходящие средства для улучшения… Из-за этих забот я плохо сплю, но я надеюсь на милость Бога, и я полагаюсь на Вашу неутомимую работу».

Даже подробные указания Потемкина помогали мало, так как им не сопутствовала никакая материальная поддержка, и указания исполнялись невесело: «Относительно больных я навел справки. Нельзя допускать, чтобы больные цингой засыпали; для них хороши овсяные отвары, а также нужно выдавать квас с хреном. Больных дизентерией нужно держать отдельно и мыть чаще… Берегитесь класть с ними тех, кто не болен этой болезнью. Больным дизентерией следует выдавать сухари со щами и супом и квас, чтобы было кисловато. Наблюдайте, как действует Витовская вода [Вода целебного источника. — Прим, авт.]».

Эта форма патриархальной благосклонности говорила о человеке Потемкине, а не о полководце и организаторе. Он мог одновременно выступать против турок и выдавать больным в Херсоне квас! Даже офицеры его штаба оставались бездеятельными, полагались на всезнание своего начальника и давали ему снова и снова повод для жалобы: «Вы молчите и молчите, но затем вы хотите получить что-нибудь из Сибири или Астрахани… Вы не удивитесь, если я не в настроении: Бог свидетель, сил не хватает; всюду нельзя быть самому. А от меня требуют всего, до самых мелких указаний». Это звучало как призыв разочарованного человека, который не был уверен в своих силах в предстоящей войне.

В действительности летом 1787 года, а также в течение предыдущих лет Потемкин серьезно болел. Загадочная крымская лихорадка привела уже ко многим жертвам. Потемкин находился в том состоянии, когда болезнь достигла своего пика. Обширная переписка и поток указаний остановились. Даже императрица получала только скудные сведения. Но война не принимала во внимание ни лихорадку, ни депрессии Потемкина.

Турки сосредоточивали свою подготовку на направлении Очаков-Кинбурн-Херсон. Они представляли доказательство правильности потемкинских поселенческих, политических и военных мер. Турецкий флот плыл в Кинбурн, в то время как сухопутные войска направлялись к Херсону. Третьим направлением турецко-татарского наступления был Крым. Потемкин спешно послал войска в Кинбурн и подчинил их Суворову. Русский фронт обороны в Крыму оставался неудовлетворительным еще в течение многих месяцев. Сам Потемкин организовывал оборону на Буге. Позиции в устье реки, которые он считал особо уязвимыми, он подчинил генерал-майору, а позже знаменитому полководцу Михаилу Кутузову.

В середине августа 1787 года турецкий флот оказался перед крепостью Очаков и начал боевые действия. Русский флот между тем еще не был готов к проведению полноценных операций. Адмирал Мордвинов оказался слишком медлительным для необходимой импровизации. Потемкин заставил, по крайней мере, укрепить гавань Кинбурна. Он рекомендовал Мордвинову произвести видимость подготовки нападения на турецкий флот. Но в то время, как Суворов отважно сражался под Кинбурном, было принято решение, которое отрицательно повлияло на Потемкина, его самооценку и внутреннюю выдержку. Последовало событие, которое валило гиганта, как гнилое дерево. По меньшей мере создавалось такое впечатление.

Адмирал Войнович вышел в Черное море с эскадрой, состоящей из трехлинейных кораблей и семи фрегатов. Перед болгарским портом Варна эскадра оказалась в сильном шторме. Один фрегат утонул. Остальным кораблям удалось спастись и с серьезными повреждениями возвратиться в Севастополь. Линейный корабль «Мария Магдалена» с разбитой мачтой унесло в Босфор… Адмирал Войнович полностью потерял голову. Он оказался неспособным управлять флотом на неспокойном море. Только одному офицеру повезло: командующий авангардом капитан Федор Федорович Ушаков привел свою флотилию в Севастополь относительно неповрежденной. Для Ушакова началась после этого успеха быстрая карьера, которая принесла ему на море такую же славу, как Суворову на суше — гениальный герой войны, неудобный, эгоцентричный, но успешный.

У Григория Потемкина крушение вызвало тяжелый психический шок. Растерянность и беспомощность, которые накапливались в течение длительного времени из-за непредсказуемости войны и недостаточности собственных действий, достигли опасных границ. У Потемкина определилось желание отказаться сразу от всех командных должностей и «исчезнуть». Теперь он, который не боялся никаких трудностей, терял голову. Он просил императрицу, чтобы она передала командование Румянцеву и чтобы отозвала его, трагического героя, в Санкт-Петербург.

Сообщение о катастрофе под Варной вскоре дошло до императрицы. Она беспокоилась о Потемкине с двух точек зрения. До сих пор он был мозгом и мотором всех действий на юге. Его работа имела высший государственно-политический приоритет, и чисто по-человечески он был близок ей. Императрица писала ему: «По твоему желанию и теша тебя, я послала к тебе желаемый тобою рескрипт о сдаче команды, но признаюсь, что сие распоряжение мне отнюдь не мило и не славно. Никто на свете тебе не желает более добра, как я, и для того тебе так говорю, как думаю».

В исторической литературе имеется некоторое раздражение при оценке действий Потемкина после потери флота под Варной осенью 1787 года. В действительности до сегодняшних дней остается открытым целый ряд вопросов. Сроки поступления информации о несчастье, даты заявлений Потемкина об отставке и реакция Екатерины обосновывают сомнение, было ли крушение под Варной в самом деле моментом для прямо-таки панического кризиса Потемкина.

Вторым, особенно трудно оцениваемым обстоятельством было то, что Потемкин смог отличить в кризисе свое личное желание и ответственность перед Русским государством. В то время как он просил императрицу безотлагательно о своем уходе, он писал ей в то же время: «…не допустите, чтобы страдало дело». В то же время он поручил Мордвинову руководить всеми практическими шагами по восстановлению флота. Подробное письмо, которое Потемкин написал Суворову 26 сентября 1787 года — через несколько дней, когда был известен масштаб убытков, — содержало не только деловой анализ событий, но и оптимистичный конец: «…и, таким образом, остается теперь делать все возможное для самого быстрого восстановления флота, чтобы в будущей кампании он был в состоянии выйти в море».

Оставалась личная дилемма: Потемкин даже не ожидал решения императрицы. 24 сентября 1787 года он передал главное командование фельдмаршалу Румянцеву и признал совершенно открыто свое поражение: «Моя карьера закончена. Я почти потерял разум». Императрица думала совсем иначе в этом случае. Она не утвердила ни панический отказ, ни передачу командования!

На самом деле все важные военно-политические действия Потемкина после отказа противоречили решению об отставке. В письме Румянцеву от 24 сентября 1787 года князь излагал свои заботы о нестабильном военно-политическом положении в Крыму. Теперь, когда Севастопольский флот оказался неспособным сражаться в течение нескольких месяцев, возрастала угроза для Крыма. Вопрос, мог ли полуостров дальше принадлежать России, приобрел горячую актуальность. Неудовлетворительно оснащенные и снабженные войска не смогли бы противостоять массированному натиску со стороны Турции. Тем не менее Потемкин не призывал, несмотря на внутреннее отчаяние, к отказу от Крыма. В подробной переписке, которая велась до октября 1787 года, он обсуждал со своими генералами варианты обороны полуострова.

Он сам считал, что в случае высадки турецко-татарских войск русские подразделения должны быть сконцентрированы вокруг крепостей Еникале и Перекоп, оттянуть собственных солдат от побережья вглубь страны и готовить там контрудар. Фельдмаршал Румянцев, комендант Феодосии барон Ферзен, а также другие генералы считали, что на захватчиков нужно нападать у берега. К счастью для России, война не потребовала доказательства верности этих взглядов: турки не атаковали побережья. Таврия оставалась у русских.

Только в ноябре 1787 года турецкое вторжение представляло угрозу. К этому времени Потемкин писал Суворову, который успешно отразил все атаки на Кинбурн: «По информации с турецкой границы, татарский хан имеет от султана приказ о вторжении на Таврийский полуостров после замерзания лимана. Ваше Превосходительство может представить себе трудность такого предприятия, все готово для начала военных действий».

Если Потемкин в действительности, в виду драмы под Варной, на какое-то мгновение решил частично или полностью покинуть Таврию, то речь шла о сиюминутной мысли, которая не могла быть принята окружающими его полководцами и которая наталкивалась на определенное неприятие императрицы. Едва ли целесообразно было начинать войну в провинции, где не существовало прямой угрозы. Гавань и военная база Севастополь были настоящим кладом для русской армии на Черном море! Екатерина предлагала со своей стороны, кроме того, отвлекающие атаки русских на Очаков или Бендеры.

Потемкин, который оставался согласно императорскому приказу в должности, тщательно взвешивал русские шансы на победу. Он пришел к заключению, что нападение на турок необходимо, хотя массированное наступление едва ли возможно. Он решился на компромисс и писал по этому поводу адмиралу Мордвинову: «Сущность нашего врага проявляется таким образом, что он будет смелым, если его оставить в покое. Его необходимо постоянно беспокоить и привести в состояние обороны. Придерживаясь этой тактики, Вы используете любую возможность, чтобы отдать приказ о действительной или ложной атаке». Потемкин делал ставку на оборонительную тактику, которая исключала сначала быстрые операции в открытом море и концентрировалась на захвате крепости Очаков — зная о том, что само существование русского флота будет оказывать усиленное давление турок на Очаков.

30 сентября и 1 октября 1787 года турки атаковали крепость Кинбурн. Кинбурн располагался на косе напротив турецкой крепости Очаков и играл для России важную роль, потому что контролировал устье Днепра и Буга. После того как турки усилили свою эскадру, Потемкин расположил Лиманскую флотилию перед крепостью и энергично отразил атаку противника. Тем не менее эти успешные действия не могли предотвратить высадку турок. Суворов, который находился как раз в церкви на богослужении, спокойно отстоял службу и, не торопясь, отправился организовывать оборону. Сначала он выждал, чтобы все десантные войска высадились на берег. Однако сооружение турками укреплений на полуострове было не в интересах Суворова. Две русские атаки были отражены, и только третья, осуществленная после подхода резервов, оказалась успешной. Девять часов продолжалась ожесточенная борьба, из которой Суворов вышел победителем. Победой под Кинбурном они добились важного военного успеха, который, хоть и не обезопасил крепость окончательно, но доставил радость и восхищение Петербургу и императрице. По настоятельному предложению Потемкина Александр Суворов получил орден Святого Андрея Первозванного.

Несмотря на этот частный успех, находящаяся напротив крепость Очаков представляла постоянную угрозу для Кинбурна. И Екатерина, и Потемкин придавали большое значение захвату этой сильной крепости. 6 сентября 1787 года Совет при Высочайшем дворе дал рекомендацию захватить Очаков. 1 ноября 1787 года Потемкин писал императрице: «Кому больше на сердце Очаков, как мне? Несказанные заботы от сей стороны на меня все обращаются. Не стало бы за доброй волей моей, если б я видел возможность». Он не считал подготовку подразделений достаточной ни для штурма, ни для осады крепости: «Если бы следовало мне только жертвовать собою, то будьте уверены, что я не замешкаюсь минуты; но сохранение людей столь драгоценных обязывает иттить верными шагами и не делать сумнительной попытки, где может случиться, что потеря в несколько тысяч пойдет не взявши, и расстроимся так, что, уменьша старых солдат, будем слабее на будущую кампанию».

При всем необходимом уважении к заслугам отдельных полководцев, особенно Суворова, подготовка нападения на Очаков принадлежит к плюсам деятельности Потемкина. Именно ему должна быть благодарна Россия за создание Днепровской флотилии. Она состояла из многочисленных небольших кораблей, которые располагали высокой и разнообразной огневой мощью. В случае с Очаковом снова проявилась способность Потемкина по созданию территориальных вооруженных сил, которые обладали, оснащенные в казачьих традициях, высокой подвижностью.

Нападение на Очаков представляло главную тему на совещаниях в различных штабах после победы под Кинбурном. Совет при Высочайшем дворе исходил из того, что Очаков должен быть захвачен в ходе летней кампании 1788 года. Объявление войны Турции Австрией в начале 1788 года ничего не изменяло, так как успехи австрийцев оставались скромными. Под Белградом они потерпели даже поражение, кроме того, деятельность Австрии беспокоила Пруссию, Польшу и Англию. Екатерина взяла с собой в путешествие на юг Иосифа II, но русско-австрийские отношения оставались и дальше сдержанными. Екатерина сформулировала просто: «Эти немецкие дела, где я не вижу ни чести, ни преимуществ, но нужно бороться за чужие интересы; теперь мы боремся по крайней мере за наши собственные, и кто мне здесь помогает, тот — мой товарищ». Иосиф II не горел желанием ввязываться в крупномасштабные военные действия. Потемкин тоже не переоценивал роль союзника, который предпочитал наблюдать за поведением Пруссии и не дразнить королевство Фридриха Великого. Однако до второго раздела Польши было еще далеко. Более существенным было обострение конфликта со Швецией.

Не только постоянное турецкое давление, но и политическая нестабильность на западных и северных границах в целом побудили Потемкина форсировать подготовку взятия Очакова. 19 мая 1788 года его Штаб закончил самую важную подготовку. Однако в Петербург Потемкин сообщал: «Войски мне вверенные большею частию хранить должны границы; наступательное же у меня на один пункт, то есть на Очаков, которое не может им служить диверсиею; и для чего я должен путем собраться и взять все меры, чтобы не плестись так, как они с Дубицею, местом почти без укрепления. По нечаянной войне мне было нужно зделать в 4 месяца то, что бы должно было в два года произвесть. Пущай другой мог бы возыметь кураж чинить совсем разбитый погодою флот, настроить гребных судов, могущих ходить в море, такое множество и сформировать совсем вновь шестнадцать батальонов пехоты, да десять тысяч совсем новой конницы…»

Успехи, вопреки депрессивному настроению Потемкина, были бесспорными, хотя имелись расхождения во мнениях при планировании сражения за Очаков. Пылкий Суворов настаивал на немедленном штурме крепости, Потемкин склонялся к целенаправленной осаде, которая и началась в июле 1788 года. В конце июля турки решились на вылазку, Суворов перешел в контратаку. Приказ Потемкина остановил его, а сам Суворов в бою был тяжело ранен. Главнокомандующий делал Суворову горькие упреки: «Зря, и еще раз зря жертвами становятся ценные люди, Очаков не стоит этого». Генерал не получил новое назначение и был отправлен лечиться.

Вероятно, Потемкин надеялся при своем решении на добровольную сдачу города и крепости. Но колебания вызывали также спекуляции и споры о мотивах решений Потемкина. Принц де Линь, который наблюдал за боевыми действиями, неоднократно напоминал Потемкину, что пора действовать. «Сумасшедший приступ гуманности, которая, по сути, справедлива, но не к месту. Он хочет сберечь жизнь человека, жертва которой необходима для успеха этого предприятия», — жаловался де Линь. Он не знал, что императрица, хотя и была очень заинтересована в скорейшем захвате Очакова, советовала Потемкину, который лично не боялся никакой смертельной опасности, не играть без пользы человеческой жизнью.

Полководец Потемкин считался смелым вплоть до дерзости. Он не боялся никакой опасности, и при этом ему везло: он никогда не был ранен, хотя нередко появлялся перед враждебными линиями в блестящей парадной форме. Однако он говорил своим солдатам: «Дети, я запрещаю Вам раз и навсегда, что Вы закрываете меня и подвергаете себя преднамеренно турецким пулям». Слава о смелом человеке была повсеместной! При всей экстравагантности Потемкин был по отношению к простым солдатам заботливым командиром. Но он также знал, какие настоящие жертвы он должен требовать от солдат. Поэтому они уважали его в той мере, в какой враги ненавидели его. Тактика и сила убеждения оправдывались: русские солдаты сражались под Очаковом с невиданной храбростью!

Наверное, лишь для военно-исторических занятий в военноучебных заведениях интересно спорить о том, нужно ли было предпочитать штурм осаде. В конечном итоге осада длилась полгода, впечатляющих успехов не было, но русские подразделения уменьшались из-за болезней, голода и холода. Наступающая зима требовала решения: отход или штурм. Наконец, Потемкин уступил растущему давлению из Петербурга и своих офицеров. Отход приобрел бы вид позорного поражения. Солдаты бы восприняли это точно так же. 6 декабря 1788 года состоялся «кровавый и ужасный» штурм крепости. Осада ослабила не только русских. Борьба продолжалась только несколько часов: на поле боя осталось 10 000 турок и 4000 русских.

Очаков пал, и Потемкин достиг важной для России цели. В целом около 60 000 человек погибли во время операции, треть из них — русские. Можно представить, какой резней сопровождались бои и грабеж города. Но императрица была счастлива. На сообщение о падении Очакова она писала Потемкину: «За ушки взяв обеими руками, мысленно тебя целую, друг мой сердечный, Князь Григорий Александрович». Старая любовь познавала новое счастье — это звучало мрачно по отношению к мертвым.

Несмотря на успехи под Кинбурном и Очаковом, 1788 год проходил для объединенных сил антитурецкой коалиции с переменным военным успехом. Австрия захватила крепость Хотин, но также потерпела и два жестоких поражения. Швеция объявила войну России, русские войска вторглись в Южную Финляндию. Военный гений Суворова и исключительные способности Потемкина открывали после взятия Очакова путь для следующих ударов на турецкой территории. Теперь Потемкин принял командование над всеми русскими вооруженными силами, которые действовали в юго-западном направлении.

Летом 1789 года объединенные русско-австрийские войска в Молдавии добились потрясающего успеха. Австрийские солдаты захватили Белград. Русские подразделения заняли порт Гаджибей (на месте которого позже была основана Одесса) и важные крепости Бендеры и Аккерман. Весь бассейн реки Днестр находился в руках русских. Турция, которая становилась все слабее, заключила в июле 1789 года союз со Швецией, ожидая, что это отвлечет на север русские войска.

Не все цели России были достигнуты. Уже во время осады Очакова императрица дала поручение начинать мирные переговоры. Договор мог быть заключен только при условии, что русские границы продвигались до Днестра. Эти требования императрицы послужили предпосылкой русско-австрийских побед на реках Прут и Дунай. У России существовал также план создать после победы над турками из Молдавии, Бессарабии и Валахии буферное государство. Но сразу не удалось заключить ни мирный договор, ни создать такое государство.

Русский флот отдыхал после катастрофы под Варной и постепенно усиливал контроль над судоходством на Черном море. Потемкин любил флот, и его успехи в создании вызывают действительно восхищение. За исторически короткое время он сумел буквально на пустом месте создать Черноморский флот. Первая верфь в Херсоне была запущена в эксплуатацию в 1778 году. Верфи в Севастополе, построенные в 1783 году, к началу второй турецкой войны еще не начали работать в полную силу. Большие судостроительные сооружения в Николаеве возводились уже в условиях войны.

Корабли отличались хорошим качеством постройки, были маневренными и скоростными, их команды хорошо подготовлены. И в данном отношении Потемкин опровергал своих критиков, которые никогда не переставали обвинять его в инсценировке сомнительных и иллюзорных планов. При этом создание Черноморского флота было только одним из направлений, где проявились результаты его неутомимой деятельности.

Даже во время войны, когда он должен был заботиться в первую очередь о планах операций и активном командовании армией и флотом, Потемкин не пренебрегал своими разнообразными обязательствами по управлению всей Российской империей. По-прежнему он оставался генерал-губернатором обширных территорий России. Программа колонизации юга должна была проводиться дальше, даже в условиях, ограниченных войной. Потемкин нес ответственность за снабжение и вооружение всех трех армий, сражающихся с турками. Он велел прокладывать дороги и транспортные артерии, а после отставки и смерти Никиты Панина заниматься вопросами внешней и внутренней политики. Критики, которые могли разглагольствовать о настроениях Потемкина, о его эксцентрическом образе жизни, о депрессивных периодах или о роскошных праздниках, не удосуживались или не хотели признавать его заслуги. Только человек с неординарными способностями мог справиться с гигантским объемом работы, которую Потемкин выполнял ежедневно.

В те годы он видел императрицу, находившуюся в далеком Петербурге, очень редко. Но она постоянно обращалась к нему в письмах за советом, оживляя поток переписки, которая принадлежала, по-видимому, уже почти забытому прошлому. Так как сама Екатерина едва ли представляла картину жестоких реальностей на театре военных действий, она засыпала его в письмах многочисленными мелочами.

Уже в более ранние годы Потемкин с трудом выносил любовь императрицы ко всяческим второстепенным деталям. В условиях войны это давалось ему еще тяжелее. Только иногда, если его терпение заканчивалось, он записывал это. Когда императрица назначала старого генерала Прозоровского, одного из ранних командиров Потемкина со времен первой турецкой войны, Московским генерал-губернатором, он отвечал на это сообщение: «Ваше Величество достали из вашего арсенала как раз самую редкую пушку, которая будет стрелять, без сомнения, по Вашей цели, так как она не имеет никакой собственной. Примите только во внимание, что имя Вашего Величества не было полито кровью в глазах будущего поколения». Пожалуй, не имелось другого человека в Русском государстве, который мог в таком тоне говорить об уязвимом месте императрицы!

Но Екатерина по-прежнему тосковала о своем Грише и дальше доверяла ему без ограничений. Она знала меру его заслуг и понимала, что под гигантской нагрузкой он медленно уставал. Она одобряла его, выносила его настроения и защищала его всеми возможными способами от врагов, интриганов и напастей. Одновременно деловая и интимная обширная переписка между Екатериной и Потемкиным служила ему во время войны, без сомнения, мощным источником энергии. Потому что кому, как не матушке-императрице, он мог доверять еще? Он делился с ней своими сомнениями и не скрывал сумрачного настроения.

19 мая 1788 года, во время подготовки к осаде Очакова, он писал ей в полном разочаровании: «Пущай другой мог бы возыметь кураж чинить совсем разбитый погодою флот, настроить гребных судов, могущих ходить в море, такое множество и сформировать совсем вновь шестнадцать батальонов пехоты, да десять тысяч совсем новой конницы, составить большой магазейн подвижной, снабдить артиллерию ужасным числом волов, изворачиваться в пропитании — и все это в 4 месяца, охраняя границы Ваши, на которых, благодаря Бога, все сохранено, — на степях, без достаточных квартир, и паче на Кинбурнской стороне, где слишком на десять тысяч людей в три недели было должно построить жилища» Он ни в коем случае не преувеличивал свои заслуги, перечисляя лишь часть своих ежедневных забот.

Существуют многочисленные опубликованные источники о жизни Потемкина, его деятельности также во время второй турецкой войны. Все документы, если относится к ним объективно, противоречат тезисам об инертности и бездеятельности. Он работал непрерывно, ища отдохновения в шумных праздниках. Так же интенсивно, как он отдавал свои силы для блага России, Потемкин искал развлечений. И чем экстремальнее было напряжение, тем экзальтированнее было развлечение.

В конце XIX века собралась экспертная комиссия русского Генерального штаба, рассмотревшая деятельность Потемкина как полководца. Комиссия подтвердила его стратегические способности, отличную оперативную деятельность и хвалила его прежде всего за то, что вместе с русскими фельдмаршалами Румянцевым и Суворовым он играл ведущую роль, в то время как иностранные военные специалисты занимали лишь подчиненные позиции. В этой связи необходимо особо подчеркнуть отношение Потемкина к будущему генералиссимусу Суворову.

Россия ощутила на себе смерть императора Иосифа II, который скончался в феврале 1790 года. Его брат и преемник великий герцог Тосканский Леопольд не был готов к оказанию помощи России в войне и не питал интереса к «Греческому проекту». В июне 1790 года Австрия под Рейхенбахом заключила перемирие с Турцией, за которым в августе последовал мирный договор. Австрия покидала поле боя, по крайней мере, на некоторое время. Вследствие происшедшей в июле 1789 года революции изменилась позиция Франции в Европе. «Положение звезд» на европейском небосклоне менялось, и внезапно перед воротами России появилась с обнаженным мечом Швеция.

Екатерина должна была действовать в условиях усиливающегося турецкого давления, событий во Франции и поражения на море в столкновении со Швецией. В августе 1790 года она заключила Верельский мир со своим северным соседом. Потемкин вооружался на юге и готовился к следующим ударам, однако из страха перед вмешательством Пруссии активных действий не предпринимал. Для России возникла сложная ситуация.

Только в декабре 1790 года России удалось взять расположенную на Дунае крепость Измаил. С военно-тактической точки зрения штурм сильной крепости мог рассматриваться в качестве блестящего успеха. Измаил был взят войсками под водительством Александра Суворова. Тем не менее в Петербурге настоящим героем Измаила посчитали Потемкина. Императрица наградила его уже упомянутым мундиром фельдмаршала, украшенным драгоценными камнями. По официальным данным, его стоимость составляла 200 000 рублей!

Во время штурма Измаила Потемкин задержался в Яссах. Суворов докладывал ему туда. Князь спрашивал полководца: «Чем я могу вознаградить Ваши заслуги, Александр Васильевич?» Суворов, неловко и упрямо как обычно, возражал с разоружающей дерзостью: «Да ничем, князь. Я — не купец, и не торговаться сюда пришел. Кроме Бога и императрицы никто не может вознаградить меня». Потемкин чувствовал себя обиженным после этого оскорбления. Но он не лишил Суворова благосклонности из-за этого. Впрочем, что касалось честолюбия, Потемкин и Суворов стоили друг друга.

Эпизод хорошо характеризует их отношения. Суворов и Потемкин заботились о своем реноме как исключительно неортодоксальные индивидуалисты, для которых не существовало каких-либо общественных приличий. Если эта тема затрагивалась в исторической литературе, то, с учетом военных заслуг, вывод делался в пользу Суворова. Как военный гений Суворов без сомнения превосходил князя. Но в то время как Суворов ограничивался военным делом, Потемкин действовал и как политик, и как государственный деятель, и как дипломат, и как военачальник. Потемкин управлял государством во славу Екатерины, Суворов вел войны во славу Екатерины! Будучи в личном плане очень похожими, они в то же время состязались. Успех одного подстегивал другого.

После несчастья под Варной и во время длительной осады Очакова Потемкин часто испытывал парализующие депрессии. Энергичность решений Суворова и храбрые действия давали Потемкину снова и снова новую силу, и он заботился о том, чтобы Суворов был по достоинству вознагражден. После награждения орденом Святого Андрея Первозванного Суворов писал Потемкину: «Светлейший князь, мой уважаемый господин, только Вы можете сделать это. Большая душа Вашей Светлости освещает мне путь, который я прохожу на службе государства». Вероятно, в предложении существует определенная ирония, так как под Очаковом их отношения нельзя было назвать гармоничными. Суворов настаивал на штурме, а Потемкин медлил: «Я везде предоставляю Вам свободу действий, но в случае Очакова безрезультатная попытка могла бы быть вредной… Я не хочу полностью положиться на Бога и надеяться, что победа будет получена без больших жертв. Затем мой Александр Васильевич (Суворов) во главе отборного подразделения пойдет на Измаил. Подождите, пока у меня будет этот город»… Суворов со свойственным ему сарказмом отвечал на это: «Вы не можете захватить крепость, если Вы на нее только смотрите».

Когда турки в июле 1788 года решились на вылазку, солдаты Суворова во главе со своим героическим и безрассудным командиром бросились в бой. Суворов был тяжело ранен и должен был сдать командование. Кроме того, он получил от Потемкина строгий выговор. Князь спрашивал его о том, почему он пошел в наступление, не дождавшись приказа. Суворов отвечал словами Потемкина. Упрек был несправедливым. Следующее ранение заставило Суворова попрощаться с Очаковом, и их конфликт стал беспредметным.

Стычка не должна быть переоцененной. Разногласия между командирами при их тяжелой профессии происходили ежедневно. Как Потемкин, так и Суворов слишком ценили заслуги друг друга, чтобы основательно рассориться. Кроме того, они зависели друг от друга. Поэтому после второго ранения Потемкин писал Суворову примирительно: «Мой дорогой друг, ты значишь для меня больше, чем десять тысяч других». Между Потемкиным и фельдмаршалом Румянцевым существовали подобные отношения доверия, осно