Book: Замерший замок и его часы



Глава 1

Когда-то на вершине одинокого холма стоял мрачный замок, по его стенам висели тринадцать часов, которые никогда не шли. А жили в этом замке злой и жестокий герцог и его племянница принцесса Саралинда. В любую погоду, при самом сильном ветре принцесса оставалась теплой, герцог же всегда был, как ледышка. Руки его вечно оставались так же холодны, как и улыбка, но самым ледяным было его сердце. Герцог всегда носил перчатки, даже спал в них. Перчатки ужасно мешали ему. Как в перчатках поднять с пола булавку, или монетку, или ореховое зернышко? Как вырвать перышки у соловья? Росту в нем было шесть футов и четыре и еще сорок шесть, и был он еще холоднее, чем представлялось ему самому. Один глаз герцога прикрывала бархатная повязка, другой поблескивал сквозь стекло монокля, и казалось, что одна половина его существа более скрыта от людских глаз, чем другая. Герцог потерял глаз, когда ему едва минуло двенадцать. Он тогда со страстью калечил птичек и зверюшек, в поисках которых обшаривал все гнезда и норки. И вот однажды мама птенца сорокопута успела первой напасть на него. Ночи герцога заполняли зловещие сны, а дни проходили в дурных делах.

Как-то он брел, прихрамывая и скверно хихикая, по холодным галереям замка, замышляя новые каверзы против поклонников Саралинды. Герцог ни за что не хотел отдавать никому руку племянницы, так как во всем замке только у нее была теплая рука. Все остальное — и руки стражников и даже стрелки всех тринадцати часов — оставались всегда ледяными. Все они оледенели в одно и то же время, в снежную ночь семь лет назад, и с тех пор часы в замке всегда показывали без десяти пять. Путешественники и мореплаватели смотрели на мрачный замок, стоящий на вершине одинокого холма, и говорили: «Там время замерло и лжет. Что в замке том — вчера или потом? Когда же там сегодня и сейчас?»

Холодный герцог страшился слова «сейчас», поскольку «сейчас» обладает теплотой и жизненностью, а «потом» мертво и похоронено. «Сегодня» и «сейчас» могли привести в замок веселого рыцаря, блистающего благородной отвагой.

— Нет, нет, не надо, не хочу! Но ноша эта никому не по плечу: на холм наш просто не взойдешь, и нас легко так не возьмешь, так что являйся, принц, ты здесь умрешь! — злорадствовал герцог.

Герцог боялся слова «сейчас», но все же наведывался к часам проверить, не пошли ли они, мучась странным любопытством и вместе с тем молясь, чтобы время не ожило. Странствующие лудильщики, а также волшебники пытались завести часы при помощи инструментов или колдовских заклинаний, встряхивая их или покрывая проклятиями, но ничто не помогало, и часы не тикали. Все часы были мертвы, и в конце концов, размышляя об этом, герцог представил себе, что он прикончил время, поразил его своим мечом, вытер окровавленный клинок о стрелки, и часы остались лежать, испуская из внутренностей минуты и секунды, пружины разматывались и растягивались, маятник распадался и рассыпался.

Герцог хромал, потому что одна его нога была короче другой. Правая вытянулась сильнее, чем левая: когда герцог был совсем юн, он проводил утренние часы, пиная щенков и поддевая ногой котят. Обычно герцог спрашивал у поклонников принцессы: «Чем одна моя нога отличается от другой?», и если юноша отвечал: «Одна короче другой», герцог гонялся за ним по замку с мечом, который всегда висел в ножнах у него на поясе, и в конце концов дело кончалось тем, что он скармливал незваного гостя гусям. Пришельцу полагалось ответить: «Одна длиннее другой». Многие принцы подверглись подобной участи, не уловив разницы. Другие были убиты за столь же ничтожные проступки: за то, что помяли камелии герцога, или недостаточно хвалили его вина, или слишком долго таращились на его перчатки, или чересчур пристально глазели на его племянницу. Те же, кто избежал быстрой мести и меча герцога, получали невыполнимые задания, только выполнив которые, они могли добиться руки принцессы, единственной теплой руки в замке, где время оледенело в одну снежную ночь, все часы навеки остановились и вечно показывают без десяти пять. Принцам предлагали принести ломтик луны или превратить безбрежное море в море вина. Их посылали отыскивать вещи, которых никогда не существовало, или создавать создания, которые не могли быть созданы. Они уходили, пытались выполнить задания, но исчезали и не являлись вновь. А кое-кого, как я уже поведал, герцог просто убивал — или за то, что имя пришельца начиналось на букву «Х», или за то, что тот уронил ложку, или за то, что носил кольца, или за то, что недостаточно уважительно разговаривал.

Замок и герцог становились все холоднее, а Саралинда чуть старше, несмотря на то, что время вокруг остановилось и все часы лгали. Ей было около двадцати, когда однажды в город, расположенный внизу, под холмом, прибыл принц, переодетый менестрелем. Он называл себя Хингу, впрочем, это имя не было его подлинным, к тому же оно грозило в этих местах бедой, поскольку начиналось на букву «Х». Он весь состоял из лоскутов и заплат — настоящий оборванец-менестрель, поющий ради заработка и любви к песне. Хингу, как он опрометчиво назвал себя, был младшим сыном могущественного короля, но ему смертельно надоело жить среди роскоши и пиров, турниров и одних и тех же лиц принцесс из собственного королевства. Он тосковал по дальним странам, где мечтал найти девушку своих грез, бредя по дорогам, напевая песни, изучая жизнь простых людей и, по мере сил, убивая то там, то сям драконов.

В городе, лежащем у подножия одинокого холма, в таверне под вывеской с серебряным лебедем собирались горожане — кабатчики, корабельщики, канатчики, коптильщики, каретники и прочий люд. Тут менестрель и узнал о Саралинде, самой прекрасной в мире принцессе.

— Если ты можешь обратить капли дождя в капли серебра, она твоя, — лукаво подмигнул ему кабатчик.

— Если ты можешь убить колючего Борова из Боровокола, она твоя, — усмехнулся корабельщик. — Но здесь нет ни колючего Борова, ни Боровокола, так что придется потрудиться.

— И что особенно неприятно, это месть и меч ее дядюшки, — захихикал канатчик. — Герцог раскроит тебя от темени до пят.

— Он семи футов девяти дюймов росту и ему всего двадцать восемь лет, мужчина в расцвете сил, — заржал коптильщик. — Его рука достаточно холодна, чтобы заморозить часы, достаточно сильна, чтобы задушить быка, достаточно быстра, чтобы поймать на лету ветер. Он крошит менестрелей, как сухари в бульон.

— Но наш менестрель согреет сердце герцога песней, ослепит его золотом и драгоценностями, — захохотал каретник. — Он потопчет камелии, прольет вино, притупит меч герцога и подскажет, что имя его начинается на букву «Х». В конце концов герцог воскликнет: «Возьми же Саралинду с моего благословения, о благородный принц заплат и лоскутов, о величавый всадник!»

Каретник весил двести пятьдесят два фунта, но менестрель схватил его, подбросил вверх, поймал и посадил на место. Затем расплатился с хозяином таверны и покинул компанию.

— Я видел где-то этого юношу, — размышлял корабельщик, выйдя из таверны вслед за Хингу, — но он не был тогда ни оборванцем, ни менестрелем. Надо хорошенько подумать и вспомнить, где же это происходило.

— А менестрелей он крошит, как сухари в бульон, — повторил напоследок коптильщик.

Глава 2

А за дверьми таверны на землю спустилась ночь, светила, плывя по небу, желтая луна и качала в своем роге ясную белую звезду. В мрачном замке на холме мигал фонарь, и свет его становился то сильнее, то слабее, как будто тощий герцог крался из комнаты в комнату, то приканчивая летучих мышей и пауков, то закалывая крыс.

— Ослепит герцога драгоценностями, — громко повторил менестрель слова каретника. — В этой мысли что-то есть, но что в ней есть, я не могу промыслить. — Он задавался вопросом, что его ждет: прикажет ли ему герцог превратить снег в пурпур или сделать стол из опилок, а может быть, просто располосует от темени до пят и скажет Саралинде: «Вот он валяется, этот идиот, твой последний поклонник, никому не ведомый менестрель. Я прикажу слугам скормить его гусям». Юноша вздрагивал, облитый лунным светом, и недоумевал, где у него темечко и где пяты. И еще было ему неясно, как и когда он сможет проникнуть в замок. Никто никогда не слыхал, чтобы герцоги приглашали оборванных менестрелей к своему столу, позволяли им встречаться с принцессами и давали задания.

— Надо подумать, — решил принц, — придется хорошенько подумать и что-нибудь обязательно придумается.

Час был поздний, гуляки выползали из кабачков и таверн и разбредались, пошатываясь, по домам. Ни на ком из них не было ни лохмотьев, ни заплат, а некоторые щеголяли в бархате и шелках. Город заполнился заливистым лаем сотен собак. Менестрель достал из-за спины лютню и начал напевать наивный напев, навеянный новыми, непривычными мыслями.

Гав, гав, в округе тьма собак,

Все шавки брешут на гуляк,

На тех, кто в бархате, в шелках,

Но не на тех, кто рван и наг.

Канатчик, который добрел до дому и дополз до постели, засмеялся, заслышав забавную песню, а каретник и коптильщик наморщили лбы и принялись слушать.

Наш герцог чтит гостей в шелках,

Богатых всех зовет на чай.

Но тот, кто вечно рван и наг,

Пинок покуда получай.

Тем временем горожане окружили менестреля, они хихикали и поощряли певца восхищенными возгласами.

— А оборванец-то дерзкий, ишь ты, поет песенку про герцога! — заметил важный морщинистый старик, возглавлявший толпу. Менестрель тем временем продолжал:

Собаки брешут и скулят,

Наш герцог нежно любит кошек:

Их внутренности в суп летят,

А шкурка так с перчаткой схожа.

Толпа притихла в изумлении и страхе, ведь горожане не забыли, как герцог прикончил одиннадцать рыцарей просто за то, что они слишком пристально смотрели на его руки в бархатных перчатках, сверкающие рубинами и алмазами. Испугавшись, что их застанут в опасной компании отчаянного менестреля, гуляки один за другим улизнули домой, чтобы обсудить там на досуге с женами все происшедшее. Лишь корабельщик, которому показалось, что он уже видел когда-то певца, замешкался, чтобы предостеречь юношу от грозящей ему опасности.

— Я видел тебя сияющим в славных турнирах, — обратился он к Хингу, — а может быть, сражающим рыцарей в страшном сраженье и ловко крошащим их кости. Наверное, ты сын Тристана или Ланселота, а быть может, ты Тайн или Тора?

— Я бродяга-менестрель, я куча хлама и отрепьев, — ответил Хингу и прикусил язык, чтобы не сказать лишнего.

— Даже если ты прославленный Цорн из Цорны, все равно не ускользнешь от мести и ярости герцога. Он располосует тебя от темени до пят, — добавил корабельщик и для пущей ясности прикоснулся к макушке юноши и к его ступне.

— Теперь я хоть знаю, что мне защищать, — вздохнул менестрель. В этот момент мелькнула и исчезла за деревом темная фигура в бархатной маске и плаще с капюшоном.

— Главный шпион герцога, — пояснил корабельщик, — его зовут Виспер. Завтра он умрет.

Менестрель с интересом слушал.

— Умрет он потому, что донося твои слова, расскажет про перчатки. На это слово здесь табу. А я немедленно уйду, покину мрачную страну, иначе смерть свою найду, ведь я нарушил все табу, — и корабельщик печально вздохнул. — А ты, мой бедный менестрель, умрешь ты тоже, мне поверь. И не видать тебе девицы. Гусям на завтрак вместо чечевицы тебя отправит герцог-негодяй. Засим — прости, засим — прощай!

С этими словами корабельщик исчез, исчез мгновенно, как муха между челюстей лягушки, и менестрель остался в одиночестве на темной, таящей опасность улице. Где-то глухо пробили часы, нарушая напряженное молчание ночи. А менестрель вновь запел. Вдруг до его плеча кто-то осторожно дотронулся пальцем. Он обернулся и увидел маленького человечка, лучащегося улыбкой в лучах лунного света. На человечке была нахлобучена неописуемая шляпа, его широко распахнутые глаза глядели на мир удивленно, будто все вокруг он видел в первый раз, завершала его забавный облик чудесная черная борода.

— Если у тебя нет ничего лучше, чем твои песни, тогда у тебя, пожалуй, чуть меньше, чем что-то, но чуть больше, чем ничего, — обратился незнакомец к юноше.

— Я существую и слагаю песни в своем собственном стиле, — ответил Хингу, заиграл на лютне и запел.

Гав, гав, скулят во тьме собаки.

Дрожат за ставнями гуляки.

С тоскою ждут они лучей привета,

Но Виспер больше не увидит света.

Маленький старичок больше не улыбался.

— Кто ты? — спросил менестрель.

— Я Голукс, — с гордостью ответил незнакомец, — единственный в мире Голукс, а не просто какая-то там штучка.

— Да, ты похож на Голукса, а не на простую штучку, так же, как Саралинда похожа на розу, — подтвердил менестрель.

— Я похож только на половину тех вещей, про которые говорю, что я на них не похож, — заметил Голукс, — вторая половина похожа на меня. — Он вздохнул: — Я должен всегда быть рядом, когда кто-то из людей в опасности.

— Моя опасность принадлежит только мне, — возразил менестрель.

— Половина ее принадлежит тебе, а вторая — Саралинде.

— Об этом я не подумал, — ответил Хингу. — Я доверяю тебе и последую за тобой туда, куда ты поведешь меня.

— Не слишком ли поспешно? — заметил Голукс. — Половина тех мест, где я был, никогда не существовали. Я все время выдумываю. Половину тех вещей, присутствие которых я подтверждаю, никто никогда не находит. Когда я был молод, я поведал историю о закопанном в земле золоте. Явилось множество людей из мест, расположенных за многие мили, они перекопали весь лес. Я сам копал.

— Но зачем?

— Потому что полагал, что поведанная повесть может оказаться правдой.

— Ты же сказал, что придумал ее.

— Сначала я знал, что придумал, но потом придумал, что не знал. Я часто многое забываю. В сердце менестреля закралось смутное беспокойство, а Голукс между тем продолжал:

— Я совершаю ошибки, но я светлое создание и служу добру — по счастливой случайности. Когда мне было года два, душа моя дерзала дел дурных. Но в юности, случайно встретив светлячка, сжимаемого сетью страшной паутины, я спас жизнь жертвы.

— Жизнь светлячка? — спросил менестрель.

— Нет, паука. Светящийся светляк сжигал слепящим пламенем паучью сеть и паука в придачу.

Смутное беспокойство менестреля стало сильнее, но едва он собрался улизнуть, из замка донеслись низкие звуки колокола, появилось множество огоньков и послышались голоса, отдающие приказы. Поток полыхающих огней обрушился вниз, на город, нарушая незыблемый ночной покой.

— Ах, герцог песни менестреля услыхал. Ну что ж — вот и финал. Джига исполнена, жир на огне, кости разложены, гусь на столе. И лезет варево из горшка, а кот уж вылез из мешка, — сообщил Голукс.

— Мой час пробил, — заметил менестрель.

Они услышали слабый скрежет, похожий на то, будто стальное лезвие точат о камень.

— Герцог готовится скормить тебя гусям, — пояснил Голукс. — Надо срочно сочинить историю, чтобы остановить его карающую руку.

— Какую историю? — удивился Хингу.

— А такую историю, которая заставит герцога поверить, что сразу после твоей смерти чье-то сердце загорится светом. Герцог ненавидит свет в людских сердцах. Скажи ему, что некие принц и принцесса смогут пожениться не прежде, чем пройдет второй день и наступит вечер после того дня, когда герцог скормит тебя своим гусям.

— Мне бы не хотелось, чтобы ты продолжал плести повести в подобном роде, — заметил Хингу.

— Вполне правдоподобная повесть, — продолжал Голукс, — и поразительно похожа на колдовские заклинания. А колдовские заклинания внушают герцогу великий ужас. Уверен, что подобная повесть поможет остановить его карающую руку.

А между тем шаги все приближались. Закованные в железо стражники герцога смыкались все теснее. Их фонари светили все сильнее, копья колыхались все ближе, латы лязгали все грознее.

— Стой! — раздался резкий голос, звон металла и стук цепей.

— Не трогайте моего друга! — закричал Хингу.

— Какого такого друга? — зарычал капитан.

Менестрель обернулся, огляделся по сторонам, но не обнаружил никого. Один из стражников захохотал и заметил:

— Может быть, он ищет Голукса.

— Здесь нет никакого Голукса. Я посещал школу и твердо это знаю, — ответил капитан.

Беспокойство Хингу усилилось.

— Встать в строй! — зарычал капитан. — Выровнять линию!

— Ты что, не слышал команды? Ровняй линию! — закричал на Хингу сержант. И они маршевым шагом повели менестреля в подземную тюрьму таинственного замка. Струящийся свет фонарей потек проворно вверх по холму.



Глава 3

Наконец миновала ночь и настало утро. Ледяной герцог выглядывал из окна, пристально приглядываясь к окружающему миру, словно подстерегая цветение цветов или полет птиц. На самом деле он наблюдал, как его слуги скармливали Виспера гусям. Затем он обернулся, прохромал немного вперед и устремил взгляд на менестреля, стоящего со связанными за спиной руками посреди огромного зала.

— О каком принце и о какой принцессе, которую он любит, шла речь в твоих бессмысленны речах? — спросил герцог, но казалось, это произнесли не уста человека, а будто капли раскаленного металла падали, шипя, на бархатную ткань.

— О, это благородный принц и благородная принцесса, — ответил менестрель. — Когда свадьбу они сыграют, сотни сердец от счастья запылают.

Герцог вытащил из ножен меч и внимательно разглядывал его. Он прытко хромал по залу, пристально глядя на пленника и быстро касаясь клинком то темени его, то пят, прерывисто вздыхая и мрачно хмурясь.

— Сейчас мы зададим тебе забавные задачки, — наконец промолвил он. — Не нравятся мне твои трюки и туманные намеки. Не верю я, что на свете существуют принц и принцесса, которые поженятся, если я тебя прикончу, но и обратной уверенности у меня тоже нет. — Герцог усмехнулся и продолжил: — Ничего, сейчас мы придумаем задачку позабавней.

— Но я не принц, — возразил менестрель, — а только принц достоин добиваться руки прелестной Саралинды.

Холодный герцог снова усмехнулся.

— Ну что ж, ты станешь принцем. Ты славный принц лохмотьев и заплат. Он хлопнул в ладоши и мгновенно появились двое безмолвных слуг.

— Уведите его в темницу, — приказал герцог. — Поите его водой без хлеба и кормите хлебом без воды.

Слуги повели менестреля в подземную темницу, а в этот миг, слетев по мраморным ступеням, подобно облачку, в зал впорхнула прелестная принцесса Саралинда. Глаз герцога засверкал, как кристалл. А менестрель в великом изумленье воззрился на принцессу. Она была высокой, и в темные густые волосы принцессы искусно фрезии вплетались, а лик казался безмятежным и светлым, подобно радуги сиянью. И было нелегко рот девушки от розы отличить, а лоб от лилии лилейной. А голос нежной музыкой звучал, глаза же ясный свет напоминали горящих двух свечей, мерцающих спокойной лаской дивной ночи. По комнате она порхала, как легкий ветер по цветкам фиалок, а смех ее звенел подобно звукам арфы, чьих струн касается едва заметно воздух. И от ее присутствия благого, казалось, сам эфир благоухает, струя вокруг нежнейший аромат. Принц оледенел от ее красоты, но не стал холодным, а герцог, который был холодным, но вовсе не оледенел от красоты племянницы, снял перчатки, как будто принцесса полыхала огнем, способным согреть его руки. Менестрель заметил, что щеки хромого герцога покрылись легким румянцем и кровь быстрее потекла по жилам.

— Смотри, вот с этой кучей заплаток, тряпок и лохмотьев сейчас сыграем мы в забавную игру, — сказал герцог племяннице, указывая на Хингу.

— Удачи юноше желаю, — ответила принцесса.

Менестрель порвал связывающие его путы и взял руку девушки в свои ладони, но герцог молниеносно ударом трости отбросил руки юноши.

— Уведите его в темницу, — приказал он слугам, с ледяным презрением разглядывая Хингу сквозь стекло монокля. — Ты познакомишься там с весьма приятными летучими мышами и пауками.

— Удачи юноше желаю, — повторила принцесса, и слуги герцога повели менестреля в подземную темницу.

Когда за Хингу захлопнулась дверь его тюрьмы, он огляделся и обнаружил, что находится один в кромешной темноте. Паук, плетущий паутину, качался взад-вперед во мраке. И лишь шуршали, эхом отдаваясь, касанья сотен крыл мышей летучих. Менестрель сделал осторожный шаг в сторону, стараясь случайно не наступить на змею, и вдруг споткнулся о что-то скользящее.

— Осторожно, — послышался голос Голукса, — ты наступил мне на ногу.

— Как ты попал сюда? — воскликнул Хингу.

— Я кое-что забыл. Я забыл про задачу, которую герцог задаст тебе. Менестрель представил, что ему предстоит: моря, озера переплыть, потоки в камни превратить, найти созданье без костей, но сделанное из костей.

— Но как ты очутился здесь? — снова спросил он Голукса. — И можешь ли ты свободно выйти отсюда?

— Вот этого я не знаю, — ответил Голукс. — Моя мамаша была колдуньей, но весьма посредственной: когда пыталась золото добыть, то лишь сухую глину получала, когда соперницу старалась в рыбу превратить, то лишь в сирену превращала.

Сердце менестреля екнуло.

— А мой папаша был волшебником, — продолжал тем временем его новый друг, — но частенько его чары обращались против него самого, особенно когда он бывал в подпитии. Ой, зажги, пожалуйста, фонарь: мне в руки что-то попало, и у него нет головы.

Хингу содрогнулся.

— Мое задание. Ты явился, чтобы поведать мне о нем, — напомнил он Голуксу.

— Разве? Да, да, припоминаю. Ах, моему папаше вечно недоставало сил сконцентрироваться на какой-то мысли, а это очень скверно для монахов и для священников, но для волшебников совсем ужасно. Послушай моего совета. Ты герцогу такое предложи: что борова свирепого сразишь, скажи, что раза два луну ты облетишь, что злой ноябрь в июнь ты обратишь. Но только умоляй не посылать тебя сокровища несметные искать.

— И что потом?

— А то, что герцог пошлет тебя искать несметные сокровища, велит принести тысячу драгоценных камней.

— Но я беден! — воскликнул менестрель.

— Ну, ну, — возразил Голукс, — ты Цорн из Цорны. Мне поведал об этом корабельщик. Он вспомнил, кто ты, едва вышел за городские ворота. Сундуки и шкатулки твоего отца полны сияющих рубинов и сапфиров.

— Мой отец действительно живет в Цорне, — признался принц, — но мое путешествие продлится девять дней и еще девяносто: три и еще тридцать дней туда, три и еще тридцать дней обратно.

— Получается шесть и еще шестьдесят.

— Чтобы принять какое-нибудь решение, моему отцу всегда требуется три дня и еще тридцать, — пояснил принц и добавил: — В трудах и подвигах проходит быстро время. Когда в дороге ты, оно летит вперед. И я могу назад не воротиться, когда мой срок последний истечет.

— Это уже иная проблема, отложим ее на другой день, — заметил Голукс. — Время имеет наибольший смысл для стрекоз и ангелов. Первые живут слишком мало, последние слишком долго.

Цорн из Цорны немного подумал и с сомнением покачал головой:

— Задание выглядит слишком легким и легкомысленным.

— Ну уж нет. Здесь, на пространствах и в пределах этого прекрасного острова, нет драгоценных камней, кроме сущих пустяков — кое-каких камешков в покоях герцога. И учти, герцог не знает, что ты Цорн из Цорны. Он уверен, что ты нищий менестрель без единой монетки в кармане. А он обожает драгоценные камни. Ты же сам видел: его пальцы в перчатках усеяны камешками.

Принц нечаянно наступил на черепаху и ответил:

— У герцога есть шпионы, которые могут узнать, кто я такой.

Голукс вздохнул:

— Может быть, я и неправ, но мы должны рискнуть и попробовать сыграть свою игру.

Принц тоже вздохнул:

— Хотелось бы мне, чтобы ты выглядел поувереннее.

— Мне бы тоже этого хотелось, — ответил Голукс. — Должен признать, что мамаша моя родилась лишь отчасти обычным путем. Я ж сотни принцев спас, хотя их всех спасти не в силах я.

Что-то, что было бы пурпурного цвета, если бы в подземелье проникал свет, пробежало по темнице.

— А вдруг герцог даст мне только тридцать дней или, скажем, двадцать два дня на поиски тысячи камней. С какой стати он отпустит меня на девяносто девять дней? — спросил Цорн.

— Я полагаю, — сказал Голукс, — что чем дольше длится испытание, тем дольше сможет герцог пристально пожирать глазами пустоту, а он любит это занятие.

Принц присел на пол и обнаружил, что приземлился рядом с пожилой жабой.

— Отец мог потерять драгоценные камни или подарить их, — печально промолвил он.

— Мне уже приходила в голову эта мысль, — заметил Голукс. — Впрочем, в запасе у меня имеются иные планы. А теперь нам надо немного поспать.

Они нашли угол, в котором никто не ползал, не пресмыкался и не пищал, и проспали до полуночи.

Когда городские часы пробили двенадцать раз, загремели цепи и заскрипела, отворяясь, огромная железная дверь.

— Опять шлет герцог за тобой. Вот мой совет тебе простой: будь осторожен в каждом слове, будь осторожен в каждом шаге — не проявляй пустой отваги, — промолвил Голукс.

Дверь темницы между тем медленно открывалась.

— Когда я снова увижу тебя? — прошептал Цорн.

Ответа не последовало. Принц прощупал все пространство вокруг, но нащупал лишь что-то, напоминающее кошку, и прикоснулся к чему-то неясному, но явно без головы. Голукса нигде не было. А между тем темницы дверь, скрипя, раскрылась широко, и подземелье все теперь свет фонарей залил легко.

— Герцог повелел тебе явиться! — воскликнул стражник. — Что это такое?

— Что — что это такое? — переспросил принц.

— Не знаю, — ответил стражник. — Мне показалось, будто послышалось что-то, какой-то посторонний звук, по-моему, кто-то смеялся.

— Герцог страшится тех, кто смеется? — спросил принц.

— Герцог не страшится никого, даже Тодала самого.

— Тодала?

— Тодала!

— А что такое Тодал?

Прядь волос на голове стражника на глазах поседела, а зубы принялись стучать от страха.

— Тодал похож на хлюп от хлюпа, — пояснил он. — Он производит звуки, напоминающие пронзительный визг кролика, и противно пахнет протухшим, промозглым запахом пыльных, старых, грязных покоев. Тодал ждет, пока герцог попадется на ошибке, скажем, даст тебе задание, которое ты сможешь выполнить.

— Что же произойдет, если я выполню задание герцога? — спросил принц.

— Хлюп ухлюпает герцога, — объяснил стражник. — Ах, дьявол нам его послал: служитель дьявола Тодал! Карает страшно он любого, кто сделал недостаточно дурного. Раз грешником наш герцог создан, на землю, значит, для дурного послан. Впрочем, я сказал слишком много. Ступай вперед. Герцог ждет.

Глава 4

Герцог сидел за темным дубовым столом в темных, обитых дубом покоях, освещенных пламенем полыхающих факелов, отбрасывающим отблики на развешанные по стенам щиты и мечи. Пальцы герцога, затянутые в перчатки, при малейшем движении переливались блеском драгоценных камней. Он мрачно разглядывал в монокль юного принца, губы его кривила ледяная усмешка, от которой он становился еще холоднее.

— Итак, ты борова свирепого сразишь, иль раза два луну ты облетишь, иль злой ноябрь в июнь ты обратишь, — злобно захохотал герцог и один факел, замигав, погас. — Меня такими подвигами не удивить! Ноябрь злой в июнь веселый превратить — такому даже Саралинду можно научить! Луну два раза облететь — не только принц, корова может с легкостью поспеть. А борова свирепого сразить — никто не сможет этого свершить! Нет, у меня другие планы. Я придумал тебе подходящее задание прошлой ночью, как раз в тот миг, когда прикончил премиленькую мышку. Пошлю-ка я тебя на поиски тысячи драгоценных камней. Поищи их и притащи поскорее сюда!

Принц побледнел или, во всяком случае, попытался побледнеть.

— Я бродяга-менестрель, — начал он, — я куча...

— Рубинов и сапфиров, — продолжил герцог скрипучим голосом, напоминающим скрежет смерзшегося льда, скользящего по стенкам стакана. — Ведь ты же Цорн из Цорны, — прошептал он промерзшим голосом. — Сундуки и шкатулки твоего отца полны сияющих рубинов и сапфиров. Даю тебе шесть дней и еще шестьдесят на дорогу туда и обратно.

— Чтобы принять решение, моему отцу всегда требуется три дня и еще тридцать, — воскликнул принц.

Герцог насмешливо усмехнулся.

— Наивный юноша, именно это я и хотел узнать. Значит, я должен отпустить тебя на девять дней и еще девяносто?

— Подобный срок мне б очень подошел, — подтвердил принц. — Но как проведал ты, что имя мое Цорн?

— У меня есть шпион, которого зовут Послыш, — принялся пояснять герцог. — Он пробрался в город, прокрался в твое жилье, пронюхал, где лежит твое платье и притащил его сюда. И твое платье принца, пестревшее опознавательными отметками и отгадками, обнаружило место твоего обретания и открыло, откуда ты родом. Пойди же и надень свой истинный наряд, — герцог покинул покойное кресло и показал пальцем на пролет железной лестницы. — Наряд ты свой найдешь в покоях, где на дверях горит кровавая звезда. Немедленно надень его и возвратись сюда. Я ж посижу пока спокойно и помечтаю о червях, мышах, жуках, о змеях, крысах, пауках. — Герцог прихромал к креслу и вновь уселся, а принц поплелся к лестничному пролету, чтобы подняться в покои, недоумевая, куда подевался Голукс. Подойдя к лестнице, он помедлил, повернулся к герцогу и промолвил:

— Ты не дашь мне девять дней и еще девяносто. На какой же срок ты отпустишь меня?

Герцог мрачно усмехнулся:

— Я придумаю премилый срок. А теперь ступай.

Через некоторое время принц вернулся в обитые дубом покои в прелестном платье, но без меча, так как шпионы герцога припрятали и опечатали меч принца. Герцог сидел в кресле, пристально глядя на человека в бархатной маске и плаще с капюшоном.

— Это Послыш, — представил он незнакомца принцу, — а это Слыш, — и он ткнул тростью в пустоту.

— Тут никого нет, — возразил Цорн.

— Слыш невидим, — пояснил герцог, — Слыша можно только услышать, но никогда нельзя увидеть. Они призваны сюда, чтобы узнать содержание и срок задания, которое ты получишь. Даю тебе девять и еще девяносто часов, а не дней, для того чтобы добыть тысячу драгоценных камней и доставить их сюда. Когда ты вернешься, все часы должны пробить пять раз.

— Часы замка? — удивленно воскликнул принц. — Все тринадцать часов?

— Да, часы замка, — ответил герцог, — все тринадцать часов. Принц посмотрел на висящие по стенам часы, а в дубовых покоях оказалось двое настенных часов, и понял, что предания правдивы: стрелки показывали без десяти пять.

— Но стрелки все оледенели, — закричал принц, — часы мертвы!

— Ты прав, — подтвердил герцог, — но вот что делает задание особенно прелестным и жизнь твою особенно чудесной: ты в срок, отпущенный тебе, далеко не уйдешь, а здесь ты ничего, конечно, не найдешь. Тут нет камней — лишь те, что в подземелье в сундуках, да вот еще сияют на моих руках, — герцог поднял свои руки в перчатках, и они засияли, переливаясь блеском драгоценных камней.

— Прелестное задание, — подхватил Послыш.

— И такое простое, — послышался голос Слыша.

— Думаю, оно тебе понравится, — заключил герцог. — Подайте его меч, — приказал он. Невидимые руки протянули принцу меч.

— А если я все выполню? — поинтересовался принц.

Герцог взмахнул затянутой в перчатку рукой, и Цорн увидел стоящую на лестнице Саралинду.

— Удачи юноше желаю, — промолвила принцесса, а герцог презрительно усмехнулся и посмотрел на принца.

— Я призвал колдунью, — пояснил он, — которая ее слегка околдовала. Когда принцесса находится в моем присутствии, все, что она в состоянии произнести, это: «Удачи юноше желаю». Приятно тебе подобное пожелание?

— Чудесные чары, — прошептал Послыш.

— Просто прелестные, — произнес голос Слыша.

Тем временем принц и принцесса безмолвно беседовали, глядя друг другу в глаза, пока герцог не прервал их грубым криком.

— Ступай! — злобно закричал он, и Саралинда исчезла, вспорхнув вверх по ступеням.

— А если я не выполню твое задание? — снова поинтересовался Цорн.

Герцог молча вытащил из ножен меч и провел перчаткой по клинку.

— Я раскрою тебя от темени до пят и отдам на съедение Тодалу.

— Про это я уже прослышал, — ответил Цорн.

Герцог ухмыльнулся.

— Ты слышал правды только часть, вторая сильно хуже первой. Страшнее Тодала создание встречать не доводилось никому, поверь мне. Он весь из губ вонючих состоит и отвратителен его ужасный вид. И кажется, он умер много дней назад, но, глядь, он движется, как призрак, наугад.

Принц взял меч, посмотрел на него пристально и поспешно убрал в ножны.

— Тодала невозможно убить, — мягко молвил герцог.

— Он хляпает, — пояснил Послыш.

— Что такое хляпать? — спросил принц.

Герцог, Послыш и Слыш злобно захохотали.

— Время бежит, принц, — напомнил герцог. — У тебя уже осталось восемь часов и еще девяносто. Спешу пожелать тебе спокойствия и счастья.

Широкая дубовая дверь на другом конце комнаты вдруг распахнулась, и принц увидел полночное небо, перерезаемое полыхающими молниями и плотно падающими потоками дождя.

— Последнее предупреждение и предостережение, — промолвил герцог. — Не советую чересчур полагаться на Голукса. Он часто отличить не может того, что есть, от того, чего быть не может, и иногда путает то, что быть должно, с тем, что есть на самом деле.

Принц взгляд последний свой послал Послышу, герцогу и темному пространству, где, по его подсчетам, Слыш стоял.

— Приду, когда часы пробьют пять раз, — предупредил он и покинул покои. Зловещий хохот герцога, Слыша и Послыша провожал его, пока он проходил в дверь, спускался по ступеням и погружался в ночь. Когда во тьме он сделал несколько шагов, то вдруг, подняв глаза, увидел яркий свет в одной из комнат замка. Он поглядел в окно, и показалось принцу, что нежная принцесса Саралинда стоит там, притаившись. И вдруг к ногам его упала роза. Принц поднял нежный дар поспешно, но тут же злобный хохот услыхал он герцога и двух его шпионов. Пока от замка в полночь удалялся, смех провожал его, но вскоре стих вдали.



Глава 5

Не успел принц отойти от угрюмого замка, как почувствовал, что кто-то осторожно притронулся пальцем к его локтю.

— А вот и Голукс, — гордо объявил его приятель, — единственный в мире Голукс.

У принца не было никакого настроения поддерживать шутки и прибаутки веселого старичка. Голукс уже не казался ему таким необыкновенным, и даже его неописуемая шляпа приобрела вдруг вполне заурядный вид.

— Герцог не считает, что ты такой мудрый, каким, он считает, ты считаешь себя, — выпалил принц.

Голукс улыбнулся.

— А я думаю, он не такой мудрый, как, он думает, я думаю про него, — ответил Голукс и продолжил: — Я побывал в покоях герцога и знаю сроки. Ах! Я не был ни ангелом, ни стрекозой, но думал — о времени мыслят они. Для нас же секунды-то звук лишь пустой. А что для нас месяцы, что для нас дни?

— Но как ты пробрался в покои? — удивился принц.

— Я — Слыш, — пояснил Голукс, — вернее, герцог так считает. Никогда не доверяй шпиону, которого не можешь увидеть. Я очень стар, но герцог наш хромее, я очень мал, но герцог холоднее. Ах, он не глуп, но я его умнее, довольно мудр, но я, ей-ей, мудрее.

Покинувшее было принца мужество постепенно возвращалось.

— Мне кажется, ты самый замечательный на свете человек! — воскликнул он.

— Кто мнения меняет каждую минуту, не отличит жирафа от верблюда, — назидательно изрек Голукс и нахмурился. — У нас осталось лишь восемь часов и еще девяносто на поиски драгоценных камней.

— Ты сказал, что в запасе у тебя имеются иные планы, — напомнил принц.

— Какие такие планы? — удивился Голукс.

— Ты не объяснил, — вздохнул Цорн.

Голукс сосредоточенно смежил веки и стиснул руки. Подумав, он сказал:

— Тут поблизости, не далее чем за сорок часов ходьбы отсюда, потонул корабль с сокровищами. Но, держу пари, герцог уже порыскал по палубам, порылся в поклаже путешественников и похитил сокровища.

— Похоже на то, — печально промолвил принц.

Голукс подумал еще немного.

— Если бы шел град, мы могли бы покрасить его кровью в красный цвет, а потом превратить в рубины.

— Но града нет, — заметил Цорн.

Голукс глубоко вздохнул.

— Похоже на то.

— Задание слишком сложное, и мне его не выполнить, — печально признал принц.

— Я могу исполнить множество задач, которые никак нельзя исполнить, — возразил Голукс. — Могу найти я вещь, которую не вижу, и увидать предмет, который не могу найти. Тебе понятно, что это за вещи? Так вот: то, что могу найти я, но не вижу — время, а то, что вижу, но найти не в силах — то яркое пятно перед глазами. Еще умею я почувствовать предмет, который я потрогать не могу, и тот предмет потрогать я могу, который чувствам не дается. Что ж первое и что второе? Ты догадался? Первое — печаль и горе, второе — сердце бедное твое. Ах, милый принц! Что станешь делать ты без Голукса? Ответь мне! Скажи: «Без Голукса не выйдет ничего!»

— Ничего! — покорно подтвердил принц.

— Отлично! Итак, ты беспомощен, и я помогу тебе. Я говорил, что в запасе у меня имеются иные планы, и я вспомнил об одном. Тут есть старуха, которой стукнуло восемь и еще восемьдесят лет, так вот, она одарена диковинным даром. Когда она плачет, что катится по ее щекам, как ты полагаешь?

— Слезы, — ответил Цорн.

— Драгоценные камни, — торжественно сообщил Голукс.

Принц удивленно уставился на него.

— Но это немыслимо и неправдоподобно, — заметил он.

— Не понимаю, почему? — удивился Голукс. — Даже маленькая устрица жемчуга готовит шустро. Ни глаз, ни рук, ни инструментов, но вот тебе жемчужина — в момент. А что такое эта крошка? Так — хлюп от хлюпа, просто вошка. Так почему же нам старуха не принесет камней без звука?

При упоминании хлюпа принц припомнил Тодала и почувствовал, как у него похолодели пяты.

— А где проживает эта потрясающая женщина? — спросил он.

Старичок скорбно простонал:

— Через горы и потоки, между бурей и грозой путь лежит наш непростой. А избушка у старушки где-то то ли очень низко, то ли страшно высоко, в общем, вспомнить нелегко. Но запомнил я отлично то, что зрением обычным домик тот не увидать и старушки не сыскать, — он перевел дыхание и продолжал: — Надо найти надежный путь. Дорога туда и обратно должна занять у нас девяносто часов, или чуть больше, или чуть меньше. То ли это вот та дорога, то ли вот эта. Помоги-ка вспомнить.

— Как я могу тебе помочь? — удивился принц.

— У тебя есть роза, — сказал Голукс, — вынь ее и подними повыше.

Принц достал розу, поднял ее, и стебель цветка медленно и плавно повернулся, а потом замер.

— Вот наш путь! — воскликнул Голукс, и они резво припустили в направлении, указанном нежным цветком.

— Расскажу-ка я тебе теперь о Ягине, — предложил Голукс и начал повествование: — Когда Ягине исполнилось одиннадцать, как-то раз она шла по лесу, собирая ягоды и асфодели, и нечаянно набрела на доброго Гвейна, короля Долины тысячелистников. Нога несчастного короля попала в волчий капкан и накрепко застряла в нем. «Поплачь над моим несчастьем, девочка, — попросил король, — я выгляжу таким нелепым и нескладным с ногой, засевшей накрепко в капкане. Увы, я больше не эрт, потому что утратил свою эртность. Одним мановением пальца или легким хлопком в ладоши я изменял судьбы многих людей, а теперь не в состоянии вытащить ногу из этой западни». — «У меня нет времени на слезы», — объяснила королю Ягиня. Но она знала, в чем секрет капкана, и пришла на помощь Гвейну. Когда несчастная нога неудачливого короля начала потихоньку покидать подлую западню, показался фермер из соседней фермы и принялся подшучивать над Гвейном. Король разгневался и превратил фермера и его жену в кузнечиков, а кузнечики, как известно, выглядят так, будто ноги их всегда в капкане. «Смотрите-ка, девочка освободила мою несчастную ногу! — воскликнул король, — но нога онемела и кажется мне чужой». Тогда Ягиня сняла с него сапог и как следует растерла ногу, пока та не стала снова живой, и король смог самостоятельно передвигаться. За доброту благодарный король наградил девочку даром плакать, когда она роняет слезы, не каплями влаги, а драгоценными камнями. Но люди тотчас услыхали о дивном даре короля, и толпы к девочке стекались, надежды тайные храня. Брели они и днем, и ночью, в жару и в стужу, в зной и в гром, чтоб убедиться им воочию в волшебном, дивном даре том. И чтобы камни им добыть, пришлось девице слезы лить. Она выслушивала страшные рассказы, рыдала, и текли из глаз алмазы. К ней приходили с грустными вестями, и уносили камни полными горстями. Мостки мостили жемчугами, реки текли, полные рубинов, дети резвились и радовались, перебирая разноцветные сапфиры, собаки с хрустом жевали опалы. У каждого павлина в зобе переливалось по меньшей мере по девять алмазов, а у одного, которому разрезали зоб на день святого Хвостария, их оказалось аж тридцать восемь. Росла цена на камни и песок и падала на жемчуга, рубины, алмазы и сапфиры. И наконец, пришел тот срок, когда на тех, кто девочку до плача доводили, штраф или казнили. Ну а потом настал тот час, когда король отдал приказ: костер огромный развели и камни все на нем сожгли. Затем король распорядился: «Я сам велю ей плакать раз в году, и реки жемчугов я в берега введу. Тогда наступит смысл во всем, мы равновесье обретем». Но к сожаленью общему и горю ее тот дар покинул вскоре. И страшные рассказы, полные печали, слез девочки, увы, не вызывали. Что девушку убил дракон, ей рассказали, но в сердце юном не нашлось печали. Разбитые сердца, потерянные дети — нет, не печалило ее ничто на этом свете. Ни днем, ни ночью, ни в жару, ни в стужу — ничто не угнетало больше душу. И так она росла, взрослела, мужала, старилась, хирела. И вот теперь ей восемьдесят восемь и ждет, когда поплакать мы ее попросим. Надеюсь, эта история правдива, — завершил рассказ Голукс. — Ведь ты же знаешь, я все время выдумываю.

Юноша печально вздохнул и промолвил:

— Знаю. Но даже, если твоя повесть и правдива, из нее следует, что Ягиня больше не плачет. Почему же она станет плакать для нас?

Голукс подумал и произнес:

— Я чувствую, она слаба, стара, надеюсь, что печальна и покорна, уверен, что она еще жива, и думаю, что будет жить упорно. А нам теперь придумать надо какую-нибудь повесть помрачней, и будут нам тогда наградой старушки слезы, что сокровищ всех ценней. Подними свою розу, — прибавил он, — по-моему, мы потеряли правильный путь.

Путники пробирались сквозь плотный лес, их обступали могучие, старые деревья, к тому же они попали в густые заросли терновника, и колючие шипы терзали платье и тело принца. Ослепительная молния осветила небо, прогремел гром, и в наступившей полной тьме пропали все тропинки и пути. Принц поднял повыше розу, стебелек цветка покачался, потом повернулся и показал правильный путь.

— Пойдем сюда, — промолвил Голукс, — да, кстати, здесь и посветлее. Он обнаружил узкую тропинку, которая вела в гору. Они пошли по ней и вскоре повстречали Джека-Фата, его платье пестрело заплатами, он весь состоял из лохмотьев и лоскутов. Вот что он рассказал путникам:

— Я поведал печальную повесть Ягине: ни слезинки Ягиня не пролила. О принце, которого съела гусыня, рассказал, но осталась она холодна. Передал о разбитой любви ей рассказ и об умершей девушке в утренний час. Я поведал ей даже про то, что не знает в округе никто: рассказал, как племянницу младшую я потерял. Но Ягиня была холодна, ни слезинки не пролила.

— Да, все это печально, — промолвил Голукс, — и станет, думаю, еще печальней.

— А путь далек, — добавил Джек-Фат, — и будет, думаю, еще длиннее. Тропинка ввысь идет и дальше вьется — выше, выше, выше. Я вам желаю счастья, оно вам пригодится вскоре. — И он исчез в зарослях терновника.

Единственным источником света в густом лесу оставалась молния и когда она сверкала, путники смотрели на розу, следили за движением ее стебелька и следовали путем, который подсказывал цветок. На второй день этот путь привел их в долину. И тут они повстречали Джека-Постника, одежда которого состояла из лохмотьев и лоскутов. Вот что он поведал путникам:

— Я рассказывал страшные были Ягине: ни слезинки Ягиня не пролила. О возлюбленных, сгинувших в моря пучине, но осталась Ягиня, как лед, холодна. О малютках, пропавших в чащобах глухих, и о крошках, украденных в дебрях лихих. Но осталась Ягиня, как лед, холодна, ни единой слезинки не сронила она. — Поведав сию печальную повесть, Джек-Постник добавил: — Темна дорога и становится еще темнее. Высоко хижина, и путь лежит все выше. Желаю счастья вам, я ж счастья не нашел. — И его понурую фигуру поглотили плотные заросли терновника.

Шипы шиповника и колючки терновника становились все жестче и цеплялись все цепче, пока путники пробирались через чащу, где трещали сотни сверчков. А по тропинкам и болотцам лягушки взад-вперед скакали, и квакали ужасно звонко, и лес окрестный оживляли. Над головой кружили мухи, мешались овцы под ногами, брели по лесу, будто духи, стекались с гор они ручьями. А змеи скользкие скользили в потоке быстром, неприметном, казалось, путникам твердили о чем-то древнем и заветном, свои извивы извивая, секреты страшные скрывая. Яркая комета ясным светом озарила небо, и друзья увидели хижину Ягини, высоко висящую в вышине на вершине высокого холма.

— Если она умерла, там могут оказаться чужие, — заметил Голукс.

— Много ли времени прошло с тех пор, как мы покинули замок? — спросил принц.

— Если бы нам удалось собрать слезы за час, мы были бы спасены и счастливы, — ответил Голукс.

— Надеюсь, что она жива и печальна, — промолвил принц.

— А я чувствую, что она умерла, — вздохнул Голукс. — Чувствую это желудком. Я так устал, все по холмам скакал. Идти не в силах, я пропал. Пожалуйста, взвали меня на спину и понеси, как будто я корзина.

Цорн из Цорны взвалил Голукса на спину, и они двинулись дальше.

Глава 6

На холме, где стояла хижина Ягини, было хмуро и холодно. Пропаханные поля пестрели бороздами, проложенными плугом. Крестьянин в красной куртке крался по курящейся борозде, бросая в землю семена. В воздухе витал запах Вечности, слегка смешанный со слабым ароматом сладко благоухающих цветов.

— Ах, нет огня в ее окне, — заметил Голукс, — темно, как в склепе, и становится еще темнее.

— И дыма нету в дымоходе, — добавил принц, — там холодно и будет, думаю, все холоднее.

Голукс прерывисто вздохнул и печально промолвил:

— Но что меня тревожит здесь всего сильнее, то паутины сеть густая, которая опутала оконца, проемы двери, косяки, щеколду.

Принц почувствовал пустоту в темени и тяжесть в пятах.

— Постучи в дверь, — попросил Голукс дрожащим голосом.

Цорн постучал, никто не ответил.

— Постучи еще раз, — закричал Голукс, и принц постучал снова.

И вдруг произошло чудо: дверь приоткрылась и на пороге появилась Ягиня. Она прислонилась к дверному проему и приглядывалась к пришельцам. Принц с удивлением понял, что перед ним совсем не старая женщина: ей можно было дать лет тридцать восемь-тридцать девять. Голукс, как это часто случается со стариками, ошибся лет на пятьдесят.

— Поплачь для нас, — попросил Голукс, — иначе принц никогда не получит в жены принцессу.

— Нет больше слез и нет печали. Я плакала, когда тонули корабли, когда ручьи пересыхали, когда плоды перезревали, когда овечки пропадали. Но нету больше слез и нет в душе печали, — ответила Ягиня, и глаза ее оставались сухими, как пески пустыни, а губы казались высеченными из крепкого камня. — Из этой двери вышли тысячи людей, но ни один из них не нес камней. Добро пожаловать, друзья, но вам помочь не в силах я, — добавила Ягиня.

Принц и Голукс вошли. В комнате стояла кромешная тьма, и они еле разглядели стол и кресло, а в углу нечто, напоминающее сундук, сделанный из дуба и по углам обитый медью. Голукс грустно улыбнулся, а затем печально промолвил:

— Я знаю дикие, ужасные истории, которые заставят плакать даже палача, и из злодея выжмут слезы горькие, и сон дракона страшного смутят. И даже Тодал жуткий зарыдает, когда мои истории узнает.

При имени Тодала прядь волос Ягини побелела и она прошептала:

— Раньше печалилась я и рыдала, когда чья-нибудь свадьба на апрель выпадала. А теперь, если в мае девицу хоронят, ни слезинки Ягиня уже не уронит.

— Ну и ну, у тебя эмоции, как у рыбы, — раздраженно пробурчал Голукс. Уселся Голукс тут на пол и речь свою он так повел: во-первых, гибель короля он описал, но вышло — зря. Потом о детях рассказал, которых удушил Тодал. Но тут опять их ждал провал.

— У меня больше нет слез, — напомнила Ягиня. Тогда ей Голукс рассказал про лягушек в курятнике и про кур в лягушатнике, как разграбили они все чепухятники и разрушили все ерундятники.

— Я больше не плачу, — повторила Ягиня.

— Смотри и слушай! — торжественно промолвил Голукс. — Прекрасная принцесса Саралинда не выйдет замуж за молодого принца, пока юнец не выложит на стол дубовый, перед дядей Саралинды, блестящих тысячу камней бесценных.

— Я бы поплакала для принцессы Саралинды, если бы пришли слезы, — печально вздохнула Ягиня.

Принц, плутая по комнате, приблизился к дубовому сундуку, приподнял крышку и открыл сундук. Яркое сияние наполнило комнату и даже темные углы осветились сияющим светом. В сундуке лежали, светясь и переливаясь, тысячи тысяч драгоценных камней: сапфиры и алмазы, жемчуга и рубины — здесь было все, чего мог только пожелать холодный герцог. Алмазы сверкали, рубины пылали, сапфиры обжигали, изумруды ослепляли. Цорн и Голукс посмотрели на Ягиню.

— Эти камни — добыча смеха, — пояснила она. — Две недели назад я нашла их на кровати, пробудившись поутру, когда мне приснилось что-то смешное. Я так смеялась во сне, что смех вызвал слезы на моих глазах.

Голукс схватил светящиеся сапфиры, потом сгреб искрящиеся изумруды, вереща от возбуждения и восхищения.

— Положи немедленно назад, — приказала Ягиня. — Ты, Голукс, должен понимать, что камни эти — добыча смеха, и нам приходится признать, что слезы тут — одна помеха. Но главного еще я не сказала. Вот что недавно я узнала: как только две недели минет, волшебный дар их вмиг покинет, и вместо сладостных камней здесь будет горьких слез ручей. Сегодня срок тому подходит, волшебный дар из них уходит. Сегодня ровно две недели, как камни я нашла в постели.

Пока Ягиня произносила эти слова, свет постепенно мерк и наконец совсем угас. Опалы опадали, сапфиры съеживались, изумруды истаивали, рубины растворялись, и наконец все драгоценные камни, добытые смехом, со звуком, напоминающим печальный вздох, обратились в слезы. В сундуке не осталось ничего, кроме прозрачного потока, который, казалось, насмешливо подмигивал.

— Ты должна припомнить, — завопил Голукс, — что тебе приснилось и почему ты смеялась, когда проснулась.

Глаза Ягини по-прежнему оставались пустыми.

— Не помню, что приснилось мне и как нашла я камни те в постели, ведь минуло с тех пор уж ровно две недели.

— Подумай! — взмолился Голукс.

— Подумай! — присоединился к нему принц.

Ягиня нахмурилась:

— Я никогда не могу вспомнить, что мне приснилось.

Голукс судорожно стиснул руки и задумался.

— Как я отчетливо припоминаю, добытые слезами камни вечны. И я совсем уж точно знаю, что Гвейна дар — был дар сердечный. Но что он делал, непонятно мне, в такой дали, в чужой стране?

— Охотился, — ответила Ягиня, — насколько помню, на волков.

Голукс нахмурился.

— Люблю я жить согласно логике. И надо мне решить по собственной методике, что в день ужасный произошло, что Гвейна в ярость привело, и почему он слезы предпочел, что в смехе скверного нашел. Ответь на мой прямой вопрос: чем смех настолько хуже слез?

— Когда в капкан король попался, над ним злой фермер посмеялся, — напомнила Ягиня. — Тогда король добавил строго: «Свой дар улучшить я желаю. Печали камни чти глубоко — их вечными я оставляю. Но камни смеха станут шуткой и проживут они минутку».

Голукс застонал:

— Есть одна вещь на свете, которую я ненавижу, это всяческие исправления и улучшения. — Глаза его сверкали все страстнее и он стискивал руки все сильнее. — Попробую заставить ее смеяться, пока она не заплачет, — порешил он наконец.

Голукс поведал Ягине множество прелестных историй о происшествиях, которые произошли или могли бы произойти, но глаза ее оставались сухими, как пески пустыни, а губы казались высеченными из крепкого камня.

— Меня не может рассмешить ничто, случившееся в этом мире, и ничто, что могло бы здесь случиться, — сказала Ягиня.

Голукс улыбнулся:

— Тогда мы подумаем о чем-нибудь, что может еще случиться, но чего никогда не было. Сейчас я что-нибудь придумаю. — И он думал, пока не надумал. Жил на свете дурак очень меткий,

Очень метко он резал салфетки,

Метко камни швырял,

Метко в прорубь нырял,

Но не метко он рухнул с кушетки.

Ягиня засмеялась и смеялась до тех пор, пока смех не перешел в слезы, и семь опалов скатились по ее щекам и со стуком упали на пол. — Она плачет полудрагоценными камнями! — запричитал Голукс. — Попробую еще разок:

В графстве Дебо прославился Шир,

Вам готовит он сказочный пир:

Но не лакомый кус,

А на шее укус

На пиру вам подарит вампир.

Ягиня засмеялась и смеялась до тех пор, пока смех не перешел в слезы, и семь сверкающих бриллиантов скатились по ее щекам и со стуком упали на пол.

— Теперь она плачет ювелирными изделиями, — горестно вздохнул Голукс.

Принц попытался рассказать повесть посмешнее и за свои старания получил поток турмалинов, кошачьего глаза и жемчужин.

— Герцог ненавидит жемчуг, — простонал Голукс, — он считает, что жемчуг мечут рыбы.

Между тем в комнате становилось все темнее, и уже с трудом можно было что-то различить. Луна и звезды путь свой завершали, а принц и Голукс неподвижно все стояли. Застыли, будто статуи, в молчанье, и с ними замерла природа в ожиданье. И вдруг без всяких слов, без просьб и уговоров, рассказов, повестей и долгих разговоров Ягиня принялась смеяться, веселиться и не могла никак остановиться. И что причиной стало хохота такого? Ведь не случилось ровно ничего смешного. Ну, может быть, сова во тьме нелепо прокричала, или улитка что-то глупое сказала. Ягиня между тем безудержно смеялась, и хижина камнями заполнялась. Текли из глаз огромные алмазы, за ними вслед роскошные топазы, рубины и сапфиры им вдогонку стекали, ударяясь об пол звонко. И вот уж тысячу камней собрали и в бархатный мешочек увязали. Голукс спрятал мешочек, вздохнул и сказал:

— Надеюсь, ее рассмешили мои рассказы.

А Цорн взял Ягиню за руку и торжественно промолвил:

— Да поможет тебе Создатель сохранять зимой тепло, а летом прохладу.

— Прощай, — прибавил Голукс, — и прими нашу признательность.

А Ягиня все смеялась и смеялась, и сапфиры, сверкая, стекали, скользили и со стуком падали на пол, стремясь вдогонку за Голуксом, пробирающимся к двери.

— Сколько часов у нас в запасе? — спросил принц.

— Час сейчас нечетный, — пробурчал Голукс себе под нос, — мой желудок обычно лжет в этот час, а он мне подсказывал, что Ягиня умерла.

— Сколь часов у нас в запасе? — повторил принц.

Ягиня между тем, усевшись на сундук, продолжала смеяться.

— Сорок часов нам осталось, и признаюсь, что этого мало, но дорога под горку ведет, так что, принц мой, смелее вперед! — ответил Голукс. Они вышли за порог в темную, безлунную ночь и застыли, всматриваясь в черноту.

— Думаю, надо идти этой дорогой, — сказал наконец Голукс, и они двинулись в направлении, которое, как думал Голукс, должно привести их куда нужно.

— А как нам быть с часами в замке? — строго спросил Цорн.

Голукс встревоженно вздохнул и печально промолвил:

— Это уже другая проблема, отложим ее до иного часа.

А в избушке Ягиня вдруг увидела на полу среди драгоценных камней что-то красное, похожее на рубин, но гораздо большего размера. Она наклонилась, подняла находку с пола и прошептала:

— Роза. Должно быть, путники потеряли ее.

Глава 7

В темных, обитых дубом покоях полыхали, потрескивая, факелы и отбрасывали желтые отблики на развешанные по стенам щиты и мечи. А пальцы герцога, затянутые в перчатки, переливались блеском драгоценных камней.

— Как проходит ночь? — проскрипел он.

— Луна зашла, но боя я часов не слышал, — ответил Послыш.

— И не услышишь никогда! — пронзительно закричал герцог. — Убил я время в этом замке холодных, снежных много лет назад.

Послыш покорно поглядывал на герцога пустым взглядом и казалось, будто он что-то пережевывает. Затем он пробормотал:

— Время здесь замерзло. Быть может, кто-нибудь забыл закрыть все окна.

Герцог поплелся, прихрамывая, к дальнему концу стола, присел, потом поднялся и похромал дальше.

— Время вот здесь, на полу, истекало кровью, испуская из внутренностей часы и минуты. Мой глаз видел это, — проскрипел он.

Послыш продолжал что-то пережевывать. За окнами замка прогремел гром и пролетела сова.

— Камней здесь драгоценных нет, и принца затерялся след. Что могут принести они? Лишь гальку с моря, пыль с земли, — мрачно промолвил герцог и злобно засмеялся. — Как проходит ночь? — снова спросил он.

— Я считал и так и этак и должен сказать, что у них осталось не больше сорока минут, — ответил Послыш.

— Они никогда не вернутся! — завизжал холодный герцог. — Надеюсь, они потонули, или переломали ноги, или потеряли правильный путь. — Он подошел так близко к Послышу, что носы их почти соприкоснулись. — Куда они пошли? — прошептал он свистящим шепотом.

Послыш попятился и отступил на пять шагов.

— Примерно пять часов назад я встретил Джека-Фата. Он повстречал их на пути к прибежищу Ягини. Вы, ваша светлость, не забыли про ее предания?

Щиты на стенах зазвенели от зловещего хохота герцога.

— Ягиня больше никогда не плачет, — промолвил он, — слез нету у нее. Она не может даже плакать, когда печальные рассказы слышит про деток, запертых в моих подвалах.

— Терпеть этого не могу, — прошептал Послыш.

— А я так просто обожаю, ведь ни один бесенок теперь не спит на клумбах замка, мои камелии не топчет. — И герцог снова захромал по замершим покоям замка, впиваясь пристально во тьму ночную.

— Где Слыш? — спросил он вскоре.

— Пустился вслед за ними, за Голуксом и принцем, — пояснил Послыш.

— Не доверяю я ему, — мрачно молвил герцог. — Я тех люблю шпионов, которых вижу перед собою. Зачем мне нужен невидимка? — И герцог завопил, свой голос к звездам обращая: — Слыш! — и вновь вскричал, взывая к ночной мгле: — Слыш! — Но нет ответа, немо ночь молчала. — Я весь оледенел, — добавил герцог.

— Вы, ваша светлость, вечно холодны, — пробормотал Послыш.

— Я холоднее, чем обычно, и больше никогда не смей мне говорить, каков я есть! — грозно закричал герцог, вытащил из ножен меч и в полной тишине начал рубить им пустоту вокруг. — Я Виспера лишился, — мрачно добавил он.

— Скормили вы его гусям, — напомнил Послыш, — по-моему, по вкусу им пришелся Виспер.

— Тише! Что это за звук? — вскрикнул вдруг герцог.

— А что тот звук напоминает?

— Как будто принц крадется по ступенькам или Саралинда бродит где-то близко. — Прихрамывая, герцог по ступеням забрался вверх и снова в полной тишине начал мечом рубить пустоту. — Ты смог понять, каков он, ощутил его присутствие хоть раз? — спросил он Послыша.

— Чье? Слыша? Росту в нем пять футов, у него густая борода и нечто неописуемое на голове.

— Голукс! — завопил герцог. — Ты описал Голукса! Я нанял невидимку в шпионы и не знал, что это Голукс!

Пурпурный с золотыми звездами шар медленно скатился по ступенькам, крутясь и дрыгаясь, как голый младенец в церкви во время крестин.

— Что это за наглость? — изумился герцог. — Это еще что за штуковина?

— Шар, — пояснил Послыш.

— Знаю, что шар, — завопил герцог. — Но почему он здесь? Что означает его появление и присутствие в моих покоях?

— По-моему, он похож на мяч, которым играли Голукс и дети.

— Они все на его стороне! — побагровев, завопил герцог. Даже призраки детей на его стороне!

— У него много друзей, — согласился Послыш.

— Молчать! — зарычал герцог. — Ты что, не знаешь: не может Голукс отличить того, что умерло давно, от полумертвого, что только умирает. И вовсе он не понимает, где был он только что, а где лишь завтра побывает. И не дано ему постичь, живые перед ним часы иль те, что ни один колдун не может починить.

— А где у вашей светлости доказательства? — спросил Послыш и перестал жевать.

Что-то, страшно напоминающее нечто, не виденное никем и никогда, скатилось со ступенек и пересекло комнату.

— Что это? — побледнев, спросил герцог.

— Не знаю, что это, — ответил Послыш, — но это то единственное, что всегда было здесь.

Затянутые в перчатки пальцы герцога подрагивали и поблескивали переливающимися камнями.

— Я брошу их в глухое подземелье, они попляшут у меня, попавши на зубок Тодалу иль гусям! Я посажу их в мрачную темницу, где ждет сюрприз их — существо без головы.

При имени Тодала бархатная маска Послыша побелела. А глаз герцога между тем бешено вращался в глазнице.

— Я их всех уничтожу! — неистовствовал он. — Влюбленную дуру, ее поклонника и этого идиотского глазастого клоуна! Ты слышишь меня?

— Да, — ответил Послыш, — но существуют правила, порядки и принципы, более древние, чем звон колоколов и снег на вершинах гор.

— Ну, ну, продолжай, — вкрадчиво промолвил герцог, пристально глядя на ступени.

— Вам, ваша светлость, придется позволить им вернуться, если они вернутся в срок, и подождать, пока часы пробьют пять раз.

— Мертвы часы в моих покоях, — напомнил герцог. — Я сам прикончил время однажды снежным ранним утром. Смотри, вот старые коричневые пятна на рукаве моем: то кровь минут, секунд, когда они лежали предо мною и жизнь из них по капле истекала. — Герцог злобно засмеялся и спросил: — Ну, что еще ты скажешь?

— Вы, ваша светлость, знаете отлично, что принцу следует позволить вернуться в срок и положить перед вами здесь, на столе, лавину сияющих камней.

— А если он вернется, и с камнями?

— Тогда получит он принцессы руку.

— Единственную в замке руку, которая тепло хранит покуда! — воскликнул герцог. — Кто потеряет Са-ралинду, потеряет пламя. Я мыслю, пламя солнца, пламя зноя, а не холодное, унылое свечение камней бесценных. Ее глаза мерцают и горят, как свечи, мягко тающие в храме. Ее шаги полет напоминают голубки нежной, что едва крылами касается воздушного пространства. А пальцы Саралинды, как цветы весною, что только чашечки свои раскрыли.

— Так не говорят о собственной племяннице, — заметил Послыш.

— Она мне не племянница! Я похитил ее! — закричал герцог. — Похитил из замка короля. Вырвал из объятий спящей королевы. У меня на руках до сих пор следы от ее укусов.

— Королевы? — спросил Послыш.

— Принцессы, — прорычал герцог.

— А кто был тот король, ее отец? — поинтересовался Послыш.

Герцог грозно нахмурился и ответил:

— Не знаю и никогда не знал. Корабль мой к острову пристал, когда на море буря разыгралась, и не было на небе ни луны, ни звезд, и замок заливал кромешный мрак.

— А как же в темноте такой нашли принцессу вы?

— По слабому сиянию, — пояснил герцог. — Она светилась, как звезда, в объятиях матери уснувшей. И понял я, что мне необходимо любой ценой ее заполучить и в замок свой сияние принести. И собирался в замке я ее оставить и ждать, когда ей минет двадцать лет и год еще пройдет, а после этого хотел на ней жениться. Так вот, ей минуло уж двадцать и завтра ровно год с тех пор пройдет.

— А почему вы ждали столько лет? — поинтересовался Послыш. — Ведь здесь вы полный господин, и это ваше царство.

Герцог улыбнулся и в улыбке обнажился верхний ряд его зубов.

— Кормилица принцессы в колдунью превратилась и чары напустила на меня.

— Какого рода чары?

— На ней не в силах я жениться, пока не минет двадцать ей и год еще пройдет. Так вот — тот день настанет завтра.

— Вы это мне уже сказали.

— И должен был принцессе предоставить я покои, куда не смел являться. Я выполнил и это пожелание.

— Вот это мне по сердцу, — заметил Послыш.

— Я ж ненавижу эту часть заклятья, — огрызнулся герцог. — И должен я еще предоставлять любому принцу право искать ее руки и сердца. И даже это честно я исполнил. — С последними словами герцог снова сел за дубовый стол.

— В чарах и заклятиях подобного рода всегда можно найти лазейку или увертку. Почему благородный принц не может получить руку принцессы просто так, почему он должен выполнять ваши требования и исполнять ваши задания? Как звучала эта часть заклятья? Что повелела колдунья? — спросил Послыш, продолжая что-то жевать.

— Она сказала: «Принцессу может спасти, а тебя погубить лишь принц, чье имя начинается на букву „Х“, но вместе с тем и не начинается на эту букву». Здесь нет такого принца и, думаю, нигде такого не найдешь.

Маска Послыша соскользнула, и он поспешно водворил ее на место, но герцог успел заметить лукавый блеск его глаз.

— Этот принц, — обратился Послыш к герцогу, Цорн из Цорны. Должен вам сказать, как бы неприятно это вас ни поразило, когда он был менестрелем, его звали Хингу. Так что имя нашего принца начинается на букву «Х», но вместе с тем и не начинается на эту букву.

Меч в руках герцога начал мелко подрагивать.

— Никто ничего мне не рассказывает, — прошептал он себе под нос.

Еще один шар, подпрыгивая, скатился по ступенькам, черный шар, расписанный красными совами. Холодный герцог мрачно смотрел, как он катится по полу.

— Что это за наглость? — завопил он.

Послыш подошел к лестнице, прислушался, вернулся и сообщил:

— Там кто-то есть.

— Это дети, — проворчал герцог.

— Дети давно мертвы, — возразил Послыш, — а я слышу шорох живых шагов.

— Сколько времени у них в запасе? — закричал Герцог.

— Думаю, не больше получаса, — ответил Послыш.

— Скоро их пяты окажутся на кончике моего меча, и мы славно поиграем! — Герцог посмотрел вверх, на ступени, и осекся. — Они там, наверху! Позови немедленно стражу! — прорычал он.

— Стражники стерегут часы, — промолвил Послыш. — Вы сами, ваша светлость, распорядились так. Одиннадцать здесь, в замке, караульных, и каждый стережет одни часы. Мы ж с вами стережем те, что остались здесь, в ваших покоях, — и он указал на двое настенных часов, — вы сами так велели.

— Немедленно позови стражников, — повторил герцог, и шпион поспешил выполнить приказ. Стражники механическим шагом, как машины, промаршировали по замку и проследовали в покои герцога. Герцог помчался, прихрамывая, вверх по ступеням, и его меч сверкал и сиял.

— За мной! — воскликнул он. — Пришла пора иной игре! Сейчас располосую Голукса и принца, и будет Саралинда завтра же моей! — герцог хромал впереди, стражники маршировали за ним.

Послыш, улыбаясь и что-то жуя, завершал шествие. В темных дубовых покоях воцарилась тишина, но секунд через семь потайная дверь в стене с легким скрипом отворилась, и Голукс скользнул в комнату. За ним следовала принцесса. Его руки были красны и ободраны, поскольку в комнату Саралинды пришлось подниматься по виноградной лозе, пустившей побеги по стене замка.

— Как в темноте нашли вы замок без розы, что я дала вам с собой? — спросила Саралинда. — Ведь герцог не позволил мне зажечь фонарь или факел.

— Ты, Саралинда, светишь ярче звезд, твое окно сияло нам в ночи. На этот свет брели мы много верст, и вот мы в замок наконец пришли, — пояснил Голукс и прибавил: — Наш срок к концу подходит. Теперь скорей часы заставь идти!

— Я не могу часы идти заставить! — печально промолвила принцесса.

Тут Голукс и принцесса услыхали звук битвы где-то наверху.

— Принц встретился лицом к лицу с тринадцатью вооруженными людьми, — воскликнула принцесса, — ах, тяжело ему придется!

— Мы ж встретились с тринадцатью часами, и нам придется вдвое тяжелей, — возразил Голукс. — Заставь часы идти!

— Как я могу часы идти заставить? — заплакала принцесса.

— Снег холоден, лед снега холоднее, твоя ж рука горячего теплее, дотронься до часов своей рукой, — велел Голукс.

Принцесса положила руку на одни из часов. Часы по-прежнему презрительно молчали.

— Попробуй снова!

Саралинда еще раз положила руку на часы, по-прежнему ничего не произошло.

— Мы пропали, — печально промолвил Голукс, и сердце Саралинды сжалось.

— Почему ты не прибегнешь к волшебству? — воскликнула она.

— Мне не дано такое волшебство, я не могу часы идти заставить, — горестно вздохнул Голукс. — Попробуй дотронуться до других часов.

Принцесса положила руку на другие часы, но ничего не изменилось.

— Прибегни к логике быстрее! — закричала Саралинда.

Они все отчетливее слышали звуки битвы Цорна с железными стражниками.

— Дай-ка подумать, — пробормотал Голукс. — Если ты притрагиваешься к часам, и они не идут, значит, ты не должна притрагиваться к часам, чтобы они пошли. Насколько я знаком с логикой, она именно такова. Убери-ка руку чуть подальше. Не так далеко. Чуть ближе. Слегка отодвинь. Еще немного. Вот так! Теперь не шевелись!

Внутри часов со страшным скрипом что-то зашумело. И тут они услышали сначала слабый стук, потом биение пульса все сильнее и сильнее, и тиканье часов наполнило покои новым звуком. Принцесса Саралинда порхала по комнатам замка, как ветерок среди цветов в лугах, и всюду, где она держала руку на небольшом расстоянье от стрелок, часы идти и тикать начинали. Вдруг что-то наподобие орла или

ястреба, крыла свои расправив, от замка с криком отлетело.

— То было мрачное «потом»! — воскликнул Голукс.

— И вот настало уж «сейчас»! — радостно закричала Саралинда.

Волшебное сияние рассвета, до сей поры не виденное в замке, наполнило и двор и все покои. И громко прокричал петух, ни разу не кричавший раньше. И яркий свет пленительного утра зарей волшебной окна осветил, и даже стены начали светиться.

Холодный герцог простонал:

— Я слышу времени шаги. Ведь я ж убил его и вытер кровь с клинка о стрелки.

— Герцог подумал, что Цорн ускользнул от стражи. Он вращал мечом в полной темноте и даже задел себя по левой коленке, решив, что перед ним Голукс.

— Иди сюда, мошенник-менестрель! Предстань передо мною! — грозно вопил он.

— Его здесь нет, — сказал шпион.

И тут они услыхали свирепый стук мечей.

— Ах, стражники мои напали на него! — завопил герцог. — Одиннадцать на одного!

— Вы, ваша светлость, слышали про Галахада, чья сила силе десятерых равнялась? — спросил Послыш.

— Его настиг неведомый герой, — воскликнул герцог. — Послал ему я в помощь Крэнга, сильнейшего из стражников своих, искуснее его никто на свете шпагой не владел. И что же? Неизвестный принц, закованный в тяжелые доспехи, сразил Галахада в бою жестоком. Случилось это ровно год назад. Но больше ни один боец на свете тот подвиг повторить не в силах.

— Но неужели не известно вам, что принцем тем был Цорн из Цорны? — ехидно осведомился Послыш.

— Тогда его убью я сам! — голос герцога громом и грохотом наполнил замок, и эхо разнесло его по темным покоям и лестницам. — Убил я время этой вот рукой, которая сейчас твою сжимает руку, а время, можешь мне поверить, гораздо дальше от меня, чем Цорн из Цорны.

Послыш снова принялся жевать.

— Не может смертный время победить, не в силах человек часы убить. Но даже если вдруг подобное случится, на свете много есть иных, прекраснейших ве

щей: как сильно сердце девушки стучится, полно любовью, юностью своей. И как легко и сладко отличать красавца-лебедя, плывущего на юг, от снега белого зимы жестокой, а летний полдень от вечерней мглы глубокой.

— Меня тошнит от твоей приторной болтовни, — зарычал герцог. — Твой язык, наверное, сделан из леденцов. Я прикончу этого тряпичного принца, если Крэнг не справится с ним. Если бы здесь было светло, я показал бы тебе старые коричневые пятна на моем рукаве, это кровь минут и секунд, которые я уничтожил, и они умерли. Я убил время в замке и вытер кровь с клинка.

— Ох, замолчите! — взмолился Послыш. — Вы, ваша светлость, самый зловещий злодей на белом свете. Я много дней мечтал о том, чтоб эту правду вам сказать. Лежала на сердце свинцом, давила мысль, сушила взгляд. Теперь я рад, что все сказал, хотя не жду от вас похвал.

— Тише! — заорал герцог. — Где мы?

Они скатились по ступенькам.

— Тут потайная дверь, ведущая в дубовые покои, — сообщил Послыш.

— Открой! — завопил герцог, сжимая рукоять меча. Послыш ощупал дверь и обнаружил потайную пружину.

Глава 8

Темные, обитые дубом покои заливал свет полыхающих факелов, но ярче, чем огонь, сияла принцесса Саралинда. Ледяной глаз герцога ослепил блеск тысячи драгоценных камней, лежащих на столе и переливающихся всеми цветами радуги. А уши его затопила волна звуков: то стучали и тикали ожившие часы.

— Раз! — начал считать Послыш.

— Два! — закричал Цорн.

— Три! — пробормотал еле слышно герцог.

— Четыре! — весело воскликнула Саралинда.

— Пять! — радостно сообщил Голукс и указал на стол. — Задача решена и срок твой соблюден, — добавил он.

Холодный глаз герцога медленно оглядел комнату.

— Где мои стражники? — прокаркал он. — Где Крэнг, величайший из воинов?

— Я заманил их в ловушку и запер в башне замка, — ответил Цорн. — Один из связанных бойцов — твой Крэнг.

Герцог впился взглядом в драгоценные камни.

— Они фальшивые, — пробурчал он. — Наверное, крашеные стекляшки.

Он взял один камень, убедился, что тот неподдельный, и положил его обратно на стол.

— Задача решена и срок твой соблюден, — сказал Послыш.

— Ну, ну, — проворчал герцог, — без спешки, я должен их пересчитать. И если хоть единого не досчитаюсь камня, то завтра же женюсь на Саралин-де. — Все замерли в немом молчанье, и герцог слышал лишь тревожное дыханье.

— Кто ж так с племянницей родною поступает? — в ужасе воскликнул Голукс.

— Она мне не племянница, — осклабился хромой герцог и обнажил в усмешке нижние зубы. — Ее похитил я из королевской спальни. У нас у всех имеются изъяны. Мой недостаток — злоба и коварство. — Он уселся за стол и начал считать камни.

— Кто ж мой отец? — воскликнула принцесса.

Темные брови Послыша полезли на лоб:

— Я был уверен, что Голукс рассказал тебе, впрочем, он никогда ничего не помнит.

— В особенности имена королей, — вставил Голукс.

— Твой отец — добрый Гвейн, король Долины тысячелистников, — пояснил шпион.

— Я, конечно, знал это, но забыл, — Голукс повернулся к Саралинде. — Ну что ж, тот дивный дар, которым твой отец Ягиню одарил, в конце концов тебе на радость послужил.

Герцог поднял глаз и осклабился.

— Сдается мне, сказочка слишком слащавая, — проскрипел он, — терпеть этого не могу. — И он продолжил считать камни.

— А мне сдается, сказка самая светлая и изящная, — с этими словами Послыш сорвал с лица маску. Его глаза сияли и светились радостным блеском. — А теперь позвольте представиться. Пред вами слуга доброго Гвейна, короля Долины тысячелистников.

— Ну вот, я этого совсем не знал, — сказал Голукс. — Так почему же ты принцессу не спасал? Раз ведал все и жил здесь столько лет подряд, то мог бы выручить принцессу много дней назад.

Слуга короля Гвейна печально посмотрел на него и промолвил:

— Ах, не люблю об этом рассуждать, но, видимо, придется рассказать. Не мог спасти принцессу я: колдунья чары напустила на меня.

— Должен признать, что при всем моем уважении и почтении к матушке, мне смертельно надоели всякие колдуньи с их чарами и заклятиями, — заметил Голукс.

Герцог криво усмехнулся, и его верхние зубы обнажились.

— Не доверял я никогда своим шпионам и даже тем из них, кого я видел, — проворчал он, медленно обвел взглядом покои и глаз его наткнулся на Голукса.

— Ты, механизм дурацкий, ходячая ты пошлость, ты, Голукс, ex machina, — завопил он.

— Пожалуйста, потише, — перебил Голукс, — ты, вор, крадущий свет и теплоту.

— Девятьсот девяносто восемь, девятьсот девяносто девять, — считал между тем герцог. Он пересчитал все камни и сложил их в мешочек, на столе было пусто. Герцог злорадно посмотрел на присутствующих и зловеще захохотал:

— Принцесса принадлежит мне!

Мертвая тишина воцарилась в покоях. Голукс побледнел, и его руки начали противно дрожать: он вспомнил, как что-то скользнуло по его лодыжке, когда они покинули хижину Ягини и в полной тьме спускались с холма. Наверное, сапфир или рубин выпал из мешочка.

Но тут вдруг герцог с неописуемым удивлением прошептал:

— Тысяча!

А случилось вот что: с его левой перчатки скатился бриллиант, и никто не заметил этого, кроме Голукса.

Герцог неподвижно стоял посреди покоев и злобная усмешка кривила его губы.

— Чего вы ждете? — закричал он наконец. — Убирайтесь! Исчезните вы если навсегда, мне этот срок не станет слишком долгим, а если не вернетесь никогда, то все же это будет слишком скоро! — Он медленно повернулся к Цорну: — Каким узлом связал ты стражу?

— Голова турка, — ответил принц, — секрет я знаю от сестры.

— Прочь! — завопил герцог и погрузил руки в рубины. — А камешки мои останутся со мною навсегда, — прокаркал он себе под нос.

Голукс, никогда в жизни не хихикавший, тихонько захихикал. Дверь дубовых покоев широко распахнулась, и все покинули герцога, стоявшего у стола, погрузив руки в груду драгоценных камней.

— Долина тысячелистников находится на полпути до моего королевства, — заметил Цорн.

— Вам потребуются лошади, — сказал Голукс и подвел к ним двух белых коней.

— Вас в гавани корабль ждет, и через час он отплывет.

— Он отплывет в полночь, — поправил Послыш.

— Я не могу всего запомнить, — возразил Голукс. — Часы папаши моего всегда шли медленней, чем надо, и вечно не хватало сил ему мысль сконцентрировать на чем-нибудь надолго.

Цорн помог Саралинде взобраться в седло. Она бросила последний взгляд на замок.

— Да будет ветер нам благоприятен и быстро к цели принесет! — воскликнул принц.

Голукс последний раз посмотрел на принцессу и промолвил:

— Принцесса, вечно теплой пребывай. Скачи сейчас поближе к принцу. О смехе никогда не забывай, он в жизни ох как пригодится. Смех службу верную сослужит вам и на блаженных островах. Пока ж — стремитесь к островам с любовью, с радостью в сердцах!

— В замке нет лошадей, — размышлял вслух принц. — Откуда же взялись эти белые красавцы?

— У Голукса много друзей, — пояснил Послыш. — Думаю, друзья дают лошадей, когда они ему необходимы. С другой стороны, может быть, он их придумал, он ведь часто выдумывает и сочиняет.

— Да, это я знаю, — вздохнул Цорн. — Ты отправишься с нами в Долину тысячелистников?

— Я должен здесь остаться еще на две недели, так чары и заклятия велели. К тому же, если Крэнг развяжет путы, то будет время у меня связать его потуже.

Они огляделись в поисках старичка, но того нигде не оказалось.

— Куда подевался Голукс? — воскликнула Саралинда.

— О, он знает много мест, где нужен он сейчас, — пояснил Послыш.

— Пожалуйста, передай ему мою любовь и вот это, — и принцесса протянула Послышу розу.

Два прекрасных белых коня понеслись стрелой вниз, к гавани, и из пушистых, покрытых инеем ноздрей вырывалось легкое облачко пара и летело вслед за ними по зеленой прохладной лощине. Благоприятный ветер облегчал им путь, и, глядя в даль морскую, принцесса Саралинда различала, или казалось ей, что различает, как часто всем нам кажется порой в прекрасные и солнечные дни, сияние дивное блаженных островов. А впрочем, много есть вещей, что нам сияют, нас манят. Но буду верить вечно я, что в цель попал принцессы взгляд.

Эпилог

Ровно через две недели герцог сидел в дубовых покоях, пристально разглядывая свои сокровища, как вдруг камни со слабым звуком, похожим на легкий вздох, начали таять и превращаться в воду. Бахрома на перчатках герцога намокла от слез, в которые превратился смех Ягини. Герцог вскочил, зашатался, схватился за меч и закричал:

— Виспер!

Во дворе замка шесть гусей встревоженно встрепенулись, перестали пожирать улиток и задрали головы вверх.

— Что это за смерть? — воскликнул герцог, с омерзением и негодованием взирая на лужу истаявших драгоценностей, медленно стекающую со стола. Его монокль упал на пол, он вытащил меч и начал рубить им тишину и пустоту. Внезапно что-то похожее на призрак появилось в покоях. Факелы на стенах потухли, часы остановились, и стало еще холоднее. Послышались противные звуки, похожие на пронзительный визг кролика, и воздух наполнился протухшим, промозглым запахом пыльных, старых, грязных покоев.

— Входи же, хлюп от хлюпа! — закричал герцог. — Ты можешь спрута смертью напугать, горбатое исчадие ненависти лютой, но только не меня, не герцога прославленного Замершего замка. — Он зловеще усмехнулся. — Теперь, когда мои сияющие камни в ничто, в пустую влагу обратились, жить дольше, одному, холодному, как льдышка, меня нисколько не прельщает. Ну что ж! Вперед! Ты, затхлый призрак злобы!

Тодал захляпал. Покои огласил придушенный крик и затем наступила мертвая тишина.

Когда Послыш, фонарь подняв высоко и мрачный путь им освещая, в покои герцога вошел, там было тихо и пустынно. Меч герцога валялся на полу, а со стола стекали слезы, — все что осталось от камней бесценных, добычи смеха, а не грусти. Ведь помним мы, что через две недели все камни смеха тают, исчезают и в слезы снова тихо переходят, а камни горя вечность ожидает. Послыш случайно наступил на что-то, что отскочило от его ноги, подпрыгнуло и к стенке отлетело. Он наклонился, поднял это с пола и к свету фонаря поднес поближе. Что ж оказалось у него в руках? Знакомый нам уже волшебный шар — весь черный, но с орнаментом из красных сов. Шпион последний Замершего замка услышал где-то в страшном отдаленье, как кто-то мелодично рассмеялся. А может быть, ему лишь показалось, что ухо уловило дальний звук.


home | my bookshelf | | Замерший замок и его часы |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу