Book: Священный Цветок. Суд фараонов



Священный Цветок. Суд фараонов

Генри Райдер Хаггард

Священный Цветок. Суд фараонов (сборник)

Купить книгу "Священный Цветок. Суд фараонов" Хаггард Генри

© Парфенова А., составление, предисловие, комментарии, 2014

© DepositPhotos.com / Andrey Kuzmin, обложка, 2014

© Shutterstock.com / Triff, обложка, 2014

© Hemiro Ltd, издание на русском языке, 2014

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», художественное оформление, 2014

Никакая часть данного издания не может быть скопирована или воспроизведена в любой форме без письменного разрешения издательства

Священный Цветок

Предисловие

Генри Райдер Хаггард родился 22 июня 1856 года в родовом поместье Брэднем в графстве Норфолк. Он был восьмым из десяти детей успешного адвоката Уильяма Мейбома Райдера Хаггарда и писательницы-любительницы Эллы Довтон. В далеком прошлом предки Хаггарда по отцовской линии происходили из Голландии. В отличие от своих старших братьев, Генри не считался в семье слишком умным ребенком, ему было уготовано не очень престижное и не дорогое образование. Он был отправлен учиться на священника в Оксфорд, но у него не получилось, поэтому его перевели в государственную гимназию в Ипсвиче. Но и там он не проявил себя так, как хотелось бы его отцу, и решено было отправить Генри в армию. Но и в армию Генри попасть не удалось. В результате отцу все-таки пришлось потратиться на частных преподавателей, которые подготовили Генри для поступления на службу в Министерство колоний. Однако знания все-таки оказались недостаточными, поэтому Генри удалось получить лишь место неоплачиваемого помощника секретаря в офисе сэра Генри Булвера, вице-губернатора колонии Натал в Южной Африке. Южная Африка в корне изменила юношу, из «нерадивого балбеса», как называл его отец, он превратился в ценного толкового управляющего. Генри Хаггард впервые удостоился похвалы главы семьи, когда, находясь на службе у сэра Теофила Шепстона, специального уполномоченного премьер-министра по Трансваалю в 1877 году в Претории, вместо своего потерявшего голос босса зачитал официальное заявление о британской аннексии Трансвааля, то есть фактически об объявлении англо-бурской войны.

В это время, получив наконец оплачиваемую работу, он решил жениться на подруге детства Лилли Джексон. Однако отец запретил ему вступать в брак, сказав, что сначала следует сделать карьеру. Не дождавшись Генри, в 1879 году Лилли вышла замуж за банкира Фрэнка Арчера. Приехав в 1880 году на побывку в Англию, Генри, судя по всему скоропалительно, женился на подруге своей сестры Луизе Маргитсон и вместе с молодой женой вернулся по месту службы в Южную Африку.

У них было четверо детей: старший, Джек, умер от кори в возрасте десяти лет, дочери же Анжела, Дороти и Лиллиас, напротив, дожили до преклонных лет. Лиллиас Райдер Хаггард впоследствии тоже оказалась талантливым писателем. Она известна и как биограф своего отца.

После семилетней службы в Африке, в 1882 году, Райдер Хаггард с семьей вернулся в Англию, где поселился на родине жены в Норфолке. Чтобы содержать семью, он сумел получить степень юриста, но в это же время открыл в себе писательский талант, и литературное творчество оказалось гораздо более прибыльным, чем юриспруденция. Африканский опыт и воспоминания, помноженные на писательский талант, сытно кормили семью долгие годы. Уже к тридцати четырем годам, к 1890 году, Райдер Хаггард написал пять произведений про Аллана Квотермейна, одно из которых вы держите в руках, и семь романов с другими героями, стал признанным кумиром читательской публики, у дверей его толпились издатели. Хаггард – единственный викторианский писатель, произведения которого публиковались по-русски в том же году, что и по-английски. Уже в 1915 году издательство П. П. Сойкина выпустило двадцатитомное собрание сочинений писателя.

В это время случилось несчастье с его возлюбленной Лилли Арчер. Ее муж украл деньги вкладчиков и сбежал, она с малолетними сыновьями оказалась на улице. Хаггард снял для них дом и оплатил образование детей. Но, будучи доброй викторианской женой, Лилли через какое-то время уехала вслед за мужем, который оказался в Африке. Там он заразил ее сифилисом и вскоре умер. Лилли вернулась в Англию в 1907 году. Хаггард поддерживал ее до самой смерти, последовавшей в 1909 году.

Во время своего пребывания в Южной Африке Хаггард стал крупным специалистом по сельскому хозяйству в жарких и засушливых странах. Он вошел во многие правительственные комиссии Британской империи, которые занимались благосостоянием колоний с точки зрения землепользования, и посетил все тропические колонии ее величества. Также он стал одним из создателей Билля о развитии 1909 года, вошедшего в историю имперского законодательства как один из наиболее прогрессивных и успешных законов для колоний. В 1895 году Хаггард баллотировался в парламент от консервативной партии в округе Норфолк, но неудачно. За свою политическую деятельность он был возведен в рыцарское достоинство в 1912 году, а в 1919-м был награжден орденом Британской Империи. Округ Райдер в канадской провинции Британская Колумбия назван в его честь.

Генри Райдер Хаггард умер 14 мая 1925 года в возрасте 68 лет, оставив после себя 68 романов и повестей. Он был похоронен на кладбище прихода Дичингэм в Норфолке.

К писателю Хаггарду относятся по-разному. Некоторые иронизируют по поводу его «плодовитости», другие критикуют стиль, но сегодня можно утверждать, что писатель и человек Генри Райдер Хаггард – натура цельная, благородная и, несомненно, фигура знаковая.

Мы уже говорили в предисловии к книге Артура Конан Дойла о том, что британская литература рубежа XIX и XX веков создала парадигму всей массовой культуры XX века, и наследие Хаггарда является дополнительным тому подтверждением. Хаггард, так же как Артур Конан Дойл и Брэм Стокер, стал родоначальником сразу нескольких больших стилей массовой культуры.

Расцвет писательского дарования Хаггарда пришелся на 80—90-е годы, произведения именно этого периода остались в его творчестве непревзойденными. Британская литература в это время представляла собой сложное сплетение разнообразных направлений и жанров. Наряду с реализмом, который постепенно переставал быть главным литературным течением, значительную роль начинает играть неоромантизм, включивший в себя новые, дотоле неизвестные публике нереалистические течения – эстетизм, символизм и «литературу действия». И Хаггард стал активным участником этого «романтического возрождения», как писал британский культуролог Эндрю Лэнг. Согласно своей национальной, классовой и семейной принадлежности, вместе с собратьями по перу Хаггард мифологизировал империю, к которой принадлежал и которой служил, проповедовал этические принципы верного сына и представителя Британии на дальних ее окраинах. При этом, будучи последователем Роберта Льюиса Стивенсона и Даниэля Дефо, Хаггард привнес новые черты в романы о приключениях. Критики множество раз ловили его на том, что, по их мнению, являлось несомненной «клюквой» и выдумкой. Однако на самом деле Хаггард никогда не числил себя писателем этнографического свойства. Его «затерянные миры» (именно он впервые, еще до Артура Конан Дойла, ввел в литературный обиход такое понятие) нельзя назвать научным описанием. Реалистично рассказывая о жизни и нравах хорошо знакомых ему африканских племен, Хаггард постепенно давал волю своей фантазии, создавал воображаемые миры. Он открыл миру новый жанр – фэнтези. Разве сегодня кому-либо придет в голову критиковать Джона Руэла Толкина за то, что хоббитов не существует на свете?

Еще К. И. Чуковский отметил стремление Хаггарда ко всему самому фантастическому и неожиданному: «Его тянет в загадочные, сказочные страны, каких еще никто никогда не видел, – к гробницам легендарных героев, в огненные пещеры, где скрыты заповедные клады, к шаманам, кудесникам, магам, к каким-то изумительным заколдованным женщинам, которые при помощи чар живут тысячи и тысячи лет и, умирая, воскресают опять. Он создал для себя особый мир, и в этом мире он полный хозяин. Но за пределами этого волшебного царства он не видит ничего». Здесь мы позволим себе не согласиться с великим детским писателем и ответить ему словами другого исследователя творчества Генри Райдера Хаггарда, Д. Урнова, который отметил независимость взглядов писателя, его стремление правдиво показать сложные расовые и национальные проблемы своего времени. Большим достоинством книг Хаггарда он считал отражение настроений эпохи, соединившей «приключения» и «службу». «Далекие странствия и миры, еще окутанные героическим ореолом, были вместе с тем буржуазно прозаизированы. Соединение невероятного с возможным привлекало к романам Хаггарда», – писал Урнов. Он отметил также свойственную Хаггарду симпатию к чернокожим героям, умение создать выразительный и запоминающийся образ зулусского воина или египетской жрицы.

Исследователь А. Федоров указывает на появление в английской викторианской литературе этого времени сильного интереса к мифологии и мифологическим мотивам, и в творчестве Г. Райдера Хаггарда он находит «трансформацию мифологического материала», которая порождает индивидуальное мифотворчество. По мнению А. Федорова, хаггардовские герои, попав из реального мира в мир оживших сказаний, внезапно сами получают черты и качества мифологических персонажей. А это уже характерно для массовой литературы ХХ века.

В своей статье «Книги в моей жизни» Генри Миллер большое место уделяет книгам Хаггарда, он пишет, что был заинтригован внутренней «двойственностью» Хаггарда, в личности и творчестве которого американский писатель видел сочетание традиционных взглядов на человека и страсти к изучению его скрытой природы. Он высоко ценил в Хаггарде присущее ему воображение и ставил рядом с ним таких же мечтателей – Блейка, Якоба Бёме, Генриха Шлимана, сэра Артура Эванса, Джеймса Дж. Фрэзера – и всех их называл «храбрыми пионерами», занятыми «обнародованием правды о существовании иного мира».

В 1887 году Райдер Хаггард опубликовал статью «О беллетристике», которая наделала много шуму в среде высоколобых критиков. В ней автор защищает среднего читателя, того, кто «просто любит читать» и кому еще только предстоит познакомиться с произведениями Мильтона и Шекспира. С его точки зрения, «массовая» литература не значит «плохая», а писать, чтобы привлечь внимание читающей публики, – означает дать читателю высокие цели, учить добру, пробуждая сердца.

Чтобы привлечь читателя, автор должен освоить законы приключенческого жанра, ибо именно этот тип повествования, как считал Хаггард, сможет пережить натуралистическую прозу, которая обращается к низменным чувствам человека. Приключенческий же роман может рассказать о чудесном мире, который далек от трезвой и расчетливой современности. «Средний» человек в произведении Хаггарда, пытаясь понять и познать реальные стороны мира, открывает не столько суть исторических событий, сколько истины, относящиеся к области этики.

Обычный читатель очень любит неоромантических героев, отождествляет себя с ними. А главное свойство такого героя состоит в том, что он не противостоит обществу, а является его частью, стоически защищает идеальную империю, строить которую ему «мешают» либералы, заевшиеся чиновники, партийные лидеры, погрязшие в теневых сделках и живущие в метрополии, вдали от проблем колоний. Героический потенциал в сознании неоромантиков переместился в далекие экзотические страны, условия в которых создавали двойное бремя – изгнание и непосильный труд на благо империи. Все это предопределило интерес к образу мужественного англичанина, благородного не по рождению, но по образу мысли и действия, выразителя силы и доблести. Именно такой человек нашел свое место в прозе неоромантиков.

Другим героем неоромантической прозы стал представитель коренного населения колоний. Такой герой с симпатией создан Хаггардом. Абориген предстал в его прозе в неповторимом своеобразии своей национальной культуры и традиций и в то же время как представитель человеческого рода со всеми проблемами, которые сыны человеческие решали из поколения в поколение. Ими владеют те же страсти, они участвуют в политических интригах, воюют за свою землю, совершают предательства и героические подвиги, любят, испытывают страх.

Известная российская исследовательница творчества Генри Райдера Хаггарда Наталья Дмитриевна Садомская в своей диссертации пишет: «Свои произведения Г. Р. Хаггард создавал в контексте общего развития английского романа на рубеже XIX–XX веков, и его метод формировался под воздействием разных тенденций, имевших место в английской прозе рубежной эпохи, это придавало излюбленной писателем жанровой форме новые черты. В основе всех приключенческих романов Хаггарда – история необыкновенных приключений его героев, на долю которых выпадает рискованный переход из цивилизованного пространства в дикое, что сопровождается испытаниями холодом или неслыханной жарой, связанными с риском для жизни пересечениями горных кряжей или подземных рек, протекающих под каменными сводами и полных опасностей».

Важное место в романах Хаггарда занимают такие заимствованные из мифов мотивы, как мотив спасения – красавицы или попавших в беду товарищей, – поиск сакрального артефакта, священного Грааля, убийство чудовища, конкуренция рыцарей и т. п.

Через многие романы Хаггарда прошел один из любимых его персонажей – Аллан Квотермейн. Такой же простой человек, как и читатели Хаггарда, разве что с более интересной судьбой и навыками жизни в Африке. В этом персонаже мы видим черты профессионального экстремала – человека, сделавшего своим ремеслом походы в неизведанные опасные края. Этот мотив впоследствии трансформировался в творчестве Яна Флеминга, создавшего образ Джеймса Бонда, настоящего профессионала-экстремала, чья жизнь – сплошные приключения, гораздо более жесткие, чем у Хаггарда.

Прямыми же последователями Хаггарда в литературе стали Эдгар Райс Берроуз с его книгами о Тарзане и Говард Филлипс Лавкрафт с мифами Ктулху.

Хаггард, как никто другой из викторианских писателей, привлек внимание советских литературоведов, несмотря на его резко отрицательное отношение к большевизму. Наверное, потому, что нашему читателю, так же как и простым англичанам, близок образ его главного героя – отважного человека, умеющего в минуту испытаний проявить себя так, как проявляли себя только герои мифов.



I. Брат Джон

Я не думаю, что кто-нибудь, кому знакомо имя Аллана Квотермейна, мог бы связать его в своем представлении с какими-либо цветами, особенно с орхидеями. Тем не менее мне однажды суждено было принять участие в поисках орхидеи столь исключительного характера, что при описании их мне не следует опускать подробностей. По крайней мере, я подробно опишу эти поиски, и если кто-либо впоследствии захочет издать мои записки, он может свободно сделать это.

Это было в том году… впрочем, к чему нам знать, в каком именно году это было – это было очень давно, когда я еще сравнительно нестарым человеком участвовал в охотничьей экспедиции к северу от реки Лимпопо, граничащей с Трансваалем. Моим компаньоном был один джентльмен по имени Чарльз Скруп.

В Дурбан он приехал из Англии с целью поохотиться. По крайней мере, это было одной из причин его приезда.

Другой причиной была одна леди, которую я буду называть мисс Маргарет Маннерс, хотя это не настоящее ее имя. Кажется, они были помолвлены и действительно любили друг друга. Но, к несчастью, они сильно повздорили из-за другого джентльмена, с которым мисс Маннерс протанцевала на охотничьем балу в Эссексе, где они жили, четыре танца подряд, включая два, обещанные ею раньше своему жениху. Во время последовавших за этим объяснений мистер Скруп заявил, что он не может перенести такого отношения к себе со стороны своей невесты. Мисс Маннерс ответила, что она не желает, чтобы ей указывали, как надо себя вести; она сама себе госпожа и намерена всегда оставаться таковой. Мистер Скруп воскликнул, что она может оставаться сама себе госпожой лишь постольку, поскольку это не касается его. Мисс Маннерс ответила, что после этого она больше не желает с ним встречаться. Тогда мистер Скруп решительно сказал, что она никогда не увидит его больше и что он уезжает в Африку.


Более того, он на следующий же день покинул свой дом в Эссексе, не оставив никому своего адреса. Как оказалось впоследствии, если бы он подождал прихода почты, то получил бы письмо, которое могло бы изменить его планы. Но он и его невеста были горячими молодыми людьми, способными наделать массу глупостей.

Итак, Чарльз Скруп приехал в Дурбан, который был тогда порядочным захолустьем. Мы встретились с ним в баре «Королевского отеля».

– Если вы хотите охотиться на крупных зверей, – говорил кто-то (кто именно, я не помню), – то только один человек может показать вам, как это делается. Это – охотник Квотермейн, лучший стрелок во всей Африке и притом превосходнейший человек.

Я сидел, покуривая свою трубку, и делал вид, что ничего не слышу. Неловко слушать, когда тебя хвалят, а я и без того всегда был довольно застенчивым человеком.

После непродолжительного разговора шепотом мистер Скруп подошел ко мне и представился. Я как можно учтивее поклонился и быстро оглядел его. Это был высокий молодой человек с темными глазами и несколько романтической наружностью.

Я сразу почувствовал к нему симпатию, которая еще более усилилась, когда он заговорил.

Я всегда придаю большое значение голосу и составляю свое первоначальное суждение о людях столько же по нему, сколько и по лицу. В голосе Скрупа чувствовалась особенная приятность, хотя слова, с которыми он обратился ко мне, были самыми обыкновенными.

Он сказал:

– Здравствуйте, сэр! Не желаете ли выпить со мной бутылочку чего-нибудь…

Я ответил, что днем я почти никогда не пью крепких напитков, но охотно выпью с ним бутылку пива.

Когда пиво было выпито, мы отправились в мой маленький домик, тот самый, в котором я впоследствии принимал своих друзей, Куртиса и Гуда. Там мы пообедали, и с этого момента Чарли Скруп не покидал моего дома до тех пор, пока мы не отправились в нашу охотничью экспедицию.

Остальное я должен изложить вкратце, так как оно только отчасти связано с той историей, которую я намерен рассказать.

Мистер Скруп был довольно богатым человеком. Он взял на себя все издержки по устройству экспедиции и, кроме того, предложил мне воспользоваться всей слоновой костью и другой возможной добычей нашего предприятия. Я, конечно, не отказался от такого предложения.

Все шло хорошо до тех пор, пока наше путешествие не закончилось несчастьем. Мы убили всего двух слонов, но зато встретили в изобилии всякую другую дичь. Несчастье произошло на обратном пути, когда мы находились недалеко от бухты Делагоа.

Как-то под вечер мы вышли на охоту с целью подстрелить что-нибудь к ужину. Скоро я заметил среди деревьев дикую козу. Она скрылась за выступом скалы, примыкавшей к склону оврага. Мы последовали за ней. Я шел впереди. Обогнув скалу, я увидел козу, стоявшую шагах в десяти от меня.

Вдруг из кустарника, растущего на вершине скалы, футах в двенадцати над моей головой, послышался шум и вслед за ним – возглас Чарли Скрупа:

– Смотрите, Квотермейн! Он уже близко!

– Кто? – спросил я раздраженным тоном, так как шум испугал козу и она убежала.

Вдруг у меня мелькнула мысль, что Скруп не стал бы кричать из-за пустяков, тем более что, спугнув козу, мы лишались ужина. Я обернулся и посмотрел вверх. До сих пор я отчетливо помню, что представилось тогда моим глазам. Надо мной была гранитная скала, вернее, несколько скал, в расселинах которых рос папоротник.

На одном из свесившихся вниз листьев папоротника сидел большой жук с красными крыльями и черным туловищем, потиравший передними лапками свои усики, а выше него, как раз на самой вершине скалы, виднелась голова великолепного леопарда. Записывая эти строки, я как сейчас вижу его четырехугольную морду, обрисовавшуюся на фоне вечернего неба, со слюной, повисшей на его губах.

Это было последним, что я видел, так как в следующий момент леопард бросился вперед и сбил меня с ног. Я предполагаю, что он тоже подстерегал добычу и был теперь весьма раздражен моим появлением на месте козы… К счастью, я упал на место, поросшее мягким мхом.

– Все кончено! – подумал я, почувствовав на своей спине тяжесть зверя, прижавшего меня к земле, и, что еще хуже, его горячее дыхание, когда он уже приготовился схватить меня зубами за шею. Потом я услышал выстрел Скрупа и последовавшее за ним яростное рычание леопарда, который, по-видимому, был ранен. По всей вероятности, ему показалось, что рана нанесена мной, так как он схватил меня зубами за плечо.

Я почувствовал, как его зубы скользнули по моей коже, но, к счастью, они захватили только материю моей охотничьей куртки из крепкого бумажного бархата. Зверь начал трясти меня, потом остановился, очевидно решив схватить меня получше. Тут я, вспомнив, что у Скрупа было одноствольное ружье и что поэтому он лишен возможности выстрелить вторично, понял, что пришел мой конец. Нельзя сказать, чтобы я почувствовал особенный страх. Вернее всего, во мне возникло чрезвычайно живое ощущение предстоящей большой перемены. Я припомнил – не всю свою жизнь, а всего два-три незначительных эпизода из своего детства. Так, например, мне казалось, что я вижу себя сидящим на коленях своей матери и играющим маленькой золотой рыбкой, которую она носила на цепочке своих часов.

После этого я вскрикнул, прощаясь с белым светом, и, кажется, потерял сознание. Во всяком случае, мой обморок длился всего лишь несколько секунд. Когда я очнулся, моим глазам представилось необычное зрелище. Леопард и Скруп буквально дрались друг с другом Леопард, стоя на задних лапах, передними, из которых одна была перебита, казалось, боксировал Скрупа, между тем как Скруп колол зверя своим охотничьим ножом. Потом они повалились на землю – Скруп первым, леопард на него. Я вскочил со своего мшистого ложа, причем послышался сосущий звук, будто мое тело покинуло топкое место.

Мое ружье лежало около меня нисколько не поврежденным и со взведенным курком, каким и было в тот момент, когда выпало из моих рук. Я схватил его и выстрелил зверю в голову, как раз в ту секунду, когда он собирался схватить Скрупа за горло. Леопард повалился мертвым. Одно содрогание, одно судорожное сжатие его когтей на ноге бедного Скрупа, и все было кончено. Он лежал, как будто спал, а под ним находился Скруп.

Освободить Скрупа было довольно трудно, так как зверь был очень тяжел, но мне наконец удалось сделать это с помощью найденного мною сука, отломанного от дерева каким-нибудь слоном.

Этим суком я воспользовался как рычагом. Скруп лежал, весь покрытый кровью, хотя трудно было сказать, его ли это собственная кровь или кровь леопарда. Сперва мне показалось, что он мертв, но после того как я плеснул на него водой из маленького ручейка, падавшего со скалы, он пришел в себя и несвязно спросил:

– Что со мной?

– Вы герой, – ответил я.

Потом, видя бесполезность дальнейших попыток разговаривать с ним, я решил перенести его в лагерь, который, к счастью, находился недалеко.

Пройдя сотни две ярдов (Скруп все время говорил несвязные фразы; его правая рука охватывала мою шею, я же своей левой рукой держал его за талию), я вдруг почувствовал, что он потерял сознание. Нести его мне было слишком тяжело, поэтому я оставил его и отправился за помощью.


В конце концов я с помощью кафров донес его на одеяле до палаток, где внимательно осмотрел его раны.

Он был весь исцарапан, но серьезными ранами можно было считать только прокушенные мускулы на левой руке и три глубоких ранения на бедре, нанесенные когтями леопарда.

Я дал ему небольшую дозу лауданума, чтобы заставить его уснуть, и, как сумел, перевязал ему раны. В продолжение первых трех дней все шло хорошо, и раны, казалось, начали заживать. Как вдруг у моего пациента появилось нечто вроде лихорадки, вызванное, я полагаю, ядом когтей или зубов леопарда.


Ох, какая ужасная неделя последовала за этим!

Скруп впал в горячечное состояние и беспрестанно бредил различными вещами, особенно часто упоминая мисс Маргарет Маннерс. Я поил его крепким мясным бульоном, смешанным с небольшим количеством водки, и вообще, насколько было возможно, старался поддерживать его силы. Но он становился все слабее и слабее.

Кроме того, у него начали гноиться раны на бедре. Бывшие с нами кафры не могли оказать достаточной помощи, и ухаживать за раненым приходилось почти исключительно мне. К счастью, леопард не причинил мне никакого вреда, если не считать потрясения, а в те времена я был довольно крепким человеком. Но скоро недостаток отдыха отразился на мне, так как я не осмеливался уснуть больше чем на полчаса зараз.

Наконец наступило утро, когда я окончательно выбился из сил. В маленькой палатке лежал и метался в бреду бедный Скруп, а я сидел около него, раздумывая, доживет ли он до следующего дня, и если доживет, то сколько времени еще я буду в состоянии ухаживать за ним. Я приказал одному из кафров принести мне кофе и едва поднес своей дрожащей рукой чашку к губам, как неожиданно ко мне пришла помощь…

Перед нашим лагерем росло два больших куста терновника, и вот, при свете восходящего солнца, я увидел среди них странную фигуру, медленно направлявшуюся ко мне. Это был мужчина неопределенного возраста. Несмотря на то что его длинные волосы и борода были совершенно седыми, лицо было сравнительно молодым, если не считать нескольких морщинок около рта. Его темные глаза были полны силы и энергии. Одет он был в сильно поношенное платье, поверх которого было накинуто кожаное одеяло, неуклюже висевшее на его высокой худощавой фигуре. Обут он был в охотничьи сапоги из недубленой кожи. За спиной у него висел погнутый жестяной ящик, и в своих костлявых, нервных руках он держал длинную палку из черного с белым дерева, называемого туземцами умцимбити, к верхнему концу которой была прикреплена сетка для ловли бабочек. За ним шло несколько кафров, несущих ящики на головах.

Я сразу узнал его, так как мы встречались с ним как-то раз в Земле Зулу, когда он спокойно вышел из-за рядов воинов враждебно настроенного к белым туземного племени.

Джентльмен в полном смысле этого слова, он был одной из самых странных личностей во всей Южной Африке. Никто не знал, кто он и откуда, за исключением того, что он американец по происхождению. Последнее часто выдавал его выговор. Он был доктором по профессии и, судя по его искусству, имел одинаково большую практику как в чистой медицине, так и в хирургии. Для всех было тайной, откуда он получал средства к существованию. В продолжение многих лет он бродил по Южной и Восточной Африке, ловя бабочек и собирая цветы.

Туземцы и, я должен прибавить, многие белые считали его сумасшедшим. Такая репутация вместе с его врачебным искусством позволяла ему, не подвергая себя опасности, бродить, где только вздумается, так как кафры смотрят на безумных как на вдохновленных Богом. Они называли его Догита (испорченное произношение английского слова «доктор»). Белые называли его «братом Джоном», «дядей Сэмом», «святым Джоном». Второе прозвище он получил за свое необыкновенное сходство (когда бывал выбрит и хорошо одет) с фигурой, в виде которой изображают в юмористических журналах великую американскую нацию, точно так же, как Англию изображают в виде Джона Булля. Первое и третье прозвище он получил за свою доброту и предполагаемую способность питаться «акридами и диким медом». Сам же он предпочитал, чтобы его называли братом Джоном.


Ох! С какой радостью и облегчением я встретил его! Когда он подошел, я налил для него вторую кружку кофе и, вспомнив, что он любит очень сладкий кофе, положил побольше сахару.

– Здравствуйте, брат Джон, – сказал я, протягивая ему кофе.

– Здравствуйте, брат Аллан, – ответил он, потом взял кофе, опустил в него свой длинный палец, чтобы посмотреть, насколько он горяч и размешать сахар, и выпил его одним духом, словно это был не кофе, а лекарственный препарат. После этого он вернул мне кружку, чтобы я снова наполнил ее.

– Все собираете жуков? – спросил я. Он утвердительно кивнул головой.

– Жуков и цветы. Кроме того, делаю наблюдения над человеческой натурой и чудесными творениями природы.

– Откуда вы теперь? – спросил я.

– С холмов, что миль за двадцать отсюда. Покинул их вчера вечером. Шел всю ночь.

– Зачем? – спросил я, посмотрев на него.

– Мне казалось, что кто-то зовет меня. Признаться, мне казалось, что это были вы, Аллан.

– Значит, вы слышали, что я здесь и что со мной раненый товарищ?

– Нет, я ничего не слышал. Я собирался отправиться к побережью сегодня утром. Но вчера вечером передумал и направился сюда. Вот и все.

Я снова посмотрел на брата Джона, но ничего не сказал. Все это было очень странно, если только он говорил правду. Но он никогда не лгал. Это был в высшей степени правдивый человек.

– Что с вашим товарищем? – спросил он.

– Изранен леопардом. Раны не заживают, кроме того, у него лихорадка. Я думаю, что он не долго протянет.

– Ну, об этом вы ничего не можете сказать. Покажите мне его.

Он внимательно осмотрел Скрупа и сделал много чудесного. Его жестяной ящик был наполнен разнообразными лекарствами и хирургическими инструментами, которые он хорошо прокипятил, прежде чем начать ими пользоваться. Потом он настолько тщательно вымыл руки, что едва не стер с них кожу, употребив на это очень много мыла. Бедный Чарли прежде всего получил дозу какого-то лекарства, которое, казалось, убило его. Брат Джон сказал, что это кафрское снадобье. Потом он вскрыл раны на бедре у Скрупа, очистил их, приложил к ним какие-то травы и перевязал их. Когда Скруп очнулся, он дал ему какого-то питья, вызвавшего сильную испарину и прекратившего лихорадку.

Через два дня пациент брата Джона попросил поесть и уже мог сидеть в постели, а через неделю он настолько оправился, что его можно было нести к побережью.

– Ваш призыв спас жизнь брату Скрупу, – сказал мне старый Джон на пути к побережью.

Я ничего не ответил. Этот «призыв», как называл его брат Джон, может быть объяснен телепатией, внушением, инстинктом или просто совпадением. Пусть читатель сам выведет о нем свое заключение.


За время нашей совместной жизни в лагере, последовавшего потом путешествия в бухту Делагоа и переезда оттуда в Дурбан мы с братом Джоном постепенно сделались большими друзьями. О своем прошлом (о котором я узнал впоследствии) и о цели своих скитаний он, как я уже упоминал, ничего не говорил. Но зато он много говорил о своих естественнонаучных и этнографических занятиях. Я тоже интересовался этими вопросами и из своей личной практики знал многое об африканских племенах, их нравах и обычаях.

Среди других вещей, которые он мне показывал, у него было много разнообразных предметов, собранных во время недавнего путешествия, жуков и бабочек, аккуратно приколотых к донышку специальных ящиков, и большое количество сухих цветов, разложенных между листами папиросной бумаги. Среди последних, по словам брата Джона, было много орхидей.

Заметив, что они привлекают мое внимание, он спросил, не желаю ли я посмотреть на самую замечательную орхидею в мире. Я, конечно, ответил, что желаю, после чего он достал из одного из ящиков плоский пакет размером около двух с половиной квадратных футов и начал развязывать его. Сверху была тонкая травяная рогожка, какую плетут недалеко от Занзибара, потом крышка упаковочного ящика, потом снова рогожка и несколько старых номеров «Капского журнала», потом несколько листов папиросной бумаги и, наконец, между двумя листами картона – цветок и лист одного и того же растения.



Даже в засушенном виде это был удивительный цветок ярко-золотистого цвета. Чашечка его была белая с черными линиями. В самом центре цветка было единственное темное пятно, имевшее вид обезьяньей головы. Здесь было все: нависшие брови, глубоко поставленные глаза, злобный рот и огромные челюсти. До того времени я видел горилл только на раскрашенных иллюстрациях. Мне казалось, что это изображение на цветке является точной копией такой иллюстрации.

– Что это? – удивленно спросил я.

– Сэр, – сказал брат Джон (он употреблял это формальное обращение, когда бывал в приподнятом настроении), – это самая замечательная Cypripedium на всем земном шаре, и открыл этот цветок я! Здоровый отросток такого растения стоит по меньшей мере двадцать тысяч фунтов!

– Это получше золотоискательства, – заметил я. – Что же, удалось вам достать такой отросток?

– Нет, не посчастливилось, – ответил брат Джон, печально покачав головой.

– Откуда же у вас такой цветок?

– Я расскажу вам об этом, Аллан. Год с небольшим тому назад я занимался пополнением своих коллекций в местности, лежащей за Килвой, и нашел там несколько чрезвычайно интересных вещей. Наконец, милях в трехстах за Килвой, я встретил одно племя, вернее, народ, который до сих пор не посещал ни один белый человек. Это многочисленное и воинственное племя смешанной зулусской крови называло себя мазиту.

– Я слышал о нем, – прервал я брата Джона, – полтора столетия тому назад, незадолго до времен Сензангаконы, оно поселилось на севере.


– Я легко понимал их язык, – продолжал брат Джон, – так как они говорят на немного испорченном зулусском языке, как и другие племена, живущие в тех местах. Сперва они хотели убить меня, но потом раздумали, так как решили, что я безумец. Все считают меня безумным, Аллан, но это глубокое заблуждение. Скорее, безумно большинство других людей.

– Ну, а что же дальше стали делать мазиту? – поспешно спросил я, не желая продолжать разговор о безумии брата Джона.

– Потом они узнали, что я обладаю медицинскими познаниями. Ко мне явился их король Бауси с чрезвычайно большой опухолью. Я рискнул сделать ему операцию и вылечил его. Это было очень рискованное предприятие, потому что если бы он умер, мне тоже пришлось бы умереть. Но это не очень беспокоило меня, – прибавил он со вздохом. – С этого момента меня, конечно, стали считать великим чародеем. А Бауси сделался моим кровным братом, перелив немного своей крови в мои жилы и немного моей в свои. Я опасался, как бы он не заразил меня своей болезнью. Итак, я стал Бауси, и Бауси стал мною. Другими словами, я такой же, как и он, вождь мазиту и всю свою жизнь останусь таковым.

– Это может пригодиться, – задумчиво сказал я, – но продолжайте дальше.

– Потом я узнал, что на западной границе земли мазиту находятся большие болота, что за этими болотами есть озеро, называемое Кируа, и что за ним лежит большая плодородная земля с горой посредине. Эту землю считают островом. Называют ее Понго – так же, как и народ, который ее населяет.

– Ведь это, кажется туземное название гориллы? – спросил я. – По крайней мере, так говорил мне один человек, бывавший на восточном побережье.

– Как вы дальше увидите, это в самом деле очень странно. Говорят, что понго – великие маги, поклоняющиеся богу-горилле или, вернее, двум богам. Другой бог у них цветок. Кто из них главный бог, цветок ли с обезьяньей головой или горилла – я не знаю. Вообще я знаю о них только то, что слышал от мазиту и от человека, называвшего себя вождем понго.

– Что же они говорили?

– Мазиту говорят, что понго – демоны, пробирающиеся секретными путями на лодках через тростники и похищающие у них женщин и детей для принесения в жертву своим богам. Иногда они нападают на мазиту по ночам, завывая при этом как гиены. Мужчин они убивают, женщин и детей забирают в плен. Мазиту тоже хотели бы напасть на них, но не могут. У них нет лодок, и потому они лишены возможности достигнуть острова, где живут понго, если только это остров. Кроме того, они рассказывали мне о чудесном цветке, который растет там, где живет бог-горилла, и которому тоже поклоняются как божеству. Они слышали об этом от некоторых людей своего племени, побывавших в плену у понго и бежавших от них.

– А вы не пробовали добраться до этого острова? – спросил я.

– Пробовал, Аллан. Я подходил к самому краю тростниковых зарослей у конца большой равнины, где начинается озеро. Там я провел некоторое время, занимаясь ловлей бабочек и сбором растений. Однажды ночью (я был в своем лагере один, так как никто из моих людей не оставался после заката солнца так близко от понго) я проснулся и почувствовал, что вблизи меня кто-то есть. Я выполз из-под своего навеса и при свете заходящей луны (рассвет был уже близок) увидел высокого человека, опершегося на длинное копье с широким наконечником. Этот человек был очень крупных размеров, ростом свыше шести футов. На нем был белый плащ, спускавшийся с плеч почти до самой земли. На голове у него была шапка с завязками, тоже белая, в ушах медные или золотые кольца и на руках – браслеты из такого же металла. Кожа у него была черная, но красивые черты его лица не были вполне негритянскими. Его нос не был приплюснутым, как у всех представителей негритянской расы, губы его были тонки. В целом в нем преобладали черты арабской расы. Лет ему было, вероятно, около пятидесяти. Его левая рука была перевязана, и лицо его выражало большую душевную тревогу. Он стоял столь неподвижно, что я начал думать, не одно ли это из тех привидений, которых понго, по словам мазиту, посылают в их страну.

– Мы долго смотрели молча друг на друга, так как я решил не начинать разговора первым. Наконец он заговорил низким, глубоким голосом на языке мазиту или на похожем на него языке, так как я легко понимал его.

– Не зовут ли тебя Догитой, о белый господин?

– Да, – ответил я. – Но кто ты, осмелившийся пробудить меня от сна?

– Господин! Я – Калуби, вождь племени понго, великий человек в своей стране.

– Зачем же ты, Калуби, вождь понго, пришел сюда в ночное время и один.

– А зачем ты, белый господин, пришел сюда один? – уклончиво ответил он.

– Чего тебе надо? – спросил я.

– О Догита! Я ранен и хочу, чтобы ты излечил меня, – он посмотрел на свою перевязанную руку.

– Отложи в сторону копье и открой свой плащ, чтобы я мог убедиться, что у тебя нет ножа.

Он повиновался, отбросив копье на некоторое расстояние.

– Теперь развяжи руку.

Он развязал. Я зажег спичку – зрелище, которое, казалось, сильно испугало его, хотя он не сказал ни слова, – и при свете ее осмотрел руку. Первый сустав второго пальца отсутствовал. Судя по остатку, прижженному и туго обвязанному травинкой, он был откушен.

– Кто сделал это? – спросил я.

– Обезьяна, – ответил он. – Ядовитая обезьяна. Отрежь мне палец, о Догита, иначе завтра я умру.

– Почему же ты, Калуби, вождь понго, не обратился к своим врачам, чтобы они отрезали тебе палец?

– Нет-нет, – отвечал он, покачав головой, – они не могут сделать этого. Это запрещает закон. А мне самому трудно сделать это, ибо если дальше окажется черное мясо, надо будет отрезать кисть руки, если и дальше окажется черное мясо, надо будет отрезать всю руку.

Я сел на свой походный стул и задумался, так как бесполезно было пытаться делать операцию при таком освещении. Калуби, думая, что я отклоняю его просьбу, пришел в сильное волнение.

– Будь милосердным, белый господин, – молил он меня, – не дай мне умереть. Я боюсь смерти. Жизнь тяжела, но смерть еще хуже. Если ты откажешь мне, я убью себя здесь, перед тобой, и мой призрак будет посещать тебя до тех пор, пока ты не умрешь от страха и не присоединишься ко мне. Какую плату ты хочешь? Золота, слоновой кости или рабов? Скажи, я дам тебе все.

– Молчи, – сказал я, так как увидел, что если он будет много говорить, его схватит приступ лихорадки, который приведет операцию к роковому исходу. По той же причине я не стал расспрашивать его о многом, что интересовало меня. Я развел огонь и начал кипятить свои хирургические инструменты. Калуби, вероятно, думал, что я занялся магией. Тем временем взошло солнце.

– Ну, – сказал я, – теперь покажи, насколько ты храбрый человек.

И вот, Аллан, я сделал операцию, отрезав ему палец у самого основания, так как думал, что в его рассказе о яде есть доля правды. И действительно, как я нашел впоследствии и теперь могу показать вам, ибо отрезанный сустав пальца до сих пор сохранился у меня в спирту, там был яд. Чернота, о которой говорил Калуби, распространилась почти по всему пальцу.

Вождь понго, без сомнения, был весьма терпеливым человеком. Во время операции он сидел неподвижно, как скала, и даже глазом не моргнул. Увидев, что в оперированном месте здоровая ткань, он издал глубокий вздох облегчения. Потом, когда все было кончено, он впал в легкий обморок. Я дал ему немного коньяка с водой, что подкрепило его.

– О господин Догита, – говорил он, когда я перевязывал ему руку, – на всю жизнь я твой раб. Но окажи мне еще одну услугу. В моей земле есть ужасный дикий зверь, откусивший мне палец. Это – демон. Он убивает нас, и мы боимся его. Я слышал, что у вас, белых людей, есть магическое оружие, которое убивает с шумом. Приди в мою землю и убей того дикого зверя своим магическим оружием. Я молю тебя, приди, приди, ибо я в страхе.

И действительно, у него был очень взволнованный вид.

– Нет, – ответил я, – я не проливаю крови. Я никого не убиваю, кроме бабочек, да и тех не так уж много. Но если ты боишься этого зверя, почему ты не отравишь его? Вам, черным, знакомо много ядов.

– Все бесполезно, – печально ответил он. – Зверь умеет различать яды. Некоторые он глотает, и они не вредят ему, к некоторым он не прикасается. Ни один черный человек не может убить его. Нам издревле известно, что он умрет только от руки белого.

– Очень странное животное, – подозрительно начал я, так как мне показалось, что Калуби лжет. Но в этот самый момент я услышал голоса своих людей. Они с пением шли ко мне через высокую траву, но, по-видимому, были еще далеко. Калуби тоже услыхал их и вскочил на ноги.

– Мне надо идти, – сказал он. – Никто не должен видеть меня здесь. Но какую плату желаешь ты, о господин?

– За лечение я не беру платы, – ответил я. – Но постой. В вашей земле растет чудесный цветок. Не правда ли? Я хотел бы иметь этот цветок.

– Кто сказал тебе о цветке? – спросил Калуби. – Это – Священный Цветок. Не говори о нем, о белый господин, ибо говорить о нем для тебя рискованно. Вернись сюда и приведи с собой кого-нибудь, кто может убить зверя, и я сделаю тебя богатым. Вернись и позови из тростника Калуби, и Калуби услышит твой зов и придет к тебе.

Потом он схватил свое копье и исчез в тростнике. Больше я его никогда не видел.

– Но откуда же вы, брат Джон, достали этот цветок?

– Однажды утром, спустя около недели, я нашел его около своей палатки стоящим в узкогорлом глиняном сосуде с водой. Я, конечно, просил Калуби прислать мне корень растения, но он, вероятно, понял, что мне нужен только цветок. Или, может быть, он не посмел послать целое растение. Во всяком случае, это лучше, чем ничего.

– Почему же вы сами не отправились в Понго и не добыли его?

– По многим причинам, Аллан. Мазиту клялись, что всякий, кто увидит этот цветок, будет умерщвлен. Когда они узнали, что у меня есть такой цветок, они заставили меня уйти миль за семьдесят, в другую сторону своей страны. Поэтому я решил подождать до тех пор, когда найдутся люди, которые согласятся сопровождать меня. Откровенно сказать, вы, Аллан, кажетесь мне человеком, который охотно взглянул бы на странного зверя, откусывающего людям пальцы и пугающего их до смерти. Удивительно, – прибавил он, с улыбкой поглаживая свою длинную седую бороду, – что мы с вами встретились вскоре после всего этого.

– Вы находите меня таким человеком? – ответил я. – Брат Джон, о вас болтают многое, но я пришел к заключению, что все это неверно.

Он снова улыбнулся и опять погладил бороду.

II. Аукционный зал

Мне помнится, что разговор о понго, почитателях гориллы и Священного Цветка, не возобновлялся до самого нашего приезда в мой дом в Дурбане. Туда я взял, конечно, с собою Чарльза Скрупа, туда же переехал и брат Джон, который, за недостатком лишней спальни в моем доме, разбил свою палатку в саду.

Однажды вечером мы с ним сидели на крыльце и курили. Единственной слабостью брата Джона было то, что он курил. Он совершенно не пил вина, ел мясо только тогда, когда был принужден к этому обстоятельствами, но при всяком удобном случае он, как и большинство американцев, курил сигары.

– Джон, – сказал я, – я думал о вашем рассказе и пришел вот к каким выводам.

– К каким, Аллан?

– Во-первых, вы были порядочным ослом, не узнав от Калуби больше. У вас был для этого удобный случай.

– Согласен с вами, Аллан, но, между прочим, я – доктор, и тогда меня главным образом занимала операция.

– Во-вторых, я уверен, что Калуби подвергся нападению своего бога-обезьяны и что обезьяна эта – горилла.

– Почему вы так думаете?

– Потому что я слышал об обезьянах соко, живущих в Центральной Африке, которые откусывают у людей пальцы на руках и ногах. Я слышал, что они очень похожи на горилл.

– Я тоже знаю этих обезьян, Аллан. Однажды я видел соко, огромную коричневую обезьяну, которая стояла на задних лапах и била себя в грудь. Я не успел хорошо рассмотреть ее, потому что бежал от нее.

– В-третьих, желтая орхидея может принести много денег тому, кто выкопает и перевезет ее в Англию.

– Я, кажется, говорил вам, Аллан, что она стоит около двадцати тысяч фунтов. Таким образом, ваш вывод не самостоятелен.

– В-четвертых, я не прочь выкопать с кем-нибудь эту орхидею и получить свою долю из двадцати тысяч фунтов.

К этим словам брат Джон проявил чрезвычайный интерес.

– Ага! – сказал он. – Теперь мы наконец дошли до самой сути дела. Я все ждал, когда вы скажете это, Аллан.

– В-пятых, – продолжал я, – для организации такой экспедиции потребуется значительно больше денег, чем есть у нас с вами вместе. Нам нужны компаньоны, безразлично, принимающие ли непосредственное участие в экспедиции или нет, но непременно с деньгами.

Брат Джон бросил взгляд на окно комнаты Чарли Скрупа, который, будучи еще довольно слабым, очень рано ложился спать.

– Нет, – сказал я, – с него довольно Африки. Да и вы сами говорили, что он окончательно оправится не раньше чем через два года. Кроме того, тут замешана одна леди. Я уже написал от себя письмо этой леди. Ее адрес я узнал от Скрупа, когда он не понимал, что говорил. Я написал ей, что он все время бредил только ею и что он герой. Ох! Что скажет Чарли Скруп, когда узнает, как я расписал его! Письмо ушло с последней почтой, и я надеюсь, что оно скоро дойдет по назначению. Теперь слушайте дальше. Скруп хочет, чтобы я проводил его в Англию. Он, по-видимому, надеется, что я смогу замолвить за него слово, если мне случится встретиться с той леди. Он берет на себя все расходы по путешествию и предлагает уплатить мне за потерянное время. А так как я не был в Англии с тех пор, как мне было всего три года, мне не хотелось бы упускать такого случая.

У брата Джона вытянулось лицо.

– А как же экспедиция? – спросил он.

– Сегодня первое ноября, – ответил я, – дождливое время в тех местах начинается как раз теперь и длится до апреля. Так что до этого времени бесполезно будет пытаться посетить ваших приятелей понго. Я же тем временем успею съездить в Англию и вернуться обратно. Если вы доверите мне ваш цветок, я возьму его с собою. Быть может, мне удастся найти человека, который согласится дать денег на организацию поисков этого растения. А в это время вы можете, если хотите, жить у меня и располагать моим домом, как своим.

– Благодарю вас, Аллан, но мне нельзя сидеть так долго на одном месте. Я отправлюсь куда-нибудь и потом вернусь.

Он остановился, задумчиво устремив глаза в темноту. Потом продолжил:

– Видите ли, брат, мне надо бродить и бродить по этой земле до тех пор…

– Вы знаете, до каких пор? – пытливо спросил я.

Он сделал усилие и ответил с искусственной беззаботностью:

– Пока не изучу каждый дюйм ее. Есть еще очень много племен, которых я не посетил.

– Включая понго, – сказал я. – Кстати, если я достану денег на экспедицию, я полагаю, вы тоже отправитесь со мной? Ведь только с вашей помощью можно рассчитывать пробраться к понго через землю ваших друзей мазиту.

– Конечно, я отправлюсь с вами. Больше того, если вы не пойдете со мной, я пойду один. Я хочу исследовать Землю Понго, даже если бы мне грозила опасность никогда не вернуться оттуда.

Я пристально посмотрел на него и сказал:

– Ради цветка вы, Джон, готовы рисковать многим. Или, кроме цветка, вы ищете чего-либо другого? Если так, я, надеюсь, вы скажете мне всю правду.

– Хорошо, Аллан. Если вы так настаиваете, я скажу вам всю правду. О понго я слышал больше, чем рассказал вам. Это было после того, как я оперировал Калуби, или после того, как я попытался пробраться к понго один. Но, как я уже вам говорил, мне это не удалось.

– Что же вы слышали?

– Я слышал, что у понго, наряду с белым богом, есть и белая богиня.

– Что же из этого?

– Ничего, за исключением того, что богини всегда интересовали меня. Спокойной ночи!

«Ты, старый воробей, – подумал я, – что-то скрываешь от меня. Хорошо. В один прекрасный день я узнаю, правда ли все это или нет. Но эта орхидея… Странный народ эти понго со своей белой богиней и Священным Цветком. Поистине Африка – страна необыкновенных людей и богов!»

Теперь место действия переносится в Англию. (Но не бойтесь, милый читатель, любитель приключений! Через несколько страниц оно снова перенесется в Африку.) Мистер Чарльз Скруп и я покинули Дурбан через день или два после моего последнего разговора с братом Джоном. В Кейптауне мы сели на почтовый пароход, небольшое утлое суденышко, которое после долгого и утомительного плавания наконец доставило нас целыми и невредимыми в Плимут. Нашими товарищами по путешествию были весьма скучные и неинтересные люди. Большинство из них я забыл, но одну леди помню хорошо. Судя по ее наружности, она, вероятно, начала свою карьеру прислугой при баре. Теперь она была женой богатого виноторговца из Кейптауна. На нашу беду, она после обеда становилась чрезвычайно разговорчивой. Я припоминаю, как она сидела в салоне, освещенном керосиновой лампой, качавшейся над ее головой (она всегда садилась под лампой, чтобы всем были видны ее бриллианты). Я помню, она говорила: «Не вносите сюда вульгарных охотничьих манер, мистер Аллан (с ударением на Аллан) Квотермейн. Они не подходят приличному обществу. Вам следует пойти и причесать свои волосы». Ее маленький супруг испуганно говорил:

– Что ты говоришь! Перестань! Ты почти оскорбляешь, моя дорогая!

Но к чему я вспоминаю все это спустя столько лет, когда я забыл даже имена этих людей!

Мы посетили остров Вознесения, с волнами, разбивающимися о него в белую пену, с его обнаженным горным пиком, увенчанным зеленью, и черепахами в прудах. Мы захватили с собой пару, и я часто смотрел, как они лежат на баке на спинах, слабо шевеля своими конечностями. Одна из них издохла, и я велел мяснику очистить для меня ее панцирь. Впоследствии я преподнес его в полированном и обработанном виде мистеру Скрупу и его невесте в качестве свадебного подарка. Я предназначал его для рабочей корзинки и был весьма смущен, когда одна глупая леди во всеуслышанье объявила на свадьбе, что это самая красивая колыбель, какую она когда-либо видела. Я, конечно, пытался объяснить ей назначение черепаховой брони, а в это время все кругом хихикали.

Но к чему я пишу о таких пустяках, не имеющих прямого отношения к моей истории!

Я уже упоминал, что рискнул послать письмо мисс Маннерс относительно мистера Скрупа, в котором я, между прочим, сообщил, что «если герой останется в живых, то я, вероятно, привезу его домой со следующим почтовым пароходом». Мы прибыли в Плимут в тихий ноябрьский день, часов около восьми утра. Вскоре явился буксир за пассажирами, почтой и некоторым грузом. Я смотрел, как он подходит к нам, и увидел на его палубе полную леди, закутанную в меха, а рядом с ней красивую белокурую молодую женщину в изящном костюме. Немного спустя ко мне подошел стюард и сказал, что меня просят в салон. Я отправился туда и нашел там двух упомянутых дам, стоявших рядом:

– Мистер Аллан Квотермейн, – сказала полная леди. – Скажите поскорее, где мистер Скруп, которого вы везете домой?

Что-то в ней и в ее манере обращения так встревожило меня, что я едва мог ответить:

– Внизу, мадам, внизу…

– Моя дорогая, – сказала полная леди своей спутнице, – Я предупреждала тебя быть готовой к самому худшему. Соберись с духом и не устраивай сцены перед всеми этими людьми. Пути Провидения неисповедимы. Тебе не следовало отпускать бедного юношу в страну язычников.

Потом, обернувшись ко мне, она прибавила:

– Я полагаю, он набальзамирован? Мы хотели бы похоронить его в Эссексе.

– Набальзамирован! – воскликнул я. – Набальзамирован? Да он в ванне или был в ней всего лишь несколько минут тому назад!

В следующую секунду молоденькая леди пролила слезы радости на моем плече.

– Маргарет! – воскликнула ее компаньонка (она приходилась молодой особе чем-то вроде тетки), – я просила тебя не устраивать публичных сцен. Мистер Квотермейн, ввиду того, что мистер Скруп жив, будьте добры попросить его сюда.

Я немедленно притащил Скрупа, не дав ему окончить бритья.

Остальное легко можно себе представить.

Хорошо быть героем. С этих пор (благодаря мне) Чарльз Скруп остался таковым на всю жизнь. Теперь у него есть внуки, и все они считают его героем. Более того, он не возражает им. Потом я отправился в Эссекс к молодой леди, в ее имение с красивым домом. Я попал на большой парадный обед на двадцать четыре персоны. Мне пришлось произнести речь о Чарльзе Скрупе и леопарде. Это была великолепная речь. По крайней мере, все весело рукоплескали, включая и слуг, собравшихся в конце большой столовой.

Я помню, что для дополнения рассказа я ввел в него еще нескольких леопардов (самку и трех взрослых детенышей) и раненого буйвола. Согласно моему рассказу, всех их одного за другим мистер Скруп прикончил своим охотничьим ножом. Интересно было смотреть на него во время этого рассказа. К счастью, он сидел рядом со мной, и я мог толкать его ногой под столом. Все это было очень весело. Молодая пара была очень счастлива, так как они действительно любили друг друга.

Благодарение судьбе, мне с помощью брата Джона удалось снова соединить их.

Во время своего пребывания в Эссексе я, между прочим, впервые встретился с лордом Регноллом и прекрасной мисс Холмс, с которыми мне впоследствии суждено было пережить несколько очень странных приключений.

Спустя некоторое время я взялся за дело. Кто-то сказал мне, что в городе есть фирма, занимающаяся аукционной продажей орхидей, которые в то время входили в моду у богатых садоводов. «Вот – подумал я, – подходящее место, где мне следует показать свое сокровище. Без сомнения, господа “Мэй и Примроуз” – так называлась эта всемирно известная фирма – смогут познакомить меня с богатыми орхидистами, которые не задумаются внести пару тысяч фунтов на поиски цветка, стоившего, по словам брата Джона, неслыханную сумму денег. По крайней мере, я попытаюсь что-нибудь сделать».

И вот в одну пятницу, около двенадцати часов дня, я посетил деловую контору господ «Мэй и Примроуз», принеся с собою Cypripedium, которая лежала теперь в плоской жестяной коробке. Для своего посещения я выбрал очень неудачное время, так как на вопрос, могу ли я видеть мистера Мэя, я получил ответ, что он отсутствует.

– В таком случае я хотел бы видеть мистера Примроуза, – сказал я.

– Мистер Примроуз в аукционном зале, – ответил клерк, который, казалось, был очень занят.

– А где это? – спросил я.

– Выйдя за дверь, налево, потом опять налево, – сказал клерк, захлопывая окошечко.

От этой грубости мне стало так неприятно, что я уже был близок к тому, чтобы отказаться от своего предприятия.

Но, немного подумав, я все же пошел в указанном направлении и через минуту или две очутился в узком проходе, ведущем в большую комнату.

Для всякого нового человека эта комната представляла необычайное зрелище.

Первое, что бросилось мне в глаза, было объявление на стене, запрещавшее посетителям курить трубки. «Странные растения эти орхидеи, если они умеют отличать сигарный дым от трубочного», – подумал я, входя в большую комнату. Налево стоял длинный стол, уставленный горшками с самыми красивыми цветами, какие я когда-либо видел. Все это были разнообразные орхидеи. Вдоль стен стояли столы, сплошь заваленные корнями, тоже, по-видимому, орхидей. Моему неопытному глазу все эти кучи корней казались не стоящими и пяти шиллингов. Посреди комнаты стояла кафедра или трибуна, за которой сидел джентльмен с очень приветливым лицом. Он так быстро вел аукцион, что сидевший рядом с ним клерк едва успевал записывать покупателей. Перед кафедрой стоял стол, имевший вид подковы. За ним сидели покупатели. Конец этого стола никем не был занят, так что носильщики могли выставлять перед продажей каждую партию цветов. У самой кафедры стоял еще другой небольшой стол, на котором стояло около двадцати горшков наиболее красивых орхидей. Судя по объявлению, они должны были продаваться ровно в половине второго. По всей комнате стояли группы мужчин (дамы сидели за большим столом), большинство которых имело в петлицах орхидеи. Это, как я узнал впоследствии, были продавцы и любители орхидей. Все они произвели на меня очень хорошее впечатление. Комната мне тоже показалась чрезвычайно уютной, особенно по контрасту с ужасным лондонским туманом, царившим снаружи. Я пробрался в угол, чтобы никому не мешать, и некоторое время смотрел на происходившее перед моими глазами.

Вдруг чей-то приятный голос рядом спросил меня, не желаю ли я заглянуть в каталог. Я посмотрел на говорившего и сразу почувствовал к нему чрезвычайную симпатию (я уже говорил, что принадлежу к людям, придающим большое значение первому впечатлению).

Это был обыкновенный белокурый молодой англичанин, не очень высокого роста, хорошо сложенный, с веселыми голубыми глазами и чрезвычайно приятным выражением лица. Лет ему было не более двадцати четырех – двадцати пяти. Я сразу почувствовал, что это чрезвычайно добрый и милый человек. На нем был немного поношенный костюм из грубой материи, с орхидеей в петлице.

– Благодарю вас, – ответил я, – я пришел сюда не покупать. Я мало смыслю в орхидеях, – прибавил я в виде пояснения, – за исключением некоторых видов, встречавшихся мне в Африке, и вот этой, – я похлопал по жестяному ящику, который держал в руках.

– Мне очень хотелось бы услышать что-нибудь об африканских орхидеях, – сказал он. – Что у вас в этом ящике, растение или цветы?

– Всего один цветок. Он принадлежит не мне. Один из моих африканских друзей просил меня… Впрочем, это длинная история, которая вряд ли будет интересна вам.

– Напротив. Судя по величине, это должно быть стебель или побег Cymbidium.

Я отрицательно покачал головой.

– Это не то название, которое упоминал мой друг. Он назвал этот цветок Cypripedium.

Молодой человек был чрезвычайно удивлен.

– Один цветок Cypripedium во всем этом большом ящике? Должно быть, это очень большой цветок.

– Да, мой друг говорит, что это самый большой цветок, какой когда-либо находил. Он имеет около двадцати четырех дюймов в поперечнике.

– Двадцать четыре дюйма в поперечнике! – воскликнул молодой человек с видом крайнего удивления. – И притом Cypripedium’. Сэр, вы, вероятно, шутите?

– Сэр, – ответил я с негодованием, – вы хотите сказать, что я лгу? Впрочем, может действительно оказаться, что этот цветок другого семейства.

– Во имя богини Флоры, покажите мне его поскорей!

Я начал открывать ящик. Он уже был наполовину открыт, когда к нам подошли два других джентльмена, которые либо слышали наш разговор, либо заметили возбужденный вид моего собеседника. Я заметил, что в петлицах у них тоже были орхидеи.

– Ба, Соммерс! – сказал один из них с деланой живостью, – что это у вас?

– Что это у вас? – повторил другой.

– Ничего, – ответил молодой человек, которого назвали Соммерсом, – это… ящик с тропическими бабочками.

– А! Бабочки! – сказал номер первый и ушел. Но не так легко было удовлетворить любопытство номера второго, мужчины с ястребиными глазами.

– Покажите мне этих бабочек, – обратился он ко мне.

– Это никак не возможно, – воскликнул молодой человек. – Мой друг боится, как бы сырость не испортила их окраски. Не правда ли, Броун?

– Да, Соммерс, – ответил я, поняв хитрость и захлопывая ящик. Мужчина с ястребиными глазами удалился.

– Орхидист! – прошептал молодой человек. – Ужасный народ эти орхидисты! Оба эти джентльмена – очень богатые люди. Мистер Броун – надеюсь, так вас зовут, хотя, быть может, я ошибаюсь…

– Да, вы ошибаетесь, – ответил я, – меня зовут Аллан Квотермейн.

– А! Это лучше, чем Броун. Вот что, мистер Аллан Квотермейн. Здесь есть отдельная комната, куда я имею доступ. Быть может, мы перейдем туда с этим ящиком… (мимо нас проходил джентльмен с ястребиными глазами) с бабочками?

– С удовольствием, – ответил я.

Мы вышли из аукционного зала и в конце концов очутились в маленькой комнатке, по стенам которой стояли полки, уставленные книгами.

Соммерс тщательно запер за собой дверь.

– Ну-с, – сказал он тоном романтического злодея, оставшегося наедине с добродетельной героиней, – теперь мы одни. Мистер Квотермейн, покажите мне ваших… бабочек.

Я поставил ящик на стол у окна и открыл его. Потом был снят верхний слой ваты, и вот на свет появился золотистый цветок, сжатый между двумя стеклами, ничуть не поврежденный в больших путешествиях, прекрасный даже в мертвом виде.

Молодой человек, которого называли Соммерсом, не мог оторвать от него глаз. Один раз он обернулся, пробормотал что-то, потом снова принялся рассматривать его.

– О небо! Возможно ли, чтобы в этом несовершенном мире мог существовать такой цветок? Ведь вы не подделали его, мистер Квотермейн?

– Сэр, – сказал я, – вы во второй раз оскорбляете меня. Прощайте!

– Не обижайтесь! – воскликнул он. – Сжальтесь над слабостью бедного грешника! Вы не понимаете меня. Вы поймете это только тогда, когда начнете собирать орхидеи. Мистер Квотермейн, – продолжал он, понизив голос, – ваш друг прав. Это чудесная Cypripedium, стоящая целой золотой копи. Конечно, не этот цветок, а все растение, на котором он расцвел. Где же это растение, мистер Квотермейн?

– В одном месте в Африке, – ответил я. – Я могу указать его приблизительно, с точностью до трехсот миль.

– Это очень неопределенно, мистер Квотермейн. Конечно, я не имею никакого права спрашивать об этом, так как вы совсем не знаете меня… Но, уверяю вас, я человек порядочный. Быть может, вы расскажете мне историю этого цветка?

– Мне не следовало бы этого делать, – ответил я с некоторым колебанием.

Но все же, выпустив имена и точные обозначения местности, я вкратце рассказал ему все, касавшееся цветка, и объяснил, что ищу кого-нибудь, кто согласился бы финансировать экспедицию в отдаленное романтическое место, где, вероятно, растет эта особенная Cypripedium. Едва я окончил свой рассказ, как в дверь сильно постучали.

– Мистер Стивен, – сказал чей-то голос, – вы здесь?

– Наверное, это Бриггс! – воскликнул молодой человек. – Бриггс, управляющий моего отца. Закройте ящик, мистер Квотермейн. Входите, Бриггс, – сказал он, медленно открывая дверь. – В чем дело?

– Ваш отец, я хочу сказать – сэр Александр, – ответил появившийся в дверях взволнованный худощавый мужчина, – неожиданно пришел в контору и очень рассердился, не найдя вас там, сэр. А когда он узнал, что вы ушли на аукцион орхидей, он рассердился еще больше и послал меня за вами, сэр.

– Вот как? – невозмутимо ответил мистер Соммерс. – Хорошо, скажите сэру Александру, что я сейчас приду. Понимаете, Бриггс? Идите и скажите, что я сейчас приду.

Бриггс не очень охотно удалился.

– Я вынужден покинуть вас, мистер Квотермейн, – сказал мистер Соммерс, запирая за Бриггсом дверь, – но обещайте мне не показывать никому цветка до тех пор, пока я не вернусь. Я вернусь не более чем через полчаса.

– Хорошо, мистер Соммерс. Я подожду вас в аукционном зале полчаса и обещаю, что до вашего возвращения никто не увидит этого цветка.

– Благодарю вас. Вы хороший человек. Я обещаю, что, насколько это от меня будет зависеть, вы ничего не потеряете за вашу доброту.

Мы вместе вышли в аукционный зал, где мистер Соммерс вдруг что-то вспомнил.

– Вот беда! – воскликнул он. – Я чуть не забыл об этой Odontoglossum! Где же Вудден? Вудден! Идите сюда, мне надо поговорить с вами.


Лицо, названное Вудденом, повиновалось.

Это был мужчина лет около пятидесяти, с большими руками, ладони которых были покрыты мозолями, а ногти стерты, что характеризовало его как рабочего.

Одет он был в черный костюм, какой носят на похоронах люди рабочего класса. Я сразу решил, что это садовник.

– Вудден, – сказал Соммерс, – у этого джентльмена есть самая замечательная орхидея во всем мире. Присматривайте, чтобы его не ограбили. В этом здании, мистер Квотермейн, есть люди, которые из-за этого цветка не задумаются убить вас и выбросить ваш труп в Темзу, – мрачно прибавил он.

Получив такую инструкцию, Вудден устремил на меня свои блеклые глаза с выражением, показывавшим, что мое появление чрезвычайно удивило его. Потом, взявшись рукой за прядь своих волос песочного цвета, он спросил:

– А где же эта орхидея, сэр?

Я указал на жестяную коробку.

– Да, она там, – продолжал Соммерс, – и вы должны охранять ее. Мистер Квотермейн, если кто-либо попытается ограбить вас, позовите Вуддена, и он расправится с ним. Это мой садовник, на которого я вполне полагаюсь.

– Да, я расправлюсь с ним, – сказал Вудден, подозрительно оглядываясь и сжимая свои огромные кулаки.

– Теперь слушайте дальше, Вудден. Видите вы вон ту Odontoglossum Pavo? – он указал на растение, стоявшее посреди небольшого столика под аукционной трибуной. Растение было покрыто чрезвычайно красивыми цветами. На конце каждого цветочного лепестка было пятнышко, имевшее очень большое сходство с глазом павлиньего пера, почему, я полагаю, и цветок назывался Pavo, то есть павлиний.

– Я думаю, хозяин, что это самый красивый цветок во всей Англии, – убежденно ответил Вудден. – Тут многие вертятся вокруг него, словно собаки около крысиной норы. И видно, недаром!

– Это верно, Вудден. Но слушайте. Мы должны во что бы то ни стало приобрести этот цветок. За мной прислал отец. Я скоро вернусь, но могу и задержаться. В последнем случае вы будете действовать от моего имени. Вот визитка.

Он взял карточку и нацарапал на ней:


Мой садовник Вудден уполномочен мною действовать от моего имени.

С.С.


– Теперь, Вудден, – продолжал он, когда карточка была передана аукционеру, – смотрите, чтобы Pavo не ускользнула из ваших рук. С этими словами он ушел.

– Что сказал мой хозяин, сэр? – спросил меня Вудден. – Я должен приобрести этот цветок, сколько бы он ни стоил?

– Да, – ответил я, – я тоже понял его так. За этот цветок, я полагаю, придется заплатить изрядную сумму денег, пожалуй, несколько фунтов.

– Возможно, сэр. Я знаю только то, что я должен купить его. Вопрос о деньгах не останавливает моего хозяина, когда речь идет об орхидеях.

После этого мы расстались. Я удалился в свой угол, между тем как Вудден стал около стола, поглядывая одним глазом на Pavo, а другим на мой жестяной ящик.

Продажа понемногу прекратилась.

На аукционе было так много засушенных орхидей одного особенного сорта, что на всех них не нашлось покупателей.

Наконец жизнерадостный мистер Примроуз обратился с трибуны к собранию.

– Джентльмены, – сказал он, – я прекрасно понимаю, что вы сегодня пришли сюда не для того, чтобы раскупить эти запасы бедной Cattleya Mossiae. Вы пришли сюда, чтобы купить или посмотреть, как будет продаваться самая чудесная Odontoglossum, которая когда-либо цвела в этой стране. Это собственность одной знаменитой фирмы, которой я приношу свои поздравления как обладательнице исключительной редкости. Джентльмены, этому чудесному цветку следовало бы украшать королевскую оранжерею. Но он достанется тому, кто заплатит за него наибольшую сумму. Я полагаю, – прибавил он, окидывая взглядом все собрание, – что сегодня здесь собралось большинство наших крупнейших коллекционеров. Правда, я не вижу молодого орхидиста мистера Соммерса, но он поручил своему главному садовнику, достопочтенному мистеру Вуддену, одному из лучших ценителей орхидей в Англии, выступить за него на аукционе замечательного цветка, о котором я говорил. Ввиду того, что теперь ровно половина второго, мы можем приступить к делу. Смит, обнесите кругом Odontoglossum Pavo, чтобы все могли рассмотреть, как красив этот цветок. Только не уроните его. Джентльмены, прошу вас не трогать руками растения. Восемь вполне распустившихся цветков и четыре – нет, пять бутонов. Совершенно здоровое растение. Шесть ложных чашечек с листьями и три без них. Два отростка, которые можно срезать в надлежащее время. Кто желает купить Odontoglossum Pavo!

Интересно, кто будет иметь честь сделаться обладателем этого несравненного произведения природы? Благодарю вас, сэр – триста, четыреста, пятьсот, шестьсот, семьсот, в трех местах сразу. Восемьсот, девятьсот, тысяча! Джентльмены, немного поскорее!

Благодарю вас, сэр, – тысяча пятьсот, тысяча шестьсот. Это против вас, мистер Вудден. Ага! Благодарю вас, тысяча семьсот.

Тут наступила короткая пауза, во время которой я, думая, что цифра 1700 означает шиллинги, занялся переводом последних на фунты. Вышло 85 фунтов. «Право, – подумал я, – это слишком большая цена даже для очень редкого растения».

Голос мистера Примроуза вывел меня из задумчивости.

– Джентльмены, джентльмены! – говорил он. – Неужели вы допустите, чтобы это чудесное произведение флоры было продано по такой ничтожной цене? Если это случится, я надолго лишусь сна. Раз, – его молоток опустился в первый раз. – Подумайте, джентльмены, в каком я буду положении, когда мне придется сказать позорную правду знаменитым владельцам цветка, которые, со свойственной им деликатностью, не присутствуют здесь. Два, – его молоток опустился во второй раз. – Смит, поднимите цветок вверх. Пусть все видят, что они теряют!

Смит поднял вверх цветок, на который все присутствующие смотрели блестящими глазами.

Маленький молоток из слоновой кости описал круг над головой мистера Примроуза. Он уже был готов опуститься, как вдруг один спокойный джентльмен с длинной бородой, до сих пор не принимавший участия в торге, поднял голову и мягко сказал:

– Тысяча восемьсот.

– Ага! – воскликнул мистер Примроуз. – Я так и думал. Владелец самой большой коллекции в Англии не может допустить, чтобы это сокровище без борьбы ускользнуло из его рук. Против вас, мистер Вудден.

– Тысяча девятьсот, – сказал Вудден твердым голосом.

– Две тысячи, – эхом отозвался джентльмен с длинной бородой.

– Две тысячи сто, – сказал Вудден.

– Правильно, мистер Вудден! – воскликнул мистер Примроуз. – Вы вполне достойно представляете вашего патрона! Я уверен, что вы не остановитесь из-за нескольких жалких фунтов.

– Мне даны приказания, и я действую согласно им, – ответил Вудден.

– Две тысячи двести, – сказал длиннобородый джентльмен.

– Две тысячи триста, – эхом отозвался Вудден.

– Черт возьми! – воскликнул джентльмен с длинной бородой и быстро вышел из зала.

– Odontoglossum Pavo идет за две тысячи триста, только за две тысячи триста, – закричал аукционер. – Кто больше? Никто. Тогда я должен буду исполнить свой долг. Раз. Два. В последний раз, кто больше? Три! Цветок остается за Вудденом, представляющим своего патрона, мистера Соммерса.

Молоток опустился, и в этот самый момент мой молодой друг вошел в зал.

– Ну, Вудден, – сказал он, – Pavo уже продана?

– Продана, сэр. Я купил ее.

– За сколько же?

Вудден почесал свою голову.

– За две тысячи триста, сэр, а чего – шиллингов или фунтов, я точно не знаю.

В этот самый момент мистер Примроуз, который, наклонившись над своим пюпитром, был занят разговором с возбужденной толпой орхидистов, поднял голову.

– А, мистер Соммерс! – сказал он. – От имени всего этого общества позвольте мне поздравить вас с приобретением несравненной Odontoglossum Pavo, доставшейся вам за весьма умеренную цену – всего за две тысячи триста фунтов.

Право, молодой человек принял это известие очень спокойно. Он только вздрогнул и немного побледнел. Что касается меня – я чуть было не упал в обморок. Да, я был так поражен, что у меня буквально подкосились ноги.

Все кругом заговорили, но среди шума я ясно услышал слова молодого Соммерса, сказанные не очень громко:

– Вудден, вы круглый дурак!

На что последовал ответ:

– Моя мать постоянно говорила мне то же самое. Но в чем же я виноват? Я повиновался приказанию и купил Pavo.

– Да, вы правы, мой друг. Это моя вина, а не ваша. Я круглый дурак! Но как мне выйти из этого положения?

Потом, немного оправившись, он подошел к трибуне и сказал несколько слов аукционеру. Мистер Примроуз закивал головой, и я услышал его ответ.

– О, конечно, не беспокойтесь, сэр. Мы не можем требовать, чтобы такие дела устраивались в одну минуту. К вашим услугам целый месяц.

После этого продажа началась снова.

III. Сэр Александр и Стивен

Как раз в этот самый момент я увидел около себя плотного джентльмена с четырехугольной бородой и красивым, но сердитым лицом. Он, по-видимому, был здесь в первый раз и кого-то искал.

– Не можете ли сказать мне, сэр, – обратился он ко мне, – здесь ли джентльмен, которого зовут мистер Соммерс? Я немного близорук, а здесь слишком много народа.

– Да, он здесь, – ответил я, – он только что купил замечательную орхидею, так называемую Odontoglossum Pavo.

– В самом деле? Вот как! А не знаете ли вы, сколько он заплатил за нее?

– Огромную сумму, – ответил я. – Сначала я думал, что две тысячи триста шиллингов, а оказалось, что две тысячи триста фунтов.

Полный джентльмен так побагровел, что я боялся, как бы с ним не случился припадок. Некоторое время он тяжело дышал.

«Соперник-коллекционер», – подумал я и начал рассказывать ему историю покупки, которая, как мне казалось, чрезвычайно интересовала его.

– Видите ли, молодой человек был вызван к своему отцу. Я слышал, как он, уходя, приказал своему садовнику Вуддену купить растение, сколько бы оно ни стоило…

– Сколько бы оно ни стоило! Великолепно! Продолжайте, сэр. Это очень интересно!

– Садовник купил это растение после бешеного торга. Теперь он завертывает его, видите, вон там. Не думаю, что его хозяин предложил бы за цветок такую большую сумму, если бы сам присутствовал при аукционе. А вот и он. Если вы знаете его…

Молодой мистер Соммерс, выглядевший несколько бледным, направлялся ко мне, очевидно с целью переговорить со мною. Его руки были в карманах, во рту он держал незажженную сигару. При виде пожилого джентльмена он сложил губы, будто хотел издать свист, и выронил сигару.

– Ба, отец! – сказал он своим приятным голосом. – Мне передавали, что ты ищешь меня, но я никогда не думал найти тебя здесь. Ведь орхидеи тебя мало интересуют, не правда ли?

– Да, – с негодованием ответил отец Соммерса, – меня мало интересует весь этот сор, – он указал зонтиком на красивые цветы. – Но с тобой, Стивен, дело, кажется, обстоит иначе. Этот маленький джентльмен говорит, будто ты только что купил очень редкий экземпляр.

– Я должен извиниться перед вами, – вмешался я, обращаясь к мистеру Соммерсу. – Я совсем не знал, что этот… толстый джентльмен, – (тут Соммерс-сын слегка улыбнулся), – ваш отец.

– О, это пустяки, мистер Квотермейн. К чему вам было бы скрывать то, что будет опубликовано в газетах? Да, отец. Я купил очень редкий экземпляр – собственно, не я, а Вудден, но это, впрочем, не меняет дела, так как он действовал от моего имени.

– И сколько ты заплатил за этот цветок? Мне назвали сумму, но я думаю, что тут должна быть какая-то ошибка.

– Я не знаю, что тебе передавали, отец, но цветок достался мне за две тысячи триста фунтов. Это значительно больше того, чем я располагаю, и потому я хотел просить тебя одолжить мне эти деньги. Но мы можем поговорить об этом потом.

– Конечно, Стивен, мы могли бы поговорить об этом потом. Но, по-моему, сейчас самое подходящее время для этого. Поедем ко мне в контору. И вас, сэр, – обратился он ко мне, – я прошу отправиться с нами, так как вам, кажется, известны обстоятельства дела. И вы, пентюх, тоже идите с нами. – Последние слова относились к Вуддену, который подошел к нам с растением в руках.

Конечно, я мог бы отказаться от приглашения, выраженного в такой форме. Но я не сделал этого. Мне хотелось посмотреть, чем все кончится, и, кроме того, если представится случай, замолвить слово за молодого Соммерса. Мы вышли из аукционного зала, сопровождаемые хихиканьем той публики, которая слышала вышеприведенный разговор.

На улице стояла великолепная карета, запряженная парой лошадей. Напудренный лакей открыл дверцу. Сэр Александр свирепым жестом пригласил меня войти, что я и сделал, заняв заднее сиденье, где было больше места для моего жестяного ящика. Потом вошел мистер Стивен, потом Вудден, державший драгоценное растение перед собой, словно это был жезл должностного лица, и, наконец, после всех – сэр Александр.

– Куда прикажете, сэр? – спросил слуга.

– В контору, – буркнул сэр Александр, и мы покатили. Четыре разочарованных родственника, возвращающиеся с похорон, не могли бы быть более молчаливыми, чем были мы. Наши чувства, казалось, были слишком глубокими для слов. Однако сэр Александр сделал одно замечание. Оно относилось ко мне.

– Я буду очень благодарен вам, сэр, если вы перестанете жать меня вашим проклятым ящиком.

– Извините, – сказал я и при попытке переменить положение ящика уронил его прямо на ноги сэру Александру. Я не стану повторять его второго замечания. Но я должен заметить, что он, по-видимому, страдал подагрой.

Маленькое происшествие чрезвычайно развеселило его сына. Он потихоньку толкнул меня в бок и едва удерживался от хохота. Я сидел как на иголках, ибо не знаю, что случилось бы, если бы он расхохотался. К счастью, в этот момент карета остановилась у весьма красивого дома. Не дожидаясь, пока слуга откроет дверцу, сэр Стивен выскочил из кареты и скрылся в доме – я полагаю, чтобы высмеяться на свободе, потом вышел я со своим жестяным ящиком, потом Вудден с цветком и, наконец, сэр Александр.

– Ждите меня, – сказал он кучеру, – я пробуду здесь недолго. Будьте добры последовать за мною, мистер… не знаю, как вас зовут, и вы, мистер садовник.

Мы последовали за ним и очутились в большой, роскошно обставленной комнате. Надо сказать, что сэр Александр был владельцем очень крупной меняльной конторы. Пришедший сюда раньше нас мистер Стивен сидел на подоконнике, заложив ногу на ногу.

– Ну-с, вот мы и одни, – саркастически сказал сэр Александр. Он обернулся к Вуддену, стоявшему около двери и все еще державшему перед собою завернутый в бумагу цветок.

– Говори, пентюх, – закричал он, – зачем ты купил этот цветок?

Последний ничего не ответил, только переступил с ноги на ногу.

Сэр Александр повторил свое приказание. Тогда Вудден поставил свое растение на стол и сказал:

– Если вы обращаетесь ко мне, сэр, то меня зовут совсем не так, как вы назвали. А если вы еще раз назовете меня так, то я разобью вам голову. – С этими словами он начал засучивать рукава своей куртки.

– Послушай, отец, – сказал Стивен, выступая вперед, – что толку из всего этого. Все совершенно ясно. Я приказал Вуддену во что бы то ни стало купить этот цветок. Больше того, я выдал ему доверенность. Правда, я думал заплатить за цветок не более трехсот фунтов. Но Вудден только исполнил мое приказание. За это его нельзя бранить.

– Вот это называется господин, достойный своего слуги, – вставил свое замечание Вудден.

– Прекрасно, мой милый, – сказал сэр Александр, – ты купил этот цветок. Но будь добр, скажи мне, чем ты заплатишь за него?

– Я полагаю, отец, что ты дашь мне на это денег, – быстро ответил мистер Стивен. – Две тысячи триста фунтов или в десять раз больше того – для тебя одинаково мало значат. Но если ты откажешь мне в этом, что весьма возможно, то я сам сумею расплатиться. Как тебе известно, моя мать оставила мне по завещанию некоторую сумму денег, которая находится в твоем пожизненном владении. Я так или иначе достану денег под обеспечение этой суммы.

Если сэр Александр был раньше крайне раздражен, то теперь он стал похож на бешеного быка в лавке фарфоровых изделий.

Он в ярости метался по комнате, изрыгая отборную брань, от которой такому почтенному джентльмену следовало бы воздержаться, короче говоря, делал то, чего в его положении не следовало бы делать. Утомившись, он подбежал к письменному столу, подписал чек на предъявителя на сумму в две тысячи триста фунтов, вырвал его из книжки, смял и бросил его чуть не в лицо своему сыну.

– Ты недостойный молодой негодяй! – ревел он. – Я взял тебя в эту контору, чтобы ты мог приучиться к делу и со временем унаследовать от меня крупное предприятие. Ты не питал ни малейшего интереса к этому делу и остался таким же невеждой, каким был раньше. Ты не тратил своих, или, вернее, моих денег на скачки, карты и прочее, как это делают все джентльмены. Нет, ты покупал цветы, жалкие цветы, которые только клерки разводят на задних дворах!

– Древний, аркадийский вкус, – вставил я. – Полагают, что Адам жил в саду…


– Быть может, ты попросишь своего приятеля со щетинистыми волосами немного помолчать, – прохрипел сэр Александр. – Довольно с меня твоих долгов! Я лишаю тебя наследства и оформляю это до четырех часов – до закрытия нотариальных контор. Кроме того, я увольняю тебя со службы. Можешь, если хочешь, зарабатывать себе на хлеб поисками орхидей!

Он остановился, чтобы перевести дух.

– Это все, отец? – спросил мистер Стивен, вынимая из кармана сигару.

– Нет, молодой бесчувственный негодяй! Дом, который ты занимаешь в Туикенхэме, принадлежит мне. Будь любезен немедленно очистить его.

– По закону я как квартирант имею право прожить в нем еще целую неделю, – сказал мистер Стивен, закуривая сигару. – Если ты откажешь мне в этом, я потребую от тебя судебного постановления о выселении. Прежде чем покинуть квартиру, мне надо устроить свои дела.

– О негодяй! – прохрипел разъяренный отец. Вдруг его осенила какая-то мысль.

– Мерзкий цветок для тебя дороже отца? Хорошо! Я положу этому конец!

Он бросился к цветку, стоявшему на столе, с явным намерением уничтожить его. Но это не укрылось от бдительного Вуддена. Он быстро стал между сэром Александром и предметом его гнева.

– Только троньте Pavo, и я сшибу вас с ног, – с расстановкой сказал Вудден.

Сэр Александр посмотрел на Odontoglossum Pavo, потом на огромные кулаки Вуддена и… отказался от своего намерения.

– Черт побери ваш Pavo и всех вас! – крикнул он и быстро выбежал из комнаты, сильно хлопнув дверью.

– Кончено, – спокойно сказал мистер Стивен, обмахиваясь носовым платком. – Все это очень неприятно, но что поделать. Теперь, мистер Квотермейн, что вы скажете относительно завтрака? Ресторан Нима здесь рядом, а там превосходный стол. Только, я думаю, надо заехать в банк и получить по этому чеку. В гневе мой отец способен на все. Он может передумать и распорядиться не выдавать денег по этому чеку. Вы, Вудден, отвезете Pavo в Туикенхэм. Держите цветок в тепле и немного полейте его теплой водой, но осторожно, не касаясь стебля. Наймите кеб, закройте в нем окна и не курите. Я вернусь домой к обеду.


Вудден взял горшок с цветком в левую руку и вышел с поднятым кулаком правой – я полагаю, на случай, если сэр Александр подкарауливает его где-нибудь за углом. Мы же с Соммерсом заехали в банк и получили по чеку, потом позавтракали в переполненном публикой ресторане, где невозможно было поговорить.

– Мистер Квотермейн, – сказал Соммерс, – ясно, что здесь мы не можем разговаривать и, еще меньше того, рассмотреть вашу орхидею, которую я хотел бы изучить на досуге. Я буду располагать своей квартирой по крайней мере еще целую неделю. Хотите погостить у меня пару дней? Я мало знаю вас, а обо мне вам известно только то, что я лишенный наследства сын, не сумевший угодить своему отцу. Однако мы сможем провести несколько приятных часов в разговоре о цветах и прочем. Примите мое приглашение, если располагаете свободным временем.

– Я совершенно свободен, – ответил я, – я простой путешественник из Южной Африки, остановившийся в отеле. Если вы позволите захватить мне свой саквояж, я с удовольствием переночую у вас.

Мы прибыли в Туикенхэм в экипаже Соммерса, взятом из городской конюшни. Был уже почти вечер. Небольшой дом, называвшийся «Вербена-Лодж», был построен из красного кирпича, в стиле начала царствования Георга. Примыкавший к нему сад, площадь которого занимала почти целый акр, был, вероятно, чрезвычайно красив в летнее время. В оранжереи мы не заходили, так как для осмотра цветов было слишком поздно. Едва мы вошли в дом, хозяин вместе с Вудденом отправились водворять на новое место Odontoglossum Pavo. Потом мы прекрасно пообедали. Несмотря на ссору с отцом и вытекающие из нее последствия, мистер Стивен был в превосходном настроении духа. Очевидно, он решил пользоваться, пока возможно, всем, что принадлежало ему раньше. Вино, подававшееся за обедом, было превосходного качества.


– Видите ли, мистер Квотермейн, – сказал хозяин, – сегодня вы были свидетелем моего разрыва с отцом – разрыва, который уже давно назревал. Мой почтенный отец, составивший огромное состояние, думает, что я должен продолжать его дело. Я же смотрю на это иначе. Я очень люблю цветы и терпеть не могу финансовых операций. В Лондоне для меня самые приятные места – это аукционный зал, где мы с вами встретились, и ботанические сады.

– Все это так, – ответил я, – но мне кажется, что дело обстоит весьма серьезно. Ваш отец, по-видимому, не изменит своего решения. А как вы проживете без всего этого? – Я указал на дорогое серебро и вино.

– Не думайте, что это сколько-нибудь меня тревожит. Перемена для меня будет приятная. Кроме того, дело обстоит не так уж плохо, если даже отец не изменит своего решения, хотя он очень любит меня, так как я похож на мать. Она оставила мне шесть или семь тысяч фунтов. Я продам Pavo сэру Треголду – тому самому длиннобородому джентльмену, который, как вы рассказывали, начал набавлять цену с тысячи восьмисот фунтов, – или кому-нибудь другому. Я напишу ему сегодня же. Долгов у меня нет. На службе у отца я получал три тысячи фунтов в год и если тратил деньги, то только на цветы. Черт побери прошлое, и да здравствует будущее!

С этими словами он залпом выпил стакан вина и весело засмеялся. Действительно, это был весьма симпатичный молодой человек, правда, немного легкомысленный, но легкомыслие и молодость связаны друг с другом, как бренди с содовой водой.

Я повторил его тост и выпил свое вино. Я люблю выпить стакан хорошего вина, как и всякий, кому приходится целыми месяцами пить скверную воду, хотя допускаю, что последняя для меня полезнее вина.

– Теперь, мистер Квотермейн, – продолжал Соммерс, – закуривайте вашу трубку. Мы перейдем в другую комнату и хорошенько рассмотрим вашу Cypripedium. Я не смогу уснуть, пока снова не увижу ее. Постойте минуту, подождем этого пентюха Вуддена.

– Вудден, – сказал его хозяин, когда садовник вошел в комнату, – этот джентльмен, мистер Квотермейн, хочет показать вам орхидею, которая в десять раз красивее, чем Pavo.

– Извините, сэр, – ответил Вудден, – но если мистер Квотермейн утверждает это, то он говорит неправду. Во всем свете нет орхидеи красивее Pavo.

Я открыл ящик и вынул из него золотистую Cypripedium. Вудден посмотрел на нее и отшатнулся. Потом снова посмотрел на нее и ощупал свою голову, будто желая убедиться, на плечах ли она. Потом воскликнул:

– Какой чудесный цветок, если только это не подделка! Я умер бы от счастья, если бы увидел растение, на котором он расцвел.

– Сядьте, Вудден, и помолчите, – сказал его хозяин. – Теперь мистер Квотермейн расскажет нам от начала до конца историю этой орхидеи. Конечно, не надо точно указывать место, где растет этот цветок, так как было бы нечестно с нашей стороны выпытывать такую тайну. Но во всяком случае, Вудден и я сумеем держать язык за зубами.

Я заметил, что вполне доверяю им, и в течение получаса рассказывал им историю орхидеи. Потом объявил, что ищу лицо, которое согласилось бы финансировать экспедицию на поиски этого замечательного растения, и выразил уверенность, что во всем свете существует только один экземпляр такой орхидеи.

– А сколько надо для этой экспедиции? – спросил мистер Соммерс.

– Тысячи две фунтов, – ответил я. – Нам понадобится много людей, ружей, припасов и различных вещей для подарков.

– Но предположим, что экспедиция будет удачной и вы добудете растение. Что вы с ним сделаете?

– Я полагаю, что брат Джон, открывший это растение, получит треть суммы, вырученной от его продажи, треть получу я как начальник и организатор экспедиции, а остальную часть получит тот, кто даст денег на организацию этого предприятия.

– Великолепно! Так и решим!

– Что? – спросил я.

– Разделим стоимость орхидеи на три равные части. Только я ставлю условие получить свою часть, так сказать, натурой. Вы должны дать мне исключительное право на покупку остальных двух третей цветка.

– Вы хотите сказать этим, мистер Соммерс, что дадите две тысячи фунтов на экспедицию и сами примете в ней участие?

– Ну да. Я думал, что вам ясно это. Вы, ваш полубезумный друг и я будем искать этот золотой цветок и найдем его. Это решено!

На следующий день мы составили подробный договор и оба подписали его. Но перед этим я настоял, чтобы мистер Соммерс повидался с моим бывшим компаньоном Чарли Скрупом и расспросил его обо мне. Судя по тому, как стал относиться ко мне мистер Соммерс после этого свидания, я думаю, что Скруп дал мне самый лестный отзыв. Кроме того, я считал своим долгом указать Соммерсу в присутствии Скрупа (в качестве свидетеля) на опасности нашего предприятия. Я прямо сказал ему, что он может погибнуть от голода или лихорадки, попасть в руки дикарей или в когти дикого зверя, между тем как успех предприятия весьма сомнителен.

– Но ведь вы тоже подвергаетесь риску, – сказал он.

– Да, – ответил я, – но опасность является неотделимой принадлежностью моей профессии охотника и исследователя. Кроме того, я немолод и уже пережил много опасностей и лишений, которых не переживали вы. Это заставляет меня мало ценить свою жизнь. Мне совершенно безразлично, умру ли я или проживу несколько лишних лет. Наконец, приключения сделались моею потребностью. Не думаю, что я смог бы долго прожить в Англии. Кроме того, я фаталист. Я убежден, что погибну тогда, когда мне это предопределено. Вы – другое дело… Вы еще молоды. Если вы останетесь здесь, я убежден, что со временем вы помиритесь с отцом. Стоит ли отказываться от такой перспективы и подвергать себя опасности в поисках редкого цветка? То, что я говорю, для меня невыгодно, так как мне трудно будет найти другое лицо, которое согласилось бы внести две тысячи фунтов в сомнительное предприятие. Но я настоятельно прошу вас обдумать все то, что я вам сказал.

Молодой Соммерс некоторое время смотрел на меня, потом весело рассмеялся и воскликнул:

– Кто бы вы ни были, мистер Аллан Квотермейн, вы джентльмен! Редко кто станет говорить против своей собственной выгоды.

– Благодарю вас, – сказал я.

– Мне надоела Англия, – продолжал он. – Я хочу посмотреть свет. Не золотистой Cypripedium ищу я (хотя я не прочь найти ее). Она только символ. Я ищу приключений. Кроме того, я, как и вы, фаталист. Судьбе было угодно, чтобы мы встретились. Пусть будет, что будет.

– Хорошо, мистер Соммерс, – торжественно сказал я. – В Африке вы найдете много приключений. Либо найдете безвестную могилу в каком-нибудь малярийном болоте. Итак, вы сделали выбор.

Однако я так мало был удовлетворен этой сделкой, что за неделю до нашего отъезда, после долгого размышления, написал письмо сэру Александру Соммерсу, в котором, сколь возможно ясно, изложил все дело, не умолчав об опасностях нашего предприятия. В заключение я спрашивал его, находит ли он разумным допустить своего единственного сына участвовать в такой экспедиции из-за незначительной ссоры, происшедшей между ними.

Ответ не приходил, и я занялся приготовлением к отъезду. Денег у нас было более чем достаточно. Pavo была продана с некоторым убытком сэру Джошуа Треголду, что дало мне возможность с легким сердцем покупать все необходимое. Никогда у меня не было такого снаряжения, какое я теперь заблаговременно отправил на пароходе.

Наконец наступил день отъезда. Мы стояли на платформе в Паддингтоне, ожидая отхода поезда в Дартмут, так как в те времена почтовые пароходы, шедшие в Африку, отходили из этого порта. Минуты за две до отхода поезда, когда мы собирались войти в вагон, я заметил человека, лицо которого показалось мне знакомым. Он, по-видимому, искал кого-то в толпе. Это был мистер Бриггс, клерк сэра Александра, которого я видел в аукционном зале.

– Мистер Бриггс, – сказал я, когда он проходил мимо меня, – вы, вероятно, ищите мистера Соммерса? Он здесь.

Клерк вскочил в вагон и вручил мистеру Соммерсу письмо. Потом вышел из вагона и ждал около него. Соммерс прочитал письмо и, оторвав от него чистый клочок бумаги, поспешно написал несколько слов. Потом попросил меня передать этот клочок Бриггсу. Я не мог не прочесть написанное. Вот его содержание:

Слишком поздно. Храни тебя Провидение, дорогой отец.

Надеюсь, что мы снова увидимся. Если же не придется, то не поминай лихом своего безрассудного сына Стивена.


Через минуту поезд тронулся.

– Между прочим, – сказал Соммерс, когда мы отъехали от станции, – отец просил передать вам это письмо.

Я вскрыл конверт, надписанный смелым размашистым почерком, хорошо характеризовавшим обладателя, и прочел следующее:


Милостивый Государь!

Я высоко ценю мотивы, побудившие Вас написать мне, и сердечно благодарю Вас за письмо, которое свидетельствует о том, что Вы честный и сердечный человек. Вы пишете, что мой сын собирается принять участие в очень рискованной экспедиции. Вы были свидетелем происшедшего между нами. Конечно, я должен извиниться перед Вами за то, что вовлек Вас в неприятную семейную историю. Ваше письмо попало ко мне в руки только сегодня, так как было переслано в деревню из конторы. Я хотел сразу же вернуться в город, но сильный приступ подагры лишает меня возможности пошевелиться. Поэтому единственное, что я могу сделать, это написать своему сыну, в надежде, что письмо, посланное с клерком, вовремя попадет в его руки и, быть может, заставит его изменить свое решение участвовать в этой экспедиции. Я должен прибавить, что, хотя я во многом не схожусь со своим сыном, все же я горячо люблю его и желаю ему добра. Если с ним что-нибудь случится – я не переживу этого. Я понимаю, что изменение им планов может причинить Вам серьезные убытки и принести неприятности. Прошу Вас передать ему, что я охотно приму на себя расход в 2000 фунтов, которые, насколько я понял, он внес в Ваше предприятие. Однако весьма возможно, что мой сын, будучи в отношении упрямства очень похожим на меня, откажется изменить свое намерение. В таком случае прошу Вас взять его под свое покровительство и присматривать за ним, как за своим родным сыном. Скажите ему, пусть он при случае напишет мне. Быть может, напишете мне и Вы. Кроме того, передайте ему, что я буду присматривать за его цветами, оставленными в Туикенхэме, хотя и ненавижу их.

Ваш покорный слуга Александр Соммерс


Это письмо глубоко тронуло меня. Не говоря ни слова, я передал его своему компаньону, который внимательно прочел его.

– Хорошо, что он обещает присматривать за моими орхидеями, – сказал он. – Мой отец хоть и вспыльчив, но обладает очень добрым сердцем.

– Что же думаете делать? – спросил я.

– Конечно, продолжать путешествие. Я ни за что не вернусь обратно. Поэтому не пробуйте убеждать меня. Все равно это бесполезно.

Некоторое время молодой Соммерс был в сравнительно грустном настроении, что бывало с ним весьма редко. По крайней мере, он ничего не говорил и смотрел из окна вагона на расстилавшийся перед ним зимний пейзаж. Однако он мало-помалу оправился, и когда мы приехали в Дартмут, он был весел, как всегда, – настроение, которого я не разделял. Перед отходом парохода я написал сэру Александру письмо, в котором подробно описал положение дел. Я думаю, что его сын сделал то же самое, хотя и не показал мне письма.

В Дурбане, когда мы уже собирались отправиться дальше, я получил от сэра Александра ответ, посланный с первым пароходом, отошедшим вслед за нами. Что бы ни случилось, – писал сэр Александр, – он всегда будет питать ко мне самые дружеские чувства. Он просил меня написать ему в случае денежных затруднений и сообщил, что снесся по этому поводу с Африканским банком. В конце письма он прибавил, что его сын по крайней мере проявил твердость, за которую он уважает его.

Теперь мы надолго простимся с сэром Александром и всем, что относится к Англии.

IV. Зулус Мавово и готтентот Ханс

В начале марта мы благополучно прибыли в Дурбан и поселились в моем доме на Береа, где нас должен был ждать брат Джон. Но его там не оказалось. Старый хромой гриква Джек, некогда бывший охотником, а теперь присматривавший за моим домом, сообщил, что вскоре после моего отъезда Догита – так называл он брата Джона – забрал свой жестяной ящик и ушел в глубь страны. С тех пор, прибавил Джек, о нем ничего не слышно. Ящики с бабочками тоже исчезли. Они, как оказалось, были отправлены в Америку на парусном судне, плывшем в Соединенные Штаты и остановившемся в Дурбане, чтобы запастись провизией и пресной водой. Я никак не мог доискаться, что сталось с братом Джоном. Его видели в Марицбурге, потом – по словам знакомых мне кафров – на границе Земли Зулу. Дальше следы его терялись.


Все это до некоторой степени расстраивало наши планы. Возник вопрос, как быть. Брат Джон должен был стать нашим проводником. С племенем мазиту был знаком только он один. Он один посещал границы таинственной Земли Понго.

Хотя я и обладал большим опытом в путешествиях по Африке, тем не менее я мало был склонен пытаться достигнуть этой страны без его помощи.

Прошло недели две. О брате Джоне не было ни слуху ни духу. Стивен и я устроили совещание.

Я указал на затруднительность положения и высказал мысль, что не благоразумнее ли будет вместо поисков орхидеи отправиться поохотиться на слонов в известные мне части Земли Зулу, где в те времена эти животные водились в изобилии. Стивен был склонен согласиться на это, так как охота на слонов тоже имела в его глазах свои привлекательные стороны.

– Странно, – сказал я после некоторого размышления, – но я не помню ни одного предприятия, которое было бы удачным, после того как план был изменен в последний момент.

– Тогда бросим жребий, – предложил Стивен. – Пусть все решит Провидение. Орел – за золотистую Cypripedium, решка – за слонов.

Он бросил вверх полкроны. Монета упала на пол и закатилась под большой деревянный ящик желтого цвета, наполненный собранными мною редкостями. Мы напрягли все силы, чтобы сдвинуть его с места, и не без волнения бросились искать монету, так как от ее положения зависело многое. Я зажег спичку. Монета лежала в углу, в пыли.


– Ну что? – спросил я Стивена, растянувшегося животом на ящике.

– Орел – значит, орхидея, – ответил он. – Итак, все решено, и нам нечего ломать себе голову.

В продолжение двух последующих недель я был очень занят. Случилось, что в заливе стояла шхуна «Мария» вместимостью около ста тонн, принадлежавшая одному португальцу по имени Дельгадо, возившему товары в различные порты Восточной Африки и на Мадагаскар. Этот субъект совершенно не внушал мне доверия. Я подозревал, что он знается с работорговцами, которых в то время было весьма много, если сам не принадлежит к числу их. Но так как он направлялся в Килву, откуда мы намеревались отправиться в глубь страны, то я решил воспользоваться его шхуной для перевозки нашего отряда и багажа.

Сговориться с ним было не очень легко – по двум причинам: во-первых, ему, по-видимому, не хотелось, чтобы мы охотились в местности, лежащей за Килвой, где, по его словам, совершенно не было дичи. Во-вторых, он заявил, что хочет отплыть немедленно. Однако я представил ему очень веский аргумент, на который он ничего не смог возразить, – именно деньги, и в конце концов он согласился отложить свой отъезд на две недели.

Потом я принялся за набор людей, которых, по моему расчету, для нас требовалось не менее двадцати. Я вызвал в Дурбан из Земли Зулу и верхних округов Наталя разных охотников, сопровождавших меня в прежних экспедициях. Их собралось около дюжины. Я всегда был в хороших отношениях со своими кафрами, и куда бы я ни собирался, они охотно сопровождали меня.

Начальником над ними после себя я назначил одного зулуса по имени Мавово. Это был мужчина высокого роста, с очень широкой грудью, возрастом старше среднего. Он обладал необыкновенной физической силой. Про него рассказывали, что он может повалить на землю быка, схватив его за рога. Я сам был свидетелем, как он пригнул к земле голову раненого буйвола и удерживал его до тех пор, пока я не подошел к зверю и не пристрелил его. Когда я впервые встретил Мавово, он был мелким вождем и колдуном в Земле Зулу. Он вместо со мной сражался за принца Умбулази в великой Тугельской битве – чего Кетчвайо никогда не мог простить ему. Спустя около года он получил предостережение, что его хотят убить. Тогда он бежал с двумя женами и ребенком. Убийцы настигли его прежде, чем он успел добраться до границы Наталя, и закололи его старшую жену и ребенка второй. Их было четверо, но, несмотря на это, Мавово, обезумев от ярости, бросился на них и перебил их всех. Потом с оставшейся в живых женой, израненной так же, как и он, перебрался через пограничную реку в Наталь. Вскоре умерла и вторая его жена; она не смогла пережить потери ребенка.


Мавово больше не женился, быть может потому, что теперь он был человеком без средств, так как Кетчвайо забрал у него весь скот. Кроме того, его лицо было обезображено ассегаем, отхватившим у него правую ноздрю. После смерти своей второй жены он отыскал меня и сказал, что, став вождем без крааля, он хочет поступить ко мне на службу в качестве охотника. Я принял его и никогда в этом не раскаивался, так как он был очень верным слугой, храбрым, как лев, вернее, как буйвол, так как лев не всегда бывает храбрым.

Другим человеком, за которым я не посылал, но который явился сам, был старый готтентот по имени Ханс, спутник почти всей моей жизни. Когда я был мальчиком, он был слугой моего отца в Капской колонии. Он сопровождал меня в некоторых тогдашних войнах и разделял со мной все опасности приключений. Так, например, я и он были единственными людьми, избегнувшими участи Ретифа и его товарищей, убитых зулусским королем Дингааном. В последующих сражениях, включая битву у Кровавой реки, он сражался рядом со мной и в конце концов получил хорошую долю при дележе отбитого скота. После этого он удалился на покой и открыл нечто вроде туземного магазина в местности, носившей название Пайнтаун, милях в пятнадцати от Дурбана. Здесь он приобрел дурные наклонности: пристрастился к пьянству и азартным играм и потерял большую часть своего имущества.


Однажды вечером я вышел из дому, где подводил свои счета, и увидел седого желтолицего старика, сидевшего на корточках на веранде и курившего трубку, сделанную из маисового колоса.

– Добрый вечер, баас, – сказал он. – Это я, Ханс.

– Вижу, – несколько холодно ответил я. – Что ты тут делаешь? Неужели у тебя осталось время от игры и пьянства в Пайнтауне, чтобы навестить меня? Ведь вот уже три года, как я не видел тебя, Ханс.

– С игрой я покончил, баас, потому что мне больше нечего ставить. С пьянством тоже покончил, потому что, выпив одну бутылку «Капского Дыма», я на другой день становлюсь больным. Теперь я пью только воду и немного курю, чтобы придать ей вкус.

– Я рад это слышать, Ханс. Если бы мой отец, крестивший тебя, был сейчас жив, он много сказал бы тебе относительно твоего поведения, что он, наверное, сделает, когда ты попадешь в яму, ибо он будет ждать тебя там, Ханс.


– Знаю, знаю, баас. Я думал об этом, и это беспокоит меня. Преподобный отец бааса будет сильно сердиться на меня, когда мы встретимся в Огненном Месте, где он поджидает нас. Поэтому я хочу примириться с ним, встретив смерть на службе у бааса. Я слышал, что баас собирается в дальний путь. Я хочу сопровождать бааса.

– Сопровождать меня? Но ведь ты стар и не стоишь пищи и пяти шиллингов в месяц. Ты старый, рассохшийся водочный бочонок, в котором нельзя держать даже воду.

По уродливому лицу Ханса пробежала улыбка.

– Ох, баас, я стар, но хитер. Все эти годы я набирался мудрости. Я полон ею, как пчелиное гнездо медом в конце лета. Я могу, баас, остановить течь в бочонке.

– Все это напрасно, Ханс. Ты не нужен мне. Я отправляюсь в очень опасное путешествие. Мне нужны люди, на которых я мог бы положиться.

– На кого же, баас, можно положиться, как не на Ханса? Кто предупредил бааса о нападении квебов у «Источника Марэ»? Кто был около бааса во время великой битвы? Ах, я снова становлюсь молодым, когда вспоминаю, как загорелась крыша, как была взломана дверь, как мы встретили квебов копьями. Наши жизни, баас, переплелись, как ползучее растение с деревом. Куда пойдет баас, туда должен идти и я. Не надо прогонять меня. Я не прошу никакого жалованья. Мне надо немного пищи, горсть табаку, свет от лица бааса и изредка несколько слов о том, что вечно памятно нам обоим. Я еще достаточно силен. Я умею хорошо стрелять. Кто надоумил бааса целиться в хвост коршунам на Холме Убийства в Земле Зулу и этим спас жизнь бурам? Баас не прогонит меня, правда?

– Хорошо, – сказал я, – можешь идти со мною. Но ты должен поклясться духом моего отца, что за все путешествие не прикоснешься к спиртным напиткам.

– Клянусь духом его! – воскликнул он и, бросившись на колени, взял мою руку и поцеловал ее. Потом поднялся и сказал деловым тоном: – Я буду благодарить бааса, если он даст мне два одеяла и пять шиллингов, чтобы купить табаку и новый нож. Где ружья, баас? Их надо вычистить. Пусть баас возьмет с собою маленькое ружье Интомби, то самое ружье, из которого он стрелял по коршунам на Холме Убийства, то самое ружье, из которого он стрелял по гусям в Гусиной Лощине, когда я заряжал для него, и он вышел победителем в состязаниях с буром, которого Дингаан называл «двуликим».

– Хорошо, – сказал я, – вот тебе пять шиллингов. Кроме того, ты получишь два одеяла, новое ружье и все необходимое. Ружья ты найдешь в маленькой задней комнате. Там же стоят ружья другого бааса, который теперь тоже будет твоим господином. Пойди, посмотри на них.

Наконец все было готово. Ящики с ружьями, боевым снаряжением, лекарствами, вещами для подарков и съестными припасами были перевезены на борт «Марии». Туда же были перевезены четыре осла, которых я купил в надежде, что они пригодятся для верховой езды или как вьючные животные. Следует заметить, что только для человека и осла не опасны ядовитые укусы мухи цеце, если, конечно, не считать диких животных.

Мы проводили последнюю ночь в Дурбане (было полнолуние в конце марта), так как португалец Дельгадо заявил о своем намерении отплыть на следующий день. Стивен и я сидели на крыльце, курили и разговаривали.

– Странно, что брата Джона до сих пор нет, – сказал я. – Я знаю, что он хотел устроить эту экспедицию не только из-за орхидеи, но, кроме того, по какой-то другой причине, о которой он не хотел говорить. Мне кажется, что старика уже нет в живых.

– Весьма возможно, – ответил Стивен, – всякий человек, оставшийся один среди дикарей, легко может погибнуть. Но постойте. Что это такое? – он указал на кусты гардении, растущие около дома. Оттуда слышался шорох.

– Собака или, быть может, Ханс. Он забирается повсюду вблизи тех мест, где бываю я. Ханс, это ты?

Из-за куста гардении показалась чья-то фигура.

– Да, это я, баас.

– Что ты там делаешь, Ханс?

– То же, что и собака, баас, – охраняю своего господина.

– Прекрасно, – ответил я. Тут мне пришла в голову одна мысль. – Ханс, – сказал я, – не слышал ли ты о белом баасе с длинной бородой, которого кафры называют Догита?

– Я слышал о нем и видел его несколько лун тому назад, когда он проходил через Пайнтаун. Кафр, который был с ним, сказал мне, что Догита направляется куда-то через Дракенсберг искать маленьких животных, которые ползают и летают. Но ведь он совсем сумасшедший, баас.

– Хорошо. А где он теперь, Ханс? Он должен был быть здесь, чтобы отправиться вместе с нами.

– Разве я дух, чтобы суметь сказать баасу, куда ушел белый человек? Но вот что: Мавово может сказать это. Как раз сегодня вечером его змея-прорицательница вошла в него. Он гадает там за домом. Я видел, как он составлял круг.

Я перевел Стивену слова Ханса (последний говорил по-голландски) и спросил его, не желает ли он посмотреть на кафрское гадание.

– Охотно, – ответил он, – но ведь все это вздор, не правда ли?

– Конечно, это так или, по крайней мере, многие это утверждают, – уклончиво ответил я. – Однако эти люди иногда говорят необыкновенные вещи.

Потом под предводительством Ханса мы тихо обошли вокруг дома и остановились у стены футов в пять высотой, примыкавшей к задней части конюшни. За этой стеной, среди нескольких хижин, в которых жили мои кафры, было открытое место с подобием очага, где они готовили себе пищу. Здесь, лицом к нам, сидел Мавово, а вокруг него все охотники, которые должны были сопровождать нас. Кроме них, тут были хромой гриква Джек и двое домашних слуг. Перед Мавово горело несколько маленьких костров. Я сосчитал их. Их было четырнадцать – точное число наших охотников плюс мы.

Один из охотников подбрасывал в эти костры маленькие кусочки щепок и сухую траву, чтобы они горели ярко. Остальные молча сидели вокруг и благоговейно смотрели на это. Сам Мавово имел вид человека, погруженного в сон, и сидел на корточках, склонив почти на самые колени свою огромную голову. Он был опоясан змеиной кожей; на шее у него висело украшение, которое, по-видимому, было cделано из человеческих зубов.

Справа от него лежала куча перьев из крыльев коршуна, а слева – маленькая кучка серебряных монет (я полагаю, плата охотников, которым он гадал).

Мы смотрели на него из-за прикрытия – каменной стены. Вдруг он пробудился от своего сна. Сперва он что-то пробормотал, потом посмотрел на луну и прочел, очевидно, молитву, слов которой я не мог разобрать. Потом трижды конвульсивно вздрогнул и воскликнул внятным голосом:

– Моя змея пришла. Она во мне. Теперь я могу видеть!

Три маленьких костра, находившиеся как раз напротив него, были несколько больше, нежели остальные. Он взял связку перьев коршуна, тщательно выбрал одно из них, сначала поднял его к небу, потом провел им в пламени через центр одного из трех костров, назвав при этом мое туземное имя – Макумазан. Вынув перо из огня, он очень внимательно осмотрел обгорелые края – процедура, от которой холод пробежал по моей спине, так как я знал, что он вопрошает своего «духа» о том, что случится со мною в нашей экспедиции.

Что ответил ему дух, я не могу сказать, так как он отложил перо в сторону и, взяв другое, проделал с ним то же, что и с предыдущим. Только на этот раз он назвал имя Мвамвацела, сокращенная форма которого Вацела была названием, данным кафрами Стивену Соммерсу. Оно означало «улыбка» и, без сомнения, было дано последнему за его приятное улыбающееся лицо.

Проведя пером через правый из трех костров, Мавово внимательно осмотрел его и отложил в сторону. Так это продолжалось дальше. Он называл имена охотников одно за другим, начав с себя, как с начальника. Проведя пером через костер, представлявший судьбу упоминаемого охотника, он внимательно осматривал это перо и откладывал его в сторону. После этого он, казалось, снова погрузился в сон. Через несколько минут он очнулся, зевнул и потянулся, как человек пробуждающийся от естественного сна.

– Говори, – с великим беспокойством сказало все собрание, – Ты видел? Ты слышал? Что сказала тебе змея обо мне? Обо мне? Обо мне? Обо мне…

– Я видел, я слышал, – ответил он. – Моя змея говорит, что это путешествие будет очень опасным. Из тех, кто пойдет, умрет шесть человек: от пули, копья или болезни. Другие будут ранены.

– О! – воскликнул один из охотников. – Но кто умрет и кто останется в живых? Не сказала ли тебе этого твоя змея?

– Да, конечно, моя змея сказала мне это. Но она велела мне держать язык за зубами, чтобы кто-нибудь из вас не струсил. Кроме того, она сказала мне, что первый из вас, кто станет задавать мне вопросы, будет в числе тех, кто должен умереть. Теперь кто хочет задать мне вопросы? Спрашивайте, если хотите.

Странно, но никто из них не принял этого приглашения. Никогда я не видел людей, которые относились бы более безразлично (по крайней мере, внешне) к своему будущему. Все, казалось, пришли к заключению, что лучше всего предоставить будущее самому себе.

– Моя змея сказала мне еще кое-что, – продолжал Мавово. – Если среди вас есть трусливый шакал, который, думая, что он в числе шести обреченных на смерть, собирается избежать своей участи путем бегства, то это бесполезно. Ибо моя змея укажет мне его и научит меня, как поступить с ним.

Тут все в один голос заявили, что им в голову не приходило покидать Макумазана. Я убежден, что эти храбрые люди говорили правду. Без сомнения, они верили в гадание Мавово. Однако обещанная им смерть была еще далеко, и каждый из них надеялся, что он будет в числе тех, кто избегнет ее. Кроме того, зулусы в те времена были слишком привычны к смерти, чтобы бояться ее. Однако один из них решился высказать мысль (к которой Мавово отнесся с надлежащим презрением), что шиллинг, заплаченный за предсказание, должен быть возвращен ближайшим наследникам того, кто погибнет.

– С какой стати, – говорил он, – платить за то, что тебе предскажут смерть?

Это казалось ему безрассудным.

Конечно, у этих кафров странные взгляды на вещи.

– А где же твой костер, Ханс? – шепотом спросил я.

– У меня нет костра, баас, – просопел он мне в ухо. – Не считает ли баас меня за дурака? Если я должен умереть, я умру. Если я должен жить, я буду жить. Зачем же мне платить шиллинг за то, что все равно будет со временем известно? Кроме того, Мавово берет шиллинги и пугает всех, но никому ничего не говорит. Баасы не платили денег, и потому Мавово, хотя он и великий колдун, не может ничего предсказать баасам, так как его змея не работает без платы.

Это замечание казалось вздорным. Однако у меня явилась мысль, что ни одна цыганка не станет гадать, если ей не «позолотить ручку».

– Мне кажется, Квотермейн, – лениво сказал Стивен, – если наш друг Мавово знает так много, его следует спросить, как это советует Ханс, что сталось с братом Джоном. Что он скажет, вы передадите мне потом, так как я хочу пойти посмотреть на кое-что.

Я прошел через маленькие ворота в стене, как будто ничего не видел, и притворился удивленным при виде маленьких костров.

– Как, Мавово, – сказал я, – ты опять занимаешься гаданием? Я думал, что оно принесло тебе уже достаточно неприятностей в Земле Зулусов.

– Это так, баба, – ответил Мавово, имевший обыкновение называть меня «отцом», хотя был старше меня, – гадание уже стоило мне звания вождя, скота, двух жен и сына. Оно превратило меня в странника, который рад сопровождать некоего Макумазана в неведомые земли, где со мной может случиться многое, даже то, – многозначительно прибавил он, – что бывает последним. И все-таки дар остается даром, и им надо пользоваться. У тебя, баба, есть дар стрелять. Разве ты перестанешь стрелять? Ты должен странствовать. Можешь ли ты перестать странствовать?


Он взял одно из обожженных перьев из кучки, лежавшей около него, и внимательно осмотрел его.

– У меня острый слух, баба, и твои слова донеслись до меня через воздух. Ты, кажется, сказал, что мы, бедные кафрские колдуны, ничего не можем правильно предсказать, если нам не заплатят. Это, пожалуй, правда. Но змея, которая сидит в колдуне и прыгает над маленькой скалой, скрывающей от нее настоящее, может видеть тропинку, извивающуюся далеко-далеко через долины, потом горы, – до тех пор, пока эта тропинка не скроется высоко в небе. Так, на этом пере, опаленном моим волшебным огнем, я, кажется, вижу твое будущее, о мой отец Макумазан! Далеко, далеко идет твой путь, – он провел пальцем по всему перу. – Вот путешествие, – он смахнул обуглившийся комок, – вот еще, еще и еще, – он смахивал обуглившиеся комки один за другим. – Вот очень удачное путешествие, оно обогатит тебя. Вот еще одно удивительное путешествие, в котором ты увидишь необычайные вещи и встретишь странный народ. Потом, – он так сильно дунул на перо, что вся обуглившаяся часть его осыпалась, – потом останется только такой шест, какие некоторые люди моего племени втыкают в могилы и называют «столбами воспоминаний». О мой отец, ты умрешь в далекой земле, но ты оставишь после себя великую память, которая будет жить сотни лет. Ибо смотри, сколь крепко это перо, на которое огонь оказал так мало действия. Иное дело остальные перья, – прибавил он.

– Будь добр, Мавово, – прервал я его, – перестань гадать для меня, так как я совсем не хочу знать, что будет со мною. Я доволен своим «сегодня» и совсем не хочу заглядывать в будущее. В нашей священной книге сказано: «Довлеет дневи злоба его».

– Да, Макумазан, это хорошее изречение. Некоторые из твоих охотников теперь тоже думают так, хотя час тому назад они совали мне свои шиллинги, чтобы я предсказал им будущее. Ты тоже что-то хочешь узнать. Ведь не за тем прошел ты через эти ворота, чтобы показать мне мудрость своей священной книги. В чем дело, баба? Говори скорей, ибо моя змея становится усталой. Она хочет вернуться в свою нору, в потусторонний мир.

– Хорошо, – ответил я немного смущенно, так как Мавово обладал необыкновенной способностью угадывать тайные побуждения, – мне хотелось бы знать, что сталось с белым человеком с длинной бородой, которого вы, черные, называете Догитой. Он должен был ждать здесь, чтобы отправиться вместе с нами в это путешествие. Он должен быть нашим проводником, но мы не можем найти его. Где он и почему его здесь нет?

– Нет ли у тебя, Макумазан, чего-нибудь, принадлежащего Догите?

– Нет, – ответил я, – но постой… – Я вытащил из кармана огрызок карандаша, данный мне братом Джоном и сохраненный мною с того времени, так как я был бережливым.

Мавово взял его и тщательно осмотрел, как делал это с перьями. Потом своей мозолистой рукой выгреб из самого большого костра (представлявшего меня) кучку золы, разгреб ее по земле, сравнял и нарисовал на ней грубое изображение человека, такое, какое дети выцарапывают на выбеленных стенах. Окончив рисунок, он созерцал его с удовлетворением художника. С моря поднялся легкий ветерок, который смешал золу, изменив очертания рисунка.

Некоторое время Мавово сидел с закрытыми глазами. Потом открыл их, внимательно рассмотрел золу и остатки рисунка, взял лежавшее рядом одеяло и набросил его себе на голову и на золу. Потом откинул его в сторону и указал на рисунок, который теперь совершенно изменился. При свете луны этот рисунок походил теперь скорее всего на пейзаж.

– Все ясно, отец, – сказал он деловым тоном. – Белый странник Догита не мертв. Он жив, но болен. Что-то случилось с его ногой, и он не может ходить. Быть может, сломана кость или его укусил дикий зверь. Он лежит в хижине, какие строят себе кафры, только вокруг нее идет веранда, похожая на крыльцо твоего дома. Стены ее покрыты рисунками. Она находится далеко отсюда, где именно – я не знаю.

– Это все? – спросил я, так как он остановился.

– Нет, не все. Догита поправляется. Он присоединится к нам в трудное время в той стране, куда мы направляемся. Вот и все. Плата за это полкроны.

– Ты хочешь сказать, шиллинг, – возразил я.

– Нет, мой отец Макумазан. Шиллинг платят простые черные люди за предсказание будущего. За гадание же для белых людей, гадание, в котором искусны только такие великие маги, как я, Мавово, надо платить полкроны.

Я дал ему полкроны и сказал:

– Слушай, дружище Мавово. Я считаю тебя хорошим охотником и бойцом, но гадальщик ты, по моему мнению, плохой. Я так убежден в этом, что если Догита присоединится к нам в той стране, куда мы собираемся, и притом в затруднительный момент – я подарю тебе свое двуствольное ружье, которое тебе так нравится.

На уродливом лице Мавово появилась улыбка.

– Тогда дай его мне сейчас, баба, – сказал он, – ибо я уже заработал его. Моя змея не может лгать, особенно за плату полкроны.

Я отрицательно покачал головой и отказал ему учтиво, но твердо.

– Эх, – сказал Мавово, – вы, белые люди, очень осторожны и думаете, что все знаете. Но это не так. Конечно, ты можешь насмехаться и говорить: «Мавово, храбрый в битве, великий охотник, верный человек, становится лжецом, когда дует на обожженные перья или читает то, что ветер пишет на пепле».

– Я не утверждаю, что ты лжешь, Мавово, но говорю, что ты обманут своим собственным воображением. Человек не может знать того, что от него скрыто.

– Разве это так, о Макумазан, о Бодрствующий В Ночи? Разве я, Мавово, ученик Зикали, Открывателя Путей, величайшего из магов, в самом деле обманут своим воображением? Разве нет у человека других глаз, кроме тех, которые на лице? Итак, ты все это утверждаешь. Мы, черные люди, знаем, что ты мудр. Так поэтому я, бедный зулус, не могу видеть того, чего не видишь ты? Так вот, когда завтра ты получишь тревожные вести с корабля, на котором мы должны отплыть, тогда вспомни о нашем разговоре и о том, может ли человек видеть то, что скрыто от него во мраке будущего. Ох! Твое ружье уже принадлежит мне, хотя ты, считая меня обманщиком, не хочешь дать его мне теперь. Хорошо, Макумазан. За то, что ты считаешь меня обманщиком, я никогда не буду дуть на перья или читать написанное ветром на пепле для тебя и всех, кто ест твой хлеб!

После этого он встал, сделал правой рукой прощальный жест, собрал маленькую кучку денег и мешок с лекарствами и удалился в хижину, служившую ему спальней.

На обратном пути в дом мы встретили старого хромого Джека.

– Баас, – сказал он, – белый вождь Вацела велел передать, что он и повар Самми пошли на корабль, чтобы присмотреть за багажом. Только что приходил Самми и увел его. Он сказал, что объяснит все завтра.

Я кивнул головою и вошел в дом, удивляясь, почему Стивен столь внезапно решил провести ночь на борту «Марии».

V. Работорговец Хассан

Кажется, прошло часа два после рассвета, когда на следующее утро меня разбудили стук в дверь и голос Джека, говорившего, что повар Самми хочет мне что-то сказать.

Удивляясь, как он мог попасть сюда (я знал, что он ночует на шхуне), я велел Джеку впустить его. Тут я должен заметить, что Самми был человеком смешанной крови. Я думаю, что в нем преобладала смесь малайца с индийским кули, с легкой примесью белого и, весьма возможно (в чем я, впрочем, не уверен), готтентота. В результате получился человек, обладающий немногими пороками и большими достоинствами.


Прежде всего я должен сказать, что Самми был, вероятно, самым большим трусом, какого я когда-либо видел. Трусость его была врожденной; однако, как это ни странно, она никогда не мешала ему попадать в очень опасные положения. Он прекрасно понимал, что экспедиция, в которую мы собираемся, будет полна опасностей. Зная его слабость, я указал ему на это. Тем не менее он умолял меня позволить ему сопровождать меня. Возможно, что причиной этому была наша привязанность друг к другу. За несколько лет до этого я как-то выручил Самми из большой беды, отказавшись от обвинения его в одном проступке. Я не стану пускаться в изложение подробностей этого дела. Скажу только, что исчезла некоторая сумма денег, которая была доверена Самми. Следует заметить, что в это время он был помолвлен с одной «цветной» леди, обладавшей расточительными наклонностями, на которой он все-таки не женился. После этого он ухаживал за мной во время тяжелой болезни. Отсюда привязанность, о которой я упоминал. Самми был сыном туземного миссионера и, по его собственным словам, получил христианское воспитание. Он был достаточно образован для человека своего класса и в придачу к нескольким туземным диалектам, с которыми он познакомился во время своей разнохарактерной деятельности, он превосходно говорил по-английски, хотя всегда применял самый напыщенный слог. Он никогда не употреблял коротких фраз, если мысль можно было выразить более длинно. В течение нескольких лет он был учителем в Кейптауне, в школе, где получали образование «цветные» люди. Его специальностью, по его собственным словам, были «английский язык и литература». Утомившись своими занятиями или будучи уволен со службы по какой-нибудь другой причине, о которой он никогда не говорил, он отправился в Занзибар, где занялся изучением арабского языка и сделался управляющим или главным поваром в отеле. Спустя несколько лет он лишился этого места и снова появился в Дурбане, Здесь он снова встретился со мной незадолго до экспедиции в Землю Понго. Он обладал учтивыми манерами и по натуре был весьма религиозным. Я уверен, что он был баптистом. По внешности это был маленький коричневый денди неопределенного возраста с аккуратным пробором на голове, при всяких обстоятельствах весьма опрятный в отношении платья. Я взял его потому, что он находился в затруднительном положении, был превосходным поваром, великолепной сиделкой, и еще потому, что мы, как я уже упоминал, были очень привязаны друг к другу. Кроме того, он всегда чрезвычайно забавлял меня, а в длительных путешествиях это чего-нибудь да стоит.

Таков, в общих чертах, был Самми.

Когда он вошел в комнату, я увидел, что на нем совершенно мокрое платье. Я спросил его, не идет ли дождь, или, быть может, он напился пьяным и уснул на сырой траве.

– Нет, мистер Квотермейн, – ответил он, – погода стоит превосходная, а что касается спиртных напитков, то я, подобно бедному готтентоту Хансу, дал себе слово не прикасаться к ним. В этом мы сходимся с ним, хотя мало похожи друг на друга.

– В чем же дело? – прервал я поток его красноречия.

– Сэр, не все обстоит благополучно на корабле, где я проводил ночь в обществе мистера Соммерса по его специальному требованию. Сегодня перед рассветом португальский шкипер и его арабы, думая, что мы спим, начали было поднимать якорь и готовиться к отплытию. Мы вышли из каюты. Мистер Соммерс сел на кабестан с револьвером в руке и сказал… Сэр, я не могу повторить того, что он сказал.

– Ну, хорошо. А дальше что?

– Потом, сэр, поднялась большая суматоха. Португалец и арабы грозили мистеру Соммерсу, но он продолжал сидеть на кабестане с твердостью скалы среди бурного потока. Он сказал, что уложит всякого, кто попробует коснуться кабестана. Что было дальше – я не знаю, так как кто-то столкнул меня в воду. Но я, будучи, к счастью, хорошим пловцом, доплыл до берега и поспешил сюда, чтобы сообщить вам об этом.

– Не говорил ли ты, идиот, еще с кем-нибудь? – спросил я.

– Да, сэр. По дороге я сообщил портовому офицеру, что на «Марии» происходят беспорядки, которые надо прекратить.

Одевшись через минуту, я позвал Мавово и остальных охотников. Они явились очень скоро. Одевание отнимало у них немного времени, так как их костюм состоял всего-навсего из… одеяла.

– Мавово, – начал я, – на корабле произошло…

– О, баба, – прервал он меня с подобием улыбки, – это странно, но сегодня ночью мне снилось, что я говорил тебе…

– Черт побери твои сны! – сказал я. – Собери своих людей и беги… Нет, постой. Теперь либо уже поздно, либо все обстоит благополучно. Приготовь своих охотников. Я пойду вместе с ними. Багаж можно будет перенести потом.

Менее чем через час мы были на набережной, недалеко от того места, где стояла «Мария». Теперь здесь великолепный Дурбанский порт, но в те времена местные портовые сооружения были самого примитивного характера.

Странное сборище представляли мы! Впереди шел я, одетый более или менее прилично, потом Ханс в своей грязной широкополой шляпе и засаленном платье из полосатой бумажной материи, за ним Самми в европейском костюме, мягкой войлочной шляпе и светло-синем галстуке с красными полосками; если бы не недавнее купание, он имел бы очень нарядный вид. За ним следовали суровый Мавово и его отряд охотников. На каждом из охотников был гладкий черный восковой круг, прикрепленный к их коротким волосам. Все они имели весьма свирепый вид. Согласно новому закону, у них не было права появляться в городе вооруженными. Их ружья уже были отправлены на судно, а их копья с широкими наконечниками были завернуты в циновки, служившие постелями, причем острия их были обмотаны сухой травой. Однако каждый из них держал в руках сучковатую дубину красного дерева. Шли они по-военному, по четыре в ряд.

Правда, когда мы сели в лодку, чтобы переправиться на корабль, их воинственный пыл охладился, так как эти люди, бесстрашные на суше, удивительно боятся незнакомой им стихии – воды.

Мы достигли «Марии» и взобрались на ее палубу. Прежде всего я увидел Стивена Соммерса, сидящего, согласно рассказу Самми, на кабестане с пистолетом в руке. Недалеко от него стоял, облокотившись на мостик, португалец Дельгадо, находившийся, по-видимому, в чрезвычайно скверном настроении духа. Он был окружен матросами-арабами такой же подозрительной наружности, как и он, одетыми в грязное белое платье. Тут же находился начальник порта, хорошо знакомый мне почтенный джентльмен по имени Като, мужчина малого роста, переживший, подобно мне, множество самых разнообразных приключений.

Он сидел со своей свитой около люка и курил, не спуская глаз со Стивена и португальца.

– Рад вас видеть, Квотермейн, – сказал он. – Я тоже только что прибыл сюда. Тут что-то произошло, но я не понимаю по-португальски, а джентльмен, сидящий на кабестане, ничего не объясняет.

– В чем дело, Стивен? – спросил я, обменявшись рукопожатием с мистером Като.

– В чем дело? – повторил Соммерс. – Этот человек, – он указал на Дельгадо, – хотел потихоньку уйти в море со всем нашим багажом. Без сомнения, мы с Самми были бы выброшены за борт, лишь только земля скрылась бы из виду. Но Самми, понимающий по-португальски, подслушал их разговор. Их план открылся, и я, как видите, принял надлежащие меры.

Как и следовало ждать, Дельгадо всячески отпирался от этого. Он уверял, что всего только хотел подвести судно несколько ближе к берегу и ждать нас там.

Он, конечно, лгал и знал, что нам ясен неудавшийся ему план потихоньку выйти в море и завладеть нашим имуществом, предварительно убив Стивена и бедного повара или высадив их на какой-нибудь необитаемый остров. Но доказать это было трудно. Кроме того, нас теперь было много, и мы сами могли постоять за себя и защитить свое имущество.

Основываясь на этом, я считал дальнейший спор бесполезным, Поэтому я с улыбкой принял объяснения Дельгадо и пригласил всех к утреннему завтраку. Потом Стивен рассказал мне, что, когда я накануне вечером разговаривал с Мавово, Самми, стороживший на судне наш багаж, попросил его прислать туда еще кого-нибудь. Зная трусливую натуру повара, он, к счастью, сразу решил отправиться на судно и провести там ночь. Дальше все было так, как рассказывал мне Самми.

Только оказалось, что он не был выброшен за борт, но решил искупаться добровольно в тот момент, когда столкновение с Дельгадо казалось неизбежным.

– Все хорошо, что хорошо кончается, – сказал я. – Счастье, что вам пришла в голову мысль провести ночь на шхуне.

Потом все пошло хорошо. Я послал нескольких людей в сопровождении Стивена за остальным нашим багажом, который был благополучно доставлен на борт «Марии». Вечером мы отплыли.

Наш переезд до Килвы прошел очень хорошо. Легкий ветер нес нас по поверхности моря. Даже Ханс, который, по моему мнению, был самым плохим моряком в мире, и зулусские охотники не чувствовали тошноты, хотя и отказывались от пищи, как утверждал это Самми. Кажется, на пятый или седьмой день нашего путешествия мы бросили якорь около одного из островов Килвы, недалеко от старого португальского форта. Дельгадо, с которым мы мало имели дела во время нашего переезда, подал какой-то сигнал. В ответ на него пришла лодка с несколькими людьми, которых Дельгадо назвал портовыми чиновниками. Это была целая банда черных субъектов отчаянного вида под предводительством пожилого мужчины смешанной крови, с лицом, изуродованным оспой. Дельгадо представил его нам под именем бея Хассан-бен-Магомета.

Что Хассан-бен-Магомет относится крайне неодобрительно к нашему присутствию на судне и особенно к предполагаемой нами высадке в Килве, стало для меня ясным с того момента, как я увидел его неприятное лицо.

После поспешного совещания с Дельгадо он выступил вперед и обратился ко мне на арабском языке, в котором я не понимал ни слова. К счастью, наш Самми, бывший, как я уже говорил, большим лингвистом, обладал достаточным знанием этого языка, приобретенным, вероятно, во время его службы в занзибарском отеле. Поэтому я, не доверяя Дельгадо, позвал Самми, чтобы он был переводчиком.

– Что он говорит, Самми? – спросил я.

Он немного поговорил с Хассаном, потом сказал:

– Сэр, он приветствует вас и говорит, что слышал от своего друга Дельгадо, что вы большой человек и, кроме того, что вы и мистер Соммерс англичане – нация, которую он очень любит.

– В самом деле? – воскликнул я. – Я бы никогда не подумал этого, судя по взглядам, которые он бросает на нас. Поблагодари его за любезное приветствие и скажи ему, что мы намерены высадиться здесь и отправиться в глубь страны на охоту.

Самми повиновался, и наш разговор продолжался в таком духе:

Хассан. Я убедительно прошу вас не сходить на берег. Эта страна совсем неподходящее место для таких благородных джентльменов. Здесь нечего есть, а дичи уже много лет не видно. Страну эту населяют дикари, которых голод принудил сделаться людоедами. Я не хочу, чтобы ваша кровь пала на мою голову. Поэтому я прошу вас лучше отправиться на этом корабле в бухту Делагоа, где вы найдете хороший отель, или в какое-нибудь другое место.

А. Квотермейн. Могу ли я спросить вас, сэр, какое положение занимаете вы в Килве, что так заботитесь о нашей безопасности?

X. Благородный английский лорд, я здешний купец португальской национальности, но рожденный от арабской матери высокого происхождения и воспитанный среди этого народа. Я имею сады, возделываемые моими туземными слугами, которые для меня все равно что родные дети. Я развожу пальмы, маниоку, земляные орехи, смоквы и другие растения. Все окрестные племена считают меня своим вождем и отцом.

А. К. В таком случае, благородный Хассан, ты можешь провести нас через эти племена, видя, что мы мирные охотники, никому не желающие причинить вреда.

(Продолжительное совещание Хассана с Дельгадо, во время которого я приказываю Мавево вывести на палубу всех своих зулусов с ружьями.)

X. Благородный английский лорд, я не могу позволить вам высадиться на берег.

А. К. Благородный сын пророка, я намерен завтра рано утром высадиться на берег со своим другом, спутниками, ослами и багажом. Я буду рад, если ты позволишь мне сделать это. Если же нет… (Я посмотрел на грозную группу охотников, стоявших позади меня.)

X. Благородный английский лорд, мне очень неприятно применять силу, но позволь мне сказать тебе, что в моей мирной деревне есть по крайней мере сотня людей, вооруженных ружьями, между тем как вас меньше двадцати человек.

А. К. (обменявшись после некоторого размышления несколькими словами с Соммерсом). Не можешь ли сказать мне, благородный господин, не было ли видно из вашей деревни английское военное судно «Крокодил»? Это судно занимается поимкой арабских доу, принадлежащих работорговцам. Я получил письмо от его капитана. Он должен был быть в этих водах еще вчера, но, по всей вероятности, запоздает дня на два.


Если бы в ногах почтенного Хассана разорвалась бомба, эффект едва ли был бы меньший. Он не побледнел, но сделался ужасно желтым и воскликнул:

– Английское военное судно «Крокодил»! Я думал, что оно ушло чиниться в Аден и вернется в Занзибар не раньше чем через четыре месяца.


А. К. Ты получил ложные сведения, благородный Хассан. Оно не будет чиниться до октября. Прочесть тебе письмо? – (Я вынул из кармана кусок бумаги.) – Оно должно интересовать тебя, так как мой друг капитан, которого, как тебе известно, зовут Флауэрс, упоминает о тебе. Он пишет…

(Хассан махнул рукой.)

Х. Довольно. Я вижу, благородный господин, что ты горячий человек, которого нелегко отговорить oт принятого решения. Если хочешь, высаживайся на берег и иди куда тебе нравится.

А. К. Я думаю, что мне лучше всего подождать прихода «Крокодила».

X. Нет-нет, высаживайся на берег. Капитан Дельгадо, вели грузить их багаж в свою шлюпку. Моя лодка тоже к услугам этих лордов. Тебе, капитан, лучше всего уйти отсюда с вечерним отливом. Еще светло, лорд Квотермейн. Все, что в моих силах, к твоим услугам.

А. К. Я понимаю, бей Хассан, что ты шутил, когда настаивал на том, чтобы я отправился в другое место. Право, превосходная шутка для человека, гостеприимство которого так известно. Прекрасно, мы исполним твое желание и высадимся на берег сегодня же вечером. Если капитан Дельгадо случайно увидит военный корабль «Крокодил», пусть он будет добр дать нам сигнал ракетой.

– Конечно, конечно, – прервал меня Дельгадо, делавший до этого времени вид, что не понимает по-английски, и заставлявший меня при разговоре с ним прибегать к помощи Самми. Потом он отвернулся и отдал приказание своим арабам-матросам перенести наши тюки из трюма в лодку. Никогда я не видел более быстрой погрузки. Через полчаса на шхуне не осталось ни одного нашего тюка. Стивен Соммерс наблюдал за их переноской. Наш личный багаж был положен в шлюпку с «Марии», а остальные тюки вместе с четырьмя ослами были как попало свалены на плоскодонную баржу, принадлежавшую Хассану. На этой барже поместился я с половиной наших людей, остальные под командой Стивена заняли места в меньшей лодке.

Наконец все было готово, и мы отчалили.

– Прощайте, капитан, – крикнул я Дельгадо, – если встретите «Крокодила»…

Тут Дельгадо разразился таким потоком брани на португальском, арабском и английском языках, что конец моего замечания, по-видимому, не достиг его.

В то время, когда мы гребли по направлению к берегу, я заметил, что Ханс, сидевший недалеко от меня под одним из ослов, обнюхивает, словно собака, борт и дно баржи. Я спросил его, в чем дело.

– Странный запах в этой лодке, – прошептал он по-голландски, – она пахнет кафрами так же, как и трюм «Марии». Я думаю, что на этой лодке перевозили невольников.

– Сиди смирно и перестань обнюхивать лодку, – сказал я, подумав при этом, что Ханс прав. Очевидно, мы попали в гнездо работорговцев и Хассан их предводитель.

Мы миновали остров, на котором я заметил развалины старого португальского форта и несколько длинных хижин, крытых соломой, где, должно быть, содержались невольники до отправки на корабль. Заметив, что я пристально смотрю на эти хижины, Хассан поспешно объяснил мне через Самми, что это – склады, в которых он сушит рыбу и кожи и хранит товары.

– Это очень интересно! – заметил я. – А мы сушим кожи на солнце…

Мы пересекли узкий канал и достигли плотины, где вышли на берег. Отсюда мы в сопровождении Хассана направились не в деревню, которая теперь видна была слева, но к довольно красивому, хотя и полуразрушенному дому, стоявшему ярдах в ста от берега. Что-то во внешнем виде этого дома внушало мне мысль, что он был построен не работорговцами. Его веранда и прилегавший к нему сад указывали на хороший вкус и цивилизованность строителей. Очевидно, здесь некогда жили культурные люди. Дальше я увидел развалины церкви среди апельсиновой рощи, окруженной пальмами. Что это была церковь, в этом не было никакого сомнения, так как тут же стоял небольшой навес, увенчанный каменным крестом. Под навесом висел колокол, некогда призывавший к молитве.

– Передай английскому лорду, – сказал Хассан Самми, – что это здания христианской миссии, покинутой более двадцати лет тому назад. Когда я пришел сюда, то нашел их пустыми.

– Вот как! – ответил я. – А как звали тех, кто здесь жил?

– Я не знаю этого, – сказал Хассан. – Они ушли задолго до моего прихода.

Мы вошли в дом и в продолжение последующего часа были заняты своим багажом, который был сложен в саду. Для охотников были разбиты две палатки, которые я приказал поставить перед окнами комнат, предназначенных для нас. Эти комнаты были замечательны в своем роде. Моя, очевидно, раньше служила гостиной, что я заключил по разбитой мебели, по-видимому, американского производства. Комната, занятая Стивеном, некогда служила спальней, так как в ней осталась железная кровать. Кроме того, тут был висячий книжный шкаф (теперь валявшийся на полу) и несколько растрепанных книг. Одна из них хорошо сохранилась, быть может потому, что белым муравьям и подобным им существам не понравился вкус ее сафьянового переплета. Эта книга называлась «Христианский год», сочинение Кебла. На ее заглавном листе было написано: «Дорогой Лизбет в день рождения от мужа». Я спрятал эту книгу в карман. На стене висел небольшой акварельный портрет очень красивой молодой женщины с голубыми глазами и белокурыми волосами. В углу портрета было написано тем же почерком: «Лизбет в возрасте 20 лет».

Этот портрет я тоже взял себе, думая, что со временем он может пригодиться как вещественное доказательство.

– Можно подумать, Квотермейн, что обитатели этого дома покинули его очень поспешно, – сказал Стивен.

– Это верно, дорогой мой. Но, быть может, они не покинули его. Быть может, они остались здесь…

– Убитыми?

Я кивнул головой и продолжал:

– Мне кажется, что наш приятель Хассан мог бы кое-что рассказать об этом. Надо пойти осмотреть церковь, пока не готов ужин и пока светло.

Мы прошли через пальмовую и апельсиновую рощи к тому месту, где стояла церковь. Она была построена из камня, похожего на коралловые скалы. Нам с первого взгляда стало ясно, что она опустошена огнем. Обесцвеченные стены красноречиво говорили об этом. Внутри здание поросло кустарником и ползучими растениями. Из каменного возвышения, где стоял алтарь, выскользнула желтая змейка. Церковь была окружена полуразрушенной стеной, но могил нигде не было видно. Однако недалеко от ворот была искусственная насыпь.

– Если разрыть эту насыпь, – сказал я, – то мы найдем кости тех, кто здесь жил. Не наводит ли вас это на какую-нибудь мысль?

– Только на то, что они были убиты, – ответил Стивен.

– Вам нужно научиться производить расследования. Это очень полезное искусство, особенно в Африке. Мне кажется, что если вы правы, то убийство совершено не туземцами, которые никогда не утруждают себя погребением мертвых. Это могли сделать арабы, особенно если среди них были португальцы, именующие себя христианами. Но, во всяком случае, все это было давно, – я указал на растущие на насыпи деревья, которым было не менее двадцати лет.

Мы вернулись в дом, где нас ждал обед. Хассан приглашал нас обедать к себе, но я, по понятной причине, предпочел, чтобы обед был приготовлен Самми, и предложил Хассану пообедать с нами. Он вскоре появился и рассыпался в любезностях, хотя в его глазах я ясно видел ненависть и подозрение. Мы принялись за жаркое из козленка, купленного у Хассана, так как я не хотел принимать подарков от этого человека. Питьем нам служил джин, смешанный с водою. Опасаясь, чтобы вода не была отравлена, я приказал Хансу набрать ее из источника, протекавшего недалеко от дома. Вначале Хассан, как подобало хорошему магометанину, отказывался от спиртного, потом уступил, и я налил ему хорошую порцию. Аппетит приходит во время еды, говорят французы. Эту поговорку можно было бы применить и к выпивке, по крайней мере, в данном случае по отношению к Хассану, который, по-видимому, полагал, что количество выпитого алкоголя не увеличивает тяжести греха. После третьей порции джина он стал чрезвычайно любезным и болтливым. Находя момент удобным, я послал за Самми и через него сказал нашему хозяину, что нам нужно нанять двадцать носильщиков для нашего багажа. Он объявил, что носильщиков нельзя достать ближе чем за сотни миль, в ответ на что я подлил ему джину. В конце концов мне удалось сговориться с ним (не помню, за какую сумму), и он обещал найти для нас двадцать человек, которые останутся при нас столько времени, сколько нам понадобится. Потом я спросил его о разрушенной миссии, но ничего не мог добиться, несмотря на то что он был почти пьян. Он сказал только то, что двадцать лет тому назад очень свирепый народ, называемый «мазиту», совершил набег на побережье и перебил всех, кто здесь жил, за исключением белого человека и его жены, которые убежали в глубь страны. С тех пор о них ничего не слышно.

– А сколько человек похоронено около церкви? – быстро спросил я.

– Кто тебе сказал, что они там похоронены? – вздрогнув, ответил он, но, заметив свою ошибку, продолжал: – Я не понимаю, о чем ты говоришь. Я никогда не слышал, что там кто-нибудь похоронен. Спите спокойно, почтенные лорды. Я должен пойти присмотреть за погрузкой товаров на «Марию».

Он встал, поклонился по-восточному и вышел.

– Итак, «Мария» не ушла, – сказал я и свистнул особым образом. Тотчас же в комнату тихо вошел Ханс, так как свист был для него условным знаком.

– Ханс, я слышал подозрительные звуки на том острове, – сказал я. – Проберись к берегу и посмотри, что там происходит. Если ты будешь осторожен, тебя никто не увидит.

– О баас, – ответил он, оскалив зубы, – не думаю, что кто-нибудь увидит Ханса, если он будет осторожен, особенно ночью.

С этими словами он выскользнул из комнаты так же тихо, как и вошел. Я отправился к Мавово и приказал ему поставить караульных и присмотреть за тем, чтобы наши люди держали свои ружья наготове, так как я опасался, что работорговцы могут ночью напасть на нас. В последнем случае я приказал занять веранду, но не стрелять до тех пор, пока я не скомандую.

– Хорошо, мой отец, – ответил Мавово. – Это очень счастливое путешествие. Я никогда не думал, что война может начаться так скоро. Моя змея забыла сказать об этом в тот вечер. Спи спокойно, Макумазан. Ни одно существо, которое ходит, не проберется к тебе, пока мы живы.

– Не будь так самонадеян, – сказал я.

Мы прилегли в спальне, не раздеваясь, и положили около себя свои ружья.

Прежде всего я припоминаю, что кто-то потряс меня за плечо. Я думал, что это Стивен, согласившийся бодрствовать первую половину ночи и обещавший разбудить меня ровно в час. Он действительно не спал, так как мне был виден огонь трубки, которую он курил.

– Баас, – прошептал голос Ханса, – я все разузнал. Они действительно перевозят в большой лодке невольников с острова на «Марию».

– Так, – сказал я. – Но как ты сюда пробрался? Разве наши охотники спят?

Он захихикал.

– Нет, они не спят. Они смотрят во все глаза и слушают во все уши. Однако старый Ханс незаметно пробрался мимо них. Даже баас Соммерс не заметил его.

– Это верно, – сказал Стивен. – Я думал, что это крыса. Я вышел на веранду и при свете костра, разведенного охотниками, увидел Мавово, сидевшего с ружьем на коленях, и позади него двух часовых. Я позвал его и указал на Ханса.

– Какие вы сторожа, – сказал я, – если Ханс сумел пробраться мимо вас ко мне в комнату, не будучи замеченным вами!

– О! – угрюмо воскликнул Мавово. – Я сказал, что ни одно живое существо, которое ходит, не проберется к тебе, Макумазан. Но эта желтая змея проползла мимо нас на брюхе. Посмотри на свежую грязь, которая покрывает его платье.

– Однако змеи могут жалить и убивать, – с усмешкой заметил Ханс. – Ох, вы, зулусы, считаете себя очень храбрыми! Вы кричите и размахиваете копьями и боевыми топорами. Но после этого одна бедная готтентотская собака стоит вас всех, вместе взятых. Нет, не пытайся ударить меня, воинственный Мавово. Мы оба, каждый по-своему, служим одному и тому же господину. Когда нужно будет сражаться, я предоставлю это тебе, но разведку предоставь Хансу. Взгляни, Мавово, – он показал роговую табакерку, какие зулусы иногда носят в ушах, – кому это принадлежит?

– Это моя табакерка, – сказал Мавово, – ты украл ее!

– Да, – насмешливо сказал Ханс, – я вытащил ее из твоего уха, когда в темноте пробирался мимо тебя. Помнишь, тебя укусил комар?

– Помню, – проворчал Мавово. – Ты, готтентотская змея, велик в своем низком пути. Но если в следующий раз меня что-нибудь укусит, то я отмахнусь от него не рукою, а копьем.

После этого я отпустил их обоих, заметив Стивену, что этот случай является хорошим примером борьбы между храбростью и хитростью. Теперь я был уверен, что Хассан и его друзья слишком заняты для того, чтобы напасть на нас в эту ночь. Мы легли спать и заснули сном праведников.

Проснувшись на следующее утро, я узнал, что Стивен Соммерс уже встал и куда-то ушел. Он не появлялся до середины завтрака.

– Где вы были? – спросил я его, заметив, что его платье изорвано и покрыто мокрым мхом.

– На верхушке самой высокой из тех пальм, Квотермейн. Я видел, как один араб взбирался на дерево с помощью веревки, и научился этому. Это совсем нетрудно, хотя и кажется опасным.

– Скажите же, что заставило вас… – начал я.

– Известная вам страсть, – прервал он меня. – Когда я смотрел в бинокль, мне показалось, что я вижу орхидею недалеко от верхушки дерева. Я взобрался на него. Оказалось, что это была не орхидея, а масса растительной пыли. Но зато я узнал кое-что другое. Сидя на верхушке пальмы, я увидел, что «Мария» старается выйти из-за защищенной от ветра стороны острова. Далеко в стороне виднелась струйка дыма. Посмотрев в бинокль, я увидел, что это военное судно, медленно идущее вдоль берега. Я убежден, что это английский корабль. Потом поднялся туман и скрыл все из виду.

– Честное слово, это – «Крокодил»! – воскликнул я. – То, что я говорил Хассану, было не совсем вздорным. Мистер Като, командир порта в Дурбане, говорил, что «Крокодил» на днях должен зайти к ним в порт за припасами, после чего он будет крейсировать вдоль побережья в поисках работорговцев. Забавно будет, если он случайно встретит «Марию» и осмотрит ее груз. Не правда ли?

– Они не встретятся, Квотермейн, если кто-нибудь из них не изменит курса. Я не прощу этому мерзавцу Дельгадо его попытки удрать с нашим багажом, не говоря уж о несчастных невольниках. Передайте мне кофе.

В продолжение последующих десяти минут мы ели молча, так как Стивен обладал превосходным аппетитом и, кроме того, проголодался после утренней гимнастики.

Лишь только мы окончили завтрак, как явился Хассан, имевший еще более гнусный вид, нежели накануне. Я заметил, что он был в скверном расположении духа, причиной чего была, вероятно, головная боль – результат вчерашней выпивки. Или, быть может, тот факт, что «Мария» благополучно ушла с невольниками, не будучи замеченной нами, был причиной изменения его поведения. Третьим предположением могло быть то, что он намеревался убить нас в прошлую ночь, но не имел возможности выполнить свой план.

Мы вежливо поздоровались с ним, в ответ на что он грубо спросил через Самми, когда «христианские собаки, оскверняющие его дом» намерены уйти отсюда, так как дом нужен ему самому.

Я ответил, что мы уйдем не раньше чем явятся двадцать носильщиков, которых он нам обещал.

– Вы лжете, – сказал он. – Я никогда вам их не обещал. Здесь нет никаких носильщиков.

– Ты хочешь сказать, что в прошлую ночь отправил их на «Марию» вместе с невольниками? – быстро спросил я.

Видели ли вы, мой читатель, что делается с котом солидного возраста и угрюмого нрава, когда он внезапно встретит маленькую собачонку? Наблюдали ли вы, как он сгибается в дугу, как надувается, становясь почти в два раза больше по сравнению со своей нормальной величиной, как взъерошивается его шерсть, как сверкают его глаза, как из его рта вырывается целый поток странных звуков? Если вы видели все это, вы легко можете представить себе, какое действие произвело на Хассана мое последнее замечание. Он имел такой вид, будто готов был лопнуть от ярости. Его налитые кровью глаза, казалось, хотели выпрыгнуть из орбит. Всячески проклиная нас, он схватился рукою за позолоченную рукоятку своего огромного ножа и наконец сделал то, чего коты не делают, – плюнул.

Случилось, что Стивен, стоявший несколько ближе к Хассану, нежели я, и хладнокровно смотревший на него, сделался жертвой этой грубой выходки. Это словно разбудило его. Он сказал что-то выразительное и в следующую секунду бросился на Хассана, словно тигр, и ударил его прямо в нос. Хассан отшатнулся назад и выхватил нож, но новый удар Стивена свалил его на землю, заставив выронить нож, который я поспешно схватил.

Хассан поднял вверх руку в знак признания себя побежденным.

– Благородный английский лорд победил меня, – сказал он, задыхаясь.

– Проси прощения! – закричал Стивен.

Хассан поклонился, коснувшись лбом земли, и всячески извинялся.

– Что ты теперь скажешь насчет носильщиков? – весело спросил я.

– У меня нет никаких носильщиков, – ответил он.

– Ты мерзкий лгун! – воскликнул я. – Один из моих людей, бывший около вашей деревни, говорит, что она полна людей.

– Тогда пойди и набери их сам, – злобно ответил он, так как знал, что деревня окружена частоколом.

Я не знал, что предпринять. Конечно, работорговца следовало бы хорошенько проучить, но нам пришлось бы очень плохо, если бы он вздумал напасть на нас со своими арабами. Пристально глядя на меня, Хассан, по-видимому, угадал мои мысли.

– Меня избили, как собаку, – сказал он, и ярость снова охватила его, – но Аллах справедлив: он отомстит за меня в свое время.

Едва он это сказал, как со стороны моря послышался пушечный выстрел. В этот самый момент с берега прибежал араб, крича:

– Где бей Хассан?

– Вот, – сказал я, указывая на Хассана. Араб удивленно посмотрел на него, так как бей Хассан имел весьма плачевный вид, потом пролепетал испуганным голосом:

– Господин, английский военный корабль преследует «Марию».

Снова послышался пушечный выстрел.

– Это «Крокодил», – медленно сказал я, приказав Самми переводить мои слова. Потом я вынул из кармана английский флаг, который положил туда, когда узнал о появлении корабля.

– Стивен! – продолжал я, размахивая флагом. – Не можете ли вы снова влезть на пальму, чтобы просигналить «Крокодилу» этим флагом?

– Великолепная идея! – воскликнул Стивен весело. – Ханс, принеси мне длинную палку и кусок бечевки.

Но Хассан совсем не находил эту идею великолепной.

– Английский лорд, – сказал он, тяжело дыша, – у тебя будут носильщики. Я пойду и приведу их.

– Нет, ты никуда не пойдешь, – ответил я. – Ты останешься здесь в качестве заложника. Пошли за ними этого человека.

Хассан отдал арабу несколько коротких приказаний, и тот поспешно ушел по направлению к обнесенной частоколом деревне.

Вскоре после его ухода появился новый посланник.

– Бей, – нерешительно сказал он, – мы видели в подзорную трубу, что английский военный корабль выслал шлюпку, которая пристала к «Марии».

– Великий Аллах! – взволнованно пробормотал Хассан. – Этот вор и предатель Дельгадо расскажет всю правду. Английские дети шайтана высадятся здесь. Все погибло! Передай людям, чтобы они захватили с собой рабов и бежали в лес. Я присоединюсь к ним.

– Нет, – прервал я его, – если ты и присоединишься к ним, то, во всяком случае, не сейчас. Ты пойдешь вместе с нами.

Несчастный Хассан задумался, потом спросил:

– О господин Квотермейн! Если я снабжу вас двадцатью носильщиками и буду сопровождать вас в течение нескольких дней, обещаешь ли ты не сигналить кораблю?

– Что вы на это скажете? – спросил я Соммерса.

– По-моему, следует согласиться, – ответил он. – Этот негодяй уже получил хороший урок. Если же «Крокодил» высадит сюда своих людей, то – конец нашей экспедиции. Нас заставят ехать в Занзибар или другое место, чтобы выступить свидетелями на суде. Мы ничего не выиграем, так как пока моряки придут сюда, все эти мерзавцы, за исключением нашего приятеля Хассана, разбегутся. Еще вопрос, повесят ли его. Он может вывернуться. Международные законы, иностранный подданный, отсутствие прямых улик…

– Дайте мне минуту подумать, – сказал я.

Пока я думал, происходило следующее. Я увидел человек двадцать туземцев, шедших по направлению к нам. Несомненно, это были обещанные носильщики. Много других бежало из деревни в лес. Потом прибежал третий посланец, сообщивший, что «Мария» уходит под управлением призового экипажа, и военный корабль, по-видимому, собирается сопровождать ее. Очевидно, он не хотел высаживать своих людей на территорию, которая, по крайней мере номинально, была португальской. Поэтому, если что-либо и нужно было предпринять, то немедленно.

В результате я сделал глупость и последовал совету Стивена. Через десять минут я изменил свое решение, но уже было поздно. «Крокодил» был далеко и не мог заметить нашего сигнала.

Этому предшествовал разговор с Хансом.

– Я думаю, что баас сделал ошибку, – сказал он. – Он забыл, что эти желтые дьяволы в белых платьях вернутся сюда и отомстят нам. Если бы английский корабль разрушил их город, они ушли бы в другое место. Впрочем, – прибавил он, взглянув на Хассана, – их предводитель в наших руках, и мы можем повесить его. Если баас желает, я могу это сделать. Я очень хорошо умею вешать людей.

– Убирайся вон! – сказал я, хотя знал, что Ханс прав.

VI. Невольничья дорога

Пришло двадцать носильщиков под конвоем пяти или шести арабов, вооруженных ружьями. Мы отправились посмотреть на них, взяв с собою Ханса и охотников. Это была толпа исхудалых, запуганных людей, принадлежавших, судя по их внешнему виду и прическам, к различным племенам. Передав их нам, арабы (или, вернее, один из них) вступили в оживленный разговор с Хассаном. О чем они говорили – я не знаю, так как Самми с нами не было. Тем не менее я догадался, что они обсуждают план освобождения Хассана. Если это и было так, то в конце концов они решили отказаться от этого намерения и пустились бежать вместе с остальными. Один из них, более смелый, нежели другие, обернулся и выстрелил в меня. Пуля просвистела мимо в нескольких ярдах от меня, так как эти арабы отвратительные стрелки. Это покушение на убийство так рассердило меня, что я решил не оставлять его безнаказанным. При мне было маленькое ружье «Интомби», то самое, из которого, как напомнил мне Ханс, я много лет тому назад стрелял по коршунам в краале Дингаана. Конечно, я мог бы убить араба, но мне не хотелось делать этого. Я мог прострелить ему ногу, но тогда нам пришлось бы либо ухаживать за ним, либо оставить его умирать. Поэтому я выбрал правую руку и прострелил ее выше локтя с расстояния около пятидесяти шагов.

– Теперь этот низкий человек больше никогда не будет стрелять, – сказал я зулусам.

– Хорошо, Макумазан, очень хорошо! – сказал Мавово. – Но почему ты не целился в голову, раз так хорошо умеешь стрелять? Эта пуля наполовину пропала.

После этого я вступил в разговор с носильщиками. Бедняги думали, что они проданы новому хозяину. Я должен сказать, что они предназначались к вывозу в другие места, но должны были обрабатывать сады Хассана. Двое из них принадлежали к племени мазиту, родственному зулусам, хотя и отделившемуся от них много лет тому назад. Они говорили на наречии, которое я понимал, хотя вначале это давалось мне с трудом. В основу его вошел зулусский язык, смешанный с языками других племен, женщин которых мазиту брали себе в жены.

Среди носильщиков был один, настолько хорошо говоривший по-арабски, что Самми мог объясняться с ним. Я спросил мазиту, знают ли они дорогу, которая ведет в их страну. Они ответили, что знают, но что их страна находится очень далеко отсюда, на расстоянии целого месяца пути. Я сказал им, что если они поведут нас туда, то получат свободу и хорошую плату. При этом я прибавил, что если и остальные носильщики будут хорошо служить нам, то они тоже получат свободу, когда в них не будет надобности. Услышав это, бедняги печально улыбнулись и посмотрели на Хассана-бен-Магомета, сидевшего на ящике под конвоем Мавово и бросавшего на них и нас злобные взгляды.

«Разве могут они стать свободными, пока жив этот человек?» – казалось, говорил их взгляд. Как будто для того, чтобы укрепить их сомнение, Хассан, понявший смысл моих слов, спросил, по какому праву мы обещаем свободу его рабам.

– По праву этого, – сказал я, указав на английский флаг, который Стивен все еще держал в руках. – Кроме того, мы заплатим тебе за них, когда вернемся обратно.

– Да, – пробормотал он, – ты заплатишь мне за это, англичанин, когда вернешься или, быть может, еще раньше этого!

Мы смогли выступить не раньше трех часов пополудни. У нас было так много дел, что, вероятно, было бы благоразумнее подождать до следующего утра. Но нам не хотелось проводить в этом месте еще одну ночь.

Каждый носильщик получил по одеялу, и, казалось, эти бедные создания были чрезвычайно тронуты нашими подарками. Все вещи еще в Дурбане были разложены по ящикам, из которых каждый весил столько, сколько мог нести на себе один человек. На ослов были надеты вьючные седла. Эти животные оказались весьма полезными в нашем путешествии.

Вьюки были укреплены на их спинах в непромокаемых кожаных мешках вместе с тыквенными бутылками и постельными циновками, которые Ханс откуда-то достал. Вероятно, он похитил их из покинутой деревни, а так как они были необходимы для нас, то я, сознаюсь, ничего ему не сказал. Мы взяли шесть или восемь козлят, бродивших недалеко, про запас, до того времени, пока не найдем дичи. За них я предложил Хассану плату, но, когда вручил ему деньги, он в ярости швырнул их на землю. Я поднял их и со спокойной совестью спрятал обратно в карман.

Наконец все было более или менее готово. Тогда возник вопрос, что делать с Хассаном. Зулусы, равно как и Ханс, хотели убить его, что Самми объяснил ему на своем превосходном арабском языке.

Тут этот жестокий человек показал, каким трусом он был в глубине души. Он бросился на колени, плакал и взывал к нам во имя сострадательного Аллаха. Это продолжалось до тех пор, пока Мавово, которому весьма надоело, не пригрозил ему своим копьем, после чего тот замолчал.

Стивен стоял за то, чтобы отпустить его – мысль, которая, казалось, имела свои преимущества, так как, отпустив его, мы, по крайней мере, избавились бы от его общества. Однако после некоторого размышления я решил, что лучше всего задержать его по крайней мере дня на два в качестве заложника, на случай, если арабы последуют за нами и нападут на нас. Сперва он отказался идти с нами, но ассегай одного из охотников, направленный на него, послужил доводом, на который он ничего не мог возразить.

Наконец мы тронулись в путь. Впереди шел я с двумя проводниками, потом шли носильщики, потом половина охотников, за ними четыре осла под присмотром Ханса и Самми, потом Хассан и остальные охотники, за исключением Мавово, шедшего со Стивеном позади всех. Нет нужды говорить, что ружья наши были заряжены и все мы были готовы ко всяким случайностям.

Единственная дорога, по которой, по словам наших проводников, нам предстояло идти, шла сначала на протяжении нескольких сотен ярдов по берегу, потом сворачивала от него через деревню, где жил Хассан, так как он, по-видимому, не пользовался старым миссионерским домом. Когда мы проходили мимо небольшого скалистого откоса (не более десяти футов высотой) в том месте, где глубокий канал, ярдов в пятьдесят шириной, отделял материк от острова, с которого невольники перевозились на «Марию», возникло некоторое затруднение с ослами. Один из них сбросил с себя поклажу, другой начал брыкаться с явным намерением прыгнуть в воду вместе с нашим ценным грузом. Охотники из арьергарда бросились к нему, чтобы удержать его. Вдруг послышался сильный всплеск.

«Осел упал в воду!» – мелькнуло у меня в голове. Но это был не осел, а Хассан. Воспользовавшись нашим замешательством и будучи превосходным пловцом, он бросился в воду и нырнул. Ярдах в двадцати от берега он вынырнул, потом снова нырнул, направляясь к острову. Я, безусловно, мог попасть из ружья ему в голову, но мне неприятно было стрелять по спасавшему свою жизнь человеку, словно это был гиппопотам или крокодил. Кроме того, я отдавал должное смелости его маневра. Поэтому я не стал стрелять и удержал от этого других.

Когда наш бывший хозяин подплыл к острову, я увидел арабов, сбегавших со скалы, чтобы помочь ему выйти из воды. Либо они не покинули остров, либо снова заняли его, лишь только «Крокодил» скрылся из виду со своим трофеем. Чтобы снова захватить в плен Хассана, надо было напасть на гарнизон острова, что нам было не по силам. Поэтому я отдал приказание продолжать путь. Затруднение с ослами было устранено, и мое приказание было исполнено сразу, Счастье, что мы не замешкались, так как едва только наш караван двинулся дальше, как арабы с острова начали в нас стрелять. Но ни одна их пуля не достигла цели, так как мы скоро свернули в сторону и оказались за прикрытием. Кроме того, арабы, по своему обыкновению, стреляли очень скверно. Однако одна пуля попала в тюк, навьюченный на осла, разбила бутылку хорошей водки и повредила жестянку с консервированным маслом. Это так рассердило меня, что я, приказав другим продолжать путь, спрятался за дерево и ждал до тех пор, пока из-за скалы не показался грязный и изорванный тюрбан Хассана. Я прострелил этот тюрбан, но, к сожалению, не голову, на которой он был. Послав такой прощальный привет нашему хозяину, я спустился со скалы и догнал остальных.

Теперь мы шли мимо деревни. Идти через нее я не решился, опасаясь засады.

Деревня занимала большое пространство, окруженное крепким палисадом, и со стороны моря была скрыта высокими холмами. В центре ее стоял большой дом восточного характера, в котором, несомненно, жил Хассан со своим гаремом. Когда мы прошли немного дальше, я, к своему удивлению, увидел пламя, пробивавшееся сквозь крышу этого дома, крытого пальмовыми ветками. Я не мог понять, как это могло случиться, но когда спустя два дня увидел у Ханса в ушах золотые серьги, а на руке золотой браслет, и, кроме того, заметил, что он и один из охотников располагают изрядным количеством британских соверенов, – правда всплыла наружу.


Они незаметно пробрались через ворота в покинутую деревню, прошли к дому Хассана, похитили из женской половины украшения и деньги и, уходя, подожгли дом – «в оплату за разбитую бутылку водки», как объяснил Ханс. Я рассердился, но в конце концов понял, что теперь уже поздно предпринимать что-либо, и приказал ему и его товарищу поделиться золотом с остальными охотниками и Самми. На долю каждого из них пришлось по восемь фунтов.

Я должен заметить, что Хассан был прекрасным садоводом, так как сады, которые он разводил с помощью невольников, были чрезвычайно красивы и должны были приносить ему порядочный доход.

Пройдя через эти сады, мы подошли к наклонной равнине, поросшей кустарником. Идти здесь было труднее, так как дорога была покрыта ползучими растениями. Я был очень рад, когда мы к закату солнца достигли гребня холма и очутились на открытой плоской равнине, расстилавшейся до самого горизонта. В кустарнике мы легко могли подвергнуться нападению, но на открытом месте я боялся этого меньше. Хотя их лазутчики не теряли нас из вида, тем не менее в продолжение нескольких дней они ничего против нас не предпринимали.

Найдя удобное место у ручья, мы расположились на ночлег. Ночь была так хороша, что мы не разбили палаток. Впоследствии я сожалел, что мы не ушли подальше от воды, так как над болотами, прилегавшими к ручью, носились мириады москитов, отравлявших нам существование. На бедного Стивена, непривычного к ним, они набросились с особенной яростью, и на следующее утро он, покрытый следами их укусов, являл собою весьма печальное зрелище. Кроме того, наш покой нарушался необходимостью выставлять бдительную стражу, на случай, если арабы вздумали бы напасть на нас среди ночи, и на случай попытки наших носильщиков бежать от нас, похитив багаж. Перед тем как они улеглись спать, я объяснил им, что всякий из них, кто попытается бежать, будет застрелен и что если они останутся с нами, то с ними будут очень хорошо обращаться.

Они ответили через двух мазиту, что им некуда идти и что они не хотят снова попасть в руки Хассана, о котором они говорили не иначе как с содроганием и указывали при этом на свои покрытые шрамами спины и на следы на шеях, оставленные невольничьими хомутами. Их слова казались искренними, но на них, конечно, нельзя было вполне положиться.

Убедившись на следующее утро, что ослы не разбежались и что вообще все обстоит благополучно, я вдруг заметил сквозь легкий туман какой-то белый предмет, который я сначала принял за маленькую птичку, сидящую на воткнутой в землю палке ярдах в пятидесяти от лагеря.

Я направился к нему и увидел, что это не птица, а кусок бумаги, вложенный в расщепленную на конце палку, какие туземцы употребляют для переноски писем. Я развернул бумагу и с большим трудом (письмо было написано на плохом португальском языке) прочел следующее:


Английские черти!

Не думайте, что вы избавились от меня. Я знаю, куда вы идете, и если вы не погибнете в пути, то все равно умрете от моей руки. Я располагаю тремя сотнями храбрых, хорошо вооруженных людей, которые почитают Аллаха и жаждут крови христианских собак. С ними я последую за вами, и если вы попадете в мои руки живыми, вы узнаете, что значит умереть от огня или от солнца, будучи зарытыми в муравейник. Посмотрим, поможет ли вам тогда ваш английский военный корабль или ваш бог. Да постигнет вас беда, белые разбойники, грабящие честных людей!


Это приятное послание не было подписано, но нетрудно было догадаться, кто был его анонимным автором. Я показал его Стивену. Он так был раздражен его содержанием, что пролил лекарство, которым лечил свой укушенный москитами глаз. Когда боль была наконец успокоена купаньем, мы состряпали такой ответ:


Убийца, известный среди людей под именем Хассана-бен-Магомета!

Поистине мы свершили грех, не повесив тебя, когда ты был в нашей власти. Такой ошибки мы больше не сделаем. О волк, питающийся кровью невинных! Твоя смерть близка, и мы уверены, что ты примешь ее от наших рук. Приходи со всеми своими приспешниками когда хочешь. Чем больше их придет с тобой, тем приятнее будет нам, желающим избавить мир от возможно большего числа негодяев.

До скорого свидания.

Аллан Квотермейн. Стивен Соммерс.


– Превосходно, – сказал я, перечитав письмо.

– Да, – ответил Стивен, – но, быть может, наше письмо несколько хвастливо по тону. Что будет, если этот джентльмен явится к нам с тремя сотнями вооруженных людей?

– Так или иначе, мой милый, – ответил я, – мы поколотим его. У меня появилось хорошее предчувствие. Я уверен, что Хассану осталось жить не много. Подождите до тех пор, пока мы не увидим каравана с невольниками. Тогда вы поймете мои чувства. Я знаю этих людей. Наше маленькое пророчество окажет великолепное действие на нервы Хассана. Ханс, пойди и вложи это письмо в расщепленную палку. За ним скоро придет почтальон.

Случилось, что спустя несколько дней мы действительно увидели невольничий караван, принадлежавший Хассану. Мы проходили по красивой и здоровой местности, направляясь на запад, вернее, на северо-запад.

Земля здесь была плодородная и хорошо орошенная. Кустарник рос только по соседству с ручьями; более высокие места были открыты; кое-где виднелись отдельные деревья. Было ясно, что здесь когда-то, даже не особенно давно, было густое население, так как мы видели остатки многих деревень, вернее, городов с большими рыночными площадями. Они были либо сожжены огнем, либо просто покинуты. В некоторых из них осталось несколько стариков, добывавших себе пропитание в запущенных садах.

Эти бедные люди, одиноко проводившие время на солнце или вяло работавшие на некогда плодородных полях, разбегались при нашем приближении, так как думали, что все вооруженные люди непременно должны быть работорговцами.

Время от времени нам удавалось поймать некоторых из них и с помощью кого-нибудь из нашего отряда узнать их историю. Она всегда была одной и той же. Арабы-работорговцы под тем или иным предлогом восстанавливали племя против племени, потом принимали сторону более сильного племени и побеждали слабое, убивая при этом стариков и забирая молодых мужчин, женщин и детей (совсем маленьких детей они тоже убивали), чтобы продать их в рабство. По-видимому, все это началось лет двадцать тому назад, когда Хассан-бен-Магомет и его товарищи прибыли в Килву и заставили бежать миссионера.

Вначале это ремесло было легким и прибыльным, так как «живой товар» был под рукой. Но постепенно все окрестные общины были истреблены. Огромное число людей было убито, а оставшиеся в живых были увезены на кораблях в неизвестные страны. Тогда работорговцам пришлось уходить дальше, в глубь страны, и производить свои набеги почти у самых границ земли великого народа мазиту, о котором я уже упоминал.

Ходил слух, что работорговцы собираются напасть на этих мазиту, рассчитывая победить их с помощью своих ружей и открыть для себя новый, почти неисчерпаемый запас людского товара. А пока они занимались истреблением небольших племен, до сих пор избегших этой участи благодаря тому, что они жили среди холмов, покрытых непроходимым кустарником.

Тропа, по которой мы шли, была невольничьей дорогой. Это нам скоро стало ясно по большому числу человеческих скелетов, лежавших в высокой траве по ее сторонам. На плечевых костях некоторых из них были тяжелые невольничьи хомуты, а на руках – веревки из пальмовых волокон. Эти скелеты, я полагаю, принадлежали умершим от истощения сил, но другие, судя по разбитым черепам, принадлежали убитым в пути.

На восьмой день мы набрели на следы невольничьего каравана. Он направлялся к берегу, но по той или иной причине повернул обратно. Это могло быть потому, что его предводители были предупреждены о приближении нашего отряда. Или, быть может, они узнали о приближении другого каравана, бывшего в другом месте, и решили соединиться с ним.

Идти по следам этих людей было легко. Сперва мы нашли труп мальчика лет десяти. Потом видели коршунов, пировавших над останками двух молодых мужчин, из которых один был застрелен, а другой убит топором. Их трупы, не знаю почему, были кое-как прикрыты травой. Пройдя еще две мили, мы услышали плач ребенка и скоро нашли его. Это была девочка лет четырех, похожая на живой скелет. При виде нас она поспешно уползла прочь на четвереньках, словно обезьяна. Стивен пошел за ней, а я с болью сердце отправился взять из нашего запаса жестянку консервированного молока. Вдруг Стивен позвал меня к себе голосом, полным ужаса. Я неохотно отправился к нему через кусты, зная, что он нашел что-нибудь ужасное. Там сидела молодая женщина, привязанная к стволу дерева, очевидно мать ребенка, так как он ухватился за ее ногу.

Она была еще жива, хотя, наверное, умерла бы на заре следующего дня.

Мы освободили ее, и зулусские охотники (довольно добросердечные люди, когда они не на войне) перенесли ее в лагерь. В конце концов мы с большим трудом спасли жизнь матери и ребенка. Я послал за двумя мазиту, с которыми теперь мог объясняться вполне хорошо, и спросил их, с какой целью работорговцы сделали это. Они пожали плечами, и один из них ответил с горьким смехом:

– Эти арабы, господин, обладая черной душой, убивают тех, кто не в состоянии идти дальше, или где-нибудь привязывают их, чтобы они потом умерли. Если бы они просто оставляли уставших, те могли бы оправиться и спастись, а это делает арабов печальными. Они не могут допустить, чтобы их рабы были свободными и счастливыми.

– Правда ли это? – гневно воскликнул Стивен, напомнив мне своего отца. – Хорошо, я отомщу им за это при первом удобном случае!

Через сорок восемь часов ему такой случай представился.

В этот день мы рано расположились лагерем по двум причинам. Во-первых, потому, что спасенная нами женщина и дитя были настолько слабы, что не могли идти без отдыха, а нести их было некому. Во-вторых, мы нашли идеальное место для ночлега. Это была покинутая деревня, через которую протекал ручей. Так как Мавово удалось застрелить самку антилопы с теленком, то мы приготовились к настоящему пиру.

В то время как Самми готовил бульон для спасенной нами женщины, а мы со Стивеном смотрели на него и курили свои трубки, в сломанных воротах терновой ограды, или бома, показался Ханс и объявил, что в деревню пришли две партии арабов со многими невольниками.

Мы выбежали из бома, чтобы посмотреть на них, и увидели два каравана, входивших с другой стороны деревни и располагавшихся лагерем на том месте, где некогда была рыночная площадь. Один из караванов был тот, по следам которого мы шли (хотя в продолжение нескольких последних часов мы шли стороной, так как не могли выносить таких зрелищ, какие я описывал выше). Он состоял приблизительно из двухсот пятидесяти невольников и свыше сорока человек стражи, вооруженных ружьями. Большинство последних, судя по платью, были арабами или полу-арабами. Во втором караване, который подошел с другой стороны, было не более сотни невольников и человек двадцать – тридцать стражи.

– Теперь пообедаем, – сказал я, – а потом дадим о себе знать этим джентльменам, чтобы показать им, что мы их не боимся. Ханс, возьми флаг и привяжи его к верхушке этого дерева. Он покажет им, к какой нации мы принадлежим.

Английский флаг был поднят. В бинокль было видно, как при виде его забегали в замешательстве работорговцы.

Вначале я думал, что арабы снимутся с лагеря и уйдут. И в самом деле, они начали готовиться к этому, но потом оставили эту мысль, вероятно потому, что невольники были чрезвычайно утомлены и не могли до наступления ночи дойти до другого места, где была вода. В конце концов они остались и развели костры. Кроме того, я заметил, что они приняли меры предосторожности на случай нашего нападения, расставив часовых и заставив невольников построить из терновника бома вокруг лагеря.

– Ну что, нанесем им визит? – спросил Стивен, когда мы окончили обед.

– Нет, – отвечал я. – Я все обдумал и пришел к заключению, что лучше всего нам ничего не предпринимать. За это время арабы могли узнать, как мы поступили с их достойным хозяином, Хассаном, ибо, без сомнения, он сообщил им об этом. Поэтому, если мы пойдем к ним в лагерь, они могут сразу перебить нас. Или сначала предложат нам гостеприимство, а потом отравят нас или перережут нам глотки. Поэтому лучше оставаться здесь и ждать, что будет дальше.

Стивен проворчал что-то относительно моей чрезмерной осторожности, но я не обратил на это внимания. Я сделал только одно: послал за Хансом и приказал ему взять одного из мазиту (я не решился рисковать обоими, так как они были нашими проводниками) и другого туземца (из взятых у Хассана), смелого человека, владевшего несколькими местными наречиями; я велел им пробраться, лишь только стемнеет, в лагерь работорговцев, разведать там все и, если будет возможно, подобраться к невольникам и объяснить им, что мы их друзья.

Ханс кивнул головой в знак согласия, так как такое дело было ему вполне по душе, и ушел делать необходимые приготовления.

Мы со Стивеном тоже кое-что предприняли для своей защиты: развели большие сторожевые костры и расставили часовых.

Наступила ночь. Ханс и его товарищи потихоньку, словно змеи, отправились на разведку. Глубокая тишина изредка нарушалась меланхоличным пением, сменявшимся ужасными криками, когда арабы начинали хлестать своими бичами невольников. Один раз раздался выстрел.

– Они заметили Ханса, – сказал Стивен.

– Не думаю, – ответил я. – Если бы это было так, они стреляли бы больше чем один раз. Это либо случайный выстрел, либо они убили какого-нибудь невольника.

После этого долго ничего не было слышно, пока наконец передо мною не появился Ханс, выросший словно из-под земли. За ним я увидел фигуры мазиту и другого охотника.

– Ну, рассказывай, – сказал я.

– Мы все разузнали, баас. Арабам все известно. Хассан послал им приказание убить бааса. Хорошо, что баас не пошел к ним. Они собираются напасть на нас завтра на заре, если мы не оставим этого места.

– А если оставим? – спросил я.

– Тогда, баас, они нападут на нас, лишь только мы тронемся с места.

– Конечно. Еще что-нибудь скажешь, Ханс?

– Да, баас. Эти два человека подползли к невольникам и говорили с ними. Невольники очень грустны. Многие из них умерли от боли сердца, потому что всех их оторвали от своих домов и они не знают, куда их ведут. Я сам видел, как умерла одна женщина. Она разговаривала с другими женщинами и казалась совсем здоровой, только сильно усталой. Вдруг она сказала громким голосом: «Я умираю, чтобы вернуться сюда в виде духа и преследовать этих демонов до тех пор, пока они сами не сделаются духами». Потом она призвала бога своего племени, сложила руки на груди и пала мертвой. Только, – прибавил Ханс, задумчиво сплевывая на землю, – она не совсем упала, потому что хомут удержал ее голову. Арабы сильно рассердились за то, что она прокляла их и умерла. Один из них подошел к ее трупу и ударил его ногой, а потом застрелил ее маленького мальчика, который был болен. К счастью, он не заметил нас, потому что мы были в темноте и далеко от огня.

– А еще что, Ханс?

– Эти люди, баас, отдали свои ножи двум самым сильным невольникам, чтобы они могли перерезать веревки, которыми они связаны, и освободить себя и своих братьев. Но, быть может, арабы найдут эти ножи. Тогда мазиту и другой человек потеряют их. Вот и все. Нет ли у бааса немного табака?

– Теперь, – сказал я Стивену после ухода Ханса, – нам остается либо немедленно попробовать бежать от этих джентльменов – правда, тогда нам придется бросить на произвол судьбы эту женщину с ребенком, – либо остаться здесь и ждать нападения.

– Я никуда не уйду, – мрачно сказал Стивен. – Было бы низостью покинуть эту несчастную женщину. Кроме того, нам не удастся уйти. Ведь Ханс говорит, что они следят за нами.

– Тогда придется ждать нападения.

– Есть третий выход, Квотермейн: напасть на них.

– Это идея! – сказал я. – Пошлем за Мавово.

Мавово пришел и сел перед нами. Я рассказал ему, в чем дело.

– У моего народа есть обычай не ждать, пока нападут на тебя, а нападать самому. Однако, мой отец, на этот раз мое сердце против этого. Ханс говорит, что этих желтых собак шестьдесят и что все они вооружены винтовками. Между тем нас всего пятнадцать человек, так как мы не можем положиться на носильщиков. Кроме того, он говорит, что их лагерь укреплен и охраняется часовыми. Поэтому трудно будет застигнуть их врасплох. Но мы, отец, тоже в укрепленном месте, и нас тоже невозможно застигнуть врасплох. Кроме того, люди, которые мучат и убивают женщин и детей, должны быть трусами. Поэтому я говорю: «Подожди, пока буйвол либо сам нападет, либо убежит». Но окончательное слово за тобой, мудрый Макумазан, Бодрствующий В Ночи. Говори ты, состарившийся в войнах, я повинуюсь тебе.

– Ты говоришь хорошо, – ответил я. – Но вот что еще пришло мне на ум: арабы могут спрятаться за невольников, и нам придется стрелять по ним, не причиняя арабам вреда. Итак, Стивен, мне кажется, что мы всесторонне обсудили положение.

– Да, Квотермейн. Только я думаю, Мавово не прав, думая, что эти негодяи могут изменить свое намерение и уйти.

– Вы, молодой человек, становитесь очень кровожадным для орхидиста, – заметил я, смотря на него. – Что касается меня, то я надеюсь, что Мавово прав.

– До сих пор я был очень мирным человеком, – ответил Стивен. – Но вид этих невольников, эта женщина, привязанная к дереву и обреченная на смерть…

– Это вполне естественное чувство, – сказал я. – Однако, раз мы пришли к определенному решению, надо приняться за дело и позаботиться, чтобы эти арабские джентльмены встретили с нашей стороны надлежащий прием, когда вздумают нанести нам визит.

VII. Натиск невольников

Мы сделали все приготовления, какие были в наших силах. Укрепив, насколько было возможно, колючую изгородь нашей бома, мы развели снаружи ее большие костры. После этого я указал каждому охотнику его место, осмотрел их ружья и удостоверился, достаточно ли при каждом из них патронов. Потом я заставил Стивена лечь спать, пообещав разбудить его со следующей сменой. Однако я не собирался этого делать, так как хотел, чтобы он чувствовал себя бодрым в своем первом сражении. Убедившись, что он спит, я сел на ящик и задумался. Сказать правду, в глубине своей души я чувствовал себя не совсем спокойным. Начну с того, что я не знал, как поведут себя под огнем наши двадцать носильщиков. Их может охватить панический страх, и они бросятся бежать. В последнем случае я решил позволить им покинуть бома, так как паника – вещь заразительная. Но больше всего беспокоила меня плохая позиция, которую мы занимали. Вокруг лагеря росло много деревьев, которые могли служить для нападающих хорошим прикрытием. Кроме того, они могли укрываться от наших пуль в камышах, растущих по берегу ручья. Но что больше всего внушало мне опасения – это склон лежавшего позади нас холма, поросшего густой травой и кустарником, поднимавшимся до гребня на протяжении двухсот ярдов. Если арабы обойдут нас с этой стороны, они могут стрелять прямо в бома. Кроме того, если ветер будет благоприятным, они смогут поджечь наш лагерь или напасть на нас под прикрытием дымовой завесы. Но, по особенной к нам милости судьбы, ничего этого не случилось по причине, которую я сейчас изложу.

Я всегда находил чрезвычайно утомительным час, предшествующий ночному или, вернее, предрассветному нападению. Обыкновенно к этому времени все, что может быть сделано, бывает готово и приходится сидеть праздным, физическое и моральное состояние находится в самой низшей степени упадка, словно ртуть в термометре. Ночь умирает, день еще не родился. Вся природа ощущает влияние этого часа. В этот час снятся дурные сны, дети просыпаются и плачут, вспоминается то, что было давно забыто, и колеблющийся дух погружается в глубины Неизвестного. Поэтому не удивительно, что в данном случае я испытывал тягостное состояние. По многим признакам я знал, что утро близко. Спящие носильщики ворочались и бормотали во сне, лев перестал рычать и удалился в свое логово, где-то прокричал бдительный петух, ослы поднялись и начали теребить свою привязь…

Однако было еще совсем темно. Ко мне подполз Ханс. При свете сторожевого костра я отчетливо видел его морщинистое желтое лицо.

– Я чувствую приближение зари, – сказал он и исчез. В темноте обрисовалась массивная фигура Мавово.

– Ночь прошла, Бодрствующий В Ночи, – сказал он, – враг скоро должен быть здесь…

Он поклонился и тоже исчез в темноте. Вслед за этим я услышал звуки взводимых курков и бряцание копий.

Я направился к Стивену и разбудил его. Он сел, зевая, пробормотал что-то относительно оранжерей, потом окончательно очнулся и сказал:

– Что, идут арабы? Мы наконец сражаемся! Весело, старина, не правда ли?!

– Вы – глупец! – неожиданно выпалил я и ушел сердитым.

Я очень беспокоился за этого неопытного юношу. Что я скажу его отцу, если с ним что-нибудь случится? Впрочем, нас, вероятно, постигнет одинаковая участь. Весьма возможно, что через час мы оба будем убиты. Я, конечно, не имел ни малейшего намерения отдаваться живым в руки этих гнусных работорговцев. Замечание Хассана относительно огня и муравейника произвело на меня слишком сильное впечатление.

Через пять минут все были на ногах. Я заметил, что они перешептываются между собою и, по-видимому, встревожены.

Спасенную нами женщину и ее ребенка, погруженных от усталости в состояние полного оцепенения, мы поместили в дальнем углу лагеря. Что было пользы тревожить ее?

Самми, чувствовавший себя, по-видимому, далеко не спокойно, принес две чашки кофе, мне и Стивену.

– Вот важный момент, мистер Квотермейн и мистер Соммерс, – сказал он, передавая нам кофе, и я заметил, что его руки тряслись и зубы стучали. – Ужасно холодно! – продолжал он в объяснение замеченных мною симптомов трусости. – Мистер Квотермейн, вам хорошо «рыть лапой землю и издалека чуять запах битвы», как написано в Книге Иова. Но я не привык к битвам. Я хотел бы быть в Кейптауне, даже если бы мне пришлось там сидеть в тюрьме.


– Я тоже, – пробормотал я, с трудом удерживаясь, чтобы не дать ему хорошего пинка.

Но Стивен расхохотался и спросил его:

– Что же вы будете делать, Самми, когда начнется сражение?

– Мистер Соммерс, – ответил он. – Я затратил несколько часов на рытье ямы за тем деревом, сквозь которое, я надеюсь, пули не будут проходить. Там я, будучи человеком мирным, буду ждать, когда вы одержите победу.

– А если арабы проникнут сюда, Самми?

– Тогда, сэр, мне придется положиться на быстроту своих ног.

В это время в лагере работорговцев, бывшем до сих чрезвычайно тихим, поднялся ужасный шум, и как раз в этот самый момент первый отблеск зари заиграл на стволах наших ружей.

– Смотрите, – закричал я, наскоро проглатывая остатки своего кофе, – там что-то происходит!

Шум становился все сильнее и сильнее. Я ясно слышал проклятия и крики ужаса. Потом последовали ружейные выстрелы, вопли агонии и топот множества бегущих ног.

Рассвет наступал быстро, как это бывает в этих широтах. Еще минуты три – и сквозь серый туман зари мы увидели кучки черных фигур, карабкавшихся вверх по склону, по направлению к нам. К некоторым из них, казалось, были привязаны целые поленья, некоторые ползли на четвереньках, некоторые тащили за руку детей – все кричали во весь голос.

– Невольники атакуют нас, – сказал Стивен, хватая свое ружье.

– Не стреляйте! – крикнул я. – Я думаю, что они вырвались на свободу и ищут у нас защиты.

Я был прав. Эти несчастные создания воспользовались двумя ножами, тайком переданными им нашими людьми. Разрезав за ночь связывавшие их веревки, они бежали под нашу защиту. Они приближались ужасной толпой – на шеях многих из них все еще оставались деревянные хомуты, от которых они не имели времени освободиться, так как арабы шли за ними и стреляли. Положение было чрезвычайно серьезным, так как если бы они ворвались в наш лагерь, мы были бы смяты ими и должны были бы пасть под пулями работорговцев.

– Ханс, – закричал я, – возьми людей, которые в прошлую ночь были с тобою у работорговцев, и попробуй провести невольников за наш лагерь. Скорей, скорей, пока мы не растоптаны!

Ханс бросился в сторону, и скоро я увидел его и двух других людей бегущими навстречу приближавшейся толпе. Чтобы привлечь ее внимание, Ханс размахивал чем-то белым, кажется рубашкой. Бежавшие впереди всех остановились и, увидев дула наших ружей, закричали:

– Сжальтесь! Спасите нас!

Это было счастливым обстоятельством, так как Ханс и его товарищи никогда не смогли бы остановить их. Потом белая рубашка оказалась слева от нашего бома, на пути в кусты и в высокую траву, растущую за лагерем. За ней следовала толпа невольников, точно стадо овец за передовым бараном с колокольчиком.

Итак, опасность миновала. Некоторые из невольников были убиты пулями арабов и растоптаны бегущими, некоторые падали от изнеможения. Оставшихся в живых обстреливали преследователи. Одна женщина, упавшая под тяжестью большого хомута, прикрепленного к ее шее, ползла на четвереньках. Кто-то из арабов выстрелил в нее; пуля попала в землю, не причинив ей вреда, так как после этого она поползла еще быстрее. Я был уверен, что араб снова выстрелит, и потому приготовился. Теперь было совсем светло. Вскоре я увидел, что он выступил из-за прикрытия бананового дерева (это был высокий мужчина в белой одежде), стоявшего ярдах в ста пятидесяти от нас, и тщательно целится в женщину. Но я тоже прицелился в него – и, надо сказать, я неплохой стрелок.

Араб не выстрелил, так как моя пуля вышибла у него из рук ружье. Охотники издали одобрительное «о!», а Стивен восхищенно воскликнул:

– Какой чудесный выстрел!

Да, но мне не следовало этого делать, так как арабы не нападали на нас. Мой выстрел послужил объявлением войны. И действительно, шлем Стивена слетел с его головы, пробитый пулей.

– Ложитесь все и стреляйте через бойницы! – крикнул я.

Сражение началось. Если не принять в расчет его финала, нельзя сказать, чтобы это было настоящее сражение, особенно по сравнению с теми, в которых нам потом пришлось участвовать во время нашей экспедиции. Но, с другой стороны, его характер был чрезвычайно невыгоден для нас.

Вначале арабы с криком «Алла!» произвели на нас натиск. Но они не стали повторять его, хотя и были большими головорезами. Стивену удалось с помощью своего двуствольного ружья свалить пару из них, я тоже не без результата разрядил свою крупнокалиберную централку, между тем как охотники сделали одно или два удачных попадания.

После этого арабы попрятались за деревьями и (чего я опасался) в камыши на берегу ручья. Оттуда они сильно тревожили нас, так как среди них были довольно приличные стрелки. Плохо пришлось бы нам, если бы мы не приняли мер предосторожности и не обложили нашу терновую изгородь большими глыбами земли и дерна.

Был убит один из наших охотников. Пуля пролетела через бойницу и попала ему в горло в тот момент, когда он приготовился стрелять, Несчастные носильщики, находившиеся на более высокой местности, пострадали значительно больше. Двое из них были убиты наповал и четверо ранены. После этого я приказал остальным лечь пластом у изгороди, так что мы могли стрелять поверх них. Скоро нам стало ясно, что арабов было значительно больше, нежели думали, так как до пятидесяти человек их стреляли из разных мест. Они постепенно приближались к нам с явным намерением обойти нас с фланга и занять более высокую позицию позади нас. Некоторых из них нам удалось остановить, когда они перебегали от одного прикрытия до другого, но такой сорт стрельбы так же труден, как стрельба по кроликам в лесу. Я должен признаться, что был единственным, кто мог это делать, так как для этого нужен хороший глаз.

Через час наше положение стало настолько серьезным, что мы нашли необходимым обсудить, что делать дальше. Я указал на то, что атаковать с такими небольшими силами разбросанных стрелков более чем бесполезно, и в то же время почти безнадежно ждать, что мы сможем удержать за собою бома до наступления ночи. Если арабы обойдут наш лагерь, они быстро перестреляют нас с более высокого места.

В течение последующего получаса мы прилагали все усилия, чтобы помешать им добраться до бома, что им трудно было сделать без больших потерь благодаря ручью с одной стороны бома и совершенно открытому месту с другой.

– Боюсь, что для нас остается только одно, – сказал я, когда арабы на некоторое время приостановили нападение, чтобы посоветоваться или чтобы обождать подачи нового запаса зарядов, – покинуть лагерь со всем, что в нем есть, и бежать вверх по холму. Эти люди, должно быть, устали, бегуны мы хорошие и таким образом можем спастись.

– А как быть с ранеными, – спросил Стивен, – и с женщиной, и с ребенком?

– Не знаю, – ответил я, смотря вниз.

Здесь в острой форме возникал старый вопрос. Должны ли мы погибнуть из-за нескольких людей, которые нам не нужны и которых мы все равно не сможем спасти? Если мы останемся здесь – наша гибель неизбежна, если же попробуем бежать – то, быть может, спасемся. Но в последнем случае мы должны бросить на произвол судьбы нескольких раненых носильщиков и женщину с ребенком, спасенную нами от голодной смерти. Все они, безусловно, будут убиты, быть может за исключением женщины и ребенка.

Когда эти мысли мелькали у меня в голове, я вспомнил, как один француз по имени Леблан, которого я знал в юности и который был другом Наполеона (по крайней мере, он это говорил), рассказывал мне, что великий полководец, будучи осажден в Акре, был вынужден отступить. Не имея возможности захватить с собой раненых, он оставил их в монастыре на горе Кармель и велел положить около каждого из них известную дозу яда. Они, по-видимому, не приняли яда, так как, по словам Леблана, который говорил, что был там (не будучи раненым), пришли турки и перерезали их. Итак, Наполеон предпочел потерять раненых и спасти свою жизнь и армию. Но он, думал я, не может служить хорошим примером для Аллана Квотермейна, и, кроме того, у меня нет времени искать яд.

В нескольких словах я объяснил Мавово наше положение (опустив, конечно, историю Наполеона) и попросил у него совета.

– Мы должны бежать, – ответил он. – Я не люблю искать спасения в бегстве, но жизнь дороже багажа. Человек, оставшийся в живых, может со временем заплатить свои долги.

– А раненые, Мавово? Мы не можем взять их с собой.

– Что делать, Макумазан! Такова война. Их придется оставить.

Признаюсь, я уже был готов согласиться на это, как вдруг произошло нечто неожиданное.

Следует вспомнить, что вскоре после рассвета Ханс, пользуясь рубашкой как флагом, направил бежавших невольников на холм, лежавший за нашим лагерем. Там он исчез вместе с ними, и с того времени мы их не видели. Теперь он вдруг снова появился, по-прежнему размахивая рубашкой. За ним неслась огромная толпа нагих людей (вероятно, сотни в две), размахивавших дубинами, камнями и остатками невольничьих хомутов. Достигнув бома, откуда мы изумленно смотрели на них, они разделились на два отряда. Половина их побежала слева от нас, очевидно под командой того мазиту, который сопровождал Ханса в невольничий лагерь, другая половина – справа, под предводительством самого старого готтентота.

Я посмотрел на Мавово, так как был слишком изумлен для того, чтобы говорить.

– А! – сказал он. – Твоя Пятнистая Змея (так называл он Ханса) велика в своем пути. Она сумела вложить смелость в души рабов. Разве ты не понимаешь, отец мой, что они хотят напасть на арабов, как дикие собаки на буйволенка?

Это была правда. Таков был блестящий план готтентота. Больше того, этот план удался.

С вершины холма Ханс наблюдал за развитием сражения и понял, каков должен быть его исход. Тогда через бывшего с ним переводчика он обратился к невольникам с речью и указал им, что мы, их белые друзья, скоро будем побеждены и что тогда они должны будут либо драться за себя, либо снова стать рабами.

Некоторые из них были воинами в своем племени; с их помощью Ханс поднял остальных. Они захватили палки, камни, – все, что попалось им под руку, – и по данному сигналу бросились в атаку, оставив позади себя только женщин и детей.

При виде их арабы начали стрелять по ним. Они убили нескольких, но выстрелы открыли их убежище. Через пять минут было убито почти две трети всех арабов. Остальные, из которых многие падали под нашими пулями, обратились в бегство.

Так наши жизни были спасены теми, кого мы пытались спасти. Если бы не Ханс, сумевший вдохнуть мужество в сердца этих измученных черных, я не сомневаюсь, что до наступления ночи мы все были бы убиты, так как всякая попытка к отступлению окончилась бы неудачей. Если бы даже нам и удалось уйти, то что сталось бы с нами в этой дикой стране, где мы со всех сторон были окружены врагами? Отступив, мы могли бы взять с собой очень мало патронов.

– Как хорошо, что баас внял моей мольбе и взял меня с собой, – сказал немного спустя готтентот, скосив на меня свои маленькие глаза. – Да, старый Ханс был пьяницей, игроком и, быть может, пойдет в ад. Но старый Ханс умеет хорошо думать, как некогда думал перед сражением у Источника Марэ или на Холме Убийства около крааля Дингаана, или сегодня утром среди кустарника. О, он знал, как все должно окончиться! Он видел, как эти собаки-арабы рубили дерево, чтобы устроить мост через глубокий ручей и пробраться на холм позади лагеря, откуда они в пять минут перестреляли бы всех, Теперь, баас, мой желудок чувствует себя плохо. На холме нечего было есть, и солнце жгло очень сильно. Если бы только немного водки… Знаю, я обещал не пить. Но если баас сам даст мне немного водки, то грех будет не мой, а бааса.

Хотя это и было против моих правил, но я дал ему хорошую порцию водки, которую он выпил одним духом. Кроме того, я пожал старику руку и поблагодарил его, что, по-видимому, было для него еще приятнее, так как он пробормотал, что все это пустяки, что если бы погиб я, то погиб бы и он и что он думал о себе, а не обо мне. При этом с его плоского носа скатились две крупные слезы, но они могли быть вызваны водкой.

Итак, мы были победителями и чувствовали себя в безопасности, ибо знали, что бежавшие в небольшом числе работорговцы больше не нападут на нас. Прежде всего мы подумали о пище, так как полдень уже давно прошел и мы умирали от голода. Но для приготовления обеда нужен повар, а это напомнило нам о Самми. Стивен, находившийся в таком веселом настроении, что скорее плясал, нежели ходил (пробитый пулей солнечный шлем съехал у него на самый затылок), отправился искать его и вскоре позвал меня встревоженным голосом. Я пошел на зов в заднюю часть лагеря и увидел его около похожей на могилу норы, вырытой за одиноким терновым деревом. На дне ее лежало чье-то тело. По всем признакам, это был Самми. Мы помогли ему подняться – он встал, ничего не соображая и не выпуская из рук большой толстой Библии в переплете. В самом центре этой Библии была дыра от пули, застрявшей, помнится мне, дойдя до Первой книги Самуила. Что касается Самми, то он, по-видимому, был цел и невредим. После того как мы побрызгали на него водой (он не любил воды), он довольно быстро ожил.

– Джентльмены, – сказал он, – будучи, как я уже говорил, человеком мирным, я сидел в своем убежище и искал утешения в религии, – (в минуты опасности он становился чрезвычайно религиозным). – Наконец стрельба ослабела, и я, думая, что враг бежал, решил выглянуть наружу. На всякий случай я держал Библию перед лицом. Дальше я ничего не помню.

– Да, – сказал Стивен, – пуля попала в Библию, Библия стукнула вас по голове и оглушила.

– Вот, – сказал Самми, – как справедливо то, чему я учил: «Книга – щит правдивых». Теперь я понимаю, почему предчувствие заставило меня взять старую, толстую Библию, принадлежавшую моей покойной матери, а не тоненькую, подаренную мне учителем воскресной школы, через которую вражеская пуля прошла бы насквозь.

После этого он ушел готовить обед.

Подкрепившись едой, мы стали обсуждать создавшееся положение. Перед нами стоял вопрос, что делать с невольниками. Они сидели группами за изгородью (многие из них носили следы недавней схватки) и тупо смотрели на нас. Потом вдруг все в один голос начали просить пищи.

– Как нам накормить несколько сотен человек? – спросил Стивен.

– Работорговцы как-нибудь делали это, – ответил я. – Надо пойти и обыскать их лагерь.

Мы отправились туда в сопровождении наших голодных клиентов и, к своей радости, нашли вместе со множеством других вещей большой запас риса, муки и всякого зерна. Скоро котелки для варки пищи были полны похлебки. Как эти бедные создания набросились на еду! Нужно было бы соблюдать осторожность, но у нас не хватало духу ограничить в количественном отношении их первый сытный обед после нескольких недель голодания.

Когда они наконец насытились, мы поблагодарили их за храбрость, сказав им, что они свободны, и спросили их, что они намерены делать.

На это они ответили, что хотят идти с нами. Затем последовал большой индаба (совет), который за недостатком времени не стану описывать. В конце концов мы согласились, чтобы желающие из них сопровождали нас до знакомых мест. Потом мы разделили между ними одеяла и другие вещи арабов и предоставили их самим себе, приставив стражу к пищевым запасам. Что касается меня, то я от всей души желал, чтобы утром они покинули нас.

После этого мы вернулись в наш бома, как раз вовремя, чтобы присутствовать при печальной церемонии погребения нашего охотника, убитого в сражении. Его товарищи выкопали глубокую яму за изгородью, в нескольких ярдах от того места, где он пал. Они поместили его туда в сидячем положении, лицом к Земле Зулу, и поставили около него две тыквенные бутылки, принадлежавшие ему. Одна из них была наполнена водой, другая – зерном.

Кроме того, они снабдили его одеялом и двумя ассегаями (одеяло было разорвано, а древки копий сломаны, «чтобы они были убитыми», как выражались охотники). Потом они довольно равнодушно забросали могилу землей и сверху положили несколько больших камней, чтобы гиены не разрыли ее. Сделав это, они один за другим прошли мимо могилы. Каждый из них останавливался, называя его по имени. Мавово, проходивший последним, сказал небольшую речь. Он пожелал умершему благополучно дойти до земли духов, что, прибавил он, несомненно, исполнится, так как покойный умер, как подобало воину. Кроме того, он потребовал, чтобы умерший, сделавшись духом, приносил нам удачу. В противном случае он обещал поговорить с ним по этому поводу, когда сам сделается духом. В заключение он заметил, что предсказание его змеи исполнилось и что умерший не может сказать, что даром заплатил свой шиллинг за гадание.

– Да, – воскликнул один из охотников с оттенком беспокойства в своем голосе, – но твоя змея говорила о шестерых из нас.

– Так и будет, – ответил Мавово, отправляя себе в нос понюшку табаку, – наш брат – первый из шести. Не бойтесь, остальные пять присоединятся к нему в свое время, ибо моя змея говорит только правду. Но если кто-нибудь из вас торопится, – он окинул взглядом небольшое собрание, – пусть тот поговорит со мною. Быть может, я смогу устроить, чтобы его черед…

Тут он остановился, так как все ушли.

– Я очень рад, что Мавово не гадал для меня, – сказал Стивен, когда мы вернулись в бома. – Но зачем они зарыли вместе с умершим горшки и копья?

– Чтобы дух его пользовался ими во время своего путешествия, – ответил я. – Эти зулусы верят, что человек после смерти переносится в какой-то другой мир.

VIII. Магическое зеркало

В эту ночь я спал плохо, так как продолжительное напряженное состояние сказалось на моих нервах. Кроме того, кругом стоял порядочный шум. Тела убитых носильщиков были переданы их товарищам, которые попросту бросили их в кусты, где они привлекли внимание гиен. Четверо раненых, лежащих недалеко от меня, сильно стонали, а когда не стонали, то громко молились своим богам. Мы сделали все что могли для этих несчастных людей. Добросердечный трусишка Самми, некогда исполнявший в госпитале обязанности фельдшера, перевязал им раны, из которых ни одна не была смертельной, и время от времени навещал их.

Но что больше всего не давало мне покоя – это невообразимый гам, доносившийся из расположенного внизу невольничьего лагеря. Многие племена тропической Африки имеют обыкновение не спать по ночам, я полагаю, потому, что ночь прохладнее дня. В данном случае это обыкновение сильно давало о себе знать. Казалось, что каждый из освобожденных невольников выл насколько мог громко под аккомпанемент грохота железной посуды, в которую они, за неимением барабанов, колотили палками. Кроме того, они развели огромные костры, среди которых зловеще мелькали их фигуры, напоминая мне средневековое изображение ада, виденное мною в одной старинной книге.

Наконец я не выдержал и, разбудив Ханса, спавшего, свернувшись словно собака, у моих ног, спросил его, что там происходит. Его ответ заставил меня раскаяться в своем вопросе.

– Среди этих невольников, баас, есть много людоедов. Я думаю, что они едят арабов и потому веселятся, – сказал он, зевая и снова укладываясь спать.

Я не стал продолжать этого разговора.

Солнце стояло уже довольно высоко, когда мы на следующее утро тронулись в дальнейший путь.

Перед этим нам пришлось очень много поработать. Нужно было собрать ружья и патроны убитых арабов, зарыть в землю оставшуюся после них в большом количестве слоновую кость, так как взять ее с собой было невозможно (к сожалению, мы больше никогда не видели этой кости), и распределить между носильщиками багаж. Кроме того, нужно было сделать носилки для раненых и прекратить ужасное пиршество невольников, в характере которого я больше не стал разбираться. Собрав их вместе, я увидел, что большое число их исчезло за ночь неизвестно куда. Однако еще оставалась толпа более чем в двести человек, значительную часть которой составляли женщины и дети. У всех оставшихся, казалось, была одна мысль: сопровождать нас, куда бы мы ни пошли. После всего этого мы наконец тронулись в путь.

Описывать наши приключения в продолжение следующего месяца было бы слишком трудно, если не невозможно, так как, сказать правду, они несколько перепутались в моей памяти.

Нам было очень трудно кормить такую большую толпу невольников, так как они скоро уничтожили запасы риса и зерна, за умеренным потреблением которых мы не были в состоянии присматривать. К счастью, страна, через которую мы проходили, в это время года изобиловала дичью, и мы, идя вперед довольно медленно, успевали настрелять ее в достаточном количестве. Но стрельба дичи, став для нас обязанностью, потеряла свой характер удовольствия, не говоря уже о большом расходовании зарядов. Это возбудило ропот среди зулусских охотников: вся тяжесть этой работы падала на них, так как Стивен и я редко могли оставлять лагерь. В конце концов я разрешил этот вопрос следующим образом. Выбрав из среды невольников тридцать или сорок подходящих мужчин, я снабдил каждого из них ружьем и патронами (из отнятых у арабов), причем мы предварительно научили их пользоваться этим оружием. Потом я сказал им, что они сами должны добывать пропитание себе и своим товарищам.

Как и следовало ожидать, произошло несколько несчастных случаев. Нечаянно был застрелен один человек, и трое других были убиты самкой слона и раненым буйволом. Но в конце концов они настолько хорошо научились обращаться с оружием, что снабжали дичью весь лагерь.

Почти каждый день исчезали маленькие группы невольников, отправлявшихся, я полагаю, разыскивать свои дома.

Когда мы наконец подошли к границам Земли Мазиту, при нас их осталось не более пятидесяти человек, включая пятнадцать из числа тех, которых мы обучили стрелять.

Тут начинаются наши настоящие приключения.

Однажды вечером, после трехдневного путешествия через непроходимые кустарниковые заросли, где львы унесли одну из женщин-невольниц, разорвали одного осла и настолько изранили другого, что его пришлось пристрелить, мы оказались на конце большого, поросшего травою плоскогорья, поднимавшегося, согласно показаниям моего анероида, на 1640 футов над уровнем моря.

– Что это за местность? – спросил я двух наших проводников-мазиту, тех самых, которых мы взяли у Хассана.

– Это земля нашего народа, господин, – отвечали они. – Она ограничена с одной стороны кустарниками, а с другой – большим озером, на котором живет народ понго.

Я посмотрел на голое плоскогорье, начинавшее уже принимать коричневую окраску. На нем ничего не было видно, кроме больших стад коз, какие часто встречаются несколько южнее.

Вообще весь пейзаж казался весьма неприглядным из-за мелкого дождя, сопровождавшегося туманом и холодным ветром.

– Я не вижу ни людей вашего племени, ни их краалей, – сказал я. – Я вижу только траву и диких животных.

– Они придут, – несколько нервно ответил проводник. – Их лазутчики, без сомнения, следят за нами даже теперь откуда-нибудь из высокой травы или из какой-нибудь норы.

– Ну и пусть следят! – сказал я и перестал об этом думать. Всякий человек, находящийся в положении, при котором что-нибудь может случиться (как было со мной большую часть всей моей жизни), становится несколько беззаботным по отношению к тому, что случится. Что касается меня, то я всегда было до некоторой степени фаталистом. Поэтому я никогда не думал о завтрашнем дне.

Однако на этот раз (как и в других случаях моей жизни) «завтрашний день» принес много такого, над чем нужно было подумать.

Незадолго до зари Ханс, никогда не спавший больше, чем спит собака, разбудил меня и многозначительно сообщил, что слышал звуки, которые, по его мнению, не что иное, как топот ног нескольких сотен человек.

– Где? – спросил я, прислушиваясь, но ничего не слыша. Видно тоже ничего не было, поскольку ночь была так темна, что хоть глаз выколи.

– Здесь! – воскликнул он, приложив ухо к земли.

Я тоже приложил ухо к земле, но ничего не услышал, несмотря на то что обладал довольно острым слухом.

Тогда я послал за часовыми, но они тоже ничего не могли услышать. После этого я снова лег спать.

Однако оказалось, что Ханс был прав. В таких случаях он всегда бывал прав, так как его слух и другие внешние чувства были так же тонки, как чувства диких животных. На заре меня снова разбудили – на этот раз Мавово, сообщивший, что нас окружает «целый полк или даже несколько полков».

Я встал и сквозь туман увидел на довольно далеком расстоянии от нас ряды вооруженных людей. Свет зари слабо играл на их копьях.

– Что делать, Макумазан? – спросил Мавово.

– Завтракать, – ответил я. – Если мы должны умереть, то это с таким же успехом может произойти после завтрака, как и до него.

Я позвал дрожащего от страха Самми и приказал ему приготовить кофе. Потом разбудил Стивена и объяснил ему положение дел.

– Великолепно! – ответил он. – Это, без сомнения, мазиту. Нам удалось найти их значительно легче, чем мы ожидали. Чтобы отыскать кого-нибудь в этой проклятой стране, приходится затрачивать очень много труда!

– Это неплохой взгляд на вещи, – ответил я. – Но будьте добры обойти лагерь и объяснить всем, что никто ни в коем случае не должен стрелять без приказания. Постойте. Лучше отберите ружья у этих невольников, так как они бог знает чего наделают, если испугаются.

Стивен кивнул головой и ушел с тремя или четырьмя охотниками. После его ухода я, посоветовавшись с Мавово, отдал кое-какие распоряжения, о которых нет нужды распространяться. Они касались того, чтобы мы могли возможно дороже продать свою жизнь в случае, если дело примет плохой для нас оборот. В Африке всегда следует пытаться произвести на врагов сильное впечатление. Это может оказаться полезным хотя бы для будущих путешественников.

Спустя некоторое время Стивен и четверо охотников вернулись с ружьями (или, вернее, с большей частью их) и сообщили мне, что невольники сильно перепуганы и обнаруживают желание бежать.

– Пусть бегут, – сказал я. – От них толку мало. Они даже могут испортить дело. Позовите зулусов, которые их караулят.

Стивен кивнул головой, и через пять минут я услышал (туман, нависший над кустарником, который рос в восточной части лагеря, был такой густой, что не позволял ничего видеть) шум голосов, сопровождавшийся топотом ног. Невольники, включая носильщиков, ушли все до одного. Они даже захватили с собою раненых. Так как окружавшие нас воины постепенно замыкали свой круг, то невольники пробрались между сходившимися концами его и скрылись в кустах, через которые мы проходили накануне.

С тех пор мне часто хотелось узнать, что сталось с ними. Без сомнения, некоторые из них погибли, а остальные вернулись в свои хижины или нашли себе новые среди других племен. Испытания, пережитые теми, кто спасся, должны были представлять большой интерес для их племени. Я представляю себе легенды, в которые облекли их два или три последующих поколения.

После ухода невольников и носильщиков, взятых нами у Хассана, у нас осталось всего семнадцать человек, а именно одиннадцать зулусских охотников, включая Мавово, двое белых, Ханс, Самми и двое мазиту, пожелавших остаться с нами.

Между тем вокруг нас медленно смыкалось кольцо воинов племени мазиту.

В это пасмурное утро туман рассеивался довольно медленно, но, по мере того как светлело, я рассматривал этих людей, делая в то же время вид, что не обращаю на них особенного внимания. Все они были атлетического сложения, ростом значительно выше среднего зулуса; цвет кожи у них был светлее, нежели у последних. У них, как и у зулусов, были большие кожаные щиты и копья с очень широкими наконечниками. Метательных ассегаев у них не было, но зато за спиной у каждого висели лук и колчан со стрелами. На старейшинах была короткие кожаные плащи. Воины были тоже в плащах, которые, как я узнал впоследствии, были сделаны из древесной коры.

Они медленно приближались к нам, сохраняя полное молчание. Никто не говорил ни слова; приказания отдавались знаками. Я не видел, чтобы кто-нибудь из них имел огнестрельное оружие.

– Если мы будем стрелять, – сказал я Стивену, – и убьем нескольких из них, они, быть может, испугаются и убегут. А может быть и нет…

– Как бы там ни было, – рассудительно ответил он, – после этого мы вряд ли встретим в их стране хороший прием. Я думаю, что лучше ничего не предпринимать, пока мы на это не будем вынуждены.

Я кивнул головой в знак согласия, так как было очевидно, что мы не сможем сражаться с несколькими сотнями людей, и приказал Самми, сделавшемуся от страха совсем белым, подать нам завтрак. Неудивительно, что бедняга был чрезвычайно перепуган: мы находились в большой опасности. У этих мазиту была дурная слава – если бы они напали на нас, все мы через пять минут были бы перебиты.

Кофе и холодное козье мясо были поставлены на небольшой походный столик, стоявший перед палаткой, которую мы разбили по случаю дождя. Мы начали есть. Зулусские охотники тоже ели из общей миски мучную похлебку, приготовленную ими накануне. Каждый из них держал на коленях заряженное ружье.

Наше поведение сильно озадачило мазиту. Они подошли к нам довольно близко, не более чем на расстояние в сорок ярдов, и остановились сомкнутым кругом, удивленно смотря на нас своими большими круглыми глазами. Вся эта сцена походила на сон. Я никогда не забуду ее.

Их удивляло, по-видимому, все: наше безразличное к ним отношение, цвет кожи Стивена и моей (как оказалось, до этого времени брат Джон был единственным белым, которого они видели), наша палатка и два уцелевших осла. Когда одно из этих животных закричало, мазиту испуганно переглянулись и даже отступили на несколько шагов.

Наконец мои нервы не выдержали, когда я увидел, что некоторые из них натягивают свои луки, а их предводитель, высокий одноглазый старик, по-видимому, решил что-то предпринять. Я позвал одного из двух наших мазиту (я забыл сказать, что мы дали им имена: Том и Джерри) и вручил ему чашку кофе.

– Отнеси это с моими добрыми пожеланиями их начальнику и спроси его, не желает ли он выпить этот напиток вместе с нами, – сказал я.

Джерри, бывший довольно смелым человеком, повиновался. Подойдя к мазиту, он поднес чашку с дымящимся кофе к самому носу их предводителя. Очевидно, он знал имя последнего, так как я услышал следующее:

– О Бабемба! Белые господа, Макумазан и Вацела, спрашивают тебя, не разделишь ли ты с ними их священный напиток?

Я вполне хорошо понимал язык мазиту, так как он очень близок к зулусскому.

– Их священный напиток! – воскликнул старик, отпрыгивая назад. – А это не «красная вода»? Не хотят ли эти белые господа отравить меня с помощью мвави?

Тут я должен объяснить, что мвави, или, иначе, мказа – жидкость, добываемая из коры мимозы особой породы, которую туземные колдуны дают лицам, обвиняющимся в каком-нибудь преступлении. Если их стошнит от этого напитка, то они объявляются невиновными; если же их схватят судороги или они впадут в оцепенение, они объявляются виновными и умирают либо от действия яда, либо как-нибудь иначе.

– Это не мвави, о Бабемба, – сказал Джерри. – Это чудесная жидкость, благодаря которой белые господа метко стреляют из своих удивительных палок, убивающих на расстоянии тысячи шагов. Смотри, я проглочу немного ее, – и он отпил немного кофе, хотя, должно быть, обжег себе язык.

Это придало смелости старому Бабембе. Он понюхал кофе и нашел его ароматным. Потом позвал какого-то мужчину, который, судя по его наряду, был колдуном, и заставил его отведать напиток. Результат был тот, что колдун сделал попытку выпить всю чашку. Бабемба с негодованием отнял ее у него и выпил кофе сам. Напиток понравился ему, так как я положил в кофе очень много сахару.

– Это действительно священное питье, – сказал он, причмокивая губами. – Нет ли у тебя еще немного этого напитка?

– Белые господа имеют его много, – сказал Джерри. – Они приглашают тебя есть с ними.

Бабемба сунул палец в чашку и, набрав на него сахарного осадка, обсосал его и задумался.

– Дело налаживается, – шепнул я Стивену. – Не думаю, что он убьет нас после того, как испробовал нашего кофе. Он и завтракать придет.

– Это может быть ловушка, – сказал Бабемба, начав теперь вылизывать из чашки сахар.

– Нет, – уверенно ответил Джерри, – белые господа легко могли бы убить тебя, но они не причиняют вреда тем, кто разделил с ними их священный напиток.

– Не можешь ли ты принести сюда еще немного этого священного напитка? – спросил Бабемба, окончательно очищая чашку своим языком.

– Нет, – ответил Джерри, – ты должен идти туда, если хочешь этого напитка. Не бойся. Могу ли я, принадлежащий к своему народу, предать тебя?

– Правда! – воскликнул Бабемба. – По твоей речи и лицу видно, что ты мазиту. Но о том, как ты попал сюда, мы поговорим после. Я чувствую сильную жажду и пойду туда. Воины! Сядьте и будьте настороже. Если со мной что-нибудь случится, отомстите за меня и обо всем донесите королю.

Пока все это происходило, я приказал Хансу и Самми вскрыть один из ящиков и достать оттуда большое зеркало в деревянной рамке и на подставке.

К счастью, оно было цело. Наша упаковка была настолько тщательной, что все бинокли и другие хрупкие вещи оказались в целости. Это зеркало я тщательно вытер и поставил на стол.

Старый Бабемба осторожно направился к нам, подозрительно косясь на каждую принадлежавшую нам вещь. Когда он подошел совсем близко, его взгляд упал на зеркало. Он остановился и удивленно посмотрел в него, потом отступил назад, потом, побуждаемый любопытством, снова шагнул вперед и снова остановился.

– В чем дело? – спросил из рядов воинов его помощник.

– Здесь большое колдовство, – ответил он. – Я вижу себя, идущего мне навстречу. Тут не может быть ошибки, потому что у него тоже нет одного глаза.

– Подойди ближе, о Бабемба, и посмотри, в чем дело, – крикнул колдун, пытавшийся выпить весь кофе Бабембы. – Держи свое копье наготове, и если другой ты попробует причинить тебе вред, убей его!

Ободренный Бабемба поднял свое копье и опустил его с большой поспешностью.

– Этого нельзя делать, глупец! – закричал он колдуну. – Другой я тоже поднял копье. Больше того, все вы, которые должны быть позади меня, находитесь передо мною. Священное питье опьянило меня. Я околдован! Спасите меня!

Тут я увидел, что шутка зашла слишком далеко, так как воины заволновались и начали натягивать свои луки. К счастью, в этот момент почти напротив нас наконец показалось солнце.

– О Бабемба! – сказал я торжественным голосом. – Этот магический щит, который мы дарим тебе, дает второе твое изображение. Отныне твой труд уменьшится наполовину, и твое удовольствие удвоится, ибо, когда ты посмотришь в этот щит, ты будешь не один, а двойной. Этот щит имеет еще одну особенность. Смотри, – я поднял зеркало и, пользуясь им, как гелиографом, направил «зайчика» прямо в глаза воинам мазиту, сидевшим перед нами длинным полукругом. Клянусь честью, они побежали!


– Удивительно! – воскликнул старый Бабемба. – Могу ли я, белый господин, научиться делать то же самое?

– Конечно, – ответил я. – Попробуй. Держи щит вот так, пока я буду говорить заклинание.

Я пробормотал несколько ничего не значащих слов, потом снова направил зеркало на мазиту.

– Смотри, смотри! Ты попал им в глаза. Теперь ты тоже колдун. Они бегут, бегут! – (и в самом деле, они бежали). – Кого ты не любишь среди своих?

– Многих, – выразительно ответил Бабемба, – особенно колдуна, который чуть не выпил весь священный напиток.

– Хорошо. Со временем я покажу тебе, как прожечь в нем дыру с помощью этого волшебного предмета. Нет, не сейчас. Этот солнечный предмет на время перестал действовать. Смотри, – я перевернул зеркало и положил его на стол, – теперь ты ничего не видишь?

– Ничего, кроме дерева, – ответил Бабемба, смотря в обратную сторону зеркала.

Тогда я набросил на зеркало салфетку и, чтобы переменить разговор, предложил Бабембе сесть и выпить с нами «священного напитка».

Старик с большой осторожностью сел на складной стул и воткнул свое огромное копье наконечником в землю. Он так смешно сидел на стуле, что легкомысленный Стивен забыл об опасности и после неудачной попытки подавить в себе смех поставил свою чашку на стол и убежал в палатку, где разразился неудержимым хохотом. В момент замешательства Самми взял его кофе и передал старому Бабембе. Вскоре Стивен вышел из палатки и, чтобы скрыть свое смущение, взял чашку, предназначенную для Бабембы, и выпил ее.

Тогда Самми, заметив свою ошибку, сказал:

– Мистер Соммерс, мне очень жаль, но тут вышла ошибка. Вы выпили кофе из чашки, которую только что вылизал этот вонючий дикарь.

Эффект получился потрясающий, так как Стивена тотчас же стошнило.

– Что это с белым господином? – спросил Бабемба. – А! Теперь я вижу, что вы действительно обманываете меня. Вы дали мне пить не что иное, как горячий кубабу, который вызывает тошноту у невиновных и причиняет смерть замышляющим зло.

– Прекратите ваши сумасбродные выходки, идиот вы этакий! – прошептал я Стивену, толкая его в бок. – Из-за вас всем нам перережут глотки.

Потом, набравшись духу, я обратился к Бабембе:

– О нет, вождь. Белый господин – жрец священного напитка, и то, что ты видишь, – религиозный обряд.

– Вот оно что! – сказал Бабемба. – Но я надеюсь, что этот обряд не переходит на других?

– Нет, – ответил я, предлагая ему бисквиты. – Теперь скажи мне, вождь Бабемба, зачем ты вышел против нас почти с пятью сотнями вооруженных людей?

– Чтобы убить вас, белый господин… Ох, как горяч, хотя и вкусен, этот священный напиток! Ты говоришь, что это не переходит на других? Ибо я чувствую…

– Ешь пирожное, – ответил я. – А зачем тебе убивать нас? Будь добр, скажи мне правду, или я прочту ее в магическом щите, который так же отражает все внутреннее, как и наружное.

– Если ты, белый господин, можешь читать мои мысли, то зачем ты утруждаешь меня, заставляя высказывать их? – весьма резонно спросил Бабемба, рот которого был набит бисквитами. – Однако я все скажу тебе, ибо этот блестящий предмет может солгать. Бауси, король нашего народа, послал меня убить всех вас, так как до него дошли слухи, что вы – работорговцы, идущие сюда с ружьями, чтобы набрать в плен мазиту, отвести их к Черной Воде и продать на большие лодки, которые движутся сами собой. Мы знаем, что это правда, так как вчера с вами было много невольников, которые, увидев наши копья, разбежались не более часа тому назад.

Я внимательно посмотрел в зеркало и холодно сказал:

– Этот магический щит рассказывает несколько другую историю. Он говорит, что ваш король Бауси, которому мы, между прочим, несем много подарков, приказал тебе провести нас к нему с почестями, чтобы мы могли переговорить с ним.

Выстрел попал в цель. Бабемба чрезвычайно смутился.

– Это верно! – сказал он, запинаясь, – То есть… я хочу сказать, что король предоставил мне поступить по своему усмотрению. Я посоветуюсь с колдуном.

– Если так, – сказал я, – то дело улажено, ибо ты, будучи столь знатным человеком, никогда не попытаешься убить тех, с кем только что разделил священный напиток. Если же ты поступишь иначе, – хладнокровно прибавил я, – то сам проживешь недолго. Одно тайное слово, и этот напиток обратится внутри тебя в мвави самого худшего сорта.

– О да, белый господин, все улажено! – воскликнул Бабемба. – Не произноси тайного слова. Я провожу тебя к королю, и ты переговоришь с ним. Клянусь своей головою и духом своего отца, что не причиню вам вреда. С твоего позволения, я позову сюда великого колдуна Имбоцви и подтвержу наш договор в его присутствии. Кроме того, я покажу ему магическое зеркало.

Вскоре явился Имбоцви, за которым был послан Джерри. Это был неприятный субъект неопределенного возраста, горбатый, как Панч, худой и косоглазый. Он, как и все туземные колдуны, был обвешан змеиными кожами, рыбьими пузырями и маленькими мешочками е лекарствами. В добавление ко всем этим талисманам, с его лба спускалась широкая красная полоска (сделанная, вероятно, охрой), проходившая под носом через губы и подбородок и заканчивавшаяся на шее красным пятном размером с пенни. Его шерстистые волосы, в которые было вплетено небольшое кольцо из черной камеди, были пропитаны жиром и посыпаны чем-то синим. Они образовали подобие рога, подымавшегося острым концом дюймов на пять над макушкой. В общем, он имел вид настоящего черта. Более того, он обладал чертовски скверным характером, так как его первые слова, с которыми он обратился к нам, заключали в себе упрек в том, что мы не пригласили его разделить наш священный напиток с Бабембой. Мы предложили ему кофе, но он отказался, говоря, что мы хотим отравить его.


Тогда Бабемба передал ему свое решение (мне кажется, несколько нервно, так как, по-видимому, он боялся этого старого колдуна), которое тот выслушал, храня абсолютное молчание. Когда Бабемба объяснил ему, что без прямого приказания короля было бы глупо и несправедливо предать смерти таких колдунов, как мы, Имбоцви спросил, почему он называет нас колдунами. Бабемба сослался на чудеса блестящего щита, показывающего различные изображения.

– Фу, – сказал Имбоцви. – Разве спокойная вода или отполированное железо не отражают изображений?

– Но этот щит может делать огонь, – сказал Бабемба. – Белый господин говорит, что он может сжечь человека.

– Пусть он сожжет меня, – с невыразимым презрением ответил Имбоцви. – Тогда я поверю, что эти белые люди – колдуны, достойные быть оставленными в живых, а не простые работорговцы, о которых мы так часто слышали.

– Сожги его, белый господин, и докажи ему, что я прав! – раздраженно воскликнул Бабемба, после чего они начали браниться. Очевидно, они были соперниками и на этот раз потеряли самообладание.

Солнце жгло теперь вполне достаточно для того, чтобы дать нам возможность заставить Имбоцви испытать на себе силу нашего «колдовства». Я вынул из кармана очень сильное зажигательное стекло, которым (с целью экономии спичек) часто пользовался для зажигания дров, и, держа его в одной руке и зеркало в другой, занял положение, удобное для эксперимента. Бабемба и колдун так яростно спорили друг с другом, что, по-видимому, не замечали того, что я делал. Я направил зажигательное стекло прямо на грязный хохол Имбоцви, намереваясь прожечь в нем дыру. Но этот хохол, по-видимому, поддерживался изнутри чем-то весьма горючим, тростинкой или палочкой из камфорного дерева, потому что через тридцать секунд он запылал как факел.

– О! – вскричали наблюдавшие за этим кафры.

– Вот это ловко! – вскрикнул Стивен.

– Смотрите, смотрите! – восхищенно закричал Бабемба. – Теперь ты, гнилой нарыв, поверишь, что это действительно великие маги?

– Почему ты, сын собаки, смеешься надо мной? – завизжал разъяренный Имбоцви, не понимавший, в чем дело. В его уме зародилось подозрение, он поднес руку к своему хохлу и отдернул ее с воем. Потом он начал прыгать и вертеться, отчего огонь разгорелся сильнее. Зулусы захлопали в ладоши, Бабемба тоже. Стивена охватил один из его идиотских припадков веселья. Что касается меня, то я испугался. Недалеко от меня стояло большое деревянное кафрское ведро, из которого бралась вода для варки кофе. Я схватил его и подбежал к Имбоцви.

– Спаси меня, белый господин! – завопил он. – Ты величайший колдун, и я твой раб…

Тут я оборвал его, опрокинул ему на голову ведро, в котором она исчезла, словно свеча в тушителе. Вода лилась по всему Имбоцви, стоявшему очень смирно, а из-под ведра шел дым с неприятным запахом.

Убедившись, что огонь потух, я снял ведро с колдуна, лишенного теперь своей изысканной прически. Он почти не был обожжен, так как я поспел со своею помощью как раз вовремя, но зато остался лысым. При малейшем прикосновении его сожженные волосы рассыпались до самого корня.

– Они все опадают, – удивленно сказал он, ощупывая свою голову.

– Да, – ответил я, – наш щит действует хорошо, не правда ли?

– Можешь ли ты, белый господин, возвратить их обратно? – спросил он.

– Это зависит от того, как ты будешь вести себя, – ответил я.

После этого он, не сказав ни слова, повернулся и пошел к своим воинам, которые встретили его взрывами хохота. Очевидно, Имбоцви не пользовался среди них популярностью, и они были рады его поражению.

Бабемба тоже был чрезвычайно доволен. Он сейчас же начал отдавать распоряжения относительно доставки нас к королю в его столицу, называющуюся Безу, причем дал торжественное обещание, что ни он, ни его воины не причинят нам никакого вреда.

Один только Имбоцви не оценил нашей магии. Когда он уходил, я прочел в его взгляде крайнюю ненависть. Я подумал, что, быть может, лучше было бы не применять зажигательного стекла, хотя у меня не было намерения опалить ему всю голову.

– Отец мой! – сказал мне Мавово спустя некоторое время. – Лучше было бы, если бы ты совсем спалил эту змею, ибо тогда ты уничтожил бы ее яд. Я тоже немного колдун и скажу тебе, что наш брат больше всего не любит быть осмеянным. Ты осмеял, Макумазан, этого колдуна перед его народом, и он не забудет этого.

IX. Бауси – король племени мазиту

Около полудня мы тронулись в путь и направились в город Безу, резиденцию короля Бауси, куда должны были прибыть к вечеру следующего дня. В продолжение нескольких часов весь отряд мазиту шел впереди или, вернее, вокруг нас. Но мы пожаловались Бабембе на пыль и шум, и он с положительно трогательным доверием услал отряд вперед. Однако он предварительно заставил нас поклясться «нашими матерями» (среди многих африканских племен это – самая священная клятва) в том, что мы не будем пытаться бежать. Признаюсь, я, не чувствуя особенной любви к мазиту, не сразу решился согласиться на это (от Джерри я узнал, что расстроенный Имбоцви покинул отряд и ушел вперед по какому-то собственному делу). Если бы решение зависело исключительно от меня, я бы попытался бежать через пограничный кустарник и пробраться к югу, по пути добывая себе пропитание охотой. Таково было также желание зулусских охотников, Ханса и особенно Самми. Но когда я сказал об этом Стивену, он начал упрашивать меня оставить эту мысль.

– Послушайте, Квотермейн, – говорил он, – я пришел в эту покинутую богом страну, чтобы добыть здесь большую Cypripedium, и либо добуду ее, либо умру. Конечно, – прибавил он, посмотрев на наши несколько бледные лица, – я не имею никакого права подвергать риску вашу жизнь. Поэтому, если вы считаете положение опасным, я пойду один с этим стариком Бабембой. Кто-нибудь из нас должен посетить крааль Бауси, на случай, если туда явится джентльмен, которого вы называете братом Джоном. Короче говоря, я пришел к определенному решению, и дальнейший разговор об этом бесполезен.

Я закурил трубку и, глядя на этого упрямого юношу, постарался рассмотреть положение с разных точек зрения.

В конце концов я пришел к заключению, что он прав. Правда, подкупив Бабембу – или иным путем, – мы могли бы бежать и избавиться от многих опасностей. Но, с другой стороны, мы пришли в это дикое место совсем не для того, чтобы бежать отсюда. Далее, за чей счет мы прибыли сюда? За счет Стивена Соммерса, желавшего идти вперед!

Наконец, не говоря уж о возможности встречи с братом Джоном (с которым я не был связан обязательством, так как он не дождался нас в Дурбане), мне не нравилась мысль остаться побежденным. Мы собрались посетить загадочных дикарей, почитающих обезьяну и цветок, и должны идти вперед до тех пор, пока это будут позволять обстоятельства. Опасности существуют повсюду. Тот, кто бежит от опасности, никогда ничего не добьется.

– Мавово, – сказал я, указывая своей трубкой на Стивена, – Вацела не хочет пытаться бежать. Он хочет идти дальше в страну народа понго. Помни, Мавово, что он заплатил за все и что мы наняты им. Он говорит, что если мы бежим, то он все равно пойдет один к этим мазиту. Но если кто-нибудь из вас, охотников, захочет бежать, то ни он, ни я не воспротивимся этому. Что ты скажешь на это?

– Я скажу, Макумазан, что хотя Вацела и молодой вождь, но у него большая душа. Куда пойдете вы оба, туда пойду и я. Думаю, что за мной последуют и остальные охотники. Я не люблю этих мазиту, ибо если их отцы и были зулусами, то матери их были более низкого происхождения. Они – ублюдки нашего народа, а о понго я слышал только дурное. Но плох тот бык, который, видя перед собой лужу, боится идти дальше. Надо идти вперед, ибо что с того, если мы утонем в болоте? Кроме того, моя змея говорит, что если мы и утонем, то не все.

Итак, было решено не предпринимать никаких попыток к бегству. Правда, Самми хотел было сделать это, но когда дошло до дела и ему был предложен один из уцелевших ослов и необходимое количество припасов, он изменил свое намерение.

– Мне кажется, мистер Квотермейн, – сказал он, – что лучше окончить жизнь в обществе с добрыми людьми, нежели в одиночестве пытаться ускользнуть от неизбежного.

– Великолепно, Самми, – сказал я. – А тем временем, пока настанет неизбежное, ты пойди и приготовь нам обед.

Итак, отбросив всякие сомнения, мы продолжали наше путешествие – довольно легко, так как вместо ушедших носильщиков нам было дано достаточное число новых.

Бабемба в сопровождении всего одного воина шел вместе с нами. От него мы узнали многое.

Мазиту, по-видимому, были довольно большим народом, способным выставить от пяти до семи тысяч копий.

Их предания говорили, что они происходят от того же племени, что и зулусы. И действительно, многие их обычаи, не говоря уже о языке, походили на зулусские. Однако их военная организация не была столь совершенной, как у последних, и во многом другом они производили на меня впечатление людей более низкой расы. Только в одном они значительно дальше ушли вперед – это в устройстве своих домов. Многочисленные краали, через которые мы проходили, были построены лучше зулусских. Вместо «пчелиных ходов» они были снабжены подобием дверей, через которые можно было проходить не нагибаясь. По дороге мы ночевали в одном из таких домов и нашли бы его удобным, если бы не бесчисленные блохи, которые в конце концов выгнали нас на двор. В остальном эти мазиту весьма походили на зулусов. Они имели краали и разводили скот. Управлялись они вождями, подчиненными верховному вождю, или королю.

Они верили в колдовство и приносили жертвы духам своих предков и, кроме того, некоему могущественному богу, управляющему делами мира и объявляющему свою волю через колдунов. Наконец, они были весьма воинственным племенем, которое любило войну и под разными предлогами нападало на соседей, убивая мужчин и похищая женщин и скот. Они обладали и некоторыми достоинствами, будучи по натуре любезными и гостеприимными. Но со своими врагами они были довольно жестоки. Кроме того, они ненавидели торговлю невольниками и тех, кто ею занимался, говоря, что лучше убить человека, нежели лишить его свободы.

Они питали отвращение к людоедству и поэтому, более чем кто-либо, гнушались людей понго, считавшихся людоедами.

К вечеру второго дня нашего путешествия, во время которого мы проходили по красивой и плодородной гористой местности, мы прибыли в город Безу. Этот город был расположен на обширной равнине, окруженной невысокими холмами и целым поясом обработанных полей, весьма красивых благодаря маису и другим злакам, уже готовым к жатве.

Весь город был окружен высоким деревянным палисадом, по обеим сторонам которого были посажены колючие грушевые деревья и кактусы. Внутри палисада город делился на кварталы, населенные людьми, занимавшимися различными ремеслами. Так, одна часть города называлась «кузнечным кварталом», другая – «военным», третья – «земледельческим», четвертая – «кожевенным» и т. д. Жилище короля, его жен и приближенных находилось недалеко от северных ворот. Перед ним было широкое открытое место, куда, в случае, необходимости, можно было загнать скот.

Во время нашего пребывания в городе это место служило рыночной площадью; кроме того, здесь обучались воины.

Мы вошли в город (который, вероятно, заключал в себе большое число жителей) через южные ворота, сделанные из крепких бревен. Солнце уже заходило, когда мы дошли до хижин, предназначавшихся для гостей и находившихся в конце центральной улицы, которая была переполнена всем населением города, собравшимся посмотреть на нас. Эти хижины были расположены в «военном квартале», недалеко от жилища короля, и были окружены изгородью.

При нашем прохождении никто не проронил ни слова, так как мазиту по натуре весьма учтивы.

Мне казалось, что они смотрят на нас со страхом, смешанным с любопытством. Те из них, которые были воинами, салютовали нам своими копьями. Хижины, в которые мы были приведены Бабембой, весьма подружившимся с нами, были очень чистыми. Все наше имущество, включая ружья, отобранные у невольников перед их бегством, было сложено в одну из хижин, к которой был приставлен часовой мазиту. Ослы были привязаны к изгороди. Снаружи стоял на часах другой вооруженный мазиту.

– Разве мы пленники? – спросил я Бабембу.

– Король охраняет своих гостей, – загадочно ответил он. – Не надо ли вам, белые господа, что-нибудь передать королю? Я увижу его сегодня вечером.

– Да, – ответил я. – Передай королю, что мы братья того, кто около года тому назад срезал опухоль с его тела. Мы условились с ним встретиться здесь. Я говорю о белом господине с длинной бородой, которого черные зовут Догитой.

Бабемба встрепенулся.

– Вы братья Догиты? Как же случилось, что вы ни разу не упомянули его имени? Когда он хотел встретить вас здесь? Знайте, что среди нас Догита великий человек, ибо с ним одним из всех людей наш великий король Бауси вступил в кровное братство. Среди мазиту Догита то же, что и король.

– Мы, Бабемба, никогда не упоминали о нем потому, что не говорим обо всем сразу. Что касается того, когда нас встретит Догита, то я не знаю этого. Я убежден только в том, что он сюда придет.

– Да, господин Макумазан, но когда, когда? Это король захочет знать, и вы должны сказать ему это. Господин, – прибавил он, понизив голос, – вы в опасности, так как у вас здесь много врагов… Белым людям запрещен доступ в эту страну. Если ты хочешь спасти свою жизнь, будь завтра готов сказать королю, когда Догита, которого он очень любит, придет сюда, чтобы поручиться за вас. Надо, чтобы он явился поскорее и в тот день, который ты укажешь, иначе он может не застать тебя в живых, если только он действительно придет. Вот что я по-дружески скажу тебе. Остальное зависит от тебя.

После этого он встал и ушел через дверь хижины и ворота ограды мимо часового, который отступил в сторону, чтобы дать ему дорогу. Я тоже поднялся со стула, на котором сидел, и в ярости зашагал по хижине.

– Вы понимаете, что сказал этот старый дурак? – (боюсь, что я употребил более сильное выражение) – воскликнул я, обращаясь к Стивену. – Он говорит, что мы должны быть готовы точно указать день, когда в город Безу явится другой старый дурак – брат Джон. В противном случае нам перережут глотки.

– Положение не из важных, – ответил Стивен. – В город Везу не ходят поезда-экспрессы, да если бы и ходили, то мы не могли бы быть уверены, что на одном из них приедет брат Джон.

– Не понимаю, почему этот осел не мог подождать нас в Дурбане вместо того, чтобы отправиться куда-то в северную часть Земли Зулу на дурацкую ловлю бабочек и сломать себе ногу или шею, если с ним действительно что-нибудь приключилось?

– Трудно сказать, что побудило его сделать это.

Мы снова уселись и смотрели друг на друга.

В это время в хижину вполз Ханс и сел на землю перед нами. Можно было просто пройти через дверь, но, не знаю почему, он предпочел вползти в хижину на руках и коленках.

– Чего тебе надо, уродливая жаба? – злобно спросил я его (он действительно походил на жабу; даже кожа у него под челюстью двигалась, словно у жабы).

– Баас встревожен? – спросил он.

– Я думаю, – ответил я, – встревожишься и ты, когда будешь извиваться на конце копья мазиту!

– У них широкие копья, делающие большие дыры, – заметил Ханс, в ответ на что я встал, намереваясь дать ему хорошего пинка.

– Баас, – продолжал он, – в этой хижине есть дыра, через которую все слышно, если лежать у стены, притворяясь спящим. Я слышал разговор бааса с этим одноглазым дикарем и баасом Стивеном.

– Что же из этого следует, маленькая змея?

– Если баас не хочет быть убитым в этом месте, откуда никак нельзя бежать, то нужно узнать точно день и час, когда прибудет Догита.

– Ах ты, желтый идиот! – воскликнул я. – Если ты будешь… – тут я остановился, так как подумал, что лучше выслушать Ханса до конца, нежели срывать на нем свое раздражение.

– Мавово – великий колдун, баас. Говорят, что его змея – самая сильная во всей Земле Зулу, за исключением змеи его учителя, старого Зикали. Он говорил, что Догита лежит где-то со сломанной ногой и что он придет сюда, чтобы встретиться с баасом. Потому он, без сомнения, может точно сказать, когда придет Догита. Я бы сам спросил об этом Мавово, но он не заставит свою змею работать для меня, Поэтому пусть лучше спросит его баас. Быть может, Мавово забудет, что баас смеялся над его гаданием.

– О, слепец! – ответил я. – Разве могу я поручиться, что вся эта история Мавово относительно Догиты не сплошной вздор?

Ханс посмотрел на меня с удивлением.

– История Мавово – вздор! Змея Мавово солгала! Ох, баас смотрит на дело слишком по-христиански. Конечно, благодарение отцу бааса, я тоже христианин, но не настолько, чтобы отличить хорошее гадание от плохого. Змея Мавово лгунья! И это после того, как похоронен первый из тех охотников, которым в Дурбане была предсказана смерть! Прекрасно, баас, пусть будет так! Но все же только и остается либо просить Мавово, либо быть убитыми. Мне все равно, ибо я охотно начну новую жизнь в другом мире. Но пусть баас подумает, какой шум поднимет Самми.

С этими словами он выскользнул из хижины.

– Хорошее положение, нечего сказать! – чуть не со стоном обратился я к Стивену. – Я, белый человек, знающий, что все это кафрское гадание – чистейший вздор, должен просить дикаря сказать мне то, о чем он ничего не может знать! Это унизительно! Пусть меня повесят, если я сделаю это!

– Сделаете вы это или нет – вас все равно повесят, – ответил Стивен со своей приятной улыбкой. – Но скажите, старина, почему вы так уверены, что все это вздор? Нам говорили о многих чудесах, которые не были вздором, и если чудеса существуют, то почему им не существовать теперь? Я знаю, что вы мне на это возразите, и потому спорить дальше бесполезно. Однако я не так горд, как вы. Я попробую смягчить каменное сердце Мавово и уговорю его раскрыть свою книгу тайной мудрости.

С этими словами он вышел. Спустя несколько минут я был вызван из хижины, чтобы принять овцу, которая вместе с молоком, туземным пивом, хлебом и другими припасами, включая фураж для ослов, была прислана нам от Бауси. Тут я должен заметить, что во время нашего пребывания у мазиту мы ни в чем не нуждались. Здесь не знали голода, столь обычного в Восточной Африке, где путешественник часто ни за что не может найти себе пищи.

Я велел поблагодарить короля и выразил надежду отплатить ему завтра несколькими подарками. Потом я отправился искать Самми, чтобы приказать ему зарезать и приготовить овцу. Я нашел его или, вернее, услышал его голос за камышовой перегородкой, разделявшей две хижины. Он выступал в качестве переводчика между Стивеном Соммерсом и Мавово.

– Этот зулус, мистер Соммерс, – говорил он, – заявляет, что он понял все, о чем вы говорили, и что все мы, вероятно, будем убиты этим дикарем Бауси, если не сможем сказать ему, когда придет сюда белый человек Догита, которого он любит. Он также убежден, что с помощью своего гадания он мог бы узнать, когда это случится (что, без сомнения, мистер Соммерс, – скажу вам откровенно, – чистая ложь невежественного язычника). Он прибавляет, что не даст ни одного медного гроша за свою или за чью-нибудь другую жизнь.

– Он говорит на своем вульгарном языке, что между желудком гиены из Земли Мазиту и всякой другой гиены нет никакой разницы и что здешняя земля так же хороша для его костей, как и всякая другая земля, так как земля есть худшая из всех гиен, рано или поздно пожирающая то, что родит. Извините меня, мистер Соммерс, что я повторяю пустую болтовню этого дикаря, но вы сами приказали мне точно передать его слова. Этот безрассудный человек говорит, что какая-то неведомая сила – он называет ее «силой, которая заставляет сиять солнце и усеивает покров ночи звездами» (извините, что я повторяю эти глупые слова) – заставила его родиться на этом свете и в определенный час унесет его из этого мира назад во мрак, в вечное лоно, где он либо будет пребывать во сне, либо снова вернется к жизни, согласно воле этой неведомой силы, – я точно перевожу его слова, мистер Соммерс, хотя не знаю, что все это значит, – и что ему безразлично, когда это случится. Он говорит еще, что он становится старым и что он видел много горя – он, я полагаю, подразумевает утрату своих жен и ребенка, – между тем как вы молоды и ваша жизнь со всеми ее радостями еще впереди. Поэтому он будет рад сделать все, что в его силах, чтобы спасти вам жизнь, потому что хотя вы и белый, а он черный, тем не менее он любит вас и смотрит на вас, как на свое дитя. Да, мистер Соммерс, я краснею, повторяя это, но этот черный человек говорит, что смотрит на вас, как на свое дитя. Он прибавляет, что если понадобится, то он охотно отдаст за вас свою жизнь, и что отказать вам в чем-нибудь для него все равно что разрезать свое сердце пополам. Но он должен отказать вам в вашей просьбе спросить какое-то существо, которое он называет змеей (что это означает, мистер Соммерс, я не знаю), когда белый человек по имени Догита прибудет в это место. Он говорит, что после того, как мистер Квотермейн посмеялся над его гаданием, он больше не станет заниматься им и скорее умрет, нежели нарушит свое слово. Вот и все, мистер Соммерс.

– Скажите вождю Мавово, – ответил Стивен (я заметил, что слово «вождь» он произнес с особым ударением), – что я понял все и очень признателен ему за подробное объяснение. Потом скажите ему, что мы надеемся только на него, так как у нас нет другого выхода из создавшегося положения.

Самми перевел эти слова на зулусский язык, которым он владел в совершенстве, без всяких добавлений или комментариев.

– Нет другого выхода, – повторил Мавово, понюхав табаку, – В таком случае об этом меня должен попросить сам Макумазан. Макумазан – мой старый вождь и друг. Для него я готов забыть то, о чем в другом случае должен был бы помнить. Если он придет ко мне и без насмешки попросит меня применить мое искусство на пользу нам всем, я сделаю это, хотя очень хорошо знаю, что он уверен в том, что прахом шевелит простой ветер, разбрасывающий его без всякого значения. Он, как и другие мудрые белые люди, забывает, что ветер, разбрасывающий прах, дует в наши ноздри и что для него мы тот же прах.

На минуту или две я задумался. Слова Мавово, даже те, которые я слышал в искаженном переводе Самми с его глупыми замечаниями, произвели на меня известное впечатление. Кто я, чтобы судить Мавово и его необыкновенное дарование? Кто я, чтобы насмехаться над ним и своими насмешками высказывать убеждение, что он обманщик?

Я прошел через ворота в изгороди и остановился перед ним.

– Мавово, – сказал я, – я подслушал ваш разговор и очень жалею, что смеялся над тобой в Дурбане. Я не знаю, правда или ложь твое гадание, но я буду очень благодарен тебе, если ты воспользуешься своею способностью и узнаешь, если сможешь, придет ли сюда Догита и если придет, то когда.

– Хорошо, отец мой Макумазан. Сегодня вечером я спрошу об этом свою змею. Но я не могу заранее сказать, ответит она или нет.

Он спросил свою змею с надлежащей церемонией, и, по словам Стивена, присутствовавшего при этом (я отказался), это таинственное пресмыкающееся объявило, что Догита, он же брат Джон, прибудет в город Безу при закате солнца на третий день, считая от этого вечера. Согласно нашему календарю, предсказание было сделано в пятницу; следовательно, мы могли ждать брата Джона в понедельник вечером, приблизительно к ужину.

– Хорошо, – коротко сказал я, – пожалуйста, больше не говорите мне об этом вздоре, так как я хочу спать.

На следующее утро мы распаковали наши ящики и выбрали несколько великолепных подарков для короля Бауси, надеясь смягчить ими царственное сердце. В число их входили: штука коленкора, несколько ножей, музыкальная шкатулка, дешевый американский револьвер, связка зубочисток и, кроме того, несколько фунтов самых шикарных бус для его жен.

Эти богатые подарки мы послали королю с нашими двумя слугами – мазиту Томом и Джерри, отправившимися под конвоем нескольких воинов. Я надеялся, что они расскажут своим соотечественникам, какие мы хорошие люди, и дал им соответствующие наставления.

Но вообразите наш ужас, когда спустя около часа, как раз в то время, когда мы приводили себя в порядок после завтрака, в воротах показались не Том и Джерри, так как они бесследно исчезли, а длинная вереница воинов мазиту, из которых каждый нес по одной вещи из посланных нами королю. Последний из них нес на своей лохматой голове связку зубочисток, словно это была большая вязанка хвороста. Один за другим они разложили наши подарки на глиняном полу самой большой хижины. Потом их начальник торжественно сказал:

– Великий черный Бауси не нуждается в подарках белых людей.

– В самом деле? – раздраженно ответил я. – Если так, то ему больше не представится случая получить их.

Все они ушли, не сказав больше ни слова. Вскоре после их ухода явился Бабемба в сопровождении пятидесяти воинов.

– Король ждет вас, белые господа, – сказал он с деланою веселостью, – я пришел, чтобы проводить вас к нему.

– Почему он не принял наших подарков? – спросил я, указывая на возвращенные вещи.

– Ох, все это из-за Имбоцви, рассказавшего о магическом щите. Король говорит, что ему не надо подарков, которые опаляют волосы. Но собирайтесь поскорей. Он сам все объяснит. Если слона заставляют ждать, он начинает сердиться и трубить.

– Вот как! А сколько нас должно к нему пойти? – спросил я.

– Все, все, белый господин. Он желает видеть всех вас.

– Я полагаю, кроме меня, – сказал Самми, стоявший рядом. – Я должен остаться готовить обед.

– Нет, ты тоже должен идти, – ответил Бабемба. – Король пожелает увидеть составителя священного напитка.

Делать было нечего, мы пошли. Нет нужды говорить, что все мы были хорошо вооружены. Едва мы вышли из хижины, как тотчас же были окружены воинами. Чтобы придать нашему шествию необыкновенный характер, я приказал Хансу идти впереди всех, держа на голове отвергнутую королем музыкальную шкатулку, из которой неслись трогательные звуки «Милой родины». Потом шел Стивен, несший на палке английский флаг, потом я и охотники в сопровождении Бабембы, потом смущенный Самми и два наших осла, которых вели мазиту. Кажется, король отдал особое приказание, чтобы они тоже были приведены к нему.


Это было забавное шествие, которое при других обстоятельствах могло бы заставить меня смеяться. Даже молчаливые мазиту, среди которых мы шли, были, казалось, охвачены каким-то энтузиазмом. Очевидно, на них действовали звуки «Милой родины», хотя два осла производили на них, вероятно, гораздо большее впечатление, особенно когда кричали.

– Где Том и Джерри? – спросил я Бабембу.

– Не знаю, – ответил он. – Я думаю, что они отпущены навестить своих друзей.

«Имбоцви постарался удалить свидетелей, которые могли бы показать в нашу пользу», – подумал я и больше ничего не сказал.

Мы достигли ворот королевского дома. Здесь, к моему ужасу, воины отобрали у нас ружья, револьверы и даже охотничьи ножи, Тщетно я протестовал против этого, говоря, что мы не привыкли расставаться с нашим оружием. На это последовал ответ, что к королю нельзя являться даже с простой палкой. Мавово и зулусы хотели оказать сопротивление. Я уже думал, что неизбежно столкновение, которое, конечно, закончилось бы нашей гибелью, так как что мы могли бы поделать против нескольких сотен мазиту, хотя они и боялись наших ружей? Я приказал Мавово не сопротивляться, но он в первый раз оказал неповиновение. Тогда мне пришла в голову счастливая мысль напомнить ему, что, согласно его предсказанию, придет Догита и все будет обстоять хорошо. Он подчинился весьма неохотно.

Мы видели, как наши драгоценные ружья были унесены неизвестно куда. После этого воины мазиту сложили свои копья и луки у ворот крааля, и мы отправились дальше, имея при себе только английский флаг и музыкальную шкатулку, которая играла теперь «Правь, Британия».


Мы прошли через открытое место, где росло несколько деревьев с широкими листьями, к большому туземному дому. Недалеко от дверей этого дома сидел на стуле толстый мужчина среднего возраста, имевший сердитый вид. Он был почти голым, если не считать кошачьей шкуры, повязанной вокруг его бедер, и нитки больших синих бус на шее.

– Король Бауси! – прошептал Бабемба.

Около короля сидела на корточках горбатая фигура, в которой я без труда узнал Имбоцви, хотя он раскрасил свой опаленный череп белым с красными пятнами и украсил свой приплюснутый нос пурпурной нашлепкой. Вокруг короля стояла толпа молчаливых советников.

По данному знаку, приблизившись на известное расстояние, все воины, включая Бабембу, опустились на колени и начали ползти. Они хотели, чтобы мы сделали то же самое, но я воспротивился этому, зная, что если мы сделаем это один раз, то нам придется ползать всегда.

Мы медленно шли вперед среди ползущих по земле людей и наконец очутились перед королем мазиту – «Прекрасным Черным Бауси».

X. Смертный приговор

Мы смотрели на Бауси, Бауси смотрел на нас.

– Я – Черный Слон Бауси! – воскликнул он, выведенный из терпения нашим упорным молчанием. – Я трублю, трублю, трублю!

По-видимому, это была древняя священная формула, которой король мазиту открывал разговор с чужестранцами.

После соответствующей паузы я холодно ответил:

– Мы – белые львы, Макумазан и Вацела. Мы рычим, рычим, рычим!

– Я могу топтать! – сказал Бауси.

– А мы можем кусать! – хвастливо ответил я, хотя абсолютно не знал, чем нам «кусать», так как при нас ничего не было, кроме английского флага.

– Что это? – спросил Бауси, указывая на флаг.

– То, чья тень покрывает всю землю, – гордо ответил я. Мое замечание, казалось, произвело на него впечатление, хотя он совсем не понял его, так как он приказал воину держать над собой зонтик из пальмовых листьев, чтобы наш флаг не бросал на него своей тени.

– А это, производящее шум, хотя и не живое? – снова спросил он, указывая на музыкальную шкатулку.

– Это ящик, поющий военную песнь нашего народа, – сказал я. – Мы послали его тебе в подарок, но ты вернул его обратно. Почему ты вернул нам наши подарки, о Бауси?

Внезапно король мазиту пришел в ярость.

– Зачем вы пришли сюда, белые люди, – спросил он, – без приглашения, вопреки закону моей страны, куда имеет доступ только один белый человек, мой брат Догита, исцеливший меня от болезни с помощью ножа? Я знаю, кто вы. Вы – торговцы людьми. Вы пришли сюда, чтобы похищать моих людей и продавать их в рабство. С вами было много рабов, но вы отпустили их на границе моей земли. Вы, именующие себя львами, должны умереть, и цветная тряпка, которая, по вашим словам, осеняет весь мир, должна сгнить с вашими костями. Я разобью вашу коробку, которая поет военную песню. Она не околдует меня, как ваш магический щит, который околдовал великого колдуна Имбоцви и сжег ему волосы!

Он вскочил с проворством, удивительным для такого толстого человека, и сбил музыкальную шкатулку с головы Ханса. Она упала на землю и скоро замолчала.

– Правильно! – пищал Имбоцви. – Растопчи их колдовство, о Слон! Убей их, о Черный Бауси! Сожги их так же, как они сожгли мои волосы!

Тут я увидел, что положение стало весьма серьезным, так как Бауси, по-видимому, был уже готов приказать воинам прикончить нас. Тогда я в отчаянии сказал:

– О король! Ты упомянул имя некоего белого человека Догиты, врача из врачей, исцелившего тебя от болезни с помощью ножа, и назвал его своим братом. Он тоже наш брат, и только по его приглашению мы пришли сюда, где он должен встретиться с нами.

– Если Догита ваш друг, то вы тоже мои друзья, – ответил Бауси, – ибо в этой земле он правит наравне со мною. Его кровь течет в моих жилах, а в его жилах течет моя кровь. Но вы лжете! Догита не может быть братом работорговцев. У него доброе сердце, а у вас – злое. Вы говорите, что он должен встретиться с вами здесь. Когда это будет? Если скоро, то я удержу свою руку и, прежде чем предать вас смерти, подожду его, чтобы услышать, что он скажет о вас. Ибо, если он скажет о вас хорошее, вы не должны умереть.

Я не знал, что делать, так как чувствовал, что, считая нас работорговцами, Бауси был раздражен не без причины. Пока я обдумывал ответ, к моему изумлению, Мавово выступил вперед и стал перед королем.

– Кто ты? – закричал Бауси.

– Я воин, о король! Это показывают мои рубцы, – он указал на следы, оставленные ассегаем на его груди, и на свою разрезанную ноздрю. – Я вождь из народа, из которого происходит твой народ, и зовут меня Мавово. Я готов сразиться с тобой или со всяким, кого ты назовешь, и убить, если хочешь, тебя или всякого другого. Есть ли здесь кто-нибудь, желающий быть убитым?

Никто не отозвался, так как широкие плечи зулуса имели очень внушительный вид.

– Кроме того, я колдун, – продолжал Мавово, – один из величайших колдунов, умеющий открывать «Ворота Расстояния» и читать то, что скрыто во чреве Будущего. Поэтому я отвечу на вопросы, которые ты задал Макумазану, великому и мудрому белому господину, которому я служу, ибо мы сражались вместе во многих битвах. Да, я буду его ртом и отвечу так: белый человек Догита, твой кровный брат, чье слово среди мазиту то же, что и твое слово, прибудет сюда через два дня на закате солнца. Я сказал!

Бауси вопросительно посмотрел на меня.

– Да, – повторил я, чувствуя, что надо что-нибудь сказать, – Догита прибудет сюда через два дня, спустя полчаса после заката солнца.

Что-то побудило меня прибавить эти лишние полчаса, которые в юнце концов спасли нам жизнь.

В течение некоторого времени Бауси советовался с мерзким Имбоцви и старым одноглазым Бабембой, а мы смотрели на них, зная, что от исхода этого совещания зависит наша судьба.

Наконец он вновь заговорил.

– Белые люди! – сказал он. – Имбоцви, глава наших колдунов, волосы которого вы сожгли с помощью вашего злого колдовства, говорит, что лучше всего убить вас немедленно, так как у вас злые сердца и вы замышляете зло против моего народа. Я тоже думаю так. Но Бабемба, на которого я сердит за то, что он не исполнил моего приказания и не предал вас смерти на границе моей земли, когда встретил вас с невольничьим караваном, – он думает иначе. Он просил меня удержать свою руку и заступается за вас, так как, во-первых, вы околдовали его и, во-вторых, если окажется, что вы говорите правду (во что мы не верим) и что вы действительно пришли сюда по приглашению моего брата Догиты, то Догита будет очень огорчен, найдя вас мертвыми и не будучи в состоянии вернуть вам жизнь. А так как безразлично, умрете ли вы раньше или позже, то я решил держать вас пленниками до заката солнца указанного вами дня. Вечером этого дня вы будете выведены на площадь и привязаны к столбам, где будете ждать наступления темноты, когда, по вашим словам, должен прибыть Догита. Если он придет и скажет, что вы его братья, – что же, это хорошо. Если не придет или, придя, скажет о вас дурное – еще лучше, ибо тогда вы будете расстреляны из луков в предупреждение всем другим похитителям людей не переступать границы Земли Мазиту.

Я с ужасом выслушал этот суровый приговор, потом сказал.

– Мы не похитители людей, о король! Мы скорее освободители их, как это могут засвидетельствовать Том и Джерри, происходящие из твоего народа.

– Кто такие Том и Джерри? – равнодушно спросил он. – Но это безразлично, так как они, без сомнения, такие же лгуны, как и вы. Я сказал! Уведите их отсюда. Хорошо кормите их и охраняйте до заката солнца второго дня, считая от этого времени.

После этого Бауси встал, не дав нам возможности говорить дальше, и ушел в большую хижину в сопровождении Имбоцви и остальных советников.

Мы тоже ушли в сопровождении удвоенной стражи, находившейся под командой нового воина, которого мы раньше не видели.

В воротах крааля мы остановились и потребовали, чтобы нам возвратили отобранное у нас оружие.

Но вместо ответа воины положили нам на плечи руки и заставили идти дальше.

– Хорошее дело, нечего сказать! – шепнул я Стивену.

– Это ничего не значит, – ответил он, – в наших хижинах осталось много ружей. Мне говорили, что эти мазиту ужасно боятся пуль Они, без сомнения, разбегутся, лишь только мы начнем стрелять.

Я посмотрел на него, но ничего не ответил, так как, сказать правду, мне не хотелось спорить.

Мы вернулись в свои хижины, где воины оставили нас и расположились снаружи. Стивен, горевший желанием поскорее осуществить свой воинственный план, немедленно отправился в хижину, где был сложен наш багаж и ружья, отнятые у работорговцев. Я увидел, что он вышел оттуда очень бледным, и спросил его, в чем дело.

– В чем дело? – повторил он голосом, полным отчаяния. – Дело в том, что они украли все наши ружья и патроны. Они не оставили ни одной крупинки пороха.

Наше положение и в самом деле было ужасным. Пусть читатель представит себе его. Немногим более чем через сорок восемь часов нас расстреляют из луков, если некий странствующий джентльмен, которого, быть может, нет уже в живых, не явится к этому времени в это глухое, отдаленное место Центральной Африки. У нас оставалась единственная надежда, если это можно назвать надеждой, на пророчество зулусского колдуна. Рассчитывать на него было так нелепо, что я перестал о нем думать и начал искать в своем уме какое-нибудь средство для избавления, но после нескольких часов размышлений ничего не нашел. Даже Ханс – со всей своей опытностью и почти сверхчеловеческой хитростью – ничего не мог придумать. Мы были лишены оружия и окружены тысячами дикарей, которые, быть может только за исключением Бабембы, были уверены, что мы – ненавистные им работорговцы, посетившие их страну с целью похитить у них жен и детей. Их король Бауси был сильно настроен против нас. Благодаря моей глупой шутке, в которой я теперь горько раскаивался (как раскаивался в устройстве всей экспедиции или, по крайней мере, в том, что отправился в нее без брата Джона), мы нажили себе неумолимого врага в лице главного колдуна мазиту.

Мы могли надеяться только на случайность. Нам оставалось только готовиться к неизбежному концу.

Правда, Мавово оставался веселым. Его вера в свою «змею» была поистине трогательной. Он предложил погадать еще раз в нашем присутствии, чтобы доказать, что в его гадании не было ошибки. Я отказался, ибо не верил в это гадание.

Стивен тоже отказался, но по другой причине. Он говорил, что если результат гадания будет на этот раз другой, то это произведет на нас тяжелое впечатление.

Остальные зулусы проявили нечто среднее между верой и скептицизмом, как неустойчивые люди, немного знакомые с христианским учением.

Но Самми ни во что не верил. Он буквально выл и так плохо готовил нам еду, что приготовление ее пришлось поручить Хансу, так как нам нужно было поддерживать свои силы, хотя у нас и не было аппетита.

– К чему, мистер Квотермейн, возиться с едой, которую ваши желудки все равно не успеют переварить? – спрашивал сквозь слезы Самми.

Кое-как прошла первая ночь, за ней следующий день и следующая ночь, которую сменило последнее утро. Я поднялся очень рано и смотрел на восход солнца. Никогда еще солнечный восход не казался мне таким прекрасным, как сегодня, когда я прощался с ним навсегда. Быть может, там, по ту сторону жизни, окажутся еще более прекрасные солнечные восходы.

Я вернулся в нашу хижину. Стивен, обладавший нервами носорога, все еще спал, словно черепаха зимою.

Тогда я занялся подведением счетов нашей экспедиции до настоящего дня. Она уже стоила 1423 фунта. Только подумайте, истратить 1423 фунта для того, чтобы в конце концов оказаться привязанным к столбу и быть расстрелянным из луков! И все из-за редкой орхидеи! Ох, думал я, если я каким-либо чудом спасусь и мне придется жить в стране, где растут эти особенные цветы, то я даже смотреть на них не стану!

Наконец Стивен проснулся. Он плотно позавтракал, как завтракают, согласно газетным отчетам, перед казнью все преступники.

– К чему терзать себя? – говорил он. – Если бы не мой бедный отец, меня бы это ничуть не тревожило. Хорошая вещь сон, так как это единственное время, когда человек бывает вполне счастливым. Однако, прежде чем уснуть навеки, мне хотелось бы взглянуть на ту Cypripedium.

– Черт побери вашу Cypripedium! – воскликнул я и выбежал из хижины, чтобы сказать Самми, что если он не перестанет стонать, то я проломлю ему голову.

– Пал духом! Кто мог подумать это, о Квотермейн! – бормотал Стивен, закуривая свою трубку.

Утро прошло, по замечанию Самми, как «смазанная жиром молния». Наступило три часа. Мавово и охотники принесли в жертву духам своих предков козленка, что, как снова заметил Самми, было «ужасной языческой церемонией, которая будет поставлена им в вину, когда мы предстанем перед высшими силами».

После жертвоприношения, к моей радости, явился Бабемба. У него был такой веселый вид, что я подумал, что он принес самые лучшие известия. Быть может, король помиловал нас или, лучше того, в самом деле прибыл брат Джон.

Но не произошло ничего подобного. Бабемба сказал нам, что он велел произвести разведку по дороге, шедшей к побережью, и что на ней не оказалось ни следа Догиты. Поэтому казнь, очевидно, будет совершена сегодня, так как Черный Слон, подстрекаемый Имбоцви, приходит все в большую и большую ярость. А так как на него, Бабембу, возложена обязанность руководить постановкой столбов, к которым мы будем привязаны, и рытьем могил у их основания, то он пришел пересчитать нас, чтобы не ошибиться в их числе. Если мы хотим, чтобы с нами были похоронены какие-нибудь вещи, мы должны указать ему их, и можем быть уверены, что он позаботится, чтобы наше желание было исполнено. Казнь окончится скоро и не будет мучительной, так как для исполнения ее он выберет самых лучших стрелков в городе Безу, которые очень редко делают промахи.

Поговорив еще немного о других делах, как, например, где он может найти данный ему мною магический щит, который он всегда будет хранить как память, Бабемба взял у Мавово понюшку табаку я ушел, сказав, что вернется в надлежащее время.

Потеряв теперь всякую надежду на спасение, я вошел в одну из хижин, чтобы наедине с собою приготовиться встретить смерть так, как это подобает джентльмену. Сидя здесь, в полумраке и тишине, я почти совсем успокоился. «К чему мне, в конце концов, цепляться за жизнь?» – думал я. Потом я написал несколько коротких прощальных писем в надежде, что они каким-нибудь образом дойдут до тех, кому они адресованы (у меня до сих пор сохранились эти письма).

Покончив с этим, я попробовал сосредоточить свои мысли на брате Джоне, чтобы уведомить его (как это некогда вышло у меня) о нашем положении и упрекнуть его в том, что он своей безумной беспечностью и недостатком веры довел нас до такого конца.

В то время как я был занят этим, пришел с воинами Бабемба, чтобы отвести нас к месту казни. О его приходе сообщил мне Ханс. Бедный старый готтентот пожал мне руку и вытер свои глаза рукавом потертой куртки.

– Ох, баас, – сказал он, – это наш последний путь! Бааса убьют, и все из-за меня, так как я должен был найти какой-нибудь выход. Ведь для этого я и нанят. Но я ничего не мог сделать. Моя голова стала такой глупой. О, если бы я только мог свести счеты с Имбоцви. Но я расплачусь, расплачусь с ним, когда вернусь сюда в виде духа. А пока я принес баасу вот что, – (он показал мне нечто похожее на особенно вредные конские бобы). – Баас примет это и ничего не будет чувствовать. Это очень хорошее снадобье, которое дед моего деда получил от духа своего племени. Баас уснет от него как пьяный и проснется в прекрасном огне другого мира, который горит без дров и никогда не гаснет.

– Нет, Ханс, я предпочитаю умереть с открытыми глазами.

– Я тоже предпочел бы это, баас, если бы можно было увидеть что-нибудь хорошее. Но я больше не могу верить в змею этого черного глупца Мавово. Если бы это была умная змея, она должна была бы посоветовать ему не идти в город Безу. Поэтому я проглочу один из этих шариков и предложу другой баасу Стивену (он положил эту грязную смесь себе в рот и с усилием проглотил ее, словно молодой индейский петух, глотающий слишком большой кусок).

После этого, услышав, что Стивен зовет меня, я покинул Ханса, посылавшего на разных языках выразительные проклятия по адресу Имбоцви, которого он вполне справедливо считал виновником нашей гибели.

– Наш друг говорит, что уже пора идти, – несколько взволнованно сказал Стивен (по-видимому, трагизм положения сказался наконец и на нем), указывая на старого Бабембу, который, весело улыбаясь, стоял с таким видом, будто собирался проводить нас на свадьбу.

– Да, белый господин, уже пора. Я поспешил сюда, чтобы не заставить вас ждать. Зрелище будет очень интересным, так как соберется не только все население города Безу и его дальних окрестностей, но сам Черный Слон почтит его своим присутствием.

– Придержи свой язык и перестань скалить зубы, старый дурак, – сказал я. – Если бы ты не был ложным другом, ты выручил бы нас из этого положения, так как ты хорошо знаешь, что мы не торговцы людьми, но скорее враги тех, кто занимается такими делами.

– О белый господин! – сказал Бабемба изменившимся голосом. – Поверь мне, что я улыбаюсь лишь для того, чтобы поддержать ваш дух до конца. Мои уста смеются, но в глубине души я плачу. Я знаю, что вы хорошие люди, и говорил об этом Бауси, но он не верит мне, думая, что я подкуплен вами. Что я могу поделать с этим злым Имбоцви, главным колдуном, который ненавидит вас, потому что считает вас лучшими, чем он, колдунами. Он день и ночь шепчет в ухо королю, что если тот не убьет вас, то весь наш народ будет истреблен и продан в рабство, так как вы лазутчики большого войска, идущего за вами. Вчера вечером Имбоцви устроил большое гадание. Он прочел это – и еще больше того – в заколдованной воде и показал в ней все это королю. Я тоже смотрел через его плечо, но ничего не видел, кроме отраженного в ней безобразного лица Имбоцви. Он также клялся, что его дух сообщил ему о смерти Догиты, кровного брата короля, и поэтому Догита никогда больше не придет в город Безу. Я сделал все что мог. Сохрани ко мне доброе отношение, Макумазан, и не посещай меня в виде духа. При удобном случае я отомщу Имбоцви, если только он сам не отравит меня. О, он умрет не так быстро, как вы!

Видя искренность Бабембы, я пожал ему руку и передал написанные мною письма с просьбой попытаться доставить их на побережье. После этого мы отправились в свой последний путь.

Зулусские охотники уже были за изгородью хижин. Они спокойно сидели на земле, болтали и нюхали табак. Мне очень хотелось знать, происходит ли это потому, что они в самом деле верят в змею Мавово, или от их природного мужества.

При виде меня они вскочили на ноги, подняли свои правые руки и приветствовали меня громкими, бодрыми восклицаниями: «Инкоози! Баба! Инкоози! Макумазан!» Потом, по знаку, поданному Мавово, они запели зулусскую военную песню и пели ее до тех пор, пока мы не достигли места казни. Самми тоже «пел», но его пение носило совсем иной характер.

– Замолчи! – сказал ему я. – Неужели ты не можешь умереть так, как это подобает мужчине?

– Не могу, мистер Квотермейн, – ответил он и продолжал вопить о пощаде приблизительно на двадцати различных языках. Стивен и я шли рядом. Он по-прежнему нес английский флаг, которого его никто не пытался лишить. Я думаю, что мазиту считали этот флаг его фетишем.

Говорили мы мало. Один только раз Стивен сказал:

– Да, любовь к орхидеям иногда может привести к худшему концу. Хотелось бы мне знать, сохранит ли отец мою коллекцию или продаст ее?

Идти нам пришлось недалеко. Лично я предпочел бы более длительную прогулку. Пройдя с нашей стражей по некоему подобию переулка, мы внезапно очутились на рыночной площади, которая была переполнена народом, собравшимся посмотреть на нашу казнь, Я заметил, что все собравшиеся на площади стоят в определенном порядке, образуя посредине широкий проход, ведущий к южным воротам рынка, я полагаю, для того, чтобы облегчить движение столь большой толпе.

Встретили нас почтительным молчанием, хотя завывания Самми вызывали у некоторых улыбку, в то время как пение зулусской военной песни возбуждало удивление.

В конце площади, недалеко от ограды королевского жилища, стояло пятнадцать столбов на таком же числе возвышений. Эти возвышения были сделаны с тем расчетом, чтобы зрелище казни было видно всем. Земля для них была взята (по крайней мере, частью) из пятнадцати глубоких могил, вырытых у их подножия.

Столбов, собственно говоря, было семнадцать, так как по обоим концам всей линии стояло по особому широкому столбу, которые предназначались для двух ослов, по-видимому тоже приготовленных к расстрелу. На открытом месте перед столбами стояло большое число воинов. Тут же находились Бауси, его советники, некоторые из его жен, Имбоцви, раскрашенный отвратительнее обыкновенного, и, вероятно, пятьдесят или шестьдесят отборных стрелков из лука с большим запасом стрел. Нам нетрудно было догадаться о роли последних в предстоящей церемонии…

– Король Бауси! – сказал я, проходя мимо короля мазиту. – Ты убийца, и небо отомстит тебе за это преступление. Если прольется наша кровь, то ты скоро умрешь и встретишься с нами там, где мы имеем силу, а народ твой будет истреблен!

Мои слова, казалось, испугали его, так как он ответил:

– Я не убийца! Я казню вас за то, что вы похищаете людей. Кроме того, к смерти приговорил вас не я, а Имбоцви, главный колдун, сказавший мне о вас все. Его дух говорит, что все вы должны умереть, если не появится и не спасет вас мой брат Догита. Если Догита придет (что невозможно, ибо он мертв) и поручится за вас, я буду знать, что Имбоцви злостный лжец, и вместо вас умрет он.

– Да, да, – запищал Имбоцви. – Если придет Догита, как предсказывает этот ложный колдун, – он указал на Мавово, – то должен буду умереть вместо вас я, белые работорговцы. Да, да, тогда вы можете расстрелять меня из луков!

– Король и народ мазиту! Запомните эти слова, ибо они должны быть исполнены, если придет Догита, – твердым голосом сказал Мавово.

– Я помню их, – ответил Бауси – и клянусь моею матерью за весь народ в том, что они будут исполнены, если только придет Догита.

– Хорошо! – воскликнул Мавово, направляясь твердой поступью к указанному ему столбу.

По дороге он что-то шепнул Имбоцви на ухо, что, по-видимому, испугало это исчадие сатаны, так как он отшатнулся и задрожал. Однако он скоро оправился и через минуту начал отдавать приказание тем, на кого была возложена обязанность привязать нас к столбам.

Это было сделано просто: наши руки были связаны позади столбов, из которых каждый был снабжен двумя выступающими вперед кусками дерева, проходившими у нас под мышками и лишавшими нас возможности шевелиться. Стивен и я были помещены на почетном месте. Английский флаг, по требованию Стивена, был укреплен на верхушке его столба. Мавово был привязан справа от меня, остальные зулусы – по обе стороны от нас. Ханс и Самми занимали крайние столбы (к самым крайним были привязаны бедные ослы). Я заметил, что Ханс был очень сонный; вскоре после того как он был привязан, его голова опустилась на грудь. Очевидно, на него подействовало снадобье, и я почти раскаивался в том, что не принял, когда имел возможность, небольшое количество этого снадобья.

Когда все было готово, Имбоцви начал обходить столбы и осматривать, хорошо ли мы привязаны. Кроме того, он на груди каждого из нас рисовал мелом кружок – род мишени для удобства стрелков.

– А, белый человек! – сказал он, разрисовывая мелом мою охотничью куртку. – Больше никому ты не сожжешь волосы своим магическим щитом. Никому и никогда, ибо я буду попирать ногами землю, в которой ты будешь лежать, и твое имущество будет принадлежать мне!

Я ничего не ответил. Что было толку говорить с этим гнусным животным? Имбоцви подошел к Стивену и начал разрисовывать его. Стивен, возмущенный, закричал:

– Убери прочь свои грязные руки! – и, подняв ногу, которая не была привязана, нанес раскрашенному колдуну такой сильный удар в живот, что тот полетел в находившуюся позади него могилу.

– Да! Хорошо сделано, Вацела! – воскликнули зулусы. – Мы надеемся, что ты убил его.

– Я тоже надеюсь на это, – сказал Стивен.

Толпа зрителей была крайне изумлена, видя такое обращение со священной особой главного колдуна, которого, по-видимому, все очень боялись. Только Бабемба весело улыбался, да и король Бауси не проявлял особенного неудовольствия.

Но убить Имбоцви было не так легко. С помощью других негодяев – младших колдунов – он с проклятиями выкарабкался из могилы, весь в грязи, покрывавшей ее дно.

После этого я перестал обращать внимание на все окружающее. Видя, что мне остается жить всего полчаса, я занялся другим.

XI. Прибытие Дошты

В этот день солнечный закат был так же красив, как и восход. Надвигалась гроза, которой в Африке всегда завершается большое скопление туч. Солнце заходило, словно большой красный глаз, на который внезапно опустилось черное веко – облако с бахромой пурпурных ресниц. «В последний раз смотрю я на тебя, старый дружище», – думал я.

Сумерки сгущались. Король оглядел небо, будто опасаясь дождя, потом что-то шепнул Бабембе, который кивнул головою и направился к моему столбу.

– Белый господин! – сказал он. – Слон желает знать, готов ли ты, так как скоро станет слишком темно для стрельбы?

– Нет, – решительно ответил я. – Я буду готов не раньше чем через полчаса после заката солнца, как это было условлено.

Бабемба отправился к королю, потом снова вернулся ко мне.

– Белый господин! Король говорит, что уговор остается уговором и он сдержит свое слово. Только ты не должен бранить его, если стрельба будет плохой. Он не знал, что вечер будет таким пасмурным, так как в это время года редко бывает гроза.

Становилось все темнее и темнее. Мы были словно среди лондонского тумана. Густые толпы народа казались берегами, а стрелки из луков, сновавшие взад и вперед, готовясь к стрельбе, – тенями подземного царства. Раза два блеснула молния, сопровождавшаяся после некоторой паузы отдаленными раскатами грома. Воздух становился душным и тяжелым. Никто в толпе не говорил и не двигался. Даже Самми прекратил свои стоны, – я полагаю, потому, что выбился из сил и лишился чувств, как это бывает с осужденными перед самой казнью. Все носило какой-то торжественный отпечаток. Природа, казалось, присоединилась к общему настроению и приготовила для нас величественный покров…

Наконец я услышал звук луков, вынимавшихся из колчанов, потом пискливый голос Имбоцви:

– Подождите, пока не поднимется вот это облако, – говорил он. – За ним есть свет. Тогда вам будет виднее.

Облако начало очень медленно подниматься. Из-под него полился зеленоватый свет.

– Можно ли стрелять, Имбоцви? – спросил голос начальника стрелков из лука.

– Нет еще, нет. Не стреляйте до тех пор, пока народ не сможет видеть, как они умрут.

Облако поднялось еще выше. Зеленоватый свет, отбрасываемый заходящим солнцем, превратился в огненно-красный и отражался на густой черной туче вверху. Казалось, будто весь ландшафт пылал, между тем как небо над нами носило по-прежнему чернильный оттенок. Снова сверкнула молния, осветившая лица многотысячной толпы зрителей. Эта вспышка молнии, казалось, зажгла край нависшего облака. Свет становился все сильнее и сильнее, все краснее и краснее.

Имбоцви издал звук, похожий на шипение змеи. Я услышал звон спущенной тетивы, и почти в этот самый момент в мой столб, как раз над моей головой, вонзилась стрела. Приподнявшись немного, я легко мог коснуться ее головой. Я закрыл глаза. Мне начали представляться разные странные вещи, о которых я уже давно забыл. Все как бы поплыло вокруг меня. Среди напряженного молчания я слышал тяжелый топот ног какого-то животного, будто бежал внезапно потревоженный большой жирный олень. Кто-то испуганно вскрикнул – это заставило меня открыть глаза. Прежде всего я увидел отряд диких стрелков, поднявших свои луки. Очевидно, первая стрельба была пробной. Потом я увидел высокую фигуру, сидевшую на белом быке, который быстро бежал по направлению к нам через проход, шедший от южных ворот рыночной площади.

Я понимал, конечно, что это бред, так как эта фигура была удивительно похожа на брата Джона. Та же длинная седая борода, та же сетка для ловли бабочек, которой он, казалось, погонял быка. На нем был венок из каких-то цветов, которыми были также украшены большие рога быка. По обеим сторонам его, спереди и позади, бежали девушки, тоже украшенные венками. Это не что иное, как видение… Я снова закрыл глаза, ожидая роковой стрелы…

– Стреляйте! – послышался писк Имбоцви.

– Нет, не стреляйте! – закричал Бабемба. – Догита пришел!

Последовала короткая пауза, во время которой я услышал звук падавших на землю стрел. Потом из нескольких тысяч ртов вырвался крик:

– Догита! Догита пришел, чтобы спасти белых господ!

Я должен сознаться, что после этого мои нервы не выдержали, и я на несколько минут потерял сознание.

Во время моего обморока мне казалось, что я говорю с Мавово. Было ли это на самом деле или только пригрезилось мне – не знаю, так как я потом забыл спросить об этом Мавово.

Он говорил (или мне казалось, что он говорит):

– Что ты теперь скажешь, отец мой Макумазан? Стоит ли моя змея на своем хвосте или нет? Ответь мне, я слушаю.

На это я будто бы ответил:

– Мавово, сын мой, конечно, теперь мне это ясно. Однако я все это считаю плодом нашего воображения. Мы живем в мире грез, где нет ничего реального, кроме того, что мы можем видеть, осязать и слышать. Нет ни меня, ни тебя, ни змеи, нет ничего, кроме Силы, в которой мы движемся. Эта Сила показывает нам различные образы и картины и смеется, когда мы принимаем их за существующие в действительности.

На это Мавово будто бы сказал мне:

– А! Наконец-то ты договорился до истины, отец мой Макумазан! Все вещи – тень, и мы тени в тени. Но что отбрасывает тень, о мой отец Макумазан? Почему нам кажется, что Догита приехал сюда на белом быке и что все эти тысячи людей думают, что моя змея очень твердо стоит на своем хвосте?

– Пусть меня повесят, если я знаю это, – отвечал я и очнулся. Да, это, без сомненья, был старый брат Джон с венком (я с отвращением увидел, что он сделан из орхидей), вакхически свисавшим с измятого солнечного шлема над его левым глазом. Он был вне себя от гнева и яростно бранил Бауси, который чуть не ползал перед ним. Я тоже был сильно раздражен и бранил брата Джона. Что я говорил ему – не помню.

Его седая борода тряслась от негодования, когда он кричал на Бауси, грозя ему рукояткой своей сетки для ловли бабочек.

– Ты собака! Ты дикарь, которого я спас от смерти и назвал своим братом! Что ты собирался сделать с этими белыми людьми, которые действительно мои братья, и их слугами? Ты хотел убить их? О, если бы ты это сделал, я забыл бы о нашем союзе и…

– Перестань, прошу тебя, перестань, – говорил Бауси. – Это ужасная ошибка. Во всем виноват не я, а главный колдун Имбоцви, которому я, по древнему обычаю нашей страны, должен повиноваться в таких делах. Он посоветовался со своим духом и объявил, что ты умер и что эти белые господа – самые злые из всех людей, работорговцы с запятнанной совестью, которые пришли сюда как лазутчики, чтобы потом истребить народ мазиту с помощью пуль и колдовства.

– Он лгал, – гремел брат Джон, – и знал, что лжет!

– Да, да, ясно, что он лгал, – отвечал Бауси. – Приведите сюда его и тех, кто служит ему.

Теперь, при свете луны, ярко сиявшей на небе (грозовая туча рассеялась с последним отблеском солнца), воины начали усердно разыскивать Имбоцви и его приверженцев. Они поймали восемь или десять этих отвратительных на вид людей, раскрашенных так же, как и их руководитель, но самого Имбоцви никак не могли найти.

Я уже начал думать, что он бежал, воспользовавшись суматохой, как вдруг из дальнего конца линии столбов (мы все еще были привязаны) послышался голос Самми, правда хриплый, но теперь совсем веселый. Он говорил:

– Мистер Квотермейн! Будьте добры в интересах правосудия уведомить его величество, что вероломный колдун, которого он ищет, сидит на дне могилы, вырытой для моих бренных останков.

Я сообщил об этом королю, и через минуту наш старый друг Имбоцви был извлечен из могилы сильными руками Бабембы и его воинов и приведен к королю.

– Освободите белых господ и их слуг, – приказал Бауси. – Пусть они придут сюда.

Наши узы были развязаны, и мы направились к тому месту, где стояли король и брат Джон. Несчастный Имбоцви и его помощники сбились перед ними в кучу.

– Кто это? – спросил его Бауси, указывая на брата Джона. – Не ты ли клялся, что его уже нет в живых?

Имбоцви, по-видимому, не думал, что этот вопрос требует ответа.

– А какую песню пел ты недавно в наши уши? – продолжал Бауси. – Ты говорил, что если Догита придет, то ты готов быть расстрелянным из луков вместо этих белых господ. Не правда ли?

Снова Имбоцви ничего не ответил, хотя Бабемба угостил его здоровенным пинком, чтобы он повнимательнее отнесся к словам короля. Тогда Бауси закричал:

– Ты осудил себя, о лжец, своими же устами. С тобой поступят так, как ты сам это решил. Возьмите этих ложных пророков, – прибавил он словами пророка Илии, восторжествовавшего над жрецами Ваала, – и смотрите, чтобы никто из них не убежал. Правильно ли я поступил, о народ?

– Правильно! – дружно ответила толпа.

– Непопулярен среди них Имбоцви, – задумчиво сказал мне Стивен. – Он попал в ту самую яму, которую рыл для нас.

– Кто оказался ложным пророком? – насмешливо спросил Мавово среди последовавшей тишины – Кто теперь испробует стрел, о рисовальщик белых пятен? – он указал на мишень, которую так злорадно нарисовал на его груди Имбоцви для удобства стрелков из лука.

Видя, что все потеряно, этот горбатый негодяй ухватился за мою ногу и начал молить меня о пощаде. Он так жалобно просил меня, что я, будучи уже смягчен самим фактом нашего чудесного избавления от смерти, был готов простить его. Я обернулся к королю, чтобы попросить его подарить колдуну жизнь, хотя мало надеялся на исполнение своей просьбы, так как видел, что Бауси боится и ненавидит этого человека и весьма рад случаю избавиться от него. Но Имбоцви понял мое движение совсем иначе, так как отвернуться от просителя означает у диких отказ в просьбе. Тогда, полный ярости и отчаяния, он вскочил на ноги и, выхватив из своих колдовских принадлежностей большой кривой нож, бросился на меня, словно дикая кошка, с криком:

– По крайней мере, со мною погибнешь и ты, белая собака!

К счастью, Мавово следил за ним. Едва только нож коснулся меня (он слегка оцарапал мне кожу, не вызвав при этом крови, что было весьма счастливым обстоятельством, так как он, вероятно, был отравлен), он схватил своей железной рукой Имбоцви и, как ребенка, швырнул его на землю. После этого, конечно, все было кончено.

– Уйдем отсюда, – сказал я Стивену и брату Джону, – здесь нам не место.

Мы ушли без затруднения и незаметно для всех, так как внимание всего города Безу было теперь сосредоточено на другом. С рыночной площади до нас доносились такие ужасные крики, что мы поспешно вошли в мою хижину и заперли за собою двери, чтобы не слышать их. В хижине было темно, но я был чрезвычайно рад этому, так как мрак хорошо действовал на мои нервы.

Вскоре ужасные крики утихли, сменившись сдержанным гулом толпы. Мы вышли из хижины и уселись под навесом. В этот момент появился наконец брат Джон. Тут я представил ему Стивена Соммерса.

– Теперь скажите мне на милость, – сказал я, – откуда явились вы, увенчанный цветами, словно римский жрец во время жертвоприношения, и верхом на быке, словно молодая особа, которую звали Европой? Зачем вы сыграли с нами такую злую шутку в Дурбане, уехав оттуда и не сказав никому ни слова, после того как условились проводить нас в эту дьявольскую дыру?

Брат Джон погладил свою длинную бороду и с упреком посмотрел на меня.

– Мне кажется, Аллан, – ответил он со своим американским акцентом, – что тут вышло недоразумение. Прежде всего, я отвечу на последнюю часть вашего вопроса. Я не уехал из Дурбана, не сказав никому не слова. Я оставил вам письмо у вашего садовника, хромого гриква Джека.

– В таком случае, этот дурак либо потерял его и солгал мне, как это часто бывает с гриква, либо вовсе забыл о нем.

– Весьма возможно. Мне следовало подумать об этом, Аллан. В этом письме я писал вам, что буду ждать вас здесь в течение шести недель. Кроме того, я отправил к королю Бауси гонца, чтобы предупредить о вашем приходе на случай, если я опоздаю, но, по-видимому, с моим гонцом что-то случилось по дороге.

– Почему вы не подождали нас в Дурбане, чтобы отправиться вместе нами? – спросил я.

– Вы спрашиваете меня прямо, Аллан, и я отвечу вам, хотя мне не хотелось бы говорить об этом. Я знал, что вы отправитесь сюда через Килву. Этот путь, конечно, самый удобный для такого числа людей со столь большим багажом. Но мне не хотелось посещать Килву.

От остановился на некоторое время, потом продолжал:

– Около двадцати трех лет тому назад я со своей молодой женой прибыл в Килву в качестве миссионера. Там я построил миссию и церковь и весьма успешно занимался своим делом. Мы были очень счастливы. И вот однажды в Килву прибыли арабы на своих доу, чтобы устроить здесь пункт для торговли невольниками. Я воспротивился этому. В конце концов они напали на нас, убили большую часть моих людей, а остальных обратили в рабство.

Во время этой схватки меня ранили саблей в голову – вот шрам, оставшийся после этой раны, – он откинул в сторону прядь своих длинных волос и показал нам большой шрам, ясно видимый при свете луны. – Удар ошеломил меня, и я лишился чувств – это было вечером, при закате солнца. Когда я очнулся, уже был день. Все ушли, за исключением одной женщины, которая ухаживала за мной. Она почти обезумела от горя, так как ее муж и двое сыновей были убиты арабами, а третий сын и дочь были похищены. Я спросил, где моя молодая жена. И в ответ услышал, что она тоже похищена часов восемь или десять тому назад. Арабы заметили в море огни и, думая, что это английский военный корабль, крейсирующий вдоль побережья, поспешно ушли в глубь страны. Прежде чем бежать, они добили раненых, но не тронули меня, так как думали, что я мертв.

Сама же старая женщина спряталась от арабов в скалах на берегу и после их ухода вернулась в дом, где нашла меня чуть живым. Я спросил ее, куда уведена моя жена. Она ответила, что не знает, но слышала, что арабы направились куда-то за сотню миль от берега для встречи со своим предводителем, негодяем по имени Хассан-бен-Магомет, которому они намерены подарить мою жену. Мы знали этого негодяя, так как по прибытии в Килву, до открытия ими враждебных действий против нас, он заболел оспой, и моя жена ухаживала за ним во время болезни. Если бы не она, он наверняка умер бы. Во время нападения на нас он – хотя и был предводителем всей шайки – отсутствовал, будучи занят набегом внутри страны. Эти ужасные новости так потрясли меня, что я, уже обессиленный потерей крови, снова лишился сознания. Очнулся я только спустя два дня на борту голландского торгового судна, шедшего в Занзибар. Арабы видели огни этого судна и приняли его за английский военный корабль. Оно остановилось в Килве, чтобы запастись водой. Матросы, найдя меня едва живым на веранде дома, из сострадания перенесли меня на свое судно. Старой женщины они не видели. Я полагаю, что при их приближении она убежала. В Занзибаре я почти умирающим был передан священнику нашей миссии. В его доме я долгое время лежал в почти безнадежном состоянии.

Прошло шесть месяцев, прежде чем мой рассудок пришел в нормальное состояние. Некоторые и теперь считают меня ненормальным, быть может, в числе них и вы, Аллан. Рана, нанесенная мне в голову, зажила после того, как один весьма искусный английский морской хирург удалил из нее осколки раздробленной кости. Силы снова вернулись ко мне. Я был и остался до настоящего времени американским подданным. В те дни в Занзибаре не было американского консула (да и теперь вряд ли есть) и тем более американских военных судов. Английские власти предприняли кое-что, но они ничего не могли сделать, так как области, прилегавшие к Килве, находились во власти арабских работорговцев, поддерживаемых разбойником, называвшим себя занзибарским султаном.

Он снова остановился, охваченный своими печальными воспоминаниями.

– Вы больше никогда не слышали о своей жене? – спросил Стивен.

– Слышал в Занзибаре от одного невольника, купленного и отпущенного на свободу нашей миссией. Он говорил, что видел одну женщину, отвечавшую моему описанию, в некоем месте, которого я не мог точно установить. Он мог сказать только то, что оно находится в пятнадцати днях пути от побережья. Она находится у черных людей неизвестного племени, которые, по-видимому, нашли ее в кустарнике. Он заметил, что эти черные относятся к ней с большим почтением, хотя не понимают ее речи.

Вскоре он был взят в плен арабами, которые, как он узнал впоследствии, разыскивали эту белую женщину. На следующий день человек, рассказавший мне это, заболел воспалением легких; будучи чрезвычайно слабым после пережитого в неволе, он не перенес болезни и вскоре умер. Теперь вы понимаете, почему мне не хотелось ехать через Килву.

– Да, – сказал я, – теперь нам стало ясно это и многое другое, о чем мы поговорим потом. Но откуда вы теперь появились и как случилось, что вы прибыли как раз вовремя?

– Я направился сюда кружным путем, который покажу вам на карте, – ответил он. – По дороге с моей ногой произошло маленькое несчастье (здесь Стивен и я посмотрели друг на друга), которое заставило меня пролежать в кафрской хижине целых шесть недель. Поправившись, я не мог хорошо ходить и поэтому начал ездить на приученных мною к этому быках. Белый бык, которого вы видели, последний из них. Остальные погибли от укусов мухи цеце. Смутное опасение, которого я не могу определить, заставило меня ехать сюда как можно скорее. В течение двадцати четырех часов я ехал почти без остановки. Достигнув сегодня утром земель мазиту, я нашел их пустыми. Некоторые женщины и девушки узнали меня и украсили этими цветами. Они сказали мне, что все мужчины ушли в город Безу на какое-то большое торжество. Что было причиной этого торжества – они не знали. Я поспешил сюда и, слава Богу, прибыл как раз вовремя. Все это очень длинная история. Подробности ее я расскажу вам потом. Теперь вы слишком устали. Но что это за шум?

Я прислушался и узнал ликующее пение зулусских охотников, которые возвращались с дикого зрелища, имевшего место на рыночной площади. Они пришли во главе с Самми, который теперь совсем не был похож на прежнего плачущего Самми, шедшего около двух часов тому назад на казнь. Теперь он был в весьма веселом настроении духа. На его шее висела связка амулетов, по-видимому принадлежавшая Имбоцви.

– Мистер Квотермейн! Это наша военная добыча, – сказал он, указывая на украшения покойного колдуна.

– Убирайся вон, мерзкий щенок! – сказал я. – Мы больше ничего не хотим знать. Лучше пойди и приготовь нам поужинать.

Он вышел, ничуть не смутившись. Охотники принесли с собой какой-то большой предмет, оказавшийся телом Ханса.

Вначале я испугался, думая, что он мертв, но после внимательного осмотра увидел, что он находится в состоянии, похожем на опьянение от опия. Брат Джон приказал завернуть его в одеяло и положить у огня. Потом к нам подошел Мавово и уселся перед нами на корточки.

– Ну, что скажешь мне, отец мой Макумазан? – спросил он.

– Слова благодарности, Мавово. Если бы не ты, Имбоцви прикончил бы меня. Его нож едва задел меня, не проколов даже кожи.

Мавово махнул рукою, как бы желая сказать, что не придает значения такой малой услуге, и спросил, смотря мне прямо в глаза:

– А что ты скажешь о моей змее?

– То, что ты оказался прав, – смущенно ответил я. – Все произошло так, как ты предсказывал, но почему – я не знаю.

– Это потому, мой отец, что вы, белые люди, так тщеславны. Вы думаете, что только вы одни обладаете всею мудростью. Теперь ты видишь, что это не так. Теперь я доволен. Все ложные колдуны мертвы, мой отец, и я думаю, что Имбоцви…

Я поднял руку в знак того, что не хочу слушать подробностей. Мавово встал с легкой улыбкой и вышел.

– Что он хотел сказать, упомянув о какой-то змее? – с любопытством спросил брат Джон.

Я рассказал ему, сколь возможно коротко, о предсказании Мавово и спросил его, не может ли он это объяснить. Он отрицательно покачал головой.

– Самый странный из всех местных случаев ясновидения, о каких я когда-либо слышал, – ответил он, – и в то же время весьма полезный.

Потом мы ужинали. Я думаю, что это был один из самых приятных ужинов в моей жизни. Удивительный вкус приобретает пища для человека, который уже больше никогда не рассчитывал ужинать. Потом все улеглись спать, и я остался в обществе Ханса, находившегося в бесчувственном состоянии.

Я сидел у огня и курил, чувствуя, что не смогу уснуть. Мне мешал шум, доносившийся из города, где мазиту, по-видимому, торжествовали по поводу казни колдунов или по случаю возвращения Догиты.

Вдруг Ханс проснулся и сел, смотря на меня через огонь, в который я только что подложил дров.

– Баас, – сказал он глухим голосом, – мы оба здесь, у прекрасного огня, который никогда не гаснет. Но почему мы не внутри этого огня, как обещал отец бааса, а около него, на холоде?

– Потому что ты еще жив, старый дурак, хотя и не заслужил этого, – ответил я. – Змея Мавово сказала правду, и Догита пришел согласно ее предсказанию. Все мы живы, а у столбов погибли Имбоцви и его приспешники. Все это ты видел бы, если бы не наглотался своего грязного снадобья, словно трусливая баба, боящаяся смерти, которую в твоем возрасте следовало бы приветствовать.

– Ох, баас, – прервал меня Ханс, – не надо говорить, что мы действительно живы и по-прежнему пребываем в мире, который почтенный отец бааса называл тыквенной бутылкой, наполненной слезами. Не надо говорить мне, что я сделался трусом и проглотил эту мерзость, от которой у меня теперь так сильно болит голова. Не надо говорить мне о приходе Догиты, раз мои глаза не были открыты, чтобы видеть его. Хуже всего то, что я не мог видеть Имбоцви и его приспешников привязанными к столбам и не мог помочь им перебраться из бутылки со слезами в огонь, который никогда не гаснет. О, это слишком много для меня! Клянусь, баас, что отныне я всегда буду встречать смерть с открытыми глазами, – и, обхватив обеими руками свою разболевшуюся голову, он горестно закачался взад и вперед.

Ханс был чрезвычайно огорчен тем, что обо всем происшедшем он узнал последним.

Охотники дали ему новое длинное имя, которое означало: «Маленькая Желтая Мышь Которая Спит. В То Время Как Черные Крысы Пожирают Своих Врагов». Над ним насмехался даже Самми, показывающий ему трофеи, отнятые им у беспомощного Имбоцви. Впоследствии оказалось, что он добыл их тогда, когда колдун был уже мертв.

Все это было очень забавно до тех пор, пока дело не приняло такой оборот, что я, опасаясь, как бы Ханс не убил Самми, вынужден был положить веселым шуткам конец.

XII. История брата Джона

Я встал до восхода солнца, несмотря на то что лег спать очень поздно. Сделал я это главным образом потому, что хотел поговорить наедине с братом Джоном, который, как я знал, вставал очень рано. Я не встречал человека, который бы спал меньше него. Войдя в хижину, я нашел его, как и ожидал, уже на ногах. Он занимался при свече прессованием цветов.

– Джон, – сказал я, – я принес вам вещи, которые, мне кажется, вы потеряли.

С этими словами я вручил ему переплетенную в сафьян книгу «Христианский год» и акварельный портрет молодой женщины, найденные мною в ограбленном миссионерском доме в Килве. Он посмотрел сначала на портрет, потом на книгу. Я вышел из хижины, чтобы полюбоваться восходом солнца. Через несколько минут брат Джон позвал меня к себе, и когда я снова вошел в хижину, он спросил меня нетвердым голосом:

– Где вы нашли эти вещи, Аллан?

Я рассказал ему всю историю от начала до конца. Он выслушал меня, не проронив ни слова, и, когда я кончил, сказал:

– Я должен сказать вам, хотя, быть может, вы об этом догадываетесь, что это портрет моей жены, и эта книга принадлежит ей.

– Принадлежит ей? – воскликнул я.

– Да, Аллан. Я говорю «принадлежит» потому, что убежден в том, что она жива. Я не могу сказать, на чем основывается это убеждение, так же, как не могу объяснить, каким образом дикарь зулус сумел точно предсказать мой приход. Иногда нам удается вырвать у неведомого какую-нибудь тайну. Я верю, что моя жена жива до сих пор.

– Спустя двадцать лет, Джон?

– Да, спустя двадцать лет. Как вы думаете, – спросил он почти свирепо, – зачем я под видом сумасшедшего брожу среди африканских дикарей, которые почитают безумных и не причиняют им вреда?

– Я думаю, для того, чтобы собирать бабочек и растения.

– Бабочек и растения! Это только предлог. Я искал и ищу свою жену. Вам это может показаться безумием, особенно если принять во внимание то обстоятельство, что, когда мы расстались, она ждала ребенка, но я верю, Аллан, что она живет среди какого-нибудь дикого племени.

– В таком случае, быть может, лучше было бы не искать ее, – ответил я, подумав при этом о судьбе, постигавшей в те времена белых женщин, которые, спасшись от кораблекрушения, попадали в руки кафров и делались их женами.

– Нет, Аллан. Того, о чем вы думаете, я не боюсь. Если Бог спас мою жену, то он также защитил ее от всяких несчастий. Теперь вы понимаете, – прибавил он, – почему я хочу посетить этих понго, почитающих белую богиню…

– Понимаю, – сказал я и покинул его, так как, зная теперь все, я считал наилучшим не продолжать этот мучительный разговор.

Мне представлялось совершенно невероятным, чтобы его жена могла быть жива до сих пор. Открытие, что ее уже нет на свете, тяжело отразилось бы на брате Джоне.

Когда мы завтракали, Ханс, все еще страдавший от головной боли и раскаяния и прятавшийся за воротами от насмешек своих товарищей, вполз к нам в хижину, словно побитая собака, и объявил, что к нам идет Бабемба в сопровождении большого числа воинов, несущих тюки и ящики. Я приготовился встретить их, но потом вспомнил, что, по странному туземному обычаю, брат Джон является самым важным из нас лицом. Поэтому я отошел в сторону и попросил его занять мое место. Он поспешно допил свой кофе и, немного отойдя от нас, остановился в позе статуи. Бабемба и его спутники приблизились к нему, ползя на четвереньках. Остальные воины тоже держались по-рабски, насколько это позволяла им ноша.

– О король Догита, – сказал Бабемба, – твой брат король Бауси возвращает оружие твоим детям, белым людям, и посылает им подарки.

– Рад слышать это, Бабемба, – сказал брат Джон, – хотя лучше бы было, если бы его вовсе не отбирали. Сложи все здесь и встань на ноги. Я не люблю, когда люди ползают предо мной, словно обезьяны.

Приказание брата Джона было немедленно исполнено. Мы пересчитали оружие, патроны и прочее, отобранное у нас. Ничего не пропало, ничто не было испорчено. В придачу к нашим вещам тут было четыре великолепных слоновых клыка – подарки Стивену и мне, которые я, будучи человеком практичным, охотно принял, – несколько кожаных плащей и оружие мазиту в дар Мавово и охотникам, великолепная туземная кровать с ножками из слоновой кости – подарок Хансу за его способность спать при самых исключительных обстоятельствах (услышав это, зулусы громко захохотали, а Ханс с проклятиями исчез за хижинами), и для Самми – волшебный музыкальный инструмент, с просьбой в будущем пользоваться им при публике вместо своего голоса. Я должен прибавить, что Самми не понял шутки, как Ханс, но все мы вполне оценили юмор мазиту.

– Напрасно смеются эти чернокожие дети, мистер Квотермейн, – сказал он. – В таких случаях от тихих молитв мало толку. Я убежден, что только мой громкий плач был услышан небом, спасшим нас от языческих стрел.

– О Догита и белые господа! – сказал Бабемба. – Король приглашает вас к себе, чтобы попросить у вас извинения за происшедшее. На этот раз вам не надо брать с собой оружие, так как отныне вы можете считать себя среди мазиту в полной безопасности.

Мы немедленно отправились к королю, захватив с собой отвергнутые им подарки. Наше шествие к королевским хижинам вышло весьма торжественным. При нашем прохождении народ склонялся перед нами, хлопая в знак приветствия в ладоши. Дети и девушки бросали в нас цветы, словно мы были новобрачными. Мы проходили мимо места казни, где все еще стояли столбы (могилы были засыпаны), на которые, признаться, я смотрел с содроганием.

Когда мы пришли к Бауси, он и его советники встали и поклонились нам. Больше того, король подошел к брату Джону, взял его за руку и потерся своим уродливым черным носом о нос своего почетного гостя. Это, по-видимому, заменяло у мазиту объятия – честь, которой брат Джон, казалось, совсем не оценил. Потом последовали длинные речи, после которых мы пили густое туземное пиво.

Бауси объяснил, что все зло происходило от покойного Имбоцви и его учеников, от тирании которых уже давно стонала вся земля мазиту.

Брат Джон принял за всех нас извинение Бауси, потом прочел ему целую лекцию или, вернее, проповедь, занявшую ровно двадцать пять минут. В этой проповеди он говорил о зле, происходящем от суеверия, и указывал на лучший, более возвышенный путь. Бауси ответил, что он охотно поговорит об этом пути в другой раз. Найти этот путь будет весьма легко (принимая во внимание, что остаток своих дней мы проведем с ним) – хотя бы на будущую весну, когда будет посеян хлеб и у мазиту будет много свободного времени. После этого мы поднесли ему наши подарки, которые он на этот раз принял весьма охотно. Потом я взял слово и объяснил Бауси, что мы далеки от намерения остаться на всю жизнь в городе Безу и хотим в самом непродолжительном времени отправиться в Землю Понго. При этом лицо короля и его советников приняло печальное выражение.

– Послушай меня, о господин Макумазан, – сказал он. – Эти понго представляют большой и могущественный народ, который живет среди болот и ни с кем не смешивается. Если им удается поймать кого-нибудь из мазиту или людей какого-нибудь другого племени – они либо убивают их, либо уводят в свою землю, где обращают их в рабов или приносят в жертву демонам, которых почитают.

– Это правда, – вмешался Бабемба, – когда я был очень молодым, я был в плену у понго, которые хотели принести меня в жертву Белому Дьяволу. Спасаясь от них, я потерял этот глаз.

Нет нужды говорить, что я принял к сведению это замечание, хотя нашел текущий момент неудобным для дальнейших расспросов. Если Бабемба был в Земле Понго, подумал я, он может снова отправиться туда или, по крайней мере, показать нам дорогу.

– Если нам удается поймать кого-нибудь из понго, – продолжал Бауси, – что случается, когда они выходят на охоту за рабами, мы убиваем их. С тех пор как мазиту живут в этом месте, между ними и понго всегда были ненависть и война. Я был бы счастлив, если бы мог уничтожить это злое племя.

– Это тебе не удастся, о король, пока жив Белый Дьявол, – сказал Бабемба. – Разве ты не слышал о пророчестве понго, которое гласит, что это племя будет существовать до тех пор, пока жив Белый Дьявол и цел Священный Цветок? Но когда умрет Белый Дьявол и перестанет цвести Священный Цветок, тогда всем им придет конец.

– Я полагаю, – сказал я, – что этот Белый Дьявол когда-нибудь да умрет.

– Нет, Макумазан. Сам собою он никогда не умрет. Подобно их нечестивому жрецу, он жил и будет жить до тех пор, пока его не убьют. Но кто сможет убить Белого Дьявола?

У меня мелькнула мысль, что я не прочь попытаться сделать это, но я не высказал ее.

– Брат мой Догита и белые господа! – воскликнул Бауси. – Посетить страну этих колдунов вы сможете только во главе большого войска. Но как я могу послать с вами войско, если у мазиту нет лодок, чтобы переправить его через большое озеро, и нет деревьев, из которых можно было бы построить их?

Мы ответили, что не знаем, но потом обсудим этот вопрос, так как мы пришли сюда с целью посетить понго и постараемся осуществить это.

Потом аудиенция окончилась, и мы вернулись в свои хижины, оставив Догиту поговорить с «братом Бауси» относительно здоровья последнего. Проходя мимо Бабембы, я сказал ему, что хочу увидеться с ним наедине. Он ответил, что зайдет ко мне вечером, после ужина. Остаток дня прошел спокойно, так как мы попросили, чтобы народ держался в стороне от наших хижин.

Дома мы застали Ханса (он не сопровождал нас к королю, так как стеснялся показаться в публичном месте) за чисткой ружей. Это мне кое о чем напомнило. Позвав Мавово, я взял двуствольное ружье, о котором говорил, и вручил его зулусу со словами:

– Оно твое, о истинный пророк!

– Да, отец мой, – ответил он, – на некоторое время оно мое, но потом оно, быть может, снова станет твоим.

Эти слова поразили меня, но я не стал допытываться у Мавово о их значении. Мне больше не хотелось слышать его пророчеств. Потом мы пообедали, а остаток дня проспали, так как все мы, включая брата Джона, очень нуждались в отдыхе.

Вечером пришел Бабемба, и мы, трое белых, остались с ним наедине.

– Расскажи нам, Бабемба, о понго и о Белом Дьяволе, которого они почитают, – сказал я.

– Макумазан, – ответил он, – с тех пор как я был в их стране, прошло пятьдесят лет, и все, что случилось там со мною, я вижу словно сквозь туман. Однажды, когда мне было двенадцать лет, я ловил рыбу в камышах. Вдруг приплыли в лодке какие-то люди высокого роста, одетые в белое, которые схватили меня. Они привезли меня в город, где было много других таких же людей, и обращались со мною хорошо. Они давали мне вкусную пищу, от которой я сделался жирным и кожа моя начала лосниться. Однажды вечером меня повели куда-то далеко. Мы шли всю ночь и наконец пришли к большой пещере. В этой пещере сидел страшный старик, вокруг которого плясали ряженые люди, исполнявшие обряд Белого Дьявола. Старик сказал мне, что на следующий день меня зажарят и съедят и что для этого меня и откармливали. У входа в пещеру, около которой была вода, находилась лодка. Когда все уснули, я подполз к этой лодке. В то время как я отвязывал ее, один из жрецов проснулся и подбежал ко мне. Я ударил его веслом по голове, и он упал в воду. Я был смел и силен, хотя был мальчиком. Он вынырнул из воды и ухватился за край моей лодки. Тогда я стал бить его веслом по пальцам до тех пор, пока он не разжал их. В эту ночь дул сильный ветер, ломавший ветки на деревьях, которые росли на другом берегу. Он завертел лодку, и одна из веток попала мне в глаз. В то время я почти ничего не почувствовал, но потом глаз вытек. Не знаю, быть может, тогда мне в глаз попало копье или нож. Я греб веслом до тех пор, пока не потерял сознания. Последнее, что я помню, это шелест камышей, через которые ветер гнал мою лодку. Когда я пришел в себя, то увидел, что нахожусь недалеко от берега, до которого я легко добрался вброд, спугнув при этом двух крокодилов. Но это, вероятно, было спустя несколько дней после моего бегства, так как я увидел, что сильно исхудал. На берегу я снова лишился чувств. Там меня нашли люди нашего племени, которые заботились обо мне, пока я не поправился. Вот и все.

– И вполне для нас достаточно, – сказал я. – Теперь скажи мне, как далеко находится город понго от того места, где ты был взят в плен?

– На расстоянии целого дня пути в лодке, Макумазан. Я был взят в плен рано утром, и только к вечеру мы достигли того места, где было привязано много лодок. Их было около пятидесяти, и некоторые из них могли вместить до сорока человек.

– А как далеко от пристани до города?

– Они находятся рядом, Макумазан.

– Не слышал ли ты чего-нибудь о земле, лежащей за водою, которая протекает около пещеры? – спросил брат Джон.

– Да, Догита. Я слышал тогда или некоторое время спустя (время от времени до нас доходят слухи об этих понго), что это остров, где растет Священный Цветок, о котором ты знаешь; ибо когда ты был здесь в последний раз, у тебя был такой цветок. Я слышал также, что за этим цветком присматривают жрица, называемая Матерью Цветка, и ее служанки, которые все девственны.

– А кто эта жрица?

– Не знаю. Но я слышал, что она выбирается из тех, которые родятся белыми, несмотря на то, что их родители черные. Если у понго родится девочка белой или с маленькими глазами, или глухонемой, то ее отделяют от других, и она становится служанкой жрицы. Но этой жрицы теперь, должно быть, уже нет в живых, так как в то время, когда я был очень молодым, она была старой, очень старой, и понго были очень обеспокоены, так как среди них не было женщины с белой кожей, которая могла бы занять место старой жрицы после ее смерти. Наверно, она уже умерла. Много лет тому назад в земле понго был большой праздник (во время которого было съедено много рабов), так как жрецы нашли новую прекрасную жрицу с белой кожей, желтыми волосами и ногтями надлежащего вида.

Тут я подумал, что эти поиски жрицы, называемой Матерью Цветка и обладающей особыми приметами, напоминают поиски быка Аписа в Древнем Египте, о которых рассказывает Геродот. Однако я тогда ничего не сказал, так как брат Джон вдруг спросил:

– А эта жрица тоже умерла?

– Не знаю, Догита, но думаю, что нет. Если бы она умерла, до нас дошел бы слух о празднестве съедения мертвой Матери.

– Съедение мертвой Матери?! – воскликнул я.

– Да, Макумазан. У понго существует священный закон, по которому тело Матери Цветка после ее смерти должно быть разделено между людьми, имеющими право на священную еду.

– Но Белого Дьявола не едят? – спросил я.

– Нет, ибо, как я уже говорил тебе, он никогда не умрет. Он причиняет другим смерть, которую, без сомнения, ты найдешь, если отправишься в Землю Понго, – мрачно прибавил Бабемба.

«Клянусь честью, – подумал я, когда наш разговор окончился, так как Бабембе больше нечего было рассказывать, – если бы дело касалось только меня, я охотно оставил бы в покое понго и их Белого Дьявола». Потом, вспомнив об отношении брата Джона к этому вопросу, я со вздохом решил покориться своей судьбе. Но судьба была на его стороне.

На следующий день, рано утром, Бабемба снова пришел к нам.

– Произошла удивительная вещь, господа, – сказал он. – Вчера вечером мы говорили о понго, а сегодня утром, на заре, от них прибыло посольство.

– С какой целью? – спросил я.

– С предложением заключить мир между их народом и мазиту. Да, они пришли просить Бауси отправить к ним послов для заключения продолжительного мира. Как будто кто-нибудь согласиться пойти к ним! – прибавил он.

– Быть может, кто-нибудь и согласится, – ответил я, так как мне в голову пришла одна мысль. – Однако надо пойти к Бауси.

Через полчаса мы сидели в королевской загородке. Когда мы шли к королю, между мною и братом Джоном произошел такой разговор:

– Не приходила ли вам мысль, Джон, – спросил я, – что вам сейчас представляется, быть может, самый удобный случай посетить Землю Понго? Из мазиту туда, пожалуй, никто не пойдет, так как они боятся ловушки. Вы, будучи кровным братом Бауси, можете сыграть роль чрезвычайного посла, мы же будем вашей свитой.

– Я уже думал об этом, Аллан, – ответил он, поглаживая свою длинную седую бороду.

Мы сидели среди нескольких главных советников короля. Вскоре Бауси вышел из своей хижины в сопровождении брата Джона и, поздоровавшись с нами, приказал привести послов понго. Вошло несколько светлокожих людей высокого роста, с правильными семитскими чертами, одетых, как арабы, в белое и носивших золотые и медные кружки на шее и запястьях. Коротко говоря, это были представительные люди, резко отличавшиеся от обыкновенных жителей Центральной Африки. Но в их наружности было нечто, внушавшее одновременно страх и отвращение. Я должен прибавить, что их копья были оставлены снаружи изгороди, окружавшей королевские хижины. Послы, сложив руки на груди, с достоинством поклонились королю.

– Кто вы и что вам нужно? – спросил Бауси.

– Я – Комба, – ответил их предводитель, еще совсем молодой человек с блестящими глазами, – Комба, принятый богами, который, быть может, в скором времени станет Калуби народа понго, а это – мои слуги. Я пришел сюда с дарами дружбы по желанию священного Мотомбо, верховного жреца богов.

– Я думал, что Калуби – жрец ваших богов, – прервал его Бауси.

– Нет, Калуби – король понго, так же как ты – король мазиту. Мотомбо же, которого мы редко видим, – король духов и уста богов.

Бауси кивнул по-африкански головой, то есть поднял вверх подбородок, не опуская его.

Комба продолжал:

– Я отдался в твои руки, полагаясь на твою честь. Если хочешь, можешь убить меня, хотя от этого ты ничего не выиграешь, так как мое место займет другой, ожидающий очереди стать Калуби.

– Разве я понго, чтобы убивать послов и поедать их? – спросил саркастическим тоном Бауси, и этот вопрос, как я заметил, несколько задел послов понго.

– Ты ошибаешься, король! Понго едят только тех, кого выбирает Белый бог. Это религиозный обряд. К чему есть людей тем, у кого есть много скота?

– Не знаю, – проворчал Бауси – но у нас есть один человек, который может рассказать совсем другую историю, – он посмотрел на Бабембу, который беспокойно зашевелился.

Комба тоже посмотрел на него своими свирепыми глазами.

– Трудно допустить, – сказал он, – чтобы кто-нибудь стал есть такого старого, костлявого человека. Но оставим это. Я благодарю тебя, король, за то, что ты обещаешь нам безопасность. Я пришел сюда просить тебя, чтобы ты отправил к нам послов для переговоров с Калуби и Мотомбо о заключении продолжительного мира между нашими народами.

– Почему же Калуби и Мотомбо сами не пришли сюда для переговоров? – спросил Бауси.

– Потому что, о король, закон не позволяет им покидать свою страну. Поэтому они послали меня, будущего Калуби. Слушай! Между нами в течение многих лет была война. Она началась так давно, что только Мотомбо знает от богов, когда она возникла. Некогда народ понго владел всей этой землей, а за водой находились только наши священные места. Потом пришли ваши предки, напали на понго, многих из них перебили, многих захватили в плен и сделали своими рабами, а их женщин сделали своими женами. Теперь Мотомбо и Калуби говорят: пусть вместо войны будет мир, пусть там, где был бесплодный песок, произрастают злаки и цветы, пусть мрак, в котором блуждают и гибнут люди, сменится приятным светом и наши народы протянут друг другу руки!

Его красноречие, признаться, произвело на меня впечатление. Но Бауси, по-видимому, смотрел на это поэтическое предложение с мрачным подозрением.

– Перестаньте убивать людей нашего племени и брать их в плен для принесения в жертву Белому Дьяволу, и тогда через год или два мы сможем внять твоим речам, которые сдобрены медом, – сказал он. – Теперь же они кажутся нам западней. Однако если кто-нибудь из наших советников захочет посетить вашего Мотомбо и Калуби и послушать, что они скажут, – я не запрещу ему этого. Скажите, о советники, кто из вас хочет сделать это? Не говорите все разом, но по одному и поскорее, так как первый, кто выскажет желание отправиться послом к понго, будет удостоен этой чести.

Мне казалось, что я никогда не слышал более невозмутимой тишины, чем та, которая наступила после этого приглашения. Каждый из присутствовавших смотрел на своего соседа, но никто из них не проронил ни слова.

– Как? – удивленно воскликнул Бауси. – Никто ничего не говорит? Что ж, все вы люди мирные. Но что скажет великий вождь Бабемба?

– Я скажу, о король, что однажды, когда я был очень молодым, я побывал в Земле Понго, будучи затащен туда за волосы, и потерял там глаз. Поэтому я не пойду туда добровольно.

– Как видишь, о Комба, никто из моих советников не хочет быть послом. Поэтому если Мотомбо и Калуби хотят переговорить о мире, то пусть сами придут сюда.

– Я уже сказал тебе, о король, что это невозможно.

– Если так, то все кончено, о Комба! Отдохни, поешь нашей пищи и вернись в свою землю.

Тогда брат Джон встал со своего места и сказал:

– Мы кровные братья, Бауси, и потому я могу говорить за тебя. Если ты и эти понго согласны, то я и мои друзья не боимся посетить Мотомбо и Калуби, чтобы переговорить с ними о мире от имени твоего народа, так как мы любим посещать новые земли и незнакомые нам племена. Скажи, Комба, примете ли вы нас как послов, если король даст нам на это свое согласие?

– Король волен назначать своим послом кого захочет, – ответил Комба. – Калуби слышал о прибытии в Землю Мазиту белых господ и велел передать им, что будет рад, если они захотят сопровождать посольство. Только, когда вопрос был передан на решение Мотомбо, оракул сказал так: пусть белые люди придут к нам, если хотят, но только пусть не берут с собою своих железных труб, больших и малых, которые с шумом изрыгают дым и причиняют смерть на расстоянии. Им не нужно будет добывать себе пропитание с помощью оружия, так как пища будет даваться им в изобилии. Среди понго они будут в полной безопасности, если только не нанесут оскорбление богам.

Эти слова Комба произнес очень медленно и выразительно, устремив на меня свои проницательные глаза, будто желая угадать мои сокровенные мысли.

Когда я услышал это, храбрость покинула меня. Я знал, что Калуби приглашает нас в Землю Понго для того, чтобы мы убили Белого Дьявола, угрожающего его жизни, который, насколько я понял, был чудовищной обезьяной. Но что мы сможем поделать с этой обезьяной или с каким-нибудь другим страшным зверем, если при нас не будет огнестрельного оружия?

– О Комба! – сказал я. – Мое ружье для меня-отец, мать, жена – вся моя родня. Без него я никуда не двинусь.

– В таком случае тебе, белый господин, – ответил Комба, – лучше всего остаться здесь со своим семейством, ибо если ты попробуешь взять его с собою в Землю Понго, ты будешь убит, лишь только ступишь ногой на наш берег.

Прежде чем я успел ответить на это, заговорил брат Джон.

– Вполне понятно, – сказал он, – что великий охотник Макумазан не хочет расстаться со своим ружьем, которое для него то же, что палка для хромого. Иное дело я. В продолжение многих лет я не применял оружия и не убивал ничего, созданного Богом, за исключением немногих яркокрылых насекомых. Я готов посетить вашу страну, имея при себе только это, – он указал на сетку для ловли бабочек, прислоненную к изгороди.

– Хорошо. Ты встретишь у нас самый радушный прием, – сказал Комба, и мне показалось, что в его глазах мелькнула радость.

Потом последовала пауза, во время которой я объяснил все Стивену, указав при этом на безумность предложения брата Джона. Но, к моему ужасу, в этом юноше снова заговорило природное упрямство.

– Мне кажется, Квотермейн, – сказал он, – что мы не можем позволить этому старику идти одному. По крайней мере, не могу допустить этого я. Вы – другое дело. У вас есть сын, который зависит от вас. Но даже не принимая во внимание того факта, что я хочу добыть… – он уже был готов сказать «орхидею», как я подтолкнул его локтем.

Конечно, это может показаться смешным, но у меня явилось опасение, как бы Комба каким-нибудь тайным путем не понял смысла его слов.

– В чем дело? – спросил Стивен. – А, понимаю! Но ведь этот болван не понимает по-английски. Итак, если брат Джон пойдет в Землю Понго, я тоже пойду с ним, если же не пойдет – я пойду один.

– Упрямый молодой осел! – пробормотал я.

– Что говорит этот молодой господин? Он хочет побывать в нашей стране? – спросил Комба, с дьявольской проницательностью догадавшийся о намерении Стивена.

– Он говорит, что он мирный путешественник, желающий посмотреть вашу страну и поискать в ней золота, – ответил я.

– Хорошо. Он посмотрит ее. В ней есть золото, – он коснулся браслета на своей руке. – Мы дадим ему столько золота, сколько он сможет унести с собой. Но, быть может, белые господа хотят обсудить это наедине? Тогда позволь нам, король, удалиться на некоторое время.

Пять минут спустя мы сидели в «большом доме короля» с самим Бауси и Бабембой. Мы с Бауси умоляли брата Джона отказаться от своего намерения. Бабемба называл это решение безумным, ибо он, знающий понго, чует в воздухе запах коварства и убийства. Брат Джон мягко отвечал, что он бесповоротно решил воспользоваться этим посланным ему небом случаем посетить одно из немногих незнакомых ему мест Африки. Стивен, зевая и обмахиваясь платком (в хижине было очень жарко), заявил, что, забравшись так далеко с целью достать редкий цветок, он не намерен возвращаться с пустыми руками.

– Я вижу, Догита, – сказал наконец Бауси, – что для путешествия у тебя есть какая-то причина, которую ты скрываешь от меня. Но я удержу тебя силой.

– Если ты это сделаешь, я порву с тобой наше братство, – ответил брат Джон. – Не пытайся, Бауси, узнать того, что скрыто от тебя, но подожди до тех пор, пока этого не откроет будущее.

Бауси только застонал в ответ. Бабемба заявил, что Догита и Вацела околдованы и что только один я, Макумазан, остался в здравом уме.

– Итак, решено! – воскликнул Стивен. – Джон и я отправимся послами к понго, а вы, Квотермейн, останетесь здесь с охотниками и багажом.

– Молодой человек, – ответил я, – вы хотите меня оскорбить? Вы думаете, что я покину вас после того, как ваш отец оставил вас на мое попечение? Если пойдете вы оба, то пойду и я, хотя бы мне пришлось идти в чем мать родила. Но позвольте мне сказать вам, что я смотрю на вас обоих как на сумасшедших и что вы вполне заслуживаете быть съеденными понго. Подумать только, что я в своем возрасте должен добровольно идти к дикарям-людоедам, не имея при себе даже пистолета, и голыми руками сражаться с неведомым зверем! Что ж, ничего не поделаешь! Двум смертям не бывать, а одной не миновать.

– Правильно, совершенно правильно! – заметил Стивен.

Ох, с каким удовольствием я надрал бы ему уши! Мы снова вышли во двор, куда были призваны Комба и его свита. На этот раз они пришли с подарками, которые состояли из двух прекрасных слоновых клыков (из чего я заключил, что их страна не со всех сторон окружена водою, так как слоны вряд ли могли бы водиться на острове), золотого порошка в тыквенной бутылке и нескольких медных браслетов, показывающих, что страна понго богата металлами, белого, хорошо вытканного полотна и нескольких красиво раскрашенных горшков, свидетельствовавших о художественных вкусах этого народа. Мне очень хотелось узнать, откуда они приобрели эти вкусы и каково вообще происхождение этого племени. На эти вопросы я так и не нашел ответа и думаю, что понго сами не смогли бы на них ответить.

Совет возобновился. Бауси объявил, что трое белых господ со своими слугами (я настоял на последнем) согласны отправиться без огнестрельного оружия в Землю Понго в качестве послов, чтобы обсудить условия мира между двумя народами и вопросы, касающиеся торговли и заключения браков. Комба особенно настаивал на включении последнего. Он же, Комба, от имени Мотомбо и Калуби, духовного и светского правителей своей страны, гарантирует нам полную безопасность при условии, что мы не оскорбим богов понго. Кроме того, он поклялся, что мы будем доставлены целыми и невредимыми в Землю Мазиту спустя шесть дней после того, как покинем ее берега.

Бауси сказал, что это хорошо, и прибавил, что пошлет пятьсот вооруженных людей сопровождать нас до того места, откуда мы отплывем, и встретит нас по возвращении. Кроме того, он сказал, что если нам будет причинен какой-нибудь вред, то он будет воевать с понго до тех пор, пока не найдет способа истребить их всех. Мы расстались, порешив отправиться в наше путешествие на следующее утро.

XIII. Город Рика

Мы покинули город Безу не раньше чем через двадцать четыре часа, так как Бабембе (на которого была возложена обязанность проводить нас до условленного места) понадобилось время, чтобы собрать отряд в пятьсот человек и запастись провизией.

Тут я должен упомянуть, что, вернувшись в свои хижины, мы застали в них двух наших носильщиков мазиту, Тома и Джерри, сытно поевших, но выглядевших несколько усталыми. Оказалось, что покойный колдун Имбоцви, желая избавиться от свидетелей в нашу пользу и в то же время боясь по той или иной причине убить их, отправил их в отдаленную часть страны, где они содержались под стражей. Когда весть о падении и смерти Имбоцви и его приспешников широко распространилась повсюду и дошла до них, они были освобождены и немедленно вернулись к нам, в город Безу.

Мы, конечно, должны были объявить нашим слугам о предполагаемой нами экспедиции в Страну Понго. Услышав об этом, они покачали головой, а когда узнали, что мы обязались не брать с собой ружей, то буквально онемели от изумления.

– Kranisk! Безумные! – воскликнул Ханс, обращаясь к остальным и выразительно хлопал себя по лбу. – Они заразились от Догиты, который ловит сеткой насекомых и не носит при себе ружья, чтобы не убивать дичь. Ясно, что они заразились!

Охотники закивали головой в знак согласия, а Самми молитвенно воздел руки к небу. Один Мавово, казалось, отнесся к этому равнодушно.

Потом возник вопрос, кто из них будет сопровождать нас.

– Что касается меня, – сказал Мавово, – то я пойду с моим отцом Макумазаном, ибо и без ружья я достаточно силен и могу сражаться копьем, как сражались до меня мои предки.

– Я тоже пойду с баасом Квотермейном, – проворчал Ханс, – ибо и без ружья я обладаю хитростью, которой обладали до меня мои предки.

– За исключением того времени, когда ты, Пятнистая Змея, принимаешь свои снадобья и погружаешься в сон, – насмешливо сказал один из зулусов. – А прекрасную кровать, которую прислал тебе король, ты возьмешь с собой?

– Нет, сын глупца! – ответил Ханс. – Я оставлю ее тебе, который не понимает, что во мне спящем больше мудрости, нежели в тебе бодрствующем.

Оставалось решить, кто будет третьим. Так как слуги брата Джона не годились для этого (один из них заболел, а другой трусил), то Стивен предложил взять Самми, главным образом потому, что тот умел приготовить пищу.

– Нет, мистер Соммерс, нет! – горячо запротестовал Самми. – Я не могу согласиться на это. Приглашать человека, умеющего жарить мясо, в страну, где его самого могут зажарить, – все равно что кипятить детеныша в молоке его родительницы.

Мы оставили его в покое и после некоторого обсуждения остановились на Джерри, человеке довольно смелом и сметливом, который охотно согласился сопровождать нас к понго.

Остальную часть дня мы провели в приготовлениях, над которыми, хотя они и были несложными, надо было подумать. К моей досаде, Ханс, в помощи которого я нуждался, куда-то исчез. Когда он наконец появился, я спросил его, где он был. Он ответил, что срезал в лесу палку, так как, насколько он понял, нам предстоит далекий путь. При этом он показал мне весьма увесистую дубину из твердого бамбука, растущего в этих местах.

– Зачем тебе такая большая дубина? – спросил я. – Ведь кругом так много хороших палок.

– Новое путешествие требует новой палки, баас! Кроме того, эта порода дерева заключает в себе много воздуха. Моя палка может помочь мне держаться на воде в случае, если мы опрокинемся.

На заре следующего дня мы двинулись в путь. Стивен и я ехали верхом на ослах, которые теперь отдохнули и подкормились. Брат Джон ехал верхом на своем белом быке, весьма послушном животном, сильно привязанном к своему хозяину. Все охотники в полном вооружении провожали нас до границы Земли Мазиту, где они вместе с отрядом мазиту, должны были ожидать нашего возвращения. Сам король проводил нас до западных ворот города, где он простился со всеми нами и особенно сердечно – с братом Джоном. Кроме того, он послал за Комбой и его свитой и еще раз поклялся, что если нам будет причинен какой-нибудь вред, то он не успокоится до тех пор, пока не найдет средства окончательно истребить всех понго.

– Не бойся, – холодно сказал ему Комба, – в нашем священном городе Рике не привязывают гостей к столбам, чтобы расстрелять их из луков.

Меткий ответ раздражил Бауси, не любившего вспоминать об этом случае.

– Если белым людям ничего не грозит, то почему ты не позволяешь им взять с собой ружья? – несколько непоследовательно спросил он.

– Помогли бы им ружья, о король, если бы мы задумали причинить им зло? Разве мы не могли бы перехитрить их, как сделал это ты, когда решил убить этих белых господ? У понго есть закон, по которому такое магическое оружие не допускается в их страну.

– Почему? – спросил я, чтобы переменить разговор, так как видел, что Бауси становится весьма раздраженным, и боялся осложнений.

– Нам было предсказано, мой господин Макумазан, что когда в Земле Понго выстрелит оружие, боги покинут нас и Мотомбо, их жрец, умрет. Это предсказание очень древнее, и не так давно никто не знал, что оно означает, ибо оно говорило о «полом копье, которое испускает дым», а такое оружие не было нам известно.

– Это интересно, – сказал я, пожалев, что мы не сможем осуществить этого пророчества, что, как сказал, печально качая головою, Ханс, было «очень жаль, очень жаль».

Через три дня путешествия по неровной местности, постепенно понижавшейся от высокого плоскогорья, на котором был расположен город Безу, мы пришли к озеру, носившему название Кируа – слово, которое, кажется, означает «место острова».

Самого озера нам не было видно из-за густых зарослей высокого камыша, покрывавшего мелкую воду на протяжении целой мили от берега. Кое-где через него проходили тропинки, проложенные гиппопотамами, выходившими по ночам пастись на берег. Однако с вершины высокого холма, имевшего вид кургана, виднелись темно-голубые воды, а далеко за ними в бинокль можно было увидеть покрытую деревьями вершину горы. Я спросил Комбу, что представляет собою эта гора, и он ответил, что это дом богов в Стране Понго.

– Каких богов? – снова спросил я, на что Комба ответил, словно черный Геродот, что говорить о них запрещено законом.

Я редко встречал человека, у которого было бы труднее что-нибудь выпытать, нежели у этого холодного Комбы, совершенно непохожего на африканца.

На вершине холма мы водрузили самый высокий, какой только могли найти, шест, на верхушке которого укрепили английский флаг. Комба подозрительно спросил, зачем мы это сделали, и я, решив показать этой несимпатичной личности, что у нас так же трудно что-либо выпытать, как и у него, ответил, что это божество нашего племени и что всякий, кто причинит ему вред или оскорбит его, непременно умрет, как колдун Имбоцви и его приспешники. Это, по-видимому, произвело на Комбу известное впечатление. Он даже поклонился флагу, когда проходил мимо него.

Мы же поставили этот флаг как веху или маяк, на случай, если нам придется возвращаться в это место без провожатых. Впоследствии эта предусмотрительность оказалась для нас спасительной (инициатором водружения флага был самый беспечный член нашей компании – Стивен). На ночь мы разбили лагерь у подножия холма. Бабемба и его воины, не обращавшие внимание на москитов, расположились ближе к озеру, как раз напротив широкого канала, проложенного через камыши гиппопотамами.

Я спросил Комбу, когда и как мы переправимся через озеро. Он ответил, что мы отправимся в дальнейший путь на заре следующего дня, так как в это время года ветер обыкновенно дует с берега по утрам, и что если погода будет благоприятной, мы достигнем города Рики до наступления ночи. Как это осуществится – он покажет мне, если я последую за ним. Я согласился на это, и он повел меня вдоль камышей в южном направлении ярдов за четыреста-пятьсот от лагеря.

По дороге произошел такой случай: огромный черный носорог, спавший в кустарнике в ярдах шестидесяти от нас, вдруг почуял наше присутствие и, по обыкновению этих животных, бросился на нас. При мне было тяжелое одноствольное ружье, так как мы еще не расстались с нашим оружием. При виде носорога Комба (его нельзя упрекать в трусости, так как у него было только копье) бросился бежать. Я взвел курок и ждал.

Ярдах в пятнадцати от меня носорог поднял голову, стрелять в него из-за рога было бесполезно – и я выстрелил ему в горло. Я думаю, что пуля попала прямо в сердце животного. По крайней мере, носорог перевернулся, как подстреленный кролик, и испустил дух почти у самых моих ног.

Это произвело на Комбу сильное впечатление. Он вернулся обратно. Он смотрел на мертвого носорога и на дыру в его горле; он смотрел на меня и на ружье, которое еще дымилось.

– Большой зверь равнин убит простым шумом! – бормотал он. – Убит в одно мгновение этой маленькой обезьяной, белым человеком, – (я мысленно поблагодарил его за комплимент), – и его колдовством! А Мотомбо поступил очень мудро, когда приказал… – тут он остановился.

– В чем дело, мой друг? – спросил я. – Теперь ты видишь, что тебе незачем было бежать. Если бы ты стоял позади меня, ты оказался бы таким же целым и невредимым, как и теперь, после бегства.

– Да, господин Макумазан, но все это кажется мне таким необыкновенным. Прости меня, если я не понимаю этого.

– О, я охотно прощаю тебе, господин будущий Калуби. Ясно, что ты еще многое узнаешь от нас в Стране Понго!

– Да, мой господин Макумазан, так же, как, быть может, и ты, – сухо ответил он, снова овладев собой.

Я приказал прибежавшему на выстрел Мавово (по-видимому, он на всякий случай незаметно следовал за нами) позвать людей и ободрать носорога. После этого мы с Комбой продолжали нашу прогулку.

Несколько дальше, почти у самого тростника, я заметил узкую продолговатую канаву, вырытую в каменистой почве, и заржавелую жестянку из-под горчицы, наполовину прикрытую скудной травой.

– Что это? – удивленно спросил я.

– Ox, – ответил Комба, по-видимому еще не совсем оправившийся от изумления, – это то самое место, где господин Догита, кровный брат Бауси, устраивал свой полотняный дом, когда был здесь около двадцати лет тому назад.

– Вот как! – воскликнул я. – Он никогда не говорил мне, что бывал здесь. – (Это была неправда, но я не боялся лгать Комбе.) – Откуда тебе известно, что он был здесь?

– Его видел здесь один человек из нашего племени, ловивший в этих камышах рыбу.

– А, тогда все понятно, Комба. Но что за странное место для рыбной ловли! Так далеко от дома… Что он мог тут поймать? Когда у тебя будет время, Комба, ты расскажешь мне, что можно поймать в густом тростнике и в таком мелком месте.

Комба ответил, что как-нибудь на досуге он охотно расскажет мне об этом. Потом, чтобы избежать дальнейших расспросов, он побежал вперед и, раздвинув камыши, показал мне большую лодку, сделанную, по-видимому, с затратой большого количества труда из цельного ствола огромного дерева. Эта лодка могла вместить в себя до сорока человек. Она отличалась от большинства лодок, виденных мною в африканских озерах и реках, тем, что была снабжена мачтой, которая теперь была убрана. Я осмотрел ее и сказал Комбе, что это прекрасная лодка. Он ответил, что в городе Рике есть целая сотня таких лодок, хотя не все они так велики.

«Ага, – подумал я, когда мы шли обратно в лагерь. – Если считать в среднем по двадцати человек на каждую лодку, то племя понго, по-видимому, располагает двумя тысячами мужчин, способных грести». И действительно, мой расчет впоследствии оказался удивительно правильным.

На заре следующего дня мы с некоторыми задержками тронулись в путь. Начать с того, что среди ночи в палатку, где спал я, пришел старый Бабемба, который разбудил меня и в длинной речи просил отказаться от путешествия в Страну Понго. Он высказал убеждение, что понго хотят сыграть с нами скверную шутку и что все разговоры о мире – только предлог, чтобы заманить нас, белых людей, в свою страну, где мы, вероятно, по какому-нибудь религиозному поводу будем принесены в жертву их богам. Я ответил, что вполне согласен с ним, но не могу покинуть своих товарищей, которые настаивают на этом путешествии. Все, что остается мне сделать, это просить его быть наготове, чтобы помочь нам в случае затруднения.

– Я останусь здесь и буду ждать вас, мой господин Макумазан, – ответил он. – Но если вы попадете в западню, то смогу ли я переплыть это озеро, как рыба, или перелететь через него, как птица, чтобы освободить вас?

После его ухода пришел один из зулусских охотников, по имени Ганза, бывший в некотором роде помощником Мавово, и начал петь ту же самую песню. Он говорил, что я не должен идти без оружия в страну дьяволов, чтобы погибнуть там и оставить его и остальных зулусов одинокими в чужой стране. Я ответил, что придерживаюсь такого же мнения, но что Догита настаивает на путешествии, и я с ним не могу ничего поделать.

Наконец, пришел Самми и сказал:

– Мистер Квотермейн! Прежде чем вы окунетесь в этот глубокий колодец глупости, я прошу вас подумать об ответственности перед Богом за нас, ваших слуг, которые теперь только овцы, заблудившиеся вдали от своих домов. Кроме того, поймите, что если с вами что-нибудь случится, то вы останетесь должны мне жалованье за два месяца, которое, вероятно, останется неуплаченным.

Я вынул из жестяного ящика небольшой кожаный мешок и отсчитал Самми следуемую ему сумму и, кроме того, жалованье за три месяца вперед. К моему удивлению, он заплакал.

– Сэр, – сказал он, – мне не нужны деньги! Я только хотел сказать, что боюсь, как бы вас не убили эти понго. Я очень привязан к вам, сэр, но я слишком большой трус, чтобы отправиться в Страну Понго и погибнуть вместе с вами. Таким создал меня Бог. Но я прошу вас, мистер Квотермейн, не ходите туда, потому что, повторяю, я очень привязан к вам…

– Верю тебе, мой добряк, – ответил я ему, – я сам боюсь погибнуть. Однако надеюсь, что все окончится благополучно. А пока я отдам тебе, Самми, на хранение этот ящик и все деньги, которые в нем. Если с нами что-нибудь случится, постарайся доставить его в Дурбан.

– Ох, мистер Квотермейн! – воскликнул он. – Своим доверием вы оказываете мне большую честь, особенно после того, как я был в тюрьме за… растрату при смягчающих вину обстоятельствах. Я скажу вам, мистер Квотермейн, что хотя я и трус, но скорее умру, нежели позволю кому-нибудь коснуться этой коробки.

– Я верю тебе, Самми, – сказал я. – Но я надеюсь, что, несмотря на опасность положения, никто из нас не погибнет.

Наконец настало утро, и мы все шестеро отправились к лодке, которая была выведена в открытый канал.

Здесь Комба и его товарищи подвергли нас некоторого рода таможенному досмотру. Они, очевидно, опасались, чтобы мы тайно не взяли с собой огнестрельного оружия.

– Ты ведь знаешь, какой вид имеют ружья, – с негодованием сказал я. – Разве ты видишь у нас в руках хоть одно из них? Кроме того, я даю тебе честное слово, что при нас нет их.

Комба учтиво поклонился и сказал, что, быть может, в нашем багаже случайно остались «маленькие ружья» (так называл он пистолеты). Он был весьма недоверчивым человеком.

– Развяжи весь багаж, – приказал я Хансу, который повиновался с поспешностью, показавшейся мне подозрительной. Я знал его скрытный характер, и это внезапное усердие казалось неестественным. Он начал с того, что раскатал свое одеяло, внутри которого оказалась коллекция самых разнообразных предметов. Я помню, что среди них были пара очень грязных панталон, помятая жестяная кружка, деревянная ложка, какими кафры едят, бутылка, наполненная какой-то сомнительной смесью, разные коренья и другие туземные лекарства, старая трубка, подаренная ему мною и, наконец, огромная связка желтого листового табака, который мазиту разводят в большом количестве.

– Зачем тебе, Ханс, так много табака? – спросил я.

– Для нас, троих черных людей, баас. Мы будем его курить, нюхать и жевать. Быть может, там, куда мы отправляемся, окажется мало табака, а табак такая пища, с которой можно прожить много дней. Кроме того, он вызывает сон по ночам…

– Ох, довольно! – сказал я, боясь, что Ханс прочтет нам целую лекцию о незаменимых качествах табака.

– Желтому человеку нет надобности брать это растение в нашу страну, – сказал Комба, – так как у нас оно растет в изобилии. Зачем ему обременять себя лишней ношей? – и он лениво протянул руку за табаком, по-видимому с целью осмотреть его. Однако в этот момент его внимание было привлечено узлом, только что развязанным Мавово. Он забыл о табаке (не знаю, умышленно или случайно) и занялся осмотром этого узла. Ханс же с удивительной быстротой снова скатал свое одеяло. Менее чем через минуту оно было связано ремнями и снова висело за спиной Ханса. У меня снова явилось подозрение, но мое внимание было отвлечено спором, возникшим между братом Джоном и Комбой по поводу сетки для ловли бабочек, в которой последний узрел род ружья. После этого возник новый спор из-за обыкновенной садовой лопатки, которую хотел взять с собой Стивен. Комба спросил, зачем ему она; Стивен ответил через брата Джона, что она нужна ему для выкапывания цветов.

– Цветов! – воскликнул Комба. – Один из наших богов – цветок. Не собирается ли белый господин выкопать нашего бога?

Конечно, именно таково было намерение Стивена. Спор стал таким горячим, что в конце концов я был вынужден объявить, что если наш багаж будут осматривать с такой подозрительностью, то, быть может, нам лучше всего отказаться от путешествия в Страну Понго.

– Мы дали слово, что не возьмем с собой огнестрельного оружия, – с возможно большим достоинством сказал я, – и этого тебе должно быть достаточно, Комба!

Тогда Комба, посоветовавшись со своими товарищами, оставил нас в покое. Очевидно, он очень желал, чтобы мы посетили Страну Понго. Наконец мы отплыли. Мы, трое белых и наши слуги, расположились на корме, на сиденьях, сделанных из травы. Комба и его люди заняли места на носу, взяли в руки широкие весла и, гребя и упираясь ими в дно, направили лодку вдоль по каналу, проложенному гиппопотамами через высокие, спутанные камыши, из которых с сильным шумом поднимались тучи уток и другой дикой птицы.

Спустя приблизительно четверть часа мы выбрались из зарослей в открытое глубокое озеро. Тогда в центре лодки был утвержден высокий шест, служивший мачтой, а на нем был поднят четырехугольный парус, сделанный из плотной циновки. Утренний ветер, дувший с берега, расправил его, и мы понеслись вперед со скоростью по крайней мере восьми миль в час. Берег, постепенно заволакивавшийся дымкой, начал скрываться из виду, но над сгущавшимся туманом долго был виден флаг, который мы водрузили на холме. Постепенно уменьшался и он, пока не стал едва заметной маленькой точкой и наконец не исчез. По мере того как он становился все меньше и меньше, падало мое настроение, а когда он исчез из вида, я почти совсем пал духом.

– Снова впутался ты, Аллан, в глупую историю, – сказал я себе. – Хотелось бы мне знать, сколько еще их суждено тебе пережить.

Другие, по-видимому, тоже чувствовали себя далеко не весело. Брат Джон пристально смотрел на гору – его губы шевелились, словно шептали молитву. Даже Стивен временно был в подавленном настроении.

Джерри спал, как обыкновенно делают это все туземцы, когда тепло и делать нечего.

Мавово имел весьма задумчивый вид. Я подумал, не советуется ли он снова со своей змеей, но не спросил его об этом. Со времени нашего избавления от казни я начал несколько бояться этого странного пресмыкающегося. В следующий раз, думал я, оно может предсказать нам скорую смерть, и я поверю этому предсказанию.

Что касается Ханса, то он имел очень озабоченный вид и яростно искал что-то в карманах своей ветхой куртки из бумажной материи, которая, судя по некоторым признакам, много лет тому назад украшала какого-нибудь английского егеря.

– Три! – донеслось до меня его бормотание. – Клянусь духом своего деда, их осталось только три!

– Чего осталось три? – спросил я его по-голландски.

– Три талисмана, баас, а между тем их должно быть двадцать четыре. Остальные вывалились через дыру, которую сам дьявол сделал в этой гнилой материи. Теперь мы не умрем от голода, не будем застрелены и не утонем, – по крайней мере, ни одна из этих вещей не случится со мною, – но еще остается двадцать один способ, которыми можно погубить нас, так как охраняющие от них талисманы потеряны. Таким образом…

– Перестань говорить вздор! – прервал я его и снова погрузился в свои печальные размышления.

Потом я лег спать. Проснувшись, я увидел, что полдень прошел и ветер начинает падать. Однако он держался, пока мы ели пищу, которую взяли с собой, после чего он окончательно стих. Тогда понго взялись за весла. По моей мысли мы предложили им свою помощь, так как мне пришло в голову, что нам следует научиться грести этими веслами.

Нам было дано шесть весел, и Комба, который, как я заметил, теперь начал говорить с нами несколько повелительным тоном, научил нас их применению. Вначале дело не клеилось, но три-четыре часа практики научили нас многому. Прежде чем наше путешествие окончилось, я увидел, что мы вполне сможем управлять лодкой, если это нам когда-либо понадобится.

Около трех часов пополудни показались довольно отчетливо берега острова (если только это действительно был остров, что для меня до сих пор осталось невыясненным), к которому мы направлялись. Вершина горы, стоявшей на расстоянии нескольких миль от берега, была видна за несколько часов до этого. Ее очертания я мог видеть в бинокль почти с самого начала нашего плавания.

Около пяти часов вечера мы вошли в глубокий залив, окаймленный с обеих сторон лесами, среди которых были обработанные поля и небольшие деревни обычного африканского типа.

Судя по небольшой величине деревьев, росших около возделанных мест, я заключил, что некогда (вероятно, в минувшей половине текущего столетия) такие места занимали значительно большее пространство. Я спросил Комбу о причине этого. Он ответил мне загадочным изречением, которое произвело на меня такое впечатление, что я занес его слова в свою записную книжку:

Когда умирает человек, умирает и хлеб. Человек есть хлеб, и хлеб есть человек.


Больше я ничего не мог от него добиться. Очевидно, он намекал на убыль населения в Земле Понго – обстоятельство, о котором ему не хотелось говорить.

После первых миль залив заметно сужался. В самом конце в него впадал небольшой поток. По обе стороны этого потока, через который во многих местах были переброшены грубо сделанные мосты, был расположен город Рика. Он состоял из множества больших хижин, крытых пальмовыми листьями и построенных из глины или, вернее (как оказалось впоследствии), из озерной грязи, смешанной с сеченой соломой или травой.

Достигнув подобия набережной, укрепленной от напора волн вбитыми в тинистое дно сваями, к которым было привязано множество лодок, мы вышли на берег; как раз в это самое время солнце начало заходить. Наше прибытие было, без сомнения, замечено, так как едва мы приблизились к набережной, как на берегу затрубили в рог, на звук которого появилось множество людей, вышедших, я полагаю, из хижин. Они помогли нам причалить. Я заметил, что все они внешним видом и чертами лица были похожи на Комбу и его товарищей. Они так походили друг на друга, что их трудно было различать. По-видимому, все они были родственниками, благодаря частым бракам между членами одних и тех же семейств.

В наружности этих рослых холодных людей, одетых в белые одежды, было нечто, внушавшее страх, нечто неестественное, нечеловеческое. В них совершенно отсутствовала обычная африканская веселость. Никто из них не говорил громко и не смеялся. Они не толпились вокруг нас, пытаясь потрогать руками нас или наше платье. По-видимому, никто из них даже не удивлялся. Они были молчаливы и смотрели на нас холодно, будто прибытие в их страну троих белых людей было самым обыденным явлением. Наше появление не произвело на них особенного впечатления, так как они слегка улыбались, глядя на белую бороду брата Джона и на мои торчащие волосы, и указывали на них друг другу пальцами или рукоятками своих больших копий. Я заметил, что для этой цели они не пользовались острым концом копья, быть может, по той причине, что нам это могло показаться враждебным действием. Для нас было унизительным, что единственным из всех нас человеком, который вызвал в них удивление и интерес, был Ханс. На них, по-видимому, производило сильное впечатление его безобразное сморщенное лицо. Быть может, это было потому, что до сих пор они не видели ничего подобного, или по другой причине, о которой читатель догадается в свое время.

По крайней мере, я слышал, как один из них спросил Комбу, указывая на Ханса, наш ли бог этот человек-обезьяна или только предводитель. Этот комплимент, очевидно, очень понравился Хансу, которого до сих пор никто не принимал ни за бога, ни за нашего предводителя. Но остальным он вовсе не показался лестным. Мавово пришел в сильное негодование и прямо сказал Хансу, что если еще раз услышит такие разговоры, то поколотит его при этих людях, чтобы показать им, что он не бог и не предводитель.

– Подожди грозить мне, зулусский мясник, до тех пор, пока я не окажусь кем-либо в этом роде! – негодующе воскликнул Ханс. Потом прибавил с характерным готтентотским хихиканьем: – Однако верно то, что прежде, чем все это окончится, вам придется счесть меня за того и за другого.

Смысла этого неясного замечания мы в то время не поняли. Когда мы вышли на берег и собрали свой багаж, Комба пригласил нас следовать за ним и повел нас по широкой улице, содержавшейся в чистоте. По обеим сторонам ее стояли большие хижины, о которых я говорил. При каждой хижине был огороженный сад, что я весьма редко встречал в Африке. Благодаря этому город Рика, несмотря на свое сравнительно малочисленное население, занимал довольно большое пространство. Между прочим, город не был окружен стенами или какими-либо другими укреплениями. Это указывало на то, что его жители не боялись нападений. Озеро служило им надежной защитой. Главной характерной особенностью этого места была царившая здесь тишина. По-видимому, понго не держали ни собак, так как я не слышал их лая, ни домашней птицы, так как за все время пребывания в этой стране я ни разу не слыхал пения петухов. Мелкий скот они имели в изобилии, но держали его вне города, так как не боялись нападения врагов. Молоко и мясо доставлялись в город по мере надобности.

Посмотреть на нас собралось значительное число жителей города, но они не толпились вокруг нас, а держались небольшими семейными группами у ворот своих домов. Эти группы по большей части состояли из одного мужчины и одной или нескольких женщин. Иногда, довольно редко, в них входили дети – самое большее трое на одно семейство. Женщины и дети были одеты в длинные белые одежды – другая особенность, указывавшая на то, что понго не были обыкновенными африканскими дикарями.

Мы шли до тех пор, пока не достигли высокой живой изгороди, покрытой ярко-красными цветами. Как раз в это время последний луч заходящего солнца погас на небе, и сумерки начали быстро сгущаться. Комба открыл ворота, и нашим глазам представилось зрелище, которого никто из нас никогда не забудет… Перед нами была площадь, задняя часть которой была занята двумя хижинами, стоявшими в обыкновенном саду. Перед ними, не более чем в пятнадцати шагах от ворот, стояло другое строение, совершенно иного характера. Оно имело футов пятьдесят в длину и тридцать в ширину и состояло только из крыши, поддерживаемой резными деревянными столбами. В промежутках между этими столбами висели циновки. Большая часть их была опущена, но четыре, находившиеся как раз против ворот, были подняты. Внутри этого строения находилось около пятидесяти человек в белых одеждах и каких-то особенных колпаках. Они занимали места с трех сторон огромного костра, разведенного в яме, вырытой в земле, и пели заунывную песнь. С четвертой стороны, против ворот, отдельно стоял спиной к нам человек с простертыми руками. Услышав шум наших шагов, он обернулся и отступил влево, чтобы рассмотреть нас из-за костра. Тут мы при ярком свете этого костра увидели стоявшую над ним железную решетку, на которой лежал ужасный предмет…

– Боже! Это женщина! – голосом, полным ужаса, воскликнул шедший впереди нас Стивен.

В следующую секунду циновка опустилась, скрыв от нас все, и пение прекратилось.

XIV. Клятва Калуби

– Тише! Молчите! – прошептал я, и все поняли меня, если даже не разобрали моих слов. Потом, с трудом овладев собою (ибо при виде этой адской картины я едва не лишился чувств), я обернулся к Комбе, стоявшему в двух шагах от нас. По-видимому, он был смущен сознанием того, что сделал некоторую ошибку. Это было заметно по нервному подергиванию его спины. С минуту он стоял неподвижно, потом обернулся ко мне и спросил, не заметили ли мы чего-нибудь.

– Да, – ответил я безразличным тоном, – мы видели много людей, собравшихся вокруг огня, и больше ничего.

Он пытливо заглядывал в наши лица, но ничего в них не мог прочесть, так как светившая теперь полная луна, к счастью, спряталась за тучу. Я слышал, как он вздохнул с облегчением. Потом он сказал:

– По установленному у нас обычаю в те ночи, когда меняется луна, Калуби и старейшины жарят овцу, которую съедают все вместе. Следуйте за мной, белые господа.

Он повел нас вокруг упомянутого длинного строения (на которое мы даже не взглянули) в конец сада, к двум красивым хижинам, о которых я уже говорил. Здесь он хлопнул в ладоши. Неизвестно откуда появилась женщина, которой он сказал что-то шепотом. Она ушла и вскоре возвратилась с четырьмя или пятью другими женщинами, несшими глиняные лампы, наполненные маслом, в котором плавали светильники, сделанные из пальмовых волокон. Эти лампы были поставлены в хижины – очень чистые и удобные помещения, снабженные деревянными стульями и подобием низкого стола, резные ножки которого были сделаны в виде ног антилопы. В конце хижины находился деревянный помост, на котором лежали матрацы, набитые каким-то мягким волокном и покрытые циновками.

– Здесь вам будет удобно, – сказал Комба, – ибо разве вы, белые господа, не почетные гости народа понго? Сейчас вам принесут пищу, – (при этом слове я содрогнулся), – а после еды, если вам будет угодно, вы пойдете в Дом Празднеств, где вас примут Калуби и его советники. Вы поговорите с ним перед сном. Если вам что-нибудь понадобится, ударьте в этот кувшин палкой, – и он указал на какой-то медный предмет, стоявший в саду, окружавшем хижины, недалеко от того места, где женщины уже разводили огонь, – тогда придет служанка и сделает все, что нужно. Смотрите, вот ваши вещи; из них ничего не пропало. Вот вода для умывания. А теперь я должен идти к Калуби, чтобы рассказать ему обо всем.

Он учтиво поклонился и вышел. Вслед за ним ушли (вероятно, за нашим ужином) и красивые молчаливые женщины, и мы наконец остались одни.

– Клянусь своей теткой, – сказал Стивен, обмахиваясь носовым платком, – я видел, как они поджаривали ту леди! Я часто слышал о людоедах, взять хотя бы этих невольников… но видеть их в действительности… брр… это ужасно!

– Что толку поминать отсутствующую тетушку, если у вас таковая имеется? Чего вы ожидали, когда настаивали на поездке в этот ад? – мрачно спросил я.

– Не знаю, старина. У меня правило: не заботиться о том, что меня ожидает. Вот почему я никогда не мог поладить со своим бедным отцом. Но скажите, неужели нам действительно придется, подобно святому Лаврентию, попасть на эту решетку?

– Конечно, – ответил я, – и вы не будете иметь права жаловаться, так как старый Бабемба предупреждал вас об этом.

– Положим, я буду вправе жаловаться, так же как и вы, брат Джон, не правда ли?

Брат Джон вышел из задумчивости и погладил свою длинную бороду.

– Если бы этот случай, мистер Соммерс, – сказал он задумчиво, – являлся мученичеством за веру, как это было со святым, о котором вы упомянули, я бы ничего не имел против, по крайней мере теоретически. Но, смотря на это с другой точки зрения, я должен признаться, что мне совсем не нравится перспектива быть зажаренным и съеденным этими отвратительными дикарями. Однако я не вижу причины, почему мы должны непременно сделаться жертвой этого местного обычая.

Будучи в весьма подавленном настроении, я хотел возразить ему, но в этот момент в дверях хижины показалась голова Ханса, который сказал:

– Несут ужин, баас, очень хороший ужин!

Мы вышли в сад, где высокие бесстрастные женщины расставляли на земле множество деревянных мисок, содержимое которых мы ясно могли рассмотреть при ярком свете луны. В некоторых из них было мясо, политое каким-то соусом, не позволявшим судить, какое именно это мясо. Я полагаю, что это была баранина, но… кто мог поручиться за это? Другие кушанья были приготовлены из растительных продуктов. Например, тут было целое блюдо поджаренных хлебных колосьев и вареная тыква, не говоря уже о нескольких больших чашках кислого молока. Глядя на эти кушанья, я вдруг проникся принципами вегетарианства, о которых постоянно твердил мне брат Джон.

– Вы совершенно правы, – нервно сказал я ему, – утверждая, что в жарком климате полезнее всего растительная пища. По крайней мере, я решил попробовать питаться в течение нескольких дней исключительно ею.

С этими словами я, отбросив дальнейшие церемонии, захватил четыре верхних поджаренных колоса и верхнюю часть тыквы, которую срезал ножом. Как бы то ни было, я взял ту часть, которая не касалась миски, ибо кто знал, что бывало в ней и как ее мыли?

Стивен, по-видимому, тоже ухватился за эту мысль, так как он тоже предпочел мясу тыкву и поджаренные колосья; точно так же и Мавово, и убежденный сторонник мясной пищи – Ханс. Только простосердечный Джерри ел с аппетитом мясные блюда и нашел их очень вкусными. Я думаю, что он, пройдя через ворота последним, не рассмотрел того, что лежало на решетке.

Наконец мы окончили свой простой ужин (когда вы очень голодны, тогда требуется много времени, чтобы насытиться такой легкой пищей, как эта тыква; вот, я полагаю, почему нам кажется, что жвачные животные беспрестанно едят) и запили его водой, предпочтя последнюю вязкому на вид молоку, которое мы предоставили туземцам.

– Аллан, – тихо сказал мне брат Джон, когда мы закурили свои трубки, – тот человек, который стоял перед решеткой спиной к нам, был Калуби. Я узнал его при свете огня по отсутствию пальца на поднятой руке.

– Что ж, если мы хотим добиться чего-нибудь, нам надо обработать его, – ответил я. – Но вот вопрос: удастся ли нам пойти дальше… этой решетки? Я убежден, что нас заманили сюда для того, чтобы съесть.

Прежде чем брат Джон успел ответить, пришел Комба и, осведомившись, хорошо ли мы поели, сообщил, что Калуби и старейшины готовы нас принять. Мы взяли с собой приготовленные заранее подарки и отправились все, за исключением Джерри, которого оставили сторожить наши вещи.

Комба повел нас к Дому Празднеств, где огонь, который горел в яме, уже догорел или был потушен, и ужасная решетка была убрана, циновки, висевшие между столбами, были подняты, и все было освещено ярким светом. Восемь седоволосых старейшин, с Калуби в центре, сидели лицом к воротам на деревянных стульях, расположенных полукругом. Этот Калуби был высоким мужчиной средних лет, с лицом самым нервным из всех, какие я когда-либо встречал. Оно все время подергивалось.

Руки Калуби ни на минуту не оставались в покое. Его глаза, насколько я мог рассмотреть их при таком освещении, были полны ужаса. Он встал и поклонился нам, но его советники остались сидеть, встретив нас легким хлопаньем в ладоши, продолжавшимся довольно долго. Это, по-видимому, служило у понго приветствием.

Мы сделали ответный поклон, после чего сели на приготовленные для нас стулья. Брат Джон занял среднее место. Мавово и Ханс стали позади нас; последний опирался на свою большую бамбуковую палку. После этого Калуби приказал Комбе, к которому он обращался официально, называя его «Миновавшим бога» и «Будущим Калуби» (мне показалось, что он волнуется, произнося эти слова), дать отчет о своей миссии и объяснить, как случилось то, что он имеет честь видеть здесь белых господ. Комба повиновался. Он дал короткий, но исчерпывающий отчет о своем путешествии в город Безу, называя при этом Калуби самыми почетными именами, как, например: «Неограниченный повелитель», «Господин, ноги которого я целую», «Тот, чьи глаза – огонь и язык – меч», «Тот, по мановению которого люди умирают», «Устроитель жертвоприношений», «Первый вкуситель священной пищи», «Любимый богами» (при этом названии Калуби съежился, будто его кололи копьем), «Второй после священнейшего и древнейшего Мотомбо, пришедшего с неба и говорящего его голосом» и т. п. Он рассказал, как, во исполнение приказания Мотомбо, он пригласил в Страну Понго белых господ, которые пришли сюда в качестве послов мазиту, так как никто из последних не отозвался на приглашение короля Бауси взять на себя эту обязанность. Только он, опять же согласно приказанию Мотомбо, поставил условием, чтобы никто из них не брал с собой магического оружия, изрыгающего дым и смерть.

При этом известии выразительное лицо Калуби выдало сильное душевное волнение, что, по-видимому, не укрылось от Комбы. Однако он ничего не сказал и после некоторой паузы продолжал свой рассказ. Он сказал, что при нас такого оружия действительно нет, так как он и его товарищи, не удовлетворившись нашим словом, обыскали наш багаж перед оставлением Земли Мазиту. Поэтому, прибавил он, нет причины опасаться, что мы приведем в исполнение древнее пророчество о том, что когда в Земле Понго прогремит ружейный выстрел, боги покинут ее и народ понго перестанет быть народом.

Окончив свою речь, он скромно сел позади нас.

Потом Калуби, выразив формальное согласие считать нас послами Бауси, короля мазиту, долго говорил о преимуществах продолжительного мира между двумя народами. В конце концов он предложил свои условия мира, которые, по-видимому, были выработаны заранее. Излагать их подробно я считаю излишним, так как мир все равно никогда не был заключен, и, кроме того, я сомневаюсь, действительно ли понго намеревались заключить его.

Достаточно сказать, что эти условия касались заключения браков, свободной торговли между двумя странами, кровного братства и других вещей, о которых я уже забыл. Все это должно было быть скреплено браком Бауси с дочерью Калуби и Калуби с дочерью Бауси.

Мы молча слушали его и, когда он окончил свою речь, сделали вид, что обсуждаем его предложение. Потом слово взял я. Я говорил от имени брата Джона (который, как я объяснил, был слишком важным лицом для того, чтобы говорить самому), что предложения Калуби кажутся нам честными и приемлемыми и что мы будем счастливы передать их Бауси, когда вернемся в Землю Мазиту.

Калуби выразил при этом большое удовольствие, но, между прочим, заметил, что все это, прежде всего, должно быть представлено на утверждение Мотомбо, без одобрения которого ни один договор у понго не считается законным. Он прибавил, что предлагает нам, если мы хотим, посетить завтра Его Святость, отправившись к нему через три часа после восхода солнца, так как он живет далеко от города Рики, на расстоянии целого дня пути. После небольшого совещания мы ответили, что, хотя у нас мало свободного времени, тем не менее мы, белые господа, понимая, что Мотомбо стар и не может посетить нас, согласны продлить свое пребывание в Земле Понго и посетить его. А теперь мы чувствуем усталость и хотим спать.

Потом мы поднесли Калуби свои подарки, которые были благосклонно приняты с уведомлением, что ответные подарки будут сделаны нам перед оставлением нами Страны Понго.

После этого Калуби взял маленькую палочку и сломал ее в знак того, что совещание окончено. Мы пожелали спокойной ночи ему и его советникам и удалились в свои хижины. В пояснение к дальнейшему я должен прибавить, что на этот раз нас провожали два советника, а не Комба. Когда мы поднялись с мест, чтобы проститься с Калуби, я заметил, что Комбы уже нет на собрании. Когда он ушел – я не могу сказать, так как он сидел позади нас в тени, и никто из нас не мог заметить его ухода.

– Как все это надо понимать? – спросил я, когда дверь была заперта.

Брат Джон только покачал головой и ничего не сказал. В те дни он, казалось, жил в стране грез.

За него ответил Стивен.

– Вздор! Пустая болтовня! Эти парни – людоеды и что-то скрывают. Они задумали все что угодно, только не мир с мазиту!

– Я с вами вполне согласен, – сказал я. – Если бы их целью действительно был мир, они бы больше торговались, настаивали бы на более выгодных условиях, на выдаче заложников и прочем. Кроме того, они прежде всего добились бы согласия своего Мотомбо. Ясно, что хозяин здесь он, а не Калуби, который только его орудие. Если бы их единственной целью был мир, он должен был бы сказать свое слово первым, если только он не миф, а существует в действительности. Лично я того мнения, что для нас было бы самым разумным оставить Мотомбо в покое и завтра же утром бежать отсюда в Землю Мазиту на первой попавшейся лодке.

– Я намерен посетить этого Мотомбо, – решительно прервал меня брат Джон.

– Это уже решено, – сказал Стивен. – Что толку начинать все сначала?

– Нет, – с раздражением ответил я, – лучше скажите: что толку спорить с сумасшедшими? Поэтому лучше всего ляжем спать, так как это, вероятно, наш последний сон.

– Великолепно! – сказал Стивен, снимая с себя куртку и складывая ее вдвое, чтобы положить себе под голову. – Подождите минуту, – прибавил он, – я встряхну это одеяло. Оно покрыто каким-то сором.

С этими словами он встряхнул одеяло.

– Сором? – с подозрением сказал я. – Почему вы не подождали встряхивать его, чтобы дать мне возможность посмотреть, что это за сор? Раньше я ничего на нем не видел.

– Должно быть, по крыше бегают крысы, – беспечно сказал Стивен.

Не удовлетворившись этим объяснением, я начал осматривать потолок и глиняные стены хижины, которые были расписаны замысловатым узором, при слабом свете примитивных ламп. В это время в дверь постучали. Забыв о трухе, я открыл ее. В хижину вошел Ханс.

– Один из этих дьявольских людоедов хочет поговорить с баасом. Мавово не пускает его сюда.

– Пусть он войдет, – ответил я, так как мне казалось, что нам лучше всего не проявлять смущения. – Только будьте настороже, пока он будет с нами.

Ханс что-то шепнул через плечо, и в следующий момент в хижину вошел или, вернее, впрыгнул высокий мужчина, закутанный с головы до ног в белое одеяние, придававшее ему вид призрака, и тщательно запер за собою дверь.

– Кто ты? – спросил я.

Вместо ответа он открыл свое лицо, и я увидел, что перед нами стоит сам Калуби.

– Я хочу поговорить наедине с белым господином Догитой, – сказал он хриплым голосом, – и это надо сделать сейчас, так как потом это будет невозможно.

Брат Джон встал и посмотрел на него.

– Как поживаешь, мой друг Калуби? – спросил он. – Я вижу, что твоя рана зажила.

– Да, да, но я хочу поговорить с тобой наедине.

– Нет, – ответил брат Джон, – если ты хочешь что-нибудь сказать, ты должен сказать это нам всем или совсем не говорить, так как все, что знаю я, должны знать и эти белые господа.

– Могу ли я довериться им? – пробормотал Калуби.

– Так же, как и мне. Поэтому либо говори, либо уходи. Но наш разговор здесь могут подслушать…

– Нет, Догита! Стены хижины достаточно толсты. На крыше никого нет, ибо я сам осмотрел все кругом. Нам будет слышно, если кто-нибудь попытается взобраться туда. Кроме того, его заметят ваши люди, которые стерегут дверь. Никто не услышит нас, разве только боги.

– Тогда испытаем богов, Калуби. Говори смело, мои братья знают твою историю.

– Господа мои! – начал он, вращая глазами словно затравленный зверь. – Я в ужасном положении. С тех пор как я видел тебя, Догита, я должен был еще раз посетить Белого бога, живущего в лесу, на горе, и разбросать там священные семена. Но я притворился больным, и Комба, «Будущий Калуби, миновавший бога», взял на себя эту обязанность и вернулся невредимым. Завтра полнолуние, и я, как Калуби, должен снова посетить бога и разбросать семена. Он убьет меня, о Догита, убьет меня, которого он уже однажды укусил! Он, без сомнения, убьет меня, если я не смогу убить его. Вместо меня будет царствовать Комба, который убьет вас посредством «жаркой смерти». Вас принесут в жертву богам, чтобы женщины понго еще раз стали матерями многих детей. Да-да, если вы не сможете убить бога, живущего в лесу, все вы должны будете умереть!

– Все это хорошо, – сказал брат Джон. – Но если даже мы убьем бога, то поможет ли нам это избежать Мотомбо и твоего народа? Они наверняка убьют нас за оскорбление святыни.

– Нет, Догита. Если умрет бог, умрет и Мотомбо. Это издревле известно. Вот почему Мотомбо сторожит бога, словно мать свое дитя. До тех пор, пока не отыщется новый бог, нами будет править Мать Священного Цветка, а она милосердна и никому не причиняет зла. Я буду править ее именем и предам смерти своих врагов, особенно этого колдуна Комбу.

Тут я услышал слабый звук, похожий на шипение змеи; но он не повторился, и я, ничего не заметив, решил, что это мне просто почудилось.

– Кроме того, – продолжал Калуби, – я дам вам много золота и всяких даров, каких вы только пожелаете, и доставлю вас целыми и невредимыми в страну ваших друзей мазиту.

– Постой, – вмешался я, – надо выяснить все получше. Вы, Джон, переводите все Стивену. Прежде всего скажи мне, друг Калуби, что это за бог, о котором ты говоришь?

– Это огромная обезьяна, о господин Макумазан, белая от возраста или, быть может, с самого рождения. Она вдвое больше любого человека и сильнее двадцати человек. Она может сломать в руках человека, как я ломаю тростинку, или откусить ему голову, как откусила мне в виде предостережения палец. Ибо так она поступает со всеми Калуби, когда они надоедают ей. Сначала она откусывает им палец, но позволяет им уйти, потом ломает их, словно тростник, и вместе с ними – всех тех, кто обречен быть принесенным в жертву.

– Ага, это большая обезьяна! – сказал я. – Я так и думал. А как давно это животное считается у вас богом?

– Не знаю. С самого начала. Оно существовало всегда, так же, как и Мотомбо, ибо они – одно.

– Все это вздор, – сказал я по-английски; потом прибавил: – А что это за Мать Священного Цветка? Она тоже существовала всегда и живет в том же месте, где и бог-обезьяна?

– Нет, господин Макумазан, она умирает, как и все смертные. Ей наследуют те, кто может занять ее место. Так, теперешняя Мать – белая женщина средних лет, принадлежащая к вашей расе. Когда она умрет, ее место займет ее дочь, которая тоже белая и очень красивая. После ее смерти найдутся другие белые женщины, быть может из числа рожденных от черных родителей.

– А сколько лет этой дочери, – спросил брат Джон изменившимся голосом, – и кто ее отец?

– Она родилась, Догита, свыше двадцати лет тому назад, после того как Мать Цветка была взята в плен и приведена сюда, в Землю Понго. Мать Цветка говорила, что отцом этой девушки был белый человек, за которого она вышла замуж, но который умер.

Голова брата Джона опустилась на грудь, и его глаза закрылись, будто он погрузился в сон.

– А живет Мать Цветка, – продолжал Калуби, – на острове, среди озера, находящегося на вершине горы, которая окружена водой. Она не имеет ничего общего с Белым богом, но женщины, которые прислуживают ей, по временам переплывают через озеро, чтобы присмотреть за полем, где Калуби разбрасывают семена. Из этих семян вырастает хлеб, служащий пищей Белому богу.

– Прекрасно, – сказал я, – все это понятно. Теперь скажи, каков твой план? Как мы попадем в то место, где живет эта большая обезьяна, а если и попадем туда, то как нам убить это животное, раз твой наследник Комба запретил нам взять с собой огнестрельное оружие?

– О господин Макумазан! Пусть зубы бога встретятся в мозгу Комбы за содеянное им! Пророчество, о котором он говорил тебе, совсем не древнего происхождения. Оно появилось в нашей земле не более месяца тому назад, хотя я не знаю, исходило ли оно от Комбы или от Мотомбо. Никто, кроме меня и весьма немногих из нашего племени, не слышал о железных трубах, выбрасывающих смерть, и я не знаю, откуда взялось это пророчество.

– Я тоже не знаю этого, Калуби. Но ответь мне на мои вопросы.

– Ты спрашиваешь, как вы попадете в лес (ибо Белый бог живет в лесу, на склоне горы)? Это случится очень просто, так как Мотомбо и народ убеждены, что я заманил вас сюда для того, чтобы принести вас в жертву, чего они желают по разным причинам, – он очень выразительно посмотрел на полную фигуру Стивена. – А как убить вам бога без своих железных труб, я не знаю. Но вы очень храбрые и великие маги. Наверно, вы сами найдете для этого какой-нибудь способ.

Брат Джон, казалось, снова очнулся.

– Да, – сказал он, – мы найдем какой-нибудь способ. Мы не боимся обезьяны, которую ты называешь богом. Но сделаем мы это только за плату. Без платы мы не станем убивать это зверя и пытаться спасти тебя от смерти.

– За какую же плату? – нервно спросил Калуби. – Я могу дать вам много женщин, скота. Но вам не нужно женщин, а скот вы все равно не сможете переправить через озеро. Я уже обещал вам золото и слоновую кость. Больше у меня ничего нет.

– В виде платы мы требуем у тебя, о Калуби, белую женщину, называемую Матерью Священного Цветка, и ее дочь.

– И кроме того, – прибавил Стивен которому я перевел эти слова, – весь Священный Цветок, выкопанный с корнем.

Услышав эти «скромные» требования, бедный Калуби чуть не сошел с ума.

– Вы понимаете, – спросил он, почти задыхаясь, – что вы требуете богов моей страны?

– Вполне понимаем, – спокойно ответил брат Джон, – богов твоей страны, ни больше ни меньше.

Калуби сделал движение, будто собирался покинуть хижину, но я поймал его за руку и сказал:

– Постой, дружище. Ты просишь нас, чтобы мы, подвергаясь большой опасности, убили одного из богов твоей страны – величайшего из них – для спасения твоей жизни. Прекрасно. В уплату за это мы просим тебя подарить нам остальных богов твоей страны и перевезти нас с ними через озеро. Принимаешь ли ты наше предложение или нет?

– Нет, – мрачно сказал Калуби, – если я соглашусь на это, я навлеку на свой дух последнее проклятие. Оно слишком ужасно для того, чтобы говорить о нем.

– А отказываясь, ты навлекаешь на свое тело первое проклятие. Через каких-нибудь несколько часов ты будешь убит обезьяной, которую называешь своим богом. Да, убит и потом зажарен и съеден в качестве жертвы. Не правда ли?

Калуби кивнул головой и застонал.

– Что касается нас, – продолжал я, – то мы рады твоему отказу, так как теперь мы избавимся от трудного и опасного дела и вернемся в Землю Мазиту целыми и невредимыми.

– Как вы вернетесь в Землю Мазиту, о господин Макумазан, если, даже избавившись от зубов бога, вы осуждены на «жаркую смерть»?

– Очень просто, Калуби. Мы скажем Комбе о твоем злом умысле против своего бога и о том, что отказались слушать тебя. Это нам легко будет доказать, пока ты находишься здесь, где тебя никто не ожидал бы найти. Я пойду и ударю в кувшин, который стоит за дверями. На звук его непременно кто-нибудь придет, хотя теперь и поздно. Стой спокойно! У нас есть ножи, а у наших слуг – копья.

Несчастный Калуби бросился к моим ногам.

– Господин! – сказал он. – Я отдам вам Мать Священного Цветка и ее дочь вместе с самим Священным Цветком, выкопанным с корнем, и клянусь, что если смогу, то переправлю вас через озеро целыми и невредимыми. Только я прошу вас, чтобы вы взяли меня с собой, так как после этого я не посмею остаться здесь. Ох, зачем я родился на свет? Зачем родился?

Он начал плакать.

– Этот вопрос, о Калуби, задавали уже многие, но никто не получил на него ответа, хотя, вероятно, ответить на него все-таки можно, – мягко сказал я.

Мне было очень жаль этого несчастного человека, заблудившегося в аду суеверия.

– Однако, – продолжал я, – мне кажется, что ты поступил мудро. Пока ты будешь верен нам, мы будем молчать. Но если только ты попытаешься предать нас, то мы, которые не так беззащитны, как кажется, сами предадим тебя, и умереть придется тебе, а не нам. Итак, это решено?

– Да, решено, белый господин! Но не брани меня, если дело примет плохой оборот. Боги знают все, а они – демоны, которым человеческие страдания доставляют удовольствие. Они смеются над всякими договорами и подвергают мучениям тех, кто наносит им оскорбление. Но что будет, то будет. Я поклянусь, что останусь верен вам, такой клятвой, которая не может быть нарушена.

Он вытащил из-за пояса нож и проколол им кончик своего языка; из проколотого места закапала на пол кровь.

– Если я нарушу свою клятву, – сказал он, – пусть мое тело похолодеет, как холодеет эта кровь, пусть оно сгниет, как сгниет эта кровь! Пусть мой дух затеряется в мире призраков и исчезнет в нем, как исчезнет в воздухе и в прахе земном эта кровь!

Эта ужасная сцена произвела на меня сильное впечатление. Оно усиливалось появившимся у меня убеждением, что этому несчастному человеку не избежать своей судьбы.

Мы ничего не сказали. В следующий момент он закрыл лицо своей белой одеждой и выскользнул из хижины.

– Боюсь, что мы ведем с этим парнем не вполне чистую игру, – как бы с угрызениями совести сказал Стивен.

– Белая женщина и ее дочь… – пробормотал брат Джон.

– Да, – размышлял вслух Стивен, – это можно оправдать желанием вырвать из ада двух белых женщин. А желание достать орхидею можно оправдать желанием не разлучать бедняжек с цветком. Это действует успокоительно на совесть.

– Надеюсь, что вы найдете в этом некоторое утешение, когда все мы попадем на железную решетку, на которой, как я заметил, найдется достаточно места для троих, – саркастически заметил я. – А теперь молчите, так как я хочу спать.

К сожалению, я должен прибавить, что это желание осталось только желанием. Но если я не мог уснуть, то я мог, по крайней мере, думать. И передумал я о многом.

Сперва я думал о понго и их богах. Кто они и почему поклоняются таким странным богам? Но я скоро оставил этот вопрос, так как он одинаково применим к дюжине других религий, скрытых на обширном африканском материке. Ответ на него можно было бы найти в тайниках человеческой души, которая видит вокруг себя только смерть, ужас и зло и олицетворяет их – в том или ином причудливом виде – в своих богах или, вернее, демонах, которых постоянно надо умилостивлять. Такие боги – не что иное, как создания, в которых вселился дух Бога или Дьявола. Эти духи бывают различны и представляют собою отдельные эмблемы и свойства.

Так, большая обезьяна, быть может, представляет собой Сатану, князя зла и крови. Священный Цветок символизирует плодородие, произрастание на земле растений, служащих человеку пищей. Мать Цветка представляет милосердие и доброту – вот почему она должна быть непременно белой. По этой причине она живет не в темном лесу, а на горе, ближе к свету…

Что касается самих понго, то они, по-видимому, вымирающее племя, потомки более высокой расы, вырождающиеся благодаря бракам между членами одних и тех же семейств. Весьма вероятно, что вначале они людоедствовали только случайно или по какой-нибудь религиозной причине. Потом, во время какого-нибудь неурожая, они стали очень религиозными в этом отношении, и эта привычка сильно укоренилась в них. По крайней мере, мне известно, что эта ужасная пища предпочитается африканскими людоедами всякой другой. Я нисколько не сомневаюсь, что, хотя Калуби сам пригласил нас сюда в безумной надежде, что мы спасем его от ужасной смерти в руках дьявола, которому он служит, – Комба и старейшины по внушению пророка, называемого Мотомбо, наперед решили, что мы должны быть убиты и съедены в качестве жертвы богам. Как мы, лишенные всякого оружия, можем избежать этой участи – я совсем не мог себе представить. Однако что бы там ни было, мы должны идти до конца…

Брат Джон или, называя его настоящим именем, Джон Эверсли убежден, что заключенная на горе женщина – не кто иная, как утраченная им жена, которую он разыскивает в продолжение свыше двадцати лет, а вторая белая женщина, о которой он слышал сегодня вечером, – странно сказать, – его собственная дочь… При таком положении мы должны твердо идти вперед и либо спасти их, либо умереть…

Наконец я заснул и увидел очень странный сон…

XV. Мотомбо

Я спал до тех пор, пока меня наконец не разбудил яркий солнечный луч, попавший мне прямо в глаз. «Откуда он?» – подумал я, так как в нашей хижине не было окон.

Посмотрев по направлению луча, я увидел, что он исходит из небольшой дыры, сделанной в глиняной стене на высоте пяти футов от пола, Я поднялся и осмотрел эту дыру. Она была сделана, по-видимому, недавно, так как глина по ее краям еще не потеряла своего первоначального цвета. Я подумал, что если кто-нибудь хотел подслушать говорившего в хижине, то такое отверстие было вполне пригодно для этого. Потом я вышел из хижины и продолжил свои исследования. Упомянутая стена находилась на расстоянии четырех футов от восточной части камышовой изгороди, на которой не было заметно никаких следов. Но у основания этой стены лежало несколько свежих обломков штукатурки.

Я позвал Ханса и спросил его, хорошо ли он сторожил хижину, когда у нас был человек, закутанный в белое. Он ответил, что может поклясться в том, что в то время вблизи хижины никого не было, так как он все время ходил вокруг нее.

Несколько успокоившись, хотя и не вполне удовлетворившись этим, я возвратился в хижину и разбудил остальных. Я ничего не сказал им, так как считал излишним напрасно тревожить их.

Через несколько минут высокие молчаливые женщины принесли нам горячей воды. Казалось странным получить в таком месте горячую воду, поданную столь необыкновенными горничными, – но это было так. Я должен прибавить, что понго, подобно зулусам, были чрезвычайно опрятными, хотя не могу сказать, употребляли ли они при умывании горячую воду или нет. Но во всяком случае, они снабдили ею нас.

Полчаса спустя служанки принесли нам завтрак, состоявший главным образом из жареного козленка, которого мы ели без опасения, так как он был зажарен целиком. Потом пришел величественный Комба. Поздоровавшись с нами и осведомившись о нашем здоровье, он спросил, готовы ли мы отправиться к Мотомбо, который, по его словам, ожидает нас с нетерпением. Я спросил Комбу, откуда ему это известно, так как мы условились посетить Мотомбо только вчера вечером, а между тем, насколько мы знаем, он живет на расстоянии целого дня пути отсюда. Но Комба ничего не ответил и только улыбнулся.

Итак, мы отправились к Мотомбо, захватив с собой весь свой багаж, который после раздачи подарков был не очень тяжелым.

Через пять минут ходьбы по широкой главной улице мы достигли северных ворот города Рики. Здесь мы нашли самого Калуби с конвоем, состоявшим из тридцати воинов, вооруженных копьями. Я заметил, что у них нет луков и стрел. Калуби объявил громким голосом, что хочет оказать нам особенную честь, проводив нас в святилище, где живет Мотомбо.

В продолжение всего дня мы шли по плодородной равнине, которая, судя по многим признакам, некогда почти вся обрабатывалась. Теперь же хлебные поля попадались редко, а пространство между ними снова заросло густым кустарником. Около полудня мы остановились у источника, чтобы поесть и отдохнуть, так как солнце жгло немилосердно. Потом мы снова двинулись вперед и шли по направлению к черному скалистому кряжу, имевшему несколько странный вид. За ним величественно возвышалась гора, по-видимому вулканического происхождения.

В три часа дня мы подошли к этому кряжу (он тянулся с востока на запад насколько мог охватить глаз) настолько близко, что могли рассмотреть в нем большое отверстие, находившееся в том месте, где оканчивалась дорога, и, по-видимому, служившее входом в пещеру. Калуби сказал нам, что отверстие, которое мы видим, – дверь дома Мотомбо.

Наконец мы достигли скалистой стены. Она, я полагаю, состояла из очень крепкого камня, выдерживавшего в течение миллионов лет непогоду и напор озерной воды. Или, быть может, она была выброшена из недр вулкана, когда тот был в действии.

В этой каменной стене был вход в большую пещеру, которая, по-видимому, была естественного происхождения и некогда служила стоком для воды при разливе озера, затоплявшего Землю Понго.

Мы остановились и нерешительно смотрели на темный вход в пещеру, без сомнения тот самый, которым в юности проходил Бабемба. Калуби отдал приказание, и несколько воинов направилось к стоявшим поблизости хижинам. В них жила стража и прислуга.

Воины вскоре возвратились с большим числом зажженных факелов, которые были распределены между всеми нами. После этого мы с дрожью и трепетом вошли в мрачную пещеру. Калуби шел впереди нас с половиной конвоя, Комба – позади с остальными. Пол пещеры был очень гладок, несомненно благодаря действию воды; то же можно было сказать и о стенах и потолке – насколько мы могли рассмотреть их, так как пещера была очень широкой и высокой. Она не шла прямо, но имела несколько поворотов. У первого поворота воины понго затянули дикую заунывную песнь. Мы шли – наши факелы мерцали в густом мраке словно звезды – до тех пор, пока не достигли последнего поворота с отдернутым большим занавесом из циновки, за которым открывался дальний конец пещеры. Здесь нашим глазам представилось очень странное зрелище.

По обеим сторонам пещеры, у стен, горело по большому костру, которые освещали это место. Кроме того, свет проникал в пещеру через дальний выход, находившийся не более чем в двадцати шагах от костров. За выходом из пещеры виднелось водное пространство шириной около двухсот ярдов, а за ним подымался склон горы, покрытый огромными деревьями. Вода проникала в пещеру, образуя у выхода из нее маленький залив, заканчивавшийся у костров. Здесь, на мелком месте, имевшем в ширину футов шесть или восемь, была привязана довольно большая лодка. В стенах пещеры были устроены четыре двери (по две с каждой стороны), которые, я полагаю, вели в комнаты, высеченные в скале. У каждой двери стояло по высокой женщине, одетой в белое и державшей в руках зажженный факел. Я пришел к заключению, что это были прислужницы, поставленные здесь, чтобы приветствовать нас, так как после того, как мы прошли мимо них, они скрылись.

Но это было еще не все. За маленькой бухточкой, как раз над плававшей в ней лодкой, стояла деревянная платформа площадью около восьми квадратных футов. По обеим сторонам ее помещалось по огромному, почерневшему от времени слоновому клыку размером больше любого из всех виденных мною за всю мою охотничью практику. Между клыками, на коврах из какого-то пушистого меха, сидело на корточках существо, которое я вначале принял за огромную жабу. И в самом деле, по внешнему виду это была настоящая раздувшаяся жаба. Та же грубая, сморщенная кожа, та же выпуклая спина (оно сидело спиною к нам), те же тонкие, вывернутые наружу ноги, Мы долго смотрели на это странное существо, не будучи в состоянии хорошо разглядеть его при столь плохом освещении. Наконец я уже решил спросить Калуби, что это такое, но едва только открыл рот, как оно зашевелилось и начало медленно поворачиваться к нам. Лишь только показалась его голова, Калуби и все понго прекратили свое заунывное пение и пали перед ним ниц. Те, у кого были факелы, продолжали держать их в правой руке.

Это была не жаба, а человек, двигавшийся на четвереньках. Большая лысая голова была как бы вдавлена в плечи – либо от рождения, либо от старости, так как это существо, без сомнения, было очень старым. Глядя на него, мне очень хотелось знать, сколько ему лет, но я не мог прийти ни к какому заключению. Большое широкое лицо было сморщено, как высушенная на солнце кожа; верхняя губа отвисла над выдающимися вперед костлявыми челюстями; два клыкообразных зуба торчали по углам большого рта – остальные выпали. Время от времени это существо, словно змея, облизывало себе десны своим острым языком. Но самым удивительным в нем были большие круглые глаза, помещавшиеся в глубоких орбитах. Они блестели, как огонь. По временам они, казалось, буквально пылали, словно глаза льва в темноте.

Вид этого существа, признаться, поразил меня таким ужасом, что с минуту я стоял как парализованный. Мысль, что это человек, казалась ужасной. Я посмотрел на остальных и увидел, что они тоже испуганы.

Похожее на жабу существо медленно наклонило свою большую голову и пристально смотрело на нас своими сверкающими глазами, Наконец оно заговорило густым гортанным голосом на языке, распространенном в этой части Африки, – наречии той ветви банту, к которой принадлежат зулусы.

– Итак, вы, белые люди, вернулись, – медленно начало оно. – Дайте мне пересчитать вас, – оно подняло свою костлявую руку и начало считать нас, направляя на каждого указательный палец. – Один. Высокий, с белой бородой. Да, правильно. Два. Короткий, проворный, как обезьяна, с волосами, которым не нужна прическа; такой же хитрый, как Отец Обезьян. Да, правильно. Три. Молодой и глупый, с нежным лицом, похожий на жирного ребенка, который улыбается небу, потому что полон молока, и думает, что небо улыбается ему. Да, правильно. Все трое те же самые. Помнишь, Белая Борода, как в то время, когда мы убивали тебя, обращался с молитвой к тому, кто сидит высоко над миром, и поднимал вверх костяной крест, к которому был привязан человек в головном уборе из терновника? Помнишь, как ты целовал человека в терновом головном уборе, когда в тебя вонзалось копье? Ты качаешь головой? О! Ты хитрый лжец, но я докажу тебе, что это так, ибо у меня до сих пор сохранился этот костяной крест! – Он схватил рог, который лежал на кожаном плаще около него, и затрубил.

Лишь только смолкли тоскливые звуки рога, как показалась женщина, которая опустилась перед странным существом на колени. Оно что-то пробормотало, а она ушла и скоро возвратилась, держа в руке распятие из пожелтевшей слоновой кости.

– Вот он! – сказало странное существо. – Возьми его, Белая Борода, и поцелуй его, быть может в последний раз, – оно бросило распятие брату Джону, который поймал его на лету и рассматривал его с изумлением. – А ты, Жирный Младенец, помнишь, как мы поймали тебя? Ты сражался очень хорошо, но мы в конце концов убили тебя и ты был вкусен, очень вкусен. Мы получили от тебя много силы. А ты, Отец Обезьян, помнишь, как ты спасся от нас благодаря своей хитрости? Я никогда не забуду тебя, ибо ты дал мне это, – он указал на большой белый шрам на своем плече. – Ты хотел убить меня, но снадобье в твоей железной трубе загорелось не сразу, когда ты поднес к нему огонь. Я успел отпрыгнуть в сторону, и железный шар, вопреки твоему намерению, не поразил меня в сердце. Однако он еще здесь. О да! Я до сих пор ношу его в себе, и теперь, когда я стал худым, могу ощупать его пальцем.

Я с изумлением слушал эту речь, смысл которой (если она вообще имела какой-нибудь смысл) был тот, что все мы встречались в Африке в те времена, когда люди употребляли кремниевые ружья, то есть около 1700 года или раньше. Однако размышление показало мне полную вздорность всего этого. Очевидно, предок этого старого жреца (которому, я убежден, было не менее ста двадцати лет) или, быть может, его отец, будучи молодым человеком, встретился с первыми европейцами, проникшими в глубь Африки. По всей вероятности, это были португальцы, из которых один был миссионер, а двое других – отец и сын, или братья, или товарищи. История смерти этих людей часто вспоминалась потомками вождя или главного жреца племени.

– Где же мы встречались и когда, о Мотомбо? – спросил я.

– Не в этой земле, не в этой, о Отец Ребенка, – ответил он, – но далеко-далеко на западе, где солнце опускается в воду. С тех пор народом понго правили двадцать Калуби. Некоторые из них правили в течение многих лет, некоторые недолго. Это зависело от воли моего брата, бога, живущего там, – от захохотал ужасным прерывистым смехом и указал через плечо на лес, растущий на горе. – Да, правильно, двадцать Калуби – некоторые по тридцать лет, некоторые меньше четырех.

«Теперь я вижу, что ты просто старый лгун», – подумал я, так как, кладя в среднем по десятку лет на правление каждого Калуби, мы, согласно его утверждению, встречались с ним по крайней мере двести лет тому назад.

– Тогда вы были одеты иначе, – продолжал он, – двое из вас имели на головах железные колпаки, а голова белобородого была выбрита. Я приказал искусному мастеру выбить на медной дощечке ваши изображения. Эта дощечка сохранилась у меня до сих пор.

Он снова затрубил в свой рог. Снова появилась женщина, которой он сказал что-то шепотом. Она ушла и сейчас же возвратилась с каким-то предметом, который он бросил нам. Это была почерневшая от времени медная или бронзовая дощечка, на которой были выбиты гвоздем изображения высокого мужчины с длинной бородой, тонзурой на голове и крестом в руке и двух других мужчин невысокого роста, в круглых металлических шлемах, странной на вид одежде и сапогах с четырехугольными носками. В руках у них были тяжелые кремниевые ружья, а один из них держал дымящийся фитиль. Это было все, что мы могли рассмотреть на дощечке.

– Почему ты покинул далекую страну и пришел в эту землю, о Мотомбо? – спросил я.

– Потому что мы боялись, как бы по вашим следам не пришли другие белые люди и не отомстили за вас. Так приказал Калуби тех дней, хотя я противился этому, ибо знал, что никто не может избежать того, что должно прийти в свое время. Мы бродили до тех пор, пока не нашли это место, где живем уже давно. С нами пришли также и наши боги: мой брат, живущий в лесу (хотя мы ни разу не видели его в пути, ибо он пришел сюда раньше нас), Священный Цветок и Мать Цветка (она жена одного из вас, которого – я не знаю).

– Ты называешь бога своим братом, – сказал я, – но мы слышали, что он обезьяна. А разве может обезьяна быть братом человека?

– Вы, белые люди, не понимаете этого, но мы, черные, понимаем. Вначале обезьяна убила моего брата, который был Калуби. Его дух вошел в обезьяну и превратил ее в бога. Поэтому она убивает каждого Калуби, и их духи также входят в нее. Не так ли, о нынешний Калуби, уже потерявший палец? – насмешливо прибавил он.

Калуби, простершись на земле, задрожал, но ничего не ответил.

– Все произошло так, как я предвидел, – продолжал похожий на жабу Мотомбо. – Вы возвратились, и теперь мы узнаем, справедливы ли были слова белобородого, когда он говорил, что его бог отомстит нашему богу. Вы пойдете отомстить ему, а мы посмотрим, удастся ли вам это. Только на этот раз с вами не будет железных труб, которых мы боимся. Ибо не объявил ли через меня бог, что когда белые люди возвратятся с железными трубами, тогда он, наш бог, умрет и я, Мотомбо, уста бога, тоже умру. Священный Цветок будет выкопан из земли. Мать Цветка исчезнет, а люди понго будут рассеяны и превратятся в странников и рабов. И не объявил ли он, что когда белые люди придут без железных труб, тогда произойдут таинственные вещи (о! не спрашивайте о них; в свое время вы все узнаете!) и народ понго, приходящий теперь в упадок, снова станет великим? Вот почему я приветствую вас, белые люди, пришедшие из земли призраков, ибо через вас мы, понго, станем плодовитыми и великими!

Внезапно он прекратил свою речь, и его голова еще глубже вошла в плечи. Он долго сидел молча, и его блестящие свирепые глаза пристально смотрели на нас, будто желая угадать наши самые сокровенные мысли.

Если это удалось Мотомбо, то я думаю, что он был весьма доволен, ибо, сказать правду, я чувствовал одновременно страх, бессильную ярость и отвращение. Конечно, я нисколько не верил тому, что он говорил, но я чувствовал глубокое отвращение к этому существу, бывшему человеком только наполовину. Кроме того, оно внушало мне ужас. Я был уверен, что оно замышляет против нас зло.

Вдруг оно снова заговорило.

– Кто этот маленький, желтый, с лицом, похожим на череп? – спросил Мотомбо, указывая на Ханса, державшегося как можно дальше от него и прятавшегося за Мавово. – Этот сморщенный, с плоским носом, который мог бы быть ребенком моего брата, бога? Зачем ему, такому маленькому, такая большая палка? – Он снова указал на большую бамбуковую палку Ханса. – Я думаю, что он полон хитрости, как свежая тыква водой. Этого большого, черного я не боюсь, – он указал на Мавово, – ибо мое колдовство сильнее его колдовства, – (по-видимому, он узнал в Мавово колдуна), – но маленького желтого человека с большой палкой и мешком за плечами я боюсь. Я думаю, что его надо убить.

Он остановился, и мы задрожали, ибо могли бы мы помешать ему убить бедного готтентота, если бы он это решил? Но Ханс, понявший, что ему грозит большая опасность, призвал на помощь всю свою хитрость.

– О Мотомбо! – жалобно сказал он. – Ты не должен убивать меня, ибо я слуга посла. Ты ведь знаешь, что боги каждой страны мстят тем, кто причиняет зло ее послам или их слугам. Если ты убьешь меня, я буду являться тебе по ночам. Да, я буду садиться тебе на плечо и не дам тебе покоя до тех пор, пока ты не умрешь. Ибо хоть ты и очень стар, все же в конце концов ты умрешь, о Мотомбо!

– Верно, – сказал Мотомбо. – Не говорил ли я, что он полон хитрости? Все боги мстят тем, кто убивает послов их страны или их слуг. Это право, – тут он рассмеялся ужасным смехом, – принадлежит одним богам. Пусть боги понго сами решат это!

Я вздохнул с облегчением. Мотомбо продолжал новым, можно сказать, деловым тоном:

– Скажи, о Калуби, что привело ко мне, устам бога, этих белых людей? Кажется, они пришли говорить о договоре с королем мазиту? Встань и говори.

Калуби поднялся и с униженным видом коротко и ясно изложил причину посещения нами Страны Понго в качестве послов Бауси и перечислил статьи договора, который должен был быть одобрен Мотомбо и королем мазиту. Мы заметили, что это, по-видимому, совсем не интересовало Мотомбо. Он, казалось, спал в продолжение речи Калуби. Когда последний умолк, он открыл глаза и, указав на Комбу, сказал:

– Встань, будущий Калуби!

Комба поднялся и своим холодным, отчетливым голосом рассказал, как он посетил Бауси и обо всем, относившемся к его миссии. Снова Мотомбо, по-видимому, уснул и открыл глаза только тогда, когда Комба описывал, как он обыскивал нас, чтобы мы не могли тайно захватить с собой огнестрельного оружия. При этом Мотомбо закивал своей большой головой в знак одобрения и облизал себе губы своим тонким красным языком. Когда Комба окончил говорить, он сказал:

– Бог говорит мне, что план мудр, ибо без новой крови народ понго погибает. Но каков будет исход этого дела – знает только он один, ибо читать будущее может только бог.

Он остановился, потом вдруг быстро спросил:

– Не имеешь ли ты еще чего-нибудь сказать, о будущий Калуби? Бог заставляет меня спросить тебя об этом.

– Да, о Мотомбо. Много лет тому назад бог откусил палец у нашего господина Калуби. Калуби, слышавший, что в Земле Мазиту есть белый человек, который умеет хорошо лечить и живет около большого озера, взял лодку и поплыл к тому месту, где расположился лагерем белый человек по имени Догита – вот этот, с белой бородой, который стоит перед тобой. Я последовал за ним в другой лодке, ибо хотел узнать, что он собирается делать, и посмотреть на белого человека. Я спрятал свою лодку и тех, кто был со мною, в камышах, далеко от лодки Калуби, потом пошел вброд по мелкой воде и спрятался в густом тростнике около полотняного дома белого человека. Я видел, как белый человек отрезал Калуби больной палец, и слышал, как Калуби просил белого человека прийти в нашу страну с железной трубой, изрыгающей дым, и убить бога, которого он боится.

Все были крайне поражены этим сообщением, а Калуби снова пал ниц на землю и лежал неподвижно. Только Мотомбо, казалось, совсем не был удивлен – быть может потому, что он уже знал эту историю.

– Это все? – спросил он.

– Нет, о уста бога! Вчера вечером, после совещания, о котором ты уже слышал, Калуби, закутавшись как мертвое тело, посетил белых людей в их хижине. Я знал, что он сделает это, и потому приготовился. С помощью острого копья я пробуравил дыру в стене хижины, действуя из-за ограды. Потом я просунул сквозь ограду к этой дыре длинную камышинку и, приложив ухо к ее концу, слышал все, что говорилось в хижине.

– Ох, как хитро! – с невольным восхищением пробормотал Ханс. – О Ханс, хоть ты и стар, тебе надо еще многому поучиться!

– Среди многого другого, что я могу передать тебе, о Мотомбо, – спокойно продолжал Комба среди всеобщего молчания, – я слышал, как наш господин Калуби, чье имя «Дитя бога», заключил с белыми людьми договор, по которому они должны убить бога (каким образом – я не знаю, ибо об этом не говорилось), взамен чего они должны получить Мать Священного Цветка, ее дочь, будущую Мать, и весь Священный Цветок, выкопанный с корнем. Кроме того, все они, вместе со Священным Цветком, должны быть переправлены через большую воду. Вот и все, о Мотомбо!

Среди напряженной тишины Мотомбо долго смотрел своими грозно сверкающими глазами на распростершегося перед ним Калуби. Потом вдруг Мотомбо громко заревел. Да, он ревел, словно раненый буйвол! Я никогда не поверил бы, что такой сильный звук может исходить из груди столь хилого человека. В продолжение почти целой минуты его яростный крик эхом раздавался по всей пещере. Между тем воины понго, вскочив на ноги, указывали руками (некоторые из них все еще держали горящие факелы) на несчастного Калуби, на котором, по-видимому, больше, чем на нас, сосредоточился их гнев, и шипели, словно змеи. Поистине эта была адская сцена, в которой Мотомбо играл роль Сатаны. Его грузная дьявольская фигура на тонких, как у жабы, ногах, большие костры, горевшие по обеим сторонам пещеры, бледный вечерний свет, отражавшийся в тихой воде на заднем плане и придававший зловещий вид деревьям на горе, белые фигуры понго, обращенные к несчастному осужденному и шипевшие, словно разъяренные змеи, – все это казалось ужасным кошмаром.

Наконец Мотомбо схватил свой причудливый рог и затрубил. На звук его изо всех дверей выбежали женщины, но, видя, что в них нет надобности, остановились в выжидательных позах. Лишь только звуки рога замолкли, тотчас же воцарилась глубокая тишина, нарушавшаяся треском костров.

– Все кончено, старина! – шепнул мне дрожащим голосом Стивен.

– Да, – ответил я, – все кончено. Теперь сомкнемся потеснее и постараемся продать свою жизнь как можно дороже. У нас есть копья…

В это время Мотомбо снова заговорил:

– Итак, ты, бывший Калуби, вместе с белыми людьми, которым пообещал отдать Священный Цветок и тех, кто охраняет его, задумал убить бога? Хорошо! Ты и все они должны пойти и поговорить об этом с богом. А я отсюда посмотрю, кто умрет – вы или бог. Возьмите их!

XVI. Боги

С громким криком бросились на нас воины понго. Мавово, кажется, успел поднять копье и убить одного из них, так как я видел, как этот воин упал навзничь и остался неподвижным. Но они очень скоро справились с нами. Через полминуты мы были схвачены, копья были вырваны из наших рук, и мы, все шестеро (вернее, семеро, включая Калуби), были брошены в лодку. Несколько воинов под предводительством Комбы, занявшего место на корме, прыгнули в лодку, которая быстро была выведена из-под платформы, где сидел Мотомбо, и направлена через выход из бухточки в тихие воды канала или залива, отделявшего скалистую громаду с пещерой внутри от основания горы.

Когда мы выплывали из пещеры, Мотомбо, беспокойно вертевшийся на своем сиденьи, закричал Комбе:

– О Калуби! Отвези бывшего Калуби и троих белых людей с их слугами к краю леса, называемого «Домом бога», и оставь их там. Потом возвратись в город Рику. Когда все будет окончено, я призову тебя.

Комба кивнул своей красивой головой. По его знаку двое воинов взялись за весла (большего числа гребцов не требовалось), и лодка медленно поплыла через канал.

Первое, что мне бросилось в глаза, это чрезвычайно черный цвет воды, причиной чего, я полагаю, была ее глубина и тень, отбрасываемая скалой с одной стороны и высокими деревьями – с другой. Кроме того, я заметил, что оба берега этого канала служат убежищем для множества крокодилов, лежавших повсюду, словно бревна. Далее я увидел, что в том месте, где канал сужается, из воды торчат зубчатые сучья, как будто туда упали или были сброшены большие деревья. Я вспомнил о Бабембе, бежавшем отсюда в лодке этим путем, и подумал, что это было бы теперь невозможно из-за упомянутых деревьев. Переплыть через них можно было бы только во время большого половодья.

Через две – три минуты мы достигли противоположного берега. Нос лодки врезался в мель, спугнув больших крокодилов, которые с сердитым всплеском исчезли в глубине.

– Выходите на берег, белые господа, выходите! – сказал Комба с крайней учтивостью. – Посетите бога, который, без сомнения, ждет вас. Прощайте, так как мы больше никогда не встретимся. Хоть вы и мудры, а я глуп, но выслушайте мой совет и вспомните его, если когда-нибудь снова вернетесь на землю. Держитесь поближе к своему собственному богу, если у вас таковой имеется, и не вмешивайтесь в дела богов других народов. Еще раз прощайте!

Потом, под угрозой копий понго, мы вышли на тинистый берег. Брат Джон вышел первым с улыбкой на своем красивом лице, которая при таких обстоятельствах казалась мне неуместной, хотя, без сомнения, он лучше меня знал, когда ему следует улыбаться. Калуби вышел последним. Его ужас перед зловещим берегом был так велик, что он почти насильно был удален из лодки своим наследником Комбой. Однако когда он покинул ее, к нему вернулось некоторое мужество, так как он обернулся и сказал Комбе:

– Помни, о Калуби, что постигшая меня участь будет в свое время твоей участью. Богу скоро надоедают его жрецы. Через год, два или больше ты неизбежно последуешь за мной!

– Тогда, о бывший Калуби, – насмешливо ответил Комба, отталкивая лодку, – попроси за меня бога, чтобы это случилось попозже. Попроси его, когда твои кости будут трещать в его объятиях!

Глядя на удалявшуюся лодку, я вспомнил одну картинку из старой латинской книжки моего отца, на которой были изображены души умерших, перевозимые неким Хароном через реку Стикс. Сцена, открывавшаяся перед нами, очень напоминает эту картинку. Тут была лодка Харона, плывшая по ужасному Стиксу. Там, вдали, сиял свет мира – здесь был печальный, неведомый берег. А мы – мы были душами умерших, ожидающих гибели от зубов или когтей неведомого чудовища… Ох! Параллель была удивительно точной! И как вы думаете, какое замечание последовало со стороны этого сумасшедшего Стивена?

– Наконец-то мы попали сюда, старина! – сказал он. – И это удалось нам, можно сказать, без больших хлопот. Ох, как весело! Ура!

Он плясал на топком берегу, подбрасывая вверх свою шляпу и испуская веселые крики.

– Сумасшедший! – только и мог сказать я. – Ему весело! – Конечно, иногда безумие человека проявляется в веселости. Потом я спросил Калуби, где находится бог.

– Всюду, – ответил он, указывая дрожащей рукой на безграничный лес. – Быть может, за этим деревом, быть может, за тем, быть может, далеко отсюда. Мы узнаем это до наступления утра.

– Что же ты намерен делать? – сердито спросил я его.

– Умереть, – ответил он.

– Послушай, глупец! – воскликнул я. – Ты можешь умереть, если тебе нравится, но мы вовсе не желаем этого. Проведи нас в какое-нибудь место, где мы могли бы укрыться от вашего бога.

– Никто не может спастись от бога, господин, особенно в его собственном доме, – он отрицательно покачал своей глупой головой, потом продолжал: – Как нам спастись, когда отсюда никуда нельзя уйти?

Калуби нерешительно направился вверх по горе. Я спросил его, куда он идет.

– На кладбище, – ответил он. – Там можно найти копья, похороненные вместе с костями.

Я принял это к сведению (ибо нельзя пренебрегать копьями, когда у нас имеются только складные ножи) и приказал ему вести нас туда.

Через минуту мы поднимались вверх по холму через страшный лес, где сумерки надвигавшейся ночи напоминали лондонский туман.

Пройдя триста или четыреста шагов, мы вышли на открытое место, где прямо на земле стояло много железных ящиков. На каждом из них лежал покрытый плесенью, наполовину сломанный череп.

– Бывшие Калуби! – пробормотал в виде пояснения наш проводник. – Смотрите, Комба уже приготовил для меня гроб! Он указал на новый ящик с открытой крышкой.

– Какая заботливость с его стороны! – сказал я. – Но покажи нам, где копья, пока не стало совсем темно.

Он подошел к одному из более новых гробов и сказал, чтобы мы подняли его крышку, так как он боится сделать это. Я сбросил ее в сторону. В гробу лежали кости, из которых каждая, за исключением, конечно, черепа, была во что-то завернута. Тут же стояло несколько горшков, наполненных, по-видимому, золотым песком, и лежали два прекрасных копья.

Мы открыли несколько гробов и извлекли из них еще несколько копий, положенных туда для того, чтобы покойник мог пользоваться ими во время своего путешествия в царство теней. Древки большинства из них несколько подгнили от сырости, но, к счастью, наконечник каждого копья был снабжен медным гнездом, имевшим вид трубки длиною около трех футов, что давало возможность пользоваться им даже без древка.

– Плохое оружие для борьбы с дьяволом! – заметил я.

– Да, баас, – весело ответил Ханс, – но у меня есть кое-что получше!

Я посмотрел на него – все обернулись с изумлением.

– Что ты хочешь сказать, Пятнистая Змея? – спросил Мавово.

– Что ты мелешь, сын сотни идиотов? Разве сейчас время шутить? Довольно с нас и одного шутника! – сказал я, посмотрев на Стивена.

– Что я хочу сказать, баас? Разве баас не знает, что при мне есть маленькое ружье Интобми, то самое, из которого баас стрелял коршунов в краале Дингаана? Я ничего не говорил, потому что думал, что баас знает об этом. Кроме того, я считал лучшим, чтобы баас не знал об Интомби, так как эти мерзкие понго могли случайно узнать о нем от бааса, а тогда…

– Он помешался, – прервал его брат Джон, хлопая себя по лбу, – совсем помешался, бедняга! Что ж, при таких обстоятельствах это вовсе неудивительно!

Я снова посмотрел на Ханса, так как был согласен с братом Джоном. Однако он совсем не походил на сумасшедшего, но казался еще более хитрым, чем обыкновенно.

– Ханс, – сказал я, – скажи нам, где это ружье, или я прикажу Мавово высечь тебя.

– Где это ружье, баас? Да разве баас не видит, что оно перед глазами бааса?

– Вы правы, Джон, – сказал я, – он помешался. Но Стивен подбежал к Хансу и начал трясти его.

– Не надо трясти меня, баас, – запротестовал последний, – иначе ружье может испортиться.

Крайне изумленный, Стивен выпустил его.

Тогда Ханс сделал что-то с верхним концом своей огромной бамбуковой палки, потом осторожно перевернул ее, и из нее выскользнул ствол ружья, тщательно обмотанный грязной тряпкой; его дуло было закупорено куском пакли.

Я был готов расцеловать Ханса. Да, такова была моя радость, что я готов был расцеловать этого грязного, скверно пахнущего старого готтентота!

– А ложе? – спросил я едва дыша, – Ведь без него, Ханс, ствол совсем бесполезен.

– Ох, неужели баас думает, что я, так много лет владеющий ружьем, не знаю, что у него должно быть ложе?

Он снял с плеч свой узел, развернул его и достал из него большую связку желтого табака, которая заинтриговала меня и Комбу на берегу озера перед нашим отплытием в Землю Понго. Он разорвал эту связку и вынул из нее ложе ружья, тщательно вычищенное, с одетым пистоном и спущенным курком, под который в виде предосторожности был на всякий случай подложен клочок пакли.

– Ты герой, Ханс! – воскликнул я. – Тебе цены нет!

– Да, баас. Хотя баас до сих пор ни разу не говорил мне этого. Я решил, что мне на этот раз не следует спать перед лицом смерти. Кто теперь должен спать на постели, которую прислал мне Бауси? – спросил он, собирая ружье. – Я думаю, что ты великий глупец, Мавово. Ты не принес сюда ружья. Если бы ты был настоящим колдуном, ты послал бы сюда наперед наши ружья, чтобы мы могли найти их здесь готовыми. Что, теперь будешь смеяться надо мной, тупоголовый зулус?

– Нет, – искренне ответил Мавово. – Я дам тебе похвальное имя. Я составлю для тебя похвальное имя, о Мудрая Пятнистая Змея.

– Однако я не вполне герой, – продолжал Ханс, – и заслуживаю похвалу только наполовину. Ибо хотя в моем кармане есть много пороха и пуль, но пистоны вывалились через дыру в моем жилете. Баас помнит, как я говорил ему о потерянных талисманах? Но все-таки осталось три пистона; нет, четыре, потому что один на ружье. Ну вот, баас, Интомби готово и заряжено. Теперь, когда придет Белый Дьявол, баас может прострелить ему глаз, как это он умеет хорошо делать с расстояния в сто ярдов, и отправить его прямо в ад к другим дьяволам.

Он с самодовольной улыбкой взвел курок и передал мне ружье готовым к стрельбе.

– Благодарение Богу, научившему этого бедного готтентота спасти нас! – торжественно сказал брат Джон.

– Нет, баас Джон. Меня научил этому не Бог. Я сам додумался до этого. Но смотрите, становится темно. Не развести ли нам огонь? – и, забыв о ружье, он начал искать дров.

– Ханс, – сказал ему Стивен, – если мы спасемся, я дам тебе пятьсот фунтов или, во всяком случае, это сделает мой отец.

– Спасибо, баас, спасибо, хотя сейчас мне больше всего хотелось бы выпить капельку водки. Но я совсем не могу найти дров!

Он был прав. Правда, около кладбища лежало несколько бревен, но они были слишком велики для того, чтобы мы могли их сдвинуть с места или разрубить на части. Кроме того, они, как и все вокруг, настолько были пропитаны сыростью, что поджечь их было совершенно невозможно.

Сумерки сгущались. Однако было не совсем темно, так как вскоре взошла луна, хотя небо было покрыто тучами, которые часто скрывали ее. Кроме того, мрак усиливался огромными деревьями. Мы присели на корточки, прижавшись поплотнее друг к другу, развернули одеяла, чтобы защитить себя от холода и сырости, и подкрепили свои силы сушеным мясом и поджаренными хлебными зернами, оказавшимися у Джерри в мешке, который, к счастью, остался у него на плечах, когда он был брошен в лодку. Кроме того, у меня сохранилась фляжка с водкой.

Вскоре после этого издали послышался ужасный рев, сопровождаемый шумом, похожим на барабанный бой, – рев, какого никто из нас никогда не слышал, так как он не походил на рев известных нам животных.

– Что это? – спросил я.

– Бог, – простонал Калуби, – бог, молящийся луне, с восходом которой он всегда встает.

Я ничего не сказал, так как задумался о тех четырех зарядах, которые имелись в нашем распоряжении. Их нужно было беречь. Ох, зачем Ханс надел старый жилет вместо нового, подаренного ему мною в Дурбане!

Рев прекратился, и брат Джон начал расспрашивать Калуби, где живет Мать Священного Цветка.

– Господин, – рассеянно ответил он, – она живет там, по направлению к востоку. Надо пройти вверх по холму, по тропинке, отмеченной зарубками на деревьях, за Сад бога. Там, на вершине горы, есть вода, окружающая остров. На берегу ее, в кустах, спрятана лодка, в которой можно переправиться на остров, где живет Мать Священного Цветка.

Брат Джон, по-видимому, не был удовлетворен этими указаниями и заметил, что Калуби должен завтра показать нам эту тропинку.

– Не думаю, что когда-нибудь я буду в состоянии показать ее вам, – простонал несчастный в ответ. В этот самый момент бог снова заревел – на это раз значительно ближе.

Потом бог, находившийся уже совсем близко, начал колотить в какой-то большой барабан. На это раз он не ревел, а только барабанил. По крайней мере, производимые им звуки были очень похожи на барабанный бой, и в этом ужасном лесу, среди ящиков с лежащими на них черепами, они действовали на нас самым угнетающим образом.

Барабанный бой прекратился. Как раз в это самое время густая дождевая туча совсем закрыла луну, и мрак усилился. Потом я увидел страшную черную тень, которая с чрезвычайной поспешностью приближалась к нам с дальнего конца поляны. В следующую секунду в нескольких футах от меня послышался шум легкой борьбы, сопровождавшейся подавленным криком, и я снова увидел тень, удалявшуюся в том направлении, откуда она появилась.

– В чем дело? – спросил я.

– Зажигайте спичку, – ответил брат Джон, – кажется, что-то произошло.

Я зажег спичку, которая загорелась хорошо, так как воздух был совершенно неподвижен. При свете ее прежде всего я увидел встревоженные лица членов нашей компании (какой ужасный вид они имели!), потом Калуби, стоявшего, шевеля окровавленным остатком своей правой руки.

– Бог посетил меня и взял у меня руку! – горестно простонал он.

Никто из нас не проронил ни слова. Трудно было выразить что-нибудь словами. Однако мы при свете спички попытались сделать перевязку этому несчастному человеку. Потом снова сели и ждали, что будет дальше.

Мрак усилился еще больше, так как луну заволокло густое облако, и тишина – эта абсолютная тишина тропического леса – нарушалась только нашим учащенным дыханием, жужжанием москитов, отдаленными всплесками крокодилов и подавленным стоном искалеченного человека.

Снова я увидел (это было, вероятно, полчаса спустя), как по направлению к нам метнулась черная тень, словно щука в пруде, бросившаяся на мелкую рыбу. Снова слева от меня послышался шум борьбы, за которой последовал протяжный стон.

– Калуби исчез! – прошептал Ханс, сидевший между мной и Калуби. – Его словно ветром сдуло. Где он сидел, там теперь пустое место.

Вдруг луна выглянула из-за туч. При ее бледном свете, приблизительно на полпути между нами и краем поляны, то есть ярдах в тридцати от нас, я увидел… ох, что я увидел!

Огромное темно-серое существо, похожее на чудовищного человека, держало в своих руках Калуби. Голова последнего скрывалась на животе чудища, которое своими огромными руками, казалось, разрывало несчастного на куски. По-видимому, он был уже мертв, хотя его ноги, беспомощно висевшие над землей, слабо шевелились.

Я вскочил на ноги, поднял ружье, курок которого был взведен, прицелился зверю в голову (хотя сделал это почти наудачу, так как она была видна неотчетливо) и спустил курок. Выстрел последовал не сразу: либо порох, либо пистоны отсырели во время путешествия, В этот момент чудовище увидело меня. Оно бросило Калуби и, как бы предчувствуя что-то, подняло вверх свою огромную правую руку, точно желая прикрыть ею голову. Я выстрелил и при свете мгновенной вспышки молнии увидел, как огромная рука чудовища беспомощно опустилась вниз, и в следующий момент весь лес наполнился ужасным воем, в котором слышалось страдание.

– Сомкнитесь теснее, – крикнул я, – держите перед собою копья, пока я снова заряжу ружье!

Я опасался, что чудовище бросится на нас. Но оно этого не сделало. В продолжение всей этой ужасной ночи мы больше не видели и не слышали его. Я начал надеяться, что моя пуля смертельно ранила эту огромную обезьяну и она уже издохла.

Наконец наступила заря и осветила нас, бледных и дрожащих, сидевших среди серого тумана.

Когда рассеялся туман, мы отправились на поиски Калуби и нашли его… но я не стану описывать, что мы нашли.

Мы положили его изуродованные останки в ящик, заботливо заготовленный Комбой для этого неизбежного случая, а брат Джон прочел над ним молитву. Потом, после небольшого совещания, мы в весьма подавленном состоянии духа отправились искать дорогу в обиталище Матери Священного Цветка.

Вначале все шло хорошо, так как от поляны вверх по холму была проложена отчетливая, хотя и узкая тропинка. Потом идти стало значительно труднее, так как лес стал гуще. К счастью, в нем росло много ползучих растений, но густая листва огромных деревьев совершенно скрывала от нас небо, так что кругом царил полумрак, превращавший день в ночь. Ох, какое это было печальное путешествие! Бледные, полные тревожных опасений, осторожно переходили мы от дерева к дереву, рассматривая зарубки, указывавшие дорогу, и разговаривая при это шепотом, дабы не привлечь внимания ужасного бога. Пройдя милю или две, мы увидели, что, несмотря на принятые нами меры предосторожности, его внимание все-таки было привлечено, так как по временам мы замечали его среди деревьев.

Ханс хотел, чтобы я выстрелил в это существо, но я не решался, так как знал, что попасть в него очень мало шансов. Располагая всего тремя зарядами, я должен был быть экономным.

Мы остановились, чтобы посоветоваться, и в конце концов решили, что идти вперед не более опасно, чем стоять на месте или пытаться вернуться обратно. Поэтому мы пошли дальше, держась как можно ближе друг к другу. Мне как единственному обладателю ружья была предоставлена честь идти впереди всех, каковой я, впрочем, совсем не оценил…

Пройдя еще полмили, мы услышали барабанные звуки, происходившие, вероятно, оттого, что огромное животное колотило себя в грудь. Но эти звуки были не так часты, как в предыдущую ночь.

– Ха! – сказал Ханс. – Он может бить в свой барабан только одной палкой. Пуля бааса сломала другую!

Немного спустя бог заревел совсем близко и так громко, что от его рева, казалось, задрожал воздух.

– Что бы там ни случилось с палками, а барабан цел, – сказал я. Мы прошли еще около сотни ярдов, после чего разыгралась настоящая трагедия. В это время мы достигли места, где одно из деревьев упало на землю, открыв наверху доступ для света. Я до сих пор ясно помню это место. Тут лежало огромное дерево, покрытое серым мхом, обросшее со всех сторон кустами гигантского волосатого папоротника. С нашей стороны было небольшое открытое пространство футов в сорок шириной, на которое отвесно падал свет, проходивший через отверстие наверху, словно через дымовой ход туземной хижины. За распростертым на земле стволом дерева я увидел сперва пару угрюмых глаз, злобно сверкавших в тени, затем, почти в то же самое мгновение, – дьявольскую голову, окруженную светло-зеленым папоротником.

Я не могу описать эту голову, но утверждаю, что она походила на голову дьявола, с бледным лицом, огромными, низко нависшими бровями и большими желтыми клыками по обеим сторонам рта. Прежде чем я успел поднять ружье, чудовище с ужасным ревом бросилось на нас. Я увидел, как его огромная серая фигура очутилась на стволе лежащего дерева, как она быстро промчалась мимо меня, держась прямо, словно человек, но с вытянутой вперед головой, и заметил, что ближайшая ко мне рука чудовища висит, словно сломанная. Потом я услышал крики ужаса и, обернувшись, увидел, что обезьяна схватила бедного мазиту Джерри, шедшего предпоследним. Она схватила его и понесла прочь, прижимая его здоровой рукой к своей груди. Джерри, вполне взрослый, несколько склонный к полноте мужчина, казался в этих ужасных объятиях ребенком, что может дать некоторое представление о величине этого необыкновенного существа. Мавово, обладавший храбростью буйвола, бросился на чудовище и вонзил ему в бок свое медное копье. Все, словно одержимые бесом, тоже бросились на него, за исключением меня, ибо (благодарение Богу!) я знал, что мне надо делать. Через три секунды посреди полянки завязалась отчаянная борьба. Брат Джон, Стивен, Мавово и Ханс – все поражали гориллу (это несомненно была горилла) копьями, хотя уколы последних, казалось, были для нее не страшнее булавочных уколов. К счастью для нас, животное не выпускало Джерри и, располагая всего одной здоровой рукой, могло только щелкать зубами на нападающих. Если бы оно подняло ногу, чтобы схватить кого-нибудь из нас, оно бы неизбежно потеряло равновесие и опрокинулось.

Наконец горилла, по-видимому, поняла это и бросила Джерри, сбив им с ног брата Джона и Ханса. Потом она прыгнула на Мавово, который, видя это, выставил навстречу ей копье, так что, когда горилла попыталась схватить его, конец копья уколол ее в грудь. Почувствовав боль, горилла откинула руку, по пути сбив с ног Стивена, и занесла ее над Мавово, чтобы сокрушить его одним ударом. Тут мне представился случай, которого я ждал. До этого момента я не решался стрелять, боясь убить кого-нибудь из своих компаньонов.

Теперь, когда между мной и обезьяной никого не было, я, собравшись с духом, прицелился в ее огромную голову и спустил курок. Сквозь рассеивающийся дым я увидел, как она на момент осталась неподвижной, словно задумалась, потом вскинула вверх здоровую руку, закатила свои свирепые глаза и, издав жалобный вой, пала мертвой. Пуля пробила ей голову как раз за ухом и застряла в мозгу.

Вслед за тем наступила глубокая тишина. В продолжение некоторого времени никто из нас не проронил ни слова. Потом откуда-то из мха послышался тоненький голосок, напомнивший мне шум воздуха, выпускаемого из резиновой подушки.

– Прекрасный выстрел, баас, – пропищал он, – такой же, как и тот, которым баас убил Короля Коршунов в краале Дингаана, даже более трудный. Но если баас сможет стащить с меня бога, я скажу баасу спасибо.

Последние слова были еле слышны, и неудивительно, так как Ханс лишился чувств. Он лежал под огромным трупом гориллы, и только его нос и рот были чуть-чуть видны между туловищем и рукой животного. Если бы не мягкий мох, я думаю, он был бы раздавлен.

Мы кое-как стащили с него труп гориллы и влили Хансу в горло немного водки, которая произвела на него удивительное действие, так как менее чем через минуту он приподнялся, дыша словно умирающая рыба, и попросил еще водки.

Предоставив брату Джону осмотреть Ханса, действительно ли он цел и невредим, я отправился к бедному Джерри. Он был мертв. Брат Джон сказал мне потом, что у Джерри были переломаны обе руки, все ребра и даже позвоночный столб.

Меня удивляло, почему горилла, миновав нас, излила свой гнев именно на Джерри, шедшем позади всех. Это могло быть потому, что в предшествующую ночь последний сидел около Калуби, что заставило обезьяну отождествить ее с человеком, которого она ненавидела. Мы осмотрели мертвого бога. Поистине это было ужасное существо! Каковы в точности были его размеры и вес – мы не имели возможности установить, но я никогда не слышал о таких огромных обезьянах. Понадобились объединенные усилия всех нас, пяти человек, чтобы поднять ее труп с потерявшего сознание Ханса и даже для того, чтобы переворачивать его с боку на бок, когда мы некоторое время спустя снимали с нее шкуру. Несомненно, она была очень старой. Ее длинные желтые клыки были наполовину стерты, глаза глубоко провалились, а шерсть на голове, которая, как я слышал, обыкновенно бывает бурого или коричневого цвета, была совершенно белая; даже та, которая покрывала грудь (обыкновенно – черная), имела сероватый оттенок. Можно было легко поверить, что это существо прожило сотни две лет, как объявил Мотомбо. Стивен высказал мысль, что с гориллы следует содрать шкуру, и хотя у меня было мало надежды на то, что нам удастся унести отсюда столь большую редкость, тем не менее я согласился на это и оказал свое содействие в выполнении этой операции. Брат Джон ворчал, что мы напрасно теряем время, но я считал, что всем нам надо отдохнуть после пережитых волнений и схватки с огромным чудовищем. Мы принялись за работу и, потрудившись более часа, сняли с него шкуру, которая была такой толстой, что наши медные копья оставили на ней незначительные следы.

Пуля, которую я послал зверю в предыдущую ночь, попала ему в верхнюю часть левой руки, лишив его возможности действовать этим членом. Это обстоятельство было для нас очень счастливым, так как если бы животное располагало обеими руками, нас погибло бы значительно больше.

Когда шкура была снята, мы развесили ее на полянке сырой стороной вверх, чтобы высушить ее на солнце. Потом, похоронив бедного Джерри в пустом дупле лежавшего на земле огромного дерева, мы подкрепили силы оставшейся у нас пищей.

После этого мы снова двинулись вперед – на этот раз в значительно лучшем настроении. Правда, Джерри был мертв, но зато был мертв и бог. Больше никогда не будут Калуби Земли Понго трепетать за свою жизнь перед тем ужасным божеством, которое рано или поздно становилось их палачом!

Чего бы я не отдал за то, чтобы узнать историю этого зверя! Могло ли быть, как утверждал Мотомбо, что он пришел вместе с народом понго из прежнего местожительства понго в Западной или Центральной Африке? Или, быть может, он был доставлен сюда пленником?

Я не могу ответить на эти вопросы, но следует заметить, что никто из мазиту и других туземцев не слышал о существовании горилл в этой части Африки. Это все, что я могу сказать об этом звере, хотя у понго, конечно, была своя собственная история. Согласно ей, это был злой дух в образе обезьяны, некогда живший в теле одного из первых Калуби, убитого этой обезьяной. По этой причине она убивала всех Калуби, чтобы «освежить себя человеческим духом» и тем самым избегнуть разрушительного действия времени. Но если даже этот бог обладал какими-либо сверхъестественными качествами, то все же они не смогли защитить его от моей пули.

Пройдя небольшое расстояние, мы вдруг вышли на открытое место, которое, как мы сразу догадались, было «Садом бога», где несчастные Калуби должны были два раза в год засевать «священное семя». Это был большой сад площадью в несколько акров, расположенный на плоской горной террасе и орошаемый ручьем. В нем росли маис и другие злаки, окруженные поясом густых смоковниц. Этот сад доставлял пищу богу-обезьяне, которая, судя по многим признакам, приходила сюда, когда была голодна. Содержался он довольно хорошо; сорные травы в нем почти отсутствовали. Уход за ним лежал, как говорил Калуби, на обязанности служанок Матери Цветка, которые были либо альбиносками, либо немыми.


Мы пересекли этот сад и снова стали подниматься на гору по удобной, хорошо утоптанной тропинке. Теперь нам было ясно, что мы приближаемся к краю кратера. Наше возбуждение было столь велико, что мы не могли говорить, а брат Джон, несмотря на свою больную ногу, шел так быстро, что мы не поспевали за ним. Он первым достиг края кратера; Стивен не отставал от него.

Я бросился к ним, и перед моими глазами открылась такая картина: у наших ног был крутой склон, совершенно лишенный леса, который оканчивался у края кратера; этот склон тянулся вниз на расстояние приблизительно полумили до берега красивого озера площадью около двухсот акров; посреди этого голубого озера лежал остров площадью не более двадцати пяти – тридцати акров, который, очевидно, обрабатывался, так как на нем были хлебные поля, росли пальмы и другие плодоносные деревья; посреди острова стоял небольшой красивый домик с верандой и тростниковой изгородью. На некотором расстоянии от него находилось несколько туземных хижин, а перед ними – небольшое пространство земли, окруженное высокой стеной, над которой на шестах были укреплены циновки, по-видимому защищавшие что-то от ветра или солнца.

– Держу пари, что там растет Священный Цветок! – возбужденно воскликнул Стивен (он не мог думать ни о чем другом, кроме этой проклятой орхидеи). – Смотрите! Эти циновки находятся на солнечной стороне, чтобы защищать его от палящих лучей, а эти пальмы посажены для того, чтобы доставлять ему тень…

– Там живет Мать Цветка, – прошептал брат Джон, указывая на дом. – Кто она? Кто она? Что, если я ошибаюсь… Не дай бог, иначе я не перенесу этого.

– Лучше всего пойдем и посмотрим, что там, – сказал я, и мы почти бегом начали спускаться вниз.

Через пять минут мы, запыхавшись и обливаясь потом, достигли озера и начали искать в камышах и кустах, покрывавших его берега, лодку, о которой говорил Калуби.

Вдруг Ханс, который, повинуясь некоторым указаниям, замеченным его опытным глазом, направился влево, поднял вверх руку и засвистел. Мы бросились к нему.

– Она здесь, баас, – сказал он, указывая на небольшой заливчик, заросший кустарником и густым камышом. Мы раздвинули камыши и действительно нашли в них лодку, которая могла вместить двенадцать – четырнадцать человек и несколько пар весел.

Через две минуты мы плыли через озеро.

Мы благополучно достигли острова, где нашли маленькую пристань, построенную на опущенных в воду бревнах. Потом привязали лодку и направились к дому по тропинке, которая вела через обработанные поля. Тут я настоял на том, чтобы меня пустили идти впереди всех, на случай, если мы подвергнемся внезапному нападению.

Тишина и полное отсутствие жизни внушали мне мысль о возможности этого, так как наш переезд через озеро не мог остаться незамеченным. Впоследствии я узнал, почему это место казалось необитаемым. Это было по двум причинам: во-первых, теперь был полдень – время, когда эти бедные служанки удалялись в свои хижины, чтобы поесть и провести в них жаркое время дня, во-вторых, хотя служанка, исполнявшая обязанности сторожа, заметила на озере лодку, тем не менее она решила, что это едет Калуби, намеревающийся посетить Мать Цветка, и поэтому, согласно обычаю, удалилась в свою хижину, так как редкие встречи Калуби и Матери Цветка носили религиозный характер и должны были происходить без свидетелей. Прежде всего мы подошли к небольшому огороженному пространству, окруженному пальмами, которое, как я уже говорил, было защищено с солнечной стороны циновками.

Шагах в пяти от упомянутой изгороди стояла другая высокая тростниковая изгородь, окружавшая дом. В ней были ворота, сделанные тоже из тростника. Прокравшись как можно острожнее к полураскрытым воротам (мне казалось, что я слышу за ними чей-то голос), я заглянул в них.

Футах в четырех или пяти в стороне находилась веранда, на которой была дверь, ведущая в одну из комнат дома, где стоял стол, по-видимому обеденный.

На этой веранде стояли две белые женщины в белых одеждах, украшенных пурпурной бахромой, в браслетах и других украшениях из туземного червонного золота. Одной из них можно было дать лет сорок. Это была белокурая, несколько полная женщина с голубыми глазами; ее золотистые волосы были распущены.

Другой было лет двадцать. Она была тоже белокурой, но глаза у нее были серого цвета, и ее длинные волосы имели каштановый оттенок.

Я сразу заметил, что она стройна и очень красива.

Я обернулся и посмотрел на брата Джона. Он находился в состоянии крайнего волнения и не мог ни двигаться, ни говорить.

– Удерживайте его, – шепнул я Стивену и Мавово, – пока я буду говорить с этими леди.

Потом, передав ружье Хансу, я снял шляпу, раскрыл ворота и, пройдя в них, кашлянул, чтобы привлечь внимание дам.

Обе женщины испуганно оглянулись и смотрели на меня, как на привидение.

– Леди! Прошу вас, не пугайтесь меня! – сказал я с поклоном. – Я принадлежу к небольшой группе белых людей, которым с некоторыми затруднениями удалось проникнуть сюда и… вы позволите нам посетить вас?

Они продолжали смотреть на меня с изумлением. Потом старшая леди сказал:

– Я Мать Священного Цветка, и чужестранец, говорящий со мною, обречен на смерть! Если ты человек, то как удалось тебе добраться сюда живым?

– Это длинная история, – весело ответил я. – Можем ли мы войти? Идя сюда, мы рисковали, но риск – дело для нас привычное, и мы надеемся, что сможем быть вам полезными. Я должен объяснить, что трое из нас – белые люди: двое англичан и один американец.

– Американец? – воскликнула она. – Как его зовут, как он выглядит?

– Ох, – смущенно ответил я, – он старенький, с белой бородой… Коротко говоря, он похож на рождественского деда; а его имя… – (Я не решился сразу назвать его имя), – видите ли, мы зовем его братом Джоном. Но я думаю, – прибавил я, – что у него есть некоторое сходство с вашей подругой…

Услышав это, леди едва не лишилась чувств (я проклинал себя за неосторожность); она ухватилась за молодую девушку, чтобы удержаться на ногах, по-видимому поняв смысл моих слов.

– Леди! Прошу вас, успокойтесь! – сказал я. – Пережив столько горя, было бы весьма неблагоразумно умереть от радости. Могу ли я привести сюда брата Джона?

Она сделала над собой некоторое усилие и прошептала:

– Пошлите его сюда.

Я выбежал за ворота, взял брата Джона за руку (теперь он несколько оправился) и потащил его за собой.

Брат Джон и пожилая леди стояли, пристально смотря друг на друга. Молодая леди тоже смотрела на них широко открытыми глазами и с раскрытым ртом.

– Лизбет! – сказал брат Джон.

– Муж мой! – вскрикнула она, бросаясь к нему на грудь. Я выскользнул за ворота и поспешно закрыл их за собой.

– Скажите, Аллан, – обратился ко мне Стивен, когда мы отошли на некоторое расстояние, – вы рассмотрели ее?

– Кого? – спросил я.

– Молодую леди в белой одежде. Она прехорошенькая.

– Придержите свой язык, осел вы этакий! – ответил я. – Разве время теперь говорить о подобных вещах?

Я отошел к изгороди и буквально плакал от радости. Это был один из счастливейших моментов в моей жизни, ибо как редко бывают подобные случаи!

XVII. Дом Священного Цветка

Прошло около получаса. В продолжение этого времени я обдумывал наше положение и слушал болтовню Стивена. Он говорил мне, во-первых, о том, как должен быть хорош Священный Цветок, и, во-вторых, о красоте глаз молодой леди в белом. Мне едва удалось убедить его не пытаться до поры до времени проникнуть за ограду, где росла орхидея. Во время нашего разговора ворота открылись и в них показалась молодая леди.

– Сэр, – сказал она с почтительным поклоном на своем забавном английском языке, – мать и отец… да, отец… спрашивают, не хотите ли вы и ваши товарищи поесть?

Мы ответили, что хотим, и она повела нас к дому.

– Не удивляйтесь, глядя на них, так как они очень счастливы, и не взыщите с нас за пресный хлеб, – сказала она. После этого она весьма учтиво взяла меня за руку, и мы в сопровождении Стивена вошли в дом, оставив Мавово и Ханса охранять его снаружи.

Дом состоял из двух комнат. В первой мы нашли брата Джона и его жену. Они сидели рядом и восхищенно смотрели друг на друга. Я заметил, что перед этим они, по-видимому, плакали, но это, несомненно, были слезы радости.

– Лизбет, – сказал брат Джон, когда мы вошли, – это мистер Аллан Квотермейн, благодаря решительности и смелости которого мы снова вместе. А этот молодой джентльмен – мистер Стивен Соммерс, его компаньон.

Она поклонилась и протянула нам руку, которую мы пожали.

Потом мы сели за стол, чтобы подкрепиться пищей, состоявшей из овощей и утиных яиц, сваренных вкрутую. Большие порции того и другого были отнесены Стивеном и мисс Хоуп Хансу и Мавово. Хоуп было имя девушки, данное ей матерью как родившейся в час глубокого отчаяния. Миссис Эверсли вкратце рассказала нам свою необыкновенную историю. Она бежала от Хассана-бен-Магомета и работорговцев, как рассказывал ее мужу перед своей смертью невольник в Занзибаре, и, проблуждав несколько дней, была захвачена небольшим отрядом понго, вышедшим, по-видимому, на поимку пленников. Понго увезли ее в свою землю. В это время прежняя Мать Цветка умерла от старости, и миссис Эверсли была водворена на ее место на острове, который она с тех пор не покидала. Она была привезена сюда тогдашним Калуби и некоторыми из тех, кто «миновал бога». Последнего она никогда не видала (хотя однажды слышала его рев), так как во время их путешествия он не появлялся. С этого момента с ней и ее ребенком все стали обращаться с большой заботливостью и благоговением, так как Мать Цветка и сам цветок считались воплощением сил природы и плодородия, и это рождение рассматривалось как благоприятное предзнаменование для народа понго. Кроме того, понго надеялись, что со временем «Дитя Цветка» займет место своей матери. Так жили они здесь в полном одиночестве, занимаясь надзором за обработкой острова. К счастью, при миссис Эверсли осталась маленькая Библия. Благодаря этому она имела возможность научить свою дочь читать.


Я часто думал, что если бы я был осужден на одиночное заключение, и мне было бы позволено взять с собой только одну книгу, я выбрал бы Библию, так как, помимо всего изложенного в ней и красоты ее языка, она заключает в себе историю надежды человека на спасение.

Довольно странно, но, подобно своему мужу, миссис Эверсли в продолжение этих бесконечных лет не теряла веры в свое избавление.

– Я все время была уверена, что ты, Джон, жив и что мы снова встретимся, – говорила она мужу.

Когда миссис Эверсли окончила свой рассказ, мы изложили ей в сжатом виде свою историю. Обе леди выслушали ее с большим удивлением. Когда она была окончена, я услышал, как мисс Хоуп сказала:

– Выходит, что спасителем нашим являетесь вы, о Стивен Соммерс!

– Конечно, – ответил Стивен, – но почему?

– Потому что вы, увидев в далекой Англии Священный Цветок, сказали: я должен иметь его. Потом вы заплатили серебреники (тут сказалось чтение ею Библии) за путешествие и наняли храброго охотника, чтобы он убил дьявола-бога и провел сюда вас и моего седоголового отца. Да, вы наш спаситель, – закончила она, очень мило кивнув ему головой.

– Это не совсем так, – ответил Стивен, – но я объясню вам все потом. А теперь, мисс Хоуп, не можете ли вы показать нам цветок?

– Сделать это может только Мать Цветка. Если вы посмотрите на цветок без нее, вы умрете.

– В самом деле? – воскликнул Стивен.

В конце концов, после долгого колебания, Мать Цветка согласилась сделать это, так как бог теперь был мертв. Однако она прежде всего отправилась в заднюю часть дома и хлопнула в ладоши. На этот зов явилась глухонемая старуха, представлявшая типичный образец туземной альбиноски. Она смотрела на нас с удивлением. Миссис Эверсли начала разговаривать с ней с помощью пальцев, причем делала это так быстро, что я едва мог следить за их движениями. Старуха поклонилась до земли, потом поднялась и побежала по направлению к воде.

– Я послала ее за веслами от лодки, – сказала миссии Эверсли. – Я положу на них свою печать. Никто не осмелится воспользоваться ими, чтобы переплыть через озеро.

– Это очень благоразумно, – заметил я, – так как нам бы не хотелось, чтобы Мотомбо узнал о нашем пребывании здесь.

Мы подошли к ограде, окружавшей Священный Цветок. Миссис Эверсли разрезала туземным ножом пальмовые волокна, припечатанные глиной к двери. Никто не мог войти в ограду, не сломав этой печати. Оттиск на ней был сделан небольшим предметом, который Мать Цветка носила на шее как знак занимаемого ею положения. Это был очень странный предмет, сделанный из золота и имевший на лицевой стороне глубоко вырезанное изображение обезьяны с цветком в правой руке. Кроме того, он был, по-видимому, очень древней работы; это указывало на то, что обезьяна и орхидея почитались народом понго с незапамятных времен.

Когда Мать Цветка открыла дверь, я увидел самое красивое растение, какое когда-либо видел человек. Размером оно было около восьми футов в поперечнике; его листья были темно-зелеными, длинными и узкими. Как раз в это время года оно цвело – я насчитал около двенадцати вполне распустившихся цветков. О размерах последних я уже упоминал, когда описывал высушенный экземпляр, поэтому нет нужды повторять это. По количеству цветков этого священного растения понго судили о том, будет ли данный год урожайным или нет. Если их было много – они ждали хорошего урожая, если мало – плохого.

Иногда случалось, что растение вовсе не цвело; в таких случаях всегда ждали засухи и голода. Поистине это были замечательные цветы с их золотыми лепестками и темными пятнами в центре, чрезвычайно походившими на обезьяньи головы.

Но если орхидея поразила меня, то на Стивена она, можно сказать, произвела ошеломляющее действие. Он чуть с ума не сошел. Он долго смотрел на растение и в заключение бросился перед ним на колени, тем самым заставив мисс Хоуп воскликнуть:

– Как, о Стивен Соммерс, вы тоже поклоняетесь Священному Цветку?

– Да, – ответил он, – я готов умереть за него.

– Это вы еще успеете сделать, – заметил я в сердцах, так как не люблю, когда взрослые люди выставляют себя в глупом виде.

Вместе с нами в ограду вошли Мавово и Ханс, и я подслушал их разговор, который весьма позабавил меня. Ханс объявил Мавово, что белые люди восхищаются этой сорной травой (он так и сказал: «сорной травой») потому, что она похожа на золото, которое является действительно почитаемым ими богом, хотя этот бог известен среди них под разными именами. Мавово, которого это мало интересовало, ответил, что это, может быть, и так, хотя он убежден, что истинной причиной нашего поклонения этому растению является то, что из него добывается снадобье, дающее силу и храбрость. Я должен заметить, что зулусы ценят только те цветы, которые приносят какую-нибудь практическую пользу.

Налюбовавшись цветком вдоволь, я спросил миссис Эверсли, что представляют собой небольшие насыпи, расположенные за круглой влажной клумбой, на которой росла орхидея.

– Это могилы Матерей Цветка, – ответила она. – Здесь их двенадцать; а вот место для тринадцатой, которая предназначена для меня.

Чтобы переменить разговор, я задал ей другой вопрос, а именно, есть ли в этой стране еще такие орхидеи.

– Нет, – ответила она, – по крайней мере, я никогда не слышала об этом. Мне всегда говорили, что этот цветок доставлен сюда издалека много лет тому назад. Кроме того, согласно древнему закону ему не дают разрастаться. Я должна срезать и уничтожать с соответствующей церемонией всякий новый отросток, выходящий за пределы этой клумбы.

– Видите этот семенной плод, оставшийся на стебле одного из прошлогодних цветков? Он теперь вполне созрел, и в ночь будущего новолуния, когда меня посетит Калуби, я должна буду сжечь его с известными обрядами в присутствии последнего.

При уходе я сорвал этот семенной плод, который размером был не больше апельсина. Никто не заметил этого, и я преспокойно спрятал его в карман.

Потом, предоставив Стивену и молодой леди восхищаться орхидеей (или друг другом), мы, трое старших, возвратились в дом, чтобы обсудить положение вещей.

– Мистер и миссис Эверсли! – сказал я. – Судьба привела вас снова встретиться после двадцатилетней разлуки. Но что делать дальше? Правда, горилла убита, и поэтому путь через лес свободен. Но за лесом есть еще водное пространство, переплыть которое нам не на чем. За водным пространством, у входа в пещеру, сидит, словно паук в паутине, старый колдун Мотомбо, а за Мотомбо и его пещерой – Комба, или новый Калуби, и целое племя людоедов…

– Людоедов? – прервала меня миссис Эверсли. – Я не знала, что они людоеды. Правда, я знаю понго очень мало, так как почти не видела их.

– В таком случае поверьте мне, что это так. Кроме того, я убежден, что они собираются съесть нас. Теперь, предполагая, что вы, вероятно, не намерены провести всю свою жизнь на этом острове, я хотел бы узнать, как вы думаете бежать из Страны Понго?

Они покачали головами. По-видимому, они не думали об этом. Брат Джон погладил свою белую бороду и спросил:

– А на чем порешили вы, Аллан? Я и моя жена вполне полагаемся на вас. Вы так предусмотрительны.

После минутного размышления я позвал Ханса и Мавово, которые пришли и уселись на корточках на веранде.

– Ну и что вы решили? – спросил я, изложив им положение дела.

– Мой отец смеется над нами, – торжественно ответил Мавово. – Может ли что-нибудь решать крыса, сидящая в норе, в то время, когда собака ждет ее у входа? Я ничего не вижу, кроме смерти!

– Весело! – заметил я. – А что скажешь ты, Ханс?

– Ох, баас, – ответил готтентот, – я был мудр, когда мне пришла в голову мысль спрятать ружье Интомби в бамбуковую палку. Но теперь моя голова стала похожа на испорченное яйцо. Когда я пытаюсь вытряхнуть из нее мудрость, мои мозги размягчаются и болтаются в ней, как внутренность испорченного яйца. Однако у меня есть одна мысль: спросить совета у мисс. У нее молодой ум, и она не утомлена. Спрашивать бааса Стивена бесполезно, так как его голова занята теперь другим, – при этом Ханс улыбнулся, слегка оскалив зубы.

Скорее для того, чтобы дать себе время обдумать создавшееся положение, нежели по какой-нибудь другой причине, я позвал мисс Хоуп, которая только что вышла со Стивеном из священной ограды. Я объяснил ей, в чем дело, говоря медленно и ясно, чтобы она могла понять меня. К моему удивлению, она ответила сразу. Может ли бог быть привязанным к одному месту? Если он захочет путешествовать, видеть новые страны и прочее, то кто может запретить ему это?

– Я не совсем понимаю вас, – сказал я.

– Священный Цветок – бог, а моя мать – его жрица. Если Священному Цветку надоело и он хочет расти в другом месте, то почему жрице не перенести его туда и не переселиться вместе с ним?

– Великолепная идея! – сказал я. – Но видите ли, мисс Хоуп, тут есть или, вернее, было два бога, из которых один не может путешествовать.

– О, это очень легко устроить! Наденьте шкуру лесного бога на этого человека, – она указала на Ханса. – Кто заметит разницу? Они похожи друг на друга, как родные братья. Только этот меньше.

– Право, это великолепная идея! – восхищенно воскликнул Стивен.

– Что говорит мисс? – подозрительно спросил Ханс. Я объяснил ему.

– Ох! – воскликнул Ханс. – Пусть баас подумает о запахе, который будет внутри шкуры бога, когда она нагреется на солнце. Кроме того, бог большого роста, а я малого.

Он обернулся к Мавово и предложил ему взять эту роль на себя, говоря, что она больше подходит к последнему, так как он обладает более крепким сложением.

– Я скорее умру, чем соглашусь на это, – ответил гордый зулус. – Могу ли я, воин, в жилах которого течет благородная кровь, нарядиться в шкуру мертвого зверя и явиться перед людьми в виде обезьяны? Мы поссоримся с тобой, Пятнистая Змея, если ты еще раз предложишь мне это.

– Мавово прав, – сказал я. – Он воин, очень сильный в сражении. Ты, Ханс, тоже силен свою хитростью и, надев шкуру гориллы, можешь оставить понго в дураках. Лучше поносить тебе в течение нескольких часов эту шкуру, чем быть нам всем убитыми.

– Да, баас, это правда. Конечно, для меня, как и для Мавово, лучше умереть, чем надеть эту шкуру. Однако мне будет приятно обмануть этих понго, и, кроме того, я не хочу, чтобы бааса убили из-за того, что я не могу перенести дурного запаха. Итак, если нужно, то я сделаюсь богом.

Таким образом, дело было улажено благодаря самопожертвованию этого добряка Ханса, бывшего истинным героем всей этой истории. Мы решили пуститься в наше отчаянное предприятие на заре следующего дня. До этого времени нам нужно было сделать очень многое. Миссис Эверсли созвала всех служанок, которые, числом около двенадцати, вскоре собрались перед верандой.

Печально было смотреть на этих бедных женщин, из которых одна половина состояла из неприятных на вид альбиносок, а другая – из глухонемых. Миссис Эверсли, говорившая с ними в качестве жрицы, объявила, что живущий в лесу бог умер и что поэтому она должна взять цветок и отправиться к Мотомбо, чтобы известить его об этой ужасной катастрофе. Тем временем они должны оставаться на острове и продолжать обработку полей.

Это приказание повергло несчастных женщин в большое уныние; они, по-видимому, были сильно привязаны к своей госпоже и ее дочери.

Старшая из них – высокая худая женщина с белыми волосами и розовыми глазами – похожая, по словам Стивена, на ангорского кролика – бросилась на землю и, целуя ноги миссис Эверсли, спросила, когда она возвратится обратно, так как без нее и Дочери Цветка все они умрут от печали.

Подавив волнение, миссис Эверсли ответила, что она этого не знает: все будет зависеть от воли неба и Мотомбо. Потом, чтобы прекратить дальнейшие разговоры, она приказала им принести заступы, которыми они обрабатывали землю, а также винные палки, циновки и веревки из пальмовых волокон, и помочь нам выкопать из земли Священный Цветок.

Это было произведено под руководством Стивена, чувствовавшего себя в этом деле, как в родной стихии, хотя такая работа была далеко не из легких. Она проходила весьма невесело, так как служанки все время плакали. Плакала даже мисс Хоуп, и я заметил, что ее мать тоже сильно взволнована. В продолжение свыше двадцати лет она была хранительницей этого растения, к которому, мне кажется, в конце концов стала относиться с таким же благоговением, как и народ понго.

Наконец наша работа была окончена. Мы выкопали растение вместе с землей, чтобы не дать ему засохнуть, причем старались по возможности не задевать его корней. Под ними, приблизительно на глубине трех футов, мы нашли несколько предметов. Одним из них был древний каменный фетиш грубой работы, имевший вид обезьяны с золотой короной. Этот предмет был небольших размеров и потому сохранился у меня до сих пор. Кроме того, там оказалась куча угля, среди которого было несколько наполовину сгоревших костей и малоповрежденный череп. Последний, по-видимому, принадлежал женщине низшей расы, быть может первой Матери Цветка.

Когда растение было окончательно отделено от почвы, на которой оно росло в течение столь многих лет, оно было помещено на большую циновку и искусно обложено влажным мхом. Последнее было выполнено Стивеном, который в подобных делах был настоящим художником. Циновка была обвязана вокруг корней растения; каждый его стебель был из предосторожности привязан к тонкой бамбуковой палочке. Потом вся связка была помещена на бамбуковые носилки и прикреплена к ним веревками из пальмовых волокон.

Тем временем стало темнеть. Все мы устали.

– Баас, – сказал мне Ханс, когда мы возвратились в дом, – не лучше ли будет, если мы с Мавово возьмем немного пищи и отправимся спать в лодку? Конечно, эти женщины не могут причинить нам вреда, но я, присмотревшись к ним сегодня, боюсь, как бы они не наделали из палок весел и не перебрались через озеро, чтобы предупредить обо всем понго.

Мне не хотелось разделять наше небольшое общество на две части, но мысль Ханса показалась мне благоразумной, и я согласился на это.

Вскоре Ханс и Мавово, вооружившись копьями и захватив с собой провизию, отправились на берег озера.

Стивен и я ночевали в ограде, рядом с упакованным цветком, с которым тот не хотел расставаться. Эта предосторожность оказалось не излишней, так как около полуночи я увидел при свете луны, как дверь острожно приоткрылась и в ней показалось несколько женщин-альбиносок.

Я приподнялся, кашлянул и поднял ружье, после чего они убежали и больше не возвращались.

Брат Джон, его жена и дочь встали задолго до зари, чтобы сделать необходимые приготовления к путешествию, собрать запас провизии и прочее. Мы позавтракали еще при луне и с первыми лучами солнца тронулись в путь.

Я заметил, что миссис Эверсли и ее дочь с грустью расстаются с этим местом, где они мирно прожили в полном одиночестве так много лет, где последняя родилась и прожила до совершеннолетия.

Я решил, что до лодки цветок должны нести обе леди, считая наилучшим, если служанки увидят, что их святыни находятся под попечением посвященных им жриц. Впереди шел я с ружьем, потом обе леди с цветком (их белые одежды были покрыты плащами из древесной коры, обработанной особенным способом); брат Джон и Стивен, несшие весла, замыкали шествие.

Мы без всяких приключений дошли до лодки, где, к своему облегчению, нашли ожидающих нас Мавово и Ханса. Я поступил очень благоразумно, позволив им ночевать на берегу, так как ночью к ним подошло несколько альбиносок с явным намерением завладеть лодкой. Увидев, что она охраняется, они убежали.

Когда мы приготовились к отплытию, эти несчастные создания появились в полном составе и, бросившись на землю, со слезами умоляли Мать Цветка не покидать их.

Мы постарались отчалить возможно скорее, оставив плачущих альбиносок на берегу.

Достигнув противоположного берега озера, мы спрятали лодку в кустах, в том самом месте, где нашли ее, и отправились дальше.

Цветок несли теперь Стивен и Мавово, как самые сильные из нас. Стивен не жаловался на его тяжесть, но зулус начал проклинать растение после нескольких часов путешествия. Я думаю, что он отказался бы нести цветок, если бы не питал расположения к Стивену.

Мы пересекли Сад бога, где Калуби два раза в год разбрасывали священные семена. Животное обыкновенно нападало на наскучивших ему королей понго, когда последние проходили через этот огромный лес. Тот факт, что нападение всегда имело место после того, как семена бывали разбросаны, указывал на известную долю сметливости животного.

Эти нападения растягивались обыкновенно года на полтора. В первый раз бог сопровождал Калуби до сада и обратно, проявляя свою неприязнь к нему тем, что рычал на него. Во второй раз он хватал его за руку и откусывал ему один из пальцев (как было с нашим Калуби), что, благодаря заражению крови, обыкновенно вызывало смерть. Если же Калуби оставался в живых, то горилла убивала его в следующее посещение, чаще всего – откусив ему голову свой могучей пастью.

В такие посещения Калуби сопровождали избранные юноши, из которых всегда несколько погибало. Оставшихся невредимыми после шести посещений назначали к особым испытаниям до тех пор, пока их не оставалось только двое; последних объявляли «миновавшими бога» и «принятыми богом». Они пользовались большим почетом (как, например, Комба), и после смерти Калуби один из них занимал его место, сохраняя его в течение десяти лет, а иногда и дольше.

Я спросил миссис Эверсли, посещал ли когда-нибудь Мотомбо бога. Она ответила, что Мотомбо делал это один раз в пять лет. В таких случаях он после многих таинственных церемоний проводил во время полнолуния целую неделю в лесу. Один из Калуби рассказывал ей, что видел Мотомбо и бога сидящими рядом под деревом, обнявшими друг друга и «разговаривающими, как братья».

За исключением еще нескольких рассказов о почти сверхъестественной хитрости Мотомбо – это все, что я узнал о нем.

Однако я должен упомянуть еще кое о чем в связи с рассказом Бабембы. Мне кажется, что понго пускали в лес пленников других племен для того, чтобы их бог мог позабавиться убийством. Такова была участь, на которую были обречены и мы, согласно обряду понго.

Пройдя через сад, мы достигли «Полянки упавшего дерева», где нашли шкуру зверя в том виде, в каком оставили ее, только несколько уменьшившейся в объеме.

Она, по-видимому, была посещена целой ордой лесных муравьев, которые, к счастью для Ханса, выели из нее все остатки мяса, оставив самую кожу абсолютно нетронутой, я полагаю, потому, что она оказалась для них слишком твердой. Я никогда не видел более чистой работы.

Кроме того, эти маленькие трудолюбивые создания съели и самого зверя. От него ничего не осталось, за исключением чистых белых костей, лежащих в том же положении, в каком мы оставили его ободранную тушу. Эта мириадная армия съела все мясо, атом за атомом, и бесследно скрылась в глубине леса.

Как мне хотелось взять с собой огромный скелет гориллы, в добавление к моей коллекции трофеев; но это было невозможно. Брат Джон сказал, что любой музей предложил бы за него несколько сотен фунтов, так как вряд ли где-нибудь есть экземпляр, подобный этому. Но скелет был слишком тяжел. Все, что я мог сделать, – это запечатлеть в своем уме его особенности путем внимательного осмотра его могучих костей. Кроме того, я вынул из его правой руки и сохранил на память пулю, которую всадил в нее, когда она держала Калуби. Пуля, раздробив кость, застряла в ней, но не сломала ее.

Мы отправились дальше, захватив с собою шкуру бога, голова, руки и ноги которого были предварительно набиты влажным мхом, с целью сохранить их форму. Эта ноша была не из легких, по крайней мере так говорили брат Джон и Ханс, несшие ее на сухой ветке. Об остальной части нашего путешествия к берегу вод, омывавших вход в пещеру, я могу сказать то, что, несмотря на тяжелую ношу, нам было значительно легче спускаться с крутого склона горы, нежели подниматься на него без последней. Однако мы продвигались вперед очень медленно и когда наконец достигли кладбища, до заката солнца оставалось не более часа. Тут мы сели отдохнуть и поесть, а также обсудить наше положение.

Что было делать? Перед нами лежало водное пространство, но у нас не было лодки, чтобы переправиться на противоположный берег. А что это был за берег? Пещера, где, словно паук в паутине, сидело создание, казавшееся человеком лишь наполовину.

Мы хотели перетащить через лес лодку, в которой переправлялись на Остров Цветка и обратно. Но эту мысль пришлось оставить, так как мы были бы не в состоянии протащить эту выдолбленную из цельного бревна лодку на расстояние более пятидесяти ярдов.

Что же оставалось делать? Переправиться вплавь было невозможно из-за крокодилов. Кроме того, из всех нас умели плавать только я и Стивен. Для постройки же плота у нас не было подходящего материала.

Я позвал Ханса и, оставив всех на кладбище (мы знали, что там они в полной безопасности), мы отправились к берегу, прячась из предосторожности за покрывавшие его камыши и мангиферовый кустарник.

Жаркий день клонился к концу. Небо заволакивалось черными тучами, предвещавшими большую грозу.

Мы смотрели на темную тинистую воду, на крокодилов, дюжинами сидевших у берега, вечно чего-то ожидая, и на противоположную отвесную скалу с черневшим в ней входом в пещеру. Эта скала, вместе с омывавшими ее водами, насколько мог охватить глаз, уходила вдаль. Очевидно, единственный для нас путь лежал через пещеру, так как канал, через который Бабемба достиг большого озера, был теперь непроходимым. Мы искали какое-нибудь упавшее дерево, на котором можно было бы переправиться на противоположную сторону, или сухой тростник и хворост, из которых можно было бы сделать подобие плота, но ничего не находили.

– Если мы не добудем лодки, нам придется остаться здесь, – сказал я Хансу, сидевшему со мной под прикрытием камышей почти у самой воды.

Он ничего не ответил.

Я задумался и почти бессознательно начал смотреть на некоторого рода трагедию, разыгравшуюся в мире насекомых. Лесной паук очень крупной породы протянул между двумя камышинками огромную паутину величиной с раскрытый дамский зонтик. Среди этой паутины, нижняя часть которой почти касалась воды, сидел он в ожидании добычи, как крокодилы, подстерегавшие кого-то на берегу, как большая обезьяна, подстерегавшая Калуби, как Смерть, подстерегающая Жизнь, как Мотомбо, подстерегавший кто знает кого в своей пещере.

Больше всего этот черный паук с белым пятном на голове походил на Мотомбо…

Потом разыгралась трагедия.

Большая белая ночная бабочка, порхавшая с камышинки на камышинку, запуталась в нижней части паутины, всего лишь дюймах в трех от воды. Паук тотчас же бросился на нее и обхватил несчастную жертву своими длинными ногами, чтобы не дать ей биться.

Потом, спустившись ниже, он начал обволакивать ее паутиной.

Вдруг из тихой поверхности воды высунулась голова очень большой рыбы, которая преспокойно схватила паука и исчезла с ним в глубине, утащив за собою часть паутины и тем самым освободив ночную бабочку. Она упала на кусочек дерева и уплыла на нем.

– Баас видел это? – спросил Ханс, указывая на разорванную паутину. – Пока баас сидел, задумавшись, я молился покойному отцу бааса, и он послал нам из Огненного Места знамение.

– Какое знамение? – спросил.

– Вот это самое, баас. Паутина – это пещера Мотомбо. Большой паук – сам Мотомбо. Белая бабочка – это мы, баас, запутавшиеся в паутине.

– Прекрасно Ханс, – сказал я, – но кто эта рыба, проглотившая паука и освободившая бабочку?

– Рыба эта – баас, потихоньку вышедший во мраке из воды и застреливший Мотомбо из маленького ружья, после чего мы, изображенные бабочкой, сядем в лодку и уплывем. Сегодня будет буря, поэтому кто заметит бааса, если он ночью и в бурю переплывет через воду?

– Крокодилы, – сказал я.

– Баас! Во время бури крокодилы обыкновенно ложатся спать, так как они боятся, чтобы молния не убила их за грехи.

Тут я вспомнил, что эти большие пресмыкающиеся исчезают во время непогоды, вероятно потому, что на это время также прячется и их добыча.

Лишь только стемнеет, я переплыву это водное пространство, держа маленькое ружье Интомби над головой, и попытаюсь украсть лодку. Если старый колдун бодрствует, – что ж, я постараюсь справиться с ним. Я понимал всю отчаянность своего предприятия, но другого выхода не было. Если мы не достанем лодку, нам придется оставаться в лесу до тех пор, пока мы не умрем с голода. Если же мы возвратимся на Остров Цветка, то там мы скоро подвергнемся нападению и будем убиты Комбой и понго, которые придут разыскивать наши тела.

– Я попробую, Ханс, – сказал я.

– Я так и знал, баас! Я тоже отправился бы туда, но я не умею плавать. Все кончится благополучно, иначе покойный отец бааса не послал бы нам знамения. Бабочка преспокойно уплыла на кусочке дерева, и я видел, как она потом распустила крылья и улетела. А рыба – ох, как она смеется со старым жирным пауком в своем желудке!

XVIII. Роковые уколы

Мы возвратились к остальным и нашли их сидящими среди гробов на земле в очень подавленном состоянии духа. И неудивительно: надвигалась ночь, издали доносились раскаты грома, эхом отдававшиеся в лесу, дождь начинал падать крупными каплями.

– Ну, Аллан, на чем вы порешили? – спросил меня брат Джон.

– Я отправлюсь доставать лодку, – ответил я, – чтобы всем нам можно было переправиться через залив.

Все посмотрели на меня с удивлением.

– Вы не должны подвергать себя риску, – сказал Стивен, – я моложе вас и умею плавать так же, как и вы. Я пойду вместо вас.

– Да, Стивен, вы умеете плавать, – сказал я, – но вы хуже меня стреляете из ружья, а от этого зависит весь успех нашего предприятия. Слушайте все! Пойду именно я, и, надеюсь, все окончится хорошо. Если же я потерплю неудачу, то от этого дело не ухудшится. Вас три пары: Джон и его супруга, Стивен и мисс Хоуп, Мавово и Ханс. Если я погибну, вы выберете себе нового начальника экспедиции, но пока таковым являюсь я, вы должны мне повиноваться.

Потом заговорил Мавово.

– Мой отец Макумазан – храбрый человек. Если он останется в живых, он исполнит свой долг. Если же он умрет, то он исполнит его еще лучше. На земле – или на том свете, среди духов наших отцов, – его имя навсегда останется великим. Да, его имя станет песней!

Когда брат Джон перевел всем остальным эти слова, показавшиеся мне великолепными, наступило молчание.

– Теперь, – сказал я, – вам всем следует перейти на берег. Там вы будете в сравнительно большей безопасности от молнии, так как там нет высоких деревьев. Во время моего отсутствия вы, леди, должны как можно лучше одеть Ханса в шкуру гориллы. Зашнуруйте ее бечевками из пальмовых волокон, которые мы принесли с собой, и заполните все пустые места в ней и голову сухими листьями. Когда я вернусь с лодкой, нужно, чтобы Ханс был уже одет.

Ханс слегка застонал, но не прекословил. Мы захватили свой багаж и отправились на берег, где укрылись за мангиферовым кустарником и высоким тростником. Потом я снял с себя платье и остался в одной фланелевой рубашке и бумажных исподних, имевших серый цвет и потому почти невидимых ночью.

Теперь я был совсем готов. Ханс передал мне маленькое ружье.

– Оно заряжено, баас, и на полном взводе, – сказал он, – я обмотал замок подкладкой моей шляпы, которая сильно пропитана жиром, так как волосы выделяют жир, особенно в жаркое время. Она не завязана, баас. Надо только слегка встряхнуть ружье, и подкладка отпадет.

– Понимаю, – сказал я, беря ружье левой рукой так, чтобы удержать пальцем у ружейного замка подкладку шляпы Ханса. Потом я простился со всеми.

После длительной вспышки молнии (гроза была в полном разгаре) я быстро направился к воде в сопровождении Ханса, решившего проститься со мной последним.

– Вернись обратно, Ханс, пока свет молнии не обнаружил тебя, – тихо сказал я, спускаясь с корней мангиферы в тинистую воду. – Скажи им, чтобы они, если можно, сохранили сухими мою куртку и панталоны.

– До свидания, баас, – сказал он, и я услышал его всхлипывания. – Пусть бодрость не покидает бааса всех баасов! Интомби выручит нас, как некогда выручило нас на Холме Убийства, ибо оно знает, в чьих оно руках!

Дальнейших слов Ханса (если только он говорил еще что-нибудь) я не расслышал, так как они были заглушены шумом проливного дождя.

Ох, мне удалось сохранить бодрость перед другими, но я не в состоянии описать того смертельного страха, который охватил меня теперь. Я шел на одно из самых безумных предприятий, какие когда-либо совершал человек. Чего я больше всего боялся в это время – крокодилов.

Я тихо плыл вперед. Весь этот рукав или пролив имел не более двухсот ярдов в ширину – не очень большое расстояние для хорошего пловца, каковым я был в те дни. Но левой рукой я должен был во что бы то ни стало держать ружье над водой, так как, подмочив его, я тем самым делал его совершенно бесполезным. Кроме того, я боялся быть замеченным из пещеры при свете молнии, хотя для уменьшения риска я надел на голову суконную шляпу, которая была темного цвета.

Однако мне повезло в одном или, вернее, в двух отношениях. Во-первых, мне благоприятствовало полное отсутствие ветра, который мог бы вызвать волнение воды и тем самым замочить мое ружье. Во-вторых, я совершенно не боялся заблудиться, так как мне были видны огни, горевшие в пещере по обеим сторонам сиденья Мотомбо.

Я полагаю, что плавание заняло у меня около четверти часа, так как для сбережения сил я плыл вперед довольно медленно, хотя страх перед крокодилами заставлял меня торопиться. Но они, слава богу, совсем не показывались.

Теперь я был у самой пещеры, под ее скалистой крышей, на мелкой воде маленького заливчика, образовавшего бухту для лодки. Я стоял на каменистом дне. Вода доходила мне до груди. Я приглядывался к окружающему, тем временем отдыхая и разминая левую руку, одеревеневшую от беспрерывного держания ружья. Костры горели не очень ярко, и я плохо видел до тех пор, пока мои глаза не привыкли к их свету.

Я снял тряпку с ружейного замка и выбросил ее, предварительно вытерев ею мокрый ствол ружья. Потом, убедившись, что ружье готово к стрельбе, я начал всматриваться в окружающее. Передо мною была платформа, а на ней – увы! – похожий на жабу Мотомбо. Но он сидел спиной ко мне и смотрел не на воду, а в глубину пещеры. С минуту я стоял в нерешительности. Быть может, жрец спит и я смогу взять лодку, не стреляя? Я не люблю убивать… Кроме того, головы Мотомбо не было видно, так как он наклонил ее вперед, и я не был уверен, что смогу убить его выстрелом в спину. Наконец, я не хотел стрелять еще и потому, что звук выстрела мог поднять тревогу.

В это время Мотомбо повернулся. Должно быть, инстинкт предупредил его о моем присутствии, так как тишина не нарушалась ничем, кроме мягкого шума дождя. В тот момент, когда он повернулся, блеснула молния, и он увидел меня.

Он поднял рог, чтобы призвать на помощь. Снова блеснула молния, сопровождавшаяся сильным ударом грома.

Я прицелился в голову Мотомбо и выстрелил как раз в тот самый момент, когда рог коснулся его губ. Он выпал из рук Мотомбо, который весь съежился и остался неподвижным.

В этот трудный момент мое искусство не изменило мне. Если бы мои напряженные до крайности нервы не выдержали, если бы моя рука немного дрогнула, если бы грязная подкладка из шляпы Ханса не защитила от сырости и пороха – эта история никогда не была бы написана и на кладбище Калуби лежало бы несколько больше костей.

Я простоял с минуту, ожидая, что в дверях, устроенных по обеим сторонам пещеры, появятся прислужницы и поднимут тревогу. Но никто не появлялся. По-видимому, это дряхлое существо день и ночь сидело на своей платформе, откуда ему было трудно спускаться. На закате солнца прислужницы окутывали его мехами, подбрасывали в огонь топлива и не беспокоили старца до тех пор, пока он сам не призывал их звуками рога.

Несколько ободрившись, я направился к лодке и отвязал ее. Потом влез в нее и, положив ружье, взял одно из весел и начал выводить ее из бухточки. Как раз в этот момент снова блеснула молния, и я увидел лицо Мотомбо, которое было всего лишь в нескольких футах от меня. Оно покоилось почти на коленях убитого, и его выражение было ужасно.

Посреди лба виднелся синий след пули, пробившей его. Глубоко провалившиеся круглые глаза были открыты, их прежний блеск потух, и мне казалось, что они пристально смотрят на меня из-под нависших бровей. Огромная нижняя челюсть отвисла; красный язык свешивался с нижней губы. Кожа на раздутых щеках приняла пепельный оттенок.

Я выплыл из пещеры и решил направить лодку к противоположному берегу, держась на восток от пещеры, по направлению к высокому дереву, которое, как я раньше заметил, обрисовывалось на фоне неба как раз позади кладбища.

Мой расчет оказался правильным, и в конце концов я направил нос лодки в камыши, за которыми оставил своих компаньонов. Как раз в это время из-за рассеивавшихся дождевых туч выглянула луна, и я был замечен своими и в свою очередь увидел фигуру бога-гориллы, направлявшуюся ко мне вброд, чтобы схватить лодку. Это было то самое страшное животное, которое я видел в лесу, только несколько пониже.

Я понял все и рассмеялся.

– Это баас? – спросил глухой голос, по-видимому исходивший из гориллы. – Значит, все окончилось благополучно.

– Конечно, – ответил я. – Иначе я не был бы здесь, – весело прибавил я. – А как чувствуешь себя ты, Ханс, в этой теплой шкуре и притом в такую сырую ночь?

– Ох, пусть баас расскажет поскорее, как все было, – ответил он. – Даже среди этой вони я сгораю от любопытства.

– Мотомбо убит, – ответил я. – Дайте мне, Стивен, вашу руку и мое платье. А ты, Мавово, подержи ружье и лодку, пока я буду одеваться.

Я вышел на берег и, уйдя в камыши, снял с себя мокрую рубашку и панталоны и спрятал их в большие карманы моей охотничьей куртки, так как не хотел бросать их. Потом надел сухое платье, которого даже без белья было вполне достаточно в этом теплом климате. После этого я выпил глоток водки из своей фляги и немного поел, так как чувствовал голод. Потом рассказал всем о том, как мне удалось достать лодку, и, коротко оборвав всеобщее выражение удивления и похвалы, приказал перенести Священный Цветок в лодку и занять в ней места. Затем с помощью Ханса, высунувшего свои пальцы из шкуры гориллы, я снова тщательно зарядил ружье, надев на затравочный стержень последний пистон. Сделав это, я занял место на носу лодки и велел брату Джону и Стивену грести.

Описав, как я сделал это раньше, дугу, чтобы не быть замеченными, мы очень скоро достигли входа в пещеру. Я наклонился вперед и заглянул в нее из-за западного выступа каменной стены. Внутри нее по-прежнему было тихо. Тускло горели костры по обеим сторонам платформы, на которой неподвижно сидела скрюченная фигура Мотомбо.

Мы молча вышли из лодки, искоса поглядывая на ужасное лицо мертвого жреца. После этого я расставил всех в определенном порядке.

Впереди всех должен был идти я; за мной Мать Священного Цветка и Ханс, изображавший лесного бога; за ними брат Джон и Стивен со Священным Цветком; потом – мисс Хоуп; Мавово замыкал шествие.

Около одного из костров лежала куча факелов, о которых я уже упоминал. Мы зажгли несколько из них. Мавово поставил лодку на старое место и привязал ее к столбу. У меня мелькнула мысль, что, найдя ее на своем месте, понго сочтут наше появление еще более таинственным. Я все время поглядывал на двери, устроенные по обеим сторонам пещеры, каждую секунду ожидая появления прислужниц. Но они не появлялись. Спали ли они или отсутствовали – этого я до сих пор не знаю.

В торжественном молчании двинулись мы вперед по извилинам пещеры и потушили свои факелы, лишь только завидели свет, проникавший в нее через дальний выход.

В нескольких шагах от входа в пещеру стоял часовой. Он стоял спиной к ней и заметил нас при слабом свете луны, выглянувшей из-за туч (все еще шел мелкий дождь), только тогда, когда мы оказались справа от него. Он обернулся и, увидев богов своей страны, поднял руки и без чувств упал на землю. Хотя я никогда не спрашивал об этом Мавово, тем не менее я думаю, что он принял некоторые меры предосторожности по отношению к этому часовому. По крайней мере, когда я спустя некоторое время оглянулся, то увидел у него в руках большое копье понго с длинным древком, вместо медного, взятого им на кладбище.

Мы направились к городу Рике той самой дорогой, по которой шли раньше. Как я уже говорил, эта местность была чрезвычайно пустынной. Жители тех немногих хижин, мимо которых мы проходили, по-видимому, крепко спали. Кроме того, в этой стране не было собак, которые могли разбудить их. Я думаю, что между пещерой и городом мы не были замечены ни одной живой душой.

Мы шли в продолжение всей этой длинной ночи, старясь идти возможно быстрее и останавливаясь по временам лишь для того, чтобы дать отдохнуть брату Джону и Стивену, несшим Священный Цветок.

Мы достигли главной улицы города Рики приблизительно за полчаса до зари и успели пройти незамеченными за Дом Празднеств, так как в это дождливое утро все жители города еще спали. Когда мы были ярдах в ста от гавани, одна женщина, вышедшая в свой сад на работу, увидела нас и подняла ужасный крик.

– Боги! – кричала она. – Боги покидают нашу страну и уводят с собой белых людей!

Тотчас же во всех домах поднялась суматоха. Из дверей высовывались головы; все выбегали наружу и поднимали такой вой, что можно было подумать, что их режут.

Однако никто не решался приблизиться к нам.

– Вперед, или все погибло! – закричал я.

Мы напрягли все силы. Ханс, задыхавшийся в своем тяжелом одеянии от дурного запаха, полз вперед на четвереньках.

Брат Джон и Стивен, изнемогавшие под тяжестью растения, перешли почти на мелкую рысь.

Наконец мы достигли гавани, где была привязана к набережной та самая лодка, в которой мы прибыли в Землю Понго. Мы прыгнули в нее. Я первым перерезал ножом веревку, которой она были привязана (развязывать ее у нас не было времени), и оттолкнулся от берега.

Тем временем со всех сторон сбегался народ, среди которого было много воинов. Но все они были так напуганы, что ничего не предпринимали. Вид наряженного богом Ханса внушал им ужас, и это спасало нас. Среди них при свете восходящего солнца я увидел Комбу, который прибежал с большим копьем в руках и на минуту остановился в изумлении.

В этот самый момент произошла катастрофа, едва не стоившая нам жизни. Ханс, находившийся на корме лодки, начал терять сознание и, желая вдохнуть свежего воздуха (духота и вонь внутри шкуры были невыносимы), высунул наружу голову, так что набитая листьями маска гориллы медленно сползла ему на плечи. Комба, увидев это маленькое безобразное лицо, сразу узнал его.

– Это обман! – закричал он. – Белые дьяволы убили бога и похитили Священный Цветок и его жрицу! Желтый человек нарядился в шкуру бога! К лодкам! К лодкам!

– Гребите! – закричал я брату Джону и Стивену. – Гребите изо всех сил! Мавово, помоги мне поднять парус!

Случилось, что в это в пасмурное утро с берега дул сильный ветер. Мы установили мачту и подняли на ней циновочный парус, но действовали довольно медленно, так как не имели в этом навыка. Тем временем нам удалось отъехать на веслах ярдов на четыреста от набережной, откуда в погоню за нами отправлялось множество лодок с уже поставленными парусами. На носу первой из них стоял Комба, изрыгавший по нашему адресу проклятия и потрясавший над головою огромным копьем.

Я знал, что мы неизбежно будем настигнуты и убиты понго, искусно управлявшими своими лодками.

Вдруг мне в голову пришла одна мысль. Предоставив Мавово наблюдать за парусом, я перешел на корму и, оттащив в сторону лежавшего без сознания Ханса, стал на колени. У меня оставался всего один заряд или, вернее, один пистон, который я намеревался использовать. Я взвел курок, поднял ружье и прицелился в Комбу. Парус был теперь установлен, и наша лодка шла довольно ровно.

Кроме того, мы еще находились под защитой берега, около которого не было большого волнения, и потому лодка представляла собою более или менее устойчивую платформу для стрельбы и я чувствовал себя твердым, как статуя. Наконец, было уже совсем светло, и восходившее позади меня солнце освещало своими лучами мою мишень.

Я затаил дыхание и спустил курок.

Выстрел последовал почти в то же самое мгновение. Я видел, как Комба вскинул вверх руки и упал навзничь в лодку.

Быть может, мне не следовало бы говорить этого, но это был во всех отношениях замечательный выстрел, так как пуля, как я узнал впоследствии, попала Комбе прямо в сердце:

Смерть Комбы произвела на понго очень странное действие. Все лодки собрались вокруг той, в которой лежал его труп. Потом, после короткого совещания, они опустили паруса и на веслах вернулись к набережной. Почему они это сделали – я не знаю.

Быть может, они думали, что Комба околдован или только ранен и нуждается в помощи. Или у них считалось противозаконным выступать без предводителя, между тем как какой-нибудь запасной Калуби из «миновавших бога» остался на берегу. Быть может, они должны были, согласно обычаю, с известными церемониями немедленно доставить на сушу тело Калуби. Я не могу поручиться за это. В таких случаях поступками многих африканских племен руководят таинственные побуждения.

Во всяком случае, результат был тот, что у нас явилась некоторая надежда на спасение.

Вне залива дул довольно свежий ветер, который быстро нес нас через озеро почти до полудня, когда он начал постепенно падать. К счастью, он окончательно упал только около трех часов дня, когда берег Земли Мазиту был сравнительно близок.

Мы даже могли рассмотреть небольшое пятнышко, обрисовывавшееся на небе, которое, мы знали, было английским флагом, водруженным Стивеном на вершине холма.

В течение этих мирных часов мы умылись, подкрепили силы оставшейся у нас пищей и отдохнули. Хорошо, что у нас нашлось время для отдыха. Ибо, когда ветер начал падать, я, случайно оглянувшись назад, увидел, что вслед за нами идет флот понго – около сорока лодок, из которых в каждой было в среднем человек по двадцать.

Мы продолжали плыть под парусом до тех пор, пока это было возможно, так как, хотя мы и продвигались вперед довольно медленно, все же мы плыли значительно скорее, чем могли бы плыть на веслах. Кроме того, необходимо было беречь свои силы до решительного момента.

Когда ветер окончательно упал, мы находились приблизительно в трех милях от берега или, вернее, от камышовых зарослей, покрывавших мель шириной около восьмисот ярдов, которая тянулась вдоль берега Земли Мазиту. В это время понго были в полутора милях от нас. Но ветер благоприятствовал им на несколько минут дольше, чем нам. Кроме того, у них было очень много гребцов. Поэтому, когда ветер окончательно упал, они находились не более чем на расстоянии одной мили позади нас. Это означало, что они должны были покрывать четыре мили водного пространства за то время, в какое мы покрывали три.

Опустив бесполезный теперь парус и выбросив мачту за борт, чтобы облегчить лодку (на ветер больше не было надежды), мы начали грести изо всех сил.

Преследование тянулось довольно долго, но враги, обладавшие искусными гребцами, постепенно настигали нас. Когда мы были на расстоянии мили от камышей, они были в полумиле от нас. Это расстояние уменьшалось по мере того, как мы теряли силы.

Когда мы были в двухстах ярдах от камышей, понго были не более чем в пятидесяти или шестидесяти ярдах от нас.

Тогда началась настоящая борьба.

Мы выбросили со дна лодки за борт все, что смогли, включая балластные камни и тяжелую шкуру гориллы. Это было счастливым обстоятельством, так как последняя погружалась в воду очень медленно и передовые лодки понго задержались на минуту выловить драгоценную реликвию из воды и, таким образом, загородили путь другим лодкам, что дало нам возможность уйти вперед на двадцать или тридцать ярдов.

– За борт растение! – скомандовал я.

Но Стивен сказал, тяжело дыша:

– Ради бога, не делайте этого! Еще немного, и мы доведем дело до конца!

Я не настаивал, так как нам некогда было спорить. Теперь мы уже были в камышах. Благодаря флагу, указывавшему нам направление, мы попали как раз в большой проход, протоптанный гиппопотамами. Понго, работавшие веслами словно демоны, были всего ярдах в тридцати от нас. Хорошо, что у них не могло быть луков со стрелами и их копья были слишком тяжелы для метания.

В это время или, вернее, несколько раньше старый Бабемба и мазиту увидели нас, равно как и зулусские охотники. Толпы их устремились вброд навстречу нам, ободряя нас криками. Зулусы открыли несколько беспорядочный огонь с тем результатом, что одна из пуль попала в нашу лодку, а другая задела край моей шляпы. Однако третья убила одного из понго, что произвело в рядах последних некоторое замешательство. Но мы окончательно выбились из сил, и они настигли нас. Когда их передняя лодка была не более чем в десяти ярдах от нас и до берега оставалось около двухсот ярдов, я погрузил в воду весло и, видя, что глубина ее менее четырех футов, закричал:

– Все за борт и вброд, иначе мы погибли!

Все выпрыгнули из лодки, которую я (покинув ее последним) поставил поперек прохода, чтобы задержать лодки понго.

Все окончилось бы благополучно, если бы не Стивен, который, пройдя несколько шагов, вдруг вспомнил о своей драгоценной орхидее. Он не только вернулся обратно, чтобы попробовать спасти ее, но, кроме того, уговорил Мавово сопровождать его. Они возвратились к лодке и начали поднимать цветок, когда понго набросились на них, поражая их через нашу лодку ударами своих копий. Мавово, в свою очередь, взмахнул копьем, отнятым им у часового при выходе из пещеры, и убил или ранил одного из нападающих. Потом один из последних бросил в него балластный камень, попавший ему в голову, Он пошатнулся и упал, потом поднялся и снова почти без чувств упал в воду, откуда вскоре был вытащен нашими людьми и отнесен на берег.

Оставшись один, Стивен продолжал тащить к себе орхидею, пока один из понго не ударил его копьем в плечо. Только тогда он выпустил из рук цветок и попробовал уйти. Но слишком поздно. Полдюжины понго, пробравшись между кормой нашей лодки и камышами, шли вброд прямо к нему.

Я ничем не мог помочь ему, так как, сказать правду, в этот момент попал в выбоину, сделанную копытом гиппопотама, а зулусские охотники и мазиту были еще далеко. Он, безусловно, погиб бы, если бы не храбрость юной леди Хоуп, шедшей по направлению к берегу впереди меня. Она обернулась и, увидев, что Стивен находится в безвыходном положении, вернулась обратно, прыгая в воде, как львица, детеныш которой находится в опасности.

Добравшись до Стивена раньше, чем это успели сделать понго, она встала между ними и с необыкновенной выразительностью обратилась к последним на их языке, которому она, конечно, научилась от альбиносок, не бывших глухонемыми.

Что она сказала им – я не слышал из-за криков приближавшихся мазиту. Однако я догадался, что она прокляла их сильным старинным проклятием, употреблявшимся только хранительницами Священного Цветка, которое обрекало их тело и душу на ужасную гибель. Это проклятие (слова которого ни молодая леди, ни ее мать не хотели повторить мне впоследствии) оказало на понго удивительное действие. Услыхав его, они опустили руки и стояли, склонив головы перед юной жрицей, как бы выражая свое благоговение перед ней или прося у нее прощения. В таком положении они оставались в продолжение некоторого времени, достаточного для того, чтобы молодая девушка успела увести Стивена из опасного места. Она шла рядом с ним, не спуская глаз с понго.

Это, вероятно, было самым необыкновенным избавлением от опасности, какое мне когда-либо приходилось видеть.

Я должен прибавить, что Священный Цветок был захвачен воинами понго, я видел, как его увезли в одной из лодок. Таков был конец моих поисков орхидеи и надежды на деньги, которые я рассчитывал выручить от продажи этого сокровища. Мне очень хотелось бы знать, что сталось с ним. У меня есть основание предполагать, что оно не было снова водворено на Остров Цветка. Быть может, оно было перенесено в глухое, неисследованное место в глубине Африки, откуда понго взяли его во время своего переселения.

После этого инцидента все мы были вытащены друзьями на берег. Здесь Ханс, я и обе леди свалились в полном изнеможении. Но брат Джон нашел в себе достаточно силы, чтобы оказать медицинскую помощь раненым Стивену и Мавово.

Тем временем в камышах завязался отчаянный бой. Понго, которых было приблизительно столько же, сколько и наших людей, яростно бросились вперед, будучи крайне раздражены смертью своего бога и Мотомбо (весть о смерти последнего, я думаю, уже дошла до них) и похищением Матери Священного Цветка. Они выпрыгивали из лодок (проход в камышах был слишком узким и лодки могли проходить через него только поодиночке) и бросались в камыши с целью достигнуть берега вброд. Здесь они были встречены своими заклятыми врагами мазиту под командой старого Бабембы. Завязавшийся рукопашный бой носил несколько беспорядочный характер. Странно было смотреть со стороны на бойцов, двигавшихся в камышах, нанося друг другу удары копьями. Раненых было очень мало, так как все падавшие тонули.

Вскоре понго, сражавшиеся почти в родной стихии, заставили мазиту отступить. Но исход сражения был решен ружьями наших зулусских охотников. Хотя я сам не был в состоянии поднять ружья, тем не менее я собрал вокруг себя всех охотников и руководил их стрельбой. В результате понго отступили к лодкам. Потом, по данному сигналу, они взялись за весла и, посылая по нашему адресу проклятия, поплыли прочь. Постепенно их лодки становились все меньше и меньше, пока наконец не исчезли из вида. Однако нам удалось захватить две лодки и с ними шесть или семь понго.

Мазиту хотели убить последних, но по приказанию брата Джона, пользовавшегося среди них такою же властью, как и король, они связали им руки и оставили их пленниками.

Все окончилось в полчаса. Об остальной части этого дня я ничего не могу сказать, так как от крайнего утомления я лишился чувств, что было неудивительно, если принять во внимание все пережитое нами за четыре с половиной дня, прошедших с тех пор, как мы отплыли в Страну Понго.

XIX. Подлинный Священный Цветок

Проснувшись на следующий день, я увидел, что проспал не менее шестнадцати часов, так как солнце поднялось уже довольно высоко. Я лежал под небольшим навесом, устроенным у подножия холма, на котором развевался флаг, указывавший нам путь через озеро Кируа.

Недалеко от меня сидел Ханс, уничтожавший изрядную порцию мяса, изжаренного им на соседнем костре. Около него я, к своему удовольствию, увидел Мавово, хотя и с перевязанной головой.

В стороне были разбиты две палатки, которые мы взяли с собой, когда отправлялись к озеру. Ханс, ожидавший моего пробуждения, подошел ко мне с большой чашкой горячего кофе, приготовленного Самми. Они знали, что я сплю здоровым сном. Я выпил кофе до последней капли. Потом, съев несколько кусков жареного мяса, я спросил Ханса, что произошло после того, как я потерял сознание.

– Ничего особенного, баас, – ответил он, – если не считать того, что мы живы, хотя должны были погибнуть. Леди спит в палатке, а мисс помогает своему отцу Догите ухаживать за баасом Стивеном, который тяжело ранен.

Умывшись (купаться мне больше не хотелось) и надев высушенное на солнце белье, в котором я переплывал ночью залив, и куртку, я отправился навестить Стивена. У входа в палатку я встретил брата Джона, у которого болело плечо, натертое шестом при переноске тяжелой орхидеи, и руки – от продолжительной гребли. Но во всех других отношениях он чувствовал себя превосходно.

Он сказал мне, что промыл и перевязал рану Стивена, который, по-видимому, скоро поправится; копье пронзило ему насквозь правое плечо, но, к счастью, не повредило ни одной артерии.

Я вошел в палатку и нашел больного довольно веселым, но несколько слабым от переутомления и потери крови. Мисс Хоуп кормила его бульоном из туземной деревянной ложки. Я пробыл у него недолго, главным образом потому, что он начал говорить об утраченной орхидее, проявляя при этом признаки возбуждения.

Я успокаивал его как мог и сказал, что сохранил семенной плод. Это известие сильно обрадовало его.

– Каково! – сказал он. – Вы, Аллан, приняли эту меру предосторожности, в то время как я, орхидист, даже не подумал об этом!

– Эх, мой мальчик! – ответил я. – Я достаточно прожил для того, чтобы научиться быть предусмотрительным. Хотя я и не орхидист, но я вспомнил, что растение можно разводить не только путем пересадки отростков, которые не всегда можно спрятать в карман.

Вскоре после этого мы устроили совет, на котором решили немедленно вернуться в город Безу, так как место, где мы расположились лагерем, было лихорадочным и, кроме того, здесь всегда можно было снова подвергнуться нападению понго.

Для Стивена были сделаны удобные носилки, так как, к счастью, в нашем распоряжении было много носильщиков.

Все другие несложные приготовления к путешествию были скоро закончены.

Миссис Эверсли и Хоуп ехали на двух ослах, брат Джон, у которого снова заболела нога, ехал верхом на своем белом быке; раненого Стивена, как я уже сказал, несли на носилках; я шел пешком, разговаривая со старым Бабембой о нравах и обычаях понго.

Старому воину было очень интересно услышать от меня о священной пещере, о заливе, населенном крокодилами, о лесе на горе и жившем в нем ужасном боге. О смерти последнего и Мотомбо он заставил меня рассказать три раза подряд и в заключение сказал спокойно:

– Мой господин Макумазан! Ты великий человек, и я был бы рад жить лишь для того, чтобы быть знакомым с тобою.

Это, конечно, очень польстило мне, но я счел долгом указать на то, что успехом нашего предприятия мы в значительной степени обязаны Хансу.

– Да, да, – ответил он, – план Пятнистой Змеи был очень мудр, но осуществить его мог только ты. А что толку, если есть ум, чтобы составить план, но нет рук, чтобы привести его в исполнение? То и другое редко сходится вместе. Если бы змея имела силу слона и храбрость буйвола, то на земле скоро осталась бы только она одна. Но Творец всего живущего знал это и отделил их друг от друга, мой господин Макумазан!

В этом простом замечании я нашел много мудрости. Право, многие из этих презираемых белыми дикарей – неглупые люди.

Пройдя некоторое расстояние, мы расположились лагерем до восхода луны, которая появилась в десять часов вечера, после чего снова шли почти до самой зари, так как я находил, что для Стивена лучше всего быть в пути во время ночной прохлады. Я помню, что наша кавалькада, эскортируемая спереди, сзади и по бокам воинами мазиту, вооруженными длинными копьями, имела очень живописный и даже внушительный вид, когда извивалась по широким песчаным дюнам при мирном свете луны.

В ночь после нашего прибытия в город Безу у Стивена открылась сильная африканская лихорадка, которая при его слабом состоянии едва не стоила ему жизни. Она, без сомнения, была подхвачена им на нездоровом берегу залива, омывавшего вход в пещеру.

В городе Безу мы были встречены чрезвычайно торжественно. Все население его, во главе со старым Бауси, вышло к нам навстречу, приветствуя нас громкими радостными криками, от которых мы попросили мазиту воздержаться, чтобы не тревожить больного Стивена.

Так в конце концов мы с радостью возвратились в свои хижины. В этот день мы чувствовали бы себя очень счастливыми, если бы не испытывали беспокойства относительно Стивена.

В общем, Стивен прохворал почти целый месяц. На десятый день после нашего прибытия в город Безу мы думали, что он умрет. Даже брат Джон, прилагавший все свое умение, чтобы помочь ему, потерял всякую надежду. День и ночь бедный Стивен беспрестанно бредил проклятой орхидеей, потеря которой сильно потрясла его.

Я убежден, что своим спасением он исключительно обязан изобретательности мисс Хоуп.

Однажды вечером, когда ему было особенно худо и он, как безумный, беспрестанно говорил об утраченной орхидее – при нем были мисс Хоуп и я, – она взяла его руку и, указав на совершенно пустое место на полу, сказала:

– Смотрите, Стивен, цветок принесли обратно.

Он долго всматривался в указанное место и, к моему изумлению, ответил:

– Да, он в самом деле здесь! Но эти негодяи оборвали все цветки, кроме одного.

– Да, – согласилась она, – остался только один цветок, но зато самый красивый!

После этого Стивен уснул и спал в течение двенадцати часов, потом проснулся, немного поел и снова уснул. За это время температура у него понизилась почти до нормальной. Когда он в конце концов проснулся, я и мисс Хоуп случайно снова были в хижине.

Девушка стояла на том самом месте, на которое она накануне указывала Стивену как на занятое орхидеей. Он пристально смотрел на это место и на нее – меня он не мог увидеть, так я стоял позади него – потом спросил слабым голосом:

– Не говорили ли вы мне, мисс Хоуп, что на том месте, где вы стоите, была орхидея и что на ней остался самый красивый цветок?

– Он здесь, – нежно ответила она, – ибо не я ли его дитя – (в Стране Понго, если читатель помнит, ее называли Дитя Цветка). – О Стивен! Не думайте об утраченном цветке, семян которого у вас достаточное количество, но радуйтесь тому, что вы остались живы и, благодаря вам, живы моя мать и я. Если бы вы умерли, мы бы выплакали все глаза…

– Благодаря мне? – сказал он. – Вы хотите сказать, благодаря Аллану и Хансу. Кроме того, вы спасли мне жизнь, когда мы были в воде. Да, я теперь все припоминаю. Вы правы, Хоуп. Вы подлинный живой Священный Цветок!

Она подошла к нему и, став около него на колени, протянула ему руку, которую он приложил к своим бледным губам.

Я потихоньку вышел из хижины, предоставив им говорить наедине об утраченном цветке, который был снова найден.

После этого Стивен поправился довольно скоро, ибо любовь – лучшее лекарство.

Я не знаю, что произошло между этой парой и братом Джоном с его женой, но с этого дня последние стали относиться к Стивену как к сыну. Я заметил, что новые отношения между Стивеном и их дочерью были приняты ими просто, путем молчаливого согласия.

Мы прожили в краале Бауси еще целый месяц, пока Стивен поправлял свое здоровье. Мне, равно как Мавово и остальным зулусам, весьма наскучило это место, но брату Джону и его жене, по-видимому, было совершенно безразлично, где жить. Зулусские охотники, живя в праздности и занимаясь только едой, питьем туземного пива и курением одурманивающей дакки, совершенно отбились от рук.


Наконец я объявил, что нам пора отправляться дальше, так как Стивен теперь вполне может перенести путешествие.

– Совершенно верно, – мягко сказал брат Джон, – а на чем порешили вы, Аллан?

Я ответил с некоторым раздражением, что еще ничего не решил, но так как всех их этот вопрос, по-видимому, нисколько не интересует, то я пойду и посоветуюсь обо всем с Хансом и Мавово, что я и сделал.

Нет нужды говорить о результатах этого совещания, так как произошли новые события, связанные с тем, о чем я уже рассказывал.

Все произошло с такой внезапностью, с какой иногда происходят крупные события в жизни отдельных людей и народов.

Хотя мазиту были родственны зулусам, однако их военное устройство не отличалось такой основательностью, как военное устройство последних. Например, когда я указал Бауси и старому Бабембе на то, что у них плохо поставлена караульная служба, они рассмеялись и ответили, что им нечего бояться нападения, так как понго получили хороший урок.

Между прочим, я еще не упомянул о том, что по требованию брата Джона воины понго, взятые в плен в битве среди камышей, были отведены на берег озера, где им дали одну из захваченных лодок и сказали, что они могут возвратиться в свою землю. К нашему удивлению, они спустя три недели возвратились в город Безу и рассказали следующее.

Они прошли по всей стране и даже посетили пещеру Мотомбо. Там они нашли только останки последнего, лежащие на деревянной платформе, но ничего больше. В одной из хижин отдаленной деревни они нашли умирающую старуху, которая сообщила им, что понго, испугавшись труб, изрыгающих смерть, и повинуясь древнему пророчеству, «ушли в страну, из которой пришли», взяв с собой отнятый у нас Священный Цветок. Они оставили ей запас пищи, так как она была слишком слаба для путешествия.

Бывшие пленные, не имея теперь пристанища и не зная, где их народ (они знали только то, что он ушел на север), попросили позволения поселиться среди мазиту. Их просьба была удовлетворена.

Это известие подкрепляло мое предположение, что Земля Понго не остров, но связана с материком либо горным хребтом, либо болотистой местностью.

На следующий день после разговора о возвращении в Дурбан мы завтракали очень рано, так как нам предстояло много дел. В это утро кругом стоял такой густой туман, что предметы можно было различать не дальше чем на расстоянии нескольких ярдов. После завтрака я приказал одному из зулусов пойти посмотреть, достаточно ли дано корма нашим двум ослам и белому быку. Потом я отправился осмотреть наши ружья и запасы зарядов, вынутых Хансом из ящиков для проверки. В этот момент я услышал далекий непривычный звук и спросил Ханса, что бы это могло быть.

– Ружейный выстрел, баас, – встревоженно ответил он.

Мы оба знали, что во всей окрестности не могло быть ни одного ружья, за исключением наших, которые в данный момент были все налицо. Правда, мы обещали Бауси подарить большую часть ружей, отобранных у работорговцев, и уже научили некоторых из лучших воинов мазиту обращаться с ними, но до сих пор им не было передано ни одного ружья.

Я вышел за ворота и приказал часовому сбегать к Бауси и Бабембе и разузнать, в чем дело, а также попросить их собрать всех воинов, которых в этот момент было в городе не более трехсот. Остальным, ввиду продолжительного затишья, было позволено, согласно обычаю, разойтись по деревням и заняться сбором хлеба.

Потом, будучи охвачен тревожным предчувствием, я приказал зулусам вооружиться и приготовиться ко всяким непредвиденным случайностям. Сделав это, я сел и задумался о том, что надо будет предпринять, если мы подвергнемся чьему-либо нападению. Придя к определенному заключению, я спросил Ханса и Мавово, что думают они, и нашел, что наши мнения совпадают. Единственное удобное для защиты место находилось вне города – там, где дорога спускалась к южным воротам со скалистого горного кряжа, поросшего лесом и имевшего почти отвесные склоны. Если читатель помнит, именно с этой стороны появился брат Джон на своем белом быке, когда мы едва не были расстреляны из луков на рыночной площади.

Во время нашего разговора появились двое бегущих вождей мазиту, которые вели пастуха с простреленной рукой. Он и двое других мальчиков пасли королевское стадо в полумиле от города, как вдруг появилось множество людей, одетых в белые одежды и вооруженных ружьями. Эти люди (их было сотни три-четыре) захватили весь скот. Увидев пастухов, они начали стрелять по ним, причем ранили этого мальчика и убили двух остальных. Ему удалось бежать. Предводитель этой банды крикнул ему вслед, чтобы он передал белым людям, что все они будут перебиты вместе со своими друзьями мазиту.

Это были Хассан-бен-Магомет и работорговцы! В этот момент появился Бабемба с некоторым числом воинов.

– В нашу страну пришли работорговцы, мой господин Макумазан! Они незаметно подкрались к нам под покровом тумана. У северных ворот стоит их посланец, требующий, чтобы мы выдали им вас, белых людей, и ваших слуг. Кроме того, он требует, чтобы мы дали им сотню юношей и сотню девушек для продажи в рабство. Он говорит, что если мы не исполним этого, то будем все убиты, за исключением юношей и девушек, и что вы, белые люди, будете преданы смерти через сожжение. Этот посланец говорит от имени какого-то Хассана.

– Вот как! – спокойно ответил я. – И Бауси намерен выдать нас?

– Разве может Бауси выдать своего кровного брата Догиту и его друзей? – с негодованием воскликнул старик. – Бауси посылает меня к своему брату Догите за приказаниями, исходящими от мудрости белых людей, которая говорит твоими устами, мой господин Макумазан!

– В таком случае, – сказал я, – вот приказание Догиты, высказанное моими устами: пойди к посланцу Хассана и скажи ему, чтобы он спросил своего господина, помнит ли он содержание письма, оставленного двумя белыми людьми в расщепленной палке около своего лагеря? Пусть он передаст ему, что для белых людей настало время исполнить свое обещание и что не позже завтрашнего дня он будет висеть на дереве. Потом, Бабемба, собери своих воинов и постарайся как можно дольше удерживать за собой северные ворота, защищая их стрелами. После этого отступи через город и присоединись к нам. Мы укрепимся на скалистом склоне горы, лежащей против южных ворот. Прикажи нескольким воинам увести из города всех стариков, женщин и детей. Пусть они пройдут через южные ворота и укроются в лесистой местности, лежащей за горой. Пусть они не медлят и идут туда сейчас же.

Он побежал, отдавая на ходу приказания.

– Теперь нам надо уходить, – сказал я.

Мы забрали все ружья, заряды и кое-какие вещи и вместе с оставшимися при нас несколькими воинами Бабембы направились через город к южным воротам, ведя с собой двух ослов и белого быка. По дороге я приказал Самми, имевшему весьма испуганный вид, вернуться в наши хижины и взять оттуда несколько одеял и пару котелков для варки пищи, которые могли понадобиться.

– О мистер Квотермейн, – сказал он, – я повинуюсь вам, хотя весь дрожу от страха!

Он ушел, и когда я спустя несколько часов вспомнил о нем, то оказалось, что он не возвратился. Я понял, что он погиб, и тяжело вздохнул, так как был к нему очень привязан.

Вероятно, он, будучи охвачен страхом, побежал с одеялами и котелками не туда, куда следовало, и был убит.

Вначале идти через город было сравнительно легко; но когда мы пересекли рыночную площадь и пошли узкой улицей, ведущей к южным воротам города, то продвигаться вперед стало очень трудно, так как вся улица была запружена толпой испуганных беглецов: стариков, женщин и детей. Однако мы в конце концов выбрались из города и, взойдя на гору, заняли удобную позицию почти на самом ее гребне, где деревья и камни представляли надежное прикрытие от пуль. Кроме того, мы построили из камней небольшую стену. Сопровождавшие нас беглецы не остановились здесь, а последовали по дороге дальше и исчезли в лежавшей позади нас лесистой местности.

Я предложил брату Джону взять наших животных и вместе с женой и дочерью последовать за беглецами. Он, по-видимому, был склонен согласиться на это – не ради себя, конечно, так как он был бесстрашным человеком. Но обе леди наотрез отказались от этого. Мисс Хоуп заявила, что она останется со Стивеном, а ее мать сказала, что вполне полагается на меня и предпочитает остаться здесь. Тогда я предложил Стивену бежать вместе с ними, но он так рассердился, что я вынужден был прекратить разговор об этом.

Итак, они остались. Мы поместили их в небольшой пещере около источника, на самой вершине горы, где они были в полной безопасности от пуль. Кроме того, мы дали им по двуствольному ружью и заряженный пистолет.

XX. Битва у ворот

Вскоре у северных ворот города началась сильная пальба, сопровождавшаяся громкими криками. Вначале все было скрыто от нас густым туманом. Но вскоре после начала стрельбы теплый ветер, всегда следующий за такими туманами, поднял и постепенно рассеял его. Тогда Ханс, взобравшись на одно из деревьев, растущих на гребне горы, сообщил нам, что арабы приближаются к северным воротам, стреляя на ходу, в ответ на что мазиту пускают в них стрелы из-за окружающего город палисада.

Я должен сказать, что этот палисад стоял на небольшой земляной насыпи, и многие из составлявших его бревен, попав на плодородную почву, пустили ростки, так что он стал похож на живую изгородь. С внутренней и наружной стороны он оброс густыми зарослями колючей дикой груши и высокими кактусами.

Спустя некоторое время Ханс сообщил, что мазиту отступают. И действительно, через несколько минут они начали проходить через южные ворота, неся с собой раненых. Их начальник сообщил нам, что они не могли устоять против ружейного огня и решили покинуть город и приложить все старания, чтобы удержаться на горе. Немного спустя пришел еще один отряд воинов, который привел с собой остальных местных жителей, замешкавшихся в городе. С ними был король Бауси, находившийся в состоянии крайнего возбуждения.

– Не был ли я прав, Макумазан, – сказал он, – боясь работорговцев и их ружей? Теперь они пришли сюда, чтобы перебить стариков и забрать в рабство молодых.

– Да, Бауси, – ответил я, – ты был прав. Но если бы ты послушался меня и держал бдительную стражу, Хассан не смог бы подкрасться к нам, как леопард к козе.

– Это правда, – простонал он. – Но кто узнает вкус плода раньше, чем отведает его?

После этого он отправился осматривать позиции, занятые его воинами. По моему совету он поместил большую часть последних по концам линии на случай попытки неприятеля обойти нас с флангов. Мы, со своей стороны, занялись раздачей лишних ружей тем тридцати или сорока воинам, которых мы научили обращаться с огнестрельным оружием.

Спустя десять минут пришел Бабемба с пятьюдесятью воинами, остававшимися в городе. Он сообщил, что, пока мог, удерживал северные ворота с целью выиграть время и что арабы уже ворвались в город. Я попросил его приказать воинам устроить из камней прикрытие и лечь за него. Это было немедленно сделано.

Потом, после некоторой паузы, мы увидели большой отряд арабов, шедший центральной улицей по направлению к нам. Некоторые из них имели, кроме ружей, копья, на которых несли головы убитых мазиту.

Как раз в это время я заметил отсутствие Ханса и спросил, куда он ушел. Кто-то сказал, что видел, как он убегал.

– Ага! Пятнистая Змея нашла себе нору! – воскликнул Мавово. – Змеи шипят, но не нападают!

– Иногда они кусаются, – ответил я, так как мне не хотелось верить, что Ханс струсил.

Мы надеялись, что разгоряченные победой работорговцы будут проходить по рыночной площади, которая была удобной для обстрела с наших позиций.

Так и случилось. Но мазиту, которым мы раздали ружья, к моему великому отчаянию, открыли по собственной инициативе беспорядочный огонь с расстояния около четырехсот ярдов и, расстреляв напрасно огромное число зарядов, в конце концов убили или ранили всего двух-трех арабов.

Увидев опасность, последние отступили и, после некоторой паузы, снова двинулись вперед, разделившись на два отряда. Однако на этот раз они шли боковыми улицами, тесно застроенными хижинами. Эти улицы проходили между палисадом и рыночной площадью, которая, как я уже упоминал, в случае надобности служила местом для загона скота и была обнесена довольно прочной деревянной оградой. Я должен сказать, что в это время мазиту, которым и не снилась возможность нападения с чьей бы то ни было стороны, держали весь свой скот на отдаленных пастбищах. Между двумя упомянутыми оградами находилось несколько сотен хижин, построенных из сухих веток и травы и по большей части крытых пальмовыми листьями, так как здесь жило большинство населения Безу, между тем как северная часть города была занята королем, старейшинами и военачальниками.

Это кольцо хижин, окружавшее рыночную площадь, имело около ста двадцати ярдов в ширину.

Арабы, числом около четырехсот человек, приближались к южным воротам с восточной и западной стороны, прячась за хижины. Все они были вооружены ружьями и, без сомнения, умели хорошо стрелять. Страшно было встретиться с такой силой, ибо хотя нас было столько же, сколько и арабов, но мы располагали всего пятьюдесятью ружьями, большая часть которых была в руках людей, почти совсем не умевших стрелять.

Вскоре арабы снова открыли огонь, результатом которого было то, что у нас оказалось несколько убитых и раненых, несмотря на построенные нами каменные прикрытия. Хуже всего было то, что мы не могли успешно отвечать на эти выстрелы, так как арабы прятались за хижины. Хотя я и старался сохранить бодрость, тем не менее, сознаюсь, я ждал самого худшего.

Я уговорил Бабембу послать около пятидесяти воинов забаррикадировать южные ворота, что было сделано с помощью бревен, земли и камней, лежавших поблизости в большом количестве. Когда эта работа подходила к концу – мазиту работали, как демоны, и, будучи защищены палисадом, почти не подвергались опасности, – я вдруг увидел четыре или пять струек дыма, быстро поднимавшихся вверх над северной частью города. Вслед за ними показалось большое пламя, которое, будучи раздуваемо сильным ветром, быстро распространялось по направлению к нам.

Кто-то поджег город Безу!

В первый момент я подумал, что это сделали арабы. Потом, заметив новые струйки дыма, появляющиеся в разных местах города, я понял, что тут работают не арабы, а наш друг, у которого явилась мысль истребить арабов огнем.

Я вспомнил о Самми. Без сомнения, он остался в городе с тем, чтобы привести в исполнение ужасный и в то же время блестящий план, который ни в коем случае не мог быть задуман никем из мазиту, так как он вел за собой полное уничтожение их жилищ и имущества.

Самми, над которым мы всегда смеялись, был героем, готовым погибнуть в пламени, чтобы спасти своих друзей.

Бабемба вскочил на ноги и указал копьем на разгорающийся огонь. Тут у меня явилась одна мысль.

– Возьми всех своих людей, – сказал я, – за исключением тех, у кого есть ружья, раздели их на отряды, окружи город и охраняй северные ворота, хотя, я думаю, никто из арабов не сможет прорваться к ним через огонь. Убивай всех, кому удастся перелезть через палисад.

Через три минуты мазиту, разделившись на два отряда, побежали окружать город. Когда они спускались с горы, некоторые из них были убиты, но остальные благополучно достигли палисада, который укрывал их от пуль.

Теперь на склоне горы оставались только мы, белые люди, двенадцать наших зулусов под командой Мавово и около тридцати мазиту, вооруженных ружьями.

Вначале арабы, по-видимому, не понимали, что происходит, так как все они были увлечены стрельбой по мазиту, думая, что последние обратились в бегство. Но вскоре им все стало ясно.

Ох, какое смятение охватило их! Все подняли ужасный крик. Некоторые из них подбегали к палисаду и взбирались на него, но, достигнув вершины, падали, пронзенные стрелами. Те, кому удавалось перелезть через палисад, запутывались в окружавших его колючих зарослях и падали под ударами копий.

Видя бесполезность этого, арабы бросились назад, намереваясь выйти из города через северные ворота. Но, добежав до конца рыночной площади, они увидели, что путь к северным воротам прегражден бушующим пламенем. Тогда они после короткого совещания бросились беспорядочной толпой обратно, рассчитывая прорваться через южные ворота. Тут настал наш черед. Наши ружья наносили им большие потери, когда они пробегали по открытому месту, служа для нас превосходными мишенями.

Однако наша стрельба не могла остановить обезумевших от страха арабов. Понеся большие потери убитыми и ранеными, они все-таки достигли южных ворот.

– Отец мой! – сказал мне на ухо Мавово. – Теперь должна начаться настоящая битва. Ворота скоро падут. Мы должны удержать их.

Я утвердительно кивнул головой, так как понимал, что если арабам удастся прорваться через ворота, то мы погибли. До этого времени, я полагаю, они потеряли не более сорока человек. В нескольких словах я обрисовал положение Стивену и брату Джону, убедив последнего остаться на горе вместе с женой и дочерью. Мазиту получили от меня приказание бросить ружья и сопровождать нас только с копьями. Потом мы поспешно спустились с горы и заняли позицию на открытом месте перед воротами, сотрясавшимися под ударами арабов. Мы расположились перед самыми воротами. Впереди стояли зулусы, Стивен и я, позади – тридцать отборных воинов мазиту под предводительством самого короля Бауси.

Ждать нам пришлось недолго. Вскоре ворота пали, и на вершине насыпи, которую мы построили перед ними из земли и камней, появилась толпа людей в белых одеждах и тюрбанах. Я скомандовал, и мы выстрелили в самую гущу этой толпы, нанеся ей большие потери. Потом, по команде Мавово, зулусы, оставив ружья, бросились в атаку со своими широкими копьями.

Стивен, где-то доставший себе ассегай, бросился вперед вместе с ними, стреляя на ходу из пистолета. За ними последовал Бауси со своими тридцатью рослыми мазиту.

Признаться, я не присоединился к ним. Я чувствовал, что не гожусь для рукопашного боя. Я мог быть гораздо полезнее, стоя в стороне, подобно полузащитнику в футболе, и оказывая поддержку тем из своих, кто попадал в затруднительное положение.

Зулусы сражались превосходно. Теснимые воющей толпой арабов, они долго удерживали за собой узкий проход в воротах. Они испускали воинственные вопли, нанося направо и налево удары и падая один за другим.

Наконец они не выдержали и несколько отступили назад; потом, подкрепленные тридцатью мазиту, они снова бросились вперед под предводительством Мавово, Стивена и Бауси. Теперь огненные языки были почти над ними. Живая изгородь из колючей дикой груши и кактусов вянула, сохла и трещала, а они все сражались и сражались под огненной аркой у ворот.

Однако, как следовало ждать, арабы бросились на нас. Теперь мы находились в маленьком кругу, в центре которого стоял я. Арабы нападали на нас со всех сторон. Стивен получил удар прикладом в голову и, упав на меня, едва не сбил меня с ног.

Оправившись, я в отчаянии оглянулся и увидел долгожданного Ханса – да, пропавшего Ханса в своей грязной шляпе с тлеющими полями. Он молча бежал к нам с открытым ртом, ведя за собой около полутора сотен мазиту.

Эти мазиту скоро решили дело. С криком бросились они на арабов и погнали их обратно в бушующее пламя. Немного спустя явился Бабемба с остальными мазиту и закончил их работу. Прорваться удалось только немногим арабам, которые были взяты в плен, после того как сложили оружие. Остальные отступили к центру рыночной площади, куда за ними последовали наши люди.

Битва окончилась, и мы начали считать свои потери. Четверо зулусов было убито и двое – нет, трое, включая Мавово – тяжело ранены. Бабемба и другой вождь мазиту подвели ко мне Мавово. Он был прострелен в трех местах и весь покрыт ранами. Некоторое время он смотрел на меня, тяжело дыша, потом сказал:

– Это была, отец мой, очень хорошая битва, лучше всех, какие я помню, хотя я участвовал во многих великих битвах. Я знал наперед, что она будет для меня последней, хотя и не говорил тебе об этом, ибо первый жребий смерти во время гадания в Дурбане пал на меня. Возьми обратно, отец мой, ружье, которое ты подарил мне. Ты, как я уже тебе сказал, только одолжил его мне на некоторое время. Теперь я отправлюсь в другой мир, где присоединюсь к духам своих предков и тех, кто пал, сражаясь рядом со мной, а также к духам женщин, родивших моих детей. Я расскажу им обо всем, отец мой, и мы вместе будем ждать тебя – до тех пор, пока ты тоже не падешь в битве!

Потом он снял свою руку с шеи Бабембы и приветствовал меня с громким возгласом: Баба! Инкоози! – дав мне при этом несколько почетных прозвищ. Сделав это, он опустился на землю.

Я послал одного из мазиту за братом Джоном, который вскоре пришел вместе с женой и дочерью. Он осмотрел Мавово и прямо сказал, что ему теперь ничто не может помочь, кроме молитвы.

– Не молись за меня, Догита! – сказал старый язычник. – Я последую за своей звездой и готов съесть плод того, что посадил. Отстранив брата Джона, он подозвал к себе Стивена.

– О Вацела! – сказал он. – Ты хорошо сражался в этой битве. Если ты будешь продолжать так, как начал, то со временем из тебя выйдет великий воин, и Дочь Цветка со своими детьми будет слагать в честь тебя песни, когда ты присоединишься ко мне, своему другу. А пока прощай! Возьми себе этот ассегай, но не чисть его. Пусть оставшаяся на нем красная ржавчина напоминает тебе о Мавово, зулусском колдуне и вожде, с которым ты стоял рядом в «Битве у ворот», когда огонь сжигал гнусных похитителей людей, которые не могли миновать наших копий!

Он снова махнул рукою, и Стивен отступил в сторону, пробормотав что-то прерывающимся от волнения голосом, так как он очень любил Мавово. Теперь горящий взгляд старого зулуса упал на Ханса, который все время вертелся на месте, по-видимому ожидая своей очереди проститься с Мавово.

– А, Пятнистая Змея! – вскричал последний. – Теперь, когда все окончилось, ты выполз из своей норы, чтобы пожрать сгоревших в золе лягушек. Жаль, что ты такой трус, несмотря на свой ум. Если бы ты не покинул нашего господина Макумазана и заряжал для него ружья во время битвы, он истребил бы значительно большее число этих гиен.

– Да, Пятнистая Змея, это верно! – эхом отозвались негодующие голоса остальных зулусов, между тем как я, Стивен и кроткий брат Джон посмотрели на Ханса с упреком.

Тут Ханс, бывший вообще чрезвычайно терпеливым человеком, сразу вышел из себя. Он бросил на землю свою шляпу и истоптал ее. Он плюнул по направлению к зулусским охотникам и даже обругал умирающего Мавово.

– О сын глупца! – воскликнул он. – Ты утверждаешь, что можешь видеть скрытое от других людей, но я говорю, что в твоих устах лживый дух! Ты назвал меня трусом за то, что я не такой большой и сильный, как ты, и не могу удержать быка за рога. Но в моем желудке больше ума, чем у тебя в голове. Где были бы теперь все вы, если бы не «трусливая Пятнистая Змея», которая сегодня дважды спасла жизнь всем вам.

Мы все с удивлением посмотрели на Ханса, не понимая, каким образом он дважды спас нам жизнь.

– Говори скорее, Пятнистая Змея, – сказал Мавово, – иначе я не услышу конца твоей истории. Как мог ты помочь нам, сидя в своей норе?

Ханс начал шарить в своих карманах и в конце концов извлек из них спичечную коробку, в которой оставалась всего одна спичка.

– Вот этим, – ответил он. – Разве никто из вас не понимает, что люди Хассана попали в западню? В то время как вы сидели на горе, повесив головы, словно овцы перед тем, как их зарежут, я пробрался через кусты и принялся за работу. Огонь – удивительная вещь. Сначала вы делаете его маленьким, потом он растет, как ребенок, делаясь все больше и больше. Он бежит с быстротой лошади, никогда не уставая, и всегда голоден. Я сделал шесть маленьких огней. Последнюю спичку я сберег, так как у нас их осталось очень мало. После этого я ушел через северные ворота, прежде чем огонь успел пожрать меня, своего отца, Сеятеля Красного Семени!

Мы с восхищением смотрели на старого готтентота. Даже умирающий Мавово поднял голову и пристально смотрел на него. Ханс, у которого теперь прошла досада, продолжал спокойным голосом:

– Когда я шел обратно к баасу, жар от разгорающегося огня заставил взойти меня на высокое место около западной части ограды. Оттуда я увидел, что происходит у южных ворот. Я понял, что арабы неизбежно прорвутся через них, так как наших там было очень мало, Поэтому я немедленно побежал к Бабембе и другим вождям и сказал им, что охранять ограду больше нет надобности и что они должны поспешить на помощь к сражающимся у южных ворот, иначе все погибнет. Бабемба послушался меня, и мы пришли сюда как раз вовремя.

Мавово снова заговорил медленным, прерывающимся голосом.

– Никогда больше, – сказал он, обращаясь к Хансу, – не будешь ты называться Пятнистой Змеей, о маленький желтый человек, который так велик и чист сердцем! Смотри! Я даю тебе новые почетные имена, под которыми ты будешь известен от поколения до поколения. Эти имена: «Свет Во Мраке» и «Господин Огня»!

После этого он закрыл глаза и потерял сознание. Через несколько минут его не стало. Но почетные имена, данные им перед смертью Хансу, навсегда остались за старым готтентотом. С этого дня ни один туземец не осмеливался назвать его каким-нибудь другим именем.

Бушующее пламя постепенно становилось все меньше и меньше, пока наконец совсем не погасло. Мазиту возвратились с последней битвы на рыночной площади (если только это можно было назвать битвой), неся в руках большие охапки ружей, отнятых ими у арабов, большинство которых бросило свое оружие, пытаясь спастись бегством. Но можно ли было рассчитывать на спасение, находясь между разъяренными дикарями с одной стороны и бушующим пламенем с другой?

Мазиту привели к нам пленных. Среди них я узнал отталкивающее, изуродованное оспой лицо Хассана-бен-Магомета.

– Не так давно я получил твое письмо, в котором ты обещал сжечь нас живыми на костре, – сказал я. – Сегодня утром я снова получил от тебя известие, принесенное мальчиком, товарищей которого ты убил. На то и другое я послал тебе свой ответ. Если ты не получил его, то оглянись и прочти его, ибо он написан здесь на понятном для всех языке.

Этот изверг бросился на землю и молил о пощаде. Увидев миссис Эверсли, он подполз к ней и, схватив ее за платье, стал просить ее заступиться за него.

– Ты сделал меня своей рабыней, после того как я ходила за тобой во время болезни, – ответила она, – и без всякой причины хотел убить моего мужа. Благодаря тебе, Хассан, я провела лучшие годы своей жизни среди дикарей, в одиночестве и отчаянии. Однако я прощаю тебя. Но чтобы я больше никогда не видела твоего лица!

Она освободилась от него и ушла со своей дочерью.

– Я также прощаю тебя, хотя ты перебил моих людей и заставил меня мучиться в течение двадцати лет, – сказал брат Джон, бывший одним из самых истинных христиан, каких я когда-либо знал.

Он последовал за своей женой и дочерью.

Тогда заговорил старый король Бауси, легко раненный в сражении.

– Я рад, Красный Вор, что эти белые люди простили тебя, ибо их великодушный поступок заставит меня и мой народ считать их более благородными, чем мы считали их до сих пор. Но знай, о убийца и мучитель людей, что судья здесь я, а не белые люди! Посмотри на свою работу! – Он указал сперва на ряды мертвых зулусов и мазиту, потом на горящий город. – Посмотри и вспомни, какую участь готовил ты нам, не сделавшим тебе никакого зла! Смотри! Смотри! О гиена в образе человека!

Тут я тоже ушел и никогда не пытался узнать, что сталось с Хассаном и остальными пленными. Кроме того, всякий раз, когда Ханс или кто-нибудь из туземцев начинали рассказывать мне об этом, я приказывал им придержать свой язык.

Эпилог

Мы остались победителями и должны были благодарить за это свою судьбу.

Однако ночь, наступившая после «Битвы у ворот», была очень печальной, по крайней мере для меня, ибо я сильно скорбел об утрате своего друга Мавово, преданного Самми и нескольких храбрых зулусских охотников. Кроме того, меня волновало предсказание старого зулуса относительно того, что я также найду себе смерть в битве. После всего пережитого за последние дни у меня появилось желание жить более спокойной жизнью.

Далее, изменившаяся к вечеру погода не располагала к веселости, так как вскоре после заката солнца пошел сильный дождь, продолжавшийся почти всю ночь. Укрыться от него нам было негде, и мы, равно как и сотни лишенных крова мазиту, испытывали от него крайние неудобства.

Однако дождь в конце концов перестал, и взошедшее на следующий день солнце приветливо засияло на небе.

Когда мы обсушились и обогрелись, кто-то подал мысль посетить сгоревший город, в котором пожар был окончательно потушен проливным дождем. Я согласился скорее из любопытства, нежели по какой-либо другой причине, и все мы (за исключением брата Джона, оставшегося при раненых), в сопровождении Бауси, Бабембы и многих мазиту, перебрались через развалины южных ворот и направились по усеянной трупами рыночной площади к тому месту, где стояли наши хижины. От них остались только дымящиеся кучи пепла.

Я чуть не плакал, глядя на них и думая о нашем сгоревшем багаже, без которого обратный путь представлял большие затруднения. Но делать было нечего, и мы отправились дальше через обгоревшие развалины королевских хижин к северным воротам. Ханс, внимательно осматривавший, по своему обыкновению, все, что попадалось на пути, шел вместе со мною позади всех. Вдруг он положил мне руку на плечо и сказал:

– Баас! Я слышу голос духа. Вероятно, это дух Самми просит нас, чтобы мы похоронили его.

– Вздор! – сказал я, но все-таки прислушался. Теперь мне тоже показалось, что я слышу исходящие неизвестно откуда слова:

– О мистер Квотермейн! Будьте добры открыть двери этой печи.

В первый момент мне показалось, что я схожу с ума. Однако я вернул обратно остальных, и все мы прислушались. Вдруг Ханс бросился вперед, словно такса, почуявшая крота, и начал разгребать щепкой кучу пепла, который был еще слишком горяч для того, чтобы его можно было брать голыми руками. Мы снова прислушались и на этот раз ясно услышали голос, исходивший из-под земли.

– Баас, – сказал Ханс, – это Самми, сидящий в яме для зерна.

Тут я вспомнил, что почти перед каждой хижиной были вырыты такие ямы, служившие хранилищами для зерна. В описываемый мною момент они были пустыми.

Вскоре мы расчистили это место и подняли камень, снабженный отверстиями для вентиляции. Под ним оказалась яма в десять футов глубиной и в восемь шириной. Вслед за этим из нее показалась голова Самми, рот которого был открыт, словно у рыбы, дышащей воздухом. Мы вытащили его из ямы.

– Ох, мистер Квотермейн, – сказал он, – я жертва слишком верной службы. Оставить все наше ценное имущество на разграбление врагу было свыше моих сил. Поэтому я сложил все в эту яму и уже собрался уходить. Вдруг мне показалось, что сюда кто-то идет. Я влез в яму, прикрыв ее над собою камнем. Вскоре началось сражение. Кто-то поджег город, и все кругом запылало. Я слышал, как надо мной бушевало пламя. Потом пепел засыпал выход, и я не мог поднять камня, который так накалился, что к нему нельзя было притронуться. Здесь я просидел всю ночь, задыхаясь от жары и все время боясь, как бы не взорвались лежавшие около меня два бочонка с порохом. Наконец я потерял всякую надежду и уже приготовился умереть, подобно черепахе, живьем зажаренной бушменом, как вдруг услышал ваш приветливый голос. Я буду очень благодарен вам, мистер Квотермейн, если вы дадите мне какой-нибудь успокоительной мази, так как я весь обожжен.

– Ах, Самми, Самми! – сказал я. – Вот до чего доводит трусость! Если бы не острый слух Ханса, тебе, наверное, пришлось бы погибнуть в этой яме.

– Это верно, мистер Квотермейн. Я признаю себя виновным. Но на горе меня могли застрелить, а это еще хуже, чем быть освобожденным. Кроме того, вы поручили мне свое имущество, и я решил сохранить его, жертвуя своими собственными удобствами. В конце концов мой ангел-хранитель привел вас сюда. Все хорошо, что хорошо кончается, мистер Квотермейн, но кровавых сражений с меня довольно. Когда я возвращусь в цивилизованные места, я впредь буду заниматься исключительно искусством приготовления пищи в безопасной кухне отеля, конечно, в том случае, если мне не удастся найти место преподавателя английского языка.

– Да, Самми, – ответил я, – все хорошо, что хорошо кончается. По крайней мере, ты спас наш багаж, за что мы должны быть очень признательны тебе. Ступай с мистером Стивеном за медицинской помощью, а мы тем временем извлечем из этой ямы наш багаж.

Спустя три дня мы простились со старым Бауси, который чуть не плакал, расставаясь с нами, и с мазиту, уже занявшимися восстановлением своего города.

Мавово и другие зулусы, павшие в битве у южных ворот, были похоронены на горе. Над их могилой был насыпан высокий холм, чтобы грядущие поколения могли вспоминать о них. Тут же были похоронены все павшие мазиту.

После продолжительного совещания мы решили возвратиться в Наталь сухим путем, во-первых, потому, что работорговцы, узнав о своих ужасных потерях, могли снова напасть на нас на побережье и, во-вторых, нам, вероятно, пришлось бы просидеть в Килве несколько месяцев, прежде чем туда заглянуло бы какое-нибудь судно, которое могло бы доставить нас в какой-либо цивилизованный порт. В те времена Килва пользовалась весьма дурной репутацией. Кроме того, брат Джон хорошо знал выбранную нами дорогу и находился в дружеских отношениях с племенами, земли которых лежали на пути к границам Земли Зулу, где я всегда мог рассчитывать на самый лучший прием. А так как мазиту для первой части пути снабдили нас конвоем и большим числом носильщиков и благодаря заботливости Самми у нас осталось достаточное количество различных вещей для найма в дальнейшем новых людей, то мы могли рассчитывать, что наше путешествие не продлится слишком долго. Затянувшись на целых четыре месяца, оно тем не менее окончилось благополучно, если не считать легкой лихорадки, которой я и мисс Хоуп прихварывали некоторое время, Дорогой мы много охотились. Я очень жалею, что изменение плана путешествия не позволило нам взять с собой слоновую кость, захваченную нами у работорговцев и зарытую в таком месте, где найти ее могли только мы сами.

В Дурбане нас ждал сюрприз. При въезде в город мы встретили сэра Александра Соммерса, который, узнав о прибытии из Земли Зулу купцов, вышел к ним навстречу в надежде услышать что-нибудь о нас. Очевидно, этот старый раздражительный джентльмен так беспокоился о судьбе своего сына, что в конце концов решил отправиться в Африку на розыски последнего. Их встреча была трогательной, но носила несколько странный характер.

– Отец! – воскликнул Стивен, – Кто бы мог подумать, что я встречу тебя здесь?

– Стивен! – воскликнул старик. – Кто мог бы ждать, что я найду тебя живым и здоровым? Это больше, чем ты заслуживаешь, молодой осел, но я надеюсь, что ты больше не станешь делать глупостей.

С этими словами сэр Александр взял Стивена за волосы и торжественно поцеловал его в лоб.

– Да, отец, – ответил Стивен, – я больше не намерен повторять этого. Только благодаря Аллану все окончилось благополучно. А теперь позволь мне представить тебе леди, на которой я собираюсь жениться, и ее родителей.

Остальное легко себе представить. Через две недели они обвенчались в Дурбане. Сэр Александр, кстати сказать поступивший со мной в деловом отношении весьма благородно, пригласил на свадьбу буквально весь город. Вскоре после этого новобрачные уехали в Англию вместе со своими родителями. Мы с Хансом с грустью расстались с ними. Ханс получил в подарок пятьсот фунтов, обещанных ему Стивеном. На эти деньги он купил себе ферму. Самми также сделался владельцем маленького отеля, в баре которого он проводил большую часть времени, рассказывая посетителям его о своих «военных подвигах» среди диких мазиту и людоедов понго.

* * *

Прошло много лет. Брат Джон и его жена умерли, и их странная история почти забыта. Стивен, отец которого тоже умер, теперь отец многочисленного семейства.

В одно из моих посещений сэра Стивена его славный садовник Вудден, теперь уже глубокий старик, показал мне в роскошной оранжерее три благородных растения с продолговатыми листьями, выросшие из семян Священного Цветка, плод которого я сберег у себя в кармане и передал Стивену при расставании.

Но эти растения еще не цвели. Я очень хотел бы знать, что произойдет, когда они зацветут. Мне кажется, что в тот момент, когда золотистый цветок снова предстанет перед глазами людей, вокруг него будут незримо реять духи ужасного лесного бога, таинственного Мотомбо, и, быть может, самой Матери Цветка.

Суд фараонов

Глава I

Ученые, – или, по крайней мере, некоторые из них, так как не все ученые единодушны, – убеждены, будто они знают все, что следует знать о человеке, включая, разумеется, и женщину. Они проследили его происхождение, показали нам, как изменились его кости и форма тела, как под влиянием потребностей и страстей постепенно развивался его ум, вначале стоявший на очень низкой ступени. И в заключение они наглядно доказали, что в человеке нет ничего такого, чего нельзя было бы объяснить на анатомическом столе, что его упования на загробную жизнь коренятся в страхе смерти или, как говорят другие, в боязни грозы и землетрясения; что его связь с прошлым это просто-напросто унаследованная память о дальних предках, живших в этом прошлом, может быть, миллионы лет назад, и все, что есть в нем благородного, только лак, нанесенный на него цивилизацией, а все дурное и низкое должно быть приписано заложенным в нем первобытным инстинктам. Одним словом, по мнению ученых, человек – животное, которое, как и все прочие, всецело зависит от той среды, где он живет, и даже окраску свою принимает от нее. Это – факты, говорят ученые (или, по крайней мере, некоторые из них), а остальное – ерунда.

Временами мы склонны соглашаться с этими мудрецами, особенно после того, как прослушаем у кого-нибудь из них курс лекций. А затем может случиться, что виденное или испытанное лично нами заставит нас снова задуматься и пробудит в нас прежние сомнения, божественные сомнения, и с ними еще более сладкую надежду на то, что, кроме этой, есть иная жизнь.

А вдруг, думается нам, человек все-таки больше, чем животное? А может быть, он помнит самое отдаленное прошлое и способен заглядывать в будущее, не менее далекое? Может быть, это не мечта, а правда, и он действительно обладает бессмертной душой, способной проявиться в той или иной форме; и душа эта может спать века, но, несмотря на то, спит она или бодрствует, она остается сама собой, неизменной и неразрушимой.

Один случай из жизни мистера Джеймса Эбенезера Смита мог бы многих навести на такие размышления, будь этот случай им знаком во всех подробностях, чего, однако, насколько мне известно, не произошло. Ибо мистер Смит был из тех людей, которые умеют молчать. И все же, несомненно, случай этот заставил крепко призадуматься одного человека – именно того, с кем он приключился. Джеймс Эбенезер Смит и до сих пор все думает о нем и не может себе толком объяснить его.

Дж. Э. Смит родился в почтенной семье и получил хорошее воспитание. Он был недурен собой и в колледже считался подающим надежды юношей, но, прежде чем он получил диплом, с ним случилась неприятность, о которой здесь незачем распространяться, и он был выброшен, так сказать, на мостовую, без друзей и без гроша в кармане. То есть нельзя сказать, чтобы уж вовсе без друзей, так как у него был крестный, коммерсант, в честь которого его и назвали Эбенезером. К нему-то и обратился Смит, чувствуя, что тот обязан как-нибудь вознаградить его за то ужасное имя, которым его наделили при крещении.

До известной степени Эбенезер-старший признавал это обстоятельство. Никакого геройского подвига он не совершил, но все же нашел своему крестнику местечко клерка в банке, где был одним из директоров, – скромное место писца, не более. И еще, когда год спустя он умер, крестнику осталось от него сто фунтов, как говорится, на траурное кольцо.

Смит, человек практичный, вместо того чтобы купить это кольцо, совсем ему не нужное, вложил сто фунтов в рискованную, но многообещающую биржевую спекуляцию. Случилось так, что действия его были верны – он не прогадал и вместо одного таланта получил обратно десять. Он повторил опыт, и опять-таки успешно, так как по своему положению он мог иметь сведения из первоисточника. К тридцати годам Смит оказался обладателем целого состояния в двадцать пять с лишним тысяч фунтов. И тогда (это свидетельствует о том, каким он был умным и практичным человеком) перестал спекулировать, поместив свои деньги так, чтоб они давали ему, при полной безопасности капитала, верных четыре процента годовых.

К этому времени Смит уже значительно преуспел на службе, правда, он и сейчас оставался клерком, но уже с жалованьем в четыреста фунтов в год и с надеждами на повышение оклада. Короче говоря, положение его было таково, что он мог бы и жениться, если бы только пожелал. Но случилось так, что он не захотел – может быть, потому, что, за неимением друзей и знакомств, не встретил на своем жизненном пути ни одной женщины, которая бы ему понравилась, а может быть, и по другой причине.

Застенчивый и сдержанный, он не доверял людям и никому о себе не рассказывал. Никто, даже его начальство в банке, не подозревал, что он человек со средствами; никто у него не бывал; он не был членом ни одного клуба и не имел ни одного близкого приятеля. Удар, нанесенный ему жизнью в ранней юности, грубое обращение и щелчки, испытанные им однажды, так глубоко запали в его чувствительную душу, что он никогда уже больше не искал близости с себе подобными. Еще молодой годами, он, в сущности, жил совсем как старый холостяк.

Вскоре, однако, Смит заметил, – это было после того, как он перестал играть на бирже, – что так, как он живет, жить скучно, что надо найти применение своим способностям. Он попробовал было заняться благотворительностью, но убедился, что человек с чувствительной душой не годится для предприятия, которое чаще всего сводится к самому бесцеремонному вмешательству в чужие дела. Поэтому, хоть и не без борьбы, он бросил это занятие, успокоив свою совесть тем, что передал часть своего капитала, и не малую, на благотворительные цели и на раздачу бедным, нуждающимся в помощи, пожелав остаться неизвестным.

Все еще не зная, куда приткнуть себя, Смит однажды, после закрытия банка, зашел в Британский музей, не столько ради самого музея, сколько для того, чтобы укрыться от дождя. Бродя наугад по залам, он очутился в огромной галерее, отведенной египетской живописи и скульптуре. В первый момент он был изумлен и озадачен, так как понятия не имел о египтологии; ему стало даже немного жутко. Наверное, это был великий народ, подумал он, если сумел создать такие грандиозные произведения. И с этой мыслью у него появилось желание ближе познакомиться с египетским народом, больше узнать о нем. Он уже собирался уходить, когда взгляд его случайно остановился на гипсовом слепке головки женщины, висевшем на стене.

Смит посмотрел на нее в другой раз, в третий, и с третьего взгляда влюбился. Нечего и говорить, что сам он не подозревал об этом. Он знал только, что с ним произошла какая-то перемена, и он не мог забыть лица случайно виденной гипсовой головки. Пожалуй, оно даже и не было по-настоящему красиво, за исключением удивительной мистической улыбки; пожалуй, и губы были слишком толсты, а ноздри чересчур раздуты. Но для него это лицо было сама Красота – красота, которая притягивала его к себе как магнит и будила удивительные фантазии, порой такие странные и нежные, какими бывают только воспоминания. Он, не отрываясь, смотрел на каменную маску, которая нежно улыбалась ему в ответ. Более тридцати столетий улыбалась маска небытию в какой-нибудь гробнице или потайной нише, как когда-то улыбалась миру женщина, портретом которой она была.

В галерею вкатился шариком коротенький, толстый господин и властным тоном начал отдавать приказы рабочим, снимавшим с пьедестала соседнюю статую. Смиту пришло на ум, что этому господину тут должно быть все известно. С усилием победив свою врожденную застенчивость, он приподнял шляпу и обратился к нему с вопросом, не может ли тот сказать, с кого снята эта гипсовая маска.

Толстый господин, – как оказалось потом, заведующий музеем, – взглянул на Смита и, убедившись, что он непритворно заинтересован, ответил:

– Не знаю. И никто не знает. У нее есть несколько имен, но в подлинности их я не уверен. Может быть, когда-нибудь найдут туловище этой статуи – тогда мы узнаем, конечно, если под ней есть надпись. Всего вероятнее, однако, что оно давным-давно пошло на известку.

– Так что вы ничего не можете мне сообщить о ней?

– Весьма немногое. Прежде всего, это копия. Оригинал находится в Каирском музее. Головку эту, если не ошибаюсь, нашел Мариетт и назвал ее по-своему. По всей вероятности, обладательница ее была царицей восемнадцатой династии, судя по работе. Вы сами видите – о царственном сане ее достаточно свидетельствует сломанный уреус. Поезжайте в Египет, если хотите изучить этот маленький шедевр в оригинале. Чудесная вещица – одна из самых красивых головок, какие были найдены в Египте. Ну, мне пора. Прощайте.

И он мелкими шажками побежал по длинной галерее.

Смит не знал, что такое уреус, но не решился задержать заведующего расспросами. Он поднялся на второй этаж и начал разглядывать мумии и украшения. Ему как-то обидно было думать, что обладательница этой прелестной, манящей к себе головки давным-давно, еще до наступления христианской веры, была уже мумией.

Он вернулся в скульптурную галерею и любовался гипсовой головкой до тех пор, пока один из рабочих не сказал товарищу, что не мешало бы этому господину для разнообразия посмотреть на живую женщину.

Смит сконфузился и ушел.

По пути домой он зашел в книжный магазин и велел прислать все лучшее, что написано о Египте. Когда два дня спустя в комнату его внесли огромный ящик и с ним счет на тридцать восемь фунтов, он был несколько раздосадован. Однако добросовестно прочел все эти книги и за три месяца весьма недурно изучил Древний Египет и даже стал немного разбираться в иероглифах.

В январе, то есть на исходе этих трех месяцев, Смит удивил дирекцию прошением об отпуске на два с половиной месяца – до сих пор он довольствовался двумя неделями отдыха в год. На их расспросы он ответил, что у него запущенный бронхит и что доктора советуют ему пожить в Египте.

– Превосходный совет, – сказал директор, – но я боюсь, что это будет вам не по карману. Там, в Египте, человека норовят ободрать как липку.

– Я знаю, – был ответ, – но у меня есть кое-какие сбережения, а мне ведь, кроме себя, тратить больше не на кого.

Таким образом, Смит попал в Египет и увидал оригинал восхитившей его головки и тысячу других, не менее очаровательных. Но этим он не ограничился. Присоединившись к группе египтологов, производивших раскопки вблизи древних Фив, – те, разумеется, только обрадовались участию интеллигента, – он целый месяц вместе с ними усердно копал, но ничего особенного не нашел.

Лишь года два спустя он сделал свое великое открытие, известное под именем гробницы Смита. Здесь нужно заметить, что состояние его здоровья настолько ухудшилось, что требовало ежегодных поездок в Египет, так, по крайней мере, полагали директора банка. А так как Смит не требовал летнего отпуска и всегда готов был поработать за товарища или сверхурочно, то в отпуске ему не отказывали, и каждую зиму он отправлялся на Восток.

В эту третью свою поездку в Египет Смит добился от директора музея древностей в Каире разрешения производить раскопки на свой страх и риск за свой счет. Разрешение это было дано на обычных условиях, а именно: что отдел древностей вправе будет взять из найденных им предметов любые, а при желании – и все.

Устроив все это, Смит провел несколько дней в Каирском музее и ночным поездом выехал в Луксор, где его уже дожидался подрядчик, бывший переводчик Магомет, с нанятыми им рабочими – феллахами. Их было всего сорок человек, так как раскопки предполагалось вести в ограниченном масштабе. Смит ассигновал на эту затею не более трехсот фунтов, а на эти деньги в Египте не разгуляешься.

В прошлый свой приезд Смит уже наметил место для раскопок – дикое, запущенное кладбище близ храма Медянет – Хабу, известное под именем Долины Цариц в старых Фивах. Здесь, отдаленные от усыпальниц их царственных супругов промежуточным холмом, были преданы земле несколько величайших цариц Египта: их-то могилы и хотелось обследовать Смиту. Он знал, что некоторые из них еще не открыты. Говорят, счастье благоприятствует смелому. Кто знает? Может быть, ему и посчастливится найти могилу неведомой красавицы-царицы, лицо которой неотступно стояло перед ним уже три года.

Около месяца его рабочие копали, ничего не находя. Выбранное Смитом место действительно оказалось входом в гробницу. Но это выяснилось лишь через двадцать пять дней. Войдя в пещеру, Смит был разочарован. Или царица, найдя себе здесь успокоение, умерла очень молодой, и ее не постеснялись похоронить где попало; или же это только преддверие, а не сама гробница, или, наконец, стены оказались непригодными для скульптурных изображений, какие обыкновенно находят в египетских усыпальницах.

Смит все-таки решил продолжать раскопки, роя пробные ямы и траншеи в различных местах, но по-прежнему ничего не находя. Две трети времени и денег, которыми он располагал, были уже затрачены напрасно, прежде чем счастье улыбнулось ему.

Однажды под вечер, возвращаясь домой после бесплодно проведенного рабочего дня, он заприметил небольшую пещеру на склоне холма, полузасыпанную камнем и песком. Такие пещеры здесь встречались на каждом шагу, и эта не сулила ничего большего, чем другие, уже исследованные. Однако почему-то именно эта пещера привлекла внимание Смита. Он уныло прошел мимо нее, но потом вернулся,

– Вы куда, сэр? – спросил Магомет.

Смит указал рукой на пещеру.

– Напрасно, сэр. Здесь нет гробницы. Эта пещера расположена слишком близко к вершине. И воды в ней очень много, а мертвые царицы любят лежать на сухом месте.

Но Смит все-таки пошел, и рабочие покорно побрели за ним.

Он исследовал утес. На камне не было следов какого бы то ни было орудия. Рабочие уже повернулись, чтобы уйти, но Смит, повинуясь тому же странному инстинкту, который привел его к этому месту, взял у одного из них лопату и начал раскапывать песок, прикрывавший каменную основу утеса, ибо здесь почему-то не было ни валунов, ни мусора, как в других местах. Видя, что хозяин сам взялся за работу, феллахи тоже стали копать и минут двадцать, если не больше, усердно отбрасывали лопатами песок, больше в угоду ему, так как все были уверены, что могилы здесь быть не может. Когда они дорылись до глубины шести футов, а камень имел все тот же девственный, нетронутый вид, Смит, наконец, сам велел им бросить работу.

С возгласом досады в последний раз вонзил он заступ в песок и вдруг наткнулся на что-то твердое. Смит разгреб песок – обнаружился округленный край чего-то, по-видимому карниза. Он позвал уже уходивших рабочих, молча указал им на выступ, и они, также молча, снова принялись за работу. Через пять минут уже было ясно, что это действительно карниз, а через полчаса откопали и верхнюю часть двери, ведущей в гробницу.

– Старые люди ее закладывали, – молвил Магомет, указывая на плоские камни, которыми была заложена дверь, скрепленные илом вместо извести, и на смутный отпечаток на засохшем иле изображений священных скарабеев на печатях чиновников, в обязанности которых входило опечатывать места последнего успокоения царственных особ. – Может быть, там царица и не тронута, – продолжал он, не получив ответа на свои слова.

– Может быть, – коротко молвил Смит. – А ты копай-ка лучше. Не трать времени на разговоры.

И снова все усердно принялись за работу, пока не наткнулись на нечто такое, от чего Смит застонал. В каменной кладке, прикрывшей дверь, оказалось дыра – покой гробницы был нарушен. Магомет тоже увидел это и опытным глазом исследовал верхушку отверстия.

– Вор очень давний, – решил он. – Смотри. Хотел опять выстроить стену, но убежал, не окончив работу. – Он указал на несколько плоских камней, кое-как положенных обратно на место и не скрепленных цементом.

– Копай, копай, – приказал Смит.

Десять минут спустя отверстие показалось полностью. Оно было едва достаточно, чтобы человек мог пролезть в него.

Солнце садилось быстро, словно катилось вниз по небу. Еще минуту назад оно было позади копающих, над крутыми гребнями западных холмов, а теперь уже собиралось скрыться за их вершинами. А еще через минуту скрылось. И только одно мгновение зеленая искорка горела на том месте, где только что было солнце. Потом и она погасла, и на землю разом спустилась египетская ночь. Феллахи о чем-то перешептывались между собой; двое под каким-то предлогом ушли; остальные сложили свой инструмент и повернулись к Смиту, вопросительно глядя на него.

– Люди говорят, что не хотят дольше здесь оставаться. Боятся привидений. В этих гробницах живут ифриты – злые духи. Завтра, когда будет светло, рабочие придут закончить работу. Глупые, известно, что же спрашивать с простых феллахов, – с сознанием своего превосходства заключил Магомет.

– Конечно, – сказал Смит, знавший, что никакими деньгами не заставишь египтян после заката солнца раскапывать могилы. – Отпусти их. А мы с тобой останемся и будем сторожить здесь до утра.

– Не могу, господин. Мне что-то нехорошо. Должно быть, лихорадку схватил. Пойду в лагерь – надо будет хорошенько укрыться на ночь.

– Хорошо. Ступай, но если среди вас найдется храбрец, пусть он принесет мне мое теплое пальто, чего-нибудь поесть и вина, да еще фонарь, который висит в моей палатке. Я буду ждать его здесь, в долине.

Магомет, хотя и не очень уверенно, пообещал все исполнить, одновременно пытаясь убедить Смита, чтобы он лучше шел вместе с ними, а то, чего доброго, его обидят ночью духи, но, видя, что это ему не удается, сам поспешил убраться подобру-поздорову.

Смит закурил трубку, уселся на песок и стал ждать. Через полчаса до него донеслось пение и сквозь густую тьму засветились огоньки в долине.

«Это мои храбрецы», – подумал он и пошел им навстречу.

Он не ошибся. Это были его рабочие – целых двадцать человек – в меньшем количестве они не решились предстать перед духами, по их мнению, бродящими ночью в этой долине. Когда свет фонаря, который нес один из рабочих, – не Магомет, тот, по его словам, так разнемогся, что не в силах был прийти, – озарил белую фигуру Смита, рабочий выронил фонарь, и с криком испуга вся доблестная компания обратилась в бегство.

– Сыны трусов! – рявкнул Смит им вдогонку на чистейшем арабском языке. – Это я, ваш господин, а не ифрит.

Услышав его голос, они не сразу, робея, но все же вернулись. И тут Смит заметил, что каждый из них что-нибудь нес, – это для того, чтобы оправдать то, что их много. У одного в руках был хлеб, у другого фонарь, у третьего коробка сардин, у четвертого консервный нож; у кого-то спички, бутылка пива. Двое бережно несли в руках пальто Смита, причем один держал его рукава, а другой – полы.

– Положите все это, – приказал Смит. – А теперь удирайте, и живее. Если не ошибаюсь, я только что слышал беседу двух ифритов о том, что они сделают с последователями пророка, осмелившимися издеваться над своими богами, если встретят их в этом священном месте ночью.

Этот дружеский совет был исполнен мгновенно. Через минуту Смит остался один на один со звездами и готовым, наконец, успокоиться ветром пустыни.

Собрав свои пожитки или, по крайней мере, то, что могло пригодиться ему, он рассовал их по карманам и вернулся ко входу в могилу. Здесь он при свете фонаря поужинал и улегся, надеясь уснуть. Но уснуть не мог. Каждую минуту что-то будило его – то вой шакала между скал, то еще что-нибудь. Один раз песочная муха так больно укусила его в ногу, что он подумал, уж не скорпион ли это. Несмотря на теплое пальто, он чувствовал озноб, так как нижнее его платье и белье намокли от пота; он подумал, что так нетрудно простудиться или схватить злокачественную лихорадку, поднялся и начал ходить, чтобы согреться. Тем временем взошла луна и озарила все детали этой странной унылой картины. Тайны Египта бередили душу Смита. Сколько когда-то живших царей и цариц похоронено в том холме, который он попирает ногами! И вправду ли лежат они в могиле или же бродят призраками по ночам, как говорят феллахи? Не могут найти себе успокоения и обходят страну, где некогда они владычествовали. Религия египтян учит, что Ка, или двойник наш, вечно бродит в тех местах, где погребено наше тело. И если вдуматься, то в этих суевериях отыщется нечто такое, во что трудно не верить и христианину. Ведь верим же в Искусителя и в воскресение мертвых. И разве сам он, Смит, не написал брошюру о некотором сходстве с христианством религии древних египтян – брошюру, которую он собирается опубликовать под псевдонимом? Но об этом ему было как-то жутко думать в эту минуту – ведь как-никак он – осквернитель могил.

Его ум или, вернее, его фантазия усиленно работала. Чего только не видели эти скалы? Ему казалось, что по дороге, которая, несомненно, скрыта под наносным песком, там, где он стоит, тянется процессия к темным дверям открытой им гробницы. Он отчетливо видел, как извивается погребальное шествие между скалами. Впереди жрецы с бритыми головами, в леопардовых шкурах или же в белоснежных одеждах, с мистическими символами своего звания. За ними – погребальная колесница, запряженная быками; на ней большой четырехугольный ящик и в нем два гроба, а внутри мумия царя или царицы; «ястреб, распростерший свои крылья и летящий в лоно Осириса», бога смерти. Позади плакальщицы, оглашающие воздух жалобными воплями. Дальше несут дары умершему – сосуды, утварь, драгоценности. Затем идут высшие сановники государства. За ними сестры царицы, ведущие за руку удивленных детей. За ними сыновья фараона, несущие эмблемы своего царственного сана.

И, наконец, позади всех, сам фараон в парадном одеянии, в двойном венце с золотою змеею наверху, в тяжелых золотых браслетах и тяжелых, звенящих на ходу серьгах. Голова фараона поникла, поступь тяжела; кто знает, какие мысли бродят в его царственной голове? Быть может, скорбь об умершей царице? Но ведь у него есть другие жены и нет счета красивым наложницам. Бесспорно, она была кротка и прекрасна, но ведь красота и кротость даны в удел не ей одной. Да и так ли уж кротка была она, если позволяла себе иной раз перечить ему, царю, и сомневаться в божественности его велений? Нет, без сомнения, царь думает не только об умершей, для которой он велел выстроить эту пышную гробницу и принес щедрые дары, чтобы обеспечить ей милость. Он думает также о себе и о другой гробнице, по ту сторону холма, над которой уже много лет работают лучшие художники его страны, – о другом месте успокоения, куда сойдет и он, когда настанет его час, ибо перед смертью все равны – и цари, и рабы.

Видение исчезло. Но оно было так реально, что Смит подумал: уж не задремал ли он на ходу. Однако сейчас он не спал и озяб ужасно. А неподалеку собралась уже целая стая шакалов. Что за наглость! Один даже не побоялся просунуть морду в освещенный круг – тощий, желтый, – должно быть, почуял остатки ужина. А может быть, почуял его самого – человека. Да и не одни шакалы – в этих горах бродят подчас и разбойники, а он здесь один и безоружен. Не погасить ли фонарь? Это было бы благоразумнее, но Смиту не хотелось быть благоразумным. При свете все-таки не так одиноко.

Убедившись, что уснуть ему не удастся, Смит решил согреться с помощью работы. Схватив заступ, он принялся копать у самых дверей гробницы. Шакалы от удивления завыли. К таким зрелищам они не привыкли. Сама луна, старая как мир, могла бы подтвердить, что, по крайней мере, уже больше тысячи лет еще ни один человек не осмелился вторгнуться в гробницу, тем более в такой необычный час.

Прошло минут двадцать. Смит усердно копал. Неожиданно заступ его со звоном ударился о что-то зарытое в песке: в безмолвии ночи звук раздался особенно громко.

«Должно быть, камень. Надо выкопать – пригодится против шакалов», – подумал Смит, осторожно стряхивая с заступа песок. Камень оказался небольшим – таким не испугаешь зверя. Однако Смит все-таки поднял его и потер в руках, чтоб очистить от приставшей пыли. И, приглядевшись, увидел, что это не камень, а бронза.

– Осирис, – решил Смит, – это его изображение, зарытое у входа в гробницу, для охраны ее от злых сил. Нет, наверное, это Исида. И то нет – это головка статуэтки, и, кажется, хорошая резьба, по крайней мере, при лунном свете так кажется. По-видимому, даже позолоченная бронза.

Он пошел за фонарем и навел его на найденный предмет. И вдруг вскрикнул от радостного изумления:

– Да ведь это та самая головка, что на маске! Ну да – та самая. Моя царица! Ей-богу, она!

Он не мог ошибиться. Те же губы, немного даже полноватые; те же ноздри, тонкие, трепетные, красиво изогнутые, но слишком раздутые; те же брови дугой и мечтательные, широко расставленные глаза. А главное, та же пленительная и загадочная улыбка. Работа дивная – прямо шедевр. На этом шедевре был настоящий царский головной убор, концы которого свешивались на грудь. Статуэтка, благодаря позолоте, ничуть не заржавела и отлично сохранилась, но от нее осталась только голова, отбитая, по-видимому, одним ударом, так как линия была очень чистая.

Смит сразу сообразил, что статуэтка была украдена вором, принявшим ее за золотую, но по выходе из гробницы вора взяло сомнение, и он разбил ее о камень. Остальное не трудно было угадать. Убедившись, что это не золото, а золоченая бронза, вор не стал уносить ее, а разбил и бросил, по крайней мере, так объяснил себе это Смит. И объяснение это не совсем правильно, как будет видно из дальнейшего.

Первое, что решил сделать Смит, это разыскать туловище статуэтки. Он долго копал и шарил в песке, но безуспешно: остальных кусков он не нашел. И подумал, что вор, быть может, в сердцах оставил туловище у себя, а голову бросил здесь. Смит еще раз внимательно осмотрел головку и на этот раз заметил, что на ней была дощечка с тонко вырезанной надписью.

К этому времени Смит уже наловчился разбирать иероглифы и без труда прочел: «Ma-Ми. Великая государыня. Возлюбленная». В этом месте дощечка была переломлена.

«Ma-Ми. Никогда не слыхал о такой царице. Должно быть, история не знает ее. Интересно, чья же она была возлюбленная. Амена, или Гора, или Исиды – наверное, какого-нибудь божества».

Он, не отрываясь, смотрел на дивное изображение, как некогда смотрел на гипсовую головку в музее, и головка, воскресшая из пыли веков, улыбалась ему со стены. Только та головка была слепком, а эта – портретом красавицы, лежавшим на груди умершей, похороненной в этой самой гробнице.

Смит принял неожиданное решение. Он сейчас же исследует эту гробницу. Было бы святотатством пустить сюда прежде себя кого-нибудь другого. Он сначала сам посмотрит, что скрывается там, внутри.

Почему бы и не войти? Лампа у него хорошая, масла в ней достаточно – хватит на несколько часов. Если внутри и был скверный воздух, он успел выйти через расчищенное отверстие. Его как будто неотступно что-то звало войти и посмотреть. Он сунул бронзовую головку в карман жилета, так что она находилась как раз под сердцем, направил свет лампы сквозь отверстие, заглянул внутрь. По-видимому, влезть будет не трудно – песок лежал вровень с входным отверстием. Без труда он влез и пополз дальше, но ход был так узок, что он едва мог протиснуться между его дном и верхним покрытием. Дальше он был почти полностью заполнен грязью.

Магомет был прав в том, что могилу, высеченную в этой части скалы, непременно зальет водой. Ее и залило, очевидно, после какой-нибудь сильной грозы, и Смит уже начал бояться, что вода, смешавшись с песком, образовала непроходимую преграду. По-видимому, строители на это и рассчитывали – оттого-то они и оставили вход без всяких украшений – и даже нарочно вырыли дыру под дверью, чтобы дать возможность грязи проникнуть внутрь. Однако же ошиблись в расчете. Естественный уровень грязи не дошел до покрытия могилы, и хотя с трудом, но все-таки можно было пролезть в нее.

Смит прополз шагов сорок или около того, как вдруг заметил, что он находится у подножия лестницы. Тогда план постройки стал ему ясен – сама могила находилась выше входа.

Здесь стены были уже расписаны. Все рисунки изображали царицу Ma-Ми в царском венце и в прозрачных одеждах, представляемую одному божеству за другим. Промежутки между фигурами царицы и божеств были заполнены иероглифами, такими четкими, как будто художник начертал их сегодня. С первого взгляда Смит убедился, что это все – цитаты из Египетской Книги Мертвых. Вор, осквернивший гробницу, вторгся в нее, по всей вероятности, вскоре после погребения, – застывшая грязь, по которой ступал теперь Смит, была еще свежа и мягка, ибо на ней сохранились следы осквернителя и на стенах отпечатки его пальцев; а в одном месте – даже четкий отпечаток всей ладони; видны были не только очертания руки, но и линии.

Ряд ступеней вел к другому коридору, повыше первого, куда вода не дошла; с правой и с левой стороны коридора виднелись начатые и недоконченные покои. Царица, очевидно, умер