Book: Париж: любовь, вино, короли и… дьявол



Париж: любовь, вино, короли и… дьявол

А.-Н. Розенберг

Париж: любовь, вино, короли и… дьявол


О, ПАРИЖ, ПАРИЖ

Увидеть Париж и… начать жизнь заново!

Историю Парижа уместнее назвать биографией — к такому выводу пришли многие знатоки и поклонники этого удивительного города, считающие его живым существом. Его сравнивали то с прекрасной женщиной, то со старой распутницей. Ему бросали вызов как опасному противнику… Париж наделяли чревом, сердцем, артериями, легкими. В его особой атмосфере разгорались революции, расцветали истории любви, создавались шедевры живописи, литературы, архитектуры, новые направления в искусстве и моде, зародился неповторимый парижский стиль жизни и особый парижский шик.

Первыми жителями острова Ситэ, чье пребывание зафиксировано историческими источниками, были паризии, одно из кельтских племен, охотники и рыболовы, чья жизнь была тесно связана с рекой. Остатки их рыбацких баркасов и торговых кораблей до сих пор находят на берегах Сены. Скопление первых деревенек и поселков, получивших название «Лук-тейг» (в римском варианте — Лютеция), появилось в изгибе Сены, в долине, укрытой с севера и юга холмами. Паризии наделяли Сену магическими свойствами, обращали к ней свои молитвы и поклонялись ей. По поводу названия «Лютеция» до сих пор не стихают споры — одни переводят его как «лодочный сарай на берегу реки», другие — «болото» (от кельтского «лук-тейг», означающего болотистую местность).

Сена тех времен была вдвое шире нынешней. В центре ее течения лежал архипелаг из десяти островков. К настоящему времени острова объединились в нынешние Ситэ и остров Людовика Святого. Когда-то острова располагались от нынешней улицы Библиотек де ла Арсенал (на восточном берегу Сены) до Дома Инвалидов (остров Виноградных Лоз) и Лебяжьего острова (его раньше называли островом Большого Камня). Эйфелева башня построена как раз на бывшем Лебяжьем острове.

В 52 году до нашей эры римляне завоевали земли паризиев и разрушили их поселения — теснившиеся бок о бок хижины и пристроенные к ним сараи для скота. Когда войска Цезаря захватывали Галлию, галлы и другие кельтские племена сосредоточились в Лютеции, где после долгого и отчаянного сопротивления были разгромлены. Лютеция превратилась в северную военную базу римлян.

Римляне принесли с собой собственные мифы и свои версии создания города. По одной из них, Лютецию основал семнадцатый потомок Ноя, пришедший в эти места, чтобы поставить на реке город. Другая легенда гласила, что город основан самим Гераклом, который привел на это место одно из племен Малой Азии. В Средние века возникла версия об основании Парижа беженцами из Трои.

Ко II веку нашей эры Лютеция находилась в стадии уверенного роста: у холма Сен-Женевьев воздвигли здание форума, у нынешней улицы Расин — амфитеатр и арену на 18 тысяч зрителей. Вокруг города возвели крепостную стену, тянувшуюся до северного и южного пределов современного Парижа. Источником городских богатств стала дорога, лежавшая через нынешние Фобур Сен-Мартен и Фобур Сен-Дени.

Поначалу римляне насаждали свои язык и религию против воли галлов, но гибкие па-ризии быстро приняли то и другое. Языком торговли, религии и политики стала латынь, а бытовая болтовня велась на галльском. Друиды тоже передавали легенды кельтов из уст в уста на родном языке.

Спустя два века после воцарения в Париже франков все различия между ними и галло-римлянами стерлись благодаря межэтническим бракам и союзам. В 360 году нашей эры правитель Галлии стал императором, а Лютеция получила имя Париж в честь своих основателей.

С тех пор Париж пережил множество войн, королевских династий, эпидемий и стычек с собственными правителями. Росли здания, улицы, мосты, возникали новые идеи, направления в искусстве и веяния моды, но в чем-то Париж оставался неизменным на фоне всех перемен. Характер парижан, пытливый, независимый, воинственный, постоянно открытый переменам, который творил историю великого города, — вечен, как и сам Париж.


ПАРИЖ КОРОЛЕВСКИЙ

КАК КОРОЛЬ ХЛОДВИГ СДЕЛАЛ ПАРИЖ ХРИСТИАНСКИМ

Небольшой холм на левом берегу Сены, названный именем святой Женевьевы, заканчивается улицей Хлодвига — короля франков, при котором языческая Лютеция превратилась в христианский Париж.

Почти до IV века Париж оставался языческим. Жители Лютеции II и III веков нашей эры жили в относительной безопасности, не боясь вторжений враждебных племен. Но позднее набеги франков и алеманов заставили их искать заступничества в христианстве. В те времена культ Христа в Галлии проповедовался лишь в небольших грекоговорящих общинах Лиона и Марселя.

Присутствие в Париже христианских общин подтверждено начиная со второй половины III века. Слобода Сен-Марсель была одним из первых христианских кварталов. К IV веку формируется парижская церковь — и на месте нынешнего собора Парижской Богоматери на острове Ситэ строится базилика.

Примерно в 250 году на территории теперешней Франции появилось семь епископов-миссионеров. В Лютецию пришел епископ по имени Дионисий, ставший впоследствии святым Дени — первым святым покровителем Парижа. В это время над Галлией нависла угроза нападения соседей-варваров и восстания недовольного местного населения.

Согласно легенде, Дионисий был послан в Лютецию из Афин для того, чтобы обратить в христианство галло-римских язычников-парижан. Проповеди Дионисия сопровождались сокрушением статуй языческих идолов. Это вызвало возмущение жителей, и Дионисий был схвачен вместе с соратниками, Элевтером и Рустиком.

Всех троих заключили в тюрьму Главка (на этом месте сейчас находится цветочный рынок острова Ситэ). После нескольких дней пыток их обезглавили у подножия Монмартра — у храма Меркурия, стоявшего возле нынешней улицы Ивонн-ле-Так. Тогда Дионисий явил свое первое и единственное чудо — взял собственную голову, вымыл ее в источнике на углу современных улиц лё Абревуар и Жирардон и прошел через весь город. В месте, где он упал, его и похоронила богобоязненная вдова-христианка Катулла. Мученическая смерть святого и явленное им чудо способствовали распространению христианства, а построенная позднее церковь Святого Дени стала в VII веке королевской усыпальницей. Кстати, святого Дени долго путали с греческим богом виноградарства Дионисом и философом из числа первых христиан Дионисием Ареопагитом. Однако сегодня он занял достойное место среди святых покровителей. Святой Дени, по мнению французов, исцеляет от собачьих укусов и головных болей.

Вскоре у Парижа появилась и своя святая покровительница — Женевьева. Вот что этому предшествовало.

К концу IV века в Галлии начались беспорядки. Правители городов ссорились из-за прав на сбор налогов. Из-за частых неурожаев жители страдали от голода. Иногда вспыхивали стихийные бунты. Бунтовщики приглашали на галло-римские земли варваров: саксов, бургундцев, вестготов и франков, — продавали им поля, скот и платили за антиимперские выступления.

В 406 году полчища вестготов нахлынули на Галлию, окончательно обессилив ее. Но самой большой угрозой для города до прихода франков были гуннские всадники Аттилы, дошедшие в 441 году до Рейна и разбившие лагерь на расстоянии дневного перехода до стен Парижа.

Защитницей города от полчищ гуннов и стала святая Женевьева. Легенды представляют Женевьеву впадавшей в религиозный транс девушкой из народа, но это не так. Она происходила из состоятельной, обладавшей серьезными политическими связями семьи. Единственная дочь землевладельца и военного, влиятельного галло-римского аристократа Северюса, Женевьева родилась в 420 году неподалеку от Парижа, в Нантерре. Как гласит легенда, еще ребенком она встретилась со святым Жерменом из Оксерра, когда пришла его приветствовать вместе с толпой нантеррских горожан. Святой Жермен заметил девочку среди толпы и спросил ее, не хочет ли она посвятить себя служению Богу. Женевьева с радостью согласилась и выбрала монашеский путь. После смерти отца она, согласно римским законам, унаследовала его полномочия, и монашеский статус не мешал ей пользоваться большим политическим влиянием.

По мере приближения армии Аттилы в Париж прибывали все новые беженцы, спасающиеся от гуннов. Они рассказывали истории о кровавых побоищах, о том, как варвары вырезали всех в городах и селах, как насиловали женщин и убивали тысячи людей.

Когда в 451 году на Париж надвигалась армия Аттилы, сея панику среди населения, Женевьеву посетило Божье откровение, что город будет спасен. Она призвала всех женщин горячо молиться об этом и сделала все, чтобы предотвратить панику и остановить массовое бегство из города. И чудо свершилось: Аттила, постояв немного у городских стен, без всяких видимых причин вдруг свернул к более богатым землям на юге.

Есть и еще одна популярная легенда. В 476 году, когда осажденный франками Париж нуждался в продовольствии, Женевьева на собственные средства снарядила в Нанте 11 кораблей; пользуясь уважением противников, беспрепятственно провезла в город множество мешков с мукой, купленной ею на юге, а выпеченный хлеб раздала голодным парижанам. После этого даже самые недоверчивые признали Женевьеву святой. Самым важным достижением Женевьевы на ниве религии стало то, что она указала горожанам такой путь от язычества к христианской цивилизации, с которого возврата к прошлому не было. Этим она заслужила звание «кормилицы и возлюбленной Парижа».

Женевьеве поклонялись во всех церквях Парижа наряду со святым Дионисием. В опасении захвата и разграбления приходов священники молились ей о сохранении имущества. Одно из немногих доживших до наших дней зданий той эпохи — церковь Сен-Жюльен-лё-Повр на левом берегу Сены. Во времена набегов на город при Григории Турском эта церковь служила убежищем всем, кто опасался за свою жизнь. Парижские христиане уверяли, что Париж стоит, пока существует Сен-Жюльен-лё-Повр.

Самая известная картина, изображающая Женевьеву, — «Святая Женевьева, охраняющая овечек». Сегодня это произведение XVI века работы неизвестного художника висит в галерее музея Карнавале. Лицо Женевьевы полно материнского тепла, фигура округлая, с гладкими линиями, совершенно не типичными для Средневековья. На заднем плане — Париж, замерший в ожидании спасения.

В этот период появились первые тексты на французском языке. Обычно это были жития христианских мучеников, которые, подобно святому Дионисию, прошли через пытки и приняли смерть за веру. Изначально эти легенды распространяли проповедники.

В 486 году на Париж напал молодой король племени франков — Хлодвиг. Он командовал франками с 16 лет, после того, как в 481 году умер его отец. Двадцатилетний Хлодвиг одержал победу над римским губернатором Галлии Сигарием и обосновался в Париже.

Его вторая жена Клотильда была христианкой, однако Хлодвиг был уверен в том, что магия языческих богов сильнее, чем вера в Христа.

Уклад столицы франков оставался в основном языческим. Римский епископ Григорий в 586 году жаловался королеве франков, что, по свидетельствам путешественников, «парижане все еще не подчинились порядку церкви. Им следует прекратить поклоняться деревьям и развешивать повсюду головы безбожно принесенных в жертву животных».

В христианство франки обращались неохотно, с куда большим удовольствием они примешивали собственные языческие верования к галльским и римским. Они носили амулеты, творили колдовские обряды и гадали на внутренностях убитых врагов. Сам Хлодвиг приходил к христианскому епископу Григорию Турскому как к служителю культа — с просьбой предсказать будущее. Священники, махнув на франков рукой, свели христианство к соблюдению нескольких ритуалов, схожих с языческими обрядами.

На Клотильде, склонившей его к христианству, Хлодвиг женился в 25 лет. Она была дочерью Хильперика, короля Бургундии, правителя Лиона, убитого вместе с женой за семейной трапезой.

Вскоре после свадьбы Клотильда начала склонять Хлодвига к христианской вере. Король, хоть и любил жену, колебался. Франки видели в королях потомков своих богов. Только боги и их отпрыски имели право вершить судьбы народов. Принять христианство означало предать своих предков, разрушить родовую связь, почти отречься от престола.

Клотильда все это понимала, но не оставляла попыток обратить Хлодвига в другую веру, а заодно и убедить его воинов, что королевская власть не зависит от богов их предков. Для начала она добилась разрешения крестить Ингомира — их первенца. Она позаботилась о том, чтобы как можно ярче и пышнее украсить церковь — и Хлодвиг пришел в восторг. «Какая прекрасная религия!» — повторял он, любуясь церковным убранством. Но все, увы, пошло не так, как хотелось Клотильде, — через несколько дней после крещения маленький Ингомир заболел и умер. Хлодвиг в гневе вскричал: «Если бы этот ребенок был предназначен моим богам, он бы выжил! Но он не смог жить, потому что был крещен во имя вашего Бога!» Бедная Клотильда кротко ответила, что о младенце теперь будет заботиться Бог.

Вскоре у супружеской четы появился на свет другой маленький Меровинг, которого назвали Кладомиром. Рождение ребенка обрадовало Хлодвига. Клотильда тотчас воспользовалась этим и уговорила мужа дать еще раз согласие на крещение ребенка. Король, хоть и не без сомнений, снова поддался на уговоры. Обряд состоялся, превзойдя по своей пышности крещение первенца. Однако на следующий же день заболел и Кладомир. Хлодвиг был вне себя от гнева. Клотильда бросилась в церковь и, закрывшись там, в течение двух дней, по свидетельству Григория Турского, так усердно молилась, что вымолила ребенку выздоровление. Однако напуганный король упорно не хотел креститься. Но судьба распорядилась иначе.

Воинственные германские племена давно угрожали перейти Рейн и обосноваться в Галлии. Племена алеманов приступили к делу — захватили Эльзасскую равнину и собирались двигаться дальше, к Парижу. Чтобы не позволить им продвинуться в глубь территории, Хлодвиг во главе франкского войска бросился им наперерез и остановил продвижение.

Накануне битвы с племенем алеманов он все-таки решил испытать новую веру — дал обет обратиться в христианство, если одержит победу над противостоявшей ему огромной армией. По преданию, во время этого сражения Хлодвиг, почувствовав, что превосходство в битве переходит к врагу, решил обратиться с молитвой к Богу Клотильды. Тотчас же после этого германцы в беспорядке бежали, а франкский король, одержав победу, принял решение креститься. Так Хлодвиг стал первым христианским королем Парижа.

К Рождеству 496 года Хлодвиг принял крещение в Реймсе при огромном стечении народа, съехавшегося со всех концов Галлии. Не один Хлодвиг склонил голову перед епископом — 3000 воинов по его приказу тоже приняли крещение. Это был и политический ход — франки, принимая веру короля, оставались, как и прежде, подчиненными ему.

Первым делом он провозгласил всех франков свободными людьми, а всех свободных людей — франками. Париж стал столицей нового франкского государства.

Легенда гласит, что не одна Клотильда склонила Хлодвига к принятию новой веры, но и святая Женевьева. Хлодвиг встретился с будущей святой, когда ей было 46 лет. К тому времени она уже была опытным и дальновидным политиком. Женевьева не просто убедила Хлодвига принять крещение, но и внушила ему мысль сделать Париж столицей его владений. Под ее влиянием полудикий и кровожадный Хлодвиг на холме, который сегодня зовется холмом Сен-Женевьев, основал школу для обучения неимущих студентов (позднее это заведение войдет в состав Университета Парижа).

На холме левого берега Сены король построил базилику в честь святых апостолов, в которую перенесли останки святой Женевьевы, а в 511 году в ней захоронили и его самого.

Парижане по сей день обращаются к Же-невьеве с молитвами о защите в церкви Сент-Этьен-дю-Мон, где она похоронена. Напротив собора, на территории бывшего аббатства Святой Женевьевы, в строгом окружении зданий Лицея Генриха IV покоятся Хлодвиг с супругой Клотильдой.

После смерти Хлодвига, повлекшей раздел наследства между четырьмя сыновьями, началась неразбериха и междоусобная вражда, но Париж продолжал строиться: собор Сент-Этьен, дворец епископа и два женских монастыря на Ситэ, пять церквей на левом берегу (в том числе сохранившаяся до наших дней Сен-Жюльен-лё-Повр) и четыре церкви на правом берегу.




КАК ПАРИЖ ОТЛУЧИЛИ ОТ ЦЕРКВИ

Король Филипп-Август (1165-1223) многое сделал и для Франции, и для Парижа. При нем был построен Лувр, подведена вода к городским фонтанам, сооружена оборонительная стена и вымощены улицы.

По свидетельству историков, идея сделать каменные мостовые пришла королю в голову после того, как он, прогуливаясь по дворцу в Ситэ, остановился у окна полюбоваться Сеной и увидел утопающие в грязи зловонные улицы, по которым едва передвигались телеги. Потрясенный увиденным и учуянным, Филипп-Август издал указ вымостить дороги. Камни для мощения отбирались квадратные, большие — не меньше метра в длину и 15 сантиметров толщиной. Затея оказалась таким дорогим удовольствием, что вымостили только четыре главные улицы: Святого Жака, Святого Мартина, Святого Оноре и Святого Антуана и два моста — Большой и Малый. В то время Париж состоял из трех частей: квартал «За Малым Мостом» (левый берег), квартал Ситэ и квартал «За Большим Мостом» (правый берег).

Сразу после рождения Филиппа-Августа было предсказано, что он пришел в этот мир, чтобы освободить Париж. 27 июля 1214 года пророчество сбылось: солдаты Филиппа разбили армию короля Англии Иоанна Плантагенета. До этой битвы англичане относительно свободно передвигались по Франции и даже добавили Гасконь и Гиень к списку своих притязаний во Фландрии и Нормандии. Победа утвердила земли Франции в статусе страны, а Париж — в статусе столицы. По всему государству проходили празднества: горожане и селяне танцевали на площадях, в церквях звонили колокола и служили праздничные мессы.

Строительство мощной крепостной стены, задуманное Филиппом за 20 лет до битвы, было завершено незадолго до сражения. Филипп очень гордился своей стеной и принимал непосредственное участие в ее планировании, а когда бывал в Париже, посещал стройку, чтобы лично понаблюдать за ходом работ. Оборонительное сооружение начиналось у моста Искусств на правом берегу Сены, полукругом охватывало Марэ, доходило до набережной де Турнелль на левом берегу и возвращалось к нынешнему Институту Франции, минуя бульвар Сен-Жермен. Сегодня хорошо сохранившийся обломок стены можно увидеть в Ботаническом саду в Марэ. Опоясавшая город стена обеспечила Парижу 100 последующих безопасных лет, во время которых на город не было предпринято ни единой атаки.

Не менее важны для Филиппа-Августа были проекты строительства Лувра и крытого рынка Лё Аль. Филиппу было тесно в старом дворце на острове Ситэ, что и стало причиной начала строительства Лувра. Новый дворец был задуман отнюдь не помпезным — король не собирался поднимать свой престиж с помощью величественного сооружения. План Лувра предусматривал сооружение практичное, призванное защитить город от набегов мародеров со стороны реки. Поперек течения Сены, с востока на запад, протянули тяжелую цепь, которую опускали, давая проход речному транспорту.

На западной оконечности стены была поставлена внушительная башня 30 метров в высоту: отсюда молено было наблюдать за подступами к городу и отражать нападения. Современники прозвали новостройку «лувер» — «крепость» на старофранцузском. Так появился форпост обороны столицы. Внутри стены Филиппа-Августа по разные стороны реки возвели две башни — Гран-Шатле и Пти-Шатле, обращенные фасадами друг к другу. Башни использовались как административные здания, а позднее — как тюрьмы (в качестве которых они и прославились).

Идея построить рынок Лё Аль (который впоследствии Эмиль Золя назовет «Чревом Парижа») была вызвана необходимостью вывести хотя бы часть торговли с Греве — территории позади Гран Шатле. Долгие годы здесь размещались загоны для скота, кожевенные мастерские, красильни, живодерни и притоны под открытым небом, в этом месте царили жуткое столпотворение и антисанитария.

И надо же было такому случиться, чтобы именно из-за этого достойнейшего правителя Париж отлучили от церкви.

В 1190 году, не достигнув 20-летия, жена Филиппа-Августа Изабелла скончалась от родов. Опечаленный король, стараясь забыть о своем горе, отправился в Крестовый поход в Святую землю. По возвращении он стал подумывать о новом браке, политически выгодном — требовалось найти принцессу, отец которой мог быть ему полезен в борьбе с Англией.

У датского короля Канута VI был сильный флот и 18-летняя красавица-сестра по имени Энжебурж. Филипп-Август посватался, Канут ответил согласием, и Энжебурж прибыла к жениху.

При первой встрече король был до того поражен красотой девушки, что передал через переводчика, что хочет венчаться немедленно, несмотря на то что был уже поздний вечер. Коронация будущей жены Филиппа-Августа была назначена на следующий день.

После ночного венчания, в то время как трезвонили все колокола Амьена, где состоялось венчание, Филипп-Август пришел к Энжебурж, ожидавшей его в спальне. Он, волнуясь, лег рядом с ней, но через минуту вскочил как ошпаренный — это было полное фиаско. Король сделал несколько безуспешных попыток овладеть красавицей-женой, но утром юная королева проснулась такой же невинной, какой заснула накануне. «Это какое-то колдовство», — решил потрясенный король, с которым до той поры не случалось ничего подобного.

Утром, на коронации Энжебурж, супруги перед алтарем имели бледный и печальный вид. Присутствующие зашептались. Архиепископ начал чертить крест на груди королевы, как требовала традиция, но церемония была прервана стоном короля — он почувствовал ужасное отвращение к ней. Филипп-Август признался архиепископу, что Энжебурж или колдунья, или сама околдована и сделала из него импотента, а потому нужно отправить ее обратно в Данию. Но датские послы уже уехали, поэтому юную королеву поместили в монастырь.

Король сделал еще одну попытку выполнить супружеский долг, но снова потерпел фиаско, к тому же все закончилась нервным припадком. Народ вовсю судачил о странном браке короля, и вскоре он и слышать не мог о бедной юной датчанке, проводившей все дни в монастыре в слезах и молитвах.

Король старался всеми силами аннулировать брак, но его ясене вовсе этого не хотелось — она полюбила Филиппа-Августа и обратилась с протестами к Папе. Возмутился и датский король, в свою очередь воззвав к Папе Римскому, Целестину III. Папа обстоятельно изучил все детали дела и отказался расторгнуть брак.

Тогда король назло врагам решил жениться снова, приступив к поискам новой супруги. Но молва о несчастной Энжебурж уже прошла по всей Европе, и Филипп-Август получал один отказ за другим. В течение нескольких лет все европейские монархи спешили выдать своих дочерей замуж за кого угодно, только не за французского короля.

В 1196 году Филипп-Август, которому к тому времени уже исполнился 31 год, получил от Агнесс, сестры Оттона, герцога Мерании, согласие стать его женой. На этот раз во время брачной ночи король был на высоте. Народ ликовал — его повелитель мужчина хоть куда!

Несколько лет жизнь королевской четы ничего не омрачало, но однажды из Рима пришло грозное письмо. Престарелый Папа Целестин III умер, а его преемник, Иннокентий III, взявший на себя защиту Энжебурж, приказал Филиппу-Августу отослать Агнесс, брак с которой он объявил незаконным, и жить с отвергнутой бывшей королевой. Но Филипп-Август заупрямился, и тогда Папа показал силу.

Глава церкви созвал Вселенский собор в Дижоне, где 6 декабря 1199 года на население Парижа был наложен интердикт — одна из форм воздействия церкви на светское общество. В Париже больше не совершались богослужения, отпевания, крещения, похороны, и последствия этого были ужасными. Вот что писал Рудольф, монах, живший в то время: «Какой убогий вид! Двери церквей и монастырей заперты на замок. Христиан отгоняют, как собак. Не проводятся ни церковные службы, ни крещения. Не видно толп народа, собиравшихся обычно в дни религиозных праздников. Никто из умерших не погребается в соответствии с христианским обрядом. Трупы повсюду отравляют воздух и вселяют ужас в живых».

Народ был возмущен тем, что король не уступил Папе, что церкви закрыты, а мертвецы, которых больше не хоронили, могли вызвать ужасные эпидемии. Что же за женщина новая королева, если ради нее можно пренебречь верой? Но король не сдавался. Он заточил Энжебурж в другую тюрьму и занялся неотложными государственными делами. Он снова присоединил к своим владениям графство Эвре, принадлежавшее английскому королю, женив (обряд из-за интердикта состоялся в Нормандии) своего сына, принца Людовика, на Бланке Кастильской, обнародовал знаменитую грамоту о привилегиях Парижского университета. Чтобы показать Папе, что он хозяин своей страны, прогнал многих епископов, выслав их за пределы Франции и конфисковав их имущество.

В сентябре 1200 года, на восьмом месяце интердикта, беспокойство народа стало вызывать опасения. Во многих местах незахороненные трупы выделяли такой смрад, что отравленными были уже целые деревни. Вскоре король вынужден был уступить. Чувствуя, что гнев народа, угрожавшего взбунтоваться, продолжает расти, король отправил послов в Рим умолять Папу отменить интердикт и рассмотреть законность его брака с Энжебурж на Вселенском соборе, решению которого он обещал подчиниться. Непреклонный Иннокентий III потребовал, чтобы Филипп-Август отверг Агнесс и вновь призвал Энжебурж. Филипп-Август подчинился. Он объявил, что признает Энжебурж своей законной супругой и возвращает ей все права. Но так было лишь на словах — Энжебурж вернулась в заточение, где ей предстояло провести еще годы. Однако он отослал подальше от Парижа и Агнесс. Вскоре она умерла. Вымещая свою скорбь на Энжебурж, король ужесточил условия содержания — надеясь, что она согласится на развод. Но бедная женщина все терпела и только время от времени жаловалась Папе Римскому.

Близость войны изменила позицию Филиппа-Августа. Иоанн Безземельный, который уже долгое время жаждал сразиться с французским королем, нашел союзника в лице императора Германии. Встревоженный Филипп-Август начал готовиться к сражению. Он укрепил Париж и главные города королевства: Реймс, Шалон-сюр-Марн, Перонн. Но чтобы оказать достойное сопротивление Англии, ему нужен был лучший флот, которым владела Дания, — а значит, надо возвратить Энжебурж титул королевы Франции. И он освободил королеву, которая к тому времени провела в заточении около 20 лет, и выиграл сражение.

После воссоединения король и королева прожили в мире и согласии около 10 лет. Но еще долго народ помнил о жутких временах интердикта.


ЛЮДОВИК СВЯТОЙ И БОРЬБА С РАЗВРАТОМ

В самом начале бульвара дю Пале находится готический шедевр — часовня Сен-Шапель, одна из самых красивых парижских церквей, построенная Людовиком IX Святым для хранения реликвий. Сен-Шапель была и остается образцом европейской религиозной архитектуры и церковного искусства, одной из самых красивых и загадочных церквей, поражающей воображение изящной работой по камню и росписью с изображением звездного небосвода.

На французский трон Людовик взошел в 1226 году, когда ему было всего 12 лет. Своей набожностью и бесконечными молитвами король уже в том возрасте снискал славу самого благочестивого из рода Капетингов и получил прозвище Святой. При нем в стране была введена инквизиция, он финансировал ряд Крестовых походов в Святую землю. Людовик считал себя мистиком и был изрядным профаном в делах мирских — в частности, по непонятным соображениям уступил Англии огромную территорию согласно Парижскому соглашению 1259 года. Однако Людовика окружали талантливые и верные советники, чьими стараниями Париж и Франция процветали.

Истинная религия Средневековья — это поклонение реликвиям. Для народа все божественное состояло в почитании мощей святых и предметов, которыми пользовались Иисус Христос или Матерь Божия. Согласно тогдашним верованиям, вмешательство божества в дела человеческие проявляется прежде всего через свойства реликвий.

На реликвиях давали самые торжественные клятвы, заключали договоры между народами и соглашения между частными лицами. Тот, кто предпринимал дальнее паломничество, опасное путешествие, военный поход, предварительно отправлялся помолиться святому, увидеть или потрогать реликвию. Рыцарь прятал ее в рукоять* своего меча, купец — в маленький мешочек, который вешал на шею.

Одним из наиболее частых видов покаяний, самым верным средством спасения и обильным источником дохода духовных лиц было паломничество к гробницам святых. Подобно земным властям, эти святые и реликвии имели свою иерархию. Огромной удачей считалось поклониться мощам одного из 12 апостолов — учеников Христа. Но особенно счастливы были паломники, посетившие Иерусалим и Гроб Господень. Однако покидать родину было не обязательно — в Париже к тому времени уже были прославленные храмы: Святой Женевьевы Парижской, Святого Дионисия, Святого Мартина Турского, Мон-Сен-Мишель. Больной искал там выздоровления, считая, что святые исцеляют надежнее, чем лекари. Libri miraculorum — описания чудесных исцелений, составленные в местах паломничеств, были своего рода медицинскими справочниками Средневековья.

Когда Филипп-Август был в Крестовом походе, маленький Людовик заболел дизентерией. В Париж привезли монахов Сен-Дени, хранителей знаменитых реликвий. Процессия прибыла в церковь Сен-Лазар; там она встретилась с другим шествием, состоявшим из всех парижских монахов и священников с епископом Парижа Морисом де Сюлли во главе и огромной толпы школяров и горожан. Все они отправились ко дворцу Ситэ, где лежал больной ребенок. Мощами святого Дени ему начертили на животе крест — и угроза смерти миновала бесследно.

В церковь Сен-Шапель, построенную Людовиком Святым, поместили самые важные реликвии Европы, в числе которых оказались терновый венец, частица креста, на котором был распят Христос, капли крови Христа и несколько гвоздей из распятия (ныне реликвии хранятся в соборе Нотр-Дам). Поводом к строительству послужила покупка Людовиком Святым тернового венца и кусочка креста у императора Константинополя Балдуина II, для которых потребовалась соответствующая церковь. Так в 1242 году появилась Сен-Шапель. Поговаривают, что покупка венца обошлась втрое дороже, чем строительство часовни.

Как ни странно, именно благодаря этому святому королю в Париже появились первые бордели.

Мать Людовика Святого, королева Бланка Кастильская, была дамой весьма сурового нрава. Когда о набожном молодом короле загуляли сплетни, она приняла решение его женить. Девятнадцатилетнему Людовику приписывали множество любовниц и участие в оргиях. Нашлись несколько человек, назвавшихся «хорошо осведомленными», которые стали делиться «подробностями». Париж только и говорил об оргиях короля.

Бланка отправила монахов на поиски принцесс, которые бы соответствовали двум основным ее условиям — целомудрие и неброская внешность. Как будущая свекровь и как королева, Бланка не желала, чтобы сын потерял голову от любви. Красивая женщина будет иметь слишком большое влияние на короля — а эту привилегию ей ни с кем не хотелось делить.

Наконец нашли подходящую кандидатуру. Маргарита, старшая дочь Раймона Беранже, графа Прованса, которой было 14 лет, соответствовала, судя по словам видевшего ее монаха, пожеланиям королевы. Были назначены смотрины.

Впервые увидев Маргариту, королева поняла, что монах, посланный ею в Прованс, был либо подслеповат, либо ничего не смыслил в женской красоте — принцесса была очаровательна. И Людовик Святой был очарован, что никак не могло понравиться королеве-матери.

Бракосочетание состоялось 12 мая 1234 года. Королева пребывала в плохом настроении, что огорчало гостей и омрачало праздник. Еда была невкусной, трубадуры по наставлению королевы пели скучные песни, а вся вторая половина дня была посвящена надоевшим всем слишком заумным играм. Наконец Маргариту Прованскую торжественно проводили в спальню.

После долгого ожидания новобрачная послала горничную узнать, в чем дело. Оказалось, что король в часовне, на молитве. Людовик не пришел даже на заре, и три последующие ночи он провел аналогичным образом. Лишь на четвертый день после венчания Людовик получил разрешение своей деспотичной и ревнивой мамаши Бланки приступить к супружеским обязанностям.

Но недолго длилось блаженство новобрачной парочки. Королева стояла за дверью спальни. Через полчаса она распахнула дверь спальни и сказав что-то вроде «Делу — время, потехе — час», выдворила сына из супружеской постели, отправив его в соседнюю комнату.

Шло время, но и в Лувре молодым не было покоя. Королева-мать ревновала своего сына и не позволяла молодым даже беседовать друг с другом. Бедный король и его жена были вынуждены прятаться под лестницами, на чердаке, в арках и нишах. Но всегда, как из-под земли, возникала Бланка и распекала короля за легкомыслие.



Шли годы, у супругов рождались дети, но не было им покоя от королевы-матери. Наконец доведенный до отчаяния Людовик Святой (надо и впрямь быть святым, чтобы иметь такое терпение к ближним) решил отправиться вместе с Маргаритой в Крестовый поход.

Поход был неудачным — Людовик Святой попал в плен к сарацинам, откуда его с трудом выкупила Маргарита. Они прожили в Палестине около четырех лет, но до Святой земли — Иерусалима — так и не добрались, потеряв в битвах большую часть своего войска.

Когда до них из Парижа дошло известие о смерти Бланки, королевская чета решила вернуться домой. Людовик задумал сменить свою резиденцию в Лувре и выбрал для жительства Венсенский дворец, который был ему более приятен.

Внезапно Людовик решил уйти в монастырь, оставив трон старшему сыну. Маргарита с трудом его отговорила. Но религиозный раж короля не утихал — он то собирался снова идти в Крестовый поход, то заговаривал о монастыре. Маргарита поняла, что нужно срочно найти какое-нибудь серьезное дело, которое держало бы короля во Франции. Вскоре такое дело нашлось.

Во время богослужения священник произносил в конце службы слова: «Да будет между вами мир Божий», после которых обычай требовал, чтобы каждый верующий наклонялся к своему соседу и целовал его. Королева же, получив поцелуй, в свою очередь вынуждена была поцеловать проститутку, которая была одета так же, как и добропорядочная женщина. Узнав о том, кого она поцеловала, королева была оскорблена и потребовала от короля немедленно издать указ, запрещающий проституткам носить длинные платья с отложными воротниками и позолоченные пояса. После издания этого указа Маргарита потребовала, чтобы Людовик занялся проблемой проституции в Париже и ликвидировал все злачные места.

До Людовика Святого проститутки чувствовали себя в Париже вполне свободно и жили в роскоши. Они даже облюбовали себе отдельную часовню на улице Жюсьенн (которая тогда называлась Эжипсьен — «египтянка»). Церковь, где жрицы любви собирались с XII века, была выбрана не случайно. В ней находился витраж, изображающий святую Сару, снимающую платье в лодке. Надпись на витраже гласила: «Святая предлагает лодочникам свое тело за переправу». Перед этим витражом веселые девицы зажигали свечи.

Людовик Святой рьяно взялся за дело. Он запретил жителям Парижа сдавать свои дома проституткам под страхом судебного преследования, приказал изгнать развратниц из города, поместив в смирительные дома на исправление. Но представительницы древнейшей профессии попрятались и занимались своим промыслом подпольно. В результате их стало в два раза больше, чем до указа.

Людовик IX издал другой указ, в котором все «женщины легкого поведения должны быть выдворены из больших городов и с центральных улиц, а также от святых мест, от церквей и кладбищ». Для тех, кто сдавал распутницам свои дома, он предусмотрел налог, тем самым узаконив проституцию.

Поскольку арендная плата за жилье в Париже возросла, проститутки покинули столицу и обосновались в маленьких домиках на окраине. Домики получили саксонское название «бор», а парижане, быстро проложившие себе туда дорожки, прилепили к словцу уменьшительно-ласкательный суффикс. Так и появились слово и понятие «бордель».

Борьба с проституцией, закончившаяся столь странным образом, отняла у Людовика Святого почти 10 лет, и королева радовалась, что она нашла средство удерживать короля во Франции. Но в 1268 году Людовик IX отправился в новый Крестовый поход, откуда ему не суждено было вернуться — он скончался 25 августа 1270 года от чумы под Тунисом.


БЕЗУМНЫЙ КОРОЛЬ ДОСТРОИЛ БАСТИЛИЮ И ПРИДУМАЛ ИГРАЛЬНЫЕ КАРТЫ

Карл VI (1368-1422), правивший Францией с 1392 по 1422 год, был человеком неуравновешенным. Неустойчивость психики короля отражалась на жизни всей страны. Он мог внезапно погрузиться в себя или впасть в бесконтрольную ярость, а однажды на охоте заколол мечом четверых придворных, которых заподозрил в измене. На один из официальных банкетов монарх явился одетым в костюм дикаря, чем шокировал и напугал гостей.

К концу жизни король решил, что он сделан из стекла, и заставил вшить в свою одежду металлические прутья, которые должны были уберечь его хрупкое тело от соприкосновения с другими людьми.

Судя по описаниям историков того времени, Карл VI был милым, доброжелательным юношей. За сочетание столь приятных качеств он заслужил свое первое прозвище: Карл Любимый. Начало его самостоятельного правления обещало стать еще одним периодом процветания Франции. Но вышло иначе.

Раздоры в королевской семье начались с самого первого дня правления Карла VI, который взошел на трон еще мальчишкой, сразу после возвращения в сопровождении своих дядьев из успешного фламандского похода. Более 20 тысяч парижан поднялись тогда на городские стены, чтобы восславить короля-победителя. Каково же было их удивление, когда глашатаи объявили, что громкие приветствия беспокоят монарха и всем следует разойтись по домам.

На следующий день в город вошли ожесточенные военной кампанией солдаты: они арестовали, а затем казнили высшее руководство города. С Парижа причитался огромный штраф, горожан обложили высокими налогами. Жители столицы не понимали мотивов подобного отношения и списали его на помрачение рассудка сумасшедшего короля. Вовсе не случайно в столице в следующем году по инициативе короля завершилось строительство Бастилии, ненавистного и наводящего страх сооружения.

Первый камень в основание Бастилии заложил еще отец безумного короля, Карл V, прозванный Мудрым, в 1370 году, примерно в середине Столетней войны. Поначалу Бастилия была вовсе не тюрьмой, а составной частью укреплений, возведенных для защиты Парижа от англичан. Сначала построили две башни, между собой они были соединены стенами; стены связывали их и с другими, уже имевшимися укреплениями. Тюрьмой крепость стала лишь в XVII веке, во времена кардинала Ришелье.

Воспользовавшись подточенным здоровьем монарха, его братья — герцог Бургундский, возглавлявший партию бургиньонов, и лидер арманьяков граф Арманьяк — затеяли бесконечную борьбу за влияние при монаршем дворе. Такое положение дел было выгодно англичанам — война между Британией и Францией как раз достигла апогея. Следствием стало то, что в 1420 году, заключив сделку с бургиньонами, англичане обосновались в Париже, 10 лет занимая правящие посты на правом берегу Парижа. Ушли они только после того, как проигрыш Англии в войне стал неминуем. Правда, король к тому времени был уже совершенно невменяем.

При англичанах Париж сделался опасным для жизни. Хотя оккупационные власти издали указ, предписывавший горожанам ставить в окнах на ночь зажженные свечи, из страха за собственную жизнь никто из парижан требование освещать город не выполнял. Единственным источником освещения в городе, как и во времена Филиппа Красивого, служили огромные факелы Гран-Шатле, Нельской башни и кладбища Невинно Убиенных.

Оккупация англичан стала самым мрачным периодом, который до того момента переживал Париж. Исчезла городская полиция, город по ночам больше не патрулировала стража. Воспоминание об оккупации столицы английскими дьяволами долго жило во французском языке в выражении «хвост англичанина». Этот речевой оборот родом из парижского фольклора, из рассказа о путешествии святого Августина в Рочестер, где его унизили: пришили к одеждам свиные и коровьи хвосты. За это Господь покарал англичан, дав им свиные хвосты — признак всей нации.

После себя англичане оставили статуи, которые, как гласят легенды, словно по волшебству, развалились на части в тот миг, когда французы одержали победу в битве при Кале в 1558 году.

В 1388 году 19-летний Карл VI призвал для управления страной бывших советников своего отца. В числе призванных был и Оливье де Клиссон, который стал коннетаблем Франции. Советники быстро восстановили порядок в стране, хотя недоброжелатели дали им язвительное прозвище «мармузеты» — «старикашки».

Когда Карлу было 23 года, на коннетабля Оливье де Клиссона было совершено покушение. Король воспринял это как личное оскорбление, требующее немедленного и сурового возмездия. Следы заказного убийства вели в Бретань, и король снарядил туда карательную экспедицию. Когда королевский отряд пересекал лес у города Мана, высокий человек, босой, одетый в лохмотья, с непокрытой головой, устремился к Карлу VI, схватил лошадь за уздечку и страшным голосом прокричал: «Не езжай дальше, благородный король, ибо ты предан!» В это время у одного из воинов, скакавшего рядом с ним и зажатого с двух сторон образовавшимся столпотворением, выпала шпага. Шум металла вызвал у короля дикий приступ ярости. Он выхватил из ножен свою шпагу и мгновенно убил несчастного. Пришпорив свою лошадь, в течение целого часа король носился из стороны в сторону и наносил удары всем, кто встречался на его пути. Во время приступа безумия король убил четырех человек, когда его шпага наконец сломалась. Тогда его окружили, связали и отвезли в Ман.

Через несколько месяцев тишины и одиночества Карл VI почувствовал себя лучше, и его врач разрешил ему вернуться в Париж, в резиденцию Сен-Поль, где жила королева Изабо.

Думая, что веселье и развлечения заставят болезнь отступить, он старался как можно чаще принимать участие в балах и увеселениях двора. На одном из таких балов Карл и пятеро его друзей обвалялись в перьях, обвязались цепью и пугали присутствующих, изображая диких зверей. В разгар веселья брат короля, герцог Орлеанский, подошел к группе «зверей» и, пытаясь разглядеть лица под масками, слишком близко поднес горящий факел. Перья мгновенно вспыхнули. Король чудом избежал мучительной смерти: герцогиня Беррийская успела накинуть на него свой плащ и сбить огонь. Еще одному «зверю» удалось выпутаться из цепей и нырнуть в кадку с грязной водой, остальные сгорели на глазах у Карла. Это вызвало очередной приступ безумия. Он не узнавал окружающих, выгнал Изабо и бродил в одиночестве по коридорам Сен-Поля — немытый, грязный, опустившийся.

Многие историки вместе с городскими легендами приписывают состояние Карла интригам его жены Изабо, травившей его какими-то зельями. По преданию, герцог Орлеанский, подпаливший маскарадные костюмы, выполнял ее просьбу. Молва гласит, что Изабо и после этого не оставляла попыток избавиться от больного супруга и с этой целью наняла для него сиделку — юную красавицу по имени Одетта де Шамдивер и привела ее в резиденцию Сен-Поль, поручив ей довести короля до изнеможения плотскими утехами.

Но Одетта очень быстро прониклась жалостью к несчастному королю. Она не только предавалась с ним любви, но и пыталась вывести из болезненного состояния. Именно благодаря этой девушке Карл VI остался в истории не только как строитель Бастилии, но и подарил миру… игральные карты.

Во Франции стала распространяться игра под названием «наиб», которая пришла с Востока. Она заключалась в передвижении небольших карточек, на которых были изображены фигуры и цифры. Одетта научилась этой игре и обучила ей Карла VI. Королю игра понравилась, и он попросил художника Жакмена Грингоннера перерисовать карточки, чтобы придать фигурам более изящный вид. Работа была закончена через несколько недель. Карточки получились очень красивыми. Они стали прообразами хорошо известных игральных карт с изображением королей, дам и валетов.

Безумный Карл скончался от малярии в 1422 году. Народ, во все века и во всех странах сочувствующий несчастным, искренне оплакивал короля.


ГЕНРИХ IV: ПАРИЖ СТОИТ МЕССЫ

Неподалеку от самого древнего парижского моста Пон-Неф (Новый мост), на правом берегу Сены, есть небольшой островок — парк Вер-Галан, что в переводе означает «Вечный повеса» — так прозвали парижане одного из самых любимых своих королей, жизнелюбивого Генриха IV. Это его стараниями был разбит этот окруженный водой небольшой парк, где он и его свита могли бы наблюдать за разного рода представлениями. В его аллеях гуляли влюбленные пары королевского двора, король и придворные заигрывали с дамами и наслаждались фривольно-романтической атмосферой Вер-Галана.

Во время правления Генриха IV был выстроен дворец Тюильри, в 1605 году на месте старого конного рынка — элегантная площадь Вогезов, которая до 1800 года носила имя Королевской. Королевская площадь стала излюбленным местом встреч дуэлянтов, проституток и модников, проживавших в расположенном неподалеку районе Марэ.

В 1602 году Генрих IV заказал архитекторам Серсо и Шатийону проект площади, где поначалу хотел расположить шелковую мануфактуру, но затем переменил свои намерения и предложил архитектору Клеману Метезо создать здесь (по собственному королевскому черновому наброску проекта) ансамбль из роскошных особняков для придворных и площадь для празднеств. Король отправил в переплавку бронзового Генриха II, чтобы отлить свое изображение, которое и водрузил на того же коня.

В 1607 году Генрих объявил, что работы над Новым мостом — широким каменным сооружением через Сену, строившимся с 1566 года, — завершены. Когда Новый мост наконец достроили и открыли, он мгновенно заполнился продавцами и покупателями самых разных товаров и любителей прогулок.

Справа у моста, на правом берегу, король повелел построить дворец Дофина (в честь сына), разбить треугольный сад и возвести здания из красного кирпича. Сегодня на площади Дофина парижане любят устраивать пикники и играть в мяч.

В 1607 году у Шатле начали строить казармы, а размещение отрядов стражи в каждом квартале и организацию патрулирования монарх курировал лично. Грабежи и убийства при «вечном повесе» случались куда реже, чем в конце прошлого столетия.

Восхождению на престол Генриха IV, этого мудрого, веселого и жизнелюбивого короля, предшествовали страшные события Варфоломеевской ночи.

Париж в 1560-х годах переполнился «еретиками»-протестантами, которые не просто отвергали авторитет Папы, но открыто сомневались в его праве на власть. Протестантов, вне зависимости от того, прибыли они из столицы европейского протестантизма Женевы или из других городов, называли гугенотами. По городу носились слухи, что протестанты готовят восстание, что добрых христиан перебьют во время месс, церкви разрушат, а Париж навеки превратится в проклятый город. Между католиками и «еретиками» то и дело вспыхивали столкновения, которые только обострились, когда последние начали строить реформаторскую церковь в Сен-Марселе.

Чтобы избежать кровопролития, Екатерина Медичи в 1562 году издала эдикт о свободе вероисповедания в частных домах. Но поздно — к тому времени ситуация вышла из-под контроля. Фанатики-реформаторы сожгли церковь Сен-Медар неподалеку от улицы Муфтар, нападали на церкви и казнили священников.

Некоторые видные политики и военные чины Франции, включая адмирала Колиньи, симпатизировали реформаторской церкви. Рядовые гугеноты были неплохими бойцами, и казалось, что их силы способны захватить Париж. Гражданская война могла вспыхнуть в любой момент.

Варфоломеевской ночи предшествовало королевское бракосочетание — свадьба католички Маргариты де Валуа и аристократа-протестанта Генриха Наваррского (будущего короля Генриха IV), состоявшаяся 18 августа 1572 года. Екатерина Медичи посредством этого брака хотела объединить два религиозных течения в союз, который поддержит корону. Несмотря на заявления протестантов о том, что они желают лишь свободы вероисповедания, монаршая семья давно осознала опасность переворота. Родовитые протестанты и католики со всей страны съехались в Париж, чтобы посмотреть на праздник, организованный Екатериной.

Во время свадьбы Екатерина планировала заодно избавиться от адмирала Колиньи, который обретал все большую популярность. Двадцать второго августа она подослала к Колиньи наемного убийцу, который ранил его в левое плечо, но не смертельно. Екатерина и ее приспешники первыми прибыли к адмиралу и выразили лицемерные соболезнования. Лидеры протестантов, съехавшись позднее в резиденцию адмирала, выражали свое недоверие и требовали мести. Перед угрозой ответных действий протестантов королевское семейство запаниковало — было приказано закрыть город.

24 августа 1572 года король Карл IX отдал приказ уничтожить всех гугенотов — как он сказал, «чтобы не осталось никого, кто мог бы меня упрекнуть в содеянном».

За ночь были убиты 3000 человек, в том числе и Колиньи. Большинство убийств видных политических деятелей произошло в первые часы бойни. Повальные казни протестантов продолжались еще один день и одну ночь — до тех пор, пока улицы не стали походить на поле битвы. Сена покраснела от крови — в реку сбросили столько трупов, что они не тонули.

Сразу после Варфоломеевской ночи Париж попал в руки основанной в 1576 году Католической лиги, которую возглавлял герцог де Гиз, считавший, что власть должна принадлежать только ему. Официально Лига подчинялась короне, а в действительности единолично управляла городом.

Непредвиденным последствием бойни стало восшествие на престол Генриха III, младшего брата Карла IX. Карл умер вскоре после дня святого Варфоломея — официально от туберкулеза, но, по слухам, король был отравлен собственной матерью, убившей сына якобы по приказанию неких католических группировок.

Непродолжительное правление Генриха III проходило при дворе, известном своей сексуальной распущенностью. Сам король тоже не был чужд плотских удовольствий — он окружил себя пажами-миньонами, или «милашками», чем и заслужил прозвище «Король Содомский». Кроме того, он был своенравен и жесток.

В 1589 году умерла Екатерина Медичи. После ее смерти недолго прожил и Генрих III, враждовавший с Католической лигой, — он был зарезан монахом-фанатиком Клеманом в том же 1589 году. Теперь на трон вполне законно претендовал гасконский гугенот, ведущий свое происхождение от Людовика Святого и названный Генрихом III официальным преемником — Генрих Наваррский.

Воспротивившись этому, Католическая лига поднимает горожан на восстание — они не пускают в Париж нового короля. Но гасконец упрям — он несколько месяцев осаждает Париж, в котором начинается голод. За время осады парижане, недовольные городской властью и уставшие от бесконечных бедствий, требуют вступить в переговоры с Генрихом IV.

В марте 1592 года к Генриху Наваррскому была направлена делегация. Главным вопросом переговоров было обращение в католичество. Король раздумывал недолго. Стороны обратились за советом к богословам. В конце концов Генрих объявил, что готов к обращению, произнеся свою знаменитую фразу: «Париж стоит мессы»…

Первой заботой Генриха IV стало восстановление Парижа. Строительство из дерева было запрещено, новые здания возводились из кирпича и камня.

Утром 14 мая 1610 года Генрих IV был убит фанатичным католическим монахом Франсуа Равальяком. На троне его сменила в качестве регентши вторая жена, Мария Медичи.

Вскоре после смерти Генриха королева взялась за постройку дворца на левом берегу Сены. Она приобрела особняк герцога Люксембургского и приказала своему архитектору Соломону де Броссе выстроить для нее дворец, равный по величию и красоте флорентийскому палаццо Питти. Так появился Люксембургский дворец и сад при нем.

Первая жена Генриха, знаменитая королева Марго — Маргарита Валуа, брак с которой был расторгнут в 1599 году, тоже внесла изменения в облик Парижа. На нынешней улице Бонапарта когда-то находился построенный ею монастырь малых августинцев. Эксцентричную Марго, о которой ходили мрачные легенды (она якобы хранила сердца всех своих убитых любовников), на склоне лет охватило странное религиозное рвение. Дав обет возвести храм в честь Иакова, она построила в саду, прилегающем к ее особняку на соседней улице де Сэн, монастырь и часовню, и поместила в ней 14 монахов ордена босых августинцев. В течение пяти лет, сменяя друг друга и ни на минуту не умолкая, они днем и ночью пели в честь Иакова хвалебные псалмы, сочиненные Марго. Через пять лет королева сочла, что монахи безбожно фальшивят, выгнала бедных певцов, а монастырь заселила монахами ордена реформированных, или малых, августинцев.

Любопытная судьба постигла памятник Генриху IV на площади Вогезов — тот самый, где под ним лошадь Генриха IL В 1639 году, посчитав, что Генрих IV, простоявший на новой площади три десятка лет, смотрится не слишком актуально, Ришелье заказал скульптору Пьеру Биару статую своего «монарха и повелителя» — Людовика XIII. Генрих IV, как и его предшественник, был расплавлен, и бронза пошла на нового всадника. На постаменте статуи была высечена пространная надпись, сообщавшая, что статую эту в честь «Людовика Справедливого» воздвиг его верный слуга и премьер-министр кардинал Ришелье.

Но и на этом приключения памятника не закончились. Полтора века спустя его переплавили по приказу Робеспьера на пушку, которая должна была «нести пламя Революции в Германию и другие страны». Восстановили его при Наполеоне — конная статуя Людовика XIII была высечена из мрамора по старым эскизам и установлена на том же месте. В XX веке она была отправлена в музей и заменена цементной копией.

В квадратном, вписанном в площадь сквере так и стоит теперь эта копия конной статуи Людовика XIII, короля, известного по «Трем мушкетерам» Дюма. Именем короля назван и сквер.

Ансамбль площади Вогезов был закончен только в 1612 году, два года спустя после смерти Веселого короля, ко дню бракосочетания его сына Людовика XIII (второго короля династии Бурбонов) с Анной Австрийской. В числе почетных гостей присутствовало все семейство Гизов, королева Марго и кардинал Ришелье во главе королевского двора. Вместо турнира на этот раз на площади перед 10 тысячами зрителей танцевали кадриль на лошадях — во главе этого редкостного балета были Шарль де Гиз и маршал Бассомпьер.

Новый король, сын Генриха IV — Людовик XIII, не любил Париж, оставлял его при первой возможности и отправлялся поохотиться в провинциях. Он с удовольствием отдал исполнительную власть в руки своего главного советника кардинала де Ришелье, честолюбивого и проницательного, весьма энергично правившего Парижем. Но новый король подтвердил указ своего отца: ни один особняк на площади Вогезов не должен был никогда быть разделенным между наследниками владельца, а переходить от отца к старшему сыну цельным и неперестроенным. Возможно, поэтому ансамбль площади дожил до наших дней в неизменном виде.

Ришелье писал богословские книги и пьесы, основал Французскую Академию и Ботанический сад — по совету королевского врача Ла-броса как место выращивания лекарственных трав. В честь кардинала был построен дворец Пале-Рояль — центральный элемент ансамбля «аристократического квартала», возведенного для проживания властителей города.

В царствование Людовика XIII (1601-1643) возводится новая городская стена — она захватывает дворец Тюильри и кварталы Сент-Оноре и Гайон. По инициативе инженера Мари соединены и обустроены острова Нотр-Дам и Коровий остров, объединившиеся в один остров Сен-Луи.

В 1627 году Ришелье был директором Сорбонны. Он поручил архитектору Жану Лемерсье перестроить учебные здания и церковь, принадлежащую университету. Во дворе Сорбонны сохранилась часовня Святой Урсулы с гробницей кардинала. Во время Великой французской революции беснующаяся толпа разорила гробницу и выбросила из нее кардинала, надругавшись над останками — его голову гоняли ногами, как мяч. Какому-то прохожему удалось подхватить голову и скрыться, а через несколько лет ее перезахоронили снова. Сегодня над мраморной могилой кардинала на шнурке висит его кардинальская шапочка. По народной легенде, шапочка упадет, если черти выпустят душу кардинала из ада.


КОРОЛЬ-СОЛНЦЕ

В 1643 году на трон короновали пятилетнего Людовика XIV, который правил до 1715 года. Людовик XIV вырос во время регентства своей матери Анны Австрийской и правления Мазарини. Когда в 1661 году его главный советник умер, король взял власть в свои руки. Монарху было 23 года, и он верил, что самим Богом призван вести за собой не только Францию, но всю Европу. А в 13 лет Людовик проскакал шесть миль с места охоты до дворца Правосудия только потому, что услышал, будто парламент решил собраться без его ведома. Вбежав в зал собрания, король щелкнул хлыстом и произнес: «Государство — это я!»

Монарха прозвали «Король-Солнце» после того, как он, празднуя рождение своего первенца-сына, пронесся по городу со щитом, на котором нарисовал эмблему в виде солнца. Несмотря на то что в тот период парижане его любили, король уже начал относиться к горожанам с подозрением и проводил в столице как можно меньше времени. При первой же возможности он переехал в Версаль, где чувствовал себя защищенным, и увлекся охотой. Проживая в Версале, король строил дворец, соответствующий своему величию, а окружающие земли организовывал по регулярному плану.

Из-за политики Мазарини то и дело вспыхивали беспорядки, однажды докатившиеся до королевской семьи, которая укрылась в Пале-Рояле и при первой возможности бежала в загородную резиденцию Шато-Руэль. Бунт превратился в восстание против короны, наступление на Париж повел оппозиционно настроенный принц Конде. Восставших назвали в честь фронды — пращи, которой пользовались парижские мальчишки, обстреливая прохожих, — фрондерами. Бунтовщики вооружились такими пращами и перебили все окна во дворце Мазарини. Столкновениями с Фрондой и объясняется нелюбовь Короля-Солнца к Парижу — он не чувствовал себя там в безопасности.

Помимо того, короля сильно беспокоил собственный престиж, он не желал общаться с народом или потенциальными претендентами на власть и влияние. Одним из таких конкурентов был некий Никола Фуке, дерзкий и высокомерный, бывший суперинтендант финансов, метивший на место премьер-министра сразу после смерти Мазарини. Но Фуке совершил роковую ошибку: пригласил монарха на шикарный банкет, после которого при свете факелов было устроено представление новой пьесы Мольера (в спектакле играл сам автор). Дворец Фуке своим великолепием затмил королевскую резиденцию. Людовик впал в бешенство, но выждал целых три недели, прежде чем приказал арестовать Фуке по надуманным обвинениям в растрате и распространении порнографии (поговаривали, что Фуке является соавтором мадам де Ментенон в написании пикантной книги, популярной во всех парижских салонах). Фуке был любимчиком Парижа. Его приговорили к пожизненному заключению в Бастилии.

После смерти Мазарини его пост занял Жан-Батист Кольбер, ставший генеральным контролером финансов. При нем появились две новые королевские площади — де Виктуар (Побед) и Луи де Гран (ныне Вандом), фасад Лувра со стороны церкви Сен-Жермен-л’Оксерруа, госпиталь Сальпетриер. Стараниями Кольбера были проложены новые улицы, расширено много старых, начато строительство набережной Орсэ, три старых деревянных моста заменены на каменные. На окраинах строились монастыри новых религиозных орденов, о которых напоминают сохранившиеся названия — бульвар Капуцинок, бульвар Дев Голгофы.

Первые уличные фонари зажглись на улицах столицы в 1667 году, сами же улицы к тому времени были расширены, и солнечный восход теперь освещал не только мосты, но и когда-то самые темные уголки города. В том же году основаны Обсерватория и знаменитая мануфактура Гобелен. В этот же период построен Дом Инвалидов для размещения больных солдатветеранов (впоследствии, в 1706 году, рядом с ним откроется знаменитый собор Инвалидов).

Устав рассылать слуг с записками и деньгами по разрастающемуся городу, политик Жан-Жак Ренуар де Виллайе придумал создать почтовую службу — ив лучших районах города появились почтовые ящики. Этому предшествовало появление первой системы общественного транспорта: наемная карета возила сразу нескольких горожан.

Приблизительно через 10 лет по предложению философа и математика Блеза Паскаля кареты увеличили, они стали вмещать от пяти и более человек и курсировали от Люксембургского дворца до Нового моста, к Лувру и обратно. Ремесленники разных специальностей начали селиться в определенных районах города, из этого родилась идея разбить город на округа.

Ко второй половине XVII века почти каждая улица Парижа могла похвастаться тавернами, где подавали алкоголь разного качества и цены. Для парижского обывателя они стали неотъемлемым элементом быта, местом ежедневного общения.

Первые кафе — места, специализацией которых была продажа кофе, а не эля и вина, — появились в Париже в 1660-х годах, но поначалу успеха не имели. Идею этих заведений в Париж завезли армяне Паскаль и Грегуар Ален, два брата, которые решили организовать лавки для приготовления и продажи нового модного напитка — кофе. Сама идея кофейни была импортирована с Востока, как и круассаны, впервые появившиеся в Вене после снятия турецкой осады и изгнания турок из Европы. Газеты того времени писали, что кофе и круассаны — явление временное, дань сиюминутной моде, и уже через год о них никто и не вспомнит…

Первое успешное кафе Парижа открыл сицилиец Франческо Прокопио Кольтелли (или Франсуа Прокоп на французский манер). В кафе «Прокоп» подавали вино, но главными отличительными чертами были кофе и тишина, обеспечивающая возможность спокойного разговора. Именно «Прокоп» стал колыбелью движения Просвещения — здесь бывали Руссо, Мармонтель и Вольтер. Сегодня старинная кофейня находится на улице Ансьенн Комеди.


ЛЮДОВИК XVI — ПЕРВЫЙ КАЗНЕННЫЙ КОРОЛЬ

Людовик XVI (1754-1793) с детства отличался нерешительным характером, не проявлял интереса к гуманитарным наукам, интересовался географией и слесарным делом, славился пристрастием к еде. В его характере сплетались противоположные черты: робость и упрямство. Его брак с Марией-Антуанеттой, австрийской принцессой, означал сближение двух династий — Бурбонов и Габсбургов, которые долго враждовали.

Единственным желанием Людовика XVI было, по его собственному признанию, «стать любимым». Его жена Мария-Антуанетта была ветреной и легкомысленной. К началу царствования Людовику только-только исполнилось 20 лет, он был едва образован и не имел ни малейшего представления о том, чем должен заниматься монарх.

Придворная знать и дворянство не желали никаких перемен. Королева была опорой аристократов, именно по ее инициативе были назначены люди, безропотно исполнявшие все прихоти двора. Внешняя политика также отличалась противоречивостью. Во время Американской революции Франция помогала восставшим Штатам: Лафайет, помощник Вашингтона, был признан во Франции героем. А в 1786 году Франция заключила с Англией крайне невыгодный для развития французской промышленности договор. В 1788 году разразился финансовый кризис, которому сопутствовал небывалый неурожай. Начался голод, в Париже вспыхнули народные бунты.

События, превратившие бунты в полноценную политическую революцию, начались 17 июня 1789 года: в этот день делегаты третьего сословия — простолюдины — объявили, что лишь они являются истинными представителями французского народа в Национальном собрании.

Король быстро терял контроль над ситуацией. 14 июля 1789 года парижане взяли приступом Бастилию, главную тюрьму Франции. 26 августа 1789 года была принята Декларация прав человека и гражданина, которую в октябре был вынужден подписать король.

Его резиденцией стал революционный Париж. Единственной надеждой двора стала победоносная интервенция зарубежных монархий. Весной 1792 года войска Австрии и Пруссии вторглись на территорию Франции. Командующий объединенными войсками герцог Брауншвейгский заявил, что разрушит Париж, если хоть один волос упадет с головы Людовика. Эти слова вызвали бурю гнева во Франции. Революционные власти Парижа своей властью арестовали Людовика XVI и заключили его в замок Тампль. Законодательное собрание сменил Национальный конвент, избранный на основе всеобщего голосования.

20 января Конвент принял решение о казни Людовика XVI. В этот же день приговор был объявлен королю.21 января 1793 года его обезглавили на гильотине на площади Революции в Париже, а 16 октября 1793 года та же судьба постигла Марию-Антуанетту.

Перед революцией, в 1789 году, среди парижан вновь стали ходить слухи о маленьком красном человеке, который бродит вокруг Тюильри и Лувра. Впервые он был замечен в 1648 году, перед выступлениями Фронды. Его боялись даже такие влиятельные люди, как Екатерина Медичи и Ришелье. «Маленький красный человек» явился и в 1793 году. В последний раз его видели перед провальными походами Наполеона на Египет и Россию.

На тот момент в Париже существовали три основные противоборствующие силы: санкюлоты, которые представляли народ; жирондисты, представлявшие буржуазию; якобинцы и монтаньяры, или партия горы (последние получили свое имя оттого, что в Конвенте сидели на самом верху), — экстремальная левая фракция, обещавшая установить «режим охраны добродетели». Якобинцы стали лидерами революции.

Великой французской революции обязана своим появлением на свет и гильотина. Автором идеи стал врач Жозеф-Игнас Гильотен — профессор анатомии, политический деятель, член учредительного собрания, друг Робеспьера и Марата. В начале революции он жил на улице Ансьен Комеди, в доме 21. Доктор Гильотен вовсе не был кровавым садистом, а имел добрые намерения: его сооружение должно было избавить осужденного от мук.

По иронии судьбы, Гильотен был противником и смертной казни, которую впоследствии, в царстве свободы, равенства и братства, предполагалось отменить совсем. 10 октября 1789 года на заседании Учредительного собрания Гильотен предложил использовать для обезглавливания механизм, который, как он считал, не будет причинять боли, — как временную меру, пока сохраняется смертная казнь.

Национальное собрание обратилось к постоянному секретарю Хирургической академии доктору Антуану Луи, известному своими научными трудами по хирургии. Предполагалось, что если он умеет «резать» человека с целью сохранить ему жизнь, то, весьма вероятно, сможет придумать и нечто, быстро ее отнимающую. Профессор Луи обратился к немецкому механику и фортепьянному мастеру Тобиасу Шмидту, который по его чертежам построил гильотину. Принимал участие в создании гильотины и парижский палач Шарль Анри Сансон.

Общий вес этой машины составлял 579 кг, топор весил около 40 кг. Процесс отсечения головы занимал в общей сложности сотую долю секунды, что являлось предметом особой гордости медиков — Гильотена и Антуана Луп: они не сомневались, что жертвы не страдают. Хотя потомственный палач Сансон был с этим не согласен и утверждал, что голова, отрезанная гильотиной, живет после этого еще несколько минут и ощущает себя таковой — головой без тела. На это доктора отвечали, что эти сведения абсолютно противоречат науке.

Опытный образец испытали на баранах — сейчас на этом месте, возле дома № 180 по бульвару Сен-Жермен, множество кондитерских и баров. В 1791 году во Франции было узаконено применение гильотины для казни. А 17 апреля 1792 года в 10 часов утра произвели первое испытание машины — тогда народ и прозвал ее гильотиной.

Изобретение мигом обрело популярность. В Париже появились брошки и печати для конвертов в виде гильотинок. Столичные кулинары выпекали печенье в виде миниатюрной гильотины. Выпустили даже духи «Парфюм де Гильотин» — уму непостижимо, чем они могли пахнуть.

Революция набирала обороты: массовые беспорядки, аресты и безнаказанные убийства, смертный приговор королю. Гильотен такого не ожидал. Несколько месяцев после казни короля доктора никто не видел. Кто-то был уверен, что он неизвестно от чего умер, кто-то утверждал, что сбежал за границу. Достоверных сведений об этом периоде его жизни нет.

Под конец жизни Гильотен обратился к властям наполеоновской Франции с просьбой переменить одноименное название страшного приспособления для казни, но его просьба была отклонена. Тогда и он, и члены его семьи изменили собственную фамилию. Потомки Гильотена навсегда исчезли из поля зрения историков.

После казни короля в Париже началась волна террора — около 20 тысяч человек были убиты во имя свободы. Гнев революционеров обрушился на все символы прошлого. Бастилия была разрушена до основания, камень ее стен использовали для строительства моста Революции (сегодня — мост Согласия). В 1792 году революционеры отказались от христианского календаря, заменив традиционные имена месяцев названиями времен года (май стал флореалем в честь цветов, июль — термидором в честь жары). Потом взялись за город, его улицы и учреждения. Собор Нотр-Дам переименовали в Храм Разума, церкви и коллежи были закрыты. Статуи с фасада Нотр-Дам, которые простолюдины принимали за изображение королей Франции, были обезглавлены. В действительности снесли головы статуям царей Иудеи — позднее их восстановили, а отрубленные фрагменты отыскались в 1975 году в одном из парижских подвалов.

Сорбонна на короткий срок превратилась в фабрику, другие коллежи были переоборудованы в мастерские или тюрьмы. Все церкви подлежали либо сносу, либо переоборудованию. Слово «святой» было стерто из названий улиц. На Гревской площади были сожжены реликвии из церкви Святой Женевьевы, в Сен-Шапель устроили мучной склад. Храм Святой Женевьевы назвали Пантеоном и посвятили великим мужам Франции. В Сен-Жермен-де-Пре размещались штаб-квартиры революционных политических фракций. На паперти собора Нотр-Дам кордебалет театра Опера исполнил «танец Разума».

Волна террора стала спадать только после казни Робеспьера, а на волне революции в 1799 году к власти пришел Наполеон Бонапарт.


ПАРИЖ НАПОЛЕОНА

Второго декабря 1804 года в соборе Парижской Богоматери Наполеон I был провозглашен императором Франции. Церемония прошла в присутствии Папы Пия VII, за день до коронации тайно сочетавшего Бонапарта и его любовницу Жозефину браком в часовне Тюильри (Жозефина состояла в гражданском браке с Наполеоном с 1795 года). Не понтифик, а лично Наполеон возложил на себя императорский венец, чем показал всему миру, что власть находится исключительно в его руках.

Постоянные войны и конфликты с Англией, Пруссией, Испанией, Австрией и Россией не позволили императору полностью насладиться прелестями Парижа, но вплоть до своего краха в апреле 1814 года он содействовал развитию столицы.

К 1800 году экономика страны разваливалась, продовольствие в столицу поставлялось нерегулярно, а в провинциях хозяйничали разбойничьи шайки, убивавшие всех без разбору.

Революционные идеалы уничтожались один за другим. В 1801 году Бонапарт и Папа Римский подписали мирное соглашение (так называемый Конкордат), восстановившее католицизм в правах. По случаю этого события понтифик почтил присутствием пасхальную утреннюю службу в соборе Нотр-Дам, где во времена революции хранили винные запасы.

Бонапарт старался превратить ввергнутый в запустение Париж в столицу государства в полном смысле слова. Он основал Банк Франции, поощряя инициативу частных инвесторов. Всего за несколько лет экономика столицы пошла в рост, город почувствовал вкус к предметам роскоши, чего не мог себе позволить со времен старого режима.

Бонапарт объявил о своем стремлении «сделать Париж прекраснее, чем когда-либо». Для этого он пригласил архитекторов Фонтена и Персье, которые, создавая новые ландшафты, разрушили ветхие дома между Тюильри и Лувром и, открыв вид на Елисейские Поля, создали самую величественную улицу Европы — символ славного будущего нации и военных побед. Строятся Триумфальная арка, арка Карусель, церковь Мадлен. И сегодня, несмотря на ассоциацию с тиранией и деспотизмом, Триумфальная арка считается ярчайшим символом французского (если не парижского) патриотизма: она выстроена так, чтобы, глядя на нее, на заднем плане зритель видел панораму города.

Наполеон мечтал о монументальном, созданном по римской модели, городе, украшенном величественными архитектурными сооружениями, арками и памятниками, славящими французскую империю. Бонапарт сумел привести в порядок повседневную жизнь города. Чтобы облегчить движение городского транспорта, было построено пять новых мостов. Для снабжения столицы пропитанием соорудили пять скотобоен (самыми крупными были: менильмонтанская между улицами Сент-Амбруаз и Сен-Мор, монмартрская на площади де Анвер, и бойня в Вильжюфе, между улицами Пинель и Стефан-Пишон). Построено восемь крытых рынков, в том числе цветочный рынок на острове Ситэ (сохранился до наших дней вместе с рынком Сен-Жермен, на месте которого устраивали ярмарки еще в 1176 году).

Газовые фонари были установлены повсеместно. При Наполеоне был построен канал Урк, новая торговая и транспортная артерия. В городе соорудили 56 украшенных орнаментом фонтанов, питавшихся водой из нового канала. Некоторые из них производят впечатление и в наши дни — к примеру, фонтаны Марса на улице Сен-Доминик или дю Пальмьер на площади Шатле. Возводятся мосты Аустерлиц и Йена — в честь военных побед.

Империя Наполеона начала разваливаться в 1810 году, когда после поражений в Испании и финансового кризиса внутри самого Парижа (за несколько месяцев разорилось 270 банков) правительство стало стремительно терять авторитет. Разгром Наполеона в России усугубил этот процесс. В октябре 1813 года в Париже началась паника — в «Битве народов» под Лейпцигом русская, австрийская и прусская армии окончательно разгромили наполеоновскую армию, а в 1814 году союзные армии вошли в Париж.

Русский царь Александр I прибыл под стены французской столицы, чтобы лично возглавить армию, и после победы был весьма великодушен. Он приказал солдатам расставить посты на Городской стене в знак того, что Париж теперь находится под «особой защитой». Благодарные парижане встретили русских приветственными криками. Оккупационная армия прошла сквозь город и разбила лагеря в Булонском лесу и на Елисейских Полях, которые впоследствии изрядно затоптали кони. Город был поделен на три четко очерченные зоны, которыми управляли русские, австрийские и прусские власти. Вздохнув с облегчением, парижане вернулись к повседневной жизни.

Оккупация длилась недолго. 4 мая 1814 года династия Бурбонов в лице Людовика XVII (брата казненного в 1793 году короля) была восстановлена. Союзные войска покинули Париж, но вернуться к прежнему монархическому укладу было не так-то легко. Город переполняли представители самых разных политических фракций и течений — от монархистов и бонапартистов до санкюлотов поздней формации.

В 1815 году Наполеон предпринял попытку вернуть власть — он прервал свою ссылку на Эльбе, высадился на юге Франции и, собрав своих верных сторонников, вошел в Париж. Людовик с правительством в спешке бежали. Но вторичное воцарение Наполеона продлилось недолго — после поражения при Ватерлоо он окончательно покинул Париж, чтобы отправиться в последнюю ссылку на остров Святой Елены, где он и умер 5 мая 1821 года.

Парижане лишь через семь лет получили разрешение перевезти прах императора во Францию. Так Наполеон вернулся в Париж в последний раз — и, как всегда, с триумфом. В сентябре 1840 года французский корабль привез прах Наполеона в Гавр, затем медленно двинулся по Сене к Парижу. Пятнадцатого декабря, несмотря на снежную бурю, почти все парижане вышли на улицы, чтобы проводить своего императора. Шествие началось от Больших бульваров, прошло под Триумфальной аркой, по Елисейским Полям и закончилось у собора Инвалидов.

Тело Наполеона, одетого в военную форму гвардейских стрелков, подобно египетским фараонам, покоится в шести гробах, заключенных в саркофаг: один из жести, другой — из красного дерева, два цинковых гроба, гроб из черного дерева и дубовый гроб. И все это помещено в саркофаг из красного карельского гранита. Двенадцать крылатых побед — произведения скульптора Прадье — сторожат вечный сон Бонапарта. При входе в крипту, на двери, отлитой из трофейных пушек, взятых при Аустерлице, высечено пожелание Наполеона: «Я хотел бы, чтобы мой прах покоился среди французского народа, который я так любил».


ПОСЛЕДНИЙ КОРОЛЬ И ПЕРВЫЙ ПРЕЗИДЕНТ

Последним французским королем был Луи-Филипп Орлеанский. Ему было суждено править Францией 18 лет — до 1848 года.

Париж времен Луи-Филиппа был беспокойным местом. В 1832 году город охватила эпидемия холеры, унесшая несколько тысяч жизней. Уличное освещение было слабым, в ночное время процветали грабежи. Между парижской беднотой и правительством то и дело вспыхивали стычки. Город в то время состоял из трех частей: Фобур Сен-Марсо — нищие районы левобережья, Фобур Сент-Оноре — квартал состоятельной буржуазии и Фобур Сен-Жермен, заселенный старыми аристократами.

При Луи-Филиппе не создавалось архитектурных шедевров, но он, как человек практичный, уделил большое внимание развитию железных дорог. В этой связи появился и вокзал Сен-Лазар (1836). Северный вокзал начали строить в 1846 году, но кардинально перестроили только в 1860-м. Вскоре из Парижа можно было доехать до Брюсселя, Лондона и Амстердама. Вокзал Сен-Лазар был переполнен путешественниками, приходящими в восторг от нового здания, наполненного конструкциями из стекла и металла, — оно всегда было наполнено светом. Улицы вокруг вокзала заполнили гостиницы и брассри (рестораны быстрого обслуживания). Было построено и несколько церквей. Одна из них — Нотр-Дам де Лоретт на рю Шатодюн.

Париж времен Луи-Филиппа прославился знаменитыми писателями, мыслителями, художниками. Среди них — Виктор Гюго, Оно-ре де Бальзак, Альфред де Виньи, Альфонс де Ламартин, Жорж Санд, Шарль Бодлер, Оноре Домье. Расцвет литературы послужил стимулом для развития издательского дела — в Париже, помимо множества книг, выпускалось до 26 ежемесячных журналов.

В 1846 и 1847 годах случились неурожаи. Недовольный народ снова забурлил. То и дело в Париже вспыхивали народные волнения, к ним присоединились радикально настроенные влиятельные писатели, журналисты, депутаты национального собрания — и режим Луи-Филиппа пал. Монархия во Франции закончила свое существование.

В декабре 1848 года Луи Наполеон Бонапарт, племянник бывшего императора, был избран президентом республики. В 1853 году на пост префекта Парижа он назначил барона Жоржа Эжена Османа (1817-1891). Не прошло и месяца со дня вступления Османа в должность, как начались работы по реконструкции Парижа. Луи Наполеон, как и его дядя, взял Древний Рим за образец и начал методично преображать Париж в современный эквивалент древнего мегаполиса. Кроме того, он восхищался Лондоном, в сравнении с которым Париж казался тесным, грязным и убогим.

Основная цель проектов Османа состояла в создании крупных перекрестков в центре города, оси которых будут направлены на север, юг, запад и восток. От главных перекрестков планировалось проложить широкие дороги, бульвары и озелененные улицы, которые свяжут центр с железнодорожными вокзалами и главными выездами из города. Широкие дороги нужны были и для того, чтобы открыть впечатляющие перспективы Парижа.

Первым проектом Османа стало возведение в 1851 году «Форт де лё Аль» в центре города — комплекса из восьми зданий из стекла и металла, построенного на месте старинного парижского рынка, который Золя назвал «Чревом Парижа».

Следующие 17 лет Париж выглядел как строительная площадка. Старые здания целыми кварталами сносили и перестраивали. Осман и Луи Наполеон старались не столько ради красоты, сколько стремились создать современную столицу с действующей системой канализации, удобными транспортными путями и ночным освещением.

От Северного вокзала к Обсерватории проложили широкую улицу и обсадили деревьями. На правом берегу Сены возникла сеть бульваров: между воротами Майо на западе и Венсенскими на востоке появились бульвары Перейр, Мальзерб, Страсбургский, Севастопольский, Ришара Ленуара и Мажента. Вдоль бульваров выстроились многочисленные магазины. На левом берегу Сены бульвар Сен-Жермен пробил дугу сквозь территории, где размещались старинные особняки.

На острове Ситэ барон снес средневековые здания, лепившиеся друг к другу неподалеку от собора Нотр-Дам. Именно эти кварталы были описаны Виктором Гюго, они веками служили источником мифов и историй парижского фольклора. Осман превратил это место в перекресток трех основных городских артерий, а улицы, где раньше бродили уголовные элементы, стали местом размещения главного полицейского участка города, а заодно крупного административного комплекса Консьержери, в котором трудились судейские чиновники и адвокаты. Открылись и парки по английскому образцу — Бютт-Шомон и Булонский лес. По проекту архитектора Шарля Гарнье было построено здание Оперы, правда, строительство закончилось уже после падения Луи Наполеона.

По инициативе Османа в 1859-1860 годах к городу присоединены 11 близлежащих окраин, и он разделен на двадцать округов (до этого их было двенадцать). Разрушение старых кварталов уничтожило братства и гильдии пролетариата.

Париж постепенно превращался в столицу «от кутюр» — термин тоже принадлежит османовской эпохе. Портные, костюмеры и художники ехали в Париж в стремлении завоевать внимание модников. Женская мода тех лет пропагандировала завивки, глубокие декольте, тонкие талии и ворох дорогих материй. Мужчинам мода предписывала носить темные наряды сдержанных форм, скромность мужского костюма восполняли дорогие аксессуары — булавки для галстука, запонки, шелковые галстуки, шляпы.

На улицах появились так называемые колонны Морриса — круглые зеленые тумбы, на которых расклеивались плакаты с объявлениями о театральных постановках. Придумавший их печатник Габриэль Моррис смекнул, что одних стен для рекламного плаката недостаточно.

Лучшие парижские рестораны были в зените славы. Тогда же в моду вошел и канкан, по слухам, вывезенный из Алжира, каждый день исполнявшийся в клубах и кабаре Парижа под музыку Оффенбаха.

На 1860-1870-е годы пришелся и расцвет импрессионизма. На выставках можно было увидеть картины Мане, Моне, Сислея, Ренуара, Милле, Теодора Руссо, Дега, Мориссо и других. Молодые художники стремились выйти за границы канонов классической живописи, которыми их ограничивали критики и официальное жюри Салона, где в то время выставлялись картины. Ни критики, ни публика не хотели принимать картины, столь сильно отличающиеся от привычной академичной живописи. Импрессионисты использовали новую технику рисования — краски на мольберте не смешивались, а накладывались на полотно отдельными мазками. Поэтому, чтобы составить себе целостное представление о картине, их стоит рассматривать с небольшого расстояния, а не вблизи. При таком восприятии четкие раздельные мазки плавно переходят друг в друга — и складывается представление о картине.

На одном из Салонов (в 1865 году) была выставлена картина Мане «Олимпия», которая наделала много шума, была крайне негативно воспринята критиками и вызвала волну протеста. Его картину «Завтрак» критики называли порнографической: двое одетых мужчин сидят рядом с совершенно обнаженной женщиной, которая, абсолютно не стесняясь свой наготы, открыто смотрит вперед, устремляя свой взгляд на невидимого зрителя.

В 1870 году началась война с Пруссией, которую Франция проиграла. Во время войны Париж находился в осаде, в бедных кварталах начался голод — люди ели крыс, кошек и собак. После переговоров было подписано соглашение о мире, согласно которому Германии отходили Эльзас и Лотарингия, а также огромная контрибуция. Кроме того, последним унижением стал военный парад — 30 тысяч немецких солдат прошли строем по Елисейским Полям. Каждый парижанин, питавшийся крысами в это голодное время, чувствовал себя преданным и обманутым. Правительство переместилось в Версаль.

Волнения начались на Монмартре, когда правительство попыталось реквизировать у населения артиллерийские орудия, приобретенные для обороны города на деньги его жителей. Вспыхнул бунт, в посланный за пушками отряд военных полетели камни, а толпа хлынула в другие районы города. Париж, мужественно переживший иноземную осаду и не дождавшийся помощи от властей, теперь «кипел» от возмущения. У Отельде-Вилль собралась толпа и потребовала создания Коммуны — самообразовавшегося совета, который служит народу. Волна кровопролитных стычек поднялась, когда коммунары решили идти на Версаль, чтобы уничтожить правительство. К тому времени к Версалю уже подтянулись войска, которые легко отбили нападение; но Париж не успокоился.

Шестнадцатого мая группа коммунаров взорвала колонну на Вандомской площади, организовала в садах Тюильри пышный концерт, опустошила винные погреба в Гран-Отель-дю-Лувр. Тем временем версальские войска вошли в город. Им был дан приказ — никакой пощады. Когда правительственные войска приблизились к центру Парижа, главные здания в нем запылали — до сих пор неизвестно, кто и зачем их поджог.

Наступающие версальцы уничтожали всех, кто попадался им на пути. Были среди убитых и беспризорники (все помнят Гавроша из «Отверженных» Виктора Гюго). Тысячи парижан были убиты расстрельными командами, их тела складывали в кучи, а хоронили лишь позднее. Последним рубежом обороны коммунаров стало кладбище Пер-Лашез в рабочем районе Бельвиль. Коммунары погибли в перестрелке среди могил Бальзака, Нерваля и Шарля Нодье. Оставшихся расстреляли у стены кладбища из пулемета — последнего достижения техники.

После судебных процессов над уцелевшими коммунарами, завершившихся казнями и отправкой на каторгу во Французскую Гвиану, была объявлена Третья республика, президентом которой стал маршал Макмагон.

В 1873 году власти издали указ возвести на Монмартре искупительную базилику — Сакре-Кер. Базилика стояла недостроенной до XX века, и вокруг нее до сих пор кипят страсти. Многие парижане считают ее олицетворением победы правящего класса над простыми людьми. Тем не менее базилика давно стала местом паломничества туристов.

Вскоре строительство города возобновилось. Расширяются улицы, продолжаются работы над благоустройством улицы Оперы, возводится Эйфелева башня. По проекту Эйфеля в 1876 году открывается и огромный магазин «Бон Марше» — огромные лестницы соединяют галереи и возвышающиеся друг над другом этажи, все залито светом, проникающим сквозь стеклянный потолок. Товары продаются по фиксированным ценам и по карману большинству покупателей. Вслед за ним один за другим открываются крупные магазины на правом берегу Сены («Ла Белль Жардиньери», «О Принтемп», «Галери Лафайетт»).

Обретают популярность кабаре — места, где можно есть и пить, приправляя пиршество сатирическими выступлениями и песенками. Самое известное из них — «Ша Нуар» («Черный кот»), открытое в 1881 году неудавшимся художником Родольфом Сали. После успеха «Черного кота» возникают кабаре «Мирлитон» («Дудочка») и знаменитая «Мулен Руж» («Красная мельница»).

Восстановление Парижа после Коммуны было отмечено Всемирной выставкой 1878 года, а затем Всемирной выставкой 1889 года, приуроченной к 100-летию Французской революции. Специально для этого была сооружена Эйфелева башня — самое высокое сооружение до 1930 года. Она стала доказательством того, что металл сам по себе может служить материалом для произведения архитекторского искусства.


ПАРИЖ СТУДЕНЧЕСКИЙ — ЛЕГЕНДЫ ЛАТИНСКОГО КВАРТАЛА 

Сорбонна находится в двух шагах от острова Ситэ, сердца Парижа, где расположены церкви Нотр-Дам и Сент-Шапель. Достаточно лишь перейти Сену по мосту Сен-Мишель и войти в Латинский квартал. Именно здесь много лет билось сердце французской культуры и до сих пор витает дух Франсуа Вийона — несмотря на то, что в наши дни многочисленные магазины и рестораны несколько испортили романтический облик этой любимой туристами части Парижа.

К 1223 году, когда умер Филипп-Август, Париж стал культурной столицей Западной Европы. Город притягивал ученых, торговцев, политиков и поэтов, стекавшихся в прославленный Париж — столицу наук и искусств. Собрания городских библиотек, великолепные витражи, скульптуры и архитектура религиозных сооружений, разбросанных на Ситэ к югу от холма Святой Женевьевы и к западу от Сен-Жермен-де-Пре, были так же знамениты, как велики сами ученые мужи. Улицы были грязными, но архитектурные сооружения — величественными. Руины знаменитой церкви Сен-Поль-де-Шан, построенной в 1107 году на улице Сен-Поль в Марэ, — самого популярного религиозного сооружения XII столетия — можно видеть и сегодня.

Начиная с XI века молодым людям, желающим получить образование, предоставлялась такая возможность в школах при аббатствах и в коллежах. К XIII веку ансамбль этих многочисленных столичных коллежей, называемый Парижским университетом, получает титул одного из лучших в Европе и притягивает в Париж тысячи юношей из разных городов и стран. Тогда левый берег стали называть Университетом, а правый — Городом.

«Во французской стороне, на чужой планете предстоит учиться мне в университете» — многие наши соотечественники помнят слова песенки вагантов, заново положенной на музыку Давидом Тухмановым. Ваганты — это бродячие студенты. В Париж они стекались со всех сторон. Кто-то приживался надолго и становился видным ученым, кого-то исключали — и начинались его мытарства в поисках другого учебного заведения или хотя бы какого-нибудь заработка. С зарождением средневековых университетов зародился и вольный дух студенчества. Школяр всегда налегке, всегда готов пуститься в путь, навстречу своей судьбе. Само слово «ваганты» происходит от латинского vagari — бродяжничать. В песнях вагантов присутствуют восклицания, часто они выглядят как обращение, просьба, жалоба, а иногда это даже диалог. Это живая речь, но заключенная в строгую ритмическую форму — так озорные школяры пародировали церковные каноны.

В средневековые времена студенты университета из разных стран общались на латинском языке, отчего этот район получил название Латинского квартала. По сей день Латинский квартал остается мозгом Парижа: здесь сосредоточены десятки высших учебных заведений и школ.

Сегодня в северной части квартала находятся старейшие учебные заведения: коллеж д'Аркур, лицей Сен-Луи, лицей Генриха IV, коллеж де Франс, Политехническая школа, Сорбонна. В южной части расположены Педагогический институт, Институт географии, Институт океанографии, Высшая школа декоративного искусства и другие научно-учебные заведения.

Главные артерии Латинского квартала — бульвары Сен-Мишель и Сен-Жермен. Здесь же находятся древние Термы, Пантеон, церковь Сент-Этьен-дю-Мон, библиотека Сент-Женевьев, отель Клюни и бывший монастырь Валь-де-Грас. Центр Латинского квартала — всемирно известный университет Сорбонна.

В 1253 году духовник Людовика IX Робер де Сорбонн основал коллеж для преподавания теологии. Носящий имя своего создателя, этот коллеж в XVII веке объединился с Парижским университетом, и с тех пор их названия отождествляются. Изначально коллеж был основан для помощи неимущим школярам: на его территории проживало 16 учеников разных национальностей. Однако очень скоро весь христианский мир начал финансировать учебное заведение. Сначала коллеж завладел зданиями на улице напротив римских терм (она звалась улицей Перерезанной Глотки, и промышляли там грабители и воры), позже занял улицы Дье Портес и де Макон, расположенные ближе к нынешней площади Сорбонны.

Студенты в первую очередь должны были обличать ересь и устранять влияние монахов нищенствующих орденов, которые в изобилии бродили по Парижу. На университет тут же ополчились епископы и аббаты. Свободомыслие Сорбонны проявилось уже в дни ее основания. Именно здесь, в образованной среде людей, собравшихся со всей Европы, формировалась мысль нового тысячелетия, рождались идеи и учения, определившие ход европейской мысли на века вперед. Антиклерикальные и бунтарские настроения Сорбонны проявились уже в дни ее основания.

Учреждение университета способствовало выдвижению столицы Франции на первое место среди городов Европы, как и постройка собора Парижской Богоматери, и обильные доходы городской казны от речной торговли. Мнивший себя главным конкурентом Рима, Париж завидовал влиянию папского престола. Мощь Рима составляла власть политическая, опиравшаяся на богословие, а Париж возвысился благодаря власти мирского интеллекта, главным образом бурлившего вокруг холма Святой Женевьевы.

Увеличивалось и количество образованных ремесленных мастеров, проживавших в определенных районах города, в отличие от безграмотных ремесленников, чьи лавки были беспорядочно разбросаны по всему Парижу. Мастера, объединившиеся в гильдии, расселились вокруг учебных заведений и монастырей — так формировалась городская среда. В Париже XIII века было более 120 гильдий, в которых состояло более 5000 членов, обучавших помощников или учеников и производивших товары от пива до ножей. Гильдии иногда делились на подразделения — например, одно подразделение отвечало за брожение хмеля, другое — за продажи и развоз. Карманники, разбойники и попрошайки создали собственные гильдии, очень походившие на ремесленные.

В XIII веке в университете существовало четыре факультета: богословский, церковного права, медицинский и гуманитарных наук. Студентов поделили на «нации». Студентами «Франции», помимо французов, считались испанцы и итальянцы; «Англии» — англичане и немцы; «Пикардии» — жители Голландии, Фландрии, Фламандии и Люксембурга.

Университет стал прибежищем молодых и умных шалопаев, часто вступавших в конфликт не только с простыми парижанами, но и с властями столицы. О горожанах студенты отзывались презрительно, прозвали их «Жак-Простак». Кличка намекала на то, что все горожане глупы и необразованны.

Первые известные историкам студенческие волнения зафиксированы в 1229 году в пригородной таверне из-за высоких цен на вино. Возмущенные клирики были сильно биты соседями хозяина таверны, сбежавшимися ему на выручку. Школяры вернулись на следующий день, вооружившись чем попало и прихватив товарищей. Драка переросла в уличное сражение, охватившее весь район. В конце концов вмешались королевские гвардейцы, были убиты и покалечены многие студенты. Возмущенные студенты и преподаватели на время покинули город. Конфликт удалось уладить лишь после того, как власти обещали университету защиту.

Студентов с трудом, но терпели: все-таки они везли в город деньги и поднимали престиж Парижа в Европе. Летописец Жак де Витри, видимо страдавший ксенофобией, жаловался, что утомлен иностранными лицами и манерами, встречавшимися по всему Парижу, особенно вокруг университета на левом берегу Сены.

В Сорбонне было образовано «Сообщество нуждающихся студентов-богословов», первый студенческий профсоюз. Теперь учащиеся могли не только активно овладевать знаниями, но и непосредственно участвовать в организации учебного процесса. Правда, обладая только совещательным голосом. Учились в Сорбонне 10 лет и за это время так успевали сродниться с преподавателями, что становились одной большой шумной семьей.

На стороне Сорбонны были короли, папы и аристократия. Александр IV (1259), Урбан IV (1262) и Клемент IV (1268) убеждали французских епископов поддерживать это учебное заведение ради благоденствия христианского мира, потому что выпускники Сорбонны составляли цвет французской образованности. Зато студентов не любили монахи, военные, ремесленники, бродяги. Поэтому школяры расхаживали вне университетских стен группами — так было безопаснее.

В Сорбонне были установлены правила, предписывавшие определенный стиль одежды и поведения, но они существовали больше на бумаге. Студенты вели такой бесшабашный образ жизни, что к канонику частенько являлись посыльные от ремесленных цехов с жалобами на бесчинства молодежи.

В 1625 году кардинал Ришелье поручает архитектору Лемерсье перестроить здания университета. Работы были закончены в 1642 году. От этих зданий сохранилась только капелла, купол которой с четырьмя звонницами создан под влиянием итальянской архитектуры.

Внутри капеллы, украшенной фресками Филиппа Шампаня, находится гробница кардинала Ришелье.

Долгое время Парижский университет был крупнейшим в Европе учебным заведением и научным центром теологии и юриспруденции. Во времена Революции решением Конвента университет был закрыт, а в начале XIX века восстановлен на новой основе — как высшая школа, включающая естественные и гуманитарные факультеты.

В настоящее время в здании Сорбонны размещается часть учебных подразделений Парижского университета: административные отделы, библиотеки, лекционные аудитории, учебные кабинеты.

Внешнее и внутреннее архитектурное убранство соответствует университетской атмосфере. Фасад здания, выходящий на улицу дез Эколь (Школьную), декорирован фигурами, символизирующими науки. В вестибюле установлены статуи Гомера и Архимеда. Две галереи окружают Большой амфитеатр на 2700 мест, украшенный статуями Робера де Сорбонна, Ришелье, Декарта, Паскаля и Лавуазье, а также композициями Пюви де Шаванна. В большом академическом зале находятся пять панно, выполненных в конце прошлого века художником Бенжаменом Констаном. Парадный двор Сорбонны украшают современные статуи.

С университетом связана деятельность выдающихся ученых, имена которых известны всему миру: Лавуазье, Гей-Люссака, Пастера, Кюри, Перрена, Ланжевена.


ПЬЕР АБЕЛЯР

Парижская школа стала осознавать самое себя и свое интеллектуальное единство в день, когда такой преподаватель, как Пьер Абеляр, сумел собрать вокруг своей кафедры французскую и европейскую молодежь. В этом смысле Парижский университет существует со второй половины XII века.

Провинциал Пьер Абеляр приехал в Париж в 1106 году, чтобы изучать логику и философию. Париж уже прославился как интеллектуальная столица. Со всей Европы стекались студенты в Парижскую соборную школу, чтобы постигать логику, философию и теологию под руководством архиепископа Парижского Пьера Ломабра, моралиста Пьера ле Шантре, богослова Пьера ле Манжера и прочих светил. Прибыл туда преподавать и Пьер Абеляр.

Абеляр обрел популярность благодаря не доктринам, которые преподавал своим ученикам, а лекциям на открытом воздухе на рю дю Фуарр (в переводе «Соломенная улица» — намек на навесы, которые строили студенты) у подножия холма Святой Женевьевы.

Абеляр уже изучал философию, будучи воспитанником Росцелина из Локминэ. Прибыв в Париж, Абеляр начал свою учебу в Соборной школе у Гильома де Шампо. Вскоре Абеляр принялся вступать в дискуссии с Гильомом, критикуя как учение Росцелина, так и взгляды нынешнего учителя. Абеляр, выступая против обеих точек зрения, создал собственную концепцию и стал преподавать сам, переманив учеников обозленного Гильома. В этот период Абеляр и влюбился. История любви Абеляра и Элоизы разворачивалась в Париже 1100-х годов, но широкую известность обрела в 1250-х годах, когда Парижский университет завоевал авторитет и определял, что есть вера, а что — ересь.

Священник собора Парижской Богоматери Фульбер нанял его учителем богословия и философии для своей племянницы Элоизы. Молодой преподаватель и раньше снимал комнаты в доме Фульбера (довольно большом здании, которое можно и сегодня видеть на улице де ла Шануанесс на острове Ситэ) и рад был оказать хозяину услугу. Элоизе было всего восемнадцать, почти на 20 лет меньше, чем Абеляру. Она была молода, хороша собой и кокетлива, а Абеляр красив, красноречив и умен. Далеко не все священники в ту пору блюли целомудрие, хотя и не афишировали своих связей.

Влюбленный совсем забросил преподавание, проводя дни и ночи в обществе юной любовницы. Лекции он читал с отрешенным и блаженным видом (к тому же, видимо, не высыпался). Студенты начали жаловаться — преподаватель читал им любовные стихи собственного сочинения и не выдвигал никаких новых идей.

Наконец Абеляр взял «творческий отпуск» и увез Элоизу в Бретань, где вступил с ней в тайный брак. Вскоре у них родился сын с несусветным именем Астролябий. Но семейная жизнь быстро наскучила ученому — его деятельный ум искал себе применения. Фульбер, дядя Элоизы, уговорил его держать брак в тайне и вернуться к преподаванию. В те времена брак рукоположенного клирика-ученого был делом неслыханным — во всяком случае, Абеляр уж точно не имел права преподавать после женитьбы.

Чтобы избежать неприятностей, Абеляр, вернувшись в Париж, совершил ошибку: отослал Элоизу в монастырь Аржанталь на постриг. Фульбер решил, что коварный клирик пытается избавиться от Элоизы навсегда. Дядя задумал месть: «Они сговорились против меня с яростной решимостью, — писал Абеляр, — и однажды ночью, пока я спал в своей комнате, подкупили одного из моих слуг и осуществили свою жестокую постыдную месть». Группа мужчин под предводительством Фульбера прижимала Абеляра к полу, а другие быстро отрезали оба его яичка.

Исполнителей преступления (кроме Фуль-бера) быстро поймали и в наказание кастрировали. Абеляру это принесло скандальную славу — не таким образом мечтал прославиться талантливый философ. Еще до своего увечья он успел нажить себе немало врагов — и они получили прекрасный повод для глумления.

Сводя счеты с бывшим учеником, Росцелин опубликовал открытое письмо, в котором издевательски насмехался над увечьем Абеляра: «Определяющие мужчину органы отрезаны. Я собирался сказать про тебя много справедливых и очевидных истин, но, так как выступаю против неполноценного мужчины, не стану завершать и оставлю свой труд».

Научный конкурент Абеляра Фулько составил для несчастного перечень плюсов кастрации: теперь он мог, например, спокойно пройти сквозь толпу замужних дам или играть даже с обнаженными девушками.

В 1136 году Абеляр открыл школу на холме Святой Женевьевы в Париже. В написанных здесь теологических трактатах он старался смягчить остроту выдвигаемых тезисов, чтобы не ссориться с церковью, но добился противоположного результата: столпы церкви нашли в трудах Абеляра новые, еще худшие заблуждения.

Абеляр удалился в монастырь Сен-Дени, занял впоследствии пост аббата в обители Сен-Жильда в Бретани. Он снова обратился к изучению теологии и философии и, стремясь вернуть себе расположение высшего общества, сочинял смелые проповеди. В конце концов Суассонский собор осудил Абеляра за ересь: поводом стали не его воззрения, а тот факт, что он восстановил против себя влиятельного святого Бернара Клервосского.

Бернар жаловался Папе Римскому: «Наставники есть у нас, охочие до слушателей: ученики от истины слух отвращают, к басням обращают. Есть у нас во Франции монах без устава, без попечения прелат, без послушания аббат, Петр Абеляр, умствующий с мальчиками, рассуждающий с женщинами. Потаенную воду и сокровенный хлеб предлагает он ближним своим в книгах, и в проповедях своих являет он нечестивые новшества речей и мыслей. И приступает он не воедино, как Моисей ко облаку, в коем был Господь, но с великим толпищем и со учениками своими. По улицам и переулкам умствуют о вере католической, о рождестве от Девы, о святыне алтаря, о непостижимом таинстве Святой Троицы». Полемика Абеляра с высшими духовными лицами привела лишь к тому, что Папа лично одернул его, приказав ему замолчать.

Церковь решила покончить с «шумящей суетой слов», и сам Бернар Клервосский написал формальное обвинение Абеляра в ереси, которое было «озвучено» на суде Сансского собора. Абеляр готов был отстаивать свою точку зрения, но собор отказал ему в «милости слова». Абеляр сдался: силы оставили его, и он отказался от дальнейшей борьбы, приняв предложение давно симпатизировавшего ему аббата Клюни Петра Достопочтенного укрыться на покой в его монастыре. Здесь Абеляр прожил последние годы, «предаваясь суровым подвигам аскетизма».

Абеляр так и не разлюбил Элоизу. В лесах Сен-Дени он воздвиг храм Духа-Утешителя, «Параклета», и посвятил его возлюбленной. Этот порыв вновь раздул скандал в церковных кругах, на жизнь Абеляра даже покушались.

Источник знаний о тех событиях — откровенная и горестная автобиография Абеляра «История моих бедствий», повествующая о философских порах, путешествиях, страданиях, но больше всего о любви к Элоизе и «проклятой постели». Хотя произведение и адресовано загадочному «другу», оно явно обращено к Элоизе, которая, прочитав, ответила ему. В ответ на холодные рациональные рассуждения Абеляра о святости и отречении от мирских утех Элоиза просит оставить женщинам «земные радости», которые он обещал лишь мужчинам. Женщины, по мнению Элоизы, не должны становиться мученицами или святыми, как любому живому существу, им нужна плотская любовь.

В историю вошла не только трагическая история Абеляра, но и его роль в создании Парижского университета. Именно он первым обратился к диалектике, подкрепленной логикой. Балансируя на грани ереси, Абеляр отказался от мистицизма в науке, привел философию из лона церкви в гражданское общество, где она прочно обоснуется на тысячу лет. Со смерти Абеляра прошло совсем немного времени — и разрозненные группы студентов и молодых ученых, собравшись вокруг холма Сен-Женевьев, образовали гильдию — первый университет Парижа.

Незадолго до смерти Абеляр писал: «Если зависть всю жизнь становилась на пути моих творений и мешала моим изысканиям, все же дух мой получил свободу. Последний час мой положит конец ненависти, и в моих сочинениях каждый найдет то, что нужно для познания… Всякое знание есть благо, даже знание зла. Творить зло — грех, но знать его — благо; иначе как может Бог быть свободным от зла?»

2 апреля 1142 года Абеляра не стало. Согласно завещанию, клюнийский аббат послал тело его Элоизе, написав в сопроводительной записке: «Он был твоим, тот, чье имя будут вечно называть с уважением, — Абеляр!»

Через 13 лет после смерти Абеляра гробницу с его останками снова открыли, чтобы положить в нее тело Элоизы. Как гласит легенда, Абеляр «открыл объятия, чтобы принять в них супругу». Могила Элоизы и Абеляра на кладбище Пер-Лашез стала местом паломничества влюбленных пар.

На набережной Флер на острове Ситэ стоит скромный особняк. Над его входом два небольших барельефа, мужской и женский. На мемориальной доске написано «Здесь в XII веке жили Абеляр и Элоиза».


ФРАНСУА ВИЙОН

Великий французский поэт Вийон принадлежит, конечно, не столько истории Парижского университета, сколько мировой литературе, но что-то и в его личности, и в его творчестве пронизано неистребимым духом вечного школяра. У Вийона много общего с вагантами. В то же время его ни с кем не спутаешь. Он такой один — Вийон:

От жажды умираю над ручьем,

Смеюсь сквозь слезы и тружусь, играя.

Куда бы ни пошел, везде мой дом,

Чужбина мне — страна моя родная.

Я знаю все, я ничего не знаю.

Мне из людей всего понятней тот,

Кто лебедицу вороном зовет.

Я сомневаюсь в явном, верю чуду.

Нагой, как червь, пышней я всех господ.

Я всеми принят, изгнан отовсюду.

Биография Вийона известна лишь по судебным протоколам, персонажем которых он не раз становился еще со студенческих лет.

Вийон родился в Париже в 1431 или 1432 году. Рано оставшийся без отца (по одним источникам, отец умер от пьянства, по другим — сбежал), он был усыновлен каноником Гийомом де Вийоном, предположительно родственником матери Франсуа. Гийом де Вийон служил в церкви Сен-Бенуа-лё-Бетурне и вел долгую тяжбу с собором Парижской Богоматери — за право иметь собственную кассу и печать и пользоваться ими без специального разрешения.

В 12 лет приемный отец определяет мальчика учиться в Парижский университет на факультет искусств. Название это вместе с системой обучения было воспринято от античной Александрийской школы, где науки назывались искусствами. В 1449 году юный Вийон получает степень бакалавра, а через три года, в 1452-м, — лиценциата. Это давало ему право служить в городском управлении, в суде или заниматься преподаванием. Из стихов Вийона можно заключить, что он знал и теологию, и юриспруденцию, но использовал ли эти знания в какой-нибудь сфере деятельности — неизвестно.

Жизнь Парижа в середине XV века протекала на улицах и площадях, где шла торговля и устраивались представления, решались тяжбы, назначались свидания и выяснялись отношения. Упорный труд перемежался ярмарками, праздниками, когда улицы переполняли участники карнавала, когда на площади разыгрывались мистерии и моралите.

Профессионального театра как такового еще не было, но постоянные группы любителей («Базоши» и «Беспечные ребята») разыгрывали различные представления на радость себе и людям. Принимал участие в таких представлениях и Вийон. Тяготы Столетней войны остались позади. Город закружился, по словам Вийона, в «Великом карнавале», подхватившем и его самого.

В 1451 году Вийона исключили из университета и запретили изучать теологию. Скорее всего, это случилось после инцидента с древним камнем, названным «Чертов бздех». Группа пьяных студентов выворотила этот камень из земли и перенесла его из поместья набожной вдовы преклонных лет Катрин ла Брюйер, любительницы публичных проповедей, наставлявших на путь истинный заблудших девиц. Помощницами благочестивой вдовы в ее наставнической деятельности были в основном девушки из благородных семей.

Поскольку Библию познала

Катрин Брюйер, даю ей право,

Чтобы молитвой наставляла

Она и вся ее орава

Девиц испорченного нрава

Не на одре, а там, где в раже

Язвят налево и направо, —

На рынке полотна и пряжи.

Камень на телеге перетащили в Латинский квартал, где он стал объектом «ритуальных поклонений» беснующихся школяров. Власти отнеслись к «преступлению» весьма серьезно — в студенческие общежития на левом берегу Сены нагрянула вооруженная полиция. В ярости университетские профессора объявили забастовку, длившуюся два года (1453-1454).

Вийон, исключенный из университета, решил присоединиться к студенческому братству «деклассированных». Это была целая армия молодых людей без профессии, без средств к существованию, бездомных. Тогда же Вийон связался с «кокийярами» — опасными бандитами, дезертирами, грабителями и убийцами, наследием Столетней войны. Они обитали за городом, а в Париж наведывались только для грабежей. Кокийяры общались на непонятном обывателю языке, похожем на язык цыган. Как поговаривали, поэт находился под присмотром видных кокийяров, которые могли устроить в Латинском квартале беспорядки, когда им вздумается. О дружбе с ними свидетельствует семь баллад на воровском жаргоне, изображающие «свадьбу» вора и убийцы с его «суженой» — виселицей.

Вийон только-только почувствовал вкус к написанию баллад, когда 5 июня 1455 года он убил, защищаясь, клирика Филиппа Сармуаза, напавшего на него с ножом. Причиной ссоры, скорее всего, была женщина, хотя Вийон утверждал, что его пытались ограбить. Сарму аз перед смертью признал себя зачинщиком драки и простил Вийона, суд тоже вынес вердикт о его невиновности, но лишь спустя полгода.

Никто не знает, чем занимался Вийон, скрываясь полгода от властей. Вернувшись в Париж в самом начале 1456 года, оказавшись без средств к существованию, он согласился принять участие в ограблении Наваррского коллежа. Вийону досталась пассивная роль — стоять на стреме. Однако он получил четвертую часть добычи от украденных 500 золотых экю и снова бежал из Парижа, не ведая, когда раскроется преступление и как пойдет следствие. Преступление было обнаружено лишь в марте 1457 года и еще позже — в мае — раскрыты имена его участников, однако Вийон не стал дожидаться расследования и покинул Париж уже надолго.

Перед бегством Вийон на одном дыхании пишет свое «Малое завещание», где направо и налево раздает всевозможные сомнительные дары. К тому времени Вийона уже знали как автора многих популярных баллад, но его ждала и другая слава — грабителя и вора. Тем не менее себя он по-прежнему считает школяром — возможно, не без лукавства:

Год пятьдесят шестой пошел.

Я, Франсуа Вийон, школяр,

Сжав зубы и трудясь как вол,

Решил: коль есть он, божий дар,

Отдай ему сердечный жар….

Вале Роберу, кто во тьме

Парламента строчит законы,

Хотя сам в них ни бе, ни ме,

Предуказую без препоны

Мои забытые кальсоны

Извлечь из дома Трюмильер

И водрузить их, как корону,

На душку Жанну де Мильер….

Я, преисполнен состраданья,

Судьбою клириков задет,

Мое им завещаю званье,

Что дал мне Университет.

В «Малом завещании», понятное дело, нет ни слова об ограблении — в странствия поэта якобы гонит неразделенная любовь.

Участвуя в краже, Вийон, скорее всего, собирался обзавестись необходимой суммой для путешествия в Анжер, ко двору Рене Анжуйского, чтобы стать его придворным поэтом. По всей видимости, эта затея кончилась неудачей, и Вийон, не принятый в Анжере, лишился возможности вернуться в Париж — к тому же там уже началось следствие по делу об ограблении. Трудно с уверенностью судить, где побывал он за это время, чем кормился, с кем знался, кто ему покровительствовал и кто преследовал. Доподлинно известно, что некоторое время он находился при дворе герцога-поэта Карла Орлеанского, где сложил знаменитую «Балладу поэтического состязания в Блуа» («От жажды умираю над ручьем»), и при дворе герцога Бур-бонского, пожаловавшего Вийону шесть экю.

Двор Карла Орлеанского славился пристрастием к поэзии. Участник битвы с англичанами при Азенкуре, Карл Орлеанский попал в плен и провел в Англии 25 лет. Лишенный возможности предаваться турнирам и сражениям, он все нерастраченные силы вложил в стихосложение, прославившись своим поэтическим талантом. В Блуа вокруг Карла собирались поэты и поклонники поэзии. По стародавней традиции труверов и менестрелей устраивались поэтические состязания, когда поэты писали стихи на заданную тему. В одном таком состязании, между 1458 и 1460 годами, и принимал участие Вийон, написавший балладу на предложенную хозяином тему — «От жажды умираю над ручьем». Но надолго при дворе Карла Орлеанского Вийон не задержался.

Летом 1460 года Вийон заключен в тюрьму в Орлеане. Повод для ареста неизвестен, но обвинение явно было серьезным, поскольку на сей раз ему грозила смертная казнь.

Я Франсуа, чему не рад.

Увы, ждет смерть злодея,

И сколько весит этот зад,

Узнает скоро шея.

Но шея этого так и не узнала — Вийон вместе с другими заключенными получил амнистию по случаю прибытия в Орлеан трехлетней герцогини Марии Орлеанской.

В мае 1461 года Вийон вновь в тюрьме, на сей раз в городке Мен-сюр-Луар, находившейся под юрисдикцией сурового епископа Орлеанского Тибо д'Оссиньи, недобрыми словами помянутого в «Большом Завещании». Причиной, по которой Вийон оказался в епископской тюрьме, могла быть его принадлежность к обществу каких-либо бродячих жонглеров, что считалось недопустимым для клирика; этим, возможно, объясняется суровое обращение Тибо д'Оссиньи с Вийоном; возможно и то, что Вийон, в наказание, был расстрижен орлеанским епископом. Известно также, что из тюрьмы Вийон вместе с другими узниками был освобожден 2 октября того же года по случаю проезда через Мен только что взошедшего на престол короля Людовика XI.

Вийону к тому времени около 30, но жизнь его достаточно потрепала. В 1462 году он возвращается в Париж. Зимой 1461-1462 года было написано главное произведение поэта — «Большое Завещание».

Вскоре он вновь арестован по подозрению в краже. Из-за этого ареста всплывает обвинение в ограблении Наваррского коллежа — один из участников при аресте назвал имя Франсуа. Только поклявшись, что он вернет свою долю из украденных денег, Вийон получает свободу — но ненадолго. В том же месяце он стал участником уличной драки, во время которой был тяжело ранен папский нотариус, и вновь попал в тюрьму.

Хотя сам Вийон, видимо, никому не причинил увечий, дурная слава, прочно за ним закрепившаяся, сыграла свою роль: Вийона подвергли пытке и приговорили к казни через повешение. Он подал прошение о помиловании. В ожидании почти неизбежной смерти поэт написал знаменитую «Балладу повешенных». Но чудо все-таки свершилось: постановлением от 5 января 1463 года Парламент отменил смертную казнь, однако, «принимая в соображение дурную жизнь поименованного Вийона», заменил ее десятилетним изгнанием из города Парижа и его окрестностей. Постановление Парламента — последнее документальное свидетельство о Вийоне. Через три дня, 8 января 1463 года, он покинул Париж — и на этом все сведения о его жизни обрываются. Что было с ним дальше — кто знает? Остепенился ли он, осел где-нибудь в предместьях Парижа, женившись на какой-нибудь доброй женщине? Примкнул к какой-нибудь шайке или странствовал в одиночку? Кто знает. Вряд ли он и сам знал, чем займется в изгнании:

Я знаю, кто по-щегольски одет,

Я знаю, весел кто и кто не в духе,

Я знаю тьму кромешную и свет,

Я знаю — у монаха крест на брюхе,

Я знаю, как трезвонят завирухи,

Я знаю, врут они, в трубу трубя,

Я знаю, свахи кто, кто повитухи,

Я знаю все, но только не себя.

Я знаю, как на мед садятся мухи,

Я знаю смерть, что рыщет, все губя,

Я знаю книги, истины и слухи,

Я знаю все, но только не себя.

Судейских протоколов (да и многих Вийоновых стихов) хватило, чтобы сложилась живучая легенда о Вийоне как о поэте-преступнике. Так это или нет — трудно судить, да и не за свои преступления он навсегда остался в мировой литературе.

Париж Вийона невелик и простирается от моста Искусств до южной оконечности Латинского квартала. Драка с Сармуазом произошла на паперти университетской церкви. Иногда поэт упоминает остров Ситэ или правый берег Сены. Любимыми пристанищами Вийона были трактиры «Дом» у ворот Бодойер, «Большая кружка» на Гревской площади, «Бочонок» у Гран-Шатле, «Сосновая шишка» на рю де ла Жувери на острове Ситэ.


СОРБОННА В МАЕ 1968 ГОДА

Париж изведал немало мятежей, включая Коммуну и Великую французскую революцию, и все они имели вполне понятное объяснение. Мятеж 1968 года, с точки зрения логики, не вполне объясним — бунтовали не обездоленные слои общества, а студенты из среды среднего класса, дети тех, кто, казалось бы, должен быть доволен и счастлив в послевоенной Франции.

Впрочем, совсем необъяснимых мятежей не бывает. Взрыв готовился исподволь. Члены революционных групп сюрреалистов, коммунисты-радикалы, анархисты и другие мелкие организации, обитавшие в Сен-Жермен-де-Пре и Латинском квартале, постоянно публиковали политические памфлеты и трактаты. При всей несхожести их объединяла идея о том, что подпольная деятельность и саботаж — главные двигатели истории Парижа. Революционные программы всех этих групп были выражены в надписи на стене в 1968 году: «Будь реалистом, требуй невозможного!»

Шестидесятые годы начались при крепком правлении де Голля, чей авторитет, несмотря на алжирский конфликт, оставался непререкаемым. Редкие волнения студентов, несколько рабочих забастовок были скорее случайностью, но не серьезной политической конфронтацией.

Большинство молодых людей жили с родителями или в скучной для них атмосфере университета, а столичный образ жизни был для них либо слишком дорогим, либо слишком чуждым — за исключением Латинского квартала.

Многочисленные лекторы на семинарах Сорбонны и в кофейнях Латинского квартала утверждали, что единственным средством излечить больное общество потребления является тотальная революция. Необходим полный разрыв с прошлым и отмена всех его табу.

Семена восстания были посеяны за пределами Парижа — в университете Нантерра. Это заведение было открыто в 1964 году как образцовый университет — место, где будут учиться поколения будущих технократов, которые легко смогут влиться во французское общество. К 1967 году общежития Нантерра были переполнены, в них обитало около 12 тысяч студентов. Молодежные протесты против драконовских правил студенческого городка стали постоянной частью жизни его обитателей, а памфлеты левых, призывавшие к противодействию властям и объединению студенчества, пользовались большой популярностью. «Революционная романтика» витала в воздухе университетских городков Европы, пример легендарного Че Гевары кружил головы студенческим лидерам, а такие понятия, как «гражданское общество», «социальное партнерство», «социальное согласие и диалог», считались в молодежной среде буржуазными пережитками.

Страсти в Нантерра накалились 22 марта, когда группа протестующих студентов оккупировала здание университета. Их быстро выбили, но внимание международной прессы студенты привлечь успели. В студенческом городке появились лозунги: «Долой работу!», «Все возможно!», «Скука контрреволюционна!».

3 мая, когда суд Сорбонны выдвинул обвинения против активистов Нантерра, волнения переместились в Париж. Слушания о мятежных нантеррцах были назначены на 6 мая, но уже 3 мая атмосфера накалилась до предела, и ситуация вышла из-под контроля. Страсти подогревались двумя противоборствующими студенческими группировками — «западниками» и «большевиками», к каждой из которых присоединились сторонники из других университетов и другая молодежь. Группы стали вооружаться, а власти университета решили обратиться к полиции. Университет окружили республиканские роты безопасности и немедленно арестовали драчунов и всех, кто выглядел подозрительно.

Увидев происходящее, студенты, не имеющие прямого отношения к мятежу — кто-то из них сидел в ближайшем баре, кто-то — в книжном магазине или кофейне, — выскочили наружу и все как один встали на защиту товарищей. На бульваре Сен-Мишель завязалась драка, в полицию полетели камни — и вскоре беспорядки переросли в полноценный бунт. Тогда власти приняли решение закрыть Сорбонну. За 700 лет существования университета это был второй прецедент — до того Сорбонну закрывали лишь однажды, во время немецкой оккупации в 1940 году.

Силовые структуры при подавлении бунта проявили крайнюю жестокость. Парней и девушек избивали на глазах у журналистов со всего мира, врывались в студенческие кафе и били до полусмерти всех без разбору. В ответ студенты и присоединившаяся к ним левацкая молодежь начали возводить баррикады и в конце концов захватили Сорбонну. Полиция обстреливала бунтарей гранатами со слезоточивым газом, студенты в ответ жгли автомобили и бросали в полицейских бутылки с зажигательной смесью. К ним присоединялось все больше и больше молодых людей. Каждое утро после ночи боев улицы Латинского квартала выглядели как после настоящей войны.

Вскоре по Франции прокатилась волна рабочих забастовок — промышленность всей страны замерла. К бастующим присоединились мелкие служащие, учителя, представители, как у нас говорят, «малого бизнеса» — владельцы небольших магазинов и кафе. Париж оказался на грани анархии.

К нации обратился де Голль (в разгар восстания он находился в Румынии с президентским визитом). Он не удовлетворил никаких требований бунтовщиков — тем более что студентами эти требования не были внятно сформулированы. Однако он признал, что старый порядок власти разрушен и пришло время перемен — но для начала каждому нужно заняться своим делом. Речь не произвела на мятежников никакого эффекта.

На площади Бастилии тридцатитысячная демонстрация столкнулась с полицией. Во время стычки бунтующие бросились к зданию Биржи и с криками «Долой храм золота!» подожгли здание. Экономическая жизнь Франции была парализована, страна находилась на грани финансовой катастрофы. И де Голль вновь обратился к бунтующей стране.

На сей раз он объявил, что вскоре пройдут выборы, которые заменят саботаж гражданским действием. Де Голля поддержали: по Елисейским Полям прошла демонстрация его сторонников, размахивая французскими флагами и скандируя: «Франция, вернись на работу!» и «Вычистим Сорбонну!».

В Сорбонну тем временем набился всевозможный сброд — торговцы наркотиками, хиппи, преступники и проститутки. Группа южноафриканских наемников, состоящая из дезертиров, попыталась насаждать свои порядки, но студентам они пришлись не по вкусу — и вскоре их выгнали из Сорбонны. Мятеж закончился.

Сразу после восстания власти залили бетон поверх булыжной мостовой Латинского квартала — в мае на всех стенах восставшие писали «Под брусчаткой лежит пляж». Другими словами, если взять в руки булыжник (традиционное оружие борьбы за свободу), можно добыть себе путь к счастью. Теперь брусчатых мостовых в Латинском квартале нет. После событий весны 1968 года в стране была проведена университетская реформа — и Сорбонну разделили на множество факультетов, часть которых вывели в другие округа Парижа и даже за окружной бульвар.

Но этого оказалось недостаточно — майские события 1968 года едва не повторились в марте 2006 года. Французская полиция вновь штурмовала здание Сорбонны, где забаррикадировались студенты, протестовавшие против нового типа трудового контракта. По этому контракту работодатель мог уволить сотрудника моложе 26 лет без объяснения причин.

Студенты считают, что такой контракт лишает их четких гарантий занятости. Правительство придерживается прямо противоположного мнения и подчеркивает, что в «контракте» есть и другие положения, которые сократят безработицу среди молодежи.

Премьер-министр Доминик де Вильпен пытается разъяснить, что по вступлении в должность он всенародно объявил своей главной целью и целью своего правительства борьбу с безработицей, в первую очередь среди молодежи. И было бы очевидной глупостью с его стороны добиваться закона, преследующего прямо противоположные цели. Новый «контракт» побудит предпринимателей более охотно принимать на работу молодых специалистов.

Решимость премьера следовать намеченной линии в деле борьбы с безработицей не поколебали ни студенческие волнения, ни давление со стороны профсоюзов и левых сил, ни готовность студентов повторять акции протеста. Выступая по национальному телевидению, премьер твердо заявил, что не откажется от реализации закона о «контракте первого найма».

Несколько десятков студентов забаррикадировались в Сорбонне, одновременно на бульваре Сен-Мишель и улице Вожирар из металлических барьеров были возведены три баррикады. В ходе штурма многие были ранены и арестованы. Полицейские, как и в 1968 году, выпустили гранаты со слезоточивым газом в сторону студентов. Студенты кидали из окон огнетушители, стулья, книги и стремянки. Ранее полицейские применили дубинки в столкновении с молодежью недалеко от Сорбонны.

Волнения в студенческой среде произошли всего через три месяца после тяжелейшего социального кризиса, который поразил неблагополучные (в основном эмигрантские) кварталы французских мегаполисов.

Премьер Доминик де Вильпен был твердо убежден, что закон дает возможность сократить уровень безработицы среди молодежи до 25 лет, которая достигает во Франции одного из самых высоких показателей в странах Евросоюза — 23%, а в неблагополучных пригородах — 40%. Обещанные премьером гарантии не возымели действия, а призывы к диалогу не были услышаны.

Акции студентов, возглавляемые левыми, приобрели тревожный характер. По призыву профсоюзов 7 марта 2006 года был проведен «день действий» против этого закона, собравший, по разным данным, от 400 тысяч до миллиона участников. Затем последовали акции протеста студентов, потребовавшие вмешательства сил правопорядка. Во вторник 14 марта в манифестациях по всей стране приняла участие 41 тысяча человек, в том числе в Париже — 4300.

К студентам все активнее присоединялись учащиеся старших классов лицеев и коллежей. Студенты меняли и тактику действий: они заняли на несколько часов вокзал в Нанте, сорвали движение поездов на парижском вокзале Монпарнас и в других городах. Атмосфера накалялась с каждым днем.

После выдворения студентов из Сорбонны стычки с силами правопорядка участились. Во время захвата Сорбонны была разграблена часть бесценной университетской библиотеки, а также знаменитый винный ректорский погреб. Полиция выявила среди студентов группы погромщиков и мародеров, которые всячески старались накалить обстановку.

С огромным трудом и не без помощи тогдашнего министра внутренних дел Николя Саркози конфликт между правительством и бунтующей студенческой молодежью удалось уладить миром…


ПАРИЖ МИСТИЧЕСКИЙ

КРАЖА ГОЛОВЫ СВЯТОЙ ЖЕНЕВЬЕВЫ

На исходе правления Людовика VII в 1162 году среди парижских горожан внезапно распространился слух, что исчезла голова святой Женевьевы (вне сомнений — украдена). Ее нет больше в реликварии. Какое поднялось волнение! Людовик VII впал в страшный гнев и поклялся святым Вифлеемом — если реликвия не найдется, он велит высечь розгами и изгнать всех монахов Святой Женевьевы. Он посылает воинов в аббатство, чтобы охранять сокровище и прочие реликвии, и приказывает архиепископу Сансскому и его викарию произвести расследование. Монахи пребывали в отчаянии, особенно приор Гийом, которого как хранителя раки и церковной казны это затрагивало непосредственно.

В назначенный для расследования день церковь Святой Женевьевы заполнили король со своей свитой, епископы, аббаты, толпа любопытствующих. Архиепископ Сансский с викариями официально были назначены присутствовать при открытии тела святой. Когда ларь был вскрыт, там нашли невредимую голову и прочие реликвии. При виде этого приор Гийом не мог сдержать радости и запел мощным голосом «Те Deum» («Тебя, Бога, славим»). Народ в церкви запел вместе с ним. Этот инцидент не был предусмотрен в протоколе церемонии. Епископ Орлеанский Манассия II Гарланд в негодовании воскликнул: «Какой негодяй позволил петь “Те Deum” без разрешения архиепископа и прелатов? И откуда эта радость? Оттого только, что обнаружили голову какой-то старухи и мошенническим образом поместили ее в ларец?»

Обвинение было серьезным, и Гийом живо ответил: «Если вы не знаете, кто я, не клевещите на меня. Я не негодяй, а слуга святой Женевьевы. Голова, которую вы увидели, бесспорно является головой старой женщины. Но известно, что святая Женевьева, непорочная и незапятнанная девственница, прожила более 70 лет. Не дайте лее сомнению вкрасться в ваши умы; велите приготовить костер, и я, с головою святой в руках, без страха пройду сквозь пламя». Епископ принялся насмехаться, говоря: «Да ради этой головы я не подставлю руку и под струю кипятка, а ты пройдешь сквозь пылающий костер?»

Под конец епископ Сансский посчитал нужным вмешаться. Он приказал Гарланду замолчать и перед всеми превознес усердие Гийома, его пылкость в защите святой девственницы. «Что же касается епископа-клеветника, — добавляет вместо морали автор жития святого Гийома, — его преступление не осталось безнаказанным. Несколько лет спустя, погрязший во всякого рода прегрешениях, он был лишен епископского сана и закончил свою презренную жизнь такой смертью, какую заслужил». Однако автор жития лукавит — епископ Орлеанский, этот скептик, никогда не освобождался от своей должности; он оставался епископом более 20 лет после инцидента со святой Женевьевой и мирно умер в своей постели.


ТАМПЛИЕРЫ

После смерти Людовика Париж начал медленно терять былое величие. Отчасти это происходило из-за небрежения преемника Людовика Святого Филиппа III. Большую часть своего времени он проводил вдалеке от Парижа, участвуя в различных военных походах. Оскудение обострилось при Филиппе IV Красивом (1268-1314), взошедшем на трон в 1285 году.

При Филиппе Красивом город почти полностью обанкротился. Король был одержим строительством зданий и памятников самому себе. При нем построено крыло дворца Филиппа-Августа на острове Ситэ — проект, который, несмотря на вложенные в него средства, так и не был завершен. Грандиозные проекты обошлись городу в огромную сумму. Когда денег не хватало, Филипп конфисковывал частные владения, отказывался от своих личных долгов и учредил новый, крайне непопулярный налог на ведение дела в черте города. Но и этого ему было недостаточно — чтобы повысить доходы короны, он лично отдал приказ тайно уменьшить количество золота в монетах страны — за что получил дополнительные прозвища «Железный король» и «Фальшивомонетчик». Поскольку у Филиппа были правильные черты лица и величественная осанка, народ и прозвал его Филиппом Красивым.

К 1294 году Филипп Красивый испытывал серьезные финансовые затруднения. Было невозможно ударить по народу новыми налогами — феодальные законы были очень строги, и он принял решение вести менее расточительный образ жизни, что очень не понравилось его жене, королеве Жанне. Тогда, чтобы не сердить жену, он издал свой знаменитый закон против роскоши и чрезмерных расходов, призывавший каждого подданного, от представителей высшего духовенства до чернорабочих, вести скромный образ жизни — за исключением королевской семьи.

Закон указывал количество блюд, которые можно было подавать на стол, количество платьев, которые можно было надевать в течение года, и сумму, которую можно было тратить в соответствии с общественным положением, происхождением и образованием.

Закон запрещал подавать на ужин более двух блюд и мясного бульона, на обед готовилось лишь одно блюдо на десерт. Все блюда должны были готовиться из одного вида мяса или рыбы.

Вторая статья этого закона гласила, что герцоги, графы и бароны и их жены, чьи доходы оценивались в шесть тысяч ливров, не могли приобретать более четырех платьев в год. Прелаты и рыцари могли позволить себе лишь два новых платья в году, а дамы и барышни, не владевшие замком, доходы которых оценивались в две тысячи ливров, в год могли купить лишь одно платье.

Ни прелат, ни барон не имели права заплатить больше 25 су за отрез ткани длиной в один парижский локоть при пошиве платья. Горожанам запрещалось иметь кареты, ходить по ночам с факелами и носить меха белки, горностая, золото и драгоценные камни.

И все же в законе было упущение: ни одна из статей этого закона не касалась обуви. Именно в этом подданные Филиппа и пытались оригинальничать. Странные башмаки с длинным носом, придуманные сапожником Пуленом, скоро завоевали всенародное признание. Длина носка зависела от титула владельца — у принцев и крупных вельмож она равнялась двум ступням, у богачей — одной, у простого люда — половине ступни. Именно со времен Филиппа Красивого и пошло выражение «жить на широкую ногу».

Несмотря на то что единственной целью Филиппа было обобрать своих подданных, город при нем вырос. Только на острове Ситэ действовало более 20 церквей. Париж стал центром образования и религиозного паломничества всей Западной Европы, а в торговле сравнялся с самой Венецией.

Для эффективного обирания подданных Филиппу пришлось создать ряд государственных учреждений, действовавших впоследствии еще очень и очень долго. При нем двор был поделен на три составляющие: королевский совет, правивший Францией, счетную палату, руководившую финансами, и парламент, ответственный за правосудие. Три административные ветви, подчиненные лишь указам короля, просуществовали до 1789 года.

Однако к 1300 году жестокость и финансовая несостоятельность Филиппа Красивого сильно нарушили экономическую стабильность региона. Решившись на крайние меры, Филипп решил прибрать к рукам богатства ордена тамплиеров.

Останки огромной башни тамплиеров и сейчас можно увидеть в северной части Марэ на площади дю Тампль. Когда-то все владения ордена занимали территорию между нынешними улицами дю Тампль, де Бретань и де Пикарди. Рыцари-тамплиеры осели в окрестностях столицы в XI веке, построили приют для бедноты, больницу для раненых монахов-воинов и членов нищенствующих орденов, вернувшихся из Крестовых походов. К XII столетию и с разрешения короны огромное владение тамплиеров, простиравшееся до Менильмонтана и Шаронна, превратилось в образовательный и культурный центр, составивший реальную конкуренцию Парижу. К концу XIII века рыцари накопили огромный капитал, вызывавший острый интерес властей.

Орден тамплиеров был основан в 1118 году, когда девять первых рыцарей приехали в Иерусалим и предложили королю Балдуину II обеспечить безопасный проезд пилигримов по его землям, чем до того занимались рыцари-госпитальеры ордена Святого Иоанна. Рыцари приносили обет бедности, но в грядущих десятилетиях, а потом — столетиях, собрали огромное богатство. Как банкиры, они финансировали Крестовые походы в Святую землю в собственных интересах. Кстати, именно тамплиеры создали банковскую систему, которой во всем мире пользуются до сих пор. Первого врага среди королей они нажили в лице Людовика Святого, отказавшись финансировать одну из его экспедиций в Египет.

Взаимоотношения между тамплиерами и жадным Филиппом поначалу складывались довольно мирно: в 1292 году стороны обменялись письмами — и король подтвердил «привилегии» ордена. Первый намек на усложнение ситуации относится к 1296 году, когда король приказал собрать с города в свою пользу 100 тысяч ливров. Приказ, согласно обычаю, до сведения горожан довел префект Парижа, который был обязан собрать сумму налогов вне зависимости от того, справедлива она или нет. Рыцари отказались платить и после двухлетних препирательств в парламенте (существовавшем лишь с 1250 года и подчиненном королю) выиграли дело.

Филипп еще до разгоревшегося конфликта часто пользовался гостеприимством великого магистра Храма Жака де Молэ, и тот неосмотрительно рассказал ему о сокровищах, привезенных из Иерусалима, которые хранятся под башней. Филипп поклялся завладеть богатствами рыцарей.

Филипп привлек на свою сторону слабого и безвольного Папу Климента и сумел обратить гнев парижской толпы против рыцарей, распространив слухи, что рыцари отреклись от Христа, плевали на распятие, приносили человеческие жертвы, предавались оргиям, были содомитами и поклонялись демону по имени Бафомет. По городу ходили слухи, что тамплиеры устроили «в пещере, вырытой под землей, темное святилище, где хранили идола в форме человека, покрытого человеческой кожей и с карбункулами вместо глаз».

Немногие дошедшие до наших дней протоколы процесса оставили такой портрет Бафомета: «Бафомет изображается в виде козла, только оконечность морды, а в особенности ноздри, скорее имеют такую форму, как у быка. На голове два огромных рога, а посередине, между ними, помещается нечто вроде факела, пламя которого сделано из какого-то красного самосветящегося вещества. На лбу идола помещена звезда из посеребренного металла с пятью лучами. Верхняя часть тела имеет человеческую форму с женскою грудью. Живот идола покрыт чем-то подобным щиту, состоящему из зеленых чешуек».

Тамплиеры считали ниже своего достоинства оправдываться или опровергать обвинения и потому были вынуждены встретиться с инквизицией. За один только процесс, длившийся более семи лет, было сожжено более 100 рыцарей, каждый из которых гневно опровергал выдвинутые обвинения.

Осведомленный об истинных мотивах королевской ненависти к рыцарям, Папа Климент лишь 13 апреля 1312 года выпустил буллу об отлучении тамплиеров от церкви и роспуске ордена во всех странах. В ответ на решение Папы Жак де Молэ и его соратники отказались от данных ранее показаний, но все равно были приговорены к сожжению. 18 марта 1313 года великий магистр ордена Жак де Молэ и приор Нормандии Жоффруа де Шарне были сожжены на медленном огне.

На маленьком острове в центре Парижа (когда-то он назывался Еврейским, а сейчас носит название сквер Вер-Галан, заложенный Генрихом IV), поднимаясь к столбу на вершине сложенного костра, де Молэ выкрикнул проклятие королю и Папе и предсказал, что они не доживут до конца года. Папа умер через 40 дней, и тело его сгорело от опрокинутого в церкви светильника. Филипп Красивый умер через год. Королевская казна получила от разгрома ордена всего 250 тысяч ливров, что никак не решило финансовых затруднений монарха. Династия Капетингов угасла на преемнике Филиппа — Людовике X Сварливом, ее сменили Валуа.

И уж кому-кому, только не Филиппу было обвинять тамплиеров в разврате и прочих преступлениях. Молва гласит, что его жена, королева Жанна, первой начала похаживать в знаменитую Нельскую башню. Башня находилась на левом берегу Сены, напротив башни Лувра, на том месте, где сейчас левый угол дворца Института Франции. (Разрушенные в 1665 году, резиденция и Нельская башня уступили место Институту Франции и Библиотеке Мазарини.) Она была сооружена недалеко от резиденции, принадлежащей графу де Нелю, и в дальнейшем к этой резиденции и отошла. В 1308 году Филипп IV приобрел резиденцию у графа Амари де Неля и пожаловал ее своему старшему сыну, Людовику Наваррскому.

Свадьба Филиппа и Жанны состоялась 16 августа 1284 года в Париже. Жениху было 16 лет, невесте — 12. С возрастом красота Жанны расцвела, но Филиппа это мало занимало — он частенько оставлял ее в одиночестве. Королева коротала дни, наблюдая за Сеной и молодыми крепкими лодочниками. Вскоре придворные заметили, что задумчивый и мрачный вид королевы вдруг куда-то исчез, глаза засияли, она стала спокойной, довольной и уверенной.

По Парижу пошла молва — вполголоса рассказывали, что королева Жанна темными ночами тайно покидает Лувр, переправляется через Сену и заходит в Нельскую башню, что напротив дворца. Говорили, что она привела в порядок большую залу на первом этаже, в которую можно попасть только с помощью приставной лестницы. В залу, по словам осведомленных людей, регулярно завозили вино и съестные припасы. Дважды или трижды в неделю к королеве поднимался то студент, то лодочник, направляемый какой-то сводней. До рассвета королева предавалась любви, а наутро звала доверенных стражников, которые помещали изможденных любовников в мешок, привязывали к нему камень и бросали в реку.

Называли имя студента, оставшегося в живых из-за плохо перевязанного мешка и разоблачившего королеву. Слухи дошли до ушей Филиппа. Он притворился, будто ему ничего не известно, и молчал об этом. А через 20 лет история повторится — только в Нельскую башню будут наведываться уже невестки Филиппа, Маргарита Бургундская и ее сестры.

Оставленная рыцарями, окруженная растущим городом крепость — Тампль — простояла еще два века. Главную башню отводили то под содержание заключенных, то под размещение стражников, но большую часть времени использовали по прямому назначению — здесь возносили молитвы и продавали товары, поскольку усердно возделанные земли Ле Марэ (болото) продолжали расцветать. В XVI и XVII столетиях в Тампле селились аристократы, ремесленники и должники, пользовавшиеся привилегиями здешних земель, — стараниями тамплиеров земли были освобождены от налогообложения еще в XIII веке.

Столетиями тамплиеры были связаны с законными наследниками французского престола, рыцарей всегда подозревали в сношениях с тайными обществами и подпольными организациями. Масоны, неогностики, оккультисты разных мастей и поклонники Средневековья претендовали и претендуют на роль исторических преемников тамплиеров.

Максимилиан Волошин высказал о тамплиерах свою теорию. «Орден тамплиеров, основанный Гюгом де Пайеном как земное воплощение небесного ордена “Святого Грааля”, был хранителем эзотерического христианства, и есть основания предполагать, что он подготовлял громадное религиозно-социальное переустройство средневекового мира. Перед казнью Молэ основал четыре великие масонские ложи: в Неаполе — восточную, в Эдинбурге — западную, в Стокгольме — северную, и в Париже — южную. На другой день после его сожжения шевалье Омон и семь тамплиеров, переодетые в костюмы каменщиков, с благоговением подобрали пепел его костра. Так родилось, по преданию, тайное общество франкмасонов, которое впоследствии передало Великой революции свой девиз: “Либерте, эгалите, фратерните” (Свобода, равенство, братство)».

Для того чтобы допустить к причастию в их тайне Великой мести людей, вполне достойных доверия, неотамплиеры создали обычные франкмасонские ложи. Из них выбирались истинные масоны, которые могли принять действительное участие в заговоре; они уже составляли не ложи, а шапитры, которых было четыре в городах, указанных Молэ. Их власть и распространение в последние годы XVIII века были громадны. Из масонских лож вышли все деятели Великой революции.

Революция началась взятием Бастилии, потому что Бастилия была тюрьмой Молэ. Авиньон был центром революционных зверств, потому что он принадлежал Папе и там хранился пепел великого магистра. Все статуи королей были низвергнуты для того, чтобы уничтожить статую Генриха IV, стоявшую на месте казни Молэ, и на этом месте тамплиеры должны были воздвигнуть Колосса, попирающего ногами короны и тиары».

Многие находили в легенде о проклятых еретиках вдохновение и тайну. Совсем недавно рыцари-храмовники вновь стали популярны благодаря книге Дэна Брауна «Код да Винчи», где автор представляет орден хранителем тайных знаний.

Многие в современном Париже продолжают верить в эти легенды. Поклонники тамплиеров собираются в кафе «Бар-Табак де Тамплиер» на рю де Риволи, дом 35. Бар этот стоит на углу улицы де ла Ташри, ранее называвшейся Еврейской и переименованной Филиппом Красивым, который изгнал отсюда евреев и подарил район своему камердинеру Пувену.

Интерьер кафе целиком посвящен теме тамплиеров. Стены украшают копии завещания тамплиеров и символика ордена. Последователи рыцарей называют себя «Воинство Христово» и «Устав Храма». Говорят, что где-то под баром скрыты подземелья, ведущие в святилище темного божества Бафомета.

Неподалеку от «Бар-Табак де Тамплиер» находятся улицы, напоминающие о независимом нраве и склонности к содомии, которые приписывали тамплиерам: рю дю Тампль, рю Сен-Кроде-ла-Бретоньер, рю Вьелль дю Тампль и рю де Мове Гарсон. Это центр парижского движения гомосексуалистов, в котором они живут как закрытое сообщество.

Тамплиеры — не единственное тайное общество, которым славен Париж. В Париже в конце 1960-х годов насчитывалось 2000 мистических сект; их численность после войны возросла примерно в 10 раз. Так, в одном «Обществе атлантов» состояло 5000 человек. А в начале 1980-х годов во Франции было около 250 официально зарегистрированных «церквей», являвшихся, по существу, религиозными сектами различного толка. Одни из сект носят характер тайных, другие — закрытых обществ, третьи открыто зазывают в свои ряды. Суть их от этого мало меняется.

Каких только причудливых сект не обнаружили в Париже исследователи мистических обществ! Например, «Омфалопсики», или «Поклонники пупка», надеющиеся длительным его созерцанием вернуть себе утраченную чистоту. Каждую субботу они собираются и, низко склонившись, занимаются лицезрением собственного живота. Или «Ангелы Цикламена». Согласно верованиям секты, ее руководитель Роберт Штерн послан Богом для спасения мира путем нежной любви. Он уверяет, что прибыл с невидимой и неизвестной людям планеты Цикламен, одолев за 5 минут 38 секунд 110 999 889 км. Для осуществления своей миссии он основал «абсолютизм». Это религия, цель которой — помогать людям находить родственные души, соединяться в совершенные пары и становиться после смерти бабочкой. Собираясь по субботам, «абсолютисты» со страстью готовятся к тому, чтобы в течение вечности порхать с одного цветка на другой.

Орден Мельхиседека (возможный перевод — «король праведности») назван так по имени библейского царя Салимского (Бытие, XIV, 18) — иносказательное наименование мудрого, властного и справедливого владыки. Орден ставит целью всеобщее умиротворение с помощью обучения у инопланетян. В 1980 году глава ордена Мельхиседека находился в психиатрической лечебнице Сен-Мориса в Шарантоне.

После тамплиеров на втором по значимости месте стоят масоны. В XVIII веке в центре Парижа было больше десятка масонских лож. Сначала в ложи вступали выходцы из среды ремесленников и бедных буржуа. Они считали, что возрождают таинства, которые существовали еще до потопа. Постепенно масонские ложи приобрели политический уклон, стремясь ставить на ключевые правительственные должности своих людей. Не подчинявшееся властям масонство служило оппозицией монархическому абсолютизму.

Масоны поддержали и Коммуну 1870 года: одни вышли на улицы с плакатами «Любите друг друга!», другие дрались вместе с коммунарами и после подавления восстания были казнены.

Главный масонский храм Парижа был построен на улице Каде, которая в начале XVII века называлась рю де ла Войри («водный путь»). Сегодня на этой улице стоит городской музей масонства.

С 1940 года и на всем протяжении немецкой оккупации Парижа бывшая штаб-квартира масонов на улице Каде находилась под управлением Жана Маркеса-Ривьера — нацистского союзника и оккультиста-любителя. В 1944 году штаб-квартира масонов была освобождена офицером французской армии, масоном Шарлем Буало, который был к тому же коммунистом и евреем.


КЛАДБИЩА-КАТАКОМБЫ

На площади Денфер-Рошро (метро «Сен-Жак») стоит Бельфорский бронзовый лев.

Скульптура посвящена героическим усилиям французской армии в извечной битве с немцами и является уменьшенной копией той, что стоит в городе Бельфор. Тут же находится вход в знаменитые парижские катакомбы.

Для туристов доступна лишь небольшая часть лабиринтов, в начале которой висит плаката «Стой! Здесь начинается царство смерти!» За ним тянутся тоннели, забитые бедренными костями, фрагментами позвоночников, черепами, ребрами и более мелкими частями человеческого скелета.

Под нескончаемым потоком автомобилей и пешеходов этого великого города скрывается другой мир, о существовании которого догадываются немногие. Сотни километров таинственных галерей, известных как парижские катакомбы, — это древние каменоломни, откуда средневековые жители города брали материалы для его строительства.

В Париже с давних пор гуляет миф о том, будто в пещерах, расположенных под столицей, поклоняются сатане. Некоторые парижане пользовались дурной славой пещер для собственного обогащения. Самым известным из них был некий Сезар, умерший в 1615 году в тюрьме (молва утверждала, что его там задушил сатана), который специализировался на том, что демонстрировал дьявола легковерным зрителям, платившим ему за представление немалые деньги.

У входа в катакомбы он встречал желающих лицезреть дьявола и вел их внутрь. Но сначала он брал с них деньги и клятву, что об увиденном они клянутся молчать. Заодно и давал инструкции: нельзя взывать к Богу или святым, чтобы не разозлить сатану.

Во время сеанса шестеро помощников Сезара изображали фурий, зажигали факелы, кричали и завывали. Сезар монотонно и неразборчиво бормотал какую-то «дьявольскую» ерунду. И тут на сцену выступал главный герой представления, ловко запрятанный до нужного момента в глубинах катакомб. Козел был выкрашен в красный цвет и злобно блеял, доводя своим видом зрителей до обморока.

В настоящее время небольшая часть катакомб открыта для посетителей, желающих посмотреть на бесконечные ряды аккуратно уложенных человеческих костей и черепов. Каким же образом бывшие каменоломни превратились в кладбища?

Еще во времена Античности на берегах Сены открытым способом добывали известняк и гипс. Начиная с XII века велись разработки подземных ресурсов. Романский стиль, а затем и пришедшая ему на смену готика резко увеличили потребность в строительных материалах.

Первые подземные разработки известняка находились под территорией современного Люксембургского сада. Затем, около 1200 года, они продвинулись до нынешней больницы Валь-де-Грас, улиц Гобелен, Сен-Жак, Вожирар, Сен-Жермен-де-Пре. Из взятого оттуда камня строились Лувр, Сен-Шапель и собор Парижской Богоматери.

Параллельно катакомбам разрасталось и парижское кладбище Невинно убиенных, основанное еще до прихода римлян. К концу XVI столетия древнее кладбище было переполнено. Чтобы освободить место для новых захоронений, древние останки беспрестанно эксгумировали и складывали в склепы-галереи на краю кладбища. Улицы торговых и жилых кварталов, окружающих кладбище, славились ужасным зловонием, воздух застаивался даже зимой, а летом можно было подхватить болезнь во время обычной прогулки по улице Сен-Дени. Поэтому в 1786 году в катакомбы перенесли останки с кладбища, которому к тому времени было около 1000 лет.

По просьбе жителей окрестных домов Парижский парламент с 1737 года в течение нескольких десятилетий расследовал дело об этом кладбище, находившемся в близком соседстве с «Чревом Парижа» — Центральным рынком. В XVIII столетии в этом месте ежегодно хоронили не больше двух с половиной тысяч покойников — менее десятой части от общего числа умерших. Однако за восемь предшествующих веков там скопились останки более двух миллионов жителей из 22 окрестных приходов, поэтому уровень земли на кладбище был на 2,5 метра выше, чем на соседних улицах. Именно туда в свое время парижане свезли почти 2000 жертв Варфоломеевской ночи. Последний могильщик кладбища Невинно убиенных Франсуа Путрэн за 35 лет работы закопал в эту землю 90 тысяч трупов. Индивидуальных могил здесь было совсем немного — большинство покойников попадали в общие ямы шестиметровой глубины. Они заполнялись постепенно и вмещали 1200-1500 трупов.

Кладбище Невинно убиенных в центре Парижа (довольно небольшая территория на правом берегу Сены) долгое время было неотъемлемой частью жизни города. Изначально это был римский некрополь, устроенный, согласно имперской традиции, у дороги, ведущей в город. Париж рос, втягивая кладбище в свои пределы, и в конце концов оно оказалось в центре средневекового города. Один из парижских мифов XVI века утверждал, что земля кладбища Невинно убиенных обладает чудодейственными силами. Она так сильна, что «съедает труп» — всего за несколько дней от тела остаются лишь кости. Но и ей не удалось справиться с огромным количеством захоронений.

Вийон посвящал некоторые из своих стихов бродягам, замерзшим на набережных Сены в жестокие зимы. Умерших собирали вечерами, как мусор, их тела вывозили на кладбище Невинно убиенных и складывали в прилегающих к нему склепах-галереях. Помимо места погребения горожан кладбище было рассадником проституции и местом сбора воров, бродяг и разбойников. У некромантов и алхимиков присутствовал свой интерес — они тоже приписывали этой земле чудесные свойства и приходили сюда ночью для своих экспериментов. До сих пор недалеко от бывшего кладбища, на улице Монморанси, стоит дом знаменитого алхимика Николя Фламеля, расписанный алхимическими символами.

В XVIII веке состояние городских кладбищ ужасало городские власти. Помимо них, каждая церковь, часовня, аббатство, монастырь имели собственный погост в несколько сотен квадратных метров.

Кладбище Невинно убиенных располагалось в самом центре оживленного торгового квартала. Спрятаться от удушающего запаха, который оно распространяло, было невозможно; окрестные кухарки утверждали, что продукты, принесенные с рынка, портятся за пару часов. Мнения ответственных лиц разделились: одни ссылались на соображения гигиены, другие считали безнравственным тревожить покой умерших.

В 1745 году Академия наук и Академия медицины пришли к выводу: кладбище необходимо срочно закрыть. Однако никаких реальных мер принято не было. Прошло еще несколько десятилетий — и откладывать решение вопроса больше не представлялось возможным. В 1779 году в подвалах домов, стоявших на улице Ленжери, погасли все светильники, а один из хозяев заметил, что стена его подвала со стороны кладбища покрылась трещинами.

Фармацевт Каде де Во, инспектор по вопросам чистоты города, отдал распоряжение заложить камнями ближайшую к кладбищу подвальную дверь, укрепить стены и покрыть их толстым слоем штукатурки. Но сквозь камень продолжал просачиваться такой запах, что де Во, спустившийся в подвал для взятия пробы воздуха, потерял сознание. По стенам подвала сочилась какая-то едкая жидкость. Один из каменщиков, задев рукой стену, не вымыл ее, а просто вытер полой куртки. Рука распухла и стала болеть, а на коже появились гнойники: несчастного каменщика едва спасли. Наконец одна из стен подвала обрушилась под тяжестью недавно вырытой общей могилы на полторы тысячи трупов. Подвал очистили и засыпали слоем негашеной извести в шесть пальцев высоты, а затем загерметизировали все входы.

Между тем еще в 1765 году Парижский парламент запретил захоронение на городских кладбищах и выделил для этих целей за пределами города восемь новых участков; все деревья вокруг них были вырублены, чтобы ничто не мешало ветру рассеивать могильные запахи. Однако столичное духовенство так бурно воспротивилось покушению на его исконные прерогативы, что Людовик XV на некоторое время заморозил исполнение этого постановления.

Вольтер с возмущением писал в «Философском словаре» в статье «Погребение»: «Ни в Риме, ни в остальных частях Италии вы не увидите вокруг церквей этих ужасных кладбищ; у них зараза не соседствует с роскошью, а живые не ходят по мертвым… Это широкое замкнутое пространство совершенно зачумлено: живые тут часто умирают от заразных болезней и их закапывают так небрежно, что собаки иногда прибегают сюда погрызть кости покойников; от кладбища поднимаются тяжелые испарения; в летнюю жару и после дождей зловоние становится совершенно нестерпимым. Ведь совсем рядом с этой свалкой находятся Опера, Пале-Рояль, королевский Лувр».

Лишь в мае 1776 года во всех городах Франции кладбища были выведены из подчинения церкви. В 1780 году Парижский парламент издал особое постановление, предписывавшее полностью прекратить захоронения на кладбище Невинно убиенных. Кладбищенскую церковь снесли, а все останки вынули из земли (работы велись по ночам) и перевезли на новое подземное кладбище в местечко Пти-Монруж, за предместьем Сен-Жак. Там, на месте бывших каменоломен, возникли катакомбы Томб-Иссуар.

Название Томб-Иссуар — отголосок еще одной легенды. Когда-то к воротам Парижа пришли войска сарацина огромного роста и могучего сложения по имени Исорэ, чтобы отомстить за лучшего друга, убитого франками в Сицилии. Исорэ вызвал на бой самого смелого рыцаря. Совет, собравшийся в королевском дворце, решил вызвать отважного барона Гийома д'Оранжа. Пока Исорэ размахивал палицей, выкрикивая угрозы и оскорбления, Гийом горячо молился перед боем.

Началась битва. Исорэ замахнулся палицей, но барон ловко увернулся от удара и бросил в противника копье. Исорэ отпрыгнул в сторону и вновь занес палицу. Барон едва успел прикрыться щитом, выхватил из ножен меч и ударил великана в грудь, но меч сломался о крепкие доспехи. Тогда Гийом закричал: «Господь, помоги мне!» — и тут из-за облаков появилась белая голубка, которую Гийом по дороге на поле битвы освободил из силков. Она спикировала Исорэ на бороду, вцепилась в нее как следует и стала клевать глаза. Барон успел ударить Исорэ по шее сломанным мечом и обезглавить острым кинжалом. Сарацины пустились наутек, а счастливые парижане похоронили великана и устроили народные гуляния. «Томб» переводится как могила, а Иссуар — искаженное имя сарацинского гиганта.

Генеральный инспектор карьеров Шарль-Аксель Гийомо осушил галереи, укрепил их своды и поставил ограничительную стену. 7 апреля 1786 года катакомбы были освящены, и под вечер того же дня крытые черным саваном телеги в сопровождении священников и певчих начали перевозить кости. За 15 месяцев удалось перевезти все. После сноса церкви Невинно убиенных каменные эпитафии, кресты и саркофаги были установлены во дворе, перед входом в катакомбы. А в 1788 году прямо на месте исчезнувшего кладбища открылся овощной рынок.

В 1787-1814 годах постепенно были ликвидированы и остальные кладбища. В катакомбы Томб-Иссуар были перенесены останки более шести миллионов парижан. Со временем в катакомбах оказались останки деятелей королевской эпохи: министров Людовика XIV — Фуке и Кольбера. После Реставрации монархии сюда были перенесены останки Дантона, Лавуазье и Робеспьера, с Сен-Этьен-дю-Мон — Марата. С кладбища Сен-Бенуа сюда переместились кости сказочника Шарля Перро. Литературный мир также представлен в подземельях костями Рабле (прежде захороненного в монастыре Святого Августина), Расина и Блеза Паскаля (ранее они покоились в Сен-Этьен-дю-Мон).

В начале XIX века за городской чертой появились три новых крупных кладбища: Восточное (Пер-Лашез), Северное (Монмартрское) и Южное (Монпарнасское). Они были просторны, а главное, располагались вдалеке от жилых кварталов. Особенно прославилось своим живописным расположением кладбище Пер-Лашез, быстро ставшее одним из непременных мест паломничества приезжих путешественников. Открытое 21 мая 1804 года на холме Мон-Луи, который городские власти приобрели для этой цели у частного владельца Жака Барона, оно официально называлось Восточным, но постепенно это название было вытеснено другим, нынешним.

С Мон-Луи открывался замечательный вид на Париж. Именно с этого кладбищенского холма смотрел на Париж студент Растиньяк, герой романа Бальзака «Отец Горио», и бросал городу вызов: «Посмотрим, кто победит: я или ты!»

В подземных галереях Монсури, как гласят городские легенды, время от времени появляется фантастическое существо, имеющее удивительную подвижность. Его появление не предвещает ничего хорошего — встреча с ним якобы предвещает смерть или потерю близкого.

Сторож церкви Валь-де-Грас в неспокойное революционное время 1792 года имел привычку спускаться в подземные галереи, используя лестницу, ведущую вниз из церковного подвала. Целью его прогулок были погреба, где хранились бутылки с горячительными напитками, изготовляемые монахами находящегося поблизости аббатства. Поскольку ни плана, ни приблизительной схемы каменоломен у него не было, то, спустившись однажды под землю, назад он больше не вернулся. И лишь 11 лет спустя его скелет был найден в подземной галерее около стены, испещренной царапинами.

Последнее время репутация у парижских катакомб — далеко не самая лучшая. Особенно сильное негативное впечатление на отношение французов к подземному миру оказал показанный около 10 лет назад по первому каналу телевидения и впоследствии неоднократно повторенный репортаж на эту тему. В этом сюжете подземные галереи были представлены местом встречи загадочных религиозных сект, языческих бдений, сексуальных оргий. Несмотря на то что все сцены были инсценированы специально для этого репортажа (ради обеспечения высокого рейтинга передачи), за катакомбами окончательно закрепилась репутация места опасного и странного.


ПАРИЖ — ОБИТАЛИЩЕ ДЬЯВОЛА

Еще в XV веке распространились истории и легенды о том, что в Париже живет сам сатана. Они так пугали провинциалов, что те старались лишний раз в столицу не соваться.

Как известно, дьявол к филантропии не склонен и никому не помогает даром. В обмен на услуги он требует себе человеческую душу, заключая с ее хозяином сделку по всем правилам, с обязательным составлением договора. Процессы колдунов и ведьм в Средние века оставили потомству некоторые образцы таких договоров на продажу души. Один из них приводится в книге «О призвании колдунов и колдуний», изданной в Париже в 1623 году. Договор был заключен между патером Лоисом (Людовиком) Гофриди и врагом рода человеческого.

«Я, патер Лоис, отрекаюсь от всех и каждого духовных и телесных благ, какие мне могли бы быть даны и ниспосланы от Бога, от Девы и от всех святых, а в особенности от моего покровителя Иоанна Крестителя, и от святых апостолов Петра и Павла, и от святого Франциска. Тебе же, Люцифер, коего я вижу и лицезрею перед собою, я отдаю себя со всеми добрыми делами, которые я буду творить, за исключением благодати святых тайн, из сострадания к тем, кому я буду оные преподавать, и сего ради я все сие подписываю и свидетельствую».

Дьявол со своей стороны подписал следующее обязательство перед Лоисом Гофриди: «Я, Люцифер, обещаю под моею подписью тебе, господину патеру Лоису Гофриди, дать силу и могущество околдовывать дуновением уст всех жен и девиц, каких ты пожелаешь, в чем и подписываюсь. Люцифер».

Впрочем, первые следы дьявола в Париже появились гораздо раньше, еще в первое время распространения христианства. Пособниками в общении с сатаной служили колдуны. Преследовать их стали не сразу. Еще Григорий Турский сокрушался в своей летописи, что франки, вместо того чтобы прибегать к помощи святых мощей и молитв, при затруднениях или болезнях обращаются к местным колдунам.

После падения Меровингов в стране на время воцарилась анархия, и власть церкви сильно ослабела.

Но когда власть укрепилась в руках Каролингов, значение церкви мало-помалу восстановилось. История этого периода сохранила дело парижского епископа Адальберта.

Епископ был со странностями. Он учил свою паству во всех мелких случаях жизни: при болезнях, кражах, неуверенности в будущем обращаться к ангелам Уриилу, Рагуилу, Тубуилу, Сабаоку, Симиелю и другим, не менее экзотическим. С его легкой руки и к восторгу паствы началось преданное служение ангелам, носившим самые удивительные имена. После смерти Адальберта духовенство обратило внимание на этот новый культ и повело с ним решительную борьбу, но без всякого успеха. В 745 году Папа Захария собрал синод в Риме и прямо объявил это поклонение ангелам нечем иным, как служением дьяволу. Тогда же было установлено, что единственные ангелы, которых признает церковь, — Михаил, Гавриил и Рафаил. Но и после этого парижскому духовенству пришлось немало потрудиться, чтобы искоренить зловредный культ.

Страх перед ведьмами, колдунами и поклонниками сатаны был весьма распространен в Европе в те времена и вылился в массовую истерию, общую для католиков и протестантов, и повсеместное предание ведьм огню. В начале XVI века церковь официально провозгласила сатанизм и магию врагами веры. Борющиеся за власть в городе религиозные фракции успешно прикрывались охотой на ведьм. Во всех кровавых стычках протестантов с католиками, произошедших в Париже, винили сатану.

В «Трагических поэмах» гугенота Агриппы Д'Обинье земным воплощением дьявола предстает Екатерина Медичи. В этом поэтическом произведении аллегорически описываются гражданские столкновения во Франции 1560-х годов, кульминацией которых стала бойня Варфоломеевской ночи. Д'Обинье обвиняет Екатерину в колдовстве, призывании дьявола, жертвоприношениях младенцев (по городу ходили слухи, будто она присутствовала на черной мессе в Венсенском лесу). Когда в 1589 году королева в возрасте 69 лет скончалась, парижане сошлись во мнении о том, что если бы им только удалось добраться до ее тела, они бы сбросили его в Сену. Из-за таких настроений Екатерину похоронили в Блуа, быстро и скромно.

Екатерина увлекалась изучением политики и управления государством, стремилась участвовать в делах религии. Она изучала Макиавелли и имела недобрую славу «королевы-отравительницы» (Дюма-отец описал ее в романе «Королева Марго»).

При ее дворе нашли приют алхимики, гадатели и маги из разных стран. По Лондону ходил слух, что Екатерина совершала жертвоприношения сатане. Достоверно известно, что Медичи всерьез прислушивалась к советам оккультистов и даже приказала построить башню, с которой был виден весь Париж, для любимого астролога Козимо Руджери. Ее достроили в феврале 1572 года, за несколько месяцев до печально известной Варфоломеевской ночи.

Это одно из мест Парижа, где дьявол якобы являлся на землю и где ощущается присутствие сил высшей магии. Сегодня от стеклянного купола, сквозь который Руджери читал судьбу по звездам и призывал сверхъестественные силы в помощь королеве, не осталось и следа. Но сама башня и сегодня стоит на улице Виарм неподалеку от Биржи.

Один из астрологов королевы предсказал ей, что она умрет, когда окажется рядом с Сен-Жерменом. Это предсказание неотступно ее преследовало. Многие месяцы она отказывалась жить в Сен-Жермен-ан-Ле и даже в Лувре, поблизости от которого находится церковь Сен-Жермен-л'Оксерруа.

3 января 1589 года Екатерина слегла с высокой температурой, и все ее компаньонки серьезно забеспокоились. Видя их в слезах, она стала их успокаивать: «Вспомните предсказание! Я умру рядом с Сен-Жерменом. Мы в Блуа, где нет ни одной церкви, посвященной этому святому».

4 января к ней пришел новый врач, который, прослушав больную, заявил, что она слишком утомлена и в эту ночь до утра он останется у ее постели. «Я что-то вас не знаю, — сказала Екатерина. — Как вас зовут?» «Сен-Жермен, мадам», — ответил врач. Через три часа Екатерины не стало.

Отдельные тайные секты, практиковавшие служение дьяволу, действительно существовали в Париже, укрываясь большей частью под сенью дворцов.

10 апреля 1679 года на сессии чрезвычайного трибунала должно было рассматриваться дело ювелирши Катрин Монвуазен. В ее саду на улице Сен-Жермен были найдены закопанные тела детей и неразвившихся эмбрионов и крысиный яд, предназначавшийся для надоевших мужей, который у ведьмы покупали многочисленные жены. Промысел был доходным, учитывая «оптовые» цены на новорожденных детей, которых не могли прокормить матери. «Черная месса» стоила около 100 тысяч ливров, за восковую фигурку Монвуазен брала 20 тысяч, за порцию мышьяка — 50.

Ее сообщником был аббат Гибур. Двадцать лет он практиковал черные мессы в заброшенной церкви Сен-Марсель и с помощью восковых фигурок насылал смерть. Ювелирша служила посредницей между Гибуром и придворными дамами. Клиентками Монвуазен были герцогиня Орлеанская, герцогиня Бульонская и маркиза де Монтеспан, фаворитка Людовика XIV (Короля-Солнца). Пожелания были разными, но в основном заказчики с помощью служителей сатаны (именно ему посвящены черные мессы) хотели избавиться от надоевших мужей или наоборот — вернуть любовь. Быстрого результата никто не ожидал — рано или поздно дьявольское колдовство должно было подействовать.

Чувства Короля-Солнца к мадам де Монтеспан уже охладели, он был увлечен новой молодой фавориткой, и экс-любовница была готова на все, чтобы его вернуть. Документы этого процесса с подробным описанием черных месс сохранились, несмотря на личное указание короля Людовика их сжечь. Монтеспан трижды посещала заброшенную церковь, где ложилась голой на холодную каменную столешницу. Перерезав во славу Асмодея и Астарота горло очередному младенцу, Гибур трижды наполнял кровью колдовскую чашу, которую, согласно ритуалу черной магии, ставил между ног королевской любовницы. Собранную в чаше кровь он запекал в облатки и причащал ими, кощунственно пародируя католическую мессу, свою клиентку. Кроме того, для успеха колдовских действий нужно было непременно изображать с престарелым Гибуром брак сатаны с юной ведьмой.

Ювелирша рассказала и о составе приворотного зелья, предназначенного для короля, куда входили высушенные и истолченные в порошок кроты, кровь летучих мышей, шпанские мушки и смешанное с колдовскими травами вино. Однако напиток успеха не имел. Отчаявшаяся Монтеспан велела изготовить специальный пакет, чтобы отравить короля, когда тот соблаговолит ознакомиться с поступившими на высочайшее имя прошениями. Для новой фаворитки де Фонтан были заказаны отравленные перчатки.

Число обвиняемых достигло 147 человек. В деле фигурировала даже маркиза Марзи-ни, кузина почившего кардинала Мазарини, а также бывшая королевская любовница. Однако на костер вместе с ювелиршей Монвуазен взошли только 35 осужденных. Предупрежденная самим королем, Марзини скрылась в Гент; отвергнутую Монтеспан с рентой в 20 тысяч ливров отправили в ее собственное поместье, а сатаниста Гибура упрятали в тюрьму.

Дурная молва ходит и про улицу Муфтар, расположенную в Латинском квартале. Здесь испокон веков, согласно народным легендам, селилась всякая нечисть — говорящие коты, маги, колдуны, служились черные мессы. Дома на нечетной стороне улицы и сейчас посещает призрак королевы Берты, супруги французского короля Роберта II, которой приписывается распутство и общение с дьяволом. Между тем в бедняжке Берте не было ничего дьявольского — просто она приходилась близкой родственницей Роберту, — и Папа запретил этот брак. Когда супруги запрету не подчинились, он отлучил их от церкви.

Ходит слух, что на этой улице живут «муфтарские старцы» — прямые потомки королевы Берты. Им много сотен лет, а своим долголетием они обязаны часам, которые делают для них часовщики-чародеи. Они занимаются оккультизмом и хранят клад, спрятанный королевой Бертой. Этот слух получил подтверждение, когда несколько лет назад во время ремонта на улице Муфтар, 18, был найден бочонок с золотыми луидорами, оцененный в несколько миллионов франков.


НОТР-ДАМ — СОБОР ПАРИЖСКОЙ БОГОМАТЕРИ

В начале XII века в Париже существовало множество строительных проектов, но ему недоставало большого храма. Город был полон паломников и священных реликвий, но так и не стал центром религиозной жизни страны. Громкие заявления священников и простых парижан о том, что столица является священным градом великой веры, без воплощения символа этой веры в камне были пустым звуком. Не менее серьезен был аргумент горожан о том, что без собора Париж не сможет стать настоящим оплотом христианства.

Епископ Парижский долго добивался от властей решения построить новый собор; о том же мечтал аббат Сюжер, который за год до собственной смерти, в 1150 году, передал строящемуся храму витражи (витражное окно с изображением Девы Марии случайно разбили в 1731 году). Решение построить собор имело и политическую подоплеку: Париж продолжал соперничать с Римом, и парижане не могли проигрывать в архитектуре. Чтобы Париж воспринимали как религиозную столицу, ему нужен был новый собор.

За два года до рождения Филиппа-Августа, в 1163 году, на глазах крестьянского сына Сюлли, рожденного в долине Луары и ставшего епископом Парижским, в фундамент собора Нотр-Дам были заложены первые камни.

Сюлли не только осуществлял надзор за стройкой, посещая ее ежедневно, но и из собственного кармана финансировал часть работ, тратил ренту, полученную от владений, разбросанных вокруг Парижа. Первым делом следовало разобрать развалины церкви Сен-Этьен, построенной еще при Меровингах, и прилегавшего к ней рынка. В 1180 году работы по расчистке территории и строительству начались и наконец появились очертания трансепта.

Строители планировали возвести собор, который «станет над водами словно огромный и величественный корабль». Внимательный взгляд заметит, что храм определенно возведен в парижском стиле, с акцентом на детали декора, а не на целостную монументальность образа (парижские мастера особенно гордились своим умением обрабатывать камень). В этом лее стиле сооружены расположенные неподалеку храмы Сен-Дени и Сенли.

Камень для строительства доставляли из Вожирара и Монружа. Для того чтобы обеспечить пути подвоза строительных материалов с берегов Сены, в лабиринте острова Ситэ проложили новые улицы. Лишь через 10 лет Сюлли увидел алтарь, а сам собор строили два века, но с самого начала стройки жизнь на площади, на Паперти Нотр-Дам, и по сей день считающейся центром Франции, била ключом.

Условия этой жизни были грубы и жестоки. Окрестности кишели проститутками, нищими и ворами, здесь часто вспыхивали эпидемии. Сена несла холеру, и болезнь частенько наведывалась в город, а запах мертвых тел разносился на десятки километров вверх по реке. Сюлли, вопреки бедствиям, гордился своим достижением. В 1180 году сюда стеклись толпы, чтобы поглазеть на крестины Филиппа-Августа.

Нотр-Дам-де-Пари изменил Париж. Собор был самым высоким зданием, когда-либо возведенным в Париже, слава о нем быстро разнеслась по всей Европе. Парижане получили возможность подняться на галерею и впервые разглядеть свой город во всех деталях.

Один из сюжетов, развернутых в романе Гюго «Собор Парижской Богоматери», затрагивает мистическую ауру, присущую собору. В 1830-х годах к работам над собором привлекли архитектора Эжена Эммануэля Виолле-лё-Дюка. Под присмотром специально образованной комиссии, в которой состоял и Виктор Гюго, архитектор завершил реконструкцию к 1846 году. Несколько лет проект реконструкции критиковали за излишнее копирование средневекового готического стиля.

Идея организовать действие вокруг собора Парижской Богоматери отражала увлечение того старинной архитектурой и его деятельность в защиту памятников Средневековья.

Особенно часто Гюго посещал собор в 1828 году во время прогулок по старому Парижу со своими друзьями — писателем Нодье, скульптором Давидом д'Анже, художником Делакруа. Он познакомился с первым викарием собора аббатом Эгже, автором мистических сочинений, впоследствии признанных официальной церковью еретическими, и тот помог ему понять архитектурную символику здания. Колоритная фигура аббата Эгже послужила писателю прототипом для злодея-архидьякона Клода Фролло. В это же время Гюго штудирует исторические сочинения — «История и исследование древностей города Парижа» Соваля (1654), «Обозрение древностей Парижа» Дю Бреля (1612), средневековые «Хроники» Пьера Матье и многие другие. Ни одно из имен второстепенных действующих лиц, в том числе Пьера Гренгуара, не придумано Гюго, все они взяты из старинных источников.

Гюго занимала старинная легенда о том, что архитектура храма является примером воплощения сакральной геометрии. Молва утверждала, что окна, двери, главные входы и характер постройки в целом — это аллегорическая проекция тайн древней науки, которую иногда называют духовной алхимией или герметической философией.

Воплощением зла в романе Гюго является священник Клод Фролло, попытавшийся разгадать тайну центральной части собора — символического портала. Здесь Фролло «даже поставил свою душу на карту ради того, чтобы принять участие в мистической трапезе алхимиков, астрологов и герметиков за столом, во главе которого в Средние века стояли Аверроэс, Гильом Парижский и Никола Фламель, а с другого края — затерявшиеся на Востоке и освещенные семисвечником Соломон, Пифагор и Зороастр».

Традиции подобного мировоззрения существовали на протяжении всей христианской истории и восходят к дохристианским временам, к эпохе греческих мифов, к поклонению почитавшемуся алхимиками Гермесу Трисмегисту, иначе египетскому Тоту, богу магии и письма, которому приписывалось авторство множества текстов, каковые маги Средневековья и Возрождения применяли в качестве наставлений для экспериментов и изысканий. Целью устремлений алхимика считалось получение философского камня, иногда именуемого также «зеленый лев». Говорят, что угол, под которым внутрь собора смотрит статуя ворона на левом портале, указывает точное местонахождение философского камня, якобы спрятанного в здании одним из первых епископов собора Гильомом Парижским.

В 1926 году в Париже была опубликована книга Фульканелли «Загадки соборов», раскрывающая тайны Нотр-Дам. Существование реального Фульканелли не доказано, хотя достоверно, что карточка с этим именем появлялась в кабаре «Ша Нуар» на Монпарнасе и в других модных местах того времени.

Фульканелли сказал, что собор Нотр-Дам есть альфа и омега Парижа и «памятник концу времен». Он писал: «Интересно также толкование символики центрального (западного) круглого витража на фронтоне собора — такие круглые витражи иногда называют розеткой. Зодиакальные знаки этого витража, а также символы зодиака, высеченные из камня на центральном портике с фигурой Девы Марии, обычно толкуют как символ годичного цикла. Однако зодиакальный цикл, изображенный на большом круглом витраже, начинается не со знака Тельца, как это принято в западной астрологической традиции, а со знака Рыб, соответствующего началу индуистского астрологического цикла. Согласно греческой традиции, знаку Рыб соответствует планета Венера. Другой астрологический символ — лунарный цикл — воспроизводит так называемая галерея царей, 28 скульптурных фигур изображают, как считается, царей Иудейских, но, по Библии, их было 18 или 19 — тогда как лунный месяц имеет 28 дней — что вы на это скажете?»

Приверженцы эзотерических учений утверждают, что архитектура и символика собора Нотр-Дам — своего рода зашифрованный свод оккультных учений. Именно в этом смысле Виктор Гюго говорил о Нотр-Даме как о «наиболее удовлетворительном кратком справочнике оккультизма».

Земля, на которой воздвигнут храм, издревле почиталась как священная: здесь друиды творили свои таинства, язычники поклонялись богам. Образы древних богов и верований, продолжавших жить в предрассудках обывателей или практиках тайных обществ, нашли отражение на фасаде и в интерьере собора. Праздник Шутов — четырехдневная сатурналия, отголосок языческих ритуалов — проходил в соборе вплоть до второй половины XVI века — и при этом часто заканчивался оргиями или потасовками.

Створки ворот Нотр-Дама украшены замечательным узором из кованого железа со столь же удивительными железными замками. Выковать их было поручено некоему кузнецу по имени Бискорне. Когда кузнец услышал, что ему нужно будет выковать фигурные замки и узоры для ворот самого красивого собора Парижа, то решил, что ему никогда с этим не справиться, — и призвал на помощь дьявола. На следующий день, когда каноник Нотр-Дама пришел поглядеть на работу, кузнец был без чувств, а его законченная работа была восхитительна. Фигурные замки, накладные кованые узоры с ажурными переплетающимися листьями — от них невозможно было оторвать взгляд. Но, поскольку к ним приложил руку нечистый, то в день, когда отделка ворот была закончена, а замки врезаны, ворота было невозможно открыть. Пришлось окроплять их святой водой.

Никто не знал, как были сделаны узоры, — то ли это было литье, то ли ковка. Бискорне после договора с дьяволом потерял дар речи и оставался немым до самой смерти. Тайну он унес с собой в могилу.


НИКОЛЯ ФЛАМЕЛЬ, АЛХИМИК

На улице Монморанси стоит дом под номером 51, называемый «Большие фронтоны». Это один из домов знаменитого алхимика Николя Фламеля. На доме есть надпись: «Мы, труженики, живущие за воротами этого дома, построенного в год Господа 1407, обязаны читать “Отче наш” и “Аве Мария” каждый день, моля Господа в милосердии Его простить бедных грешников. Аминь».

Мастер Фламель — герметический философ, начинал свою деятельность с переписи документов и книг. В процессе работы Фламель знакомился с алхимическими трудами. Однажды совершенно случайно он приобрел книгу, которую ангел явил ему во сне. На страницах книги были изображены загадочные рисунки. Некоторые имели пояснения на незнакомом языке. Алхимик тщательно исследовал иероглифические символы и понял, что перед ним рецепт приготовления философского камня. Однако природа первовещества, из которого получали красную Тинктуру, оказалась нераскрытой.

Двадцать долгих лет Фламель просидел в подвале своего дома, стараясь разгадать тайну золота и вечной жизни. Тысячи экспериментов оказались неудачными. Попросить совета у компетентных людей он не мог, поскольку занятие алхимиец преследовалось церковью.

Алхимия не одобрялась церковью. В 1317 году Папа Иоанн XXII обрушился на алхимию в булле: «Алхимики вводят нас в заблуждение и обещают то, чего не могут выполнить. Хотя они считают себя учеными, они упадут сами в яму, которую выкопали для других. Абсурдно провозглашая себя Мастерами Алхимии, они проявляют свое невежество тем, что вечно цитируют более ранних авторов. Хотя они не способны завершить то, что никогда не удавалось и их предшественникам, они все еще полагают, что тайна будет раскрыта в будущем. Когда они представляют всем основные металлы как настоящее золото и серебро, они сопровождают это огромным количеством бессмысленных слов.

Их бесстыдство не знает пределов, ибо таким способом они могут выпустить фальшивые деньги и потом обмануть кого угодно. Мы повелеваем, чтобы такие люди навсегда высылались из страны, так же как и те, кто нанимает их делать золото и серебро, и любой, кто помогает им. Для того чтобы наказать их, мы также предписываем все настоящее золото, которым они владеют, раздавать бедным. Те, кто распространяют фальшивое золото и серебро, — бесчестные люди. Если у тех, кто нарушает закон, недостаточно средств для того, чтобы уплатить штраф, они могут быть наказаны другими способами. Если кто-нибудь из членов клира окажется алхимиком, ему не будет прощения и он будет лишен своих полномочий».

Стоит, кстати, заметить, что Иоанн XXII сам пользовался дурной славой алхимика. После его смерти осталось такое огромное состояние, что всякий без колебаний приписывал ему герметическое происхождение. Утверждают, что Папе принадлежит авторство трактата под названием «Искусство трансмутации», однако точно это не известно.

В один прекрасный день философу улыбнулась удача: Фламель узнал природу первовещества. Через три года его труды увенчались успехом. Мастер приготовил нужную субстанцию, о готовности которой возвестил едкий запах, распространившийся по дому. В 1382 году в Париже Фламель превратил ртуть в серебро, а еще через два месяца в лабораторных условиях смог получить чистейшее золото.

В течение нескольких месяцев Фламель купил в Париже более 30 домов, каждый из которых украсил алхимическими символами. Золото, полученное опытным путем, из пробирки, философ тратил на благо людей. Удачливый алхимик строил часовни и больницы, приводил в порядок кладбища и дома. Король, заподозрив неладное, послал на улицу Монморанси налогового инспектора. Тот, видимо за приличное вознаграждение, закрыл глаза на подпольную лабораторию.

В 1397 или 1404 году умерла Перренелль, жена Фламеля. Сам Фламель почил предположительно в 1418 году, предварительно купив себе место для погребения в церкви Сен-Жак-ля-Бушери. Поскольку у него не было детей, почти все свое имущество он завещал этой церкви. После их смерти возникает легенда, что якобы Фламель предсказывал свою смерть и тщательно к ней готовился, что якобы на самом деле похороны были инсценированы, а Фламель со своей женой скрылся. Спустя два века после смерти могилу Николя Фламеля якобы вскрыли, но его тела в ней «не обнаружили».

Легенда получает продолжение — и все чаще Фламеля с супругой «видят» после смерти, например в 1761 году на спектакле в Парижской опере.

В XVIII веке старый священнослужитель Сир Морсель утверждал, что видел Николя Фламеля за работой в подземной лаборатории в центре Парижа. По его словам, лаборатория была отделена от внешнего мира семью дверями. А в 1818 году по Парижу бродил человек, называвший себя Фламелем, который за 300 тысяч франков предлагал раскрыть все свои секреты.

Примерно в середине XIX века у одного бакалейщика нашли надгробную плиту Николя Фламеля. Бакалейщик использовал ее в качестве доски для резки. В верхней части плиты изображены Петр с ключом, Павел с мечом и Христос. Между ними располагаются фигуры Солнца и Луны. Ниже следует эпитафия благотворительной деятельности Фламеля, затем надпись на латыни «Господь Всевышний, на Твое милосердие уповаю», изображение мертвого тела и надпись на французском «Я вышел из праха и возвращаюсь в прах. Направляю душу к Тебе, Иисус, Спаситель человечества, прощающий грехи». Сейчас плита находится в музее Клюни.

Во второй половине XVIII века появляется копия завещания Фламеля, написанная его тайным последователем. Согласно легенде, первая версия завещания была записана Фламелем в виде шифра на полях карманной псалтыри. Ключ от шифра Николя передал своему племяннику. Но оригиналы текста завещания были утрачены. В завещании, обращенном к племяннику Николя, Фламель описывает этапы приготовления философского камня, говорит, что унесет рецепт приготовления камня в могилу, и просит своего племянника поступить так лее.

Приход Сен-Жак-ля-Бушери, расположенный в густонаселенной части Парижа, сохранил, по крайней мере до начала XIX века, живую память об этом человеке, его жене Пер-ренелль, а также об их щедрой благотворительности и огромном богатстве. До 1789 года госпиталь ежегодно организовывал процессию в Сен-Жак-ля-Бушери для того, чтобы помолиться о душе Николя Фламеля. Здесь, в его собственном приходе, было обнаружено около 40 актов, свидетельствующих о довольно значительных дарах смиренного общественного писца. Вдобавок ко всему он отремонтировал различные постройки на кладбище Святых Младенцев — очень престижном кладбище, бывшем также излюбленным местом свиданий. В то время огромная статуя Смерти, главенствовавшая над этим местом, перестала быть для кого-либо источником страха. По указанию Фламеля, копии иероглифических картинок были изображены на одной из арок на кладбище. Он также пожелал, чтобы на некоторых постройках были помещены барельефы, изображавшие самого Николя со свитком в руке. Часть этих скульптур сохранилась до XIX века.

Очень вероятно, что Николя Фламель действительно нашел философский камень…


СТОЛИЦА ИСКУССТВ И РАЗВЛЕЧЕНИЙ

ЛУВР

Когда-то Лувр был дворцом французских королей. Первая постройка возведена на месте еще более древнего замка позднего Средневековья — крепости, воздвигнутой около 1190 года. Некоторые историки Лувра утверждают, что когда-то здесь был волчатник, и слово «Лувр» происходит от lupus («волк»). Волчат растили, разумеется, не для того, чтобы сделать из них домашних животных, а для притравки охотничьих псов. По другой версии, название «Лувр» за крепостью закрепилось потому, что в этой местности издавна водилось много волков, и ее называли «волчье место» — Лувения.

В XIII веке крепость была перестроена королем Карлом V, а уже к XIV веку здесь возвышалась не одна крепость, а целая цепь башен. Древнейшая из них служила надежной тюрьмой и самой надежной королевской сокровищницей. Так сложился средневековый замок: массивные круглые башни с зубчатым верхом, мощные стены с небольшими оконными проемами, стрельчатые своды.

Новое грандиозное здание замка начали возводить в 1540-х годах. Распоряжался строительством Франциск I Ангулемский из рода Валуа; строительство началось в 1546 году. Архитектора, для которого образцами для подражания были дворцы северной Италии, звали Пьер Леско. Строительные работы продолжались при преемниках Франциска I и велись вплоть до XVII столетия. Первоначально Луврский музей возник из небольшой королевской коллекции, и начинался он не в Луврском дворце. Сначала коллекция французского короля Франциска I находилась в его любимой резиденции — дворце Фонтенбло.

Франциск I был первым из французских монархов, у которого возникла идея создать собрание драгоценностей. Эти драгоценности должны были стать неотъемлемой принадлежностью королевской короны, однако в дальнейшем многие предметы из этого собрания исчезли. Чем-то сами короли награждали своих приближенных, что-то раздаривалось фаворитам и фавориткам. Правда, если последние попадали в немилость, то им приходилось возвращать драгоценности в казну. Несмотря на то что многое из королевской сокровищницы было утрачено, многое все-таки впоследствии попало и в Лувр.

В одной из зал Лувра — Большой галерее в конце XVI века король Генрих IV решил поселить самых лучших и умелых мастеров, которые могли бы преуспеть в живописи и скульптуре, ювелирном и часовом деле, а также во многих других замечательных искусствах. В то время в Лувре были устроены ковровые мастерские, чеканились монеты и медали, а с 1640 года печатались книги.

В XVII веке предпринимается грандиозная реконструкция Лувра, в результате которой замок должен был превратиться во дворец. Король-Солнце Людовик XIV в период своего правления (1643-1715) вокруг большой площади выстроил основные здания дворца и значительно пополнил королевскую коллекцию. Но в 1678 году он перебрался в Версаль — и Луврский дворец на протяжении нескольких лет пустовал. Иногда в его залах даже поселялись бедные парижане, оставшиеся без крова.

Идея превращения Лувра в общедоступный музей наук и искусств была выдвинута французскими просветителями в середине XVIII века. Художник Гюбер Робер предложил проект перестройки Большой галереи с целью создания в ней верхнего освещения через застекленный потолок.

В 1793 году часть залов Лувра была преобразована — и музей открыт для публики. Однако работы в нем продолжались. Особенно грандиозный размах они приняли при Наполеоне Бонапарте. Крупнейшие архитекторы этой эпохи Ш. Персье и П. Фонтен значительно расширили площадь Лувра за счет новых пристроек. В это время была возведена еще одна галерея, параллельная Большой галерее.

Работы по реконструкции Лувра и увеличению его площади продолжали осуществляться и в последующие десятилетия, особенно интенсивно они производились в годы правления Наполеона III (с 1848 года).

После падения его режима в 1870-м началась реконструкция зданий Лувра и строительство новых помещений, которое продолжается вплоть до нашего времени.

Лувр при Наполеоне Бонапарте был объявлен центральным художественным музеем Европы, он стал символом мирового господства и мощи империи. Директором Лувра был назначен Доминик Виван-Денон, участвовавший в военных походах Наполеона, в том числе в Египет. Он не только использовал любую возможность получить произведения искусства (главным образом работы итальянских мастеров), но и стремился переселить во Францию самых лучших художников. Среди 74 иностранных художников, работавших в это время во Франции, 73 были итальянцами. В числе тех, кто прибыл в эту страну по приглашению короля, были Леонардо да Винчи (годы пребывания во Франции 1517-1519), прославленный ювелир и скульптор из Флоренции Бенвенуто Челлини, Андреа дель Сарто, Россо, Приматиччо, Пермиджанино и многие другие. Леонардо да Винчи умер во Франции, все находившиеся в его мастерской картины были приобретены Франциском I, в том числе знаменитая «Джоконда». Тогда же во Францию были привезены «Рабы» Микеланджело, позднее попавшие в коллекцию Лувра.

Пополнение коллекций продолжалось и в последующие годы. Мария Медичи — регентша при малолетнем короле Людовике XIII — заказала П. Рубенсу цикл, состоящий из 21 картины с изображением событий ее жизни. Картины предназначались для Люксембургского дворца, в 1846 году они были переданы в Лувр.

Особенный размах собирательская деятельность получила в XVII веке. Не только короли Франции, но и многие другие любители искусства имели богатейшие коллекции, например всесильные министры Ришелье, Мазарини, банкир Кроза. Большая часть коллекций Ришелье и Мазарини была унаследована Людовиком XIV. Король проявлял исключительный интерес к искусству, по его заказам французскими мастерами были созданы многочисленные картины, скульптуры, произведения декоративно-прикладного искусства, значительная часть которых сейчас находится в разных отделах Лувра. Тогда была приобретена большая часть коллекции картин Пуссена (у Людовика XIV их было 31), а также Рубенса. После смерти Рембрандта в 1669 году Людовик XIV распорядился скупить все, что осталось в его мастерской. В течение трех лет для королевской коллекции покупали картины этого мастера.

Особенно усердно старался приумножить королевские коллекции первый министр короля Кольбер. За годы его деятельности они увеличились с 200 картин до 2000.

Уже не столь масштабные приобретения делались и в последующие десятилетия. Тогда были куплены многие картины нидерландских мастеров XV-XVII веков, ранее не привлекавшие к себе внимания.

После французской революции 1789 года королевские коллекции, а также собрания, принадлежавшие эмигрантам, были национализированы, некоторые иконы и церковная утварь поступили из храмов.

К 1793 году в Лувре насчитывалось 500 картин и 155 других художественных предметов, большая часть из них происходили из королевских коллекций. Располагались они в основном в Большой галерее.

Уже в период Директории было провозглашено, что Франция имеет суверенное право на произведения искусства из других стран, чтобы украшать «царство свободы». Первая партия захваченных французской армией художественных памятников поступила из Нидерландов в 1794 году. После оккупации Италии французскими войсками под руководством Наполеона Бонапарта из этой страны было вывезено все самое ценное из знаменитых коллекций Ватикана, виллы Боргезе, а также богатейших собраний Флоренции, Венеции и др. В Лувре тогда находились «Аполлон Бельведерский», «Лаокоон» и другие. Во Францию были отправлены многочисленные обозы с произведениями искусства из различных государств на территории Германии, из Австрии и других стран Европы, в которые под звуки «Марсельезы» входила французская армия.

В военной кампании Наполеона в Египет приняли участие археологи и ученые. Во Францию была отправлена большая партия памятников Древнего Египта, ставшая основой для образования нового отдела Лувра.

После падения империи Наполеона I многие вывезенные им из других стран коллекции были возвращены, однако далеко не все. Почти половина захваченных в Италии картин осталась в Лувре.

Виван-Денон энергично расширял коллекции. При нем собрание Лувра было впервые систематизировано по географическому и хронологическому принципу. Для того чтобы восполнить пробелы собрания музея, в 1811 году он отправился в Италию и приобрел произведения Чимабуэ и Джотто, а также картины итальянских художников XV века, ранее почти не представленных в Лувре.

В 1940 году, когда немцы вошли в Париж, они нашли дворец почти пустым. Гитлер и Геринг, вывозившие произведения искусства из оккупированных стран, были поражены: французы заблаговременно надежно укрыли свои бесценные сокровища искусств.

Когда после оккупации экспонаты вернулись на прежние места, обнаружилось, что со зданием дела обстоят не лучшим образом: оно разрушалось, число посетителей шло на убыль. Тогда по инициативе Миттерана и была проведена модернизация Лувра, вызванная объективной необходимостью. Министерство финансов Франции, которое до этого занимало одно из крыльев здания Лувра, носившее имя кардинала Ришелье, выехало и освободило место для выставки скульптур и картин.

Жемчужина коллекции Лувра — знаменитая «Джоконда». Когда Леонардо да Винчи приехал по приглашению Франциска I в Амбуаз, «Джоконда», всюду путешествующая со своим создателем, осталась во Франции. Ее последним частным владельцем был Наполеон I. «Джоконда» висела в его спальне над кроватью. В 1804 году он подарил потрет дамы с таинственной улыбкой Лувру.

Едва ли какой-нибудь другой портрет приковывал к себе на протяжении столетий столь жадное внимание и вызывал столько комментариев. «Мона Лиза Джиоконда» породила различные легенды, ей приписывали колдовскую силу, ее похищали, подделывали, «разоблачали», нещадно профанировали, изображая на всевозможных рекламных этикетках.

Более 30 лет назад английский фотограф Лео Вала придумал систему расчета, по которой можно преобразовать изображение анфас в фотографию в профиль или в три четверти. Этот метод тщательно проверили и официально одобрили. Затем систему испытали на шедевре Леонардо да Винчи. Результат был скандальным: Джоконда страдала болезнью Дауна! Датский врач Финн Беккер-Христиансон в 1975 году поставил улыбчивой женщине диагноз: врожденный паралич лица.

По его мнению, Джоконда улыбается только правой стороной, левой же просто гримасничает. Подобная асимметрия говорит о том, что у человека имеются отклонения в психике.

А. Рош, профессор Лионской школы искусств, решил воплотить произведение Леонардо в мраморе. Опыт портретного творчества он имел достаточный, тем не менее с трехмерным изображением Джоконды у лионского практика ничего не вышло. Пришлось констатировать, что с физиологической точки зрения у модели все неправильно: и лицо, и плечи, и руки. Скульптор посоветовался с терапевтом Анри Греппо, занимавшимся физиологией. Они привлекли профессора Жан-Жака Контэ — специалиста по микрохирургии рук — и после многократных проверок пришли к выводу, что правая рука загадочной женщины не опирается на левую. Объяснить происходящее можно было либо тем, что она короче, либо тем, что она подвержена судорогам. Последнее делало реальным предположение, что правая половина мозга Джоконды атрофирована, а тело парализовано. Следствием такого заключения и становилась улыбка-судорога, при которой часть мускулов лица бездействует.

Вот так: от восхищения неземной красотой — до признания полной патологии… Не говорит ли этот факт о неоднозначности (многомерности) нашего восприятия? Специалисты спорят, отстаивая свою, и только свою, точку зрения. А между тем тайна Моны Лизы так и осталась принадлежащей только ей…


ПАРИЖ ТЕАТРАЛЬНЫЙ

В Париже XVII века самым популярным видом искусства стало театральное. С помощью таких мастеров, как Мольер, театр доказал культурное превосходство Парижа над любым другим городом Европы. Люди ехали издалека, чтобы увидеть пьесы Пьера Корнеля, Жана Расина и Мольера. Эти произведения частенько критиковали литературные журналы, но парижане все равно заполняли театральные залы, чтобы заодно выпить, завести интрижку, познакомиться с актрисами и приобщиться к культурной жизни.

Театр «Комеди Франсез» был официально открыт в 1680 году, но актерская труппа, которая в нем играла (в том числе и Мольер), была давно известна парижской публике и монарху по выступлениям в Пале-Рояль и позднее, в театре неподалеку от Нового моста.

Людовик XIV был человеком дальновидным и не раз пытался учредить театральную цензуру, особенно его раздражали итальянские фарсы. Однако эти попытки общество игнорировало.

Яма считалась местом опасным, в партере располагались пьяные слуги и солдаты. Именно эти места в зале становились очагом развлечения, возможностью пощекотать нервы богатых зрителей, часто занимавших места на сцене, чтобы наблюдать одновременно и за ходом пьесы, и за партером. Известен случай, когда в 1673 году разочарованная публика попыталась даже сжечь театр. В 1690-х годах театры были полны солдатами, прибывшими в город на побывку или вышедшими в отставку.

Однажды в «Комеди Франсез» представление мрачной пьесы Расина было прервано выходками датского дога, которого привел с собой некий маркиз. Толпа громко подзадоривала пса, облаивавшего актеров, — представление пришлось прекратить. Как-то двое аристократов были арестованы за избиение извозчика. В свое оправдание они сказали, что в «Комеди Франсез» вечер был скучен.

К середине XVIII века здание на улице Ансьен Комеди, где размещался «Комеди Франсез», стало ветхим, тесным — и к 1767 году встал вопрос о создании для театра достойной сцены. Артистов перевели в просторный зал дворца Тюильри и стали выбирать место для будущего театра. Вопросом занимался сам Людовик XVI и в конце концов решил построить его на месте особняка Конде возле Люксембургского дворца, пояснив: «Будет удобнее поместить театр ближе к Люксембургскому дворцу, дабы он стал новым украшением для этого дворца, который мы подарили нашему дорогому и любимому брату. В то же время это позволит нашим подданным и гостям прогуляться после спектакля».

В октябре 1780 года братом короля был заложен первый камень, работы шли быстро, и к 1783 году артисты переехали в новое помещение. Архитекторы Шарль де Вайи и Мари-Жозеф Пейр задумали его в виде античного храма. Зал, на тот момент самый большой в Париже, вмещал 1913 зрителей. Тем не менее не все остались довольны новым зданием. Белый зал со скульптурами саркастически сравнивали с сахарными карьерами, жаловались на холод, плохую акустику, неудачно расположенные зрительские места и высокую цену билетов.

После революции театр переименовали в Театр наций и труппа раскололась. Некоторые артисты приняли революционные идеи, другие остались верны монархии. Они после постановки пьесы, показавшейся новым властителям контрреволюционной, оказались в тюрьме в ожидании казни. Театр закрыли.

Артистов спас их коллега, Шарль-Ипполит де ля Бюссьер, служивший в театре на улице Сент-Антуан и работавший секретарем бюро обвинительных документов. Ля Бюссьер вытаскивал документы с именами и уликами и планомерно их уничтожал. Член комитета общественного спасения и бывший бездарный актер Фурнье-Тенвиль, отвечавший за театры, отправил начальнику бюро гневное письмо: «В бюро Комитета царит полнейший беспорядок, не хватает половины или двух третей досье. Мне не известны имена осужденных. Я не знаю, в какой тюрьме они находятся. Как я могу в таких условиях вынести приговор?» Но Бюссьер уничтожил и это письмо. Таким образом ему удалось спасти около тысячи невинных людей.

Театр вновь открыли под именем Эгалите — театр Равенства. Дела его шли плохо, и, чтобы привлечь публику, артисты придумывали спектакли на манер греческих — с хором, поэтому с 1797 году его и называют Одеон (в античной Греции Одеоном называлось место, где проходили конкурсы песни и музыки). В 1799 году Одеон сгорел и оставался в руинах вплоть до 1807 года, когда Наполеон попросил сенаторов его восстановить. Сенаторы взволновались и предложили сохранить сумму для памятника во славу императора. Наполеон отказался: «Жители Фобур-сен-Жан ждут восстановления Одеона. Назовите его именем императрицы».

Театр Императрицы был восстановлен, но в 1818 году снова сгорел, вновь был восстановлен и богато украшен позолотой. Ныне в здании находится театр Европы, а площадь перед ним называют перекрестком Одеона.


РУССКИЙ БАЛЕТ В ПАРИЖЕ

От истории Парижа неотделимы балетные русские сезоны Сергея Дягилева.

Дягилев обладал чутьем на таланты, взрастив целую плеяду одаренных танцовщиков и хореографов — Вацлава Нижинского, Леонида Мясина, Михаила Фокина, Сержа Лифаря, Джорджа Баланчина — и обеспечив возможность совершенствоваться уже признанным артистам. Над декорациями и костюмами дягилевских постановок работали его соратники по «Миру искусства» Леон Бакст и Александр Бенуа. Позднее Дягилев с его страстью к новаторству привлекал в качестве декораторов передовых художников Европы — Пабло Пикассо, Андре Дерена, Коко Шанель, Анри Матисса и многих других — и русских авангардистов Наталью Гончарову, Михаила Ларионова, Наума Габо, Антуана Певзнера. Не менее плодотворным было сотрудничество Дягилева с известными композиторами тех лет — Рихардом Штраусом, Эриком Сати, Морисом Равелем, Сергеем Прокофьевым, Клодом Дебюсси, — и в особенности с открытым им Игорем Стравинским.

С самого начала основным направлением хореографии его сезонов стало стремление раздвинуть рамки классического балета. Эксперименты с танцевальными формами Нижинского опережали время и потому были не сразу приняты зрителями. Фокин добавил движениям «богатую пластику», а продолжатель заложенных им принципов Мясин обогатил хореографию «ломаными и вычурными формами». Баланчин же окончательно отошел от правил академического танца, придав своим балетам более стилизованное и экспрессионистское звучание.

Сезоны Дягилева — особенно первые, в программу которых входили балеты «Жар-птица», «Петрушка» и «Весна священная», — окончательно закрепили в Париже моду на все русское. После грандиозного успеха выставки русских художников, которая прошла в 1906 году в парижском Осеннем салоне, Дягилев, при покровительстве императорского двора России и влиятельных лиц в светских кругах Франции, приступил к организации Русских сезонов — такое название получили ежегодные гастроли русских артистов в Париже. В 1907 году в рамках сезонов прошли Русские исторические концерты с участием Римского-Корсакова, Рахманинова, Глазунова. Затем в 1908 году состоялись оперные сезоны, во время которых французов покорило выступление Шаляпина в «Борисе Годунове».

Вернувшись в Петербург, Дягилев занялся подготовкой сезона 1909 года. На этот раз помимо оперы он решил организовать гастроли русского балета, и поначалу ничто не препятствовало его планам. При содействии балерины Матильды Кшесинской, которая была приближенной императорского двора и в 1890-х состояла в любовной связи с цесаревичем Николаем Александровичем, будущим Николаем II, Дягилеву была предоставлена возможность проводить репетиции в Эрмитаже.

Вместе с единомышленниками — художниками Александром Бенуа и Леоном Бакстом, композитором Николаем Черепниным, князем Аргутинским-Долгоруковым, балетным критиком Валерианом Светловым и другими — Дягилев приступил, к работе, задавшись целью создать совершенно иной тип русского балета. В обсуждении будущего спектакля участвовали все задействованные в проекте лица — хореографы, художники, композиторы — и сообща разрабатывали сюжет, придумывали характер музыки и танца, костюмов и декораций. Получившаяся в итоге постановка представляла собой гармоничный «синтез хореографии, музыки и живописи». Труппа балетных сезонов была набрана из ведущих танцовщиков Мариинского театра в Петербурге и Большого театра в Москве. Приглашение Дягилева приняли Анна Павлова, Михаил Фокин и его жена Вера Фокина, Тамара Карсавина, Ида Рубинштейн, Вацлав Нижинский, Александр Монахов, Матильда Кшесинская, солисты Большого театра Вера Коралли и Михаил Мордкин и другие.

В апреле 1909 года труппа Дягилева прибыла в Париж. Немедленно началась подготовка зарезервированного для сезонов театра Шатле — была увеличена сцена, на месте партера устроены ложи, обновлен интерьер. Одновременно с этим в напряженном режиме проходили последние репетиции. Репертуар состоял из пяти балетов, поставленных Михаилом Фокиным, — в то время он начинал свою карьеру хореографа. 19 мая зрителю были представлены «Павильон Армиды», «Половецкие пляски» и «Пир», а 2 июня — «Сильфида» и «Клеопатра». Премьера балетных сезонов обернулась настоящим триумфом. Публика и критики восторженно отзывались о мастерстве русских танцовщиков (особенно отметив Нижинского, Павлову и Карсавину), об уникальных декорациях и костюмах работы Рериха, Бакста и Бенуа, о музыке Римского-Корсакова, Мусоргского, Глинки, Аренского, Бородина и других композиторов, чьи произведения составили музыкальную основу балетов.

По окончании сезона Дягилев, помня о недавних проблемах, сделал своим компаньоном барона Дмитрия Гинцбурга и заручился его материальной поддержкой. Затем, получив возможность не думать более о деньгах и пригласив в труппу новых танцоров — Лидию Лопухову, Екатерину Гельцер и Александра Волинина, — он вместе с прежним творческим коллективом вновь приступил к работе.

Первыми в репертуар вошли уже поставленные балеты «Жизель» и «Карнавал» на музыку Шумана, затем «Шехерезада» Римского-Корсакова. Кроме того, Дягилев задумал поставить балет «Жарптица» на тему старинных русских сказок. Дягилев заказал его Анатолию Лядову, но спустя несколько месяцев, когда тот нарушил сроки, обратился к молодому и малоизвестному в те времена композитору Игорю Стравинскому, выступление которого слышал в консерватории. Их сотрудничество оказалось как нельзя более плодотворным, и Стравинский впоследствии не единожды работал с Дягилевым. Ведущую партию в этом балете (и в «Жизели») должна была танцевать Анна Павлова, однако ее отношения с Дягилевым испортились, и она покинула труппу. Павлову заменила Тамара Карсавина. Пятым спектаклем репертуара стал дивертисмент «Ориенталии» на музыку Аренского.

Премьеры постановок прошли в роскошном зале парижского оперного театра Гранд-опера в мае и июне 1910 года. Наибольшим успехом пользовались «Шехерезада» и «Жар-птица». У успеха была и обратная сторона: некоторые артисты, прославившиеся благодаря дягилевским сезонам, ушли из труппы в заграничные театры.

С 1912 года Дягилев начал обращаться к иностранцам. Вместе с композитором Рейнальдо Аном и Жаном Кокто, сочинившим либретто, был придуман балет «Голубой бог»; Равель написал музыку к «Дафнису и Хлое»; «Послеполуденный отдых фавна» длительностью всего в восемь минут был поставлен на музыку Дебюсси. Только «Тамар», четвертая постановка сезона, прошла в сопровождении музыки русского композитора Балакирева. Над декорациями и костюмами в этом сезоне работал один лишь Бакст, так как с Бенуа в тот период у Дягилева произошла размолвка. Хореографию трех постановок разрабатывал бессменный балетмейстер предыдущих сезонов Михаил Фокин, и только «Послеполуденный отдых фавна», по предложению Дягилева, поставил его фаворит Нижинский — этот спектакль стал дебютом в его недолгой карьере балетмейстера.

К сожалению, постановки сезона 1912 года не вызвали особых восторгов у парижского зрителя. Балет «Тамар» был принят прохладно, а реакция публики на «Голубого бога» граничила с провалом — эту индийскую фантазию упрекали в скупости и однообразии хореографического содержания. Балет «Дафнис и Хлоя» то лее не снискал успеха, отчасти из-за того, что его подготовка была сопряжена с трудностями — между Дягилевым, Равелем, Бакстом, Нижинским и Фокиным не было единомыслия, и потому балет вышел неудачным. Эта неудача, а также привлечение Нижинского в качестве второго хореографа сезона привели к тому, что Фокин ушел из труппы.

Наибольшие эмоции вызвал «Послеполуденный отдых фавна». Идея создать балет на античную тему пришла Дягилеву во время поездки в Венецию в 1911 году. Впечатлившись изображениями на античных амфорах, он заразил своим энтузиазмом Нижинского, и в результате хореография поставленного ими балета — с приземленными, нарушающими каноническое представление о сольном мужском танце, движениями — вызвала бурю противоречивых откликов. Многие, например парижская «Фигаро», упрекали «Фавна» в непристойности: «Мы имели неподходящего фавна с отвратительными движениями эротической животности и с жестами тяжкого бесстыдства».

Труд хореографа давался Нижинскому непросто. Во время премьеры балета, которая состоялась 29 мая в театре Елисейских Полей, зрители пришли в такое негодование от музыки Стравинского, что освистали балет и не уделили должного внимания оригинальности и сложности хореографии на тему языческих обрядов.

Возвращение Дягилевских сезонов на былые позиции началось в 1917 году: симфоническая картина Стравинского «Фейерверк» и балеты «Женщины в хорошем настроении», «Русские сказки» на музыку Лядова с декорациями четы Гончарова-Ларионов и «Парад»… Последняя постановка была создана исключительно артистическими силами Франции. Либретто написал Жан Кокто, музыкальную канву — Эрик Сати, а декоратором выступил Пикассо (к тому времени он уже давно покинул Испанию). Гийом Аполлинер так описывал этот балет: «Это сценическая поэма, которую новатор музыкант Эрик Сати переложил в изумительно экспрессивную музыку, такую отчетливую и простую, что в ней нельзя не узнать чудесно прозрачного духа самой Франции. Художник-кубист Пикассо и самый смелый из хореографов, Леонид Мясин, выявили его, в первый раз осуществив этот союз живописи и танца, пластики и мимики».

В январе 1923 года в Париж прибыли пятеро молодых танцовщиков из Киева (и в их числе Серж Лифарь, будущий фаворит Дягилева), которые вскоре приступили к репетициям в Монте-Карло. Программа этого года состояла преимущественно из старого репертуара, включавшего в себя только одну новинку — балет «Свадебка» на музыку Стравинского, — которая стала центром сезона и снискала бурные овации публики.

Сезон 1924 года вышел несоизмеримо более насыщенным. Было поставлено сразу несколько новых балетов — «Искушение пастушки», «Лекарь поневоле», «Докучные», «Лани» и «Голубой экспресс». Наиболее удачными получились две последние постановки, в особенности танцевальная оперетта «Голубой экспресс» на либретто Жана Кокто, над декорациями и костюмами которого работали Лоран, Пикассо и Шанель.

Часть постановочных работ в новом сезоне 1925 года Дягилев собирался поручить своему новому протеже Лифарю, однако в итоге счел его еще слишком неопытным и пригласил временно присоединиться к труппе Леонида Мясина. Пока Лифарь разучивал свои первые ведущие партии (с этого года он начал солировать в каждом сезоне), Мясин поставил два новых балета — «Зефира и Флору» и «Матросов» на музыку Жоржа Орика, очень хорошо принятого зрителями. Кроме того, в этом сезоне дебютировал в качестве балетмейстера Джордж Баланчин.

В начале 1926 года в репертуар был включен балет «Ромео и Джульетта». Декорацию заменяли занавесы, расписанные Хуаном Миро и Максом Эрнстом. На премьере «Ромео и Джульетты» случилось происшествие, сделавшее балету отличную рекламу. Сюрреалисты, во главе с Андре Бретоном и Луи Арагоном, публично осудили Миро и Эрнста — приняв участие в работе над балетом, они якобы предали идеи свободного духа и продались Дягилеву — и чуть не сорвали премьеру.

В мае и июне 1929 года в Париже прошли премьеры «Бала», «Блудного сына» и «Лисы» — постановки последнего сезона Русского балета Дягилева. В июне и июле труппа Дягилева выступала в лондонском Ковент-Гардене. В репертуар была включена и «Весна священная», вызвавшая волну негодования в 1913 году, но на этот раз с восторгом принятая зрителями. Затем в конце июля и начале августа прошли короткие гастроли в Венеции. Там здоровье Дягилева внезапно ухудшилось — из-за обострения диабета у него случился удар (инсульт), от которого он и умер 19 августа 1929 года.

Трагически сложилась судьба Вацлава Нижинского — танцора, превзойти которого еще никому не удалось. В 29 лет он заболел шизофренией, был помещен в больницу и никак не реагировал на внешний мир. Дягилев несколько раз пытался оживить мозг Нижинского, воздействуя на него танцем. Двадцать седьмого декабря 1928 года он привез Нижинского в парижскую «Оперу» на балет «Петрушка», в котором танцовщик создал одну из лучших своих партий. Но Нижинский остался равнодушным. После смерти Дягилева опыт по оживлению рассудка Нижинского повторила жена Нижинского Ромола. В июне 1939 года она пригласила Сержа Лифаря потанцевать перед мужем. Лифарь танцевал до изнеможения, но Нижинский оставался безучастным. Но вдруг некая таинственная сила подняла его, и он взлетел в своем неповторимом прыжке — и вновь впал в беспамятство. Фотограф Жан Манзон, присутствующий при этом чуде, успел запечатлеть последний прыжок.

После смерти Дягилева его труппа распалась. Баланчин уехал в США, где стал реформатором американского балета. Мясин совместно с полковником де Базилем основал труппу «Русский балет Монте-Карло», которая сохранила репертуар «Русского балета Дягилева» и во многом продолжала его традиции. Лифарь навсегда остался в Париже и возглавил балетную труппу Грандопера.

Одной из дягилевских балерин была и Ольга Хохлова, ставшая женой Пикассо. Он познакомился с ней в Риме весной 1917 года. К тому времени она уже пять лет находилась в знаменитой труппе «Русского балета» Сергея Дягилева, имела хорошую технику, но никогда не была примой и, не считая нескольких сольных партий, выступала обычно в кордебалете.

Пикассо к этому времени был знаменитым на всю Европу художником. В числе самых первых по-настоящему оценили творчество Пикассо русские философы, критики и коллекционеры. Еще в 1914 году блестящий анализ его работ сделал Николай Бердяев. В том же году один из наиболее проницательных наших искусствоведов Яков Тугендхольд отмечал трагическое начало, присущее творчеству Пикассо. На заре XX столетия картины тогда неизвестного художника стали приобретать Сергей Щукин и Иван Морозов, — это полотна, которые сейчас находятся в Эрмитаже и в Пушкинском музее.

Дягилев, умевший привлечь к работе над своими балетами для Русских сезонов самые громкие имена, впервые пригласил Пикассо оформить балет «Парад» на музыку Эрика Сати в постановке Леонида Мясина.

Художнику, который пользовался в Париже шумной и порой скандальной известностью, было тогда 36 лет. Возможно, что пресыщенному в любви и не слишком разборчивому в связях живописцу именно определенная ординарность, обыденность Ольги казались «экзотикой». Немаловажное значение имело и то, что Ольга была русской. В те годы Пикассо чрезвычайно интересовало все русское. Он даже собирался учить язык этой загадочной для него страны. Жадно читая газеты, он внимательно следил за развитием событий в России, Февральской революцией. Видимо, все это придавало в его глазах балерине особый романтически-революционный флер. Влияла и сама атмосфера русских балетов, отличавшаяся особой чувственностью, его дружба с Дягилевым, Бакстом и особенно со Стравинским, которым он тогда восхищался. Пикассо утверждал, что он презирает всякую музыку, за исключением фламенко, но был потрясен «Весной священной».

Ольга понимала, что карьеру в балете ей уже не сделать, и надо думать об устройстве семейного очага. Когда «Русский балет» отправился в Латинскую Америку, Ольга решила остаться. Выбор между трудной жизнью рядовой балерины и браком со знаменитым и преуспевающим живописцем был сделан.

Вернувшись во Францию, они поселились в маленьком доме в парижском пригороде Монруж. Именно в Монруже он написал знаменитый «Портрет Ольги в кресле», который сейчас выставлен в парижском музее Пикассо.

12 июля 1918 года в мэрии 7-го парижского округа прошла церемония бракосочетания Пабло Пикассо и Ольги Хохловой. Оттуда они отправились в русский собор Александра Невского на улице Дарю, где состоялось венчание. Среди гостей и свидетелей были Дягилев, Аполлинер, Кокто, Гертруда Стайн, Матисс.

Пикассо был убежден, что женится на всю жизнь, и поэтому в его брачный контракт вошла статья о том, что их имущество — общее. В случае развода это подразумевало его раздел поровну, включая все картины.

После свадьбы молодожены перебрались в большую квартиру в самом центре Парижа на улице Ля Боэси, неподалеку от галереи, где он выставлялся. Ольга была прирожденной хозяйкой и принялась обставлять квартиру, руководствуясь своим вкусом.

Даже разбогатев, художник сохранил простые вкусы. Он ничего не имел против того, чтобы Ольга покупала себе дорогие наряды, но сам предпочитал ходить в одном и том лее костюме. Деньги он тратил на приобретение каких-то экзотических вещей, которые возбуждали его воображение, и щедро помогал неимущим собратьям. Его жена, напротив, стремилась к жизни светской. Ей нравились обеды в дорогих ресторанах, приемы, балы, которые устраивала парижская знать. Ольге даже удалось на какое-то время отдалить от художника его богемных друзей.

Постепенно необузданная натура Пикассо приходила в противоречие с той светско-снобистской жизнью, которую ему приходилось вести. Художник стремился оставаться полностью свободным человеком и был готов во имя этого пожертвовать всем остальным.

4 февраля 1921 года у них родился сын Поль (Пауло). В 40 лет Пикассо впервые стал отцом.

Это событие взволновало его, неожиданно для самого себя наполнило гордостью. Он делал бесконечные рисунки своего сына и жены, помечая на них не только день, но и час. Все они выполнены в неоклассическом стиле, а женщины в его изображении напоминают олимпийские божества.

Ольга надеялась, что рождение сына укрепит их семью, — она чувствовала, как муж постепенно отдаляется от нее, возвращается в свой мир, куда она не имела доступа. У нее не сложились отношения с большинством друзей Пикассо, кроме Аполлинера, который после тяжелого ранения на фронте скончался в ноябре 1918 года.

Ольга время от времени устраивала сцены ревности без каких бы то ни было на то оснований. Пикассо устал и с каждым днем все больше и больше тяготился узами брака. Вскоре он встретил семнадцатилетнюю Мари-Терез Вальтер, и Ольга была забыта.

«Каждый раз, когда я меняю женщину, — говорил Пикассо, — я должен сжечь ту, что была последней. Таким образом я от них избавляюсь. Они уже не будут находиться вокруг меня и усложнять мне жизнь. Это, возможно, еще и вернет мою молодость. Убивая женщину, уничтожают прошлое, которое она собой олицетворяет». Художник любил повторять, что жизнь продлевают только работа и женщины.

Ненависть к Ольге Пикассо стал вымещать в живописи. В серии картин, посвященных корриде, он изображал ее то в виде лошади, то старой мегеры. Объясняя впоследствии причины их разрыва, художник скажет: «Она слишком много от меня хотела… Это был наихудший период в моей жизни». После очередной особо тягостной семейной сцены в июле 1935 года Ольга вместе с сыном покинула их дом на улице Ля Боэси. Вскоре с помощью адвокатов поделили имущество, но с юридической точки зрения развода не было, и Ольга официально до самой своей кончины оставалась женой Пикассо.

Последние годы жизни в полном одиночестве Ольга провела в Канне. 11 февраля 1955 года она умерла от рака в городской больнице. На похороны пришли только ее сын и несколько друзей. Когда умер сам Пикассо, внучка Ольги — Марина — получила право взять себе на память одну из картин. Она выбрала ту, где совсем молодой изображена ее бабушка — балерина Ольга Хохлова.

Намного позже, в 1960-х, Париж принял другого российского танцовщика — Рудольфа Нуреева.

Рудольф Нуреев появился на свет в поезде, который шел на Дальний Восток. Случилось это 17 марта 1938 года. Его мать Фарида была домохозяйкой, отец, Хамет Нуреев, — политруком Советской Армии. В семье уже было три дочки. Рудольф особенно дружил с младшей, Розой. Он даже завещал ей свой дом в Монте-Карло, но в последний момент разругался с ней и переписал завещание, дав тем самым повод для судебной тяжбы по поводу своего наследства.

Детство и юность Нуреева прошли в Уфе. С семи лет мальчик занимался в кружках народного танца, с одиннадцати брал уроки у А. Удальцовой, бывшей солистки Дягилевского балета. В 16 лет его зачислили в труппу Уфимского оперного театра, а через год послали на стажировку в Ленинград.

В руки опытных педагогов училища Вагановой он попал с опозданием. «В Ленинграде ему наконец-то серьезно поставили ноги в первую позицию, — считал Барышников. — Это очень поздно для классического танцовщика. Он отчаянно пытался догнать сверстников. Каждый день весь день — танец. Проблемы с техникой его бесили. В середине репетиции он мог разреветься и убежать. Но потом, часов в десять вчера, возвращался в класс и в одиночестве работал над движением до тех пор, пока его не осваивал». Он брал уроки музыки, ходил по театрам и музеям, коллекционировал пластинки, изучал западную хореографию по иностранным журналам.

По советским меркам, Нуреев был очень благополучным артистом: в 20 лет он окончил училище и был сразу же зачислен солистом в Кировский театр, много гастролировал. Жил он у своего учителя Александра Ивановича Пушкина, жена которого, Ксения Юргенсон, в прошлом балерина Кировского, была для Нуреева чем-то вроде ангела-хранителя. После 26 лет эмиграции, уже при Горбачеве, Нуреев приехал в СССР, чтобы проститься с умирающей матерью и увидеть горячо любимого учителя.

Попросить убежища Нуреева заставили череда мелких, но невыносимых унижений, завистники в театре, постоянный страх стать невыездным.

В Париже, куда он приехал с театром на гастроли в 1961 году, Нуреев был занят лишь в одном балете, да и то в последнем акте, в эпизодической роли. Но публика шла смотреть именно на него, и каждое выступление сопровождалось овацией. У него тотчас появилось множество друзей. Как человек недисциплинированный, он сутками пропадал неизвестно где. Его решили наказать. В аэропорту за несколько минут до отлета труппы в Лондон, где должна была пройти вторая часть гастролей, Нурееву вручили билет в Москву и велели отправляться домой.

До отлета в Москву оставалось два часа. Нуреев позвонил Кларе Сенн, своей хорошей подруге, и обрисовал ситуацию. Через двадцать минут Клара уже была в аэропорту вместе с двумя полицейскими. Заподозрив неладное, сотрудник органов, приглядывавший за посадкой Нуреева в самолет, хотел его задержать, но Нуреев совершил огромный прыжок и приземлился прямо в объятия французских полицейских. Для получения политического убежища этого было достаточно. За душой у Нуреева не было в тот момент ни гроша, он не знал ни одного иностранного языка, но без колебаний остался в Париже.

Через два месяца после побега он уже танцевал в балетной труппе маркиза де Кюваса. Еще через полгода съездил в Нью-Йорк, познакомился с Баланчиным. В феврале 1962-го подписал контракт с Лондонским королевским балетом. Что было фактом беспрецедентным: туда не брали людей без британского подданства. Для Нуреева сделали исключение — он стал партнером блистательной английской балерины Марго Фонтейн.

Когда Фонтейн познакомилась с Нуреевым, ей было 42 года, и она как раз собиралась оставить сцену. Нуреев вдохнул в ее танец невероятную чувственность. Они танцевали вместе десять лет и считались самым гармоничным балетным дуэтом своего времени.

В 1964 году на сцене Венской оперы Нуреев поставил «Лебединое озеро», и вместе с Марго они исполнили главные роли — занавес подымался больше восьмидесяти раз.

У Нуреева были романы с Фредди Меркьюри и Элтоном Джоном, молва записала ему в любовники Жана Маре. Но Нуреев очень боялся сближаться с людьми, боялся, что им будут манипулировать. Его искренней любовью был Эрик Брюн — огромного роста датчанин, считавшийся самым изысканным Принцем, когда-либо танцевавшим в «Жизели». Брюн был мировой звездой, их роман длился до 1986 года, когда Брюн умер от СПИДа.

Нуреев собирал живопись и скульптуру. Вся его огромная парижская квартира на набережной Вольтера, напротив Лувра, была завешана нагими Аполлонами и эфебами. Хозяин, облаченный в шелковый халат (он обожал старинные дорогие ткани), идеально дополнял свои интерьеры.

У Нуреева остались квартиры в Нью-Йорке и Париже, дома в Лондоне и Сен-Бартельми, ранчо в США и остров Галли в Средиземном море. До войны остров — две подымающиеся над водой скалы — принадлежал Леониду Мясину, хореографу Дягилева. Нуреев купил их в начале 1980-х, отреставрировал три дома и на самом верху выстроил балетную студию.

В 1983-м его пригласили стать директором балета «Гранд-Опера» в Париже. На этой должности он продержался шесть лет, несмотря на кипевшие вокруг страсти, заговоры и протесты. При нем «Гранд-Опера» пользовалась невероятным авторитетом — на этот период пришлось и возведение нового здания театра на площади Бастилии.

Точно неизвестно, когда Нурееву поставили диагноз, — болел он около десяти лет. В 1991 году, совсем обессилевший, он решил сменить профессию — начал пробовать себя как дирижер и успешно выступал в новом качестве во многих странах.

Нуреева хоронили в строгом черном костюме и в чалме на кладбище Сен-Женевьев-де-Буа. Памятник на могиле — настоящее произведение искусства: яркий восточный ковер, выложенный из мелкой цветной мозаики, работа скульптора Э. Фриджерио. Рядом находится могила Сергея Лифаря.


МОНМАРТР И МОНПАРНАС

Расцвет искусств в Париже связан с «прекрасной эпохой» — период от 1890-х годов до Первой мировой войны. Франция в это время переживала небывалый подъем. В 1900-м Париж принял у себя летние Олимпийские игры и организовал Всемирную выставку 1900 года — она вошла в историю как самая большая всемирная выставка, на которую съехались миллионы людей со всего мира. К этому событию было приурочено и открытие первой линии метро. Множество электрических фонарей и ламп на выставках 1889 и 1900 годов дало возможность назвать Париж «Городом Света».

Между 1897 и 1900 годами все к той же всемирной выставке по проекту архитектора Шарля Жиро были построены два гигантских выставочных павильона — Большой и Малый дворцы — прекрасный пример стиля модерн, называемого в Париже «арт нуво». Ансамбль Большого и Малого дворцов включает в себя и мост Александра Третьего, который связывает проезд между дворцами (бывшая площадь Николая II, а ныне — авеню Уинстона Черчилля) с эспланадой Инвалидов. Имя последнего русского царя этот проспект (сначала — площадь) носил потому, что Николай положил первый камень в основание строившегося моста в 1896 году в знак дружбы между Россией и Францией.

Родоначальником архитектурного стиля арт нуво считается Эктор Гимар, в свое время спроектировавший здание Оперы, которое многие парижане ругали за эклектичность. Он спроектировал и первые станции парижского метро, и множество наземных входов, и несколько стальных эстакад с узорным чугунным литьем. Павильон Гимара у входа в метро у Ворот Дофина в конце проспекта Фош у самого Булонского леса парижане прозвали «Стрекозой» — он весь состоит из стекла, керамики и железа. Сохранился без изменений и похожий павильон входа на станцию «Аббесс» на Монмартре. Гимар спроектировал и синагогу на Булыжной улице (rue Pave) и так называемый «Замок Беранже».

Другой известный архитектор «Прекрасной эпохи» — Жак Лавиротт, по проекту которого построено большинство жилых домов в районе Пасси на правом берегу и вокруг Эйфелевой башни — на левом.

В 1897 году появился вокзал Орсэ, названный в честь парижского прево начала XVIII века — Шарля Буше д'Орсэ, построившего набережную на большой части левого берега. В 1896 году архитектору В. Лалу был заказан новый вокзал. Он должен был принимать множество пассажиров, которые должны были прибыть на выставку 1900 года. Вокзал имел двойное количество платформ, поезда прибывали и отправлялись с двух этажей. Однажды паровоз, сошедший с рельс на втором этаже, пробил окно и повис над набережной (фотография есть в экспозиции музея). Уже в 1939 году вокзал был заброшен: короткие платформы не вмещали длинные составы. В 1986 году, после реставрации здания и внутренних капитальных переделок, вокзал превратился в музей искусства XIX века.

Продолжалось строительство больших магазинов, сконструированных из стекла и металла. Так появился магазин Самаритэн с его стеклянным фасадом и «внутренним» куполом архитектора Франца Журдена.

В 1885-1889 годах Генри ван де Вельде и Альфред Морбюттер стремятся направить на истинный путь женскую моду. В 1902 году Ван де Вельде сформулировал свои требования в виде трех правил, которых, по его мнению, должна придерживаться каждая женщина. Он рекомендует всем женщинам прежде всего найти свою индивидуальность в домашней одежде, а для выхода на улицу они должны более унифицировать свой костюм и уподобить его мужскому. Однако для различных торжественных случаев женщины, так же как и мужчины, должны носить одежду, предписанную традициями.

Начало XX века породило авангардистские течения в искусстве и литературе — кубизм, сюрреализм, экзистенциализм. Париж начала века связан с творчеством Пикассо, Брака, Сутина, Модильяни, Фернана Леже, Диего Риверы, Фриды Кало и других гениев нового времени.

В апреле 1902 года премьерные показы оперы Дебюсси «Пелеас и Мелисанда», созданной по мотивам пьесы символиста Мориса Метерлинка, продемонстрировали новые веяния в музыке, изменившие традиционное оперное искусство.

В 1913 году вышел роман Марселя Пруста «По направлению к Свану», Андре Жид заканчивал свой труд «Подземелья Ватикана», а Гийом Аполлинер выпустил сборник «Алкоголи». Каждое из этих произведений представило литературу «новой волны».

На заре «прекрасной эпохи» целое поколение художников — Клод Моне, Огюст Ренуар, Эдгар Дега, Берта Моризо — стремились выразить свое восприятие времени и места в полотнах, наполненных игрой света и движения. Присутствовавшие на их первой выставке в 1874 году критики назвали этих художников импрессионистами — за то, что они вместо статического, близкого к реальности рисунка изображали «движущиеся впечатления». Сначала художники противились прозвищу и утверждали, что их картины вполне «завершены», но впоследствии смирились — так появилось новое направление в живописи.

В конце XIX века сердцем Парижа был Монмартр. Здесь родилось кабаре — место, где можно было есть и пить, одновременно слушая песенки или сатирические выступления. Самым популярным из них было было кабаре «Ша Нуар» («Черный кот») на бульваре Рошешуар, открытое в 1881 году неудавшимся художником Родольфом Сали. Богемные поэты и студенты, называющие себя «гидропаты» (намек на то, что они всегда не прочь как впитать в себя новые культурные веяния, так и выпить), которые не просто просиживали штаны в «Черном коте», но и развлекали публику выступлениями, пели песни и разыгрывали скетчи-импровизации на постоянных посетителей ресторана Сали. На стенах «Черного кота» висели «чашки, которыми пользовались Вийон, Рабле и Юлий Цезарь». «Черный кот» выпускал даже собственную газету, редактировали ее все те же «гидропаты».

После оглушительного успеха «Кота» появились подражатели, среди которых была «Мирлитон» («Дудочка») Артистида Брюана, бродившего среди посетителей и высмеивавшего парижскую жизнь в скабрезных куплетах. Вернее, «Кот» и «Дудочка» поменялись местами — Сали переехал в другой квартал после конфликта с местной шпаной, а кабаре на улице Рошешуар стало называться «Мирлитон». Брюан шпану не боялся. Вскоре в «Мирлитон» ринулись толпы — к Брюану шли, чтобы услышать от него оскорбления.

В кабаре уже не было роскошной обстановки «Черного кота» — стояли лишь столики, скамьи да стулья. По залу расхаживал Брюан в темно-красной фланелевой рубахе, в черных вельветовых брюках и куртке и в резиновых сапогах канализационного рабочего. В одной руке он держал дубину, другой упирался кулаком в бок. Костюм Брюана дополнялся черной накидкой, пунцовым шарфом и широкополой шляпой, прозванной «скатертью дорога».

Брюан встречал гостей выражениями вроде «старая потаскуха», «напыщенный болван», «мешок костей», «лунатик». Гости были в восторге от непривычного обращения. Как рассказывал Тулуз-Лотрек, завсегдатай «Мирлитон», однажды какой-то генерал, тряся руку Брюану, сказал: «Спасибо. Я провел чудесный вечер. Наконец-то в первый раз в жизни меня в лицо назвали старым хрычом».

Этот стиль, который прославил его заведение, Брюан изобрел совершенно случайно. В день открытия «Мирлитона» в кабаре забрели всего лишь несколько посетителей, и Брюан, который сильно переживал, что его кабаре прогорит, в раздражении накинулся с бранью на одного из посетителей. Через день посетитель снова пришел в «Мирлитон», уже в компании друзей. Брюан был вежлив, пел песенки, но посетители были недовольны. Один из них сказал: «Сегодня нас разве не собираются обливать помоями?» Брюан, не откладывая в долгий ящик, взялся за дело — с тех пор в кабаре потянулись посетители. Вскоре на нем появилась вывеска: «В “Мирлитон” ходят те, кто любит, чтобы их оскорбляли». Брюан играл свою роль без особого напряжения.

К концу XIX века в Париже было около десяти кабаре, включая открывшуюся в 1889 году «Мулен Руж» («Красную мельницу») — посетителям в ней предлагался канкан, выпивка и прочие развлечения. Кадриль, прозванная с легкой руки англичан «французским канканом», идентифицируется с тех пор со знаменитой красной мельницей, венчающей здание театра в районе Монмартра.

Танцовщица «Мулен Руж» тех времен Маргарита Ригольбош вспоминает: «Чтобы танцевать канкан, надобно иметь совсем особый темперамент, исключительный дух, тут нельзя ограничиваться воспроизведением составленной по правилам фигуры. Тут надобно изобретать, творить. Канкан — это сумасшествие ног. Когда я танцую, мною овладевает род помешательства: я забываю все… Музыка сжимается в моей груди, бросается в голову, как пары шампанского. При последней ноте ритурнели я в опьянении. Тогда исступление становится беспримерным. Мои руки в безумии, ноги тоже. Мне нужно движение, шум, содом; это род какого-то сотрясения, переливающегося из ног в голову».

Чтобы посмотреть на сногсшибательных танцовщиц, сюда приезжали гости со всего мира. Одна из них, уроженка Эльзаса Луиза Вебер по прозвищу Ля Гулю («ненасытная»), стала настоящей знаменитостью — во многом благодаря художнику Тулуз-Лотреку, оставившему потомкам множество афиш, увековечивших обитателей «Мулен Руж», «Диван жапоне», «Мулен-де-ла-Галетт» и других кабаре. Партнером Ла Гулю был Валантен Реноден, прозванный Ле Дезоссе — Бескостный. По утрам он работал слугой в маленьком кафе, а по вечерам становился героем кабаре.

Еще одной звездой «Мулен Руж» была англичанка Джейн Авриль, которую публика прозвала Мелинит — Динамит, а критики называли воплощением танца. Она была близким другом Лотрека, обессмертившего Джейн в своих афишах.

Во многом благодаря искусству Тулуз-Лотрека, запечатлевшему эксцентричный танец на своих афишах и рисунках, «Мулен Руж» обязано своей славой. Тулуз-Лотрек был потомком древнего аристократического рода — его предки некогда возглавляли Крестовые походы и вступали в родственные связи с королями Франции. Он родился в южнофранцузском городе Альби и в четырнадцать лет из-за перелома ног, вызванного врожденным костным заболеванием, навсегда остался калекой. Это трагическое обстоятельство подтолкнуло его желание целиком отдаться проявившейся еще в детстве страсти к искусству. В 1885 году Лотрек поселился в самом центре Монмартра, и отныне вся его творческая жизнь оказывается неразрывно связанной с этим районом Парижа, еще сохранявшим в ту эпоху черты полудеревенского пригорода.

Актеры кабаре и их зрители, состоявшие из художественной богемы, простого люда и представителей самого дна большого города, стали главными персонажами Лотрека. С 1889 по 1892 год художник создает серию картин, в которых как бы фиксировалась под разными углами зрения жизнь монмартрских кабаре.

В 1891 году художник создает первую литографскую афишу для «Мулен Руж» — один из первых плакатов в истории современного искусства. Затем были другие афиши, станковые литографии, альбомные серии («Иветт Гильбер», «Они»), театральные программки и книжные иллюстрации. Благодаря Лотреку эфемерные звезды Монмартра не канули в забвение, но навеки остались жить в его картинах, а возможно, именно из-за афиш Лотрека кабаре дожило до наших дней и как магнитом притягивает туристов.

К 1880-м годам в искусстве и литературе впервые появился термин «авангардизм» — авангардистскими называли себя художественные и литературные кружки, бросающие вызов установленному порядку. Некоторые авангардисты называли себя декадентами. Их идеалами были Бодлер, Рембо и другие поэты-бунтари.

Монмартр давно привлекал художников. Тут в тихом доме, за которым тянулся сад — солнечный фон для обнаженной женской натуры, — жил Ренуар, наездница и натурщица Дега Сюзанна Валадон подарила миру художника Утрилло.. Молодые художники и поэты завладели старым многоэтажным домом на улице Равиньян, прозванным «Бато-Лавуар». Это причудливое строение, не то барак, не то сарай, по слухам, когда-то было товарным складом.

Сначала единственными обитателями дома были пожилой реставратор и прачка. Затем сюда вселились Пикассо и Ван Донген. Правда, квартиры здесь были неудобными — зимой от холода замерзала вода в ведре, летом было невыносимо жарко. Но квартирная плата была на редкость низкой, а просторные помещения прекрасно подходили для мастерских. Потом въехал Хуан Грис, а следом за художниками — поэты Макс Жакоб, Андре Сальмон, Пьер Ре-верди. «Бато» посещал Анри Матисс, молодые Брак и Дюфи, иногда — Модильяни и Утрилло, чаще — Маркусси, Жарри и Аполлинер. Местом встреч была мастерская Пикассо.

Одним из любимых мест богемы стал «Лапен Ажиль» — знаменитый «Шустрый кролик» — маленький домик, сохранившийся до наших дней, напоминающий корчму или постоялый двор. Сохранилась и вывеска, нарисованная художником Жилем (с нее, согласно легенде, и пошло название заведения) — кролик с подносом удирает от сковороды. Хозяином «Кролика» был папаша Фреде.

По субботам обитатели Монмартра собирались у Гертруды Стайн во флигеле на улице Флерюс, 29. Гертруда, тогда еще неизвестная, но уже многообещающая молодая писательница, мужского образа жизни, нетрадиционной сексуальной ориентации и логического ума — оригинальная и независимая ценительница новой живописи. Она и ее брат Лео одними из первых приобретают произведения Пикассо и Матисса, затем и Хуана Гриса. Они становятся друзьями художников, бывают у них в мастерских и приглашают к себе.

Друзьями Гертруды Стайн были Пабло Пикассо и Анри Матисс, Эрнест Хемингуэй и Фрэнсис Скотт Фицджеральд, гостями ее салона были многие американские писатели «потерянного поколения». (Именно Стайн принадлежит авторство этого названия.)

Во время Первой мировой войны Стайн и ее подруга Алиса Токлас работали в Американском фонде помощи французским раненым. После войны вновь распахнулись двери ее гостиной на улице Флери, ставшей местом паломничества для молодых американских литераторов, которых она окрестила «потерянным поколением».

Написанная Стайн «Автобиография Алисы Б. Токлас» мгновенно прославила ее, сделав известной не только в кругу авангардистов. За успехом последовало приглашение прочесть курс лекций в США. Интерес к писательнице подогревала и постановка в Нью-Йорке ее оперы «Четверо святых в трех актах» на музыку В. Томсона. В 1934 году Стайн совершила турне по США со своими знаменитыми лекциями и вернулась во Францию с репутацией пусть сложного и трудно доступного для понимания, но выдающегося автора современности.

Умерла Гертруда Стайн 27 июля 1946 года в Париже, чудом избежав смерти во время немецкой оккупации. В историю вошло и ее предсмертное высказывание: «Это ответ? В чем же тогда вопрос?»

Небольшое тихое кафе «Дом» было традиционным местом встречи немецких художников. По возвращении из первого путешествия в Египет Кес Ван Донген обосновался на Мон-парнасе в забавном ателье из армированного бетона. Пол и потолок кафе был выкрашен художником в красный и зеленый цвет по случаю праздника, устроенного здесь 24 марта 1914 года. В свою очередь «таможенник Руссо» устраивал до 1909 года милые камерные вечера в своей мастерской на рю Перрель.

14 июля 1914 года на перекрестке Вавен, под лучами фонарей, был устроен грандиозный бал, привлекший много живописцев, скульпторов, артистов и поэтов. Праздник получился на славу, однако через несколько недель началась Первая мировая война. На этот раз, однако, ничего в квартале не было разрушено, и как только мир вернулся, Монпарнас зажил прежней, и даже более шумной жизнью, чем когда бы то ни было.

Вавен стал тогда главным перекрестком художественного мира, а Монпарнас — новой Меккой для художников двух континентов. Его мастерские притягивали в Париж, они манили к себе всех, кто хотел глотнуть воздуха свободы и увидеть живопись великих мастеров прошлого в музеях французской столицы.

Здесь художники открывали для себя новый смысл живописи, впитывая спокойный свет и воздух Иль-де-Франс, который обволакивал собой набережные Сены на участке от Лувра до собора Нотр-Дам-де-Пари. В результате встречи больших художников-иностранцев (Пикассо, Шагала, Цадкина, Ван Донгена) с французскими мастерами кисти (Матиссом, Дереном, Вламингом, Утрилло и другими) родилось движение, которое еще выше подняло престиж Франции и которое назвали «парижской школой».

Расцвет Монмартра длился около 15 лет, за которые, однако, квартал приобрел мировую известность. Эта эпоха пришлась на период между двумя мировыми войнами. Оккупация Парижа немцами завершила разрушение всего, что составляло привлекательность квартала, но не до конца.

А на Монпарнасе уже возникло новое пристанище художников — знаменитый «Улей», весьма схожий своими удобствами с «Бато Лавуар» — то же отсутствие воды и газа, но квартирная плата — одна из самых дешевых. Названием здание обязано круглой форме, напоминающей улей.

Дом разместил в себе большую группу приезжей бедноты. Наряду с русскими и итальянцами, не имеющими ничего общего с искусством, там жили Фернан Леже, Марк Шагал, Хаим Сутин, сюда приходили Аполлинер и Делоне, Сандрар и Модильяни.

В начале XX века Париж населяли русские студенты, художники, артисты, политэмигранты (как большевики, так и меньшевики). Накануне Первой мировой войны на территории Франции официально зарегистрировано 35 016 «подданных российской короны».

После Октябрьской революции только в Париже проживало 45 тысяч русских. Здесь существовал Русский эмигрантский комитет, который вступил в переговоры с Лигой Наций о положении русских беженцев, живущих не только во Франции, но и в других странах. В Париже открываются средние и высшие учебные заведения: Высший Технический институт, Высшая русская школа общественных наук, русские отделения в Сорбонне, а также Богословский институт, который учреждается в год открытия Сергиевского Подворья (1925).

Жизнь русских эмигрантов была чрезвычайно трудной. Очень небольшая часть — казаки — оседает на земле на юго-востоке Франции.

Около трети общего числа эмигрантов трудится на сталелитейных и автомобильных предприятиях Рено и Ситроена, расположенных на юго-западе Парижа в Биянкуре, который получил шутливое название Биянкурска. Рестораны этого района играют очень важную роль: они предоставляют помещения для встреч членов Объединения русских эмигрантов Биянкура, для проведения лекций Русского народного университета, для выступлений русских артистов и поэтов. Сюда приезжает Вертинский, читает стихи Бальмонт. В 1929 году рождается русский театр. Открывается православная церковь и русская гимназия.

О жизни русских шоферов в Париже рассказал в своем романе «Ночные дороги» Гайто Газданов, большую часть своей французской жизни проработавший ночным таксистом. Местом, где было много русских, был и Монпарнас, и Пигаль — район развлечений близ Монмартра. Но здесь они не жили — это было пространство, занятое множеством кафе, ресторанов, варьете, обслуживаемых русскими, цыганами, казаками. Знаменитые цыганские фамилии: Соколовы, Поляковы, Панины — вместе с белыми покинули в 1917 году Россию и стали неотъемлемой частью русских ресторанов. Первое в Париже русское кабаре открылось в 1922 году на улице Пигаль, 4.

После Первой мировой войны на участке, где пересекались бульвары Распай и Монпарнас, возник особый мир, сюда перекочевали с Монмартра художники, здесь же проходили встречи молодых эмигрантов — писателей и поэтов, образовался «русский Монпарнас».

По воскресеньям завсегдатаи русского Монпарнаса перемещались на улицу Колонель Бонне в Пасси к Мережковским, где у них с четырех до семи происходили традиционные собрания писателей. Хозяева всегда интересовались новыми людьми и были весьма расположены к младшему поколению.

Поэты и писатели «русского Монпарнаса» достойны постоянного и вдумчивого чтения — среди них наиболее яркими были Гайто Газда-нов и Борис Поплавский, проживший недолгую, но яркую жизнь.

На бульваре Монпарнас в доме 10, который принадлежал издательству YMCA, в 1926 году разместилось Русское Студенческое Христианское движение. Инициатором его создания был Николай Бердяев, который за два года до этого переехал из Берлина, куда он был отправлен из России в 1922 году. В Париже Бердяев написал «Новое Средневековье» и «Источники и смысл русского коммунизма».

Русский Париж оставался русским, став значительной частью нашей культуры XX века.

Аполлинер в своих газетных статьях пропагандирует новые направления в искусстве — кубизм, символизм, авангардизм. И пишет стихи, сделавшие его национальным поэтом Франции.

Сохрани меня, память грядущих людей,

Век, в который я жил, был концом королей… 

Так напишет он о своей эпохе.

Долгое время Аполлинер, как и многие его друзья, не имел французского гражданства — он получил его лишь незадолго до смерти, после фронтового ранения.

С Аполлинером связан и скандал, разразившийся в Париже в 1911 году в связи с кражей «Джоконды». Его секретарь, авантюрист-бельгиец Жери Пьерре, имел привычку виртуозно таскать из Лувра статуэтки. Однажды он выложил их на стол в присутствии Аполлинера, а потом продал за скоромную сумму ценителю художественной старины — Пикассо. Судьбе было угодно, чтобы в это время неизвестный злоумышленник похитил из Лувра прославленную «Джоконду». Администрация Лувра произвела спешную инвентаризацию. Тогда-то и было обнаружено исчезновение трехсот более или менее ценных произведений искусства, числившихся в реестрах музея. По подсчетам, каждый десятый или двадцатый посетитель Лувра выносил под одеждой понравившуюся ему картину, миниатюру или статуэтку. Конечно, все эти кражи представлялись детскими проказами по сравнению с кражей «Джоконды».

Аполлинер испугался не на шутку и заставил Пьерре возвратить через посредство редакции «Пари-Журналь» одну из украденных статуэток, а впоследствии, вместе с Пикассо, — и все остальные. Но редакционная тайна не был соблюдена, и Аполлинер был арестован по обвинению в краже «Джоконды». В одной из газет появилась статья с броским заголовком «Поляк Костровицкий во главе международной шайки похитителей произведений искусства». И только письмо сбежавшего из Парижа от греха подальше Пьерре спасло дело — Аполлинера освободили.

У вокзала Монпарнас есть площадь де Ренн, на которой в старые добрые времена можно было встретить много художников, особенно в кафе «Версаль». На бульваре Монпарнас сейчас большие кафе, несколько ресторанов, бары-дансинги, книжные лавки, где продают издания по искусству, репродукции современной живописи, газеты и журналы. Магазины одежды предлагают самые смелые новинки моды. Здесь есть несколько антикварных магазинов, лавки с красками и аксессуарами для художников, большой цветочный магазин и совсем немного галерей по торговле картинами.

В доме № 89 находится «Фойе художников», где творческие работники могут поесть за весьма умеренную цену, а прибывшие издалека — отдохнуть в спокойной обстановке. Здесь сделано все, чтобы жизнь художников стала немножко приятнее. Тут устраиваются встречи, конференции, a раз в году — большой костюмированный бал, приводящий в смятение весь квартал. Даже Матисс в один из таких праздников согласился возглавить жюри конкурса на самую прекрасную модель.

После Первой мировой войны в Париж хлынул новый поток иностранцев. Чернокожие американцы стремились остаться в Париже, где пользовались огромной популярностью. В труппе «Ревю Негре» выступали оркестр Клода Хопкинса, звезда-саксофонист Сидни Беше, танцор Джо Алекс, певица и танцовщица Жозефина Бейкер со своим «танцем дикаря», выступлением, где девушки выходили на сцену топлесс. Жозефина иногда танцевала в юбке из бананов, а любимым местом ее выступлений был «Мулен Руж», хотя дебютировала она перед парижской публикой в 1925 году на Елисейских Полях.

«Сухой закон» в Америке 1920-х был суров, и Париж превратился не только в убежище для богемы, но и стал идеальным сочетанием коктейль-бара и культурной жизни. Самыми знаменитыми американскими мигрантами были Эрнест Хемингуэй, Фрэнсис Скотт Фицджеральд с женой Зельдой, Дос Пассос. Настоящим центром американских литераторов стал книжный магазин «Шекспир и К» на улице Одеон. Париж 1920-х годов был храмом модерна, а центром изобразительного искусства, литературы и пьянства служил Монпарнас.

У перекрестка Вавен, сердца Монпарнаса, расположились знаменитые кафе — «Куполь», «Дом» и «Ротонда». Они еще открыты, но встретить здесь какую-нибудь знаменитость можно только случайно.

«Куполь» (бульвар Монпарнас, дом 102) появилось на свет в 1927 году на месте угольного склада. Его стены расписывали сюрреалисты и знаменитая Мария Васильева. Это кафе славилось своей демократичностью, недорогой едой и расположенным в подвале танцевальным залом. Здесь Эльза Триоле, сестра Лили Брик, познакомилась с Луи Арагоном. Здесь Генри Миллер, в пору своего парижского нищенствования, пытался расплатиться за ужин обручальным кольцом. Здесь, много позже, засиживались, правда за разными столиками, Габриэль Гарсия Маркес и Франсуаза Саган. Именно в «Куполь» день за днем писал свои репортажи для «Известий» Илья Эренбург, вокруг которого постепенно сложился, как иронизировали американцы, «коммунистический уголок».

Знаменитое кафе «Клозери де Лиля» (дом 171 по бульвару Монпарнас) было когда-то постоялым двором на пути из Парижа в Фонтенбло и Орлеан. До начала 1920-х, когда здесь дни напролет, работая, просиживал Хэмингуэй, кафе было любимым обиталищем писателей-символистов. С 1905 по 1914 год в кафе находилась — в лице одного человека, Поля Фора — редакция журнала «Поэзия и Проза». Этот журнал первым опубликовал Андре Жида и Жюля Ромэна. Бодлер, Верлен, Метерлинк назначали друг другу встречи в этом кафе.

Следующим литературным поколением, избравшим это кафе, были дадаисты и сюрреалисты. Почти каждое заседание писателей, избравших источником своего творчества подсознание, заканчивалось скандалом. В 1920-х здесь часто сиживал Джеймс Джойс, в 1950-х — Самуэль Беккет.

Еще более весомое место занимает «Клозери де Лиля» в американской литературе. Хэмингу-эй здесь работал над окончательным вариантом «И восходит солнце», за одним из столиков Дос Пассос написал — от начала до конца — великую трилогию «США». Работал в нем и Томас Вулф; он, в частности, упоминает кафе в романе «О времени и о реке».

Легендарная «Ротонда» расположена по адресу: бульвар Монпарнас, 105. Сегодня это фешенебельный ресторан, и в атмосфере его уже нет той дымной, горькой, полуголодной богемности, которая питала своих гениев.

В начале XX века владелец «Ротонды» Либион выкупил маленькое бистро на углу бульваров Распай и Монпарнас. В то время анисовая водка стоила там пять су, а легкий завтрак — десять су. Перед конкурентами у «Ротонды» было два преимущества: машинка для счета денег — большая редкость по тем временам — и солнечная терраса. Первым облюбовал «Ротонду» Пикассо, затем туда потянулись Шагал, Вламинк, Кандинский, Леже, Брак и Аполлинер, который позлее напишет: «Монпарнас стал для художников и поэтов тем, чем раньше был для них Монмартр: приютом для красивой и свободной простоты».

В кафе всегда тепло, постоянным клиентам можно купить контрабандных сигарет. В «Ротонде» можно было танцевать на столах, но дамам запрещалось снимать шляпку и курить.

Здесь застенчивый Хаим Сутин брал уроки французского в обмен на чашечку кофе со сливками и писал работы, которые на аукционах «Кристи» в начале 1990-х годов будут уходить за миллионы долларов и оседать у потомков Чаплина и Шагала, в руках Френсиса Форда Копполы и Изабеллы Росселлини.

Здесь Модильяни делал портреты почти всех знаменитых посетителей «Ротонды» в обмен на горячий обед или рюмочку полынной водки. Его работы при жизни почти не пользовались спросом. Жан Кокто раздавал посетителям поэмы, где Макс Жакоб и Аполлинер высмеивали снобизм. Говорят, в «Ротонду» заглядывали Ленин и Троцкий.

Художник, поэт и любитель погадать на картах Макс Жакоб не вписывался ни в одну категорию искусств. Последователь Рембо, друг Аполлинера, Пабло Пикассо и Андре Сальмона, он принадлежал к узкому кругу богемы начала века, единственной оправдывавшей этот термин.

Макс, как фамильярно его называли друзья, был наиболее странной фигурой движения модернистов 1900-х годов. Еврей, принявший христианство, Макс, который провел последние дни свои в Сан-Бенуа-сюр-Луар в тени разрушенного монастыря, был вынужден носить желтую звезду, а после ареста заключен в лагерь Дранси, где он умер от воспаления легких.

Макс Жакоб вырос в бретонском городке Кампер. В 1893 году, получив школьную премию по философии, он отправился завоевывать Париж, где, проучившись еще два года в Школе Колоний, решил взять псевдоним Леон Давид и стать художественным критиком.

В 1901 году Макс Жакоб встречает Пабло Пикассо. Пикассо знакомит Макса с двумя поэтами, перевернувшими его жизнь: с Андре Сальмоном в 1903 году и с Аполлинером в 1904-м.

Ранний период Жакоба в Париже — это жизнь с Пикассо в одной комнате. Спали они по очереди. Если Пикассо работал днем и ложился спать ночью, то спал Жакоб — и наоборот.

В 1909 году Максу Жакобу было видение. Ему явился Христос. Через шесть лет Макс принял католичество, и Пикассо стал его крестным отцом. Его обращение вызвало скандал в артистической среде — многими это было воспринято как провокация.

В 1916 году Модильяни написал знаменитый портрет Макса Жакоба. Через год Жакоб печатает «Стаканчик для игральных костей» — за свой счет. В 1920 году он устраивает выставку своих живописных работ. В 1921-м он покидает Париж и селится в полуразвалившемся монастыре Сан-Бенуа-сюр-Луар. Он много пишет, и его проза, как, к примеру, «Не прерывайте телефонную линию, или Погрешности телефонной подстанции», иллюстрирует Хуан Грис.

В артистической кампании начала века вращался и Жан Кокто. Он писал стихи, выпускал книги рисунков, делал афиши, плакаты и декорации к спектаклям, а помимо того — удивительно расписал несколько церквей в окрестностях Парижа, в Вильфранш-сюр-Мер и даже в Лондоне. Пьесы Кокто-драматурга собирали лучших актеров — Шарля Дюллена, Ивонн де Бре, Жанну Моро, Эдвиж Фейер, Жана Маре, — «Священные чудовища», «Ужасные родители», «Двуглавый орел», «Человеческий голос». По сценариям Кокто поставлены фильмы «Вечное возвращение», «Ужасные дети», «Рюи Блаз»; сняты как режиссером, с собственным сценарием «Кровь поэта», «Орфей», «Завещание Орфея». Не раз Кокто выступал и как актер.

Всегда рядом с Кокто были сильные, решительные, яркие женщины — Мися Серт, Шанель, Эдит Пиаф, Франсин Вейсвейлер. Он принимал опеку. Эдит Пиаф в одном из писем говорила Кокто, что ей всегда хочется защитить его от жестокостей мира, но после каждой встречи она чувствует, как Жан помогает ей жить в этом мире. Он был возлюбленным и другом Раймону Радиге, Жану Деборду и Жану Маре — и помог состояться каждому из них.

В 1903-м в «Ротонде» юная Габриэль Шанель исполняла незатейливые народные песенки под бурные аплодисменты публики и возгласы «ко-ко-ко!» Здесь же она встретила богатого покровителя, с которым позже поселилась в аристократическом Виши и стала королевой моды.

В промежутке между двух войн в «Ротонде» художников заменили писатели: сюрреалисты — Андре Бретон, Луи Арагон, Жак Превер, Раймонд Кено, модные молодые таланты — Арто, Радике, Пикабия, неизвестные Парижу иностранцы — Эрнест Хемингуэй, Генри Миллер, Скотт Фицджеральд… Здесь же бывает уже набирающий популярность бельгиец Жорж Сименон.

Описывая атмосферу времени, Илья Эренбург напишет: «Мы приходили в “Ротонду” потому, что нас влекло друг к другу. Не скандалы нас привлекали; мы даже не вдохновлялись смелыми эстетическими теориями; мы просто тянулись друг к другу: нас роднило ощущение общего неблагополучия». Здесь все были знакомы друг с другом. Однажды Алексей Толстой послал в «Ротонду» открытку для Эренбурга, где вместо фамилии указал: «Плохо причесанному господину», и открытка нашла своего адресата.

В кафе «Динго Бар» на рю Деламбр, 10, познакомились у стойки Хемингуэй со Скоттом Фицджеральдом, она лее была известным местом встреч Пикассо и Кокто. В 1924 году, когда послевоенная Франция еще не пришла в себя от шока и разрухи Первой мировой войны, знаменитое место перекупили американцы.

Кладбище Монпарнаса, открытое в 1824 году, стало последним пристанищем для Бодлера, Мопассана, Сутина, Сен-Санса, Хулио Кортасара, Бурделя, Десноса.

Многое изменилось на Монпарнасе. Но по-прежнему открыта в доме № 14 по улице Гранд-Шомьер основанная в 1904 году художественная академия живописи. Здесь в начале прошлого века работали русские и польские живописцы, родоначальники «парижской школы». На этой же улице стоит дом № 10, где находилась Академия Шарпантье и писали Гоген, Мане и Уистлер.

Музей Монпарнаса находится в помещении бывшей мастерской русской художницы Марии Ивановны Васильевой (1884-1957), которая жила в Париже с 1907 года на авеню дю Мэн, основав (в доме № 54 этой лее улицы) в 1910 году Русскую Академию, более известную как «Академия Васильевой». Двумя годами позже она снимает мастерскую в доме №21, где сегодня и находится музей.

В мастерской Васильевой на авеню дю Мэн в эпоху расцвета художественного Монпарнаса бывали Пикассо, Брак, Модильяни, Сутин, Цадкин, Макс Жакоб и Матисс, чьей ученицей была Васильева. Фернан Леже дважды выступал в Русской академии с докладами «о современном искусстве». Говорят, что знаменитый русский коллекционер живописи Щукин начал покупать работы Матисса после того, как Васильева написала о нем статью в журнале «Золотое руно», издаваемом в Москве Рябушинским. Щукин заказал Матиссу несколько картин для своего московского дома, одну из которых («Танец») можно увидеть в Эрмитаже.

Мария Васильева посещала студию Матисса на бульваре Инвалидов, выставлялась на Парижских осенних салонах. До 1914 года много путешествовала, возвращалась в Россию, в начале Первой мировой войны была медсестрой во Французском Красном Кресте.

В этот же период, когда многие художники в Париже лишились доходов, Васильева основала в своей мастерской столовую — обед там стоил менее 65 сантимов.

Сегодня дело помощи бедствующим художникам продолжает французская ассоциация «Immanence», которая в помещении мастерской на авеню дю Мэн устраивает распродажи.


КВАРТАЛ СЕН-ЖЕРМЕН-ДЕ-ПРЕ

Об этом квартале, где бурлит светская жизнь, ходят легенды. Сен-Жермен-де-Пре — один из центральных кварталов Парижа, расположенный на левом берегу Сены. В 1930-е годы парижане творческих профессий, до того предпочитавшие Монмартр, затем Елисейские Поля и Монпарнас, облюбовали сен-жермен-ские бистро и кафе для встреч и общения. Это перемещение отчасти объяснялось тем, что здесь, по соседству с Латинским кварталом, расположились переплетные мастерские, книжные магазины и солидные издательства, такие, как «Грассе», «Сток», «Фламмарион», «Галлимар». Некоторые писатели даже снимали квартиры в этом районе. На улице Дофин жил одно время Жак Превер, на улице Бонапарт — Сартр, на улице Сен-Бенуа — Маргерит Дюрас. Еще там проживали Робер Деснос, Раймон Кено, Леон-Поль Фарг и другие.

Самые знаменитые и колоритные заведения Сен-Жермен-де-Пре — это «Липп», «Де Маго» и «Флора». Перед Второй мировой «Флора» привлекла к себе внимание благодаря шумным сходкам «компании» Жака Превера, то есть театральной группы «Октябрь», которая в 1933-м участвовала в московской Олимпиаде рабочих театров и заняла первое место. Кроме того, по соседству находился театр «Вье Коломбье», так что во «Флору» приходили не только литераторы, но и актеры, режиссеры, художники.

Зимой 1942-го во «Флоре» появился Жан-Поль Сартр в сопровождении своей подруги, молоденькой учительницы Симоны де Бовуар. Они расположились как дома и погрузились в работу. Шли дни; Сартра во «Флоре» стали навещать ученики, знакомые начали звонить в кафе по телефону. Постепенно «Флора» превратилась в географический центр экзистенциализма. За столиками сидели Сартр с компанией друзей-философов. Каждый день, как на службу, приходил поэт Жак Превер. Он собирал со столиков меню, клочки бумаги (бывало, туалетной тоже), писал на них, иногда забывал. После его ухода хозяин кафе Бубал аккуратно их собирал и вручал месье Преверу на следующий день.

Кафе «Де Маго» в доме 170 на бульваре Сен-Жермен недолгий период было любимым местом поэтов Рембо, Верлена, поэта и драматурга Малларме. Иногда приходил завтракать живший неподалеку Оскар Уайльд, после тюрьмы приехавший в Париж умирать — что он и сделал с наступлением нового века. К могиле Уайльда на кладбище Пер-Лашез по-прежнему приходят толпы поклонников. Они выражают свою любовь к писателю с помощью граффити, а также оставляют на его надгробном камне поцелуи со следами губной помады — а между тем могила писателя считается историческим памятником.

Не дождались прихода нового века Поль Верлен и Артюр Рембо, талантливые поэты нетрадиционной (как и Уайльд) сексуальной ориентации. Верлен умер в 1896 году, а Рембо — в 1891-м. В 1871 году семнадцатилетний Рембо прислал Верлену, как родственной душе, свои стихи и попросил принять его в своем доме. Верлен пришел в восторг от стихов никому не известного гениального поэта и позвал его в Париж — на свою голову. Общение и роман с гениальным юношей стоили Верлену семьи и карьеры, а возможно, и веры в человечество — Рембо вертел им как хотел и наконец бросил. Но он никогда об этом не жалел — годы, проведенные с Рембо, он считал самым счастливым временем в своей жизни. В Париже они проводили время в бесконечных прогулках, беседах и попойках, и наиболее любимым местом было «Де Маго».

В 1920-х годах кафе облюбовали сюрреалисты Андре Бретон и Антонен Арто. Симона де Бовуар читала здесь Гегеля, Луи Арагон сочинял свои литературные манифесты.

В 1958 году хозяин брассри «Липп» (дом 151 по бульвару Сен-Жермен) Марселин Липп был награжден орденом Почетного Легиона за «лучший литературный салон Парижа». Это кафе основали беженцы из Эльзаса, который после франкопрусской войны 1870 года перешел к Германии. По давно установившейся традиции завтракают тут бизнесмены, обедают политики и актеры, а к ужину собираются писатели. «Липп» любили посещать писатель Сент-Экзюпери и будущий президент Миттеран, но по-настоящему его прославил Эрнест Хемингуэй, писавший здесь «Праздник, который всегда с тобой».

На улице Сен-Бенуа находятся еще два известных кафе — «Монтана» (дом № 28) и «Ла Палетт» (дом № 43). Несколько десятилетий тому назад «Монтану» постоянно посещали режиссеры Годар, Трюффо и Рено. От дыма сигарет в «Монтане» был такой туман, что люди за соседними столиками не могли друг друга разглядеть. «Ла Палетт» облюбовали поэты — Аполлинер и Андре Сальмон.

На рю де Мон-Аламбер, в доме № 7, что неподалеку от издательства «Галлимар», находится бар «Пон-Рояль». Писатели заходили сюда на переговоры с редакторами — обсудить свои книги или просто пообщаться друг с другом. Здесь любили бывать Пруст, Камю, Сименон, Жид, Сартр, Арагон, Кокто.

В 1945-1950 годах вновь начинается эпоха джаза — в Париже побывали Рекс Стюарт, Чарли Паркер, Коулмен Хокинс, Эррол Гарнер, Майлс Дэвис и другие. Встречал их, сопровождал, развлекал и угощал музыкант, любитель джаза и знаменитый писатель Борис Виан (вместе со своей неизменной спутницей Мишель) — одна из легенд Сен-Жерменде-Пре. Вопреки слухам о русском происхождении писателя Виана (поводом служило его необычное для француза имя), у него не было славянских корней. Имя дала ему мать — она получила блестящее музыкальное образование, играла на фортепьяно и арфе, страстно любила оперу. Борис получил свое имя в честь «Бориса Годунова», ее самой любимой оперы.

Завсегдатаи кафе, баров и ресторанов в те годы находили джаз слишком шумным, и молодым музыкантам пришлось спрятаться в подвалы. Их было немного: «Табу», «Клуб Сен-Жермен», «Квод либет», «Клуб Вье Коломбье», «Красная роза» и еще несколько. История одного из них, «Табу», особенно богата событиями.

Первым парижским подвальчиком такого рода был «Лорианте» и находился он не в Сен-Жермен, а в Латинском квартале. Официальное открытие состоялось в июне 1946-го; хозяин пригласил к себе Виана и кларнетиста Клода Лютера, и в течение нескольких месяцев они играли там каждый вечер. Потом Виан ушел в «Табу», а Лютер остался и превратил прежний винный погреб в «храм новоорлеанского джаза».

Подвал в доме № 33 по улице Дофин, будущий «Табу», согласно преданию, открыла Жюльет Греко. Как-то она сидела в бистро «Зеленый бар», повесив пальто на перила лестницы. Пальто упало, и она, отправившись его искать, обнаружила заброшенное подвальное помещение.

Вдохновившись успехом «Лорианте» и уступив уговорам своих именитых клиентов, среди которых были Сартр, Камю и Кено, хозяин «Зеленого бара» решил устроить в этом подвале танцевально-музыкальный клуб. Так 11 апреля 1947 года открылся знаменитый «Табу». В качестве музыкантов туда были приглашены братья Виан, Клод Абади и контрабасист Ги Монтассю.

В «Табу» вела длинная крутая лестница, небезопасная для новичков. Под низкими сводами, в глубине узкого, длинного зала, на некотором возвышении располагался оркестр. Для танцев в середине зала было отведено небольшое пространство, остальные посетители сидели за столиками в густых клубах табачного дыма. Пили в «Табу» в основном кока-колу (летом). Напиток вызывал самые противоречивые эмоции и жаркие споры. В холода пили горячий кофе. Когда оркестр отдыхал, на помост выходили молодые поэты и, перекрывая шум, выкрикивали свои стихи. Одним из них был Ален, младший брат Бориса, человек энергичный, одаренный и старавшийся ни в чем не уступать брату. Он читал свои рискованные сатирические поэмы, которые потом подписывал непереводимым приличными словами псевдонимом Никола Вержанседр.

Приходили «муза экзистенциализма» Жюльет Греко и ее подруга, журналистка Анн-Мари Казалис, посещал «Табу» и Марк Делнитц, мим и актер, большой друг Греко и организатор ночных празднеств, вошедших в историю под названиями «Ночь невинности» и «Ночь кино».

Жан-Поль Сартр и Симона де Бовуар показывались здесь достаточно редко, зато регулярно бывали Альбер Камю, Жан Кокто с Жаном Маре, сыновья Клода Мориака, Орсон Уэллс, Марсель Ашар.

С наступлением сумерек сюда стекалась молодежь со всего Парижа, копирующая сенжерменский стиль. Для мужчин стали модными американские клетчатые рубашки, часто на шнуровке, если не хватало пуговиц; носки в яркую полоску и кеды — пожертвования американцев. У Виана молодежь «заимствовала» вельветовую куртку и галстук-бабочку. Женщины копировали Жюльет Греко: облегающий черный свитер, черные брюки, сандалии на босу ногу, длинные прямые волосы, отсутствие косметики.

В октябре 1949-го издательство «Тутен» заказало Виану путеводитель для туристов по Сен-Жермен-де-Пре. То, что сделал Виан, сильно отличалось от первоначального плана. Издатели книги уведомляли: «Борис Виан — хоть он в этом и не признается — играл наиглавнейшую роль в организации сен-жерменских погребков, осаждаемых сумасшедшими красотками и кинозвездами из всех стран мира. Он собрал там богатейший урожай анекдотов и баек, порой достаточно фривольных, проиллюстрировал их сотней рисунков лучших французских юмористов, и получился этот вот учебник, ставший катехизисом истинного сен-жерменца».

Символом «Табу» Виан был около года. Потом неповторимая атмосфера изменилась, появилось много посторонних, и организаторы подвала решили учредить новый клуб, совсем рядом с первым, — «Клуб Сен-Жермен». Торжественное открытие состоялось в июне 1948-го и вызвало небывалое столпотворение в узких улочках квартала.

Однажды в Париж приехал Дюк Эллингтон, кумир Виана. На вокзале его встречала ликующая толпа, а Мишель, жена Виана, даже привезла с собой четырехмесячную дочь (Кароль Виан родилась 16 апреля 1948 года) и дала ее подержать Дюку. Эллингтон пробыл в Париже около недели, в течение которой Борис и Мишель не оставляли его ни на минуту, затем торжественно отбыл на гастроли в Германию. Через несколько дней он вернулся инкогнито и около трех ночи позвонил в дверь на бульваре Фобур-Пуассоньер. Остаток ночи прошел в разговорах обо всем на свете; в половине восьмого утра Борис доставил Дюка на вокзал и посадил в поезд. А история эта вошла в легенду.

Талантливый человек талантлив во всем — Борис Виан, помимо того, что был замечательным писателем, еще и рисовал, играл на корнете, снимался в кино… Но меньше всего был известен в качестве писателя. Сейчас никто и не вспомнит о Виане-актере или музыканте, а «Пену дней» и «Осень в Пекине» знают почти все.

* * *

Город-мечта, город-легенда, город-убежище, город любви… Париж многолик, он неповторим, великолепен, загадочен, величествен, призрачен и прозрачен…

Париж…

Он завоюет ваше сердце — сдайтесь без боя,

победитель будет невероятно щедр

и милостив к вам…


ИЛЛЮСТРАЦИИ

Париж: любовь, вино, короли и… дьявол

Собор Парижской Богоматери

Париж: любовь, вино, короли и… дьявол

Нотр-Дам светящийся…

Париж: любовь, вино, короли и… дьявол

Нотр-Дам. Внутренний интерьер

Париж: любовь, вино, короли и… дьявол

Нотр-Дам. Те самые аркбутаны

Париж: любовь, вино, короли и… дьявол

Бельфорский лев на холме возле Бельфорской крепости. Скульптор Фредерик Огюст Бартольди

Париж: любовь, вино, короли и… дьявол

Бельфорский лев крупным планом

Париж: любовь, вино, короли и… дьявол

Бельфорский лев: авторская версия на площади Данфер-Рошро в Париже

Париж: любовь, вино, короли и… дьявол

Сад Тюильри 

Париж: любовь, вино, короли и… дьявол

Париж: любовь, вино, короли и… дьявол

«Дерево гласных» (L'arbre des voyelles). Скульптор Джузеппе Пеноне. Сад Тюильри.

Париж: любовь, вино, короли и… дьявол

Комеди Франсез

Париж: любовь, вино, короли и… дьявол

Вход в Парижские катакомбы. Возле входа на станцию метро Данфер-Рошро

Париж: любовь, вино, короли и… дьявол

Парижские катакомбы. Оссуарий

Париж: любовь, вино, короли и… дьявол

Лувр

Париж: любовь, вино, короли и… дьявол

Лувр. Потолок в ротонде Марса

Париж: любовь, вино, короли и… дьявол

Лувр. Галерея Аполлона 

Париж: любовь, вино, короли и… дьявол

Аббатство Сен-Жермен-де-Пре

Париж: любовь, вино, короли и… дьявол

Аббатство Сен-Жермен-де-Пре

Париж: любовь, вино, короли и… дьявол

Кафе квартала Сен-Жермен

Париж: любовь, вино, короли и… дьявол

Сквер Вер-Галан

Париж: любовь, вино, короли и… дьявол

Сорбонна. Читальный зал

Париж: любовь, вино, короли и… дьявол

Сорбонна

Париж: любовь, вино, короли и… дьявол

Люксембургский дворец

 * * *

Париж: любовь, вино, короли и… дьявол


home | my bookshelf | | Париж: любовь, вино, короли и… дьявол |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 1
Средний рейтинг 1.0 из 5



Оцените эту книгу