Book: Покойник с площади Бедфорд



Покойник с площади Бедфорд

Энн Перри

Покойник с площади Бедфорд

Купить книгу "Покойник с площади Бедфорд" Перри Энн

Anne Perry

BEDFORD SQUARE

Copyright © 1999 Anne Perry

© Петухов А. С., перевод на русский язык, 2014

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

Глава 1

Как был, в ночной рубашке, Томас Питт перегнулся через подоконник спальни и посмотрел на улицу. Полицейский констебль стоял на тротуаре, задрав голову, и смотрел на него. Лицо этого человека, желтое в свете газового фонаря, было напряженным и несчастным – и не только потому, что ему пришлось поднять с постели начальника полицейского участка на Боу-стрит в четыре часа утра.

– Мертвяк, сэр-р-р, – ответил он на вопрос Питта. – И я, эта… не могу поверить, что эта несчастный случай, типа потому как он лежит и как там появился. Мне, сэр-р-р, надо назад бежать. Не хочу его одного оставлять. А то эта… кто-нибудь появится и типа сдвинет его… ну, то есть нарушит эти, как бишь там их… улики.

– Ну конечно, – согласился Томас. – Возвращайтесь, констебль. Вы все правильно сделали. Я сейчас оденусь и подойду. Думаю, вы еще не успели вызвать врача и труповозку?

– Нет, сэр-р-р, я прям-таки к вам, как увидел, как он эта… лежит тама.

– Я им сообщу. А вы возвращайтесь назад и охраняйте место преступления, – распорядился суперинтендант.

– Так точно, сэр-р-р. Мне очень жаль, сэр-р-р.

– Не беспокойтесь. Вы все правильно сделали, – повторил Томас, закрывая окно и непроизвольно передергивая плечами. Стоял июнь – по всем меркам лето, – но в Лондоне ночи все еще были прохладными, а над городом висела туманная дымка.

– Что там случилось? – Шарлотта села в постели и стала шарить руками по тумбочке в поисках спичек.

Томас услышал, как она чиркнула по коробку, а затем увидел пламя спички, от которого зажглась свеча. Пламя мягко осветило лицо миссис Питт, бросая отблеск на длинные пряди ее темных волос, выбившиеся из заплетенной косы. Казалось, она чем-то обеспокоена.

– На Бедфорд-сквер нашли мертвое тело, – ответил ее муж. – Похоже на убийство.

– И из-за этого надо было будить тебя?! – запротестовала Шарлотта. – Что, какая-то важная шишка?

После того, как его повысили, Питту было приказано заниматься только делами, имеющими политическую окраску, или теми, которые могли перерасти в общественный скандал.

– Может быть, и нет, – ответил полицейский, закрывая окно и подходя к своей одежде, висящей на спинке стула.

Он снял ночную рубашку и начал одеваться, однако решил не возиться с воротничком или галстуком. В кувшине была вода, и Томас вылил ее в умывальник – она была холодной, но времени на то, чтобы разжечь печь на кухне и подогреть ее, уже не было. Времени на чашку чая – тоже. Так что придется обойтись без бритья и горячего питья. Суперинтендант плеснул водой на лицо, почувствовал холодное покалывание на коже и стал шарить по стене с закрытыми глазами в поисках полотенца.

– Спасибо, – сказал он, нащупав полотенце, которое протянула ему Шарлотта, и с силой растер лицо, чувствуя, как жесткая материя разгоняет кровь и согревает его. – Дело в том, что тело было обнаружено на ступенях одного из «этих» домов на площади.

– Ах, вот в чем дело!..

Шарлотта сразу оценила возможные последствия этого. Именно теперь Лондон был очень чувствителен к возможным скандалам в высшем обществе. В прошлом, 1890 году произошел скандал в Транби-Крофт, и суд по этому делу держал в напряжении всю страну. Все было очень печально: азартная игра в карты на загородной вечеринке, обвинение в мошенничестве в запрещенной игре баккара и, конечно, отрицание всех этих обвинений с громким негодованием. Но что невозможно было отрицать и нельзя извинить, так это то, что во всем этом был замешан принц Уэльский, которого собирались допросить в качестве свидетеля. Так что теперь половина Лондона открывала утренние газеты, затаив дыхание.

Питт закончил одеваться. Обняв Шарлотту и поцеловав ее, он почувствовал губами теплоту ее кожи и мимолетно коснулся ее густых волос, наслаждаясь их мягкостью.

– Ложись в постель, – мягко сказал Томас. – Я вернусь, когда смогу, но не думаю, что буду к завтраку.

Он на цыпочках прошел по спальне и открыл дверь на площадку, стараясь не разбудить детей и горничную Грейси, которые спали на верхнем этаже. Свет на площадке был притушен, но его хватало, чтобы спуститься по лестнице. В холле полицейский снял трубку телефона – недавнее приобретение в его доме – и попросил оператора соединить его с участком на Боу-стрит. Сержанту, снявшему трубку, Питт приказал послать врача и перевозчика трупов на Бедфорд-сквер. А затем, положив трубку, он надел ботинки и взял пиджак с вешалки около входной двери, после чего отодвинул засов и вышел на улицу.

Воздух был влажным и прохладным, но уже светало. Суперинтендант быстро дошел по влажному тротуару до угла Говер-стрит и повернул налево. До Бедфорд-сквер было совсем недалеко, и он сразу заметил несчастную фигуру констебля, стоявшего на середине тротуара. Увидев Томаса, направляющегося к нему из тумана, его коллега вздохнул с облегчением. Он явно почувствовал себя увереннее и помахал своим фонарем с выпуклым стеклом.

– Сюда, сэр-р-р! – выкрикнул полицейский.

Питт подошел и взглянул в ту сторону, куда указывал констебль. Темную фигуру было хорошо видно на ступенях большого дома с левой стороны от входа. Казалось, что мужчина упал в тот момент, когда почти дотянулся до дверного звонка. Причина смерти была очевидна: сбоку на голове виднелась глубокая кровавая рана. Трудно представить себе, что это был результат несчастного случая. Никакое происшествие на дороге не отбросило бы человека так далеко, а кроме того, на его теле не было видно других повреждений.

– Поднимите фонарь, – приказал Томас, опускаясь на колени и более пристально рассматривая труп. Он дотронулся до горла мужчины – пульса не было, но кожа была еще теплой. – Когда вы его нашли? – спросил Питт у констебля.

– Без шестнадцати четыре, сэр-р-р.

Суперинтендант взглянул на карманные часы: тринадцать минут пятого.

– А когда вы проходили здесь перед этим?

– Эта… где-то без четверти три. И эта… его здесь не было.

Питт повернулся и посмотрел на уличные фонари. Они были погашены.

– Найдите фонарщика, – приказал он. – Он был здесь совсем недавно. На Кеппель-стрит фонари еще горят, и сейчас все еще темно, чтобы что-то видеть без их света. Парень немного торопится.

– Так точно, сэр-р-р! – с готовностью согласился констебль.

– Кто-нибудь еще видел тело? – спросил Томас, когда тот уже отошел на несколько шагов.

– Никак нет, сэр-р-р, – отозвался полицейский. – Слишком рано, эта… для разносчиков заказов. Они появляются, самое, эта… раннее, в пять часов. Прислуга тоже еще, эта… дрыхнет. Первые встанут через полчаса. А для гуляк, возвращающихся с вечеринок, немного поздновато. Хотя, эта… никогда не знаешь наверняка. Вы, эта… можете спросить…

Суперинтендант сухо усмехнулся. Он заметил, что констебль хотел самоустраниться и предоставить ему, Питту, пообщаться с населением Бедфорд-сквер и узнать у них, не видели ли они труп на лестнице или не слышали ли звуков драки, когда возвращались со своих пирушек.

– Если это будет необходимо, – строго ответил Томас. – Вы обыскали его карманы?

– Никак нет, сэр-р-р. Оставил, эта… вам.

– Полагаю, вы его не знаете? Это не местный слуга или торговец, не ухажер какой-нибудь из служанок, живущих в округе?

– Никак нет, сэр-р-р. Раньше я его никогда, эта… не видал. Не думаю, что он жил здеся. Так что, мне идти за фонарщиком, пока тот не ушел?

– Да, идите и найдите его. Приведите сюда.

– Будет сделано, сэр-р-р! – И прежде чем Питт смог придумать еще какие-то вопросы, констебль поставил фонарь на ступени лестницы, четко повернулся на каблуках и исчез в нарождающемся свете дня.

Томас взял фонарь и рассмотрел мертвеца внимательнее. Его лицо было худым, а кожа на нем говорила о том, что этот человек много времени проводил на свежем воздухе. На щеках виднелась небольшая щетина. Волосы были почти бесцветными, тусклого мышино-серого цвета, который в молодости был, по-видимому, ярче. Достаточно приятные черты слегка измученного лица, с клочковатыми бровями, на одной из которых был ясно виден след старого шрама. Это было ничем не примечательное лицо, на которое никто не обратил бы внимания в толпе. Питт пальцем оттянул ворот его рубашки. Кожа убитого оказалась чистой, почти белой.

Затем полицейский осмотрел его руки. Они были сильными, сухими, с обломанными и грязными ногтями, однако не походили на руки человека, который занимается ручным трудом. На них не было мозолей. Костяшки пальцев были разбиты, как будто недавно их владелец отчаянно дрался с кем-то – может быть, даже за несколько секунд до смерти. Несмотря на поврежденную кожу, крови выступило немного и руки не успели опухнуть.

Питт засунул руку в карман пиджака покойника и с удивлением почувствовал, как его пальцы нащупали небольшую металлическую коробочку. Он вытащил ее и поднес к фонарю. Коробочка была очень изящной. С первого взгляда нельзя было сказать, была ли она из литого золота, или позолоченной, или, может быть, сделанной из томпака[1] – из этого практически не отличимого от золота сплава, – но сама коробочка напоминала по своей форме ковчежцы, в которых в соборах хранят мощи святых. На ее крышке было небольшое изображение склоненной фигуры в длинных церковных одеждах и епископской митре. Питт открыл коробочку и принюхался. Так и есть – это была табакерка. С трудом верилось, что она принадлежала мужчине, чье тело лежало сейчас у его ног. Даже если б это была подделка под золото, она стоила бы больше, чем этот человек зарабатывал за месяц, а может быть, и за год.

Но если мужчину поймали, когда он воровал табакерку, то почему его бросили здесь, на ступенях, и, кроме того, почему тот, кто его убил, не забрал эту явно недешевую вещицу?

Томас продолжил рыться в том же кармане, но нашел лишь короткий кусок веревки и пару шнурков, абсолютно новых. В других карманах обнаружился ключ, кусок материи, использовавшийся в качестве носового платка, три шиллинга и четыре пенса мелочью и несколько листков бумаги. Одним из этих листков был счет за три пары носков, купленных за два дня до убийства в магазине на Ред-Лайон-сквер. Этот счет, если с ним хорошенько поработать, мог помочь полиции выяснить имя мертвеца. И он был единственной зацепкой – никаких других следов имени или адреса убитого не было.

Естественно, в городе проживали тысячи людей, у которых не было дома и которые спали в подъездах, или под железнодорожными мостами, или, в это время года, на открытом воздухе, – если их не беспокоили снисходительные полицейские. Но глядя на труп, Питт решил, что даже если этот человек и стал бездомным, то случилось это совсем недавно. Его одежда была сильно поношенной, и в носках были дыры – они оказались совсем не новыми! Подметки его ботинок в некоторых местах были не толще бумаги, но ноги, тем не менее, оказались сухими. На нем не было видно следов глубоко въевшейся грязи, и не чувствовалось затхлого и заплесневелого запаха, который бывает у людей, долго живущих на улице.

Услышав шаги по тротуару, суперинтендант выпрямился и увидел знакомую неуклюжую и угловатую фигуру инспектора Сэмюэля Телмана, который подходил к нему со стороны Шарлотт-стрит. Томас бы ни с кем не спутал своего помощника даже в свете фонарей, а сейчас с каждой минутой рассветало все больше и больше.

Телман подошел к Питту и остановился. То, что он одевался в спешке, можно было определить только по одной неправильно застегнутой пуговице его пиджака. Его воротничок и галстук были, как всегда, безукоризненны, а влажные волосы зачесаны назад и открывали его лицо с впалыми щеками. И, как всегда, выглядел он страшно угрюмым.

– Джентльмен слишком сильно выпил, чтобы заметить экипаж? – спросил инспектор.

Питт уже успел привыкнуть к его мнению о привилегированных классах.

– Если он и был джентльменом, то переживал далеко не лучшие времена, – ответил Томас, глядя на тело. – И сбил его не экипаж. На одежде нет никаких следов, кроме тех, которые появились при падении, но костяшки пальцев разбиты, как будто он серьезно дрался. Взгляните сами.

Телман внимательно поглядел на начальника, а затем нагнулся и осмотрел тело. Когда он выпрямился, Питт протянул ему табакерку.

– Это было у него? – Брови Сэмюэля поползли вверх.

– Именно, – кивнул суперинтендант.

– Но тогда он вор…

– Если это так, то кто его убил, и почему здесь, на ступенях? Он ведь не входил и не выходил из дома.

– Сильно сомневаюсь, что его убили именно здесь, – покачал головой Телман. – Эта рана на голове должна была сильно кровоточить… Попробуйте разбить себе голову и убедитесь сами. Но крови на ступенях совсем немного… Мне кажется, что его убили где-то еще, а потом перенесли сюда.

– И все потому, что он был вором?

– Ну, причина выглядит уважительной.

– А почему тогда оставили табакерку? Ведь она не просто очень ценная – это еще и единственная вещь, которая может привести нас в дом, где он ее украл. Не думаю, чтобы таких табакерок было слишком много.

– Не знаю, – честно признался Сэмюэль, прикусив губу. – В этом нет никакого смысла. Придется опрашивать жильцов. – На его лице явственно читалось нежелание этим заниматься.

Они услышали стук подков, и со стороны Кэролайн-стрит появилась двуколка, сопровождаемая экипажем для перевозки трупов. Этот экипаж остановился в десятке ярдов от полицейских, а двуколка поравнялась с ними. Из нее показалась фигура хирурга в фартуке, который, поправив воротничок, направился к телу и к склонившимся над ним мужчинам. Он кивнул в знак приветствия, а потом обреченно уставился на труп, после чего слегка поддернул брюки, чтобы материал не вытягивался на коленях, и присел рядом с покойником, приступив к его осмотру.

Питт повернулся, услышав шаги, и увидел констебля, приближающегося вместе с очень нервным фонарщиком, тощим человечком с жидкими волосами, который казался карликом рядом со своим шестом. В тусклых рассветных сумерках, в слабом свете, проникающем через кроны деревьев, фонарщик казался странным участником рыцарского турнира, не умеющим обращаться с копьем.

– Ничего не видал, – сразу же заявил он, не успел Томас задать ему вопрос.

– Вы проходили здесь. Ведь это ваш маршрут? – уточнил у него суперинтендант.

– Ну… – замялся фонарщик. Спорить с этим было бесполезно.

– Когда? – настаивал полицейский.

– Да утром, – ответил его собеседник таким тоном, каким говорят об очевидных вещах. – С первыми лучами. Как всегда.

– И во сколько это было? – терпеливо продолжил расспросы Питт.

– С первыми лучами… я же сказал! – Фонарщик бросил нервный взгляд на труп, полускрытый наклонившимся рядом врачом. – Этого тогда не было. Я не видал.

– У вас есть часы? – настаивал суперинтендант, хотя и без большой надежды.

– На черта они сдались? Рассветает же каждый раз в одно и то же время, – резонно заметил нервный мужчина.

Томас понял, что более точной информации ему получить не удастся. С точки зрения фонарщика, его ответы были исчерпывающими.

– А еще кого-нибудь на площади вы видели? – задал Томас все-таки еще один вопрос.

– Не здесь, – покачал головой свидетель. – На другой стороне двуколка доставила джентльмена домой. Тот здорово набрался, однако же на ногах стоял. Но сюда не подходил.

– И больше никого?

– Нет. Слишком поздно для идущих с пьянок, и слишком рано для слуг, посыльных и всяких прочих…

Это было правдой. Что ж, круг еще чуть-чуть сузился. Когда констебль проходил здесь до обнаружения трупа, было еще темно; когда он нашел тело – начинало светать. А фонарщик прошел здесь незадолго до констебля. Это означало, что тело положили на ступени в течение 15–20 минут между этими двумя моментами. Если полиции очень повезет, то они смогут найти в близлежащих домах кого-то, кто именно в это время не спал и слышал шаги, а может быть, и крики – или только один вскрик. Слабая, но надежда…

– Благодарю вас, – закончил разговор Питт.

Небо над верхушками деревьев в середине площади посветлело. Солнце светило на крыши и отражалось в стеклах верхних окон. Суперинтендант повернулся к врачу, который закончил свой первичный осмотр.

– Драка, – коротко констатировал тот. – По-видимому, короткая. Больше скажу, когда обследую его без одежды. Могут быть другие повреждения, но одежда его не разорвана и не испачкана в крови. Когда он упал или его вырубили, земля была сухая. В любом случае это произошло не на улице. На одежде нет следов грязи или конского навоза. А сточные канавы сегодня достаточно сырые… – Хирург огляделся вокруг. – Вчера вечером шел дождь.

– Знаю, – ответил Питт, глядя на влажные булыжники мостовой.

– Конечно, знаете, – согласился медик, кивнув полицейскому. – Не надейтесь, что я сообщу вам что-то новенькое. Но все-таки скажу – мне ведь за это деньги платят. Этому парню нанесли один очень сильный удар по голове. Он оказался смертельным. Возможно, били куском свинцового провода, канделябром или кочергой. Или чем-то похожим. Полагаю, что скорее металлическим предметом, чем деревянным. Тяжелым, иначе такой раны не нанесешь.



– А на убийце могли остаться какие-нибудь следы? – поинтересовался Томас.

– Может быть, несколько царапин и припухлостей… Там, куда попадали кулаки, – хирург в задумчивости облизал губы. – Судя по повреждениям костяшек на его руках – скорее всего, на челюстях и голове его противника. Об одежду или мягкие ткани так руки не разобьешь. Лицо распухнет, а тело нет. У одного было оружие, у другого не было. Поэтому он и действовал кулаками. Мерзко.

– Не спорю, – сухо согласился Питт, поежившись от холода. – А когда все это произошло, можете сказать?

– Опять ничего нового, – вздохнул врач. – Незадолго до того, как беднягу притащили сюда. Если смогу определить точнее, то сообщу… на Боу-стрит, правильно?

– Абсолютно. Спасибо вам.

Хирург пожал плечами, кивнул на прощание и направился к перевозящему трупы экипажу, чтобы дать указание увезти тело.

Питт опять взглянул на часы. Было без четверти пять.

– Ну что же, пора начинать побудку, – сказал он Телману. – Давайте приступать.

Его помощник тяжело вздохнул, но ему не оставалось ничего, кроме как повиноваться. Вместе они поднялись по ступеням дома, на которых было найдено тело, и Томас дернул за бронзовый звонок. Сэмюэлю понравилось, что начальник принципиально решил не идти к заднему входу, откуда должен был бы заходить полицейский: соглашаясь с самим этим принципом, инспектор ненавидел претворять его в жизнь. Лучше бы Питт делал это без него, Телмана.

Прошло несколько тягостных минут, прежде чем они услышали звуки отпираемой двери. Дверь открылась внутрь, и на пороге появился ужасно небрежно одетый лакей. Он был не в ливрее, а в обычных брюках и куртке, и стоял в проходе, таращась на ранних гостей.

– Слушаю вас, сэр, – произнес он с тревогой. Этот человек был еще слишком молод и поэтому не успел приобрести надменный вид, присущий большинству его собратьев по профессии.

– С добрым утром, – ответил Томас. – Прошу прощения за столь ранний визит, но боюсь, что произошел несчастный случай, который вынуждает меня провести опрос как слуг, так и членов семьи. – Он протянул свою визитную карточку. – Суперинтендант Питт, полицейский участок Боу-стрит. Передайте это вашему хозяину и выясните, не может ли он уделить нам несколько минут своего времени. Боюсь, что дело касается серьезного преступления, и я не могу позволить себе дожидаться более подходящего часа.

– Преступление? – Голос швейцара был удивленным. – Но нас никто не грабил, сэр. Здесь никаких преступлений не совершалось. Вы, должно быть, ошибаетесь, сэр.

Он стал закрывать дверь, испытывая облегчение от того, что сейчас все эти страсти-мордасти останутся за дверью, на улице. В конце концов, это не проблема обитателей дома…

Телман качнулся вперед, как будто хотел вставить ногу между дверью и порогом, но остановился. Это было неблагородно и поэтому не нравилось полицейскому. А что, если бы ему пришлось заниматься такой же работой? Сама мысль о том, что он, инспектор Телман, был бы вынужден прислуживать кому-то, вызывала у него отвращение. На его взгляд, такая работа не подходила мужчине или женщине с чувством собственного достоинства.

– Ограбление, если оно действительно имело место, не так важно, как убийство, – твердо сказал Питт.

Лакей застыл, кровь отлила от его лица.

– Что… что вы сказали?

– Убийство, – спокойно повторил суперинтендант. – К сожалению, около часа назад на ступенях вашего дома был обнаружен труп мужчины. А теперь, прошу вас, сделайте одолжение, разбудите вашего хозяина и передайте ему, что мне необходимо допросить всех, находящихся в доме, и я прошу у него разрешения на это.

– Да… Да, сэр… То есть, я хочу сказать… – Слуга сглотнул, и было видно, как дернулся его кадык. Он совершенно не представлял, куда ему следует провести полицейского в пять часов утра. Вообще-то стражам порядка совсем не полагалось находиться в доме. Ну, а если в дом все-таки заглядывал местный констебль, чтобы пропустить чашечку чая в морозный день, то его не пускали дальше кухни.

– Я подожду в маленькой столовой, – помог ему Питт, которому совсем не улыбалось мерзнуть на ступенях при входе.

– Да, сэр… Я доложу генералу, – швейцар отступил в сторону, и двое полицейских вошли внутрь.

– Генералу? – переспросил Томас.

– Да, сэр. Это дом генерала Брэндона Балантайна.

Имя звучало очень знакомо, и через минуту суперинтендант вспомнил, что это, должно быть, тот самый генерал Балантайн, который раньше жил на Калландер-сквер, когда Питт расследовал дело о смерти новорожденных детей, лет десять назад[2]. А потом, года через три-четыре, этот генерал оказался замешан в трагедии, произошедшей в Девилз-акр[3].

– А я и не знал…

Его слова прозвучали глупо, и Томас понял это, как только произнес их. Он увидел, как Телман взглянул на него с удивлением. Однако суперинтенданту совсем не улыбалось обсуждать с коллегой свое прошлое, и он не стал бы делать это без самой крайней необходимости. Питт прошел по холлу вслед за швейцаром в маленькую гостиную, оставив дверь открытой для Телмана.

Внутренне убранство комнаты полностью совпало с тем, что ожидал увидеть Томас, и на миг ему показалось, что он вернулся в прошлое. В комнате стояли те же полки с книгами, как и в предыдущем доме, и та же темно-коричневая мебель, обитая зеленой кожей и отполированная в результате длительного употребления. На маленьком деревянном столике стояла миниатюрная копия пушки из-под Ватерлоо, блестевшая в свете лампы, которую зажег лакей.

На стене над камином висела картина, на которой была изображена атака Серых[4] при Ватерлоо; это полотно Томас хорошо помнил. Рядом с камином висел зулусский ассегай[5] и картины с видами африканского вельда – бледные изображения красной земли и акаций, выжженных солнцем.

Питт не собирался смотреть на Телмана, но, почувствовав на себе чей-то взгляд, повернулся и увидел, что помощник внимательно за ним наблюдает. На его лице было написано неодобрение. Инспектор еще даже не встретился с генералом, но твердо знал, что во времена его службы в армии офицеры предпочитали покупать свои чины, а не заслуживать их. Все они были представителями нескольких богатых семей, все получали образование в лучших школах – Итон, Харроу, Регби, – а затем проводили по паре лет в Оксфорде или Кембридже. Все они попадали в армию в тех чинах, до которых представитель рабочего класса не смог бы дослужиться за всю свою жизнь, даже постоянно рискуя здоровьем за морями и жизнью на поле битвы и получая нищенское жалованье.

Питт знал Балантайна, и тот ему нравился, но Телману об этом говорить не имело смысла. Слишком много несправедливости видел за свою жизнь Сэмюэль, и слишком остро он ее переживал, чтобы прислушаться к тому, что скажет ему начальник. Поэтому суперинтендант молча стоял у окна, наблюдая, как солнце поднимается все выше и тени под деревьями в центре площади становятся все глубже. Громко пели скворцы, и чирикали воробьи. По улице катилась тележка с товарами, останавливаясь у каждого дома. Посыльный на велосипеде так резко вырулил из-за угла, что с трудом сохранил равновесие.

Наконец дверь в столовую открылась, и полицейские повернулись навстречу вошедшему. В проеме стоял высокий широкоплечий мужчина. Его когда-то густые каштановые волосы уже начали седеть на висках. У него было властное лицо, нос с горбинкой, высокие скулы и широкий рот. Генерал был тоньше, чем его запомнил Томас, как будто время и горе истощили запасы его сил, однако старый вояка все еще стоял прямо и твердо, широко расправив плечи. На нем была белая рубашка и простой темный смокинг, но его легко было представить себе и в военной форме.

– Доброе утро, мистер Питт, – негромко сказал мужчина. – Могу ли я поздравить вас с повышением? Мой лакей сказал мне, что вы теперь командуете участком на Боу-стрит.

– Благодарю вас, генерал Балантайн, – ответил полицейский, почувствовав, как кровь прилила к его щекам. – Позвольте представить вам инспектора Телмана. Мне жаль, что я так рано потревожил вас, генерал, но, к сожалению, констебль нашел перед вашим парадным входом мертвое тело – это было где-то без четверти четыре утра. Тело лежало прямо на ступенях. – Он увидел, как на лице хозяина дома появилось выражение отвращения и шока, хотя слуга уже наверняка проинформировал его обо всем и Питт не сообщил ему ничего нового.

– И кто же это такой? – спросил генерал, прикрывая за собой дверь.

– Этого мы пока не знаем, – ответил Питт. – Но мы нашли достаточно много бумаг и вещей, принадлежащих убитому, поэтому думаю, что его личность мы установим очень скоро. – Полицейский внимательно наблюдал за генералом, но лицо последнего не изменилось – не было заметно ни тени в его глазах, ни гримасы на губах.

– А вы уже знаете, как он умер? – спросил Балантайн, жестом пригласив своих неожиданных гостей садиться.

– Благодарю вас, сэр, – поклонился Томас, – однако я просил бы вас дать разрешение инспектору Телману пообщаться с вашими слугами. Может быть, кто-то слышал звуки ссоры или шум драки…

– Как я понимаю, этот человек умер не своей смертью? – спросил генерал с мрачным выражением лица.

– Боюсь, что так, – развел руками суперинтендант. – Его ударили по голове после короткой, но яростной стычки.

– И вы думаете, что это произошло на моем крыльце? – Глаза военного расширились.

– Этого я пока не знаю.

– В любом случае я не возражаю против того, чтобы инспектор допросил слуг.

Питт кивнул Телману, который с радостью покинул комнату, прикрыв за собой дверь.

Суперинтендант уселся в глубокое кресло, обитое зеленой кожей, а Балантайн, слегка напряженный, устроился напротив.

– Я ничего не смогу вам рассказать, – продолжил он. – Окна моей спальни выходят на площадь, но я ничего не слышал. Такое жестокое уличное ограбление не могло произойти у нас в округе. – На его лице промелькнуло выражение тревоги, которое сменилось грустью.

– Его никто не грабил, – ответил Питт, которому очень не нравилось то, что он обязан был сделать в следующий момент. – По крайней мере, не в обычном понимании этого слова. Деньги у него остались. – Он увидел удивление Балантайна. – А кроме того, вот это, – полицейский достал из кармана табакерку и положил ее на раскрытую ладонь генерала.

Выражение лица последнего не изменилось. На нем не отражались ни восхищение красотой табакерки, ни удивление тем, что человек, убитый в драке, мог обладать таким чудом. Но самое блестящее самообладание в мире не могло скрыть того факта, что кровь отлила от его щек и лицо посерело.

– Невероятно… – медленно выдохнул генерал. – Трудно поверить… – Он сглотнул. – Трудно поверить, чтобы грабитель пропустил такую вещь.

Питт понимал, что Балантайн говорит все это для того, чтобы заполнить паузу, пока решает, сознаваться ли в том, что табакерка принадлежит ему, или нет. И что же он будет говорить в свое оправдание?

Томас смотрел на собеседника, не отрывая глаз.

– Да, возникает множество вопросов, – вслух согласился он. – Вам знакома эта вещь, генерал?

– Да… Да, это моя вещь, – голос Балантайна звучал хрипло, как будто у того пересохло во рту. Он хотел еще что-то добавить, но потом передумал.

– И когда вы видели ее в последний раз? – задал ему Питт неизбежный вопрос.

– Я… Я не помню. К вещам привыкаешь и часто не обращаешь на них внимания. Не уверен, что я заметил бы ее отсутствие. – Генералу было явно не по себе, но он не отводил глаз от гостя. – Она лежала в столе в библиотеке, – предвосхитил Балантайн следующий вопрос полицейского.

Надо ли было Томасу вдаваться в подробности? Пока нет.

– А больше у вас ничего не пропадало, генерал? – перешел он к другим вопросам.

– Насколько я знаю, нет.

– Может быть, вы окажете мне любезность и проверите, сэр? А я пока выясню, вдруг кто-то из слуг заметил, что какие-то предметы в доме передвигались, или обнаружил другие следы грабителей.

– Конечно.

– Случается, что злоумышленники заходят в дом накануне ограбления, чтобы оценить обстановку или примериться…

– Я понимаю, – прервал Балантайн суперинтенданта. – Вы полагаете, что кто-то из нас может узнать убитого?

– Совершенно верно. Если б вы, ваш дворецкий и, может быть, один из ваших лакеев пришли в морг и посмотрели на него, то это очень помогло бы нам.

– Если это необходимо, – согласился генерал. Очевидно, данная идея ему не очень понравилась, но он смирился с неизбежным.

Раздался резкий стук в дверь, и прежде чем Балантайн успел ответить, дверь распахнулась, и в комнату вошла женщина. Питт сразу же ее вспомнил. Леди Огаста Балантайн была красива неброской холодной красотой. В ее лице читалась скрытая, сдерживаемая сила. По-видимому, она тоже помнила полицейского, потому что ее взгляд почти заморозил его. Эта холодность намного превосходила ту, которую Томас мог бы ожидать за то, что появился у них в доме ни свет ни заря. Но ведь после двух их предыдущих встреч хозяйка могла связывать его появление только с горем и болью.

Леди Огаста была одета в темное шелковое платье классического покроя, в котором можно было наносить утренние визиты. Платье было модным, но строгим – именно таким, какое больше всего соответствовало ее возрасту и достоинству. На висках у нее пробивались седые волосы, горе состарило ее кожу, однако глаза этой дамы продолжали светиться умом и железной волей.

Питт встал.

– Прошу прощения за то, что побеспокоил вас в столь неурочное время, леди Огаста, – негромко произнес он. – К сожалению, перед вашим домом произошло убийство, и мне необходимо опросить всех жителей, не слышал ли кто-нибудь какого-нибудь шума. – Он старался щадить чувства хозяйки дома. Эта женщина ему не нравилась, и поэтому он старался вести себя с ней подчеркнуто вежливо.

– Я так и предполагала, что вас заставила прийти сюда казенная надобность, инспектор, – ответила она, разом положив конец возможности любого социального общения между ними. Это был ее дом. И полицейский мог очутиться здесь только по делу.

Странно, но Питт почувствовал, что внутри его все сжалось, как будто Огаста ударила его. А ведь такую реакцию можно было ожидать! После всего, что было между ними – трагедия и боль утраты, – почему она должна была вести себя по-другому? Суперинтендант постарался расслабиться, но это ему не удалось. Балантайн тоже встал и теперь переводил взгляд с супруги на полицейского, как будто тоже хотел извиниться: перед Питтом – за высокомерное отношение к нему жены, перед женою – за присутствие в доме Питта и за возможную новую трагедию.

– На какого-то беднягу напали и убили перед нашим домом, – сказал генерал без обиняков.

Женщина глубоко вздохнула, но сохранила присутствие духа.

– Это кто-то, кого мы знаем?

– Нет, – быстро ответил ее муж. – По крайней мере… – Он повернулся к Томасу, вопросительно взглянув на него.

– Маловероятно, – Питт по-прежнему смотрел на Огасту. – Создается впечатление, что он переживал не лучшие времена и ввязался в драку. Но у него ничего не украли.

Леди Балантайн расслабилась.

– Тогда, инспектор, я рекомендую вам опростить наших слуг. Может быть, они что-то слышали, а если нет, то мне очень жаль, что мы ничем не смогли вам помочь. Всего доброго.

При этом Огаста даже не пошевелилась. Она разрешала уйти Питту, а не уходила сама.

Было видно, что хозяин дома чувствует себя неловко. У него тоже не было никакого желания затягивать беседу, однако он не мог согласиться с тем, чтобы ее закруглила его жена. Генерал еще никогда не отступал с поля боя и не собирался делать этого и теперь. Он мучительно пытался сохранить лицо.

– Если вы заранее сообщите мне, когда я должен буду быть в морге, я туда приеду, – сказал он Томасу. – А пока Блиссет покажет вам все, что вы посчитаете нужным увидеть. Не сомневаюсь также, что он сразу заметит, если что-то пропало или было сдвинуто с места.

– Пропало? – повернулась к нему Огаста.

Лицо Балантайна напряглось.

– Этот человек мог быть вором, – коротко ответил он, не вдаваясь в подробности.

– Этому я не удивлюсь, – сказала леди, приподняв одно плечо. – Тогда будет понятно, почему он оказался на площади. – Она вышла в холл, чтобы дать Питту дорогу, и молча ждала, когда тот пройдет мимо.

Дворецкий Блиссет – пожилой мужчина с военной выправкой – ждал у лестницы. Скорее всего, он был старым солдатом, которому Балантайн дал работу, зная его по предыдущей службе. И действительно, ходил Блиссет сильно прихрамывая, и Питт решил, что это было результатом старого ранения.

– Прошу вас следовать за мной, сэр, – торжественно произнес дворецкий и, убедившись, что гость не отстает, направился через холл к задней двери, ведущей на половину, где располагалась прислуга.

Телман стоял в столовой возле длинного стола, за которым ели слуги. Стол был накрыт для завтрака, но, очевидно, никто еще не начал есть. Горничная, одетая в серое форменное платье и белый накрахмаленный передник, с неудовольствием смотрела на суперинтенданта. На голове у женщины был сдвинутый набок чепец, который она, по-видимому, надевала в большой спешке. Лакей лет девятнадцати-двадцати прислонился к косяку двери, ведущей на кухню, а мальчишка-посыльный во все глаза уставился на Питта.



– Пока ничего нового, – сказал Телман, покусывая нижнюю губу. В руках полицейский держал карандаш и раскрытый блокнот, однако записей в нем было немного. – Такое впечатление, что в доме живут одни сони. – Его тон был полон сарказма.

Томас подумал, что если б его помощник был вынужден вставать каждый день в пять утра и работать до девяти-десяти вечера, то он бы тоже уставал так, что его нельзя было бы разбудить из пушки, однако ничего не сказал.

– Я бы хотел переговорить со всеми горничными, – обратился суперинтендант к Блиссету. – Могу я воспользоваться гостиной домоправительницы?

Дворецкий скрепя сердце согласился, но настоял на том, чтобы присутствовать при беседе. В его обязанности входило защищать своих подчиненных.

Однако два часа тщательных расспросов и внимательного осмотра основной части дома не дали никаких результатов. Обе горничные видели табакерку, но не могли вспомнить, когда это было, а все остальные вещи находились на своих местах. С уверенностью можно было сказать, что нигде не было видно никаких следов взлома, и никто в доме не заметил никаких посторонних.

Ночью тоже никто ничего не слышал.

В доме не появлялось новых посыльных и торговцев, кроме тех, кто был известен его обитателям уже многие годы. За последнее время горничные не обзавелись новыми ухажерами. Рядом с домом не были обнаружены ни бездомные бродяги, ни попрошайки, ни подозрительные уличные торговцы.

Питт и Телман покинули Бедфорд-сквер в половине десятого. На двуколке они отправились в участок, остановившись у уличного киоска, чтобы купить по чашке чая и по бутерброду с ветчиной.

– Отдельные спальни, – неодобрительно пробормотал инспектор с набитым ртом.

– Это обычное дело для людей их положения, – заметил Томас, пригубив чай и обнаружив, что он слишком горячий.

– Непонятно, кому это нужно, – лицо Сэмюэля красноречиво выражало его отношение к таким людям. – Но это значит, что в доме никто ни за кого не может отвечать. Это мог бы быть любой из них, если бы застал того мужчину залезшим в дом. – Полицейский откусил еще кусок. – Любая из горничных могла его впустить. Так иногда случается. Любой мог услышать звуки и затеять с ним драку… даже сам генерал, если уж на то пошло.

Питту не хотелось думать о такой возможности, однако что-то мелькнувшее во взгляде Балантайна в тот момент, когда он увидел табакерку, не позволяло суперинтенданту полностью исключить такую возможность.

Телман ждал, наблюдая за своим начальником.

– Слишком рано строить гипотезы, – сказал тот. – Сначала надо собрать еще улики. Обойдите остальные дома на площади; может быть, там были попытки грабежа, что-то было передвинуто, что-то было не так, как всегда…

– А зачем вор стал бы передвигать вещи вместо того, чтобы их украсть? – поинтересовался инспектор.

– Да, вор не стал бы этого делать. Но если его поймали в момент кражи и убили, то тот, кто это сделал, скорее всего, забрал бы украденные вещи, однако не табакерку, потому что она была не из того дома и ее присутствие пришлось бы объяснять. Другие вещи в этом случае могут быть сдвинуты со своих мест. Потом надо подождать, что еще нам скажет хирург после того, как сделает вскрытие. И потом, есть ведь еще счет за носки. – Томас отхлебнул уже немного остывшего чая. – Хотя боюсь, что даже если мы узнаем его имя, нам это не слишком поможет.

Однако тщательный опрос людей, живших на площади и около нее, ничего не дал. Никто ничего не слышал, и в других домах ничего не сдвигалось с места и не исчезало. Все утверждали, что спокойно проспали всю ночь.

Ближе к вечеру генерал Балантайн и его дворецкий выполнили свой долг и посетили морг, чтобы взглянуть на мертвеца, но тот оказался им незнаком. Питт внимательно наблюдал за Брэндоном и заметил на его лице удивление в тот момент, когда было открыто лицо погибшего. Создавалось впечатление, что генерал ожидал увидеть на этом месте совсем другого человека, не исключено, что знакомого.

– Нет, – спокойно сказал Балантайн, – этого мужчину я никогда не видел.

Поздно вечером Томас добрался до дома, но Шарлотта была слишком поглощена домашними проблемами, чтобы обсуждать происшедшее. Суперинтендант не хотел говорить ей о том, что в дело был замешан генерал Балантайн: он помнил, что жене генерал нравился. Она ведь даже какое-то время жила в его доме, помогая ему в делах. Лучше подождать, не появится ли какого-нибудь простого объяснения происшедшему, чем огорчать ее, причем, может быть, даже и без надобности. Да и вообще, поздний вечер не располагал к длительным беседам.


На следующее утро Питт отправился к помощнику комиссара полиции Джону Корнуоллису, чтобы поставить его в известность о происшедшем. Это было необходимо хотя бы потому, что преступление было совершено в той части Сити, где подобное случалось крайне редко. Может быть, само убийство и не было связано с жителями района и их слугами, однако оно определенно могло доставить им некоторые неудобства.

Корнуоллис был новым человеком в полиции. Бо́льшую часть своей карьеры он провел на флоте и хорошо понимал, что такое субординация. Однако природа преступлений была ему непонятна. А еще больше ему была непонятна политическая возня вокруг некоторых преступлений. Это был человек прямой, и в нем начисто отсутствовали изворотливость и способность к интриганству. Ведь море, где он провел бо́льшую часть своей жизни, не знало снисхождения к людям. Оно быстро отделяло умелых от неумелых, а храбрецов – от трусов, причем делало это с жестокостью, которая сильно отличалась от мягкотелости, характерной для политиков и светского общества.

Помощник комиссара был среднего роста, худощав и производил впечатление человека, для которого физические занятия более привычны, чем сидение за канцелярским столом. Двигался Корнуоллис с изяществом и самообладанием. Он не был красавцем – его нос был слишком длинным, – но в остальном лицо его было гармоничным и… честным. То, что он был абсолютно лысым, совсем его не портило. Питту он нравился.

– В чем дело? – Корнуоллис поднял глаза от стола, когда Томас вошел в его кабинет.

Стоял жаркий день, и окна в комнате были открыты. Снаружи доносились звуки экипажей, грохот повозок, случайные крики кучеров, тяжелый грохот груженых подвод, визгливые просьбы попрошаек и голоса уличных торговцев, предлагавших свой товар: шнурки, цветы, бутерброды, спички…

Питт прикрыл за собой дверь.

– Вчера, рано утром, на Бедфорд-сквер нашли мертвое тело, – доложил он. – Я надеялся, что труп не имеет никакого отношения к жителям домов, расположенных в округе, однако в руке убитого была зажата табакерка, принадлежавшая генералу Брэндону Балантайну, на пороге дома которого и был обнаружен убитый.

– Ограбление? – высказал предположение помощник комиссара. На лбу у него появилась складка, как будто он ждал, что Томас наконец объяснит ему, зачем завел об этом разговор и, более того, сделал это, явившись к нему лично.

– Возможно, что этот человек грабил один из домов на площади и за этим занятием его застал или слуга, или хозяин дома. Потом началась драка, и вора убили, – объяснил суперинтендант. – Затем, испугавшись последствий, они перетащили его на ступени перед домом Балантайна, вместо того чтобы оставить все как есть и вызвать полицию.

– Хорошо, – сказал Корнуоллис. – Я вас понял, Питт. Так невинные люди не поступают, даже в панике. Как его убили?

– Ударом кочерги – или чем-то в этом роде – по голове, но перед этим была драка, если судить по костяшкам пальцев убитого. – Томас уселся в кресло напротив начальника.

Он чувствовал себя вполне комфортно в этой комнате с морскими пейзажами на стенах и с отполированным бронзовым секстантом на книжной полке. На этой полке стояла не только специальная литература, но еще и один из романов Джейн Остин, Библия и несколько поэтических сборников: Шелли, Китс и Теннисон.

– А вы уже знаете, кто убитый? – Хозяин кабинета поставил локти на стол и сложил пальцы в пирамиду.

– Нет еще, но Телман этим занимается, – ответил суперинтендант. – В кармане убитого мы нашли счет за три пары носков. Возможно, это поможет. Жертва купила их всего за два дня до смерти.

– Хорошо, – казалось, что все это не произвело на помощника комиссара никакого впечатления. А может быть, мысли его были заняты чем-то другим…

– Табакерка в его кармане принадлежит генералу Балантайну, – повторил Питт.

– Ну, может быть, он украл ее у генерала. Ведь ничто не указывает на то, что его убили в доме Балантайна. – Шеф замолчал на секунду. – Я понимаю, к чему вы клоните. Это неприятно… и загадочно. Я… немного знаю генерала. Он производит впечатление достойного человека. Не могу себе представить, что он совершил подобное… подобную глупость.

Томас чувствовал, что Корнуоллис сильно взволнован, но ему показалось, что это никак не связано с историей, которая произошла на Бедфорд-сквер.

– Я тоже, – согласился с ним суперинтендант.

– Что? – вздернул голову помощник комиссара.

– Я тоже не могу представить себе, что Балантайн мог бросить труп у себя перед дверью, вместо того чтобы просто вызвать полицию, – терпеливо пояснил Питт.

– А вы его знаете? – Корнуоллис задал вопрос, как человек, который появился в компании в середине беседы и понимает, что пропустил что-то важное.

– Да. Я расследовал два дела, в которых он был замешан… но не прямо. Просто как свидетель.

– Я об этом ничего не слышал…

– Что, у вас проблемы? – сочувственно поинтересовался суперинтендант. Корнуоллис нравился ему, и, несмотря на то что тому не хватало политической сметки, Томас уважал его за честность и верность моральным принципам. – Это ведь не связано с делом Транби-Крофт, правда?

– Что? Боже, ну конечно, нет! – Впервые с момента прихода Питта его шеф расслабился и чуть не расхохотался. – Мне просто всех их жалко. Я не знаю, передергивал ли Гордон-Камминг, но теперь бедняга полностью уничтожен. Ну а мое мнение о принце Уэльском, как и о любом другом человеке, вся жизнь которого посвящена вечеринкам и игре в карты, лучше не высказывать даже в кругу друзей.

Томас не был уверен, должен ли он повторить свой вопрос, или Корнуоллис просто хотел уйти от ответа. Суперинтендант не сомневался, что его начальника что-то беспокоило до такой степени, что он был совершенно не способен сосредоточиться на текущей проблеме.

Шеф оттолкнул стул и встал из-за стола, после чего подошел к окну и резко захлопнул его.

– Ужасный шум на улице, – с раздражением сказал он. – Держите меня в курсе расследования этого случая на Бедфорд-сквер.

Это прозвучало так, как если бы Корнуоллис отпускал Питта. Полицейский встал.

– Есть, сэр! – ответил он и направился к двери.

Помощник комиссара откашлялся, и Томас замер.

– Я… – начал Корнуоллис, но потом вдруг замолчал в нерешительности.

Суперинтендант повернулся и посмотрел на своего начальника.

Ввалившиеся щеки Корнуоллиса слегка порозовели. Было видно, что он глубоко несчастен. Наконец шеф решился заговорить:

– Я… Я получил письмо. От шантажиста…

Питт был потрясен. Из всех предположений, которые приходили ему на ум, это казалось самым невероятным.

– Слова вырезаны из «Таймс», – продолжил Корнуоллис в давящей тишине, – и наклеены на лист белой бумаги.

Томас с трудом собрался с мыслями:

– И чего они хотят?

– В том-то все и дело, – Джон был очень напряжен и пристально смотрел на подчиненного. – Ничего! Они ничего не требуют! Просто угрожают!

Питту очень неприятно было задавать следующий вопрос, но не задать его он не мог, иначе все выглядело бы так, будто он бросил в нужде человека, чьей дружбой очень дорожил.

– Письмо у вас с собой? – спросил он осторожно.

Корнуоллис достал из кармана конверт и передал его Томасу. Суперинтендант внимательно прочитал наклеенные буквы. Некоторые были вырезаны поодиночке, иногда по две или три и, очень редко, целым словом, когда оно подходило по смыслу.


Я ВСЕ ЗНАЮ О ТЕБЕ, КАПИТАН КОРНУОЛЛИС. ДРУГИЕ СЧИТАЮТ ТЕБЯ ГЕРОЕМ, НО Я ЗНАЮ, ЧТО ЭТО НЕ ТАК. ВЕДЬ ХРАБРЕЦОМ НА БОРТУ КОРАБЛЯ ЕЕ ВЕЛИЧЕСТВА «ВЕНТУРА» БЫЛ НЕ ТЫ, А МАТРОС 1-ГО КЛАССА БЕКВИТ, ОДНАКО ВСЕ ЛАВРЫ ДОСТАЛИСЬ ТЕБЕ. ОН УЖЕ УМЕР И НИЧЕГО НЕ МОЖЕТ РАССКАЗАТЬ. НО ЭТО НЕПРАВИЛЬНО. ЛЮДИ ДОЛЖНЫ ЗНАТЬ. Я ЗНАЮ.


Питт перечитал письмо еще раз. В нем не было ни прямой угрозы, ни требования денег. И все-таки ощущение правоты того, кто писал его, было таким сильным, что казалось, будто письмо живет своей собственной жизнью.

Суперинтендант взглянул на бледное лицо шефа и увидел, что челюсти его напряжены, а на виске бьется чуть заметный пульс.

– Полагаю, что вы не знаете, кто мог это написать? – уточнил Томас.

– Даже не представляю себе, – ответил помощник комиссара. – Вчера я полночи не спал, пытаясь понять, кто бы это мог быть. – Его голос был хриплым, как будто у него болело горло. Он глубоко вздохнул, однако не отвел глаз. – Я еще и еще раз возвращался к тому случаю, о котором, мне кажется, говорится в письме. И пытался вспомнить, кто при нем присутствовал и кто мог интерпретировать его именно с такой точки зрения, – но, к сожалению, безуспешно. – Он заколебался, и на его лице явственно читалось замешательство.

Корнуоллис был закрытым человеком, которому было трудно выражать эмоции – он больше предпочитал действовать, чем говорить. Ему хотелось отвести взгляд, но он намеренно этого не делал. Было видно, что помощник комиссара чувствует дискомфорт Питта и невольно усиливает его. Джон понимал, что медленно погружается в бездействие, а именно этого он всеми силами хотел избежать.

– А не могли бы вы рассказать мне о самом происшествии? – тихо попросил Томас, опускаясь в кресло и всем своим видом показывая, что готов слушать.

– Ну конечно, – согласился Корнуоллис. – Хотя… Впрочем, конечно, конечно… – Наконец он отвернулся от суперинтенданта и посмотрел в окно; яркий дневной свет оттенил морщины вокруг его глаз и рта. – Это случилось восемнадцать лет назад… восемнадцать с половиной. Зимой. В Бискайском заливе. Погода была ужасная. В то время я служил вторым лейтенантом. Один наш матрос забрался на мачту, чтобы подтянуть крюйс-бом-брамсель…

– Крюйс-бом… что? – прервал его Питт. Ему необходимо было разобраться во всех деталях.

– Ну… это был трехмачтовый корабль, – посмотрев на полицейского, Корнуоллис стал руками показывать, что он имел в виду. – Средняя мачта. Средний парус. Естественно, прямой… И матроса ранило лопнувшим канатом. Ему задело руку. Каким-то образом рука запуталась в канате. – Джон нахмурил брови и опять повернулся к окну. – И я полез за ним на мачту. Конечно, я должен был послать кого-то другого, но единственный матрос, который был рядом, Беквит, окаменел от ужаса. Такое иногда случается. – Теперь он говорил отрывистыми фразами. – Не было времени кого-то искать. Погода ухудшалась, корабль здорово болтало… И я боялся, что раненый может ослабить хватку и его руку просто вырвет из сустава. Я всегда спокойно относился к высоте. Просто не думал о ней. Часто взбирался на мачты, когда был еще гардемарином. – Губы его сжались в узкую линию. – Ну, и освободил матроса. Пришлось перерезать конец. Бедняга висел на мне мертвым грузом. Я смог дотащить его по рее до мачты, но он был очень тяжелым, а ветер крепчал с каждой минутой. Корабль прыгал на волнах как сумасшедший…

Питт попытался представить себе всю эту сцену. Отчаявшийся Корнуоллис, вцепившийся в мачту на высоте сорока-пятидесяти футов над беснующимся морем. Корабль, то заваливающийся набок, то встающий на дыбы. И тело бессознательного матроса, которое Джон отчаянно пытается удержать. Полицейский почувствовал, как учащается его дыхание, а руки непроизвольно сжимаются в кулаки.

– Я пытался как-то распределить на себе его вес, чтобы можно было начать спускаться, – продолжал рассказывать помощник комиссара. – Но к тому времени Беквит, видимо, пришел в себя, и я увидел его прямо под собой. Он взял на себя часть веса матроса, и мы вместе спустились вниз. К тому моменту на палубе было уже с десяток моряков, включая и капитана. Наверное, со стороны им показалось, что Беквит меня спас. Капитан именно так и сказал, но Беквит был честным парнем и рассказал всю правду. – Корнуоллис опять посмотрел в глаза Питту. – Однако я не могу этого доказать. Через несколько лет Беквит умер, а спасенный матрос до сих пор не представляет, кто вообще был на мачте и что там происходило.

– Понятно, – сказал Питт.

Помощник комиссара не отрываясь смотрел на него, и в отчаянии, которое было написано на его лице, суперинтендант заметил страх, который бывший моряк изо всех сил пытался скрыть. Всю жизнь он боролся со стихией, которая не щадила ни людей, ни корабли. Он подчинялся правилам этой жизни и видел, как умирали те, кто подчиняться не хотел. Корнуоллис лучше, чем многие люди, всю жизнь прожившие в безопасности на берегу, понимал, что такое честь и верность. Он знал, что такое абсолютное подчинение старшему по званию, полная вера в тех, кто служит рядом с тобой, и невероятная физическая храбрость. Иерархия на корабле была возведена в абсолют. И присвоить себе лавры другого члена команды было преступлением.

Из того, что Питт знал о своем начальнике, было ясно, что для него такое поведение было невозможным. Суперинтендант улыбнулся, смело встретившись с помощником комиссара взглядом:

– Попытаюсь с этим разобраться. Нам надо понять, кто это делает и, самое главное, что ему надо. Как только этот неизвестный выдвинет свои требования, он превратится в преступника.

Шеф заколебался, все еще сжимая письмо: он как будто боялся результатов такого расследования. Затем неожиданно понял, как это может выглядеть со стороны, и буквально впихнул письмо в руку Томаса. Тот убрал конверт в карман, даже не взглянув на него.

– Я постараюсь быть как можно деликатнее, – пообещал суперинтендант.

– Да, – с усилием произнес Корнуоллис. – Да, конечно.

Откланявшись, Питт покинул его кабинет и, пройдя по коридору, спустился на улицу. Не успел он пройти и ста ярдов, полностью погруженный в мысли о том, что только что услышал, как ему пришлось резко остановиться, чуть не врезавшись в мужчину, который неожиданно появился перед ним.

– Мистер Питт, сэр?.. – Мужчина смотрел прямо на него, и, хотя его слова и звучали как вопрос, на лице была написана уверенность.

– Что вам надо? – резковато ответил Томас. Он не любил, когда к нему применяли физическую силу, а кроме того, был слишком погружен в размышления о происшествии с Корнуоллисом и расстроился из-за того, что его прервали. Полицейскому было не по себе от того, что он не знал, как защитить человека, которого уважал, от опасности, которая казалась вполне реальной.

– Меня зовут Линдон Римус. Я из редакции газеты «Таймс», – быстро представился мужчина, который теперь стоял прямо перед Питтом, и протянул ему свою визитную карточку.

– И что вам надо, мистер Римус? – спросил Томас, проигнорировав визитку.

– Что вы могли бы рассказать о трупе, обнаруженном на Бедфорд-сквер вчера утром? – сразу перешел к делу репортер.

– Ничего, кроме того, что вам уже известно.

– Получается, что вы сбиты с толку? – отреагировал журналист, не задумавшись ни на секунду.

– Ничего подобного я не говорил, – разозлился суперинтендант. Репортер пытался сделать выводы, не имея на то никаких оснований, а Питт не любил, когда занимались болтологией. – Я сказал, что не могу сказать вам ничего нового… кроме того, что мужчина мертв и что его нашли на площади.

– На ступенях дома, принадлежащего генералу Брэндону Балантайну, – дополнил его слова Линдон. – Но в этом случае вы знаете что-то, чего не хотите рассказать. В деле замешан сам Балантайн или кто-то из его прислуги?

Разозленный Томас понял, что должен быть очень аккуратен в выражении своих мыслей.

– Мистер Римус, на Бедфорд-сквер было найдено мертвое тело, – ответил он мрачно. – Мы еще не знаем, кто этот мужчина и как он умер, кроме того, что несчастный случай практически исключен. Любые спекуляции на эту тему безответственны и могут серьезно повредить репутации невинного человека. Когда что-то будем знать наверняка, мы непременно проинформируем прессу. А теперь, сэр, освободите дорогу и дайте мне пройти!

– Мистер Питт, вы собираетесь расследовать роль Балантайна в этой истории? – Журналист даже не пошевелился.

Томас понял, что попал в ловушку. Он не мог сказать «нет», так как в этом случае он бы солгал и выглядел бы непрофессионально и предвзято. Но если он скажет «да», то Римус решит, что Балантайн находится под подозрением. Если же он вообще ничего не ответит, то репортер вообще будет волен делать любые выводы.

– Мистер Питт? – улыбнулся Линдон.

– Мы начнем с расследования личности убитого, – неуклюже ответил суперинтендант, понимая, какие вопросы могут последовать вслед за этим, и глубоко вздохнул. – Ну, а затем будем следовать логике расследования, куда бы она нас ни привела.

– А это не тот самый генерал Балантайн, чья дочь Кристина была замешана в убийствах в Девилз-акр в восемьдесят седьмом году? – снова улыбнулся Римус холодной улыбкой.

– Я не собираюсь делать за вас вашу работу, – бросил Питт и элегантно обогнул журналиста. – Всего хорошего. – С этими словами он двинулся дальше, оставив собеседника с удовлетворенной улыбкой на лице.

Вечером Томас пришел домой расстроенный и усталый. Его коллеги наконец получили отчет судмедэксперта по трупу с Бедфорд-сквер, но, к сожалению, он мало что добавил к тому, что сказал врач, когда делал первичный осмотр тела. Телман занимался счетом за носки и продолжал опрашивать жителей Бедфорд-сквер, однако никто из них ничего не видел и не слышал. А Питт сейчас больше беспокоился об анонимном письме, которое получил помощник комиссара полиции. Оба случая даже чем-то напоминали друг друга: и там, и тут сплетни, слухи и спекуляции могли нанести репутации невинного человека серьезный ущерб. И Корнуоллис, и Балантайн были под подозрением, но Томас знал и уважал своего начальника, поэтому был уверен в его невиновности. Странно, что в этом, несомненно, угрожающем письме, полученном помощником комиссара, не было никаких требований. Но, скорее всего, они еще последуют в самое ближайшее время.

Томас вошел в прихожую, снял и повесил на вешалку пальто, затем развязал шнурки и сбросил ботинки. Оставшись в носках, он прошел на кухню, где в это время должна была быть Шарлотта. У них была отличная служанка Грейси Фиппс, но миссис Питт предпочитала готовить сама. Четыре раза в неделю в доме появлялась еще одна помощница по хозяйству, которая стирала белье, убиралась и выполняла другую тяжелую домашнюю работу. По крайней мере, суперинтенданту так говорили, но его все эти дела не касались.

Как он и предполагал, Шарлотта стояла у плиты, а из духовки по квартире распространялся изысканный аромат. Кухня была вычищена до блеска; пахло чистым бельем и влажным деревом. Глава семьи поднял глаза и увидел только что выстиранное белье, развешенное на натянутых под потолком веревках. Сине-белый фарфор блестел в буфете в лучах вечернего солнца. Платье миссис Питт было спереди осыпано мукой, угол фартука отстегнулся, а волосы растрепались.

Питт обнял и поцеловал жену, не обращая внимания на длинную ложку в ее руке. В ложке был яичный желток, который мгновенно оказался на полу. Шарлотта тоже крепко поцеловала мужа, но затем отстранилась.

– Посмотри, что я из-за тебя натворила, – сказала она, показывая на желток. – Сейчас эта грязь разнесется по всему дому. – Она подошла к раковине, намочила тряпку и тщательно вытерла пол. Там, где желток попал на плиту, он уже подрумянился, и на кухне запахло горелым.

Томас стоял неподвижно, мысленно вспоминая лицо Корнуоллиса. У того не было такой защиты, которая была у самого Питта: никто из знакомых и друзей шефа не стал бы верить ему без оглядки – даже те, кому он мог бы рассказать о письме и кто был готов разделить с ним тяжесть ожидания того, что неизбежно должно было последовать за угрозами.

– Что случилось? – спросила Шарлотта, внимательно глядя на мужа. Машинально она сняла с плиты миску с яйцами. – Это все тот же труп на площади? Он что, связан с одним из «этих» домов?

– Еще не знаю, – ответил хозяин дома, усаживаясь на один из стульев с жесткой спинкой, стоявших на кухне. – Вполне возможно. Меня сегодня остановил журналист. Он хотел знать, буду ли я расследовать роль генерала Балантайна в этом деле.

– Балантайна? – напряглась женщина. – Но ведь он живет на Калландер-сквер. При чем здесь он?

– По-видимому, генерал переехал, – ответил Томас, который все еще не мог избавиться от страха за Корнуоллиса. – Прости… Тело было найдено на ступенях его дома. Думаю, что это просто трагическое совпадение.

И только в конце обеда, поедая заварной яичный крем, Питт вспомнил о табакерке и понял, что рассказал жене не всю правду. Но сейчас не было смысла расстраивать ее, сообщая остальное. Иначе она будет беспокоиться по пустякам – такой уж у нее был характер.

Полицейский был слишком погружен в свои размышления, чтобы заметить, что Шарлотта тоже молчала в течение всего обеда. «С чего же начать? – думал он. – Как защитить Корнуоллиса?»

Глава 2

Шарлотта была расстроена, узнав, что смерть вновь посетила дом генерала Балантайна, хотя бы и в виде мертвого тела, найденного на крыльце. Но ведь ступени перед входом – это общедоступное место. Балантайн не обязан был знать всех, кто проходил мимо его особняка.

На следующее утро, когда Питт ушел на работу, его супруга оставила Грейси убирать кухню после завтрака, а сама отвела девятилетнюю Джемайму и семилетнего Дэниела в школу. Вернувшись домой со свежей газетой, которую ежедневно оставлял на их крыльце сосед, мистер Уильямсон, она первым делом просмотрела последние новости о деле Транби-Крофт. Газета была полна спекуляций о том, будет ли принц Уэльский вызван в качестве свидетеля и что он скажет в этом случае. В недалеком прошлом невозможно было даже представить себе, что наследника престола будут вызывать в суд, как обычного человека. Наверняка зал будет полон – все захотят увидеть его и услышать, что он отвечает на вопросы, которые ему будут задавать судьи. Посещение суда будет только по специальным пригласительным билетам.

Сэр Эдвард Кларк представлял в суде интересы сэра Уильяма Гордон-Камминга. Другую же сторону представлял сэр Чарльз Рассел. Если верить газетам, то в суде присутствовали, помимо всех прочих, лорд Эдвард Сомерсет, граф Ковентри, и госпожа Лицетт-Грин.

Баккара была запрещенной игрой, хотя многие не одобряли азартные игры в любой их форме. Конечно, все знали, что тысячи людей играют в эти игры, но между «знать» и «быть свидетелем» имелась очень большая разница. Говорили, что королева была вне себя от гнева, когда узнала о случившемся. Однако она всегда была очень прямолинейной женщиной, которая любила все запрещать. С того момента, как принц Альберт умер от тифа – почти тридцать лет назад, – она, казалось, потеряла вкус к жизни и теперь считала своим долгом лишить этого вкуса всех окружающих. По крайней мере, так слышала Шарлотта, и редкие появления королевы на публике только подтверждали эти слухи.

Принц Уэльский был потакающий своим слабостям чревоугодник, мот и транжира, регулярно изменяющий своей жене, несчастной принцессе Александре. Его постоянной любовницей была леди Фрэнсис Брук, которая также имела давние связи с сэром Уильямом Гордон-Каммингом. Шарлотте было совершенно не жаль принца. А все, что наследник престола услышит в суде, будет ничем по сравнению с тем, что он услышит от своей царственной матушки.

На этой же странице газеты миссис Питт увидела статью Линдона Римуса о трупе, найденном на Бедфорд-сквер:

«Личность мужчины, найденного мертвым на ступенях дома генерала Балантайна два дня назад, до сих пор остается тайной. Как рассказал суперинтендант Питт из полицейского участка на Боу-стрит автору этой статьи, полиция все еще не знает его имени. Более того, мистер Питт отметил, что ему известно не больше, чем всей остальной публике.

Суперинтендант также отказался сообщить, собирается ли он расследовать причастность к происшедшему генерала Балантайна, который, как, может быть, помнят читатели, был отцом печально известной Кристины Балантайн. Девушка была фигуранткой в деле об убийствах в Девилз-акр, которое потрясло лондонцев в 1887 году».

Далее следовало короткое, но жутковатое описание трагических событий, которые были очень хорошо известны Шарлотте и о которых она теперь вспоминала с чувством глубокой печали. Женщина помнила, как выглядело лицо Брэндона Балантайна, когда он узнал правду, и как в тот момент никто не мог ни помочь ему, ни утешить его.

Теперь генералу угрожало еще одно несчастье, и в обществе вновь всплыли горе и печаль прошлого. Шарлотта была невероятно зла на Линдона Римуса, кем бы он ни был, и очень волновалась за Балантайна.

– С вами усё в порядке, мэм? – услышала она голос Грейси. Маленькая служанка держала в одной руке утюг, а другой прогоняла Арчи, рыже-белого кота, с его насиженного места наверху вороха неглаженного белья.

– Нет, – ответила хозяйка дома, поднимая глаза. – Тело, которое мистер Питт нашел несколько дней назад, лежало у порога моего старого друга, и сейчас газеты спекулируют на том, мог ли он быть замешан в этом убийстве. Несколько лет назад в его семье было совершено ужасное преступление, и газетчики стали ворошить прошлое, напомнив всем об этом как раз в тот момент, когда он и его жена стали обо всем забывать и возвращаться потихоньку к нормальной жизни.

– Те, хто пишет в газетах, – сущие психи, – сердито произнесла Грейси, держа утюг, как оружие.

У юной служанки были четкие представления о том, кто заслуживает ее хорошего отношения: друзья и все, кто страдает, – бездомные, нищие и неудачники, что бы ни значило это слово. Иногда девушка могла поменять свое мнение, но для того, чтобы ее переубедить, требовалась уйма времени, и это было совсем не просто.

– Вы ему поможете? – спросила она, глядя на Шарлотту. – Вы спокойно можете идти. Я тут с усем управлюсь сама.

Против воли ее хозяйка улыбнулась. Грейси была прирожденным бойцом. У Питтов она появилась семь лет назад, невысокая и тоненькая, в одежде, которая была ей велика, и в ботинках, которые требовали ремонта. С тех пор девчушка чуть-чуть набрала вес, но платья для нее все равно приходилось ушивать, чтобы те не висели на ней как на вешалке. Однако эта девушка была не только великолепной служанкой, прекрасно выполняющей всю домашнюю работу. Она с детства умела считать, а с помощью Шарлотты еще и научилась читать и писать, и в итоге из бродяжки, которая никому не была нужна, превратилась в интересную молодую девушку, рассказывающую всем и каждому, что она работает у лучшего полицейского в Лондоне, а значит, и во всем мире.

– Спасибо тебе, – ответила Шарлотта, приняв наконец решение. Закрыв газету, она встала и, больно ударившись о ящик с углем, вышла из кухни. – Я навещу генерала и узнаю, чем ему можно помочь. А если помочь не смогу, пусть он хотя бы знает, что я все еще его друг.

– Оченно хорошо, – согласилась Грейси. – Может быть, мы и сможем чем-то помочь. – Она с гордостью произнесла слово «мы», по праву считая себя частью детективной команды Питтов. В прошлом горничная очень помогла Томасу в некоторых его расследованиях и теперь была готова к новым подвигам.

Шарлотта поднялась в спальню и поменяла свое простое летнее платье на очень нарядное нежно-желтое, которое невероятно шло к ее каштановым волосам и хорошо подчеркивало фигуру. У платья был прекрасный фасон, с узкой талией, рукавами-фонариками, разлетающейся юбкой и очень маленьким турнюром – все по последней моде. Это было последнее экстравагантное приобретение миссис Питт. Обычно она носила практичные и простые платья, которые без больших переделок не выходили из моды по два-три сезона. Конечно, ее сестра Эмили, которая очень удачно вышла замуж в первый раз, а потом овдовела и вышла замуж вторично, щедро делилась с нею своим гардеробом. Однако Шарлотта стеснялась брать у нее слишком много нарядов, потому что боялась, как бы это не навело Томаса на мысль о том, что она жалеет о своем замужестве. Ведь никто не будет отрицать, что для нее свадьба с полицейским была в некотором роде понижением на социальной лестнице. В любом случае, сейчас были парламентские каникулы, и Эмили с Джеком отдыхали на природе, захватив с собой бабушку. Даже Кэролайн, мать Шарлотты и ее сестры, покинула Лондон: она отправилась в Эдинбург, где Джошуа, ее новый муж-артист, играл в какой-то пьесе.

Не было никакого сомнения, что это платье было самым удачным из всех, которые миссис Питт когда-либо носила, включая и платья, одолженные Эмили.

Шарлотта вышла на залитую солнцем Кеппель-стрит. Транспорт ей был не нужен, так как пройти надо было всего несколько сотен ярдов. Было странно узнать, что генерал Балантайн теперь живет совсем рядом с ней, а она еще ни разу его не встретила. Но, с другой стороны, она не видела множество своих нынешних соседей. К тому же, несмотря на всю свою кажущуюся близость, Бедфорд-сквер и Кеппель-стрит находились на разных концах лондонского общества.

Миссис Питт кивнула двум девушкам, идущим ей навстречу. Те вежливо ответили и продолжили свою оживленную беседу. Мимо проехала открытая карета, пассажиры которой с превосходством посматривали на окружающих. Быстро прошел мужчина, глядевший прямо перед собой…

Шарлотта не знала, в каком именно доме жили теперь Балантайны. Муж просто сказал, что их особняк находился «в середине северной части». Сжав зубы, женщина позвонила в дверь одного из домов. Ей открыла симпатичная горничная, которая объяснила, что Балантайны живут через два дома.

Миссис Питт с апломбом поблагодарила ее и направилась дальше, уже жалея о своей затее. Она ведь даже не придумала, что скажет, если генерал будет дома и согласится принять ее! Ее поступок был крайне импульсивен. Брэндон Балантайн вполне мог совершенно измениться с того времени, когда они виделись в последний раз. Ведь прошло уже четыре года, а трагедии сильно меняют характер людей. Сама по себе идея посетить Балантайна была довольно странной и могла быть истолкована двояко. Почему же она все еще идет к дому генерала, вместо того чтобы развернуться и направиться домой?

Потому что она сказала Грейси, что хочет встретиться с другом, у которого случилась неприятность, и подтвердить ему, что она все еще его друг. И теперь она уже не может вернуться домой и сказать, что ее подвели нервы и что она не захотела свалять дурака перед генералом. Грейси будет ее презирать. Да и сама она будет презирать саму себя…

Шарлотта поднялась по ступеням и решительно дернула звонок, боясь передумать.

Сердце женщины колотилось так, будто за дверью ее ждала смертельная опасность. Перед ее глазами предстал Макс, лакей, который служил у Балантайнов четыре года назад, а затем весь тот ужас, и насилие, и Кристина… Миссис Питт вновь подумала о том, как больно те события должны были ударить по генералу. Ведь Кристина была его единственной дочерью.

Ее ведь никто не звал! Так почему же она решила, что генерал захочет ее увидеть после всего того, что Питту пришлось сделать с его семьей – не без помощи, кстати сказать, самой Шарлотты? Она ведь должна быть последним человеком на земле, к которому генерал мог испытывать хоть какие-то добрые чувства… И наверняка ему не нужна ее дружба. Этот ее приход отдавал безвкусием и самонадеянностью.

Незваная гостья сделала шаг назад и почти собралась уходить, когда дверь отворилась и открывший ее лакей четко произнес:

– Доброе утро, мэм. Могу ли я вам чем-нибудь помочь?

– Доброе утро… – У Шарлотты еще оставался шанс притвориться, что она разыскивает какого-то несуществующего человека. Не обязательно говорить, что она пришла именно в этот дом. – Я… Я бы хотела…

– Мисс Эллисон! – воскликнул слуга. – То есть я хотел сказать… Прошу прощения, мадам… Миссис Питт, не так ли?

Шарлотта уставилась на лакея. Его лица она не помнила. Откуда он мог ее знать?

– Да… – пробормотала она в ответ.

– Если вы зайдете, миссис Питт, то я узнаю, дома ли леди Огаста или генерал и смогут ли они вас принять. – Слуга отступил на шаг и освободил ей проход.

У гостьи не осталось выбора.

– Благодарю, – она почувствовала, что дрожит. Если леди Огаста примет ее, то что она, Шарлотта, сможет ей сказать? Они не любили друг друга еще до трагедии с Кристиной. А сейчас все будет еще хуже… Что же ей сказать? Как объяснить свой приход?

Шарлотту провели в маленькую гостиную, где она сразу же узнала модель пушки из Ватерлоо, стоящую на столике. Казалось, что все прошедшие годы исчезли. Миссис Питт ощутила ужас убийств в Девилз-акр, как будто они происходили именно сейчас. Их боль и несправедливость были все еще очень свежи в ее памяти.

Женщина несколько раз прошлась по комнате. Один раз она подошла к двери в холл и даже открыла ее. Но на лестнице стояла горничная, которая увидела бы, как Шарлотта уходит. Это будет выглядеть еще более абсурдным, чем ее приход.

Миссис Питт закрыла дверь и продолжила ждать, словно приготовившись к атаке.

Дверь открылась, за нею стоял генерал Балантайн. Он заметно постарел. Трагедия оставила на лице военного свой след: в его глазах стояла боль, которой не было, когда они с Шарлоттой впервые встретились. Но спина его была все такой же прямой, а плечи все такими же широкими. И, как всегда, генерал смотрел прямо в глаза собеседнику.

– Миссис Питт? – На его лице появилось удивление, но по его тону можно было понять, что этот визит ему приятен.

Шарлотта вспомнила, как сильно он нравился ей в прошлом.

– Генерал Балантайн, – она автоматически сделала шаг вперед. – Я не могу объяснить, почему пришла к вам сегодня. Я просто хочу, чтобы вы знали, что я очень сожалею о произошедшем, и мне очень жаль, что какой-то несчастный предпочел умереть на ступенях вашего дома. Думаю, что истина очень быстро выяснится, и вы… – Гостья замолчала. Генералу не нужно было говорить банальности. Линдон Римус уже сделал свое черное дело, вспомнив о случае в Девилз-акр, и никакое раскрытие нового убийства не уничтожит боль прошлого. – Мне очень жаль, – искренне повторила Шарлотта. – Вот, пожалуй, и все, что я хотела вам сказать. Наверное, мне надо было написать вам письмо?

– С хорошо обдуманными фразами, очень тактичное и совсем непохожее на вас в жизни, – Балантайн слегка улыбнулся. – И я бы подумал, что вы изменились, о чем бы искренне пожалел. – Он слегка порозовел, как будто устыдился своей искренности.

– Думаю, что я чему-то научилась, – сказала миссис Питт. – Даже если пока и не могу использовать этот свой опыт на практике.

Ей хотелось задержаться еще на несколько минут. Может быть, она все-таки сможет чем-то помочь, если генерал расскажет ей, что произошло. Но самой задавать такие вопросы было очень неприлично. Она бы выглядела слишком навязчивой, да и потом Питт наверняка уже измучил Балантайна своими вопросами. Почему же она считает, что может сделать еще что-то?

– Ну, и как вы живете? Как ваша семья? – нарушил молчание генерал.

– Все прекрасно. Дети быстро растут, – отозвалась женщина. – Джемайма сильно вытянулась…

– Ах да… Джемайма. – На губах хозяина дома вновь появилась улыбка. Наверняка он, как и миссис Питт, подумал о Джемайме Вагонер, которая вышла замуж за его единственного сына и в честь которой Шарлотта назвала свою дочь. – А вы знаете, что они вернули вам долг?

– Долг? – не поняла его собеседница.

– Ну да. Своего второго сына они назвали Томасом.

– Ах вот как… – Шарлотта тоже улыбнулась. – Нет, я не знала об этом. Я обязательно расскажу мужу – ему будет приятно. У вашего сына все в порядке?

– Да. Брэнди сейчас работает в Мадриде. К сожалению, мы не очень часто видимся.

– Вы, должно быть, сильно скучаете.

– Да, очень, – в глазах генерала появилась тоска. Он отвернулся и стал смотреть на летний сад за окном, в котором росли великолепные розы. В утренних лучах солнца роса на них уже успела высохнуть.

На каминной полке тикали часы.

– Моя мама опять вышла замуж, – невпопад произнесла миссис Питт.

Генерал заставил себя оторваться от прошлого и опять повернулся к гостье:

– Правда? Я… надеюсь, что она счастлива. – Это не было вопросом. О таких вещах не спрашивают, чтобы не показаться слишком докучливым. Нельзя даже говорить о счастье и несчастье – это будет выглядеть неделикатно.

– О, да! Она вышла замуж за актера, – Шарлотта улыбнулась генералу, глядя ему прямо в глаза.

– Простите? – Тот был явно заинтригован.

Не слишком ли далеко она зашла? Ведь она просто хотела снять напряжение, а Балантайн, наверное, принял это за легкомыслие. Однако пути назад не было, поэтому миссис Питт продолжила:

– Она вышла замуж за актера, который намного моложе ее.

Будет ли генерал шокирован? Женщина почувствовала, как горят ее щеки.

– Ее муж смел и очарователен. Я хочу сказать… Он не боится поддерживать друзей в трудную минуту и бороться за то, что считает правильным, – добавила она.

– Я очень рад, – мышцы на лице старого солдата расслабились. На какую-то секунду – его собеседница даже не была уверена в том, что это ей не показалось, – в глазах генерала промелькнуло сожаление. Затем он вздохнул. – Так, значит, вам он нравится?

– Да. И мама очень счастлива, хотя и сильно изменилась. Теперь она знает людей, о знакомстве с которыми и не помышляла всего несколько лет назад. Боюсь только, что некоторые из ее прошлых знакомых теперь не хотят общаться с нею и отворачиваются, когда встречаются с ней на улице…

– Могу себе представить, – было видно, что этот разговор доставляет генералу удовольствие.

В дверях появилась леди Огаста Балантайн. Выглядела она просто великолепно: ее темные локоны были уложены в одну большую волну, а седина на висках придавала этой прическе некоторый драматизм. Ее платье серо-фиолетового цвета было сшито по последней моде, а шею украшало роскошное ожерелье из аметистов, дополнявшееся такими же серьгами. Дама холодно посмотрела на гостью:

– Доброе утро, миссис Питт. Ведь так, кажется, я должна к вам теперь обращаться?

Это было напоминание о том дне, когда Шарлотта впервые вошла в их дом. Тогда ее наняли помочь генералу в работе над его мемуарами, и миссис Питт использовала свою девичью фамилию, чтобы скрыть свою связь с Томасом и полицией.

– Доброе утро, леди Огаста. Как поживаете, как ваши дела? – Шарлотта вновь почувствовала, что краснеет.

– Прекрасно, благодарю вас, – ответила супруга генерала, входя в комнату. – Полагаю, что вы пришли справиться о наших делах не из простой вежливости?

Это был тупик. Гостье ничего не оставалось делать, как призвать на помощь всю свою наглость. Все равно хуже уже не будет.

– Нет, это именно вежливость, – Шарлотта лучезарно улыбнулась. – Только вчера я узнала, что мы теперь с вами соседи.

– Ах, вот как! Ох, уж эти газеты… – произнесла Огаста с восхитительным презрением.

Хорошо воспитанные леди из аристократических семей газет не читают, за исключением рекламы и колонок о светской жизни. Раньше Шарлотта была хорошо воспитана, однако она вышла замуж за полицейского и теперь уже не могла говорить о своей принадлежности к светскому обществу.

– А что, ваш адрес напечатали в газетах? – спросила миссис Питт невинным тоном, высоко подняв брови – якобы от удивления.

– Ну, конечно, – ответила хозяйка дома. – Как вам, несомненно, хорошо известно, какой-то бедняга был убит на пороге нашего дома. Не лицемерьте, миссис Питт, вам это не идет.

Балантайн сильно покраснел. Как большинство мужчин, он не переносил конфликтные ситуации, особенно когда в них участвовали женщины. Однако он никогда не уклонялся от выполнения своих обязанностей.

– Огаста, миссис Питт пришла, чтобы высказать нам свои соболезнования по этому поводу, – сказал генерал осуждающим тоном. – Думаю, что узнала она об этом от суперинтенданта Питта, а не из газет.

– Ты так считаешь? – Леди Огаста была так же холодна с мужем, как и с Шарлоттой. – В таком случае ты слишком наивен, Брэндон. Но это уже твои проблемы. Я уезжаю к леди Ившэм. – Дама повернулась к гостье: – Уверена, что не застану вас, когда вернусь, поэтому позвольте пожелать вам всего самого наилучшего, миссис Питт. – Она повернулась, взмахнув юбкой, и вышла из комнаты, оставив дверь открытой.

Ее муж сам захлопнул дверь – к удивлению лакея, который стоял в холле с накидкой леди Огасты в руках.

– Примите мои извинения, – сказал генерал в смущении. Он не стал ничего объяснять или пытаться как-то сгладить ситуацию. Любое доверие, существовавшее между ним и миссис Питт, исчезло бы, если б он стал отрицать очевидные вещи. – Это было…

– Вполне заслуженно, – закончила Шарлотта за него с раздражением. – С моей стороны было глупо прийти, не зная даже, что сказать, кроме того, что я волнуюсь за вас и надеюсь, что вы все еще считаете меня своим другом, несмотря ни на что.

– Спасибо вам… Конечно, я так и считаю, – сказал Балантайн с очевидным удовольствием, пораженный ее откровенностью. Он хотел еще что-то добавить, но передумал. Было видно, что генерал сильно обеспокоен, и тревожит его что-то другое, помимо гнева и стыда за поведение своей жены или его собственной неловкости из-за откровенности миссис Питт.

– Ну а потом, я ведь действительно читала газеты, – призналась Шарлотта.

– Это видно, – тень улыбки появилась на лице старого солдата.

– Это было ужасно! Статья написана абсолютно безответственным человеком. Думаю, что именно это и заставило меня прийти. И сказать вам, что я на вашей стороне.

– Вы говорите так потому, что ничего не знаете, миссис Питт, – генерал отвернулся от гостьи и смотрел в окно. – Одному Богу известно, что еще может выясниться…

Теперь это уже были совсем не светские банальности. Шарлотта видела это по тому, как напряглось все тело хозяина дома, по тому, каким несчастным стало его лицо, и по тому, как он отвернулся от нее, когда произносил эти слова. Ей было понятно, что он боится чего-то конкретного, и это полностью занимает все его мысли в настоящий момент.

Женщина испугалась за него, и первой ее реакцией было защитить генерала, несмотря ни на что.

– Конечно, я ничего не знаю, – согласилась Шарлотта. – Но где вы видели настоящих друзей, которые готовы оказывать поддержку, только зная все, что произойдет в будущем? Только когда они уверены, что это ничего не будет им стоить, не доставит им никаких неудобств и не принесет никаких неприятных сюрпризов?

– Я знавал много таких друзей в прошлом, но они никогда не были настоящими, – тихо сказал Балантайн. – Но ведь преданность в дружбе – это палка о двух концах. Настоящий мужчина не позволит вовлечь своего друга в опасность и не потребует от него обещаний, даже мысленных, заплатить цену, величина которой может быть неизвестна им обоим… – Тут Балантайн понял, что зашел слишком далеко, и почувствовал себя совсем не в своей тарелке. – То есть я хочу сказать…

Шарлотта подошла к двери, но затем снова повернулась лицом к собеседнику:

– Ничего не надо объяснять. Много воды утекло с нашей последней встречи, но не так много, чтобы все изменилось. Мы все еще понимаем друг друга. И моя дружба принадлежит вам, хотите вы этого или нет. Всего хорошего.

– Всего хорошего… миссис Питт.

Женщина направилась прямо домой и так торопилась, что не заметила, как пролетела мимо двух своих знакомых. Войдя в дом, она прошла прямо на кухню, даже не сняв шляпки.

Глажка была закончена, и Арчи мирно спал в пустой корзинке.

Грейси чистила картошку, и когда она подняла голову, продолжая держать в руке нож, на ее лице было написано нетерпеливое любопытство.

– Поставь чайник, – распорядилась Шарлотта, опускаясь на ближайший стул. Она могла вскипятить воду и сама, но хорошо знала: нельзя подходить даже к самой чистой плите, если на тебе надето светло-желтое платье.

Горничная немедленно поставила на стол заварной чайник, чашки и молочник. Достав молоко с ледника, она водрузила в центр стола сине-белый кувшинчик, покрытый муслином, по краям которого были нашиты маленькие грузики, чтобы материал не унесло сквозняком.

– Ну, и как хенерал? – спросила служанка, доставая из буфета жестянку с бисквитами. Для этого ей приходилось вставать на цыпочки и вытягиваться в струнку, но она отказывалась держать бисквиты на нижних полках: такая уступка казалась девушке поражением.

– Очень расстроен, – ответила миссис Питт.

– Он знает имя убитого? – спросила горничная, ставя коробку с бисквитами на стол.

– Я не спрашивала, – вздохнула Шарлотта. – Но боюсь, что это вполне вероятно. Что-то его очень беспокоит.

– Но он ничо об этом не грил, правда?

– Нет.

Чайник начал свистеть, и мисс Фиппс, взяв прихватку-варежку, сняла его с печи и налила немного воды в заварной чайник. Ополоснув заварной чайник этим кипятком, она вылила его в раковину. Затем положила в маленький чайник три ложки заварки и залила ее кипятком, а в большой чайник долила воды из-под крана и опять поставила на плиту. Девушка была уверена, что кипяток всегда пригодится, даже в жаркий июньский день.

– И што же мы будем с усем этим делать? – спросила служанка, усаживаясь за стол напротив хозяйки. Картофель подождет, решила она. Этот разговор был важнее.

– Даже и не знаю, – ответила Шарлотта, машинально снимая шляпу.

– Вы што, волнуетесь, што он могет быть в учем-то замешан? – Грейси провела ладонью по лицу.

– Нет!

– Правда? – спросила девушка, прикусив губу.

Миссис Питт заколебалась. Чего же мог бояться Балантайн? А то, что он чего-то боялся, было совершенно очевидно. Мог ли он нервничать из-за еще одного вмешательства в свою личную жизнь и жизнь его семьи? У каждого семейства есть масса вещей – ссоры, ошибки, недопонимания, – которые они хотели бы скрыть от глаз общества в целом и особенно от людей своего круга. Это ведь все равно что раздеваться посреди улицы!

– Я не знаю, – сказала хозяйка дома вслух, кладя шляпу на стол. – Я абсолютно уверена, что он благородный человек, но все мы можем ошибаться в своих суждениях. В то же время многие из нас готовы совершать поспешные и глупые вещи, лишь бы защитить тех, кто нам дорог или за кого мы в ответе.

– А за кого он в ответе? Я имею в виду хенерала, – задала Грейси новый вопрос, разливая чай.

– Ну, не знаю… За жену, за кого-то из слуг… за друга, наконец.

Несколько минут служанка сидела, глубоко задумавшись.

– А што у него за жена? – спросила она наконец.

– Очень красивая и очень холодная, – ответила Шарлотта, отхлебнув чаю и стараясь сохранить объективность.

– А ентот убитый – он не мог быть у нее полюбовником?

– Нет! – Миссис Питт не могла себе представить, что Огаста опустится до любовной интрижки и позволит своему любовнику умереть на своем крыльце.

– А она вам не шибко нравится, правда? – заметила Грейси, с любопытством наблюдая за своей хозяйкой.

– Вот это правда. Но я не думаю, что она нападет на кого-либо, не имея на то достаточных оснований, – вздохнула Шарлотта. – И я не могу даже вообразить ситуацию, в которой она кого-то убьет и при этом не будет иметь веских объяснений для полиции, которую сама же и вызовет. В данном случае объяснение может быть следующим: она поймала его на воровстве, и он набросился на нее.

– А што, ежели его поймал сам хенерал? – продолжила расспрашивать хозяйку горничная, беря бисквит.

– Тот же самый вопрос. Почему он не вызвал полицию?

– Не знаю… – Мисс Фиппс тоже глотнула чаю. – А вы уверены, што хенерал был расстроен из-за тела, а не из-за чего другого?

– Так мне кажется.

– Тогда, я кумекаю, нам надо внимательно следить за усем, што сможет обнаружить хозяин, – серьезно заметила Грейси.

– Точно, – согласилась Шарлотта, подумав, что кое-что было бы неплохо узнать и раньше Питта.

Служанка наблюдала за хозяйкой, спокойно ожидая, когда та предложит какой-нибудь практичный и умный план.

А миссис Питт теперь занимали две вещи: ощущение страха, который источал генерал Балантайн, стоя у окна столовой, и то, что инспектор Телман, сам того не подозревая, был увлечен Грейси. Сам он не догадывался об этом потому, что их взгляды были диаметрально противоположными практически по всем вопросам мироздания. Мисс Фиппс считала, что ей очень повезло, когда она нашла работу в доме Питтов, – у нее была крыша над головой, теплая постель и сытная еда каждый день. Все это было у нее не всегда. Служанка также считала, что выполняет очень важную и нужную работу, и, соответственно, очень гордилась этим.

Телман же был твердо уверен, что прислуживать кому бы то ни было – социальное зло. Это базовое различие во мнениях приводило его и Грейси к массе других различий по любым вопросам социальной справедливости и во взглядах на жизнь. Кроме того, мисс Фиппс по природе своей была веселым и открытым человеком, а помощник Томаса – мрачным пессимистом. И ни один из них не понимал, что их объединяло обостренное чувство справедливости, ненависть ко лжи и желание работать и жертвовать своими собственными удобствами в борьбе за то дело, которое они считали правым.

– Это дело расследует инспектор Телман, – сказала Шарлотта вслух.

– Не думаю, што нам стоит ждать от его помощи, – заметила Грейси, слегка наморщив носик. – Думаю, што по-своему он умен, – добавила она явно через силу. – Но это не тот человек, хто будет беспокоиться о хенералах и всяких таких людях.

– Это-то я знаю, – была вынуждена признать ее хозяйка, вспоминая мнение Телмана обо всех наследуемых привилегиях. Инспектор, без сомнения, знал, что во времена Балантайна звания в армии покупались. – Но другого у нас нет.

– Вы считаете, што с ним надо посудачить? – Грейси явно была озадачена.

– Вот именно, – в голове Шарлотты быстро формировался план, хотя пока он был еще далек от совершенства. – Его можно убедить делиться с нами добытой информацией.

– Вы так думаете? – Горничная расплылась в улыбке. – То ись ежели вы его попросите?

– Думаю, что ему больше понравится, если это сделаешь ты.

– Я?! Да он ничо мине не скажет! Он заявит, что миня это не касается. Могу себе представить его физиономию, ежли я зачну задавать ему вопросы о работе… Сразу же скажет, шобы я занималась своими делами.

Миссис Питт глубоко вздохнула и пошла ва-банк:

– А что, если мы сделаем так, чтобы он отчитывался перед хозяином не в участке, а здесь, дома? И что, если в тот момент, когда он придет с отчетом, хозяина дома не окажется?

– А как мы это заделаем? – Грейси явно растерялась.

Шарлотта вспомнила, с каким выражением лица Телман смотрел на ее служанку в последний раз, когда она видела их вместе.

– Думаю, что это не так сложно, если ты будешь себя хорошо с ним вести, – объявила она.

Мисс Фиппс открыла рот, чтобы ответить, а потом вдруг резко покраснела.

– Думаю, што смогу, ежели это так важно…

– Спасибо тебе. Я тебе очень благодарна, – лучезарно улыбнулась ее хозяйка. – Послушай, нам надо будет все очень тщательно спланировать, и, думаю, каждый раз это у нас получаться не будет. Может быть, понадобится использовать разные увертки.

– Использовать чего? – скривилась Грейси.

– Ну, не совсем правду. Но это только изредка.

– Ах, вот оно как… што ж, понятно. – Девушка улыбнулась и потянулась за вторым куском бисквита. Арчи проснулся в бельевой корзинке, потянулся и замурлыкал.


Когда инспектор Телман занялся идентификацией тела, найденного на ступенях дома Балантайна, начал он, естественно, с морга. Обследование трупов было частью его повседневной работы, от чего, впрочем, занятие это не становилось более приятным. Начать с того, что все тела, которые он там видел, были голыми, а это вторжение в интимную область человека, которого полицейский не мог избежать. Сэмюэль чувствовал себя не в своей тарелке, хотя и понимал, что это необходимо. Кроме того, запахи мертвой плоти, формальдегида и карболки выворачивали ему желудок, а еще, вдобавок ко всему этому, в морге, независимо от времени года, всегда было очень холодно. В результате инспектор одновременно дрожал от холода и потел от вида голых тел. Однако, будучи человеком ответственным, он старался выполнить эту работу как можно лучше, несмотря на свою нелюбовь к ней.

В случае с телом с Бедфорд-сквер даже самое тщательное исследование трупа в морге ничего не добавило к тому, что он увидел в первые минуты после обнаружения покойника при свете полицейского фонаря. Мертвец оказался очень худым и жилистым. Его кожа была белой и мягкой там, где ее закрывала одежда, и дубленой там, где она была не защищена. Создавалось впечатление, что убитый проводил очень много времени на свежем воздухе. В то же время его руки не были руками рабочего. На теле имелось несколько свежих ран, как будто он отчаянно сражался за свою жизнь. Особенно пострадали костяшки пальцев. А потом ему нанесли очень сильный удар по голове, который оказался смертельным.

По мнению Телмана, убитому было около пятидесяти лет. На его теле можно было обнаружить с полдесятка старых шрамов, разных размеров и форм. Ни один из них не был от какой-то серьезной раны – такая коллекция могла бы появиться у любого мужчины, занимавшегося опасной работой или ведущего уличную жизнь. Только один из рубцов составлял исключение: длинный тонкий шрам с левой стороны грудной клетки, как от удара ножом.

Наконец инспектор закрыл тело простыней и перешел к одежде убитого. Она была сильно поношенной, грязной, и было видно, что за ней совсем не следили. Подметки ботинок явно нуждались в ремонте: они выглядели так, как должны были выглядеть ботинки человека, проведшего предыдущую ночь (а может быть, и весь предыдущий день) на улице. Ничего путного они рассказать не могли.

А вот содержимое карманов жертвы представляло определенный интерес. Конечно, самой интересной вещью в них была табакерка, которая сейчас находилась у Питта. Телман терялся в догадках, почему она оказалась в кармане убитого – наверное, этому можно было найти с десяток объяснений, причем все они предусматривали участие генерала Балантайна. Однако Томас сказал, что сам займется табакеркой. Год назад инспектор не поверил бы ему, считая, что начальник хочет защитить очередного аристократа от справедливой кары за его проступки. Теперь он знал, что Томас не поступил бы так, но это все равно его раздражало.

Единственной уликой, помимо табакерки, которая могла привести к выяснению личности пострадавшего или его убийцы, был счет за три пары носков. Телман был удивлен, что человек, находящийся в таких тяжелых условиях, как убитый, покупает носки в магазине, который выдает счета с собственным названием на бланке. Скорее он должен был купить их у уличного торговца или на рынке. Однако счет был налицо, и полицейский обязан был распутать эту ниточку.

Он был рад вновь выйти на солнце и вдохнуть относительно чистый уличный воздух, пахнущий дымом, лошадиным навозом и миазмами сточных канав. Сэмюэля окружили звуки проезжающих экипажей, крики уличных торговцев и стук копыт по брусчатке мостовой, а вдали раздавались звуки шарманки и немузыкальный свист посыльного.

Инспектор успел вскочить в омнибус, хотя ему и пришлось пробежать за ним несколько шагов и запрыгнуть на подножку уже на ходу, к неудовольствию толстой дамы, одетой в платье из серого бомбазина.

– Так вы себя убьете, молодой человек, – осуждающе сказала женщина.

– Надеюсь, что нет, но все равно спасибо за предупреждение, – ответил полицейский так вежливо, что сам удивился этому.

Он купил билет и безуспешно попытался найти место, где можно было бы присесть. Не найдя его, остался стоять в проходе, держась за поручень в середине.

Телман вышел на Хай-Холборн и прошел пару кварталов в сторону Ред-Лайон-сквер. Найти галантерейный магазин оказалось довольно легко, и инспектор вошел в него, держа счет в руке.

– Доброе утро, сэр, – с готовностью произнес молодой человек за кассой. – Могу ли я вам чем-нибудь помочь? Нам только что завезли прекрасные мужские рубашки по очень привлекательной цене.

– Носки, – ответил ему Телман, размышляя, может ли он позволить себе новую рубашку. Ему очень понравились те, что лежали на витрине.

– Конечно, сэр. Какого цвета, сэр? У нас есть любой.

Полицейский вспомнил носки, которые были надеты на мертвеце.

– Серые, – ответил он.

– Разумеется, сэр. А какой размер?

– Девятый. – «Если убитый мог позволить себе купить носки в этом магазине, то и я смогу», – подумал Сэмюэль.

Молодой человек нагнулся к шкафу, стоящему позади него, и выложил на прилавок три разные пары серых носков девятого размера.

Телман выбрал понравившуюся ему пару, быстро взглянул на ценник и протянул деньги. У него осталось как раз на билет до Боу-стрит. Правда, на еду денег, к сожалению, уже не было.

– Благодарю вас, сэр. Это все? – спросил продавец.

– Нет. – Покупатель протянул ему счет. – Я полицейский. Вы можете рассказать мне, кто купил у вас эти носки пять дней назад?

– Боже! Мы продаем множество носков, сэр. А серый цвет очень популярен в это время года. Понимаете, он светлее, чем черный, и выглядит лучше, чем коричневый, – сказал молодой человек, рассматривая счет. – Коричневый выглядит слегка деревенским, понимаете, что я имею в виду?

– Да, но постарайтесь все-таки вспомнить. Это очень важно.

– Этот парень что-то натворил? Но за носки он заплатил, в этом я готов поклясться.

– Это я вижу. Не знаю, что он натворил, но он мертв.

Продавец побледнел. Может быть, этого ему говорить и не стоило…

– Серые носки, – настойчиво повторил Телман.

– Да, сэр. А как он выглядел, сэр? Вы его видели?

– Ростом с меня, – ответил Сэмюэль и с неудовольствием понял, что мертвец был здорово похож на него. – Худой, жилистый. Светлые волосы. Уже начал лысеть…

Хорошо, что хоть этим покойник отличался от Телмана! Волосы инспектора были темными, прямыми и все еще густыми.

– На вид где-то около пятидесяти с небольшим лет, – продолжил он описывать жертву. – Жил или работал на свежем воздухе, но не руками.

– Похож на двух-трех, которые приходят к нам достаточно регулярно, – задумчиво произнес сотрудник магазина. – Это может быть или Джордж Мейсон, или Уилли Стронг, или кто-то, кто случайно заглянул всего один раз. Я ведь не знаю имен всех посетителей. А больше вы ничего о нем не расскажете?

Телман напряженно думал. Этот продавец мог быть их единственным шансом.

– У него на груди длинный шрам от ножа или штыка, – инспектор показал на себе, где именно находится шрам, и только потом понял бесполезность этих сведений для его собеседника. – Может быть, раньше он служил в армии, – добавил он просто для того, чтобы как-то объяснить свои слова.

Лицо продавца расцвело.

– У нас был похожий посетитель, и, как мне кажется, он действительно покупал носки. Мы с ним разговорились, и он упомянул, что служил в армии и поэтому знает, как важно, чтобы ноги всегда были сухими. Помню, он еще сказал: солдат с мокрыми ногами – это не вояка. Именно поэтому сам он торговал шнурками – теперь, когда для него начались тяжелые времена. Но я не знаю, как его зовут или где он живет. Да и раньше я его никогда здесь не видел. День тогда был очень хороший, а тот человек был весь закутан – сказал, что простужен. Но он действительно был худощав и приблизительно вашего роста. А вот насчет волос ничего сказать не могу – просто не помню.

– А где он торговал шнурками? – быстро спросил Телман. – Он не говорил?

– Да-да, он сказал. На углу Линкольнз-Инн и Грейт-Куин-стрит.

Потратив остатки дня на поиски, инспектор сумел разыскать Джорджа Мейсона и Уилли Стронга, которых назвал продавец, – и оба они оказались абсолютно живыми.

Затем Сэмюэль навел справки об уличных продавцах на Линкольнз-Инн-филдз и выяснил, что среди них был старый солдат по имени Альберт Коул. Обычно он торговал на северо-западном углу рядом с Грейт-Куин-стрит. Однако никто не видел его последние пять или шесть дней. Некоторые адвокаты из Иннз-оф-Корт[6], расположенной неподалеку, регулярно покупали у него шнурки и смогли достаточно точно описать его, а один из них даже согласился на следующий день приехать в морг и опознать тело.

– Точно, – сказал юрист, увидев труп, со вздохом сожаления. – Боюсь, что он очень похож на Коула.

– А вы можете точно сказать, он ли это? – спросил Телман. – Вы абсолютно уверены?

– Абсолютно я не уверен! – огрызнулся адвокат. – Впрочем, да, почти уверен. Бедняга! – Он достал из кармана четыре гинеи и положил их на край стола. – Это на его похороны. Малый был солдатом. Служил Королеве и Родине. Не хотелось бы, чтобы его похоронили в общей могиле.

– Благодарю вас, – Сэмюэль был удивлен – он не ожидал такой щедрости по отношению к уличному торговцу, совершенно незнакомому, от представителя класса имущих, по отношению к которым инспектор испытывал врожденное презрение.

Юрист направился к выходу, бросив на полицейского ледяной взгляд.

– А что-нибудь еще вы о нем знаете, сэр? – спросил тот, выходя вслед за ним на улицу. – Это очень важно.

Адвокат непроизвольно замедлил шаг: уважение к закону он, видимо, впитал с молоком матери.

– Он был солдатом, – ответил юрист. – По-моему, его комиссовали по инвалидности. Названия полка я не знаю, никогда не интересовался.

– Ну, это я, наверное, смогу выяснить, – продолжал Сэмюэль, держась рядом с ним. – А может быть, он рассказывал что-то еще, сэр? Может быть, вы знаете, где он жил? Или где еще торговал, помимо Линкольнз-Инн-филдз?

– Не думаю. Обычно он торчал на этом углу в любую погоду.

– А он никогда не говорил, где брал свои шнурки?

– Инспектор, я просто купил у него несколько пар, – адвокат с удивлением посмотрел на собеседника. – Я никогда подолгу с ним не разговаривал. Мне очень жаль, что этот малый умер, но я не могу вам больше ничем помочь. – Он достал золотые карманные часы и открыл их. – Простите, но у меня нет больше времени. Я и так тут задержался. Придется искать кеб. Желаю вам успеха в скорейшем раскрытии этого преступления. Всего наилучшего.

Телман проводил его глазами. В конце концов, теперь он знал имя убитого, и знал его от надежного свидетеля, который наверняка не откажется выступить в суде.

Однако что делал бывший солдат, а ныне продавец шнурков Альберт Коул на Бедфорд-сквер среди ночи? До нее было больше мили, а уличные торговцы редко меняют свои точки. Ведь если они это делают, то вторгаются на чью-то чужую территорию, а это всегда смертельная обида, которая обычно смывается только кровью. Однако уличные торговцы – не преступники, и подобное вторжение могло стать причиной серьезной драки, но никак не убийства, разве что случайного.

Хотя, с другой стороны, шнурками среди ночи не торгуют…

Скорее всего, совсем другая причина привела беднягу к парадному подъезду генерала Балантайна. Вряд ли убитый ухаживал за одной из горничных. В этом случае он наверняка подошел бы к заднему входу, а не к парадным дверям, которые хорошо просматривались с улицы и у которых его мог увидеть патрульный констебль или кто-то из прохожих. И, уж конечно, никакая горничная не будет впускать своего ухажера через переднюю дверь.

Кстати, а зачем грабитель, идущий на дело, будет стоять перед парадным входом дольше, чем это необходимо? Наверняка он воспользуется какой-то неприметной аллеей, а если это невозможно, то пролезет сквозь кусты, через задний двор и воспользуется дверью для загрузки угля или вывоза мусора.

Так почему же все-таки он оказался перед парадной дверью дома Балантайна, да еще и с хозяйской табакеркой в кармане?

Телман шел по тротуару, опустив голову и глубоко задумавшись. Он никак не мог сформулировать удовлетворительное объяснение, но был уверен, что дом генерала каким-то образом замешан в этом деле. Скорее всего, для этого была какая-то причина.

Ему придется побольше узнать и о генерале Балантайне, и о леди Огасте.

Инспектор ни в чем не подозревал хозяйку дома и слабо представлял, как он сможет раздобыть сведения о ней. Телман не был трусом и не дрожал перед людьми только потому, что они занимали более высокую ступеньку на социальной лестнице или были богаче его. Однако сама мысль о том, что ему придется столкнуться с генеральшей, заставила его вздрогнуть.

С Брэндоном Балантайном все было по-другому. Сэмюэль гораздо лучше разбирался в мужчинах и предвидел, что у него не возникнет проблем со сбором информации о военной карьере генерала. Многое можно будет узнать в армейском архиве. Кстати, там же он сможет узнать и где служил Альберт Коул.

– Альберт Коул? – повторил служащий в архиве клерк. – А как его второе имя, инспектор?

– Не имею понятия.

– Место рождения?

– Тоже не знаю.

– Не много же вам известно! – Клерк был средних лет, и его работа успела ему смертельно надоесть, однако он старался выполнять ее как можно лучше, особенно когда, как в данном случае, сведений было очень мало и поиски оказывались очень сложными.

– Только то, что этого человека убили, – ответил полицейский.

– Я постараюсь что-нибудь для вас сделать, – лицо служащего сделалось серьезным, и он отправился на поиски, оставив Телмана на деревянной скамье в приемной.

Прошло не меньше часа, прежде чем клерк вернулся, однако отсутствовал он не зря.

– Альберт Милтон Коул, – важно провозгласил архивист. – Думаю, что именно он вам и нужен. Родился двадцать шестого мая тридцать восьмого года в Баттерси. Служил в тридцать третьем пехотном полку – так здесь написано. – Он взглянул на посетителя. – Это полк герцога Веллингтона. В семьдесят пятом году был ранен в ногу. В левую, в бедро. Была раздроблена кость. Вернулся домой и отправлен на пенсию. После этого никаких записей. Значит, он не был замечен ни в чем предосудительном. Согласно личному делу, никогда не был женат. Вам это поможет?

– Пока не знаю. А что вы можете сказать о генерале Балантайне? – спросил инспектор.

– А теперь вам нужен еще и генерал? Ну, это уже совсем другой коленкор! – Брови клерка удивленно поднялись. – А у вас есть соответствующее разрешение?

– Конечно. Я расследую убийство солдата, который был найден с раскроенной головой на ступенях дома генерала Балантайна!

Служащий заколебался, однако потом почувствовал, что ему уже и самому становится интересно. Он не особенно любил генералов, так что если эти сведения придется предоставить – а клерк был уверен, что другого выхода у него нет, – то лучше сделать это добровольно. Он опять покинул своего посетителя и вернулся через пятнадцать минут с несколькими листками бумаги, которые и передал Сэмюэлю.

Тот погрузился в чтение.

Брэндон Певерелл Балантайн родился 21 марта 1830 года в Бишоп-Окленд, графство Дарем. Старший сын Брэндона Эллвуда Балантайна. Образование получил в Эддискомбе[7], которую окончил в шестнадцать лет. Когда ему исполнилось восемнадцать, отец купил для него офицерский патент, и молодой человек отплыл в Индию в чине лейтенанта Бенгальского инженерного корпуса. По прибытии в Индию незамедлительно принял участие во Второй сикхской войне, в том числе в осаде Мултана[8], за что был награжден. Во время битвы за Гуджрат[9] был ранен. В 1852 году возглавлял колонну во время Первой экспедиции против племен Черной горы на северо-западной границе. Через год участвовал в карательной экспедиции против племен Африди в Пешаваре.

Во время восстания сикхов служил под командованием Аутрама[10] и Хэвлока[11] при первом освобождении Локхнау[12], а затем и при его окончательном захвате. Показал себя блестящим офицером, охотясь за бандами восставших в Ауде[13] и Гвалиоре[14] в 1858 и 1859 годах. Затем командовал дивизионом во время Китайской войны 1860 года, за что получил награду за отвагу.

Служил в Бомбейской армии под командованием генерала Роберта Нейпира[15], когда фельдмаршалу было приказано возглавить военную экспедицию в Абиссинию. Отправился в Африку вместе с ним. После этого получил под свое командование военные части и оставался в Африке, принимая участие в замирении Ашантиленда в 1873 и 1874 годах, и в Зулусских войнах в 1878-м и 1879-м. Уйдя в отставку, вернулся в Англию.

Это была блестящая, ничем не замаранная военная карьера, которая началась с незаслуженной привилегии, за которую заплатил его отец.

Подобная несправедливость, присущая ненавидимой Телманом системе, глубоко задевала полицейского. Но сейчас гораздо важнее было то, что пути Балантайна и Альберта Коула никогда не пересекались.

Инспектор поблагодарил клерка за помощь и вышел из архива.

На следующее утро Телман всерьез занялся изучением генерала. Он расположился под деревьями напротив его дома, прогуливаясь по тротуару и время от времени поглядывая на парадные двери. Надежды на то, что удастся разговорить кого-нибудь из слуг, было мало. Полицейский знал, что в подобных домах слуги обычно очень лояльны по отношению к хозяевам и предпочитают о них не сплетничать. Никому не хотелось быть уволенным без всяких рекомендательных писем: это означало конец всему.

Прямая фигура генерала Балантайна появилась из дверей парадного подъезда чуть позже половины одиннадцатого, и он направился по тротуару вдоль Бейли-стрит, а затем свернул налево на Тоттенхэм-Корт-роуд и двинулся вниз к Оксфорд-стрит. Там генерал повернул направо и зашагал в западном направлении. Он был одет в темные брюки и великолепно сшитое пальто. Телман фыркнул про себя: у него было свое, устоявшееся мнение о тех, кто одевался с помощью прислуги.

На своем пути Балантайн ни с кем не заговаривал и не смотрел по сторонам. Наверное, точнее всего его передвижения можно было описать словом «марш». Он выглядел напряженным, как будто шел на битву. «Холодный и упрямый человек, – подумал Сэмюэль, двигаясь вслед за ним. – Да еще, наверное, и горд, как Люцифер!»

Интересно, что генерал думал о людях, мимо которых проходил? Что они были гражданским аналогом пехотинцев, людей, которым не только не надо уступать дорогу, но и думать о которых тоже не стоит? Балантайн действительно почти не обращал на прохожих внимания, ни с кем из них не перебросился даже словом и ни перед кем не снимал шляпу. Он прошел мимо нескольких солдат в форме, но проигнорировал их так же, как и они его.

На Агрилл-стрит старый военный резко повернул направо, и Телман почти потерял его из виду. Потом полицейский увидел, как Балантайн поднялся по ступенькам и вошел в одно ухоженное здание.

Инспектор приблизился к двери, в которую вошел Балантайн, и увидел на ней бронзовую табличку с выгравированной надписью: «ДЖЕССОП. КЛУБ ДЛЯ ДЖЕНТЛЬМЕНОВ». Полицейский заколебался. В вестибюле наверняка окажется дворецкий или кто-то в этом роде, и он наверняка знает всех членов клуба в лицо. С точки зрения носителя информации, трудно было себе представить лучший источник, однако не стоило забывать о том, что благополучие дворецкого полностью зависело от его умения держать язык за зубами.

Сэмюэль понимал, что надо что-то срочно придумать. Глупо было просто стоять перед дверью. Его могут принять за уличного торговца! Разгладив лацканы своего пиджака, он расправил плечи и дернул за звонок.

Дверь открыл пожилой дворецкий в хорошо сшитой, но слегка поношенной ливрее.

– Слушаю вас, сэр. – Он равнодушно смотрел на полицейского, с первого взгляда определив его социальный статус.

Инспектор почувствовал, как лицо его вспыхнуло. Хотел бы он высказать этому человеку свое мнение о джентльменах, которые проводят свои дни задрав ноги на стол, поигрывая играя в карты или на бильярде с себе подобными! Большинство из них – просто паразиты, живущие за счет приличных людей. А еще он мог бы так же высказаться и по поводу тех, кто зарабатывает себе на жизнь, прислуживая этим пиявкам…

– Доброе утро, – напряженно произнес он вместо этого. – Я инспектор Телман из полицейского участка на Боу-стрит.

Произнеся эти слова, он протянул свою визитную карточку. Дворецкий посмотрел на нее, не прикасаясь, как будто ему показывали кусок грязи.

– Ах, вот как… – произнес он без всякого выражения.

– Мы ищем мужчину, выдающего себя за отставного военного, имеющего много знаков отличия, для того чтобы вытягивать из людей солидные денежные суммы, – произнес полицейский, сцепив зубы.

Слуга с осуждением покачал головой. Наконец-то Телману удалось его заинтересовать!

– Надеюсь, что вам удастся поймать негодяя, – произнес дворецкий негодующим голосом.

– Делаем все возможное, – с нажимом ответил инспектор. – Это высокий, широкоплечий мужчина, держится очень прямо, с явно военной выправкой. Хорошо одевается.

– Это описание подойдет многим людям, которых я здесь вижу, – улыбнулся его собеседник. – А что-нибудь еще вы можете о нем сказать? Я, конечно, хорошо знаю всех наших членов, но иногда к ним приходят гости…

– Насколько нам известно, он гладко выбрит, – продолжил Телман. – Хотя это, конечно, легко изменить. Светловатые волосы, с сединой на висках. Залысины. Резкие черты лица. Голубые глаза…

– Боюсь, что я его никогда не видел.

– Да он же зашел в эту дверь минуту назад!

Лицо слуги просветлело.

– Ну что вы! Это был генерал Балантайн. Я знаю его уже много лет. – На лице его было выражение, похожее на восхищение.

– Вы в этом уверены? – продолжал нажимать Сэмюэль. – Этот негодяй не стесняется пользоваться именами других людей и делает это очень ловко. Этот генерал… Балантайн? Да, так вот, этот генерал Балантайн выглядел как обычно?

– Ну, точно я не скажу, – заколебался дворецкий.

– Понимаете, сэр. – В голову полицейского пришла новая гениальная идея, и он заговорил доверительным тоном: – Я боюсь, что этот подонок может пользоваться именем генерала. Ну, знаете, подписывать счета… И даже занимать деньги…

Слуга побледнел:

– Тогда я должен срочно предупредить генерала!

– Нет. Ни в коем случае, сэр! Это преждевременно. Пока… – Телман с трудом сглотнул. – Генерал очень рассердится. И он может случайно насторожить преступника, а нам необходимо поймать его до того момента, как тот проделает нечто похожее с кем-то еще. Если б вы поподробнее рассказали мне о настоящем генерале, я бы мог проследить за тем, чтобы этот негодяй не появился в тех местах, где бывает мистер Балантайн.

– Ах, вот оно что! – дворецкий кивнул в знак того, что понял полицейского. – Ясно. Насколько я знаю, он является членом одного или двух армейских клубов. Кроме того, он член клуба «Уайтс», но там бывает гораздо реже, чем здесь. – Последнее было произнесено с гордостью и сопровождалось легким разворотом плеч.

– Кажется, генерал не очень любит компании, – предположил Телман.

– Ну… он всегда ведет себя очень светски, но… но не проявляет излишнего дружелюбия, если вы меня понимаете, сэр.

Сэмюэль вспомнил прямую спину Балантайна и его марш по Оксфорд-стрит, во время которого он ни с кем не заговорил.

– Вы не знаете, он играет в азартные игры? – спросил инспектор.

– По-моему, нет, сэр. Да и пьет не так чтобы много.

– А в театры или мюзик-холл ходит?

– Не думаю, – покачал головой дворецкий. – Никогда не слышал, чтобы он об этом говорил. Хотя мне кажется, что в оперу и консерваторию он ходит достаточно часто.

– Ну и, конечно, в музеи, – добавил Телман с сарказмом.

– Да, сэр. Думаю, что так.

– Занятия для одиночки… А друзья у него есть?

– Он всегда очень мил в обращении. Никогда не слышал, чтобы кто-то плохо о нем отзывался. Но он не сидит в компании с другими гостями и не… сплетничает, если вы понимаете, что я имею в виду. Карты, как я уже сказал, его тоже не интересуют.

– Ну а какой-нибудь спорт?

– Никогда об этом не слышал. – Казалось, дворецкий и сам удивлен, что подобная мысль никогда не приходила ему в голову.

– Он очень аккуратно относится к деньгам? – поинтересовался полицейский.

– Ну, он ими не разбрасывается, – поправил его собеседник. – Однако его нельзя назвать скрягой. Очень много читает. А однажды я слышал, как генерал говорил, что любит рисовать. И, как мне говорили, он очень много путешествовал – Индия, Африка и даже Китай.

– Да, но все его путешествия были связаны с войнами.

– Такова солдатская жизнь, – слегка напыщенно, но с большим уважением произнес дворецкий, и Телман подумал, будет ли он с таким же уважением говорить о простых пехотинцах, которые несли на своих плечах все тяготы войны.

Он поговорил со слугой еще несколько минут, но мало что смог добавить к портрету, на котором был изображен упрямый, холодный человек, карьера которого была куплена ему за деньги семьи и который за всю жизнь не завел друзей, так ничего и не узнал о боевом братстве и о том, как получать удовольствие от жизни. Этот человек был приятен во всех отношениях и любил оперу… в которой, как слышал инспектор, исполняли одну иностранщину.

Но все это никак не было связано с Альбертом Коулом. И все-таки связь между этими двумя людьми существовала. Она обязательно должна была быть. Иначе откуда у Коула оказалась генеральская табакерка? И почему в доме пропала только она?

Генерал Брэндон Балантайн был жестким и непреклонным человеком, которому нравилось одиночество. Всю жизнь он принадлежал к привилегированному сословию и сам не заработал ничего из того, чем владел, – ни деньги, ни звание, ни положение в обществе, ни красивый дом на Бедфорд-сквер, ни свою надменную жену. Однако в то же время что-то его очень беспокоило. Телман достаточно хорошо разбирался в людях, чтобы это понять. И он намеревался узнать, что это была за проблема, тем более что она стоила жизни обычному, бедному, полуголодному солдату Альберту Коулу. Честные люди заявляют о преступниках в полицию, а не убивают их. Что же бедняга Коул мог увидеть в доме Балантайна, за что его могли убить?

Глава 3

Питт тоже думал об убийстве человека на Бедфорд-сквер, но сейчас его больше волновала проблема Корнуоллиса. В настоящий момент он ничем не мог помочь расследованию убийства, так как это была задача Телмана – узнать имя убитого и, по возможности, выяснить, что заставило того появиться на Бедфорд-сквер среди ночи. Суперинтендант все еще верил, что это была попытка ограбления, которая, по неизвестным пока причинам, привела к несчастью. Он искренне надеялся, что Балантайн в этом никак не был замешан, что убитый сначала ограбил генерала, забрав его табакерку, а затем перебрался в какой-то другой дом, где его и убили – возможно, чисто случайно. Убийца забрал себе вещи, взятые в его доме, но оставил чужую табакерку, так как ее наличие могло привести к неприятным вопросам.

Скорее всего, убийцей был лакей или дворецкий одного из соседних особняков. Когда полиции удастся выяснить, из какого именно, ее сотрудникам понадобится очень много такта и благоразумия, однако все благоразумие в мире не сможет повлиять на окончательный результат расследования. Кроме того, Питт был уверен, что Телман способен идти по следу не хуже, чем он сам. А он пока постарается сделать все от него зависящее, чтобы помочь Корнуоллису.

Утром Томас вышел из дома в обычное время, но вместо того, чтобы направиться на Боу-стрит или Бедфорд-сквер, остановил двуколку и попросил кучера отвезти его в Адмиралтейство.

Ему понадобилось все его умение убеждать и изворотливость, чтобы получить доступ к вахтенным журналам корабля Ее Величества «Вентура», так и не выдав тайну, зачем ему это надо. Часто используя слова «такт», «репутация» и «честь», но не называя никаких имен, Томас наконец оказался в небольшой, залитой солнцем комнате, где смог углубиться в изучение полученных документов.

Запись о самом происшествии была очень краткой: лейтенант Джон Корнуоллис находился на дежурстве в тот момент, когда матрос получил травму, пытаясь зарифить крюйс-бом-брамсель в условиях постоянно ухудшающейся погоды. По его собственному рассказу, Корнуоллис забрался на мачту и помог матросу, находившемуся в полубессознательном состоянии, спуститься на палубу. На последних нескольких ярдах ему в этом помог матрос первого класса Сэмюэль Беквит.

Беквит был человеком неграмотным, но его устный рассказ, который записал кто-то из команды, говорил практически о том же и ни в коей мере не противоречил официальной версии. Запись его слов была короткой и сухой. Она ничего не говорила ни о самих людях, о которых рассказывала, ни о ревущем ветре и море, ни о пляшущей палубе, ни об ужасе человека, застрявшего на мачте, который видит под собой то деревянную палубу, об которую он легко может переломать все свои кости, то морскую бездну, готовую проглотить его всего без остатка. Любой, кто попал бы в этот водоворот, исчез бы навсегда, бесследно, как будто никогда не жил, не смеялся и не любил.

Невозможно было понять, что за люди были участниками происшедшего – трусы или смельчаки, мудрецы или дураки, правдолюбцы или лгуны. Питт знал Корнуоллиса – по крайней мере считал, что знает. В его представлении помощник комиссара полиции был немногословным, болезненно честным человеком, вынужденным работать с политиками, не имея никакого представления об их коварстве.

Но суперинтендант не знал, каким его начальник являлся пятнадцать лет назад, когда был еще молодым лейтенантом, которому приходилось делать выбор между смертельной опасностью, всеобщим восхищением и вероятным повышением по службе. Не мог ли тогда этот во всех отношениях достойный человек совершить единственную в своей жизни ошибку?

Сам Томас в это не верил. Подобная ложь оставила бы более глубокий след в жизни офицера. Если бы Джон получил дивиденды от того, что украл у другого человека награду, полагающуюся за смелый поступок, разве это не наложило бы отпечаток на всю его дальнейшую карьеру? Разве не прожил бы он оставшиеся годы, постоянно оглядываясь через плечо, в страхе, что Беквит может рассказать правду? Разве не стал бы он строить защитные укрепления именно против этой угрозы, зная, что такая возможность всегда существует? И разве это не оставило бы след на всем, что бы он ни делал в своей дальнейшей жизни?

И стал бы он рассказывать об этом Питту?

Или он был настолько наглым, что считал, что сможет использовать подчиненного в своих целях, а сам Томас об этом никогда не догадается?

Однако в этом случае внутренняя сущность человека должна была измениться настолько, что суперинтендант отмел эту возможность как несуществующую.

Но тогда необходимо было понять, верит ли шантажист в то, что написал, или же он просто пользуется тем, что Корнуоллис не может ничего доказать?

Если верить помощнику комиссара, Беквит умер. Но, может быть, у него остались родственники, которым он мог рассказать эту историю, – например, сын или племянник? Допустим, во время рассказа матрос слегка прихвастнул и, сам того не желая, оказался в глазах своих близких настоящим героем…

А может быть, у него осталась дочь? Почему бы и нет? Женщины не хуже мужчин могут вырезать буквы из газеты, а уж что касается угроз, то здесь им и вовсе нет равных.

Питт решил, что, пока он находится в Адмиралтействе, ему надо как можно больше узнать о дальнейшей морской карьере Корнуоллиса и о том, что было известно о Сэмюэле Беквите, особенно о его еще живущих родственниках (если таковые имелись) и о том, где они обитают.

Потребовалось приложить еще немало усилий, прежде чем полицейскому выдали очень сокращенную информацию о годах службы его теперешнего начальника, причем только те факты, которые уже были достоянием общественности и которые любой моряк, служивший под его командованием, легко мог наблюдать собственными глазами.

Через два года после происшествия лейтенант был повышен в звании и поменял корабль. 1878 и 1879 годы он провел в Китайских морях, где был отмечен за участие в бомбардировках острова Борнео при рейдах против пиратов.

Через год после этого Джон получил свой собственный корабль. Плавал он в основном в Карибском море, а также принимал участие в локальных стычках с рабовладельцами, которые все еще действовали в Западной Африке.

В 1889 году шеф ушел в отставку, имея боевые награды и незапятнанную репутацию. Дальше шел список кораблей, на которых служил Корнуоллис, и его военных званий. И больше ничего.

Питт сравнил это с карьерой Беквита, которую рано оборвала смерть в море. Беднягу выбросило за борт ударом бруса, сорвавшегося при урагане. Беквит никогда не был женат, а из родственников у него была только сестра, которая в момент его смерти жила в Бристоле. Ее звали миссис Сара Трегарт. В этом же документе был указан ее адрес.

Но Беквит не умел ни читать, ни писать, а письмо было написано достаточно сложным языком и содержало довольно длинные слова. Значило ли это, что Сара Беквит смогла овладеть тем, что не далось ее брату?

Придется направить неофициальный запрос в полицию Бристоля.

Затем Томас изучил список кораблей, на которых служил Корнуоллис, и выписал с десяток фамилий его сослуживцев, включая капитана «Вентуры» и его первого лейтенанта. После этого он показал свой список клерку, который ему помогал, и попросил дать ему адреса всех тех, кто в настоящее время не находился в море.

Клерк подозрительно посмотрел на полицейского, а затем прочитал список.

– Ну, этот был убит в бою лет десять назад, – сказал он, покусывая губу и показывая на одно из имен. – Этот вышел в отставку и живет в Португалии или где-то еще. Этот уехал в Ливерпуль. А вот этот в Лондоне. А зачем вам нужны все эти люди, суперинтендант? – Служащий еще раз внимательно посмотрел на Питта.

– Информация, – сказал тот с улыбкой. – Мне необходимо знать все подробности происшествия, чтобы избежать осложнений… Даже преступления, которое может произойти, – добавил он для того, чтобы стоящий пред ним мужчина проникся важностью происходящего и не сомневался в праве полиции требовать эту информацию.

– Ах, вот как!.. Ну конечно, сэр. Но мне понадобится время. Вы не могли бы вернуться где-то через час?

Томасу хотелось есть, а еще больше пить. Он с удовольствием выполнил просьбу клерка и, выйдя из здания, купил себе у уличного торговца сэндвич с ветчиной и большую чашку крепкого чая. С удовольствием закусывая, суперинтендант стоял на углу улицы и наблюдал за прохожими. Няни в накрахмаленных передниках толкали перед собой коляски, а дети повзрослее бегали за обручами или скакали на деревянных лошадках. Маленький мальчик играл с волчком и не хотел идти дальше, когда его звали. Маленькие девочки в передниках, отделанных рюшами, копировали взрослых, изящно прогуливаясь с высоко поднятыми головами. С внезапной нежностью Томас подумал о Джемайме и о том, как быстро она выросла. Девочка уже вступала в отрочество и все больше ощущала себя женщиной. А ведь кажется, что всего несколько месяцев назад она пыталась научиться ходить! Хотя с того времени прошли уже годы…

Когда Питт в первый раз встретился с Балантайном, его дочери еще не было и в помине. А когда генерал потерял свою единственную дочь, да так ужасно, что и вспоминать не хочется, Джемайма только начинала говорить, и никто, кроме Шарлотты, ее еще не понимал.

Воспоминания о том, что произошло с дочерью старого военного, были такими неприятными, что суперинтендант перестал чувствовать вкус сэндвича во рту. Как человек мог пройти через такое горе и остаться живым? Питту захотелось броситься домой и убедиться воочию, что с Джемаймой все в порядке… может быть, даже заключить ее в объятия, и потом всегда, не отрываясь, следить за нею и самому решать, куда ей ходить и с кем дружить…

Это было глупо, и заставило бы ее возненавидеть своего отца. И поделом.

Зачем надо было иметь детей, следить за тем, как они растут, делают ошибки, получают ушибы, может быть, даже разбиваются, – чтобы затем вдруг испытать боль более страшную и невыносимую, чем боль от потери своего ребенка? Дала ли жена Балантайну хоть какое-то утешение? Сблизило ли их общее горе или развело еще дальше, оставив каждого из них один на один со своими страданиями?

И что это за новая трагедия? Может быть, Томас должен был сам заняться расследованием, а не поручать его Телману? Но ведь он не мог бросить Корнуоллиса!

Питт выбросил в урну остатки бутерброда, допил чай и направился в Адмиралтейство. Времени на раскачку у него не было.

Суперинтендант начал с лейтенанта Блэка, который служил помощником шефа в Китайских морях. У лейтенанта как раз был отпуск, однако очень скоро он должен был вернуться на службу. Жил Блэк в Южном Ламбете, и Питт на двуколке перебрался через реку.

Суперинтенданту повезло, что он застал лейтенанта дома и тот согласился поговорить с ним. Однако на этом его везение и закончилось – все, что говорил бывший сослуживец Корнуоллиса, было настолько благородно и причесано, что не содержало практически никакой полезной информации. Его профессиональная преданность бывшему командиру была столь велика, что она лишила все его комментарии и воспоминания всякой индивидуальности и смысла. В них было слишком много о самом Блэке, о его понимании происходившего, о его отчаянном патриотизме и верности законам службы – на которой он провел всю свою сознательную жизнь, – что Корнуоллис оказался в них просто именем, званием и чередой хорошо выполненных заданий. В рассказах Блэка капитан никогда не был живым человеком – ни хорошим, ни плохим.

Питт поблагодарил лейтенанта и перешел к следующему имени в своем списке. Он опять поймал двуколку и на этот раз направился на север, в Челси, через мост Виктории, с которого были хорошо видны прогулочные пароходы, полные женщин в бледных платьях и ярких шляпах и шарфах, мужчин с непокрытыми под солнцем головами и детей в матросских костюмчиках, уплетающих яблочные тянучки и мятные леденцы. Над водой разносилась музыка, исполняемая на харди-гарди[16], вместе с криками, смехом и всплесками воды.

Лейтенант Дюранд был совсем не похож на Блэка – это был сухощавый мужчина, с острыми чертами лица, приблизительно одного возраста с Корнуоллисом, но все еще находящийся на военной службе.

– Конечно, я его помню, – резко сказал моряк, вводя Томаса в приятную комнату, полную морских сувениров, принадлежавших, по-видимому, нескольким поколениям этой семьи. Окна комнаты выходили в сад, полный летних цветов. Было видно, что лейтенант живет в семейном доме, а судя по портретам, которые его гость мельком увидел на стенах холла, он был отпрыском большой династии морских офицеров, бравшей свое начало задолго до Трафальгарской битвы и адмирала Нельсона.

– Присаживайтесь, – Дюранд указал Питту на вытертое кресло, а сам устроился напротив. – Так что же вы хотите о нем узнать?

Хотя полицейский уже объяснил лейтенанту причину своего прихода, он решил повторить ее еще раз, тщательнее подбирая слова, так как информация этого человека была ему крайне необходима.

– Какие качества сделали Корнуоллиса хорошим командиром? – спросил он.

Видно было, что этот вопрос удивил хозяина дома. Он ожидал всего, чего угодно, но только не такого вопроса.

– То есть вы полагаете, что я считаю Корнуоллиса хорошим командиром? – Лейтенант поднял брови и с изумлением посмотрел на суперинтенданта. У него было обветренное лицо и широкие выцветшие брови.

– Конечно, я ожидал услышать именно это, – ответил Питт. – Но мне бы хотелось каких-нибудь подробностей. Разве я не прав?

– Верность превыше чести. Вы разве этого не знаете? – В голосе лейтенанта все еще слышались веселые нотки. Он сидел спиной к окну, предоставив гостю терпеть яркий солнечный свет, бьющий в глаза.

– Ну почему же, знаю, – Питт откинулся на спинку кресла, оказавшуюся очень удобной. – К сожалению, я встречаюсь с этим довольно часто.

– Что ж, человека обмануть несложно, – произнес Дюранд с некоторой горечью. – А вот море – невозможно. Оно не допускает сентиментальности и сразу расставляет всех по своим местам. Оно ничего не прощает. Поэтому на море честь – превыше всего!

Томас внимательно следил за собеседником. Было видно, что моряк испытывает очень сильные эмоции – гнев или недоверие, – которые могли быть связаны с какой-то прошлой трагедией.

– Так был ли Корнуоллис хорошим командиром, лейтенант? – повторил он свой вопрос.

– Он был хорошим моряком, – ответил Дюранд. – Чувствовал море. Я бы даже сказал, что он его любил, если он вообще способен любить.

Это странное замечание было сделано совершенно равнодушным тоном. Лицо хозяина дома находилось в тени, и Питту было трудно рассмотреть его.

– Его люди верили ему? – настаивал Томас. – Были уверены в его способностях?

– Каких способностях? – От лейтенанта не так-то легко было добиться простого ответа. Решив быть абсолютно честным, он не собирался говорить приятные вещи.

Суперинтенданту пришлось собраться с мыслями. Что этот офицер имеет в виду?

– В способностях принимать правильные решения в шторм, знать приливы, ветра… – предположил он не очень уверенно.

– Вы ведь не моряк, не правда ли? – улыбнулся Дюранд. Это было утверждение, а не вопрос, и сделано оно было снисходительным, терпеливым тоном, в котором опять звучали нотки удивления. – Я сам попробую сформулировать за вас ваши вопросы: был ли он педантичен? Да, очень. Был ли он достаточно компетентен, чтобы читать карту, определять положение корабля и оценивать погоду? Несомненно. Пытался ли он планировать свои действия? Да, насколько это может сделать любой человек. Иногда он делал ошибки. Когда он их совершал, мог ли он быстро это понять, перестроиться и вывести корабль из-под угрозы? Всегда, просто иногда ему везло больше, а иногда меньше. У него тоже были потери. – Голос лейтенанта звучал сухо, все его эмоции тщательно контролировались.

– Кораблей? – ужаснулся Томас. – Или людей?

– Нет, мистер Питт, если б он потерял корабль с людьми, то вышел бы в отставку гораздо раньше.

– То есть его не уволили за поражение в бою?

– Нет, насколько я знаю, нет, – сказал Дюранд, откидываясь в кресле и продолжая смотреть на полицейского. – Думаю, что он просто понял, что достиг пика своей карьеры и устал. Ему хотелось вернуться на берег, и когда ему сделали интересное предложение, он за него ухватился.

Замечание о том, насколько была «интересна» нынешняя работа Корнуоллиса, уже было готово сорваться с языка Питта, но он не хотел дразнить собеседника, так как очень надеялся получить важную информацию. Было видно, что шеф Дюранду активно не нравится. Может быть, это было связано с тем, что тот ушел в отставку в чине капитана, а сам Дюранд все еще тянул лейтенантскую лямку…

– А какие еще вопросы я бы задал, если б знал кое-что о море? – спросил Томас несколько напряженным голосом, стараясь замаскировать свои собственные эмоции. Однако моряку, судя по наклону его головы, были глубоко безразличны эмоции полицейского. Он просто хотел выговорится.

– Был ли он настоящим лидером? – продолжил лейтенант. – Думал ли он о своих подчиненных и знал ли каждого из них лично? – Он слегка пожал плечами. – Нет, он никогда не производил такого впечатления. А если даже и был таким, люди ему не верили. Любили ли его офицеры корабля? Да они почти его не знали! Он был очень закрыт, настоящий одиночка. Он сохранял капитанское достоинство, но в то же время был холодным одиноким волком. А это не одно и то же. – Моряк внимательно следил за реакциями суперинтенданта. – Обладал ли он искусством передать людям свою веру в них, в возможность победить в бою? Нет. У него не было чувства юмора, умения говорить с людьми, по нему не было видно, что он живой человек. А ведь именно эти черты сделали Нельсона Нельсоном – именно эта неповторимая смесь гениальности и человечности, безоглядной храбрости и осторожности, дополненные умением искренне переживать смерть каждого из своих товарищей по оружию. – Голос его окреп. – Корнуоллис был начисто лишен всего этого. Люди уважали его за профессионализм, но не любили его. – Дюранд набрал побольше воздуха в легкие. – А для того, чтобы быть хорошим командиром, надо, чтобы вас любили… ведь только это может заставить группу людей, называемую командой корабля, сделать больше того, что от нее ожидают, пойти на риск и на жертвы, и достичь того, что будет невозможно для менее сплоченной, слабой команды на этом же корабле.

Питт был вынужден в глубине души согласиться, что резюме было сделано блестящее, хотя и было непонятно, правда ли все сказанное лейтенантом. Корнуоллис появился перед суперинтендантом в совсем другом свете, и таким он не очень нравился Томасу. Страх, что его кумир будет развенчан, мог появиться на его лице, и полицейский боялся, что моряк может заметить это. Однако он не прекращал разговора.

– Вы сказали о храбрости, – заговорил суперинтендант, прочищая горло и стараясь, чтобы голос не выдал его антипатию к моряку и его истинные чувства по отношению к своему шефу. – Капитан был храбрым человеком?

– Вне всякого сомнения, – ответил Дюранд, хотя тело его напряглось. – Я никогда не видел, чтобы он чего-то боялся.

– Ну, это не всегда одно и то же, – заметил Питт.

– Нет, конечно, нет. Более того, иногда мне кажется, что эти вещи прямо противоположны, – согласился лейтенант. – Думаю, что иногда он все-таки боялся. Ведь только дурак не боится вообще ничего. Но у него был какой-то холодный самоконтроль, который позволял ему скрывать все его эмоции. В нем никогда не проявлялось ничего человеческого… Но нет, трусом он не был, – повторил Дюранд.

– В физическом или в моральном смысле?

– Совершенно точно, что не в физическом, – заявил моряк, но затем заколебался. – А что касается морального, то ничего сказать не могу. На море редко приходится решать серьезные этические задачи. Если ему это и приходилось делать, то не в те времена, когда мы служили вместе. Мне кажется, что он слишком ортодоксален, слишком лишен воображения, чтобы заморачиваться вопросами морали. Если вы хотите узнать, напивался ли он когда-нибудь и вел ли себя недостойно, то – нет! Думаю, что он вообще никогда в жизни не делал ничего неблагоразумного. – В этих словах прозвучало малопонятное презрение. – Если еще раз подумать над вашим вопросом… то, да. Наверное, он был моральным трусом… который боится взять быка за рога и…

Лейтенант запутался в своей метафоре и пожал плечами, полностью удовлетворенный сказанным. Он знал, что ему удалось нарисовать именно ту картину, которую он и хотел.

– Человек, который не любит рисковать, – суммировал Питт.

Дюранд говорил очень жестокие вещи, предназначенные для того, чтобы оскорбить того, о ком шла речь. Однако, не будучи искушенным в разговорах с полицией, моряк, сам того не подозревая, сказал то, что Томас и хотел услышать – не то, что Корнуоллис был слишком честен для того, чтобы присвоить себе заслугу другого человека, а то, что он был слишком большим трусом, чтобы это сделать. Страх за содеянное не дал бы ему спокойно жить дальше.

Дюранд удобно сидел в кресле спиной к солнцу.

Питт пробыл у него еще минут пятнадцать, а затем поблагодарил моряка и ушел. Он был рад избавиться от чувства клаустрофобии, которая была результатом зависти, переполнявшей этот удобный дом с его семейными портретами. С портретами людей, которые многого достигли и надеялись, что их потомки смогут достичь еще большего, и будут – в свою очередь – с гордостью смотреть с сияющих портретов на своих собственных потомков.

На следующий день Питт решил посетить двух матросов 1-го класса и корабельного хирурга. Первым в его списке был матрос Макмун, списанный на берег после рейда на Борнео, во время которого он потерял ногу. Вместе с дочерью моряк жил в скромном домике в Патни. Дома у него все блестело от чистоты, ковры были выбиты, а отполированная мебель сверкала и пахла воском, и он с удовольствием согласился поговорить с неожиданным гостем.

– Ну конечно, я помню мистера Корнуоллиса! Он был строг, но справедлив. Всегда очень справедлив. – Макмун несколько раз кивнул. – Не любил нарушителей дисциплины, нет, сэр. Просто не переносил. Очень сильно их наказывал. Сам плетку редко использовал, но тех, кто нарушал дисциплину, тех по головке не гладил. Обязательно следил, чтобы нарушителей хорошенько отстегали, такой уж он был.

– Жестокий человек? – спросил Питт, боясь услышать ответ.

– Нет, только не он! – Бывший матрос громко и счастливо рассмеялся. – Вы просто в жизни ничего не видели! Вот мистер Фарджон, вот он был, конечно, жестоким. Помню, что он мог легко откилевать[17] за сущие пустяки. А еще любил устраивать наказание по флотилии, это да, он любил!

– А это что такое? – Полицейский плохо представлял себе, что могло происходить на флоте.

– Это когда матроса сажали в длинную шаланду, – скосился на суперинтандента отставной моряк, – и возили его от корабля к кораблю, а на палубе обязательно стегали плетками, да. И как вам это понравится, сэр?

– Но ведь это же верная смерть! – запротестовал Питт.

– Вот это уж точно, сэр. В самую точку! – согласился Макмун. – Хороший корабельный хирург сразу приводил такого несчастного в бесчувственное состояние, а потом уж тот умирал, да, сэр. Умирать надо быстро, так мне мой папаша говорил. А он был пушкарем при Ватерлоо, мой старик, да, сэр!

При этих словах бывший матрос бессознательно выпрямился и расправил плечи. И Томас, сам не зная почему, улыбнулся ему в ответ – наверное, сыграли роль общие воспоминания о совместных жертвах и опасностях.

– Так, значит, Корнуоллис не был ни жесток, ни несправедлив? – тихо повторил свой вопрос полицейский.

– Господи, конечно, нет, сэр! – Макмун даже отмахнулся от подобного предположения. – Он всегда был спокоен. Я сам никогда не хотел быть офицером, нет, это не для меня, сэр. Все они, я так думаю, совсем одиноки. – Моряк с шумом отхлебнул свой чай. – У каждого на корабле свое место. И когда попадаешь в переделку, то вокруг тебя оказываются твои товарищи – а как же, сэр! А когда ты самый главный, сэр, то вот тут-то тебе и не с кем поговорить в опасности, нет, сэр. Не будешь же ты говорить с подчиненными, правда, сэр? Да и они тоже не будут, ни за что, сэр. Вот и остается один Господь Бог, сэр. Ежли ты офицер, то не будь дураком, а как же, сэр, только так – ведь люди на тебя всю дорогу пялятся! А мистер Корнуоллис, он все это очень серьезно понимал, да, сэр. Все никак не мог расслабиться, если вам понятно, сэр.

– Да, думаю, что понимаю, – сказал Питт, вспомнив, как с десяток раз помощник комиссара был на грани откровенности, но потом опять прятался в свою раковину. – Он очень скрытный человек.

– Так и я о том же, сэр. Думаю, если хочешь быть капитаном, то по-другому и не получится, сэр. Только ошибись, дай слабину – и море тебя враз проглотит, вот так, сэр. Закаляет людей, но и верности им добавляет, а как же, обязательно! На мистера Корнуоллиса всегда можно было положиться, да, сэр. Немножко был занудой, но честен до донышка, сэр. – Макмун покачал головой. – Помню, раз надо было наказать парня за проступок, теперь и не вспомню какой, сэр. Так, не очень серьезный, но по правилам за это полагалась плетка – то ли на боцмана огрызнулся, то ли еще что… Ясно было, что мистер Корнуоллис был против, да, сэр. Боцман был настоящий сукин сын. Но дисциплина на корабле прежде всего, да, сэр.

Матрос задрал вверх голову, вспоминая дела давно минувших дней, и продолжил:

– Но мистеру Корнуоллису, ему было не по себе, сэр. Все ходил по палубе ночами, все думал… Злой был, как черт, сэр. А когда парня наказывали, по всему было видно так, будто его самого наказывают, да, вот так, сэр. – Макмун глубоко вздохнул. – Боцман-то потом за борт упал, а мистер Корнуоллис не стал допытываться, сам это он или кто-то его туда пристроил, вот так, сэр! – На лице моряка появилась хитрая гримаса. – Так никто ничего и не узнал, сэр.

– А боцману действительно помогли? – поинтересовался Питт.

Старый матрос улыбнулся поверх чашки:

– Ну, конечно, не без Божьей помощи, сэр! Но мы все поняли, что мистеру Корнуоллису это неинтересно.

– Поэтому ничего ему и не сказали?

– В самую точку, сэр! Так точно, не сказали… Хороший человек был мистер Корнуоллис! Не хотел бы, чтоб у него были проблемы, нет, сэр. Тогда, с этим боцманом, он ведь не стал ничего выяснять, а то ведь виновного повесили бы на рее, беднягу, вот так, сэр! Так и получилось, что боцман сам свалился! – Макмун опять покачал головой. – А мистер Корнуоллис, он, сэр, всегда думал о моряках, да, сэр. Правда, все у него должно было быть разложено по полочкам, вот так, сэр. Я понятно говорю?

– Думаю, что да, – ответил полицейский. – А как вы думаете, мог он приписать себе заслуги другого человека?

Макмун посмотрел на него с недоверием:

– Да ну что вы, сэр! Скорее он позволил бы повесить себя за чужое преступление, да, сэр! Тот, кто такое сказанул, врет беспощадно, сэр! У кого же это язык-то повернулся, а?

– Не знаю, но очень хочу узнать. Вы мне поможете, мистер Макмун?

– Чего это? Я, сэр?

– Да, давайте попробуем что-то понять. Например, были ли у мистера Корнуоллиса личные враги, люди, которые ему завидовали или затаили на него обиду?

– Ежли честно, то трудно сказать, сэр, – Макмун поскреб щетину, забыв о чае. – Я ничего такого не слышал, но кто знает, что там у человека в голове, когда его, там, званием обошли, или, скажем, наказали за что-то… То есть ежели он честный человек, то поймет, что сам виноват… но ведь бывает…

Как ни бился Питт, его собеседник так ничего больше не вспомнил. Полицейский еще раз поблагодарил его и вышел в приподнятом настроении. У Томаса было чувство, что душевная чистота и бесхитростность этого старого матроса начисто смыла ту тяжесть, которая была у него на душе после встречи с Дюрандом. Страх куда-то отступил.

Ранним вечером он оказался в Ротерхите, на встрече с другим матросом 1-го класса из своего списка, которого звали Локхарт. Тот оказался неразговорчивым алкоголиком и не смог сообщить Питту ничего интересного. Казалось, что он помнил Корнуоллиса только как человека, которого надо было бояться, но которого он уважал за мореходное искусство. Локхарт не любил старших по званию и заявил об этом открыто. Это была единственная тема, которая его действительно волновала, и он даже отказался на время от своих односложных ответов.

Позже, когда солнце уже садилось, а воздух все еще был жарким и неподвижным, суперинтендант оказался на причале перед Морским госпиталем в Гринвиче и направился туда, любуясь рекой, которая блестящей лентой вилась между берегами. В госпитале он хотел встретиться с мистером Роулинсоном, который служил судовым врачом под командой Джона.

Врач был занят, и Питту пришлось подождать его в приемном покое минут тридцать. Все это время Томас с интересом наблюдал за тем, что там происходило, так как впервые в жизни был в приемном покое морского госпиталя.

Наконец появился Роулинсон, одетый в белую рубашку с открытой шеей и закатанными рукавами. На руках и на одежде у него виднелись следы крови. Хирург оказался крупным мужчиной с хорошо развитой мускулатурой и широким дружелюбным лицом.

– Полицейский участок на Боу-стрит? – с любопытством спросил он, осматривая Питта с головы до ног. – Надеюсь, что никто из моих сотрудников не попал в беду?

– Нет, нет, не волнуйтесь. – Томас отвернулся от окна, через которое наблюдал за рекой и кораблями, двигающимися в сторону Лондонского порта. – Я хотел бы поговорить с вами об одном офицере, с которым вы в прошлом вместе служили… О Джоне Корнуоллисе.

– Корнуоллис! Не хотите же вы сказать, что он привлек ваше внимание! – Роулинсон был поражен. – Мне всегда казалось, что он перешел в полицию. Или это было Министерство внутренних дел?

– Нет, полиция, – подтвердил суперинтендант, и ему стало ясно, что придется дать врачу какие-то объяснения. Питт помнил, что обещал провести расследование с максимальной осторожностью и деликатностью. Но как можно было выполнить такое обещание и все-таки получить хоть какую-то информацию?

– Дело касается одного давнего происшествия, которое было… неправильно истолковано, – осторожно ответил полицейский. – Я занимаюсь этим от имени мистера Корнуоллиса.

– Я был корабельным хирургом, мистер Питт, – ответил Роулинсон, облизав губы. – И бо́льшую часть своего времени проводил в кубрике.

– Где, простите?

– В кубрике, на нижней палубе, куда стаскивали всех раненых и где мы их оперировали.

Под ними, по реке, против прилива в направлении Суррейских доков шел клиппер с поднятыми парусами. Эти великолепные паруса белели на солнце. Что-то в нем было очень грустное, как будто век этих красавцев подходил к концу.

– Ах вот, значит, как… Но ведь вы знали Корнуоллиса? – настойчиво повторил свой вопрос Томас, отрываясь от вида клиппера.

– Ну конечно, ведь я плавал под его командованием, – согласился медик. – Правда, капитаны кораблей – обычно не самые разговорчивые люди на свете. Если вы никогда не выходили в море, то, наверное, не можете представить себе всю полноту власти, которой обладает капитан. Результатом этого бывает, как правило, некоторая отдаленность от остальной команды. – Врач машинально вытер руки о штаны, оставив на них новые кровавые следы. – Невозможно быть хорошим командиром и при этом не сохранять дистанцию между собой и командой, даже офицерами. – Роулинсон повернулся и прошел через стеклянную галерею к двери, которая открывалась на поросший травою обрыв. Река предстала перед ними во всем своем великолепии.

Питт шел за ним и внимательно слушал.

– Вся команда держится на жесткой иерархии, – говорил хирург, постоянно жестикулируя. – Допусти капитан хоть чуточку фамильярности, и команда перестанет его уважать. – Он взглянул на суперинтенданта. – Любой хороший капитан это знает, а Корнуоллис был хорошим капитаном. Думаю, что это у него в крови. Он был спокойным человеком, одиночкой по своей натуре. И очень серьезно относился к службе.

– И он преуспевал? – спросил Томас.

Роулинсон улыбнулся, шагая по траве в лучах солнца. Ветер с реки доносил до них запах соли. Прилив быстро набирал силу, и чайки с громкими криками носились у них над головами.

– Да, – ответил хирург. – Он был одним из лучших.

– Тогда почему он списался на берег? Ведь ему было не так много лет!

Медик остановился, и на его лице, впервые за весь разговор, появилось настороженное выражение.

– Простите меня, мистер Питт, но почему это должно вас волновать?

Суперинтендант попытался придумать ответ. Сейчас можно было выдать только часть тайны.

– Некто намеревается причинить ему зло, – ответил полицейский, наблюдая за лицом собеседника. – Нанести вред его репутации. Мне необходимо знать правду, чтобы защитить его.

– Вы, по-видимому, хотите узнать худшее из того, что они смогут поставить ему в вину?

– Да.

– А почему я должен верить, что вы сами не являетесь этим таинственным врагом? – усмехнулся врач.

– Спросите самого Корнуоллиса, – не задумываясь, ответил Питт.

– Но почему в таком случае вы сами не спросите его самого, что было лучшим и худшим в его карьере?

Это было сказано с некоторой долей удивления и совсем без задних мыслей. Хирург, улыбаясь, стоял в лучах солнца, сложив на груди свои испачканные в крови руки.

– Потому что мы часто не можем сами оценить себя так, как это можно сделать со стороны, мистер Роулинсон, – ответил суперинтендант. – Это понятно, или надо объяснить поподробнее?

– Нет, не надо. – Медик расслабился и двинулся дальше, взмахом руки пригласив Томаса следовать за собой. – Корнуоллис был смелым человеком. И морально, и физически. Правда, иногда ему не хватало воображения, – стал он рассказывать на ходу. – У него было неплохое чувство юмора, однако он не так часто его демонстрировал. Он предпочитал наслаждаться жизнью в одиночестве. Любил читать… без всякой системы, все, что попадалось под руку. На удивление здорово рисовал акварелью. Выписывал блики света на воде с утонченностью, которая меня поражала. В эти моменты он раскрывался совсем с другой стороны. В такие минуты начинаешь думать, что гениальность – это не то, что у тебя на холсте, а то, что ты оставил за скобками. Ему удавалось передать… – Хирург сделал круг руками. – Свет и воздух! – Он рассмеялся. – Никогда бы не подумал, что у него могло хватить на это… дерзости, что ли!

– У него были амбиции? – Питт постарался поставить вопрос так, чтобы получить на него откровенный ответ, а не тот, который будет определяться уровнем лояльности врача по отношению к своему капитану.

– По-своему, думаю, да. Но в нем это было не так заметно, как в некоторых других людях, – ответил Роулинсон после небольших раздумий. – Он не хотел казаться лучшим, он хотел стать им. В нем была гордость и жажда не слыть, а быть. – Хирург быстро взглянул на полицейского, чтобы убедиться, что тот следит за разговором. – Иногда из-за этого… – Врач замялся, пытаясь найти правильные слова. – Он казался отчужденным. Некоторые считали его очень хитрым, но я думаю, что он был просто сложной натурой, непохожей на других. Он сам был своим самым беспощадным критиком. Корнуоллис был захвачен делом, которому он служил, а не желанием кому-то угодить или произвести на кого-нибудь приятное впечатление.

Какое-то время Питт шел рядом с врачом в молчании, надеясь, что его спутник продолжит говорить. Так оно и произошло.

– Понимаете, он потерял отца, будучи еще ребенком, лет одиннадцати-двенадцати. Это тот возраст, когда мальчик уже помнит отца, но еще не успел в нем разочароваться, – сказал хирург.

– Его отец тоже был моряком?

– Нет-нет! – быстро помотал головой Роулинсон. – Он был священником-сектантом, человеком глубоко верующим и имеющим мужество проповедовать и молиться.

– А вы знаете о Корнуоллисе гораздо больше, чем можно было подумать с первого раза.

– Возможно, – хирург пожал плечами. – Знаете, мы провели вместе всего одну ночь. Была очень тяжелая стычка с работорговцами. Нам удалось взять их корабль на абордаж, но он был сделан из тика и горел. – Врач взглянул на Питта. – Вижу, что вам это ничего не говорит. Да и откуда вам знать?.. Горящие тиковые щепки очень коварны, не то что дубовые. Несколько человек были ранены, а один из них, первый офицер – хороший человек, к которому мистер Корнуоллис испытывал теплые чувства, – был в очень плохом состоянии. Капитан помог мне извлечь щепки из его тела и как-то облегчить страдания бедняги. Но у офицера началась лихорадка, и мы вдвоем с капитаном провели у койки этого несчастного почти двое суток.

Они дошли до галечной дорожки и повернули вверх по склону. Питт старался не отставать.

– Вы можете сказать, что капитан не должен ухаживать за ранеными, и будете абсолютно правы. Но мы шли далеко в открытом море, а с кораблем работорговцев было покончено. Корнуоллис проводил одну вахту на палубе, а следующую – рядом со мною. – Хирург крепко сжал губы. – Одному Богу известно, когда он спал. Но Лансфилда мы вытащили. Он отделался ампутацией всего одного пальца. Вот тогда-то мы и разговорились. Такое случается во время ночных вахт, когда людей накрывает отчаяние от того, что они ничем не могут помочь своему товарищу. А после этого я видел капитана, только когда это было необходимо по службе. Думаю, что навсегда запомнил Корнуоллиса таким, каким он был в ту ночь. Желтое от света фонаря лицо, изможденное беспокойством за Лансфилда, злое и беспомощное, – он был таким усталым, что с трудом держал голову прямо.

Суперинтендант не стал спрашивать, мог бы Джон приписать себе подвиг другого человека – в этом не было никакого смысла. Он поблагодарил Роулинсона, и тот отправился к своим пациентам. Томас же начал спускаться к причалу, намереваясь сесть на паром, который шел в Блэкфрайерз через Дептфорд, Лаймхаус и Уоппинг, мимо Тауэра и под Лондонским и Южным мостами.

Теперь полицейский знал о своем шефе гораздо больше и укрепился в своем желании помочь ему, чего бы это ни стоило. Однако он все еще не мог понять, кто мог написать то письмо. Одно было ясно – ни один человек, служивший под началом Корнуоллиса, в написанное никогда бы не поверил.

Питт вспомнил, как было составлено письмо – его грамматическую безукоризненность, не говоря уже о правописании и выборе слов. Его сочинил явно не простой моряк или кто-нибудь из его близких, таких как, например, сестра или жена. Если же это был сын простого моряка, то, несомненно, он должен был очень многого достичь и значительно изменить свое социальное положение.

Когда Томас подошел к реке, запах соли и мокрой древесины, плеск волн, влажный воздух и чайки, легко кружащиеся высоко в воздухе, сказали ему о том, что впереди ему предстоит еще очень длинный путь.


В то утро Шарлотта обнаружила в первой утренней почте письмо, написанное почерком, который мгновенно заставил ее забыть о прожитых годах. Даже еще не открыв его, она знала, что оно от генерала Балантайна.

Само письмо было очень коротким:

Дорогая миссис Питт,

С Вашей стороны было очень благородно высказать озабоченность тем, что происходит сейчас со мной, а также еще раз предложить мне Вашу дружбу в эти малоприятные времена.

Сегодня утром я планирую прогуляться по Британскому музею. Я буду находиться в залах Египетской экспозиции около половины двенадцатого. Если у Вас будет свободное время и появится желание прогуляться в этом направлении, то я буду счастлив увидеться с Вами.

Остаюсь Вашим покорным слугой,

Брэндон Балантайн.

Это был чопорный и крайне формальный способ сказать, что генералу очень нужна ее дружба. А то, что письмо вообще было написано, не оставляло в этом никаких сомнений.

Шарлотта быстро встала из-за стола, сложила письмо и бросила его в печку. Языки пламени немедленно охватили бумагу, и генеральское послание исчезло.

– Сегодня утром я, пожалуй, прогуляюсь, – сказала она Грейси. – Хочется посмотреть Египетскую коллекцию в Британском музее. Когда вернусь – не знаю.

Служанка бросила на нее взгляд, полный любопытства, но от вопросов воздержалась.

– Конечно, мэм, – сказала она, широко раскрыв глаза. – Я с усем управлюсь.

Миссис Питт поднялась в спальню и достала свое второе лучшее платье для утренних визитов – не бледно-желтое, которое было самым лучшим и которое она уже надевала для встречи с Балантайном, – а бело-розовое, из муслина, которое ей подарила Эмили.

До Британского музея можно было без труда дойти пешком, и именно поэтому генерал, по-видимому, выбрал его. Шарлота вышла в 11:10, чтобы быть в музее в половине двенадцатого. Это была дружеская встреча, а не любовное свидание или протокольный визит, где опоздание выглядело бы или стильной деталью, или завуалированным способом высказать свое неудовольствие.

В музее она появилась в 11:25 и сразу же увидела генерала: тот стоял прямо, со сложенными за спиной руками, и солнечные лучи освещали его начавшие седеть светлые волосы. Балантайн выглядел невыносимо одиноким, как будто все проходившие мимо него принадлежали к обществу, которое исторгло его из себя. Может быть, это было связано с его неподвижностью? Было очевидно, что этот мужчина кого-то ждет, потому что его взгляд не двигался так, как должен был бы двигаться, если б генерал рассматривал мумии на стендах или изучал резьбу и золото саркофагов.

Шарлотта подошла к нему, но поначалу он ее не заметил.

– Генерал Балантайн… – тихо позвала женщина.

Старый военный быстро повернулся, и на лице его сначала появилась улыбка, а затем замешательство – эмоции явно переполняли его.

– Миссис Питт… как мило, что вы смогли прийти, – пробормотал он неуверенно. – Надеюсь, что я не позволил себе… Я…

– Ну конечно же, нет, – успокоила его Шарлотта. – Я всегда мечтала посмотреть Египетскую коллекцию, но никто из моих знакомых этим совсем не интересуется. А ведь вы согласитесь, что если б я пришла смотреть на эту коллекцию в одиночестве, то привлекла бы к себе совсем ненужное внимание.

– Ах, вот как! – Скорее всего, генералу не пришло в голову такое объяснение. Будучи мужчиной, он пользовался большей свободой, которую воспринимал как нечто естественное. – Да, конечно… Ну что же, тогда давайте смотреть.

Несомненно, миссис Питт могла спокойно посмотреть на эту коллекцию с Эмили, тетушкой Веспасией или, на худой конец, с Грейси. Но сейчас она просто пыталась отвлечь генерала от грустных мыслей, превратив все в шутку.

– А вы когда-нибудь были в Египте? – спросила Шарлотта, рассматривая саркофаг.

– Нет. Один раз, проездом… – Балантайн заколебался, а затем, приняв, видимо, окончательное решение, продолжил: – Я был в Абиссинии.

– Правда? А зачем? Я хочу сказать, вас интересовала сама страна или вас туда послали по службе? – взглянула на него миссис Питт. – Я не знала, что мы воевали в Абиссинии.

– Моя дорогая, мы воевали практически везде. Вам будет трудно назвать место на земле, где бы мы не защищали свои интересы, – улыбнулся генерал.

– Ну, и что же нам надо было в Абиссинии? – спросила его собеседница. Ей действительно стало интересно, а кроме того, она хотела заставить Балантайна говорить о чем-то, что по-настоящему интересовало его самого.

– Это довольно нелепая история, – ответил генерал, все еще улыбаясь.

– Отлично! Обожаю нелепые истории, и чем нелепей, тем лучше. Расскажите, пожалуйста! – попросила женщина.

Балантайн предложил ей руку, миссис Питт оперлась на нее, и они медленно двинулись вдоль музейных экспонатов, не обращая на них никакого внимания.

– В шестьдесят четвертом году ситуация в Абиссинии сильно обострилась, – стал рассказывать генерал, – хотя началось все гораздо раньше. Император Абиссинии Теодор…

– Теодор! – воскликнула Шарлотта с недоумением. – Ведь это же совсем не абиссинское имя! У него обязательно должно быть… ну, я не знаю… африканское имя! Или, на худой конец, оно должно быть иностранным… Но, простите меня, продолжайте!

– Император родился в очень простой семье. По профессии он был писцом, но заработки в этом деле были очень низкими, и он стал бандитом. В этом он преуспел настолько, что, когда ему исполнилось тридцать семь лет, его короновали как императора Абиссинии, Короля Королей и Избранника Богов, – сообщил Брэндон.

– Очевидно, я всегда недооценивала бандитов, – хихикнула его спутница. – Не только в социальном аспекте, но и с точки зрения их религиозной значимости.

– К сожалению, император был совершенно сумасшедшим, – теперь генерал широко улыбался, – и он написал письмо королеве.

– Нашей или своей собственной?

– Нашей королеве! Королеве Виктории. Император желал прислать в Лондон делегацию, чтобы рассказать Ее Величеству, как его мусульманские соседи угнетают его и других добрых христиан в Абиссинии. Он предложил Виктории вступить с ним в союз и разобраться с неверными.

– И что же ответила королева? – полюбопытствовала Шарлотта. В этот момент они остановились перед камнем, покрытым великолепными иероглифами.

– Этого мы никогда не узнаем, – ответил генерал. – Письмо пришло в Лондон в шестьдесят третьем году, и кто-то в Министерстве иностранных дел положил его не в тот ящик. Или тот человек просто не знал, что на него ответить. Поэтому Теодор сильно разозлился и посадил в тюрьму британского консула в Абиссинии, капитана Чарльза Кэмерона. Там его привязали к козлам и отхлестали кнутом из кожи гиппопотама.

Шарлотта уставилась на генерала. Она никак не могла понять, серьезно он это говорит или шутит. Наконец по его глазам она поняла, что старый солдат абсолютно серьезен.

– И что же произошло потом? – охнула она. – Мы послали армию, чтобы освободить несчастного?

– Нет. В Форин-офис[18] стали судорожно разыскивать письмо и наконец нашли его, – продолжил рассказ военный. – Они написали ответ с требованием немедленно отпустить Кэмерона и передали его турецкому ассириологу по имени Рассам с просьбой передать письмо адресату. Письмо было написано в мае шестьдесят четвертого года, но император получил его только почти через два года, в январе. Тогда Теодор сначала тепло поприветствовал Рассама, а затем бросил его в ту же тюрьму, где томился Кэмерон.

– И вот тогда мы послали армию, – предположила Шарлотта.

– Нет. Теодор опять написал королеве, на этот раз попросив прислать ему рабочих, станки и специалиста по производству зарядов, – уголки рта генерала дрожали от еле сдерживаемого смеха.

– Ну уж после этого мы точно послали солдат! – заключила миссис Питт.

– Нет, мы послали инженера и шестерых рабочих, – ответил Балантайн, стараясь не встречаться с ней взглядом.

– Невероятно! – воскликнула женщина с недоверием, хотя и старалась держать себя в руках.

– Да, они добрались до Массавы, просидели там полгода, а затем их отправили назад, домой. – Лицо генерала опять приняло серьезное выражение. – В июле того же, шестьдесят седьмого года министр по делам Индии послал телеграмму губернатору Бомбея с вопросом, сколько времени понадобится, чтобы снарядить военную экспедицию в Африку, а в августе Кабинет министров принял решение начать военные действия. В сентябре Теодору направили ультиматум. После этого мы выступили. Я прибыл из Индии и присоединился к силам под командованием генерала Нейпира: бенгальской кавалерии, мадрасским саперам, бомбейской индийской пехоте и отряду кавалеристов из Синда[19]. К нам также присоединился Тридцать третий Британский пехотный полк – правда, половина личного состава там составляли ирландцы вместе с сотней немцев – а когда мы высадились в Зуле, то там нас уже ждали турки, арабы и другие африканцы. Помню, как об этом писал молодой военный корреспондент Генри Стэнли[20]. Он любил Африку, обожал ее, – добавил Брэндон и замолчал. Теперь он смотрел на один из экспонатов перед ними – фигурку кошки, вырезанную из алебастра. Работа была изумительной, но на лице отставного военного читались только боль и смятение.

– Вы участвовали в тамошних боевых действиях? – негромко спросила миссис Питт.

– Да.

– Было очень тяжело?

– Не тяжелее, чем в других местах. – Ее собеседник сделал отрицающий жест. – Война – это прежде всего страх, увечья, смерть… Ты смотришь на людей и видишь, как они поднимаются до самых высот героизма или падают в пропасть самого низкого предательства: ужас и отвага, эгоизм и благородство, голод, жажда, боль… невероятная боль. – Генерал отвернулся от Шарлотты, как будто если бы он посмотрел ей в глаза, то не смог бы продолжать. – В войне мгновенно слетает все притворство… и с других, и с тебя самого.

Шарлотта не знала, прервать генерала или нет. Она слегка сжала его руку, и он замолчал.

Женщина ждала. Мимо проходили люди, некоторые оглядывались на них. Мимолетно Шарлотта спросила себя, что они могут подумать, и отмела этот вопрос как неважный.

Балантайн глубоко вздохнул:

– Простите, но я не могу говорить о самой битве.

– А о чем вы хотите поговорить? – мягко спросила его женщина.

– Я… может быть … – Генерал опять остановился.

– Если хотите, я все забуду сразу же после того, как вы выскажетесь, – пообещала Шарлотта.

Старый солдат через силу улыбнулся, но остался стоять, глядя прямо перед собой.

– В ту кампанию мы однажды попали в засаду. Тридцать человек были ранены. Среди них и мой заместитель. Это был полный провал. Меня тоже ранило в руку, но не сильно.

Миссис Питт спокойно ждала, когда он будет готов продолжать.

– Я получил письмо, – генерал произнес эти слова с большим трудом; казалось, что ему приходилось выталкивать их из себя. – Меня обвиняют в том, что я был причиной того провала… обвиняют… обвиняют в трусости перед лицом врага, в том, что я несу ответственность за ранения моих людей. В письме говорится, что я ударился в панику и что меня спас рядовой, но что этот факт скрыли, чтобы спасти честь отряда и сохранить его боевой дух.

Он не стал объяснять Шарлотте, что подобные обвинения, если они станут известны широкой публике, уничтожат его доброе имя. Это было и так очевидно.

Именно так миссис Питт его и поняла. Это произошло бы в любом случае, но сейчас, с делом Транби-Крофт у всех на устах и во всех газетах, это было опасно вдвойне. Даже те, кто в обычной жизни уделял мало внимания высшему обществу, сейчас вовсю обсуждали его и злорадно ждали новых подробностей, надеясь на катастрофу.

Шарлотта понимала, как много зависит от ее ответа. Выразить симпатию было прекрасно, но бесполезно, а генерал нуждался в реальной помощи.

– И что они у вас потребовали? – спросила она с кажущимся спокойствием.

– Табакерку, – ответил Балантайн. – Как знак согласия на сотрудничество.

– Табакерку? А что, она такая ценная? – Его собеседница была искренне удивлена.

– Да нет… Всего-то несколько гиней. – Генерал рассмеялся смехом, больше похожим на лай, и полным отчаяния. – Это подделка, но очень красивая. Единственная в своем роде. Все сразу скажут, что она принадлежит мне. Это знак того, что я готов заплатить. Но можно сказать, и что это знак признания вины. – Он сжал руки, и Шарлотта почувствовала, как напряглись мускулы под ее рукой. – Хотя это просто свидетельство того, что я запаниковал… именно того, в чем шантажист меня обвиняет. – Горечь его тона была больше похожа на отчаяние. – Но я никогда не отступал перед врагом, а вот сейчас отступил перед угрозами… Странно, никогда не думал, что у меня не хватит моральной храбрости…

– Неправда, – возразила миссис Питт, не колеблясь ни минуты. – Это просто тактика затягивания, пока мы не узнаем, кто же наш враг и что у него есть против вас. Шантаж – удел трусов… пожалуй, самых больших трусов. – Она была настолько разозлена, что не заметила, как стала употреблять множественное число, соединяя себя с генералом в одно целое.

Балантайн поднял другую руку и всего на секунду, очень нежно, дотронулся до ее пальцев, лежавших у него на предплечье, после чего перешел к другому экспонату – нескольким кускам древнего стекла, выложенным на витрине.

– Вам нельзя вмешиваться во все это, – сказал он, когда Шарлотта быстро встала рядом с ним. – Я ведь рассказал вам все только потому… потому что мне надо было кому-то это рассказать. А я знаю, что могу вам верить.

– Вот именно! – с чувством воскликнула женщина. – Но я не собираюсь стоять рядом и смотреть, как вас мучают за что-то, чего вы не совершали. И не стану этого делать, даже если все то, в чем вас обвиняют, – правда. Мы все совершаем ошибки – иногда от слабости, иногда от испуга, иногда по глупости. И осознание этих ошибок – уже достаточное наказание. – Шарлотта снова стояла рядом с Балантайном, но на этот раз не стала брать его за руку, а сам он смотрел не на нее, а куда-то в сторону. – Мы будем бороться!

– Как? Я не представляю, кто это может быть, – произнес старый солдат, поворачиваясь к своей собеседнице.

– Тогда нам необходимо это узнать, – возразила та. – Или нам надо связаться с кем-то, кто тоже был там, в Абиссинии, и сможет опровергнуть эти обвинения. Сделайте список всех людей, которые могут об этом знать.

– Это целая армия, – произнес Брэндон с тенью улыбки на губах.

– Бросьте! – Миссис Питт была настроена очень решительно. – Это была всего лишь стычка в Абиссинии… совсем не битва при Ватерлоо! И произошло это двадцать три года назад. Многие из участников могли уже умереть.

– Двадцать пять лет, – поправил ее Балантайн, и глаза его потеплели. – Может быть, сделаем это за ланчем? А то здесь не очень удобно писать.

– Ну конечно, – согласилась Шарлотта. – Благодарю вас! – И она опять взяла генерала под руку. – Для начала это будет просто великолепно.

Они вместе пообедали в очаровательном маленьком ресторане, и если б ее мысли не были так заняты насущной проблемой, Шарлотта оценила бы по достоинству великолепные блюда, в приготовлении которых ей не пришлось принимать никакого участия.

Однако проблема генерала была слишком серьезной и занимала все ее мысли.

Балантайн попытался вспомнить имена людей, которые принимали участие в той операции в Абиссинии. Ему легко удалось назвать имена почти всех офицеров, но когда дело дошло до рядовых, пришлось ограничиться только половиной состава.

– Должны быть официальные архивные данные, – мрачно заметил генерал. – Хотя боюсь, что помощи от них будет немного. Слишком уж давно это было.

– Но ведь кто-то помнит те события, – заметила Шарлотта. – Ведь тот, кто прислал письмо, откуда-то об этом знает! И мы обязательно найдем этих людей. – Она взглянула на листок из маленькой записной книжки, которую ее спутник купил, прежде чем они вошли в ресторан. На нем было пятнадцать имен. – В архиве можно будет выяснить, где они живут, правда?

– После стольких лет они могли несколько раз поменять место жительства, и теперь их можно найти в любой точке мира, – генерал выглядел очень несчастным. – Или, как вы сами уже сказали, кто-то из них мог умереть.

Миссис Питт чувствовала его страдания и понимала, чего он боится. Она сама испытывала нечто подобное несколько раз – не острый страх физической боли, а холодный ползучий ужас потери, который давит на сердце и голову, ужас одиночества, стыда, вины, отсутствия любви… Но сейчас ей не угрожало ничто подобное, и поэтому она должна была быть сильной и за себя, и за своего друга.

– Я думаю, что человек, которого мы ищем, несомненно, жив, и живет, скорее всего, где-то в Лондоне, – твердо сказала она. – Куда вы послали табакерку?

– За нею приехал посыльный, мальчик на велосипеде. Я с ним разговаривал, – глаза Балантайна расширились. – Он ничего не знал, кроме того, что ему заплатил джентльмен, который встретит его в парке, когда стемнеет. Описать этого человека посыльный не смог. Сказал только, что тот был одет в клетчатое пальто и клетчатую кепку. Скорее всего, это была маскировка. В противном случае человек так одеваться не будет. Был ли это сам шантажист или нет, – я не знаю. Может быть, это был еще один посредник. – Балантайн глубоко вздохнул. – Но вы абсолютно правы. Этот человек в Лондоне. Я вам еще не все сказал… У мужчины, труп которого нашли на моем крыльце, в кармане была моя табакерка.

– Боже… – Шарлотта вдруг абсолютно ясно поняла, как этот факт может быть истолкован полицией, да и Питтом тоже. – Я понимаю. – Теперь ей была ясна причина страхов военного.

Генерал наблюдал за ней, боясь увидеть на ее лице гнев, осуждение или еще какие-нибудь признаки того, что ее отношение к нему изменилось.

– А вы знаете убитого? – спросила женщина, глядя ему прямо в глаза.

– Нет. У меня были кое-какие предположения, но когда я приехал в морг, чтобы взглянуть на труп по просьбе мистера Питта, я понял, что никогда не видел этого человека.

– Мог он быть солдатом?

– Конечно.

– А шантажистом?

– Не знаю. Мне бы хотелось, чтобы так и было, ведь это бы означало, что шантажист мертв… – Пальцы старого солдата, лежащие на скатерти, были напряжены. Казалось, он прилагает усилия, чтобы не сцепить их: Шарлотта поняла это по непроизвольным движениям его руки. – Но я его не убивал… да и кто бы это мог сделать… прямо на моем крыльце? Только настоящий шантажист, чтобы привлечь ко мне внимание. – Балантайн начал легко дрожать. – Теперь я жду нового письма с каждой почтой. Ведь должен же негодяй сообщить мне свои требования. Разумеется, я не соглашусь на них, и после этого все это дело станет достоянием газет и, возможно, полиции.

– И, значит, опять-таки, мы должны найти кого-нибудь, кто сможет развенчать эту ложь! – В голосе Шарлотты было больше гнева и надежды, чем убежденности. – У вас должны быть друзья, связи, через которые вы можете найти адреса этих людей. – Она указала на список. – Так давайте начнем!

Генерал не стал спорить, однако отчаяние в его глазах и вся его поза показывали, что он не верит в успех. Балантайн согласился с миссис Питт просто потому, что не в его правилах было отступать, даже когда он проигрывал.


Телман был уверен, что рядовой Альберт Коул каким-то образом связан с Балантайном. Ему просто надо было найти эту связь. Изучив всю, какую мог, информацию, связанную с генералом, он решил вернуться к военной карьере Коула. Это казалось Сэмюэлю наиболее перспективным.

И именно изучая историю 33-го пехотного, полицейский обнаружил, что этот полк воевал в Абиссинии в кампанию 1867–1868 годов. Именно там Альберт пересекся с индийской карьерой Балантайна, которого на короткое время тоже перебросили в Африку. Ну, наконец-то! Внезапно все встало на свои места. Эти двое вместе служили. Что-то случилось в ту кампанию, что привело Коула на Бедфорд-сквер и закончилось его убийством.

Телман почувствовал, как часто забилось его сердце, а в груди зашевелилась слабая надежда. Необходимо было срочно бежать на Кеппель-стрит и рассказать Питту об этой очень важной информации. Сэмюэль доехал на омнибусе до Тоттенхэм-Корт-роуд, а оттуда было уже рукой подать до дома его начальника.

Инспектор дернул за звонок и отступил от двери. Конечно, дверь откроет Грейси. Бессознательно гость оттянул воротничок, как будто тот был слишком тесен, а затем поправил свою прическу, в чем не было никакой необходимости. Во рту у него пересохло.

Дверь открылась. На лице появившейся на пороге юной горничной было написано удивление. Она разгладила передник на бедрах, не отрывая взгляда от лица полицейского.

– Я пришел по делу, переговорить с мистером Питтом, – произнес тот довольно резко.

– Думаю, вам лутче взойти, – сказала Грейси и отошла в сторону, пропуская его в дом.

Сэмюэль не стал спорить. Его шаги по линолеуму были хорошо слышны во всем доме. По сравнению с ними шаги мисс Фиппс были почти бесшумными – она была крохотной, как ребенок. Наконец оба они пришли на кухню.

Полицейский надеялся, что увидит за столом Питта, но понял, что ошибся. Ну конечно, хозяин наверняка в гостиной! Сейчас Грейси приведет его – ведь Телман пришел не в гости…

Он неловко остановился посередине кухни, вдыхая аромат выпечки и чистого белья, а также ощущая легкий запах угля. Вечернее солнце светило сквозь оконные стекла на бело-голубой фарфор, стоявший в буфере. У огня лежали две кошки – одна бело-рыжая, а другая черная, как уголь.

– Не стойте же ж вы, как фонарный столб! – резко сказала Грейси. – Присаживайтесь. – И она указала на один из деревянных стульев, стоящих в кухне. – Не хочете ли чаю?

– Я пришел, чтобы доложить мистеру Питту очень важную информацию, – напряженно произнес полицейский. – А не для того, чтобы рассиживаться на вашей кухне, распивая чаи. Лучше пойдите и доложите обо мне. – Он так и не присел.

– А их нету, – сказала девушка, подвигая чайник на середину конфорки. – Ежели это так уж и важно, то оставьте им записку, а я ее сразу же передам, токмо они появится.

Инспектор заколебался. Сведения были действительно важными, а чайник так уютно посвистывал… Он уже очень долго был на ногах, и столько же времени не ел и не пил. Его ноги горели и болели.

Черная кошка потянулась, зевнула, но так и не открыла глаз.

– Ежели хочете, я могу угостить вас тортом, – предложила служанка, быстро двигаясь по кухне.

Она поставила на стол заварной чайник и теперь пыталась достать задвинутую глубоко в глубь буфета коробочку с заваркой. Вытянулась изо всех сил, а потом попробовала подпрыгнуть. Она действительно была очень маленькой.

Телман подошел, легко достал коробку и передал ее горничной.

– Я и сама могу, – язвительно сказала та, беря заварку. – Как вы думаете, как я справляюсь, когда вас нет поблизости?

– Пьете воду, – коротко ответил гость.

Девушка бросила на него испепеляющий взгляд и подошла к плите.

– Тогда уже достаньте и тарелки, – приказала она. – Я торт покушаю, а вы уже как хочете.

Полицейский повиновался. Он выпьет чаю, а потом, конечно, оставит весточку суперинтенданту. Так будет быстрее всего.

Они уселись на разных концах кухонного стола, напряженные и очень церемонные, прихлебывая чай, который был слишком горячим, и поедая торт, оказавшийся просто великолепным.

Сэмюэль рассказал девушке об Альберте Коуле и 33-м пехотном полке, об Абиссинской экспедиции и о том, что Балантайн тоже принимал в ней участие, приплыв из Индии.

Лицо Грейси стало очень серьезным, словно эти новости расстроили ее.

– Я усе обязательно передам, – пообещала служанка. – Так вы што, верите, што хенерал Балантайн пришил того беднягу?

– Вполне мог, – кивнул Телман, хотя и не желал ничего утверждать наверняка. Ведь если он скажет «да», а потом ошибется, то мисс Фиппс перестанет его уважать.

– И што ж вы теперь будете делать? – серьезно спросила горничная, не сводя глаз с его лица.

– Выясню все, что будет возможно, об Альберте Коуле, – объяснил полицейский. – Думаю, что у него была причина, чтобы найти Балантайна после стольких лет. Ведь прошло уже почти четверть века…

– Там, должно быть, што-то уж-ж-жасно важное, – девушка подалась вперед. – Ежели узнаете, то сразу же расскажите мистеру Питту, где б он ни был и чего б ни делал. Лутше всего передать весточку через миссис Питт или через меня. Все ведь оченно серьезно, когда дело идет о хенералах! Вы тока сами ничего не делайте! – Горничная с волнением посмотрела на полицейского. – И ваще, лутше сначала говорите миссис Питт, прежде чем кому-то еще. Она из приличной семьи и сможет помочь. Она и вас с хозяином предостережет, шоб не попали впросак, когда дело идет о таких людях. – Фиппс смотрела на Телмана с волнением, надеясь, что до него дойдет вся сложность ситуации.

Она была простой служанкой и только-только научилась читать, а детство ее прошло в закоулках бедных лондонских кварталов… Инспектор не знал точно, откуда родом эта девушка. Может быть, из того же района, что и он сам, откуда-нибудь вроде Уондсворта или Биллингсгейта, или любого другого из сотен Богом забытых прибежищ бедняков. Но Грейси была девушкой и поэтому не получила даже начального образования. Телману в этом смысле повезло гораздо больше.

Однако в том, что она предлагала, несомненно, был смысл.

Грейси вновь наполнила чашку полицейского и отрезала ему еще один кусок торта.

И то, и другое он принял с благодарностью. Мисс Фиппс оказалась хорошим поваром, что здорово удивило гостя. Она выглядела слишком маленькой и тоненькой, чтобы что-то знать о еде.

– Вы приходите и усе мне рассказывайте, – еще раз повторила девушка. – А я уж позабочусь, штобы хозяйка не позволила хозяину влипнуть в историю из-за всех этих воображал. Потому што у них столько власти, што влипнуть оченно легко, ежели не так себя повести.

Сэмюэль чувствовал себя все лучше и лучше. Он во многом не соглашался с Грейси. Ей еще многому надо было учиться, особенно в том, что касалось социальных вопросов и вопросов справедливости и равенства всех людей. Но у нее была хорошая голова, а уж в том, что она не готова бороться за свои идеалы, ее никто не мог упрекнуть.

– Думаю, что это очень хорошая идея, – согласился инспектор.

Он не хотел, чтобы у Питта были неприятности с политиками, если этого можно будет избежать. И не только из-за преданности начальнику, к которому он пока еще испытывал двойственные чувства. В первую очередь все дело было в справедливости. Если генерал Балантайн считает, что находится над законом, то ему, Телману, понадобится все его умение и везение, чтобы поймать его.

– Ну, вот и хорошо, – с удовлетворением сказала Грейси, откусывая большой кусок торта. – То есть вы будете приходить сюда и рассказывать хозяйке или мне, о чем узнали, а уж она будет все передавать хозяину, но так, штобы у него не было неприятностей. Ведь иногда всю правду говорить совсем не стоит. Парадный подъезд и черный ход – это две большие разницы, вы же сами знаете. – Горничная внимательно смотрела на полицейского, чтобы убедиться, что он ее понял.

– Конечно, знаю, – подтвердил тот. – Так ведь и должно быть. Богачи ничуть не лучшие солдаты, чем бедняки. Очень часто они даже хуже.

– Об чем вы говорите? – не поняла его служанка.

– Генерал Балантайн стал генералом только потому, что его папаша купил ему офицерский патент, – терпеливо объяснил ей инспектор. – Он, наверное, сам никогда и в бою-то не был. Только приказы отдавал.

Грейси заерзала на стуле, как будто усилия, которые она прилагала для того, чтобы держать себя в узде, не позволяли ей сидеть спокойно.

– Ежели у него хватило денег на такое, то нам надобно быть оченно осторожными, – сказала девушка сварливо, не глядя на своего собеседника, а потом подняла голову, и ее глаза заблестели. – А вы уверены, што можно купить чин хенерала? И ежели у кого-то есть столько денег, то зачем ваще становиться военным? Это ж глупо!

– Вы этого не поймете, – важно произнес Телман. – Такие люди сильно от нас отличаются.

– Ничем они не отличаются, когда получают пулю в лобешник! – немедленно парировала Грейси. – Кровь есть кровь, и не важно, чья она.

– Я это знаю, и вы это знаете, – согласился ее собеседник. – Но они думают, что их кровь другая и лучше.

Служанка терпеливо вздохнула. Так она делала, когда Дэниел плохо себя вел и переставал слушаться, чтобы понять, где находится предел ее долготерпению.

– Думаю, што вы знаете об этом поболе моего, мистер Телман. Думаю, што мистеру Питту очень повезло, што кто-то, такой умный, как вы, не дает ему совершать ошибки.

– Делаю все, что в моих силах, – согласился полицейский, принимая из ее рук тарелку с третьей порцией торта и позволяя ей вновь наполнить его чашку. – Благодарю вас, Грейси.

Девушка крякнула.

Но когда через полчаса гость ушел, так и не повидав ни Томаса, ни Шарлотту, он задумался о том, чего же все-таки успел наобещать их горничной. День был очень долгим и тяжелым, было страшно жарко, а он прошел несколько миль и не ел ничего, кроме сэндвича с сыром и маринованными огурчиками да торта, который приготовила Грейси. Она хорошо его приняла, и, сам не понимая как, инспектор твердо пообещал этой девушке, что будет рассказывать ей о расследовании дела Альберта Коула еще до того, как докладывать об этом суперинтенданту. Он наверняка сошел с ума! Никогда еще в жизни Сэмюэль не делал ничего более глупого. Это было совсем не то, чему его учили.

Хотя это-то как раз было неважно. Он не тот человек, который подчиняется командам, идущим вразрез с его собственным мнением.

Телман слишком устал, и ему трудно было собраться с мыслями. Он просто чувствовал, что поддался импульсу, хотя ему это было совершенно несвойственно, и раньше он никогда так не делал.

Он дал слово… И кому? Грейси Фиппс, подумать только…

Глава 4

Вернувшись домой, Питт узнал все новости Телмана от Грейси. Неожиданно ему стало грустно от того, что улики все больше и больше связывали Альберта Коула с Балантайном. Надо будет проинструктировать помощника, чтобы тот собрал как можно больше информации о Коуле – а особенно проверил, не был ли тот замешан в ограблениях и в вымогательстве денег. Суперинтенданту не верилось, что генерал мог быть хоть как-то связан с подобными преступлениями. Вся жизнь бедняги несколько лет назад была разобрана по косточкам и изучена чуть ли не под микроскопом.

Когда полицейский проходил мимо продавца газет, он снова услышал, как мальчик выкрикивает подробности произошедшей трагедии:

– Труп на ступенях дома генерала! Полиция в растерянности! Загадка убийства старого солдата на Бедфорд-сквер! Читайте подробности!.. Купите газету, сэр. Спасибо. Возьмите, пожалуйста!

Питт раскрыл газету и прочитал статью об убийстве с растущим гневом и смятением. Там не было сказано ничего, за что журналиста можно было бы привлечь к суду, однако она была полна грязных намеков: Балантайн был боевым генералом, и убитый когда-то служил под его началом, то есть между ними существовала связь – любовь или ненависть, обладание секретной информацией, месть или заговор. Намекалось даже на предательство – настолько тонко, что кто-то мог это и пропустить, но кто-нибудь другой непременно понял бы, что хотел сказать автор. Любой из этих намеков мог соответствовать действительности… И любой из них мог уничтожить генерала.

Томас закрыл газету и, сунув ее под мышку, направился по тротуару ко входу в полицейский участок на Боу-стрит. Не успел он войти к себе, как появился дежурный констебль и сообщил, что помощник комиссара просит суперинтенданта прибыть к нему, как только тот появится на работе. Причина вызова не называлась.

Питт вышел, даже не взглянув на кучу бумаг, лежащую у него на столе. Сначала он испугался, что Корнуоллис получил новое письмо, на этот раз с требованиями шантажиста. Томас успел подумать обо всех возможных вариантах этих требований, начиная от простого вымогания денег и кончая передачей закрытой информации по ведущимся расследованиям, а может быть, даже и изменением свидетельских показаний.

Телману он никаких записок оставлять не стал – инспектор прекрасно справлялся с расследованием. Ему не были нужны ни Питт, ни кто-либо еще, чтобы выяснить все о жизни и привычках Альберта Коула.

Выйдя из здания, Томас направился по Друри-лейн и почти сразу нашел кеб. Ничто не привлекало его внимания, когда экипаж двинулся в южном направлении: ни другие кебы, ни роскошное сверкающее утро, ни кричащие друг на друга кучера… Когда движение остановилось, чтобы пропустить роскошный выезд запряженных четверкой гнедых лощадей с развевающимися плюмажами, суперинтендант тоже не выказал никаких эмоций. Не обратил он внимания и на открытую карету, которая ехала впереди них и в которой сидели шесть хорошеньких хихикающих девочек, чьи торчащие солнечные зонтики представляли несомненную опасность для экипажей, двигавшихся с ними в одном направлении.

Томаса немедленно провели в кабинет помощника комиссара, где он увидел Корнуоллиса стоящим, как это теперь часто бывало, перед окном, выходящим на шумную улицу. Когда Питт вошел, хозяин кабинета повернулся к нему. Он был бледен, под глазами у него залегли темные тени, а напряженные губы были сжаты в тонкую нить.

– Доброе утро, – быстро поздоровался шеф, когда суперинтендант прикрыл за собой дверь. – Входите. – Он сделал приглашающий жест в сторону стоящих перед столом стульев, но сам остался стоять. Создавалось впечатление, что Корнуоллис начнет расхаживать по кабинету, как только Питт устроится в кресле. – Вы знаете Зигмунда Таннифера?

– Нет, – ответил Томас.

Корнуоллис внимательно посмотрел на него. Его тело было напряжено, а руки он сцепил за спиной.

– Таннифер – банкир, очень хорошо известен в Сити и обладает большим влиянием в финансовых кругах, – объяснил помощник комиссара.

Питт ждал, что он скажет дальше.

Поддавшись наконец импульсу, шеф стал расхаживать по кабинету: пять шагов в одну сторону, пять – в другую. Наверное, кабинет был для него палубой корабля, готового вступить в бой.

– Вчера вечером он приезжал ко мне, – нервно начал помощник комиссара. – Он выглядел как-то… странно. – Корнуоллис дошел до стены и сделал четкий разворот, не отрывая глаз от Томаса. – Не могу сказать точно, что это было, но он вдруг стал расспрашивать меня о Бедфорд-сквер. И спросил, кто занимается расследованием. – Еще один четкий разворот. – Когда я назвал ваше имя, он поинтересовался, не может ли встретиться с вами… частным образом… и как можно быстрее – то есть сегодня утром. – Корнуоллис двинулся в обратном направлении, все еще держа руки за спиной. – Я спросил Таннифера, нет ли у него какой-нибудь информации о происшествии. Знаете, может быть, его недавно обокрали или он знает кого-то, с кем такое случилось… кого-то, кто живет на Бедфорд-сквер. – Корнуоллис остановился; в глазах его читалось недоумение, а лицо казалось помятым. – Но он ответил, что ничего о происшедшем не знает. С вами же он вроде как хочет встретиться по совсем другому делу, частному и очень важному. – Помощник комиссара подошел к столу и протянул Питту листок бумаги. – Это его домашний адрес. Он вас ждет.

Суперинтендант взглянул на адрес. Таннифер жил в Челси.

– Конечно, сэр. Я сейчас же отправлюсь туда, – заверил он начальника.

– Очень хорошо. Благодарю вас. – Джон наконец остановился. – Расскажете потом, в чем там дело. Думаю, что успею вернуться к тому моменту, когда вы приедете.

– Вернуться? – переспросил Томас.

– Ну да, – Корнуоллис медленно выдохнул. – Надо ехать в клуб – в «Джессоп». Не хочется, да и времени нет… – Он мимолетно улыбнулся, стараясь скрыть свое нежелание. Теперь ему не хотелось появляться в клубе, как будто все его друзья и коллеги уже каким-то образом узнали, что было написано в письме, и безоговорочно поверили в это – или, в лучшем случае, заколебались. – Но надо, – продолжил он. – Там сегодня заседание благотворительного комитета. Слишком важное, чтобы можно было пропустить его. Касается детей.

Джон выглядел слегка смущенным, говоря это; затем он быстро повернулся, взял свою шляпу и вышел вместе с Питтом.

Томас взял кеб и поехал, глубоко задумавшись, на Куин-стрит, рядом с набережной Челси. Место это было прекрасное, рядом с Ботаническим садом, сразу за больницей и широкой панорамой Бертонс-корт. В конце улицы открывался широкий вид на серо-голубую реку, переливающуюся в лучах солнца.

Питт постучал в дверь нужного дома, и когда лакей открыл ее, передал ему свою визитную карточку. Его провели через отделанный камнем холл, на полу которого были небрежно разложены персидские ковры. На стенах висела коллекция исторического оружия, начиная с двуручного меча крестоносцев и кончая саблей наполеоновских времен. Там были также две рапиры и несколько пар дуэльных пистолетов. Через секунду гость оказался в комнате, отделанной дубовыми панелями. Не прошло и пяти минут, как дверь в эту комнату распахнулась и вошел высокий мужчина с редеющими темными волосами. Он был очень привлекателен, хотя лицо проявляло много властности, чтобы его можно было назвать красивым, а кроме того, оно было несколько полноватым.

Питт предположил, что хозяину дома где-то около пятидесяти с небольшим. По-видимому, он был очень богат. Его одежда была великолепно сшита из материи, в которую, похоже, была вплетена шелковая нить. Галстук его тоже блестел, и было нетрудно догадаться, что он тоже из шелка.

– Благодарю вас за то, что приехали, суперинтендант. Я ваш должник. Располагайтесь, пожалуйста. – Мужчина указал на темные стулья и, когда Питт уселся, устроился напротив. Чувствовалось, что все его тело напряжено. Он сидел очень прямо, крепко сжав руки. Банкир не только нервничал, не скрывая этого, но и был чем-то очень сильно озабочен.

У Томаса на языке вертелось несколько вопросов, но он хранил молчание, решив предоставить Зигмунду Танниферу возможность высказать все, что тот считал нужным.

– Насколько я знаю, вы занимаетесь расследованием этого скверного случая на Бедфорд-сквер? – осторожно начал банкир.

– Совершенно верно, – подтвердил Питт. – В настоящий момент мой помощник изучает жизнь убитого и пытается узнать, что тот мог делать на площади. Ведь обычно он обретался в районе Холборна. Торговал обувными шнурками на углу Линкольнз-Инн-филдз.

– Понятно, – кивнул Зигмунд. – Я читал в газетах, что он был отставным солдатом. Это правда?

– Да. А вы что-то знаете о нем, мистер Таннифер?

– Нет… боюсь, что о нем я ничего не знаю. – Банкир улыбнулся, но затем улыбка исчезла с его лица. – Мне захотелось встретиться с вами, когда я прочитал в тех же газетах, что в этом деле может быть замешан бедняга Балантайн. Видно, что вы человек, обладающий щепетильностью и рассудительностью, и Корнуоллис очень верит в вас, иначе он никогда бы не поручил вам такого деликатного дела. – Зигмунд оценивающе посмотрел на полицейского, пытаясь составить о нем собственное мнение.

Питт понял, что хозяин дома не ожидает никакого ответа. Отрицание сказанного из чувства скромности выглядело бы глупо. Было ясно, что Таннифер изучил его послужной список.

Банкир тем временем облизнул губы и продолжил:

– Мистер Питт, мне прислали крайне неприятное письмо. Я бы даже назвал это шантажом, хотя в нем и не упоминается никаких требований.

Суперинтендант чуть не задохнулся от шока. Это было последнее, что могло прийти ему в голову. Этот богач-банкир, сидящий перед ним, совсем не был похож на загнанного в угол человека, такого, как Корнуоллис. Хотя, может быть, он просто не понял еще всего, что означало для него это письмо? Страх, напряжение и бессонные ночи придут к нему позже…

– Когда вы его получили, мистер Таннифер? – спросил Питт.

– Вчера вечером, с последней почтой, – негромко ответил банкир. – Я сразу же сообщил об этом Корнуоллису. Я немного знаю его и посчитал удобным нанести ему визит, несмотря на столь позднее время. – Зигмунд глубоко вздохнул, а потом шумно выдохнул и расправил плечи. – Понимаете, мистер Питт, я нахожусь в очень деликатной ситуации. Вся моя карьера и способность служить обществу зависит только от того, доверяют мне или нет. – Он внимательно следил за суперинтендантом, пытаясь понять, дошло ли до того сказанное. В глазах банкира промелькнуло сомнение. Может быть, он слишком многого ждет от полицейского?

– Могу я взглянуть на письмо? – спросил Томас.

Таннифер прикусил губу и заерзал в кресле, однако спорить не стал.

– Конечно. Оно вон там, на краю стола, – он указал на письмо рукой, как будто не хотел лишний раз дотрагиваться до него сам.

Питт приподнялся и взял письмо с большого полированного стола. Имя получателя и адрес были составлены из букв, вырезанных из газеты, однако это было сделано с такой невероятной аккуратностью, что казалось, будто бы их отпечатали типографским способом. На почтовом штампе значился адрес – Центральный Лондон – и стояло вчерашнее число.

Томас открыл конверт и прочитал то, что было написано на единственном находившемся внутри листке:


МИСТЕР ТАННИФЕР,

ВЫ ДОСТИГЛИ БОГАТСТВА И УВАЖЕНИЯ БЛАГОДАРЯ СВОИМ СПОСОБНОСТЯМ К ФИНАНСОВЫМ ОПЕРАЦИЯМ, ИСПОЛЬЗУЯ ПРИ ЭТОМ ЧУЖИЕ ДЕНЬГИ. ТО, ЧТО ЭТИ ДЕНЬГИ ВАМ ПРЕДОСТАВЛЯЛИСЬ, БЫЛО СВЯЗАНО С НЕПОКОЛЕБИМОЙ ВЕРОЙ ДРУГИХ ЛЮДЕЙ В ВАШИ СПОСОБНОСТИ И В ВАШУ АБСОЛЮТНУЮ ЧЕСТНОСТЬ. КАК ВЫ ДУМАЕТЕ, БУДУТ ЛИ ЛЮДИ ПРОДОЛЖАТЬ ДОВЕРЯТЬ ВАМ СВОИ ДЕНЬГИ, ЕСЛИ УЗНАЮТ, ЧТО ОДНАЖДЫ ВЫ БЫЛИ НЕ СТОЛЬ СКРУПУЛЕЗНО ЧЕСТНЫ И ЧТО ВАШЕ СОБСТВЕННОЕ СОСТОЯНИЕ ЗАРАБОТАНО С ПОМОЩЬЮ ДЕНЕГ, УКРАДЕННЫХ ВАМИ У ВАШИХ ДОВЕРИТЕЛЕЙ? КАЖЕТСЯ, ЭТО БЫЛИ «УОРБЕРТОН И ПРАЙС». Я НЕ МОГУ НАЗВАТЬ ТОЧНОЙ СУММЫ, ДА И САМИ ВЫ, ДУМАЮ, ЕЕ УЖЕ НЕ ПОМНИТЕ. ИЛИ НИКОГДА НЕ ЗНАЛИ. ЗАЧЕМ ПЕРЕСЧИТЫВАТЬ ДЕНЬГИ, КОТОРЫЕ НЕ СОБИРАЕШЬСЯ ВОЗВРАЩАТЬ? ПОНИМАЕТЕ ЛИ ВЫ ВСЮ АБСУРДНОСТЬ ПРОИСХОДЯЩЕГО? ДОЛЖНЫ ПОНИМАТЬ, ИНАЧЕ НЕ ПОЗВОЛИЛИ БЫ ДРУГИМ ЛЮДЯМ ДОВЕРЯТЬ ВАМ СВОИ ДЕНЬГИ. САМ Я НИКОГДА ЭТОГО НЕ СДЕЛАЮ!

ВОЗМОЖНО, В БУДУЩЕМ ТАК И СЛУЧИТСЯ – ВАМ ПЕРЕСТАНУТ ДОВЕРЯТЬ.


Это было все. Как и в случае с письмом Корнуоллиса, то, что хотел сказать его автор, было абсолютно понятно. И опять шантажист ничего не требовал и ничем открыто не угрожал: однако возможные угрозы, опасности и мерзкие намерения писавшего были абсолютно ясны.

Питт взглянул на Таннифера, который наблюдал за ним, почти не мигая.

– Убедились? – спросил банкир хриплым голосом – было видно, что маска спокойствия, которую он надел, вот-вот рассыплется. – Этот человек ничего не просит, но угроза абсолютно очевидна. – Он откинулся на спинку кресла, измяв свой пиджак. – Все, что здесь написано, – абсолютная ложь. Я никогда в жизни не тронул и чужого пенни. И думаю, что, потратив на все это достаточно времени и проведя тщательный банковский аудит, я смогу это доказать.

Зигмунд смотрел на суперинтенданта, как будто отчаянно хотел увидеть у того в глазах понимание или надежду.

– Но сам факт того, что я это сделаю или даже только посчитаю нужным этим заняться, заставит людей задуматься: а почему? – продолжил финансист. – И этого будет достаточно, чтобы уничтожить мою репутацию и репутацию моего банка, если только меня сразу же не отправят в отставку. Отставка – это единственный выход в данной ситуации. – Он широко развел руками. – А потом обязательно найдется кто-то, кто примет эту отставку за признание вины. Боже мой… что же мне делать?

Питту очень хотелось ответить Танниферу что-то, что вернуло бы ему надежду, которая сейчас была так необходима, но ничего подходящего полицейскому на ум не приходило.

Стоит ли сказать Зигмунду, что его письмо не единственное?

– Кто еще знает об этом? – спросил Томас, указав на письмо.

– Только моя жена, – ответил Таннифер. – Она видела, что я чем-то очень расстроен, и мне надо было или сказать ей правду, или что-то придумать. Я всегда абсолютно ей доверял и поэтому показал ей письмо.

Питт посчитал это ошибкой. Он боялся, что женщина может так испугаться, что непредумышленно выдаст свое беспокойство или даже захочет поделиться с кем-то этой информацией – может быть, с матерью или сестрой.

Все эти сомнения были, по-видимому, написаны у суперинтенданта на лбу. Таннифер улыбнулся:

– Не стоит волноваться, мистер Питт. Моя жена – женщина исключительного мужества и преданности. И я скорее доверюсь ей, чем кому-нибудь из тех, кого еще знаю.

Такое можно было услышать нечасто, однако Томас подумал, что точно такие же слова он мог бы сказать о Шарлотте. Он покраснел, устыдившись того, что плохо подумал о миссис Таннифер, хотя не имел на то никаких оснований.

– Простите, – смущенно пробормотал Томас. – Я хотел только…

– Ну конечно, – сменил тему финансист и впервые позволил себе улыбнуться. – В большинстве случаев вы были бы абсолютно правы в ваших опасениях. Вам не стоит смущаться. – Протянув руку, он дернул за витой шнур звонка.

Через минуту в комнате возник лакей.

– Попросите мадам Таннифер присоединиться к нам, – отдал распоряжение банкир и вновь с серьезным видом повернулся к Питту: – Чем же вы сможете помочь нам, суперинтендант? И как я должен себя вести, получив это… эту угрозу?

– Начнем с того, что вы никому ничего не должны говорить, – произнес Томас, мрачно глядя на собеседника. – Нельзя допустить, чтобы кто-то что-либо заподозрил. Заранее продумайте хорошее объяснение, если кто-то все-таки заметит ваше волнение и беспокойство и спросит вас об их причинах. Лучше не притворяться, что вообще ничего не случилось, потому что в это трудно будет поверить. Самое главное – не дать возникнуть каким-либо подозрениям.

– Конечно, конечно, – закивал Зигмунд.

Раздался негромкий стук в дверь, и в комнату вошла женщина. На первый взгляд в ней не было ничего выдающегося: среднего роста, немного худа, плечи угловатые, а бедра под модно сшитым платьем выглядели слишком узкими и совсем не женственными. У нее были вьющиеся светлые волосы легкого медового оттенка. Лицо ее не было красивым: нос далек от совершенства; голубые, широко расставленные глаза смотрели очень открыто; рот одновременно чувственный и беззащитный. Но то, как она держала себя, выделяло супругу банкира из толпы. В ней была видна удивительная грациозность, и чем дольше вы на нее смотрели, тем привлекательнее она казалась.

Оба мужчины встали.

– Парфенопа, позволь представить тебе суперинтенданта Питта, руководителя полицейского участка на Боу-стрит. Он приехал по поводу этого несчастного письма, – представил Зигмунд гостя.

– Очень рада, – быстро сказала женщина; ее голос был теплым и слегка хрипловатым. Она серьезно посмотрела на полицейского. – Это просто ужасно! Тот, кто это состряпал, сам не верит в то, что пишет: он просто использует лживые факты, чтобы угрожать и добиваться… Я не знаю, чего. Он даже не пишет, чего хочет! И как с этим можно бороться? – Хозяйка дома подошла ближе к мужу и бессознательно взяла его под руку. Жест этот был вполне естественным, но в то же время и очень покровительственным.

– Прежде всего, продолжайте вести себя как можно естественнее, – повторил Питт еще раз свой совет, на этот раз для Парфенопы Таннифер. – Если же кто-то обратит внимание на ваше волнение, то дайте ему какое-нибудь естественное объяснение. Не пытайтесь все отрицать и утверждать, что все хорошо.

– Брат жены сейчас находится в Индии, в Манипуре[21], если быть точнее… Новости, которые приходят оттуда, могут свести с ума любого… – сказал банкир и, увидев, как Питт кивнул, продолжил: – Как вы, наверное, слышали, в сентябре прошлого года там произошел дворцовый переворот. Правительство решило, что это начало восстания, и в марте этого года наши военные в Ассаме[22] взяли себе в помощь четыреста гуркхов[23] и маршем отправились в Импалу, столицу Манипура, для переговоров – а там их благополучно окружили и почти всех уничтожили. – Зигмунд нахмурил брови, как будто с трудом верил в то, что собирался рассказать. – По-видимому, среди них не оказалось ни одного офицера, который был бы готов взять на себя командование, поэтому молодая вдова нашего гражданского политического представителя вывела оставшихся солдат и гуркхов из города и повела их через джунгли и горы в сторону Ассама. В конце концов их спас отряд гуркхов, двигавшихся им навстречу. – Неожиданно у финансиста вырвался короткий смех. – Я всегда могу сказать, что волнуюсь за шурина. Думаю, что в это можно поверить. – Таннифер посмотрел на жену, которая кивнула в знак согласия. Глаза женщины светились смелостью и интеллектом.

Суперинтендант с трудом оторвался от этого невероятного рассказа о событиях в Манипуре и вернулся к нынешней непростой ситуации в Лондоне. Его очень сильно беспокоило то, что двум уважаемым членам общества угрожали полным уничтожением их доброго имени, ничего не требуя взамен.

Томасу уже давно пришло в голову поинтересоваться, не стал ли Брэндон Балантайн третьей жертвой этого дьявольского плана, однако он то ли боялся, то ли стыдился заговорить с генералом об этом. Ведь угроза Балантайну была несравнимо серьезнее… На его ступенях было обнаружено мертвое тело, что сразу же привлекло к нему внимание публики и потребовало полицейского расследования.

Был ли Альберт Коул шантажистом?

Это казалось очень маловероятным. Чем больше Питт об этом думал, тем меньше в это верил. Он еще раз прочитал письмо, присланное Танниферу. Оно было довольно длинным и написано хорошим литературным языком – сложно было предположить, что это мог сочинить отставной солдат, ставший уличным продавцом обувных шнурков.

С другой стороны, у убитого в кармане была табакерка Балантайна, которая, как оказалось, была не очень дорогой, но весьма красивой и достаточно редкой.

И Зигмунд, и его жена внимательно смотрели на Томаса.

– Суперинтендант, а вы не скрываете от меня ничего важного? – спросил банкир с беспокойством. – У вас такое выражение лица, что я начинаю беспокоиться еще больше.

У Парфенопы лицо и вовсе застыло, а губы скривились от страха.

Питт мгновенно принял решение.

– Дело в том, что вы не единственный, мистер Таннифер, кто за последнее время получил подобные письма, – начал рассказывать полицейский и остановился, увидев в глазах банкира удивление и… облегчение.

– Это просто ужасно! – воскликнула супруга финансиста, выпрямляясь и убирая свою руку из руки мужа. Теперь она сложила руки у себя на груди. – И кто же еще… Ой! Простите меня. Это ужасно глупый вопрос. Конечно, вы не можете нам этого сказать. Я знаю, что вы этого не сделаете, иначе вы могли бы так же легко рассказать другим и о наших затруднениях.

– Конечно, нет, миссис Таннифер, – согласился с нею Томас. – Я никогда не сделаю этого без разрешения. Как и ваш муж, другой получатель – тоже человек чести и большого достоинства, чья репутация прежде никогда не ставилась под сомнение. Он обвиняется в действиях, которые абсолютно противоречат его взглядам, но которые, однако – хотя он и совершенно невиновен, – в настоящий момент он не может аргументированно отрицать. То есть пока у него нет доказательств, но в будущем они могут появиться. Впрочем, происшедшее с ним тоже относится к давно минувшим временам, и многие свидетели тех событий просто уже умерли.

– Бедняга! – произнесла Парфенопа с искренним чувством. Лицо ее раскраснелось, и она посмотрела прямо в глаза суперинтенданту. – Так что же нам делать, мистер Питт?

Томасу отчаянно хотелось найти ответ, который, с одной стороны, успокоил бы ее, а с другой – показал, что они сейчас находятся в состоянии войны. Однако, когда он заговорил, то повернулся к Зигмунду.

– У шантажиста всегда есть некоторые признаки, по которым его можно вычислить, – задумчиво произнес полицейский. – Он должен знать о том давнем случае, о котором пишет. Насколько публичным было то происшествие?

– Да совсем непубличным! – Лицо банкира просветлело. – Я понимаю, что вы имеете в виду. Круг подозреваемых должен быть ограничен теми, кто знал об этом лично, а также теми, кому они могли об этом рассказать. Это значительно сужает его. Но вы сказали «признаки». Что еще вы имеете в виду?

– Ему что-то надо от вас, что принесет ему определенные дивиденды. Если вы подумаете, что вы можете – кроме того, что просто заплатите денег, – дать шантажисту, то сможете понять, кто он.

– А вы что, думаете, что он потребует от нас что-то, кроме денег, когда убедится в своей власти? – скривился банкир.

– Это вполне возможно, – ответил Питт. – Вы ведь состоятельный человек, не так ли?

Таннифер заколебался:

– В спешке я, наверное, не смогу набрать большой суммы. Даже если решу продать недвижимость – на это потребуется время…

– Влияние, – быстро вставила Парфенопа. – Ну конечно – влияние! Это бы все объяснило. – Женщина переводила взгляд с Зигмунда на Томаса. – У того, другого человека, есть влияние?

– Да, и его у него гораздо больше, чем денег. Этот человек обладает очень большим влиянием в определенных кругах, – подтвердил полицейский.

– Надеюсь, что вы говорите не о Брэндоне Балантайне, а о ком-то другом, – на губах банкира появилась горькая усмешка. – Сейчас у Балантайна никакого влияния нет. – Он в отчаянии покачал головой. – Все это очень плохо пахнет, суперинтендант. Я очень сильно надеюсь, что вы сможете нам помочь.

Парфенопа тоже серьезно посмотрела на полицейского, но не стала ничего добавлять к словам своего мужа.

– Так вы составите список подозреваемых, мистер Таннифер? – напомнил ему Томас.

– Ну конечно! И сразу же пришлю его вам на Боу-стрит, – пообещал финансист и протянул гостю руку. – Благодарю вас за ваш визит, мистер Питт. Я очень на вас надеюсь. И моя жена тоже. Пожалуйста, передайте мою благодарность Корнуоллису за то, что он так оперативно прислал вас.

Суперинтендант покинул дом банкира с тяжелым предчувствием, решив, что за письмами Корнуоллису и Танниферу стоит сила гораздо более серьезная, чем он предполагал вначале. В ее действиях не было ничего поспешного или неловкого. Речь явно не шла о каком-то рваче, который решил по-легкому заработать денег благодаря тому, что стал свидетелем каких-то ошибок, совершенных в прошлом, и на которых, как он решил, теперь можно было сделать капитал. Это был гораздо более тонкий план, который, возможно, разрабатывался в течение долгого времени. И целью этого плана было получение влияния через шантаж – влияния тех людей, у которых оно имелось.

И хотя Таннифер сказал, что у Балантайна такого влияния уже не было, Питт все-таки не мог не думать о том, не получил ли генерал похожего письма? Он был уверен, что во время их последней встречи генерал был очень сильно чем-то напуган, и это было как-то связано с табакеркой, найденной в кармане убитого Альберта Коула. Как же она попала к Коулу? Ответив на этот вопрос, они вплотную подойдут к ответу на вопрос, кто его убил.

Томас приехал на Бедфорд-сквер с намерением переговорить с Балантайном и посмотреть, не сможет ли он вытянуть из генерала еще что-то. А может быть, напрямую спросит вояку, не получал ли тот подметных писем.

Встретивший полицейского лакей сказал ему, что его хозяин уехал сегодня достаточно рано и не сообщил, когда собирается вернуться. Однако, по словам слуги, было маловероятно, что это произойдет до обеда.

Питт поблагодарил лакея и отправился в Сити, чтобы навести справки о Зигмунде Таннифере, о его репутации и положении как банкира, а также о том, какое влияние он мог оказывать на финансы Лондона и были ли какие-то связи между Таннифером и Корнуоллисом или Балантайном.


Шарлотта ни в коем случае не хотела, чтобы генерал Балантайн занимался поиском шантажиста в одиночку, и на следующее утро решила присоединиться к нему. Они встретились на ступеньках перед входом в Британский музей. И опять женщина увидела его издалека, хотя по лестнице поднимались и спускались посетители, а несколько групп людей стояли прямо на ступеньках и беседовали. Брэндон, наверное, казался более заметным, чем хотел быть на самом деле, и во многом благодаря тому, что выглядел он так, словно аршин проглотил. Миссис Питт подумала, что он напоминает человека, который в любую минуту ожидает нападения – или отряда пехоты с примкнутыми штыками, или ватаги зулусских воинов.

Генерал расцвел, когда увидел Шарлотту, но даже эта очевидная радость не уменьшила его напряжения.

– Доброе утро, миссис Питт, – произнес он, спускаясь по ступенькам ей навстречу. – Очень благородно с вашей стороны, что вы все-таки решили мне помочь и тратите ваше время на поиски, которые могут не дать никакого результата.

– Бой – не бой, если нет опасности поражения, – напомнила ему Шарлотта. – Мне не нужны гарантии стопроцентного успеха.

– Я ни в коем случае не ставлю под сомнение ваше мужество… – Балантайн слегка покраснел.

– Я это знаю. Мне кажется, что сегодня утром вы просто слегка подавлены, потому что шантаж – это занятие трусов. – Миссис Питт улыбнулась ему одной из своих самых ослепительных улыбок. – А еще потому, что нам приходится воевать с невидимкой.

Шарлотта не имела ни малейшего представления о том, куда им надо идти, но посчитала, что лучше двигаться, чем стоять столбом посреди улицы, и поэтому направилась по Грейт-Рассел-стрит.

– Ну, и с кого же мы начнем? – спросила она у своего спутника.

– С точки зрения географии, ближе всего нам до Джеймса Карю, – ответил тот. – Он живет на Уильям-стрит, рядом с парком.

Генерал поднял руку, и через секунду перед ними остановилась двуколка. Он помог Шарлотте подняться в нее и уселся рядом, по-прежнему с прямой спиной и глядя прямо перед собой. Потом он сказал кучеру, куда ехать, и они быстро тронулись, пробираясь через столпотворение всевозможных карет, телег, омнибусов и фургонов.

У миссис Питт было заготовлено несколько тем для беседы, но, посмотрев на Балантайна со стороны, она решила, что любой разговор только помешает ему думать, и поэтому решила помолчать. Было понятно, что никакая светская беседа не сможет отвлечь его от тяжелых мыслей, а только еще больше выведет из равновесия. Такая беседа продемонстрирует генералу, что она совершенно не понимает всю глубину его озабоченности.

Они прибыли на Уильям-стрит, и Балантайн расплатился с кучером. Однако затем, когда они позвонили у двери нужного дома, открывший дверь лакей сообщил им, что Джеймс Карю отправился в путешествие к Лунным Горам[24], и никто не знает, когда он вернется, да и вернется ли вообще.

– Лунные Горы! – повторила Шарлотта с раздражением. Она быстро шла в сторону Олбани-стрит, путаясь в своих юбках. Балантайну пришлось шагать шире, чтобы не отставать. – Трудно представить себе более нелепое название.

Генерал взял ее за руку и слегка притормозил.

– Они находятся в Рувензори, в самом сердце Африки, – объяснил он. – Их открыл тот самый Генри Стэнли, о котором я говорил вам раньше, помните? Два года назад…

– Два года назад? – удивленно переспросила миссис Питт.

– Он открыл их два года назад, – терпеливо пояснил военный. – В восемьдесят девятом году.

– А, теперь понятно, – Шарлотта пошла медленнее и несколько минут молчала, чувствуя, что попала в дурацкое положение.

– Кто следующий? – спросила она, когда они вышли на Олбани-стрит.

– Мартин Элиотт, – ответил Брэндон, не глядя на свою спутницу; голос его звучал совсем безнадежно.

– И где же он живет? – поинтересовалась его спутница, полностью позабыв о своем недовольстве.

– Йорк-террас. Мы можем дойти туда пешком… если только…

Генерал заколебался. На его лице было ясно написано, что он только сейчас подумал о том, что Шарлотта может не захотеть идти пешком так далеко или может быть непривычна к долгим пешим прогулкам.

– Ну конечно, – твердо сказала женщина. – День просто великолепен. И по дороге мы сможем обсудить, что будем делать дальше, после того как встретимся с мистером Элиоттом. Ведь если он знает, кто написал письмо, или если он сделал это сам, то вряд ли признается нам в этом. Что он за человек?

– Да я его еле помню. Он был значительно старше меня – потомственный офицер из старой военной семьи. – Балантайн с удивлением смотрел на Шарлотту. – Кажется, у него были светлые волосы и он вырос на приграничной территории, вот только не помню, на какой стороне – английской или шотландской. – Он опять погрузился в молчание и шел с опущенной головой, как будто что-то искал на мостовой.

Миссис Питт стала анализировать то, что им было уже известно. Коула обнаружили мертвым у парадного входа в дом Балантайна с табакеркой хозяина дома в кармане. Оба они принимали участие в Абиссинской экспедиции двадцать пять лет назад. Кто-то послал Балантайну письмо с угрозами, но пока еще ничего конкретного не потребовал, кроме табакерки в качестве подтверждения намерений, и Балантайн, хорошо понимая, какую опасность таили в себе эти угрозы, не мог не передать табакерку шантажисту.

– Чего ему еще может быть нужно, кроме денег? – вслух спросила Шарлотта.

– Простите? – Генерал резко повернулся к ней лицом.

Женщина повторила вопрос.

Щеки Брэндона медленно покраснели, и он отвернулся.

– Может быть, этому человеку просто хочется показать свою власть? – ответил он. – Для некоторых людей это очень важно.

– И вы не знаете ни одного такого человека? – импульсивно спросила Шарлотта, не задумываясь над тактичностью своего вопроса и над тем, прилично ли его задавать.

Генерал остановился и смотрел на нее с изумлением, широко раскрыв глаза.

– Нет. Хотя очень хотел бы этого. – Кровь медленно отлила от его щек. – Мне очень жаль. Кроме того, именно это самое худшее во всем, что происходит… Теперь я подозреваю всех кругом. Всех людей, которых я когда-либо знал и кого считал своими друзьями, всех, кого я уважал, независимо от того, нравился мне этот человек или нет. Так вот, теперь я подозреваю их всех. И это начинает отравлять мои отношения с ними. Я ловлю себя на том, что пытаюсь понять, знают ли они, не смеются ли тайно надо мной, не следят ли за мной, зная, что я боюсь? Не ждут ли, когда я наконец сорвусь? А ведь все они, за исключением одного, абсолютно невиновны. – В глазах военного появилась горечь. – Это самое страшное, что есть в этих закулисных обвинениях, – тот яд, который медленно разрушает твою веру во всех, кто заслуживает только уважения и дружбы. А как невиновные смогут простить тебя за то, что ты не знал, что они невиновны? За то, что ты позволил сомнениям закрасться в твои мысли и перестать верить в их невиновность? – Его голос стал чуть слышен. – Как я сам смогу себе это простить?

Мимо них прошла дама с маленькой собачкой, но Балантайн был слишком погружен в свои мысли, чтобы поприветствовать ее, приподняв шляпу, – совершенно автоматический жест, который он всегда делал, даже не задумываясь.

Подчиняясь минутному порыву, Шарлотта положила свою ладонь на его руку и слегка сжала его пальцы.

– Вы просто обязаны простить самого себя, – сказала она совершенно серьезно. – А никому больше вас прощать не надо, потому что никто больше об этом не узнает. Вполне возможно, что шантажист добивается именно этого – деморализовать вас до такой степени, что, когда он выдвинет свои требования, вы уже не сможете сопротивляться и отдадите ему все, чтобы только избавиться от страха и сомнений, выяснить наконец, кто же ваш истинный враг. И чтобы понять, кто ваши истинные друзья.

Она почувствовала, как напряглась его рука, но генерал не отвел ее и остался стоять рядом с миссис Питт.

– Сегодня я получил второе письмо, – сказал он, наблюдая за лицом собеседницы. – Оно очень похоже на первое. Буквы вырезаны из «Таймс» и наклеены на белую бумагу. Его доставили утром первой почтой.

– И что в нем написано? – спросила Шарлотта, стараясь сохранить самообладание. Балантайн не должен был видеть, насколько она напугана.

Военный с трудом сглотнул. Он был очень бледен, и видно было, что даже повторение текста письма давалось ему крайне тяжело:

– Что мои друзья будут избегать меня и переходить на другую сторону улицы, чтобы не встречаться со мною, если узнают, что я трус, который покинул поле битвы и был спасен простым рядовым солдатом. А потом, вместо того чтобы признаться в этой трусости, я заставил солдата прикрыть меня… – Брэндон сглотнул еще раз, и было видно, как ему больно; голос его охрип. – Что моя жена, которая и так уже много страдала, будет полностью раздавлена, а моему сыну придется от меня отречься, иначе его карьере придет конец. – Балантайн с отчаянием посмотрел на Шарлотту. – Клянусь Богом, что все это ложь от начала и до конца!

– Я вам верю, – спокойно сказала миссис Питт, стараясь успокоить своего друга. Глубина его горя оказала на нее странное влияние: она решила бороться за него до последней возможности и не сдаваться даже после того, как все возможности будут исчерпаны. – Вы не смеете показывать ему, что он победил, – продолжила она убедительным тоном. – Если только это не понадобится нам с точки зрения тактики, чтобы выманить негодяя из его норы. Но сейчас я еще не понимаю, как это можно будет использовать.

Генерал тронулся вперед. Они прошли мимо нескольких групп людей, которые весело разговаривали и смеялись: женщины были одеты в широкие юбки с низкими корсажами, шляпки их были украшены цветами и перьями, а мужчины были в летних костюмах. Вдоль тротуара непрерывным потоком двигались экипажи.

Наконец они нашли дом, где жил Элиотт, – но только для того, чтобы услышать, что он умер два месяца назад от почечного заболевания.

Затем Брэндон и Шарлотта перекусили в маленьком тихом ресторанчике, всячески стараясь развеселить друг друга, а после направились на подземке на другой конец города, в Вулвич, где жил Сэмюэль Холт.

Для миссис Питт это было настоящее приключение, хотя она уже слышала о подземной железной дороге от Грейси. Подземка вызвала у Шарлотты клаустрофобию, а шум в ней был просто невозможен. Поезд мчался по длинным тоннелям, похожим на трубы, и грохотал, как тысячи листов железа, одновременно упавших на тротуар. Однако добрались они до места очень быстро и вскоре выбрались из-под земли на мягкий влажный ветерок, к северу от реки, всего в двух улицах от дома Холта.

Он был очень рад увидеть их, хотя и не мог встать со своего кресла, за что несколько раз попросил прощения – старые раны и ревматизм лишили бывшего военного возможности ходить самому. Но когда гости стали задавать свои вопросы, Сэмюэль сразу же твердо сказал, что принимал участие в Абиссинской экспедиции и очень хорошо все помнит. Чем же он может им помочь?

Шарлотта и Балантайн сели в предложенные кресла.

– Вы помните штурм багажного вагона на равнине недалеко от Ароги? – нетерпеливо спросил генерал, даже не пытаясь скрыть свою надежду.

– От Ароги? Ну конечно, – Холт кивнул. – Ужасный был бой.

– А помните вы небольшую группу военных, которые ударились в панику, когда раздались выстрелы? – подался вперед Балантайн.

Хозяин дома надолго задумался. Его голубые глаза подернулись дымкой, как будто перед его взором вновь встали равнины Абиссинии: голубые небеса, сухая земля и разноцветные мундиры воюющих солдат.

– Ужасный был бой, – снова повторил ветеран. – Там много людей полегло. Никогда не надо паниковать. Это худшее, что можно себе представить.

– А меня вы помните?

– Вы – Балантайн, – произнес Холт с видимым удовольствием, слегка прищурившись.

– Вы помните, как я вернулся к раненым? – с надеждой спросил генерал. – Моя лошадь пала. Меня выбросило из седла, и я очухался только минуты через две. Помог встать Мандерсу. У него была пуля в ноге. А вы в это время занялись Смитом…

– Ах, ну да… Смит. Конечно, я помню, – Сэмюэль посмотрел на Брэндона с широкой обезоруживающей улыбкой. – Так чем я могу помочь вам, сэр?

– Вы все это помните?

– Ну, конечно. Жуткая переделка. – Ветеран покачал головой, в его седых волосах светилось яркое солнце. – Храбрецы. Ужасно…

– Абиссинцы? – уточнил Балантайн, и по его лицу прошла тень.

– Да нет, наши парни. Помню, как шакалы жрали мертвых, – Холт насупился. – Ужасно! А почему вы сейчас вспомнили об этом, сэр? – Он несколько раз моргнул. – Много друзей там потеряли?

Лицо его гостя изменилось. По нему прошла тень, как будто в этот момент умерла его последняя надежда.

– Вы помните ту атаку и то, как я вернулся за Мандерсом? Вы помните, как это произошло? – настойчиво спросил он еще раз.

– Конечно, помню, – подтвердил его собеседник. – Я же уже вам сказал, правда? Но почему это так важно сейчас?

– Да просто воспоминания, – ответил Балантайн и откинулся на спинку кресла. – Разошлись кое с кем во взглядах…

– Да вы спросите самого Мандерса, сэр. Он вам все и расскажет. Ведь вы же спасли беднягу! Он бы точно помер, если б не вы! Это ведь долг каждого настоящего офицера. Кто тут может что-то возразить? – Холт не понимал, куда клонит его бывший командир, и это его расстраивало. – Кошмарная мясорубка была. Помню вонь от этих трупов… – Его лицо сжалось от страданий.

Шарлотта взглянула на генерала. Было видно, что он тоже находится под влиянием воспоминаний.

– Отличные парни, – печально пробормотал Сэмюэль. – Мандерс был одним из лучших, правда?

– Через пару лет его убили в Индии, – тихо произнес Балантайн.

– Неужели? Мне очень жаль. Я уже давно потерял им счет. Так много мертвых… – Ветеран остановился и уставился на генерала.

– Ну, что ж, спасибо вам, Холт. Благодарю за то, что уделили нам время, – сказал тот с невеселой улыбкой.

Хозяин дома продолжал сидеть в своем кресле. На его лице было написано истинное удовольствие, и он долго тряс руку Балантайна, прежде чем отпустил ее. Глаза его горели.

– Спасибо вам, генерал, – произнес он с глубоким чувством. – Здорово, что вы навестили меня.

Выйдя на улицу, Шарлотта повернулась к Брэндону в надежде увидеть на его лице облегчение.

– Ну, вот и доказательство! – сказала она ликующим голосом. – Мистер Холт был там. Он может разнести любое обвинение на куски.

– Нет, не может, моя дорогая, – тихо ответил Балантайн. Ему было так трудно справиться со своими эмоциями, что он предпочел не смотреть на идущую рядом женщину. – В Магдале мы не потеряли ни одного человека. За всю кампанию наши потери составили два человека убитыми. Было не так уж мало раненых, но только двое убитых.

– Но вонь! Он ведь запомнил ее! – Шарлотта была сконфужена, но все-таки пыталась спорить с генералом.

– Абиссинцы… Семьсот под Ароги, и Бог знает сколько под Магдалой. Эти дикари брали своих раненых за руки и за ноги, раскачивали и перебрасывали их через стены. Страшнее я в своей жизни ничего не видел.

– Но Холт же с-сказал… – От волнения Шарлотта даже стала заикаться.

– Бедняга сошел с ума. – Генерал шел очень быстро и был еще более напряженным, чем обычно. – Иногда он что-то понимает. Я думаю, что когда я ушел, он действительно меня вспомнил. Просто он почти все время очень одинок… и ему хотелось сделать нам приятное. – Балантайн смотрел прямо перед собой, и на его лице опять была боль. Говорить ему было трудно, и Шарлотта понимала, что больно этому человеку не за себя. Ужас неудачи он почувствует позже.

Миссис Питт никак не могла решить, примет ли ее друг за вторжение в его личное пространство, если она до него дотронется. Генерал пошел еще быстрее, и ей пришлось приподнять юбки и почти бежать, чтобы не отстать от своего спутника. Однако он, казалось, не замечал этого. Так Шарлотта и шла бок о бок со старым солдатом, молча и иногда переходя на бег. Она ничего не могла предложить ему, кроме своей преданности.


Изучение жизни Альберта Коула занимало все время Телмана. Начал он с покупки на Линкольнз-Инн-филдз пары шнурков: нашел угол, на котором обычно стоял Коул, и обнаружил, что его место уже занято худощавым человеком с очень длинным носом и веселой улыбкой.

– Интересуетесь шнурками, сэр? – Он протянул Сэмюэлю пару. Руки у него были на удивление чистыми.

Полицейский взял шнурки и стал внимательно их рассматривать.

– Лучше не сыщете, – заверил его продавец.

– А ты берешь их в том же месте, где брал парень, который торговал здесь до тебя? – небрежно задал вопрос инспектор.

Мужчина заколебался, пытаясь угадать, какого ответа от него ждут: догадаться об этом по лицу Телмана было невозможно.

– Ну да, – ответил наконец продавец.

– А у кого именно?

– А вы покупайте их у меня, начальник. Лучших не сыщете во всем Лондоне.

– И все-таки я хочу знать, где ты их берешь, – повторил полицейский, протягивая деньги. – Государственное дело.

– Я их не крал! – побледнел его собеседник.

– Я это знаю. Просто хочу знать все про Альберта Коула, который торговал на этом углу до тебя.

– Это о том, которого прибили?

– Да. Ты его знал?

– Немного, поэтому и получил эту делянку, сэр. Бедняга… Был неплохим парнем. Как и любой солдат. Подстрелили его где-то в Африке или что-то в этом роде. Не знаю, кой черт понес его на Бедфорд-сквер.

– Может быть, он хотел что-нибудь стянуть? – серьезно предположил инспектор.

– Просим прощения, сэр, но вам бы не надо так говорить, ежели доказать не можете. Альберт Коул был честняга, который воевал за Родину и Королеву. Надеюсь, что вы найдете гада, который раскроил ему черепушку.

– Обязательно, – пообещал Телман. – Так где же ты берешь шнурки?..

Следующим его собеседником стал оптовый продавец этого нехитрого товара.

– Хороший парень, – сказал он, когда инспектор разыскал его, и печально покачал головой. – В Лондоне неспокойно. Когда правильного парня, который никому ничего не делает, мочат просто так на улице, значит, полиция совсем мышей не ловит.

– У него когда-нибудь были денежные затруднения? – Сэмюэль предпочел пропустить критику мимо ушей.

– Еще бы! У любого, кто торгует шнурками на углах, есть денежные затруднения, – сухо прокомментировал торговец. – Вы же за зарплату пашете, ну? Или просто жизни радуетесь, а, мистер?

Полицейский с трудом сдержался. Он подумал о своем отце, который уходил из их двух комнат в Биллингсгейте в пять утра и весь день работал грузчиком, ворочая бочки и коробки на рыбном рынке. А вечером он подменял своего приятеля и становился кучером двуколки, очень часто до самой полуночи в любую погоду и в любое время года: и летом, когда улицы были забиты экипажами и повозками всех видов, а воздух был пропитан запахом конского навоза, и осенью, когда дожди переполняли сточные канавы так, что мусор и нечистоты выплескивались на мостовую, а мокрые булыжники блестели в свете фонарей, и зимой, когда ветер резал кожу, а копыта лошадей становились скользкими от льда. Даже лондонские туманы не могли заставить его пропустить хотя бы день.

– У меня нет ничего, кроме того, что я зарабатываю, – звенящим голосом ответил Телман. – А мой па мог бы поучить тебя, что значит «работать».

Оптовик отступил, испугавшись не слов инспектора, а той ярости, с которой он опрометчиво произнес их. Телман расслабился. Наверное, он никогда не сможет этого забыть. Полицейский все еще видел мысленным взором лицо своего отца: изможденное, замерзшее, загнанное… Телман-старший слишком уставал, чтобы что-нибудь съесть перед сном, да и сразу заснуть ему удавалось не всегда. В семье было 14 детей, 8 из которых выжили. Мать Сэмюэля целыми днями мыла и готовила, стирала и убирала, скребла и таскала ведра с водой, делала мыло из щелочи и поташа, а ночи проводила у постели больных детей или больных соседей. Она подготавливала мертвых к похоронам, и, к сожалению, ей часто приходилось делать это и со своими близкими.

Большинство людей, с которыми теперь приходилось работать инспектору, понятия не имели, что значит настоящая нищета, измождение и голод: они только думали, что знают это. А другие, вроде генерала Брэндона Балантайна, с их купленными карьерами, жили вообще в другом мире, как будто только они были людьми, а Телмана и ему подобных считали низшими существами. Они больше уважали своих лошадей… только подумать, гораздо больше! И жили-то эти лошади гораздо лучше многих людей: теплые стойла, хорошая еда и ласковое слово перед сном…

К сожалению, испуганный продавец так и не смог рассказать полицейскому ничего интересного про жизнь Альберта Коула – кроме того, что парень был абсолютно честен во всех своих сделках и работал не больше и не меньше других торговцев на улице, пропуская только несколько дней в году по болезни. То есть так было до момента его исчезновения, за полтора дня до того, как его тело было найдено на Бедфорд-сквер. И нет, у оптовика не было никаких идей, почему Коул там оказался.

Затем Телман вернулся на омнибусе на Ред-Лайон-стрит и начал обходить ломбарды и скупки, спрашивая везде о Коуле. Никто не знал этого имени, но в третьем магазине хозяин узнал его по описанию – особенно по шраму на брови.

– Этот парень заявлялся довольно регулярно, начальник, – сказал торговец, поприветствовав инспектора. – Всегда притаранивал чего-нить вкусненькое. О прошлый раз, к примеру, рыжую гаечку.

– Золотое кольцо? – переспросил Сэмюэль. – Откуда оно у него?

– А шо? Сказал, шо нашел, – хозяин скупки смотрел на полицейского не мигая. – Иногда он шастал по канализации. Ну, и находил кой-шо. – Мужчина с остервенением почесал ухо.

– По канализации? – недоверчиво переспросил полицейский.

– А шо? – кивнул его собеседник. – Рыжье там, камушки, всякая ерунда…

– Это я знаю, – сказал Телман. – И именно поэтому забраться в канализацию стоит громадных денег. И любой золотарь оторвет тебе голову, если ты только зайдешь на его участок.

Торгаш почувствовал себя не в своей тарелке. Видимо, он не был готов к тому, что этот его посетитель обладает такими обширными познаниями в области ассенизационных работ.

– Да ведь он сам мне так трындел, начальник! – резко ответил он.

– А ты так ему и поверил, – взгляд инспектора не предвещал ничего хорошего.

– А шо? Шо нет-то? Мне-с откуда знать, что он пургу гонит?

– А нос тебе зачем?

– Нос? – Скупщик изобразил на лице удивление, хотя на самом деле очень хорошо понимал, что имеет в виду полицейский. Запах золотарей невозможно было ни с чем спутать, так же, как и запах чистильщиков сточных канав, которые рылись там в грязи в поисках сокровищ.

– Типичный ворюга, – заключил Телман язвительно. – А ты и не догадывался, птенчик… И как часто он приносил тебе товар?

– Шесть, можа, семь раз. И я не знал, шо он ворюга. Он всегда гнал какую-то пургу. Я думал, шо он…

– Ну конечно. Студент-первокурсник, – закончил полицейкий за скупщика. – Ты сказал, что он все время приносил драгоценности? А книги, картины или что-то в этом роде?

– Ты шо, начальник? В канализации?! – Голос хозяина скупки стал выше на целую октаву. – Я, мож, и не знаю, как ты, о студентах-первокурсниках, но даже я знаю, шо картины в сортир не проваливаются.

– А я знаю, что ни один скупщик не будет покупать золото у кого попало, – улыбнулся Телман, показав зубы. – И не станет выслушивать какие-то темные истории, если сделка честная.

– А шо? Я ваще без понятия, где он нарывал свой хабар, начальник, – скупщик внимательно смотрел на инспектора. – Ежели он ворюга, то я-то не при делах. Так шо, ежели больше сказать нечего, освободите, пжалста, магазин. Покупателей распугаешь, начальник.

Телман ушел от него злой и озадаченный.

Новый Альберт Коул сильно отличался от предыдущего.

Инспектор перекусил в трактире «Бык и Ворота» в Хай-Холборне, который находился всего в нескольких ярдах от того угла, на котором Коул промышлял своими шнурками. Может быть, в холода он иногда заглядывал сюда, чтобы выпить кружку эля с куском хлеба…

Себе Сэмюэль тоже заказал пинту эля и хороший, толстый сэндвич с ветчиной и соусом из хрена. Затем выбрал место, где, по его разумению, можно было легко разговориться с завсегдатаями. Потом инспектор наконец приступил к еде и только тут понял, как сильно проголодался. Все утро он провел на ногах и сейчас с удовольствием вытянул их под столом. До последнего времени Телман не очень обращал внимание на то, как был одет, но за последние пару месяцев он прикупил несколько приличных вещей: новое пальто глубокого синего цвета и две новые рубашки. Мужчина должен себя уважать. Однако дороже всего стоили подходящие ботинки, и полицейский уже долго копил на них, начиная с самой первой зарплаты.

Телман откусил кусок бутерброда и вспомнил торт, которым угощала его Грейси. Что-то было в еде домашнего приготовления, съеденной на теплой кухне, что делало ее гораздо более привлекательной для желудка, чем самая дорогая еда, оплаченная в совершенно неизвестном месте. Грейси была смешной девушкой. Иногда она вела себя очень независимо, как настоящая хозяйка. И в то же время она работала на Питта и жила у них в доме, не имея своего собственного угла. Она всегда была к услугам семьи Питтов, даже по ночам.

Полицейский мысленно представил ее себе, не переставая жевать сэндвич. Грейси была совсем крохотной – одна кожа да кости. Такие женщины не очень-то привлекают мужчин, там ведь и обнять-то нечего! Инспектор вспомнил других женщин, с которыми у него были отношения. Вот Этель – светлые волосы, и мягкая кожа, и приятные округлости именно там, где надо. И характер у нее был подходящий – никогда не спорила. Она потом вышла замуж за Билли Томкинсона, и тогда Телману было очень больно. А сейчас, к своему удивлению, он спокойно вспоминал ее и даже улыбался. Интересно, что бы Грейси сказала об Этель? Полицейский широко улыбнулся и мысленно услышал голос мисс Фиппс: «Никому не нужный кусок мяса». Он легко мог себе представить выражение с трудом скрываемого презрения на лице молодой служанки, ее широко раскрытые глаза и резкие черты лица. Она сильная девушка. Мужественная и решительная. Грейси никогда не предаст, не убежит, не спасует ни перед кем. Она как маленький терьер – бросится на любого. И, уж конечно, может отличить плохое от хорошего! Железное сознание. Или, лучше сказать, стальное – такое же острое и… блестящее. Смешно, как многое это значит, когда об этом задумываешься всерьез…

А в общем-то, Грейси милашка – только по-своему. У нее очень красивая шея, длинная и очень гладкая, и самые хорошенькие уши, которые Телману доводилось видеть. И ногти тоже красивые – овальные, розовые и всегда чистые…

Что за ерунда приходит иногда в голову? Надо прекращать все эти мечтания и заниматься делом. Ему надо еще многое узнать об Альберте Коуле. Полицейский взял еще пинту эля и заговорил с крупным мужчиной, который стоял за стойкой бара.

На улицу он вышел спустя час, не услышав за это время о Коуле ничего плохого. По мнению бармена и постоянных посетителей, с которыми удалось переговорить, Альберт был правильным, веселым и работящим мужиком, очень честным и аккуратно относящимся к деньгам, однако никогда не забывающим проставиться, когда подходила его очередь.

Осенью, долгими сырыми вечерами, когда погода была слишком мерзкой, чтобы кто-то решил покупать шнурки, Коул покупал три-четыре пинты и просиживал за ними несколько часов, развлекая посетителей военными рассказами. Иногда это была просто история войн в Европе, а иногда героический боевой путь его полка, которым командовал сам герцог Веллингтон и который славно сражался против французов во время войны с Наполеоном. А иногда, когда его очень просили – а на него приходилось нажимать, потому что он был скромным парнем, даже стеснительным, если дело касалось его самого, – Альберт рассказывал об Абиссинской кампании. Он вспоминал генерала Нейпира, говорил, что тот был лучшим солдатом на свете, и очень гордился, что служил под его командованием.

Телман вышел из бара разозленный и окончательно запутавшийся. Столь противоположные мнения о Коуле никак не стыковались. Он как будто видел человека с двумя лицами: честного и довольно обычного, похожего на тысячи других, человека, который жил в бедном пансионате, торговал шнурками на углу улицы и которому симпатизировали состоятельные жители Линкольнз-Инн-филдз. Этот человек любил пропустить кружечку-другую среди друзей в «Быке и Воротах». Другой же человек был взломщиком, который, по-видимому, грабил дома в местах, похожих на Бедфорд-сквер, и сбывал добычу скупщикам краденого, за что в конце концов и был убит.

А в кармане у него лежала табакерка.

Но если его убили, когда он пытался ограбить дом, то почему Коул оказался снаружи, а не внутри дома?

А может быть, ему раскроили башку и бросили умирать, а он просто уполз с того места? Может быть, он искал помощь, когда приполз на ступени дома Балантайна?..

Телман шел строго на восток по Хай-Холборн, а затем резко повернул на север и направился вверх по Саутгемптон-роу в сторону Теобальдз-роуд. Он наведет еще справки.

Но ему так и не удалось узнать ничего, что прояснило бы ситуацию. Местный комик, который распевал куплеты на темы последних новостей и слухов, сочинил о смерти Коула пошлые вирши. Сэмюэль хорошо заплатил ему и выяснил, что Альберт был обычным человеком, выпивохой, который, тем не менее, удачно торговал шнурками и которого любили в округе. Его уважали за странную, часто необъяснимую доброту – чашка горячего супа для цветочницы, бесплатные шнурки для старика, и все это с шутками и улыбкой…

Констебль в местном полицейском участке, который видел портрет Коула в газете, опознал его как местного воришку с очень неуживчивым характером, который обретался где-то в районе Шордича, на востоке, в то время, когда констебль служил в том районе. У этого мужика, рассказал полицейский, была странная проплешина на левой брови – наверное, детская травма. Он был очень жестоким и подверженным необъяснимым приступам ярости. Обделывал какие-то темные делишки с одним из скупщиков краденого в Шордиче и Клеркенуэлле. Причем с этим своим партнером он постоянно ссорился и ругался.

Местная проститутка сказала, что Альберт был веселым и экстравагантным, и ей жаль, что он умер.

К тому времени, когда Телман закончил свои дела в Хай-Холборне и на Линкольнз-Инн-филдз, было уже поздно идти в участок на Боу-стрит. Однако противоречия в описаниях Альберта Коула были настолько серьезными, что о них требовалось немедленно доложить суперинтенданту Питту.

Несколько минут инспектор размышлял над этой перспективой. Было еще светло, но время уже подходило к восьми вечера. Бутерброд, съеденный в «Быке и Воротах», давно переварился, Сэмюэль устал, и ему снова хотелось есть. Ноги горели. И чашка горячего свежего чая и возможность посидеть неподвижно полчаса-час восстановили бы его силы…

Но служба превыше всего.

Он пойдет и все доложит на Кеппель-стрит. Вот как надо поступить. А добраться туда он легко может минут за двадцать.

Но когда инспектор с горящими и ноющими ногами добрался наконец до Кеппель-стрит, оказалось, что ни мистера Питта, ни его жены не было дома. Дверь ему открыла Грейси, которая в своем накрахмаленном переднике выглядела очень официально.

Полицейский был смущен.

– Простите… – произнес он, стоя на ступеньках дома; сердце его стучало как бешеное. – Очень жаль, потому что мне правда необходимо все рассказать мистеру Питту.

– Ежели это так важно, зайдите, – ответила мисс Фиппс, шире открывая дверь и освобождая ему проход. Девушка смотрела на него со смесью удовлетворения и вызова. Ей действительно хотелось узнать об Альберте Коуле как можно больше.

– Спасибо вам, – неловко поблагодарил Телман и прошел за ней по длинному коридору на кухню. Там стоял все тот же приятный запах – отскобленных досок, чистого белья и пара.

– Што ж, садитесь тогда, – приказала горничная. – Я ничего не смогу делать, ежели вы будете стоять столбом посредине. Мне шо, вокруг вас скакать прикажете?

Инспектор молча повиновался. Во рту у него было сухо, как на тротуарах, по которым он ходил сегодня весь день. Грейси критически осмотрела его – от густых волос, зачесанных назад, до пыльных ботинок.

– Выглядите как загнанная лошадь, точно. Думаю, шо вы давно ничо не кушали. У меня есть неплохая холодная баранина, картофельное пюре и зелень. Хотите, сделаю жаркое, а? – Она не стала ждать его ответа, а наклонилась и достала из ящика сковороду с длинной ручкой и поставила ее на плиту, машинально водрузив туда же и чайник.

– Ну, если вам не трудно… – ответил полицейский, глубоко вдыхая запахи кухни.

– Конешно, не трудно, шо уж там, – ответила девушка, даже не посмотрев на него. – Ну, и шо же такого важного вы хотели рассказать? Вы шо, чегой-то нашли?

– Чегой-то нашел, – передразнил ее Телман. – Я изучал жизнь Альберта Коула. Загадочная личность, доложу я вам.

Он откинулся на стуле и сложил руки на груди, устраиваясь поудобнее. Грейси же быстро двигалась по кухне. Она отрезала луковицу от связки, висевшей возле двери в чулан, и положила ее на разделочную доску. Затем, растопив на сковороде кусок сала, Фиппс быстрыми и точными движениями стала нарезать луковицу на маленькие кубики и бросать их в скворчащий жир. И запах, и звуки от всего этого были восхитительными. Приятно было наблюдать за женщиной, хлопочущей по хозяйству.

– И в чем же загвоздка? – спросила служанка. – В том, хто его прибил или за шо, или почему его бросили там, где бросили, на ступеньках хенерала?

– В том, что он был хорошим солдатом, который воевал за Королеву и страну в штурмовом полку, а потом его ранили, и он вернулся домой, и днем продавал шнурки на улице, – ответил Телман. – А по ночам превращался в опасного вора, который залез не в тот дом на Бедфорд-сквер.

Грейси резко повернулась и уставилась на Сэмюэля.

– Так вы усё раскрыли? – спросила она, широко раскрыв глаза.

– Нет, ну конечно, еще нет, – ответил ее гость довольно резко. Ему хотелось дать всему этому какое-то остроумное объяснение, может быть, даже до того, как это сделает Питт. Но он видел только отдельные фрагменты картины и никак не мог сложить их в единое целое.

Горничная продолжала смотреть на него. Ее лицо смягчилось, и полицейский подумал, что по-своему она очень хорошенькая, но с большим характером: это вам не безе с мармеладом без всякого вкуса!

– Люди грят, шо он был хорошим, но в то же время вором? – спросила девушка.

– Нет. Разные люди говорят разное, – ответил Сэмюэль. – Кажется, что он жил двойной жизнью, причем о его другой, тайной, жизни мало кто знал. И я не могу понять, почему. Ведь у него не было ни семьи, ни жены, перед которыми надо было бы притворяться.

– Ах, вот чего…

Служанка повернулась к печке, так как жир на сковороде стал громко потрескивать. Она помешала лук ложкой, а затем выложила на сковороду пюре, бухнула на него капусту и принялась перемешивать. Пока эта смесь грелась и аппетитно подрумянивалась, Грейси отрезала от запеченной бараньей ноги три приличных куска и положила их на бело-голубую тарелку. После этого достала прибор для Сэмюэля, поставила перед ним чашку, а затем принесла с ледника молоко и убрала туда баранью ногу.

Когда все было готово, девушка выложила жаркое на тарелку и налила ему свежезаваренный чай. Телман хотел сохранить серьезный вид, но почувствовал, как его физиономия расплылась в широченной улыбке. Ему пришлось приложить усилие, чтобы поменять выражение на более спокойное и не такое счастливое.

– Благодарю вас, – произнес он, опуская глаза. – Вы очень добры.

– Угощайтесь, мистер Телман, – сказала Грейси в ответ, наливая себе чашку чая и усаживаясь напротив. Потом, что-то вспомнив, вскочила и сняла свой накрахмаленный передник, прежде чем устроиться окончательно. – Ну, и хто вам все это обсказал? Мне ведь усе надо точно передать мистеру Питту! – Она снова повернулась к гостю.

Стараясь не говорить с набитым ртом, полицейский подробно рассказал ей все противоречивые факты, которые ему удалось узнать за последние два дня. Он даже хотел попросить Грейси записать все это, чтобы не забыть, но не был уверен, что она умеет писать. Инспектор знал, что миссис Питт научила ее читать, но писать – это уже совсем другое, и ему не хотелось ставить девушку в неудобное положение.

– Вы сможете все это запомнить? – спросил Телман, думая о том, что никогда в жизни не ел лучшего жаркого. Он даже слегка переел.

– Конешно, я усе запомню, – ответила мисс Фиппс с чувством собственного достоинства. – У меня отличная память. А шо вы хочите? Я только шо научилась писать!

Ее собеседник почувствовал себя слегка сконфуженным. Ему действительно уже пора было идти. Не хватало еще, чтобы сейчас вернулся Питт и увидел его на кухне, сидящим с вытянутыми ногами, после вкуснейшей еды! Но комната выглядела такой приятной, с ее запахом чистоты, теплом, посвистывающим чайником на плите – и с Грейси, этой милой девушкой с румянцем на щечках и горящими глазами…

Инспектор не мог понять не только фактов из жизни Коула, но и того, как получилось, что он сидит здесь, на кухне, и отчитывается перед горничной, как перед своим начальником. При этом было видно, что Грейси его ждала и слушает с удовольствием.

– Ну, мне пора идти, – сказал мужчина, нехотя отодвигая стул. – Передайте мистеру Питту, что я продолжу работать по Коулу. Если у него была привычка ссориться со своими партнерами, то, может быть, в этом все и дело? Надо выяснить, с кем он работал.

– Я усе ему обскажу, – пообещала служанка. – Может быть, тогда усе, шо произошло, объяснится.

– Спасибо за ужин.

– Да ну, енто ведь токмо жаркое!

– Но очень вкусное жаркое.

– На здоровье.

– Всего хорошего, Грейси

– И вам не хворать, мистер Телман.

Все это прозвучало так официально, подумалось вдруг инспектору. Может быть, пора сказать ей, что его зовут Сэмюэль? Глупости! Ее совершенно не интересует его имя. Она же была влюблена в этого ирландского слугу из Эшворд-холла! Да и вообще, они ведь не могут договориться ни по одному вопросу – политическому, социальному, юридическому, не говоря уже о проблеме прав и обязанностей человека в этом мире… Грейси была счастлива быть прислугой, а он считал, что прислуживание кому бы то ни было унижает человеческое достоинство.

Телман пошел к входной двери.

– У вас шнурок развязался, – предупредила мисс Фиппс.

Полицейскому пришлось наклониться и завязать его, иначе он мог наступить на болтающиеся концы шнурка и растянуться в холле.

– Благодарю вас, – пробормотал он с яростью.

– Не стоит благодарностей, – ответила горничная. – Я провожу вас. Так положено. Миссис Питт всегда так делает.

Инспектор выпрямился и посмотрел на маленькую девушку сверху вниз. Она радостно улыбалась ему.

Телман повернулся и пошел через холл. Грейси следовала за ним быстрыми и почти неслышными шагами.

Глава 5

Шарлотта знала, что Грейси что-то рассказывала Томасу о той информации, которую принес Телман. Однако это был один из тех дней, когда с утра все идет наперекосяк, и миссис Питт не присутствовала на кухне во время их разговора. Правда, ей приходилось время от времени туда заглядывать. Предыдущий день был мягким и теплым, а сегодня ветер стал резким, и на небе начали собираться дождевые тучи. Одежду, которую она приготовила для Джемаймы, пришлось менять на более теплую. Сама же дочка выглядела очень серьезной и не жаловалась, как обычно, на свой передник. Это значило, что у девочки какие-то серьезные проблемы, которые занимают все ее мысли.

Понадобилось приложить много терпения и умения, прежде чем стало понятно, в чем заключается проблема. Объяснение, данное наконец Шарлотте самым серьезным голосом, напомнило ей, как важны вопросы социальных отношений даже в возрасте девяти лет. Все дело было в том, что девочки в классе Джемаймы сбились в группу из двадцати человек, и среди них была одна властная ученица-лидер, раздававшая своим однокашницам разные поощрения, на которые надо было отвечать тем же. А отказ от этого вел к физическим наказаниям или к исключению из круга избранных.

Миссис Питт подошла к решению этого вопроса со всей необходимой серьезностью. Сама она в школу не ходила – вместе с двумя своими сестрами училась дома с гувернанткой. Однако принципы существования в маленьком обществе школы ничем не отличались от взрослых, а иногда принципы иерархии играли там еще более важную роль. Поэтому и боль от исключения из «ближнего круга» была такой же глубокой.

Дэниел, который был на два года младше Джемаймы, понимал, что происходит что-то серьезное, а он оставлен за бортом. Поэтому мальчик носился по дому с шумом и грохотом, громко комментируя происходящее и всячески пытаясь привлечь внимание матери.

Закончив свою беседу с дочкой, Шарлотта решила, что сама отведет Дэниела в школу, вместо того чтобы поручить это Грейси. В результате, к тому моменту, как она вернулась, разобралась с бельем, которое надо было отдавать в стирку, и определила, сколько еще можно будет носить носки и у каких рубашек надо переставить воротники и манжеты (работа, которую миссис Питт ненавидела), наступило уже позднее утро. И только тогда она наконец смогла усесться с чашкой чая на кухне и выслушать рассказ горничной о том, что сказал ей Телман о противоречивом и странном характере Альберта Коула.

– Умница, – искренне похвалила хозяйка Грейси.

– Я дала ему покушать. Холодную баранину и жаркое. Ничего? – ответила мисс Фиппс, покраснев от удовольствия.

– Конечно, ничего, – заверила служанку Шарлотта. – Его надо кормить как можно лучше, если это помогает развязать ему язык. Я сама готова покупать для него еду.

Про себя же миссис Питт подумала, что еда могла стать второстепенным поощрением инспектора. Главным же была Грейси. Шарлотта прекрасно помнила легкий румянец на лице полицейского и то, как его глаза смягчались, несмотря на все отчаянные попытки скрыть это, когда он смотрел на девушку. Кроме того, она хорошо помнила его горе и отчаяние, когда Грейси переживала свою несчастную любовь в Эшворд-холле.

Однако Шарлотта ничего не сказала. Это расстроило бы Грейси и заставило ее подумать, что ее самые интимные чувства и мысли стали предметом обсуждения посторонних людей.

– А вот это совсем не нужно, – отмела ее предложение горничная. – А то слишком много будет о себе воображать. Достаточно будет просто подкармливать его время от времени – и усе.

– Ну конечно. Решай сама.

То, что Телман рассказал о Коуле, теперь занимало все мысли миссис Питт. Она верила, что Балантайн был невиновен как в трусости на поле боя в Абиссинии, так и в убийстве Коула на ступенях своего дома; но чем больше Шарлотта узнавала, тем меньше видела возможностей доказать это. Она пока еще ничего не рассказала о письмах, полученных генералом, своему мужу, однако понимала, что дальше скрывать эту информацию опасно. Питт должен был знать обо всем, особенно принимая во внимание похожее происшествие с Корнуоллисом.

Ей надо было обсудить все происходящее с кем-то, кто не только пользовался ее абсолютным доверием и на скромность кого она могла полностью положиться, но и знал людей, подобных Корнуоллису и Балантайну, и, что было особенно важно, знал общество, в котором они вращались. Идеальным кандидатом на такую роль была тетушка Веспасия. Ей было за семьдесят, ее положение в обществе было непоколебимо, а в свое время она считалась самой красивой женщиной в Лондоне, если не во всей Англии. Тетушка великолепно разбиралась в людях, и у нее был самый острый язычок из всех, которые знала Шарлотта. Однако ее остроты и замечания никогда не ранили людей, о которых она говорила. У пожилой леди хватало мужества жить по-своему и бороться за те вещи, в которые она верила, не обращая внимания на мнение и вкусы других людей. Миссис Питт была просто влюблена в эту женщину.

– Сегодня я поеду с визитом к леди Веспасии Камминг-Гулд, – объявила она Грейси, вставая из-за стола. – Думаю, нам пригодится ее мнение.

– Но она ведь не может знать людей навроде Альберта Коула, мэм! – с удивлением заметила мисс Фиппс. – Тот же ведь был простым солдатом, а ишшо, как гаварит мистер Телман, – вором! Скорей всего, он повздорил со своим подельником, а потом все и приключилось… Мистер Питт говорил, шо там была какая-то драка.

Шарлотте тоже нравилось подобное объяснение произошедшего. В нем была своя логика, хотя она никак не могла объяснить присутствие в кармане убитого табакерки.

– Может, они и больше стянули, – продолжила Грейси, как будто почувствовав, о чем думает хозяйка; служанка стояла возле раковины с кухонным полотенцем в руках. – И тот, другой, заграбастал остальное. А табакерку пропустил, потому как слишком спешил. Могёт статься, тогда как раз фонарщик к ним подходил, вот он и слинял.

– Да, это возможно, – согласилась Шарлотта. Она не могла сказать ни горничной, ни кому бы то ни было еще, что Балантайн сам передал табакерку шантажисту. Значит ли это, что автором письма был Коул? Или он был мальчиком на побегушках у этого таинственного шантажиста? А может быть, Коул украл табакерку у того же шантажиста… а все остальное – не более чем невероятное стечение обстоятельств? – Я все-таки считаю, что мне необходимо встретиться с тетушкой Веспасией, – заявила наконец миссис Питт. – Думаю, что есть дома я не буду.

Грейси понимающе посмотрела на нее, но ничего не сказала, а просто кивнула в знак того, что поняла хозяйку.

Шарлотта поднялась в спальню и в течение некоторого времени выбирала себе подходящее платье. В прошлом, когда ей необходимо было выглядеть гораздо более модной и роскошной, чем позволял ей ее собственный гардероб, Веспасия дарила ей свои платья, накидки или шляпки, которые сама она больше не носила. Горничная леди Камминг-Гульд перешивала их на более полную фигуру миссис Питт и слегка меняла фасон, с тем чтобы сделать его более современным, практичным и менее официальным, чем тот, который обычно был у платьев Веспасии. Тетушка обожала наряды и предпочитала диктовать моду, а не следовать ей.

Единственной проблемой было то, что старой леди было уже к восьмидесяти и она была немного худощава; кроме того, ее волосы были седыми, а вкусы – экстравагантными, полностью соответствовавшими ее позиции в жизни. Шарлотте же было чуть за тридцать, ее густые волосы были медного оттенка, а кожа – теплого медового цвета. Поэтому в фасоны платьев и приходилось вносить некоторые изменения.

Теперь миссис Питт выбрала бледно-голубое платье из муслина. У него были великолепные рукава и небольшой турнюр, сделанный из зеленой верхней юбки, который несколько нарушал утонченность всего платья, не выглядевшего на Шарлотте так изысканно, как на тетушке Веспасии. Стоило признать, что этот турнюр делал наряд немного безвкусным. К этому платью Шарлотта выбрала синюю шляпку.

Она осталась довольна собой и результатом своего выбора и в четверть двенадцатого вышла из дома. В таком наряде можно было ехать только на двуколке, если только у вас не было своего собственного экипажа.

Шарлотта добралась до дома тетушки после двенадцати и была встречена горничной, которая ее очень хорошо знала.

Веспасия находилась в своей любимой комнате, выходившей окнами прямо в сад. Одета она была в изысканное кружевное кремовое платье, украшенное нитками жемчуга. Пожилая дама купалась в солнечном свете, а ее очаровательная черно-белая собака лежала у ее ног. Когда гостья вошла, собака поднялась и с энтузиазмом замахала хвостом. Леди Камминг-Гульд осталась сидеть, но на ее лице появилось выражение неподдельной радости.

– Как мило, что вы приехали, моя дорогая! Я так надеялась, что вы обо мне наконец вспомните… Нынешний сезон совершенно невозможен. Кажется, нет ни одного человека, который обладал бы способностью удивлять. Все говорят и делают именно то, чего я от них жду, – Веспасия элегантно пожала плечами. – Даже платья они надевают именно те, которые я и ожидаю на них увидеть. Все очень шикарно, но совсем неинтересно. Меня это пугает. Боюсь, что я старею. Мне кажется, что я знаю все на свете… и как я ненавижу себя за это! – Она подняла брови. – Какой смысл в жизни, если ты совсем перестал удивляться? Если мысли твои разлетаются, как листья в бурю, а когда ты пытаешься их собрать, то картина все время получается одна и та же? Человек, который не способен любить или удивляться, – мертв!

Она критически, но с любовью осмотрела Шарлотту.

– А вот вы, милочка, надели что-то такое, чего я никак не ожидала, – кивнула она одобрительно. – Где, ради всего святого, вы отыскали это платье?

– Это одно из ваших, тетушка Веспасия. – Миссис Питт наклонилась и легко поцеловала старую модницу в щеку.

Брови пожилой леди поднялись еще выше.

– Боже мой! Умоляю, никому об этом не говорите! Позор на мою седую голову…

Шарлотта не знала, смеяться ей или плакать, – ей одновременно хотелось сделать и то, и другое.

– Неужели все так ужасно? – спросила она.

Хозяйка дома жестом приказала ей отойти и несколько минут молча изучала ее наряд.

– Светло-синий мне не очень идет, – попыталась объяснить гостья, хотя было видно, что неудовольствие пожилой леди вызвало наличие в ее одежде зеленого.

– Синий пошел бы вам больше, если б вы добавили сюда кремового, – заметила Веспасия. – А вот зеленый для вас слишком тяжел. Вы выглядите так, как будто свалились в море и вынырнули, вся покрытая тиной.

– Ах, вот как! Что-то вроде утонувшей Леди из Шалот?[25] – улыбнулась Шарлотта.

– Да, но совсем не такая мирная и безобидная, – сухо ответила старая дама. – Давайте не будем больше подбирать сравнения. Пойдемте и поищем для вас что-нибудь более подходящее.

Она встала, слегка опираясь на свою трость с серебряным набалдашником, и направилась вверх по лестнице в гардеробную. Миссис Питт беспрекословно последовала за нею.

– Наверное, вы озабочены этим несчастным происшествием на Бедфорд-сквер, милочка? – спросила Веспасия как бы между прочим, перебирая шарфы, шали и другие аксессуары. – Насколько я помню, вам очень нравился Брэндон Балантайн.

Шарлотта почувствовала, как кровь прилила к ее щекам – она бы сказала совсем по-другому, – и взглянула на элегантную спину леди Камминг-Гульд, которая в этот момент рассматривала кусок кремового шелка, пытаясь понять, подойдет ли он ее молодой подруге. Если она начнет спорить с Веспасией о выборе правильных слов, то это только привлечет к ней лишнее внимание. Миссис Питт глубоко вздохнула.

– Да, я этим расстроена, и да, я навестила его. Пожалуйста, только не говорите Томасу – он ничего не знает. Это… это был чисто импульсивный жест. Я сделала это по наитию, не раздумывая. Просто хотела, чтобы он знал… знал, что у него еще есть друзья, – пробормотала Шарлотта и замолчала.

Веспасия повернулась, держа в руках шелковый кремовый шарф. Он был мягким, как пух, и слегка поблескивал.

– Это немного облегчит всю конструкцию, – решительно сказала старая модница. – Вот этот конец пусть лежит у вас на шее, как жабо, а этот – как турнюр и спускается вниз спереди. От этого общее впечатление будет теплее. Конечно, вы, милочка, пошли к нему, потому что он вам нравится и вы хотели убедиться, что ничего не изменилось в связи с этими новыми обстоятельствами. – Ее лицо стало серьезнее и добрее. – Ну, и как вы его нашли? – Пожилая женщина очень внимательно посмотрела на Шарлотту и расстроилась сама, увидев, насколько расстроена ее гостья. – Вижу, что не очень…

– Его шантажируют, – ответила миссис Питт, удивившись, с каким трудом ей удалось произнести это слово – она как будто делала это в первый раз в жизни. – Шантажируют тем, чего он никогда не совершал, но не может этого доказать.

Тетушка Веспасия молчала несколько минут, но по лицу ее было видно: молчит она потому, что тщательно обдумывает услышанное, а не потому, что оно ей безразлично.

Неожиданно Шарлотте показалось, что леди Камминг-Гульд знает или догадывается о чем-то, о чем сама она еще не знает. Женщина поежилась.

– Им нужны деньги, – произнесла леди, причем это прозвучало не как вопрос, а как утверждение.

– Им ничего не нужно, – ответила ее собеседница. – Просто… просто шантажист хочет показать свою власть…

– Понятно, – тетушка обернула шелк вокруг платья Шарлотты и со знанием дела закрепила его. Она укладывала материю, расправляя ее в одном месте и присобирая в складки в другом, но пальцы ее двигались автоматически. – Ну, вот как-то так, – сказала пожилая дама, закончив. – По-моему, так значительно лучше, милочка.

Миссис Питт посмотрела на себя в зеркало. Платье на ней и вправду теперь смотрелось гораздо лучше, но сейчас это было не важно.

– Конечно, спасибо вам большое, – женщина отвернулась от зеркала. – Тетушка Веспасия…

Однако пожилая леди уже шла по направлению к лестнице. Ей пришлось взяться за перила, чего она бы никогда не сделала еще год назад. Шарлотта остро чувствовала ее хрупкость и то, как тетушка дорога ей. Она хотела сказать об этом, но это могло выглядеть как фамильярность – ведь они не были родственницами. Да и не время сейчас было для таких откровений.

Спустившись в холл, леди Камминг-Гульд опять направилась в маленькую гостиную, которая сейчас была уже полностью залита солнечным светом.

– У меня есть знакомый, – задумчиво произнесла она, – судья Данрайт Уайт.

Шарлотта догнала ее, и они вместе вошли в бледную, залитую светом комнату. Ранние белые розы стояли в зеленой вазе в центре стола, а тени от листьев деревьев на улице образовали на ковре движущиеся узоры.

– Телониус рассказал мне о некоторых очень… странных приговорах, которые вынес за последнее время Данрайт, что на него совсем не похоже. Его решения можно назвать по меньшей мере… эксцентричными, – стала рассказывать леди.

Телониус Квейд тоже был судьей, а кроме того, ее давним поклонником. Двадцать лет назад он был без памяти влюблен в нее и женился бы на ней, если б она приняла его предложение. К сожалению, разница в возрасте у них была слишком велика, но Квейд никогда не прекращал любить Веспасию, а теперь их соединяла еще и крепкая дружба.

Тетушка уселась на свое любимое место рядом с окном и отставила палку. Черно-белая собака с удовольствием завиляла хвостом, а старая леди твердо посмотрела на Шарлотту.

– Вы считаете, что он болен или… – начала та и только потом поняла, насколько медленно соображает. – Вы думаете, что его тоже шантажируют?

– Я думаю, что он находится под очень сильным давлением, – уточнила леди Веспасия. – Я знаю его уже много лет, и он всегда был высокоморальным человеком, скрупулезно честным. Ответственность перед законом для него важнее всего на свете, за исключением его ответственности перед Маргерит, его супругой. У них нет детей, но это несчастье, на мой взгляд, только сблизило их, в отличие от многих других пар, которые я знаю.

Шарлотта сидела напротив нее, расправляя только что украшенное платье. Она стеснялась задать следующий вопрос, который не давал ей покоя, но в конце концов ее беспокойство за Балантайна придало ей смелости, которой обычно она не обладала.

– Эти решения приняты в чьих-то интересах или конкретно в чью-то пользу? – спросила миссис Питт.

В глазах пожилой леди промелькнуло понимание и печаль.

– Пока нет. Если верить Телониусу, это просто хаотические и плохо продуманные решения, которые сильно отличаются от обычно хорошо продуманных выводов, учитывающих все факты, которые отличают Данрайта. – Она нахмурила брови. – Создается впечатление, что его мысли витают где-то далеко. Я очень о нем беспокоюсь. Сначала я думала, что это болезнь, что, в общем-то, вполне вероятно. Я видела его дня два-три назад, и выглядел он отвратительно, так, словно почти не спит. Однако было что-то еще, какое-то ощущение рассеянности и отстраненности… И теперь, когда вы, милочка, рассказали мне о Брэндоне Балантайне, мне в голову пришла мысль о шантаже. – Тетушка слегка подвигала руками. – Ведь есть масса вещей, которые невозможно будет опровергнуть, как только поползут слухи. Возьмите хотя бы этот глупый случай в Транби-Крофт, и вы поймете, как легко разрушить реноме человека просто не вовремя сказанным словом, мимолетным обвинением, неважно, имеющим под собой почву или нет…

– Репутация Гордон-Камминга будет уничтожена? – спросила Шарлотта. – А он и вправду виноват? – Она знала, что Веспасия хоть в малой степени, но знакома с главными действующими лицами скандала и, вполне возможно, многое знает об их личной жизни.

– Не имею ни малейшего понятия, виновен он или нет, хотя вполне возможно, что и невиновен, – сказала старая леди, покачав головой. – Все дело в том, что этот скандал не должен был возникнуть с самого начала. Просто его участники вели себя из рук вон плохо. Когда они решили, что он передергивает, им надо было сразу прекратить игру, а не требовать от него подписать бумагу с обязательством никогда больше не играть в карты. Ведь такая подпись равнялась признанию вины. Потом, обвиняя в этом присутствовавших, кто-то заговорил об этом на людях, и с того момента скандал был уже неизбежен. – Она опять с осуждением покачала головой.

– Но ведь должно же быть что-то, что мы можем сделать в связи с этим шантажом! – запротестовала миссис Питт. – Это невероятно несправедливо. Ведь такое может случиться с кем угодно!

Ее собеседница была очень напряжена, на лице ее появилось нехарактерное для нее выражение сильного волнения.

– Меня больше всего волнует, что может потребовать этот шантажист. Вы сказали, что Балантайну он не предъявил еще никаких требований? – уточнила она.

– Нет… только потребовал табакерку… а ее нашли в кармане убитого, того, который был на ступенях дома генерала. – Шарлотта сцепила пальцы. – Томас, естественно, знает об убийстве, потому что убийство расследует его участок. Но ведь это далеко не все…

– Значит, есть что-то еще, – тихо сказала леди Веспасия. Это тоже было скорее утверждение, чем вопрос.

– Да. Помощник комиссара Корнуоллис тоже получил письмо от шантажиста. И в нем тоже была угроза чем-то, что произошло в далеком прошлом и из-за чего он не может доказать свою невиновность.

– В чем конкретно его обвиняют?

– В присвоении героического поступка другого человека.

– А генерала Балантайна?

– В том, что он запаниковал перед лицом противника, а потом заставил кого-то прикрыть свою трусость.

– Понятно. – Леди Камминг-Гульд выглядела очень озабоченной. Она слишком хорошо знала, как подобные слухи, не важно, как тихо они произносятся и как отчаянно отрицаются, могут сделать жизнь человека непереносимой.

Обвинения гораздо менее серьезные, чем те, о которых рассказала Шарлотта, в лучшем случае, заставляли людей полностью отказаться от жизни в обществе и укрыться в каком-нибудь отдаленном месте в диких районах Шотландии или даже покинуть Англию и сделаться вынужденными изгнанниками. И это было еще не самое страшное – некоторые даже совершали самоубийство.

– Мы просто обязаны бороться! – потребовала Шарлотта, слегка подавшись вперед. – Мы не можем допустить всего этого.

– Вы правы, милочка, – согласилась Веспасия. – Хотя не знаю, есть ли у нас шанс победить. Ведь все преимущества на стороне шантажистов. – Она снова поднялась на ноги, опираясь на трость, и ее собака тоже встала. – Они используют методы, которые мы не можем и никогда не будем использовать, – продолжила пожилая леди. – Они нападают из темноты. Это абсолютные трусы. Сейчас мы поедим, а потом нанесем визит Уайтам. – Она дернула за шнур звонка, и когда появилась горничная, приказала ей проинформировать дворецкого о ее планах, чтобы тот, в свою очередь, предупредил повара и конюха.

Данрайт и Маргерит Уайт жили на Аппер-Брук-стрит, между Парк-лейн и Гросвенор-стрит. Веспасия и Шарлотта вышли из кареты, когда день был уже в зените. Старая дама прекрасно знала, что появляться в доме без приглашения было прилично только в «приемные» дни раз или два в месяц. В эти дни в доме мог появиться любой, кто хоть немного знал хозяев. «Утренние» визиты происходили обычно в послеобеденное время, причем между тремя и четырьмя пополудни совершались самые официальные и церемонные встречи, с четырех до пяти – менее официальные, а с пяти до шести время было зарезервировано для самых близких людей.

Однако высокое происхождение и почтенный возраст имели свои преимущества. Когда леди Веспасия решала нарушить правила этикета, она это делала, и никто не возражал и не жаловался, кроме тех, кто тоже хотел бы поступить так же, но не имел на это мужества. Эти люди очень тихо ворчали, а если их ворчание кто-то слышал, то они яростно все отрицали.

К счастью, нынче был «неприемный» день Уайтов. Хозяйка дома, Маргерит, была одна, и удивленная горничная взяла у леди Камминг-Гульд ее карточку и передала ей. Через несколько минут служанка вернулась и сообщила, что миссис Уайт их примет.

Шарлотта была слишком занята мыслями о причинах, приведших их в дом Уайтов, чтобы разглядывать обстановку или сам дом. В памяти у нее остались большие картины в тяжелых золотых рамах, резная мебель и шторы с кистями. В гостиной Маргерит стояла возле шезлонга, заваленного подушками, – как будто только что встала с него. Это была стройная бледная женщина с гривой темных волос. Глаза у нее были опустошенными, с тяжелыми веками и тонкими бровями. Ее можно было бы назвать красивой, но у миссис Питт сложилось впечатление, что эта дама очень слаба физически и малейшее усилие сразу же утомляет ее. На ней было надето платье из темного муслина, которое было абсолютно домашним и не предназначалось для приема гостей.

Еще более удивительным было то, что ее муж находился рядом с нею. Он был ненамного выше Маргерит и обладал широкими плечами и небольшим животиком. Однако, несмотря на его хорошую фигуру и добродушное выражение лица, мужчина тоже выглядел больным. Он был бледен, а под глазами у него залегли глубокие тени.

– Веспасия! Как очаровательно, что вы к нам выбрались! – Данрайт постарался быть гостеприимным, и в его голосе ясно слышались добродушные нотки. В то же время он так и не смог скрыть, что удивлен этим визитом в столь неурочный час и, естественно, не знает, что за женщина приехала вместе с его старой знакомой.

Леди Камминг-Гульд тепло поздоровалась с ним и представила Шарлотту. Были произнесены все положенные слова о здоровье и погоде, а затем был предложен чай, хотя никто не ожидал, что его согласятся пить в это время суток.

– Благодарю вас, – сказала Веспасия с улыбкой, усаживаясь и неуловимым движением руки расправляя свое платье. Всем своим видом она показывала, что приехала надолго.

Маргерит была явно удивлена, но ничего не могла с этим поделать. Она не хотела быть грубой, так как с первого момента их встречи было очевидно, что пожилая гостья ей нравится: пожалуй, миссис Уайт даже относилась к ней с некоторым трепетом.

Нервничавшая Шарлотта расположилась рядом со старой леди. Что она могла сказать в этой абсурдной, но столь неизбежной ситуации? Надо было придумать какую-нибудь безобидную лесть, и миссис Питт посмотрела в окно.

– Какой у вас очаровательный сад, миссис Уайт, – сказала она.

Маргерит с облегчением вздохнула. Разговор на эту тему доставлял ей видимое удовольствие. С ее лица исчезло напряженное выражение, а глаза просветлели.

– Он вам нравится? – с готовностью поддержала она разговор. – Хотелось бы, чтобы он был побольше, и я делаю все возможное, чтобы создать иллюзию простора.

– Вам это прекрасно удается, – искренне сказала Шарлотта. – Мне бы хотелось, чтобы у меня было такое умение… Или, может быть, я должна сказать: талант? Мне кажется, что такому не научишься.

– Не хотите ли взглянуть поближе? – предложила миссис Уайт.

Это было именно то, чего ожидала и очень хотела Веспасия. Если б не ее спутница, ей самой пришлось бы выдумывать причину, чтобы остаться наедине с Данрайтом. Но Шарлотта смогла выполнить эту нелегкую задачу в течение первых же нескольких минут их визита.

Миссис Питт повернулась к тетушке – правила хорошего тона требовали, чтобы она испросила разрешения.

Леди Камминг-Гульд небрежно улыбнулась, как будто это не имело никакого значения:

– Разумеется, моя дорогая. Мне нельзя выходить на солнце, а вы сможете получить удовольствие от самых лучших видов. Уверена, что миссис Уайт покажет вам все в подробностях, чтобы вы смогли насладиться изысканностью деталей.

– Ну конечно, – согласилась Маргерит. – У большинства садоводов есть только один недостаток: все мы слишком любим хвалиться нашими достижениями, но очень редко делимся нашими секретами. – Она повернулась к мужу: – Ты извинишь нас, не правда ли? Мне так редко удается встретить здесь кого-то, кто искренне интересуется моим садом, а не проявляет снисходительность к его хозяйке… Я уже так устала от вежливых никчемностей!

– Естественно, дорогая, – мягко ответил Данрайт, и его отношение к Шарлотте мгновенно изменилось. Это было видно по выражению его лица и по тому, как расслабились его плечи и как он направился к большим стеклянным дверям, чтобы открыть их. Было ясно, что одним этим своим поступком новая знакомая навсегда завоевала его дружбу.

Когда они ушли – две грациозные фигуры, идущие по зеленой лужайке, обрамленной деревьями, вазонами с бледными цветами, отражающими солнечные лучи, и белыми петуниями, драматически выглядящими из тени на фоне темных кипарисов, – хозяин дома закрыл двери и вернулся к Веспасии.

– Вы выглядите усталым, Данрайт, – мягко сказала пожилая женщина.

Судья остался стоять, наполовину отвернувшись от нее.

– Рано проснулся сегодня ночью, – ответил он. – Ничего страшного. Со всеми такое случается время от времени.

Леди Камминг-Гульд не могла терять драгоценное время, пока Маргерит была занята в саду. При жене Данрайт абсолютно точно ничего ей не расскажет. Судья всегда делал все, что было в его силах, чтобы оградить ее даже от малейших волнений. Однако если Веспасия будет давить на него, он сочтет это назойливостью и обидится. И она не только не сможет ему помочь, но и разрушит дружбу, которую так ценит.

– Да, такое бывает, – согласилась старая дама, примирительно пожав плечами. А затем ей в голову пришла идея. Вот только времени на то, чтобы оценить ее достоинства и недостатки, не было. Сад был маленький, и Шарлотта сможет задержать там Маргерит лишь на непродолжительное время.

– Я тоже вчера плохо спала, – сказала пожилая гостья.

Ее собеседник хотел казаться учтивым, но не мог полностью сосредоточиться на разговоре с ней, несмотря на все старания. Она это видела. Телониус не ошибся, Данрайт Уайт был чем-то очень сильно обеспокоен.

– Мне очень жаль, – сказал судья с отсутствующей улыбкой. Ему не пришло в голову поинтересоваться, что было причиной бессонницы старой леди, и она поняла, что ей придется быть гораздо более прямолинейной, чем она рассчитывала вначале.

– А все из-за этого волнения, – продолжила разговор Веспасия.

На это трудно было найти вежливый и ни к чему не обязывающий ответ.

– Волнения? – Уайт наконец действительно заинтересовался разговором. – Вы что, чего-то боитесь, Веспасия?

– Боюсь, но не за себя, – ответила она, встретившись с ним взглядом. – За своих друзей, что, в сущности, одно и то же. Ведь те, о ком мы заботимся, приносят нам и счастье, и боль.

– Конечно! – произнес судья с неожиданным чувством. – В этом смысл всей нашей жизни. Без умения любить мы будем живы лишь наполовину… даже меньше. И жизнь наша не будет ничего стоить… в ней не будет никакой радости.

– И боли, – добавила старая дама.

Глаза Данрайта затуманились, и на его лице вдруг появилась отчаянная нежность. Все его чувства обострились. Веспасия всегда знала, что он любит Маргерит, но в этот момент ей удалось понять, насколько глубоки его чувства и насколько они легко ранимы. Она всегда задавала себе вопрос, была ли Маргерит Уайт так уж хрупка, как об этом говорил ее муж. Однако только он мог знать это наверняка.

– Да, конечно, – сказал хозяин дома почти шепотом. – Да не разделит человек тех, кого соединил Господь.

Леди Камминг-Гульд ждала, однако судья не стал продолжать. То ли он был слишком погружен в свои собственные мысли, то ли боялся, что вопросы о ней самой гостья может расценить как назойливость.

Пожилая леди глубоко вдохнула и почти бесшумно выдохнула воздух.

– Приличный человек не позволит своему другу страдать, и уж тем более погибнуть, не попытавшись ему помочь. – Она внимательно наблюдала за судьей, произнося эти слова.

Голова судьи дернулась, как от удара, а тело напряглось. Тихая комната, залитая солнечным светом, вдруг наполнилась страхом. И тем не менее Данрайт продолжал молчать.

Но его собеседница не могла отступить – теперь это было просто невозможно.

– Данрайт, мне нужен ваш совет. Собственно, именно из-за этого я и приехала к вам в столь неурочное время. Я хорошо знаю, что визит до трех часов пополудни – это дурной тон, – продолжила старая дама.

На лице Уайта появилась улыбка, которая сразу же исчезла.

– Уж вам-то совсем ни к чему извиняться! Что я могу для вас сделать?

Ну, наконец-то!

– Один человек, которого я хорошо знаю и очень уважаю, – начала Веспасия, – и имя которого не хочу называть по причинам, которые станут понятны позже, попал в лапы шантажиста…

С этими словами она остановилась. Выражение лица судьи ничуть не изменилось; казалось, оно превратилось в кусок льда. Но кровь прилила к его щекам, а затем отлила от них, и кожа стала пепельного цвета. Если леди Камминг-Гульд когда-нибудь и сомневалась в том, что он тоже стал жертвой шантажа, то теперь все ее сомнения отпали.

– Шантажируют его из-за поступка, которого он не совершал, – она слегка улыбнулась, – но доказать этого не может. Все случилось очень давно, и теперь все зависит от показаний людей, чья память стала гораздо слабее или чьих показаний недостаточно. – Старая дама чуть заметно пожала плечами. – В любом случае, я думаю, что вы, как и я, очень хорошо понимаете, что подобный шепот за спиной может нанести непоправимый урон репутации человека, и совсем не важно, будет ли все сказанное правдой или нет. Многие люди сразу же забывают о гуманности, когда им представляется возможность уколоть ближнего своего каким-нибудь слухом. Не надо далеко ходить, чтобы понять, что это правда.

Судья собрался что-то сказать, но потом остановился и судорожно сглотнул.

– Прошу вас, Данрайт, присядьте, пожалуйста, – мягко попросила его леди Веспасия. – Вы выглядите совсем больным. Глоток коньяка вам, несомненно, поможет, но я думаю, что слово друга поможет еще лучше. Я вижу, что вы чем-то чрезвычайно озабочены. Чтобы увидеть это, не надо даже быть вашим другом. Вот я поделилась с вами своими опасениями, и теперь мне стало гораздо легче, даже если вы не сможете дать мне никакого практического совета. Признаюсь сразу, что я не представляю, что можно посоветовать в такой ситуации. Что можно предпринять против шантажа?

Уайт старался избежать взгляда собеседницы: он уставился на розы в узоре обюссонского[26] ковра у него под ногами.

– Не знаю, – ответил он хриплым голосом. – Если вы станете платить, то увязнете во всем этом еще глубже. Вы просто создадите прецедент и покажете шантажисту, что боитесь его и готовы выполнять все его требования.

– Здесь тоже все не так просто, – леди пристально смотрела на судью. – Дело в том, что шантажист не выдвигает никаких требований.

– Никаких… требований? – Голос Данрайта стал неестественно высоким, а лицо побледнело как мел.

– Пока никаких. – Леди Камминг-Гульд постаралась, чтобы ее голос звучал как обычно. – Это самое неприятное во всей истории, и, естественно, мой друг боится, что эти требования могут последовать в любую минуту. И главный вопрос – что это будет?

– Деньги? – В голосе судьи прозвучала надежда, как будто требование денег было наименьшим из зол.

– Вполне вероятно, – ответила Веспасия. – Если же нет, то тогда все может оказаться еще хуже, чем просто шантаж. Мой друг – человек влиятельный. Самое худшее, если его попросят сделать что-то нечистоплотное… использовать свою власть в преступных целях…

Уайт прикрыл глаза, и на какой-то момент его гостье показалось, что он сейчас потеряет сознание.

– Зачем вы все это мне рассказываете, Веспасия? – спросил он шепотом. – Что конкретно вы хотите узнать?

– Только то, что я вам рассказала, – ответила женщина. – А еще я боюсь, что мой друг может быть не единственной жертвой. Данрайт… Я боюсь, что этот заговор может быть гораздо шире, чем попытка шантажа одного или даже двух человек. Мы ведь с вами понимаем, что человек не может сохранить безупречную репутацию, которую он заслужил по праву – если он, пусть даже под давлением обстоятельств, совершит какой-нибудь бесчестный поступок, может быть, даже более бесчестный, чем тот, в котором его обвиняют.

Неожиданно судья взглянул ей прямо в глаза. Его взгляд был полон гнева и отчаяния.

– Я не знаю, что вам известно, даже если вы действительно приехали ко мне по поводу вашего друга, и я не знаю, что вы о нем придумали, а что в вашем рассказе правда. – Теперь его голос был напряженным, почти грубым. – Но я могу вам признаться, что меня тоже шантажируют. Шантажируют поступком, которого я никогда не совершал. Однако я не буду рисковать и ждать, когда это обвинение выплывет наружу… когда о нем кто-то расскажет вслух! Я дам шантажисту все, чего бы он ни потребовал, и заставлю его замолчать. – Данрайта била крупная дрожь; он по-прежнему выглядел так плохо, что казалось, вот-вот упадет в обморок.

– Мой друг так же реален, как и вы, – для Веспасии было важно, чтобы судья не заподозрил ее во лжи, по какой бы причине она, по его мнению, ни произносилась. – Я не знала, что вы тоже жертва, но ваше состояние не давало мне покоя. Мне действительно очень жаль. Это самое низкое из преступлений, которое можно придумать! – Пожилая леди говорила все более эмоционально. – Мы просто обязаны бороться с этим негодяем. И делать это мы должны все вместе. Мой друг был обвинен в трусости на поле боя… грех, который является для него анафемой, пятном на его репутации, с которым он не сможет жить.

– Я очень сожалею. Но позволить тому, в чем меня обвиняют, стать достоянием общества, я не могу. Маргерит этого не переживет. Для нее это будет непереносимо. – Данрайту приходилось выдавливать из себя эти слова. Однако его собеседница видела, что он свято в них верит. Это было написано на его лице, в его глазах и в том, как он сидел, ссутулив плечи. – И я не позволю… чего бы он от меня ни потребовал. И не надо со мною спорить, Веспасия. Я весь мир переверну, чтобы не дать ее травмировать. Иначе она будет совершенно раздавлена.

Времени на тактические маневры не оставалось: Шарлотта и Маргерит могли вернуться в любую минуту. Миссис Питт и так удалось задержать хозяйку дома в саду на невероятно долгое время.

– В чем вас обвиняют? – напрямую спросила леди Камминг-Гульд.

– В том, что я являюсь отцом сына одного из моих ближайших друзей. Сам этот друг совсем недавно умер; он даже не может сказать, что подобное никогда не приходило ему в голову. – Теперь даже губы судьи побелели, и ему опять приходилось выдавливать из себя слова; дышал он тоже с трудом. – Да и действительно, он никогда об этом не думал. Это был его сын, и он был в этом абсолютно уверен. Но даже шепоток об этом разрушит репутацию его жены – и мою тоже, тем более что с нею мы тоже были друзьями… Это может поставить под сомнение законность наследования его сыном титула и значительного состояния.

Голос Данрайта задрожал, а лицо сморщилось.

– Если кто-то просто подумает, что я мог вести себя таким образом, то это убьет Маргерит, – продолжил он, чуть не плача. – Она такая… уязвимая. Вы это знаете. Она никогда не была сильной, а за последнее время столько перенесла… Я просто этого не допущу!

– Но ведь вы же не сделали ничего плохого, – заметила Веспасия. – Вам нечего стыдиться – ни Маргерит, ни вам самому.

Рот мужчины искривился. Солнечные лучи, падавшие на него через окна, только подчеркивали его состояние.

– И что, вы думаете, что люди в это поверят?.. Все как один? Нет, будут косые взгляды, шепот за спиной… – Он саркастически рассмеялся. – Сразу же найдется какой-нибудь доброжелатель, который расскажет Маргерит, что говорят в обществе. И сделает это из самых лучших побуждений – чтобы предупредить… А может быть, и по злобе.

– Итак, вы собираетесь удовлетворить требования шантажиста, – подвела итог пожилая леди. – Первый раз, второй… может быть, даже третий? К тому времени вы действительно совершите что-то, чего надо будет стыдиться, и вот тогда он возьмет вас за горло. – Она слегка подалась вперед. – До чего же вы готовы дойти? Ведь вы судья, Данрайт. Закон должен быть для вас превыше всего на свете!

– Превыше всего на свете для меня Маргерит, – голос Уайта звучал жестко, а пальцы его рук были крепко переплетены между собой. – Я люблю ее почти всю свою жизнь и сделаю все, что в моих силах, чтобы защитить ее.

На это Веспасия ничего не сказала. Ей не надо было повторять то, что она уже говорила: что, если он запятнает свою честь и подорвет веру жены в себя, это тоже ее раздавит. Это и так было написано в глазах леди Камминг-Гульд. Однако ее друг не хотел разом покончить с источником угроз, а предпочитал решать проблемы одну за другой, делая то, что от него требовали, и надеясь, что либо завтра это прекратится, либо кто-то другой покончит с шантажистом.

Большие стеклянные двери открылись, и в дом вернулись Шарлотта и Маргерит, принеся с собой ароматы летнего сада и шуршание юбок. Щеки миссис Уайт порозовели, и она выглядела абсолютно счастливой.

Данрайт сделал над собой усилие, чтобы скрыть боль и страх, написанные на его лице. Его выражение полностью изменилось. Судья выпрямился и улыбнулся вошедшим, тепло приветствуя не только жену, но и ее спутницу.

– Ваш сад совершенно очарователен, – сказала миссис Питт с искренним восхищением. – Не могла даже представить себе, каких великолепных результатов можно достичь, если приложить чуточку таланта и умения! Честное слово, я по-хорошему вам завидую.

– Я очень рад, что вам понравилось, – ответил хозяин дома. – Маргерит у меня умница, правда?

Его супруга светилась от счастья.

Подали чай, так как было уже почти четыре часа. Веспасия и Шарлотта провели в гостях еще полчаса за ничего не значащей беседой, а затем откланялись.

По пути на Кеппель-стрит леди Камминг-Гульд рассказала своей спутнице о том, что ей удалось узнать.

– Боюсь, что ситуация гораздо хуже, чем мы предполагали вначале, – серьезно сказала она. – Простите, что вмешиваюсь, милочка, но мне кажется, вы больше не можете скрывать от вашего мужа, что Брэндон Балантайн тоже в этом замешан. Томас должен обо всем узнать. Понимаю, что вам будет не просто рассказать ему о том, как вы это узнали, но у вас нет другого выхода.

– Вы что, действительно полагаете, что это заговор, тетушка Веспасия? – Шарлотта, не отрываясь, смотрела на старую леди.

– Да… я так думаю. Корнуоллис, Балантайн… А теперь еще и Данрайт Уайт.

– Наверное, вы правы… Если бы только этот негодяй просто потребовал деньги!

– Даже если будет так, его все равно необходимо остановить, в любом случае, – подчеркнула пожилая дама. – Деньги – это только начало.

– Думаю, что согласна с вами, – кивнула миссис Питт.


Как и предсказывала Веспасия, это был не простой разговор, но Шарлотта начала его сразу же, как только Томас вернулся домой. Почему-то в тот вечер он пришел сравнительно рано и в носках прошел на кухню, где его жена убирала чистую посуду.

Решив все рассказать мужу, миссис Питт немедленно приступила к делу, так как знала, что не успокоится, пока не выговорится. Она несколько раз репетировала этот разговор – но, сказать по правде, была не очень довольна результатом.

– Томас, мне надо сказать тебе кое-что о происшествии на Бедфорд-сквер. Не знаю, важно это или нет… надеюсь, что нет, но я считаю, что ты должен это знать, – выпалила женщина одним духом.

Такое начало было на нее не похоже, и суперинтендант сразу обратил на это внимание. Он отвернулся от раковины, в которой мыл руки, и с удивлением посмотрел на жену.

Шарлотта стояла посреди кухни, держа в руках с десяток тарелок. Ей пришлось глубоко вздохнуть, а затем она заговорила, не ожидая его разрешения и не позволяя ему себя остановить:

– Сегодня я была у тетушки Веспасии. Одного из ее друзей, судью Данрайта Уайта, шантажируют так же, как и мистера Корнуоллиса.

– Откуда ты знаешь? Он что, рассказал об этом Веспасии? – Томас напрягся, в голосе его звучало недоверие.

– Ну, все это было не так просто, – ответила миссис Питт, поставив тарелки на стол и протягивая ему чистое полотенце. – Но они старые друзья. Я отвлекала его жену в саду – она совершенно потрясающий садовник, я тебе обязательно расскажу… Позже! – быстро прервала она себя. – Веспасия переговорила с мистером Уайтом с глазу на глаз, и тот рассказал ей о своей ситуации. Он совершенно вне себя от страха и беспокойства. Его обвиняют в том, что он – отец старшего сына и наследника одного из своих ближайших друзей. Этот друг уже умер и не может отрицать это, а шантажист утверждает, что друг собирался судиться с мистером Уайтом…

Питт сморгнул. Выражение его лица ясно показывало его отношение к происходящему. Суперинтендант повесил полотенце на спинку ближайшего стула.

– А мистер Уайт говорит, что такие обвинения убьют его жену. Она очень ранимая, и у них нет собственных детей. Он ее обожает и готов заплатить любую цену, только б она об этом не узнала, – продолжала Шарлотта.

Томас пожал плечами и засунул руки глубоко в карманы.

– Корнуоллис, Уайт… а сегодня я узнал, что есть еще банкир из Сити по имени Таннифер. Его обвиняют в мошенничестве с деньгами клиентов, – рассказал он кратко.

– Еще один! – Миссис Питт была потрясена. Все говорило о том, что Веспасия была права, когда говорила, что проблема гораздо серьезнее, чем простой шантаж ради корыстных целей.

– А тебе не приходило в голову, что генерала Балантайна тоже могут шантажировать? Знаю, что тебе этого не хотелось бы, но я не могу отказаться от этого подозрения просто потому, что оно мне не нравится, – произнес Томас и серьезно посмотрел на жену.

Ну, вот и настал момент истины!

– Ты прав. – Шарлотта внимательно следила за мужем, стараясь понять, насколько он разозлится.

Томас стоял абсолютно неподвижно. Все эмоции мелькали у него в глазах: гнев и восхищение, понимание и сострадание, и что-то, что она на секунду приняла за сожаление о предательстве. И женщина продолжила говорить – очень быстро, желая, чтобы этот момент поскорее прошел:

– Я навестила его, чтобы передать мое сожаление в связи с этой новой трагедией… ну, с тем, что эти чертовы газеты раскопали еще раз дело Кристины, как будто того, что ему это пришлось пережить, недостаточно. – Теперь на лице суперинтенданта было выражение сожаления и воспоминания о той непереносимой боли – не его, а Балантайна, а также понимания того, что сделала Шарлотта. – Я заметила, что его мучает еще что-то, – продолжила миссис Питт, улыбаясь мужу. – И я предложила ему свою дружбу, просто для того, чтобы поддержать его в трудную минуту. А он в смятении рассказал мне о том, что его шантажируют. Шантажируют сведениями, относящимися к Абиссинской кампании, что была двадцать пять лет назад; тем, чего в действительности никогда не было. Но он не может доказать этого. Большинство свидетелей или умерли, или уехали за границу, или не совсем нормальны.

Шарлотта перевела дыхание и стала рассказывать дальше:

– Никто не требовал с него ни денег, ни чего-то другого, но ему прислали второе письмо, и это очень настораживает. Такое обвинение может уничтожить и леди Огасту, которая меня мало волнует, и их сына, Брэнди. Генерал пытается найти хоть кого-то, кто может ему помочь, но пока безрезультатно. Что же нам делать, Томас? Это так ужасно!

Несколько минут Питт хранил молчание.

– Томас… – робко позвала его супруга.

– Что?

– Мне очень жаль, что я не рассказала тебе о Балантайне раньше. Я просто хотела сама попытаться доказать его невиновность.

– Ты не хотела говорить еще и потому, что это заставило бы меня подозревать его в убийстве Альберта Коула, так как у того была табакерка генерала, – спокойно произнес полицейский. – Он сам дал ее Коулу?

– Нет… он передал ее шантажисту. Ему приказали это сделать, как подтверждение его согласия на сотрудничество, и он отдал ее мальчику на велосипеде.

Некоторое время миссис Питт ждала, что скажет муж. Насколько все это рассердило его? Давно надо было все ему рассказать!

Томас внимательно рассматривал жену, и она почувствовала, как кровь прилила к ее лицу. Если б все началось сначала, она поступила бы точно так же. Шарлотта была абсолютно уверена, что Балантайн невиновен. Он нуждался в защите, а Огаста ничего не стала бы делать ради мужа.

Томас неожиданно подмигнул ей и улыбнулся. Свою супругу он знал лучше, чем она сама знала себя: покоя от нее ждать не приходилось.

– Извинения принимаются, хотя и не полностью, – мягко сказал суперинтендант. – Я бы посоветовал тебе почитать на досуге «Дон Кихота».

Теперь уже миссис Питт сморгнула и опустила глаза:

– Будем ужинать?

– Конечно! – Ее муж уселся за стол и стал наблюдать, как она расставила тарелки, разложила приборы, сняла с плиты приготовленную еду и разложила ее по тарелкам.


Веспасия ничего не знала о Зигмунде Таннифере, но и то, что она знала о ситуации вообще, показалось ей настолько серьезным, что заставило воспользоваться телефоном – инструментом, которым она не переставала восхищаться. Пожилая леди позвонила своему другу Телониусу Квейду и спросила, может ли тот принять ее сегодня вечером.

Телониус предложил приехать сам. Леди Камминг-Гульд достаточно устала за день и с благодарностью согласилась, хотя если подобное предложение ей сделал бы кто-то другой, она бы с негодованием его отвергла. Пожилая дама категорически отказывалась поддаваться своему возрасту больше, чем это было необходимо, и уж тем более показывать это другим. Но с Телониусом все было иначе. Веспасия стала понимать, что его любовь к ней прошла период восхищения ее красотой, которую женщина сохраняла лет до шестидесяти и следы которой все еще были заметны. Теперь он любил ее самое и то, что связывало их спустя долгие годы жизни в эти совсем непростые времена. Их отношения начались – по крайней мере, для нее, – когда император Наполеон угрожал самому существованию Британии. Леди Камминг-Гульд помнила Ватерлоо. Королева Виктория была тогда еще просто маленьким ребенком… Теперь королева тоже постарела, носила траур и владела четвертью мира. Моря бороздили пароходы, а набережная Темзы освещалась электрическими лампочками.

Телониус появился около восьми. Он поцеловал ее в щеку, и Веспасия почувствовала запах вымытой кожи, чистого белья и теплоту его тела.

Затем Квейд выпрямился и с легкой улыбкой спросил:

– Что случилось? Выглядишь ты очень обеспокоенной!

Они находились в гостиной. За окнами все еще было светло. Темнота не наступит еще пару часов, но воздух был уже прохладным, несмотря на золотистый оттенок, в который окрашивали все вокруг лучи заходящего солнца.

Телониус сел – он знал, как раздражала его возлюбленную необходимость смотреть на кого-то снизу вверх.

– Бо́льшую часть дня я провела у Данрайта Уайта, – стала рассказывать хозяйка дома. – Боюсь, что ты был прав, когда говорил, что боишься за него. Он признался мне, что его так беспокоит. Все гораздо хуже, чем ты предполагал.

Гость наклонился вперед. На его тонком, мягком лице появилось волнение.

– Ты что, боишься, что у меня не все хорошо с головой? – спросила Веспасия.

– Ну, как самый крайний вариант, – кивнул судья. – Что же он тебе сказал, что это так тебя взволновало?

– Он сказал, что его шантажируют…

– Данрайта Уайта?! – Телониус был потрясен. – Не могу в это поверить! Никогда в жизни я не знал более предсказуемого и правильного человека. Или человека большей честности и порядочности. Да что, Бог ты мой, он мог совершить такого, чем его можно шантажировать, не говоря уже о том, за что он готов заплатить, чтобы сохранить секрет?! – На лице Квейда появились волнение и озабоченность, но было видно, что он все еще до конца не верит во все сказанное.

Веспасия хорошо его понимала. Уязвимым Данрайта делала только его любовь к Маргерит, и именно это было самым страшным. Шантажист должен был быть близок к нему настолько, чтобы узнать этот секрет, иначе не стал бы тратить свое время.

Телониус следил за собеседницей, ожидая объяснений.

– Он ни в чем не виноват, – подчеркнула старая леди, – кроме желания защитить Маргерит от всех возможных обвинений, справедливых или нет.

Затем она рассказала о письме шантажиста и о реакции на него Данрайта.

Некоторое время ее друг сидел молча. Черно-белая собака спала на освещенном лучами солнца ковре, тихонько похрапывая и время от времени дергая лапами.

– Понятно, – сказал наконец судья. – Ты права, все гораздо хуже, чем я мог предположить.

– Он не откажется подчиниться требованиям, каковы бы они ни были, – сказала Веспасия печально. – Я попыталась поговорить с ним с точки зрения здравого смысла. Сказала, что сейчас ему нечего стыдиться и что Маргерит все поймет. А вот если он сделает что-то под давлением шантажиста, что-то против своей воли – тогда у него появится повод для стыда, и Маргерит это узнает.

– А что, сам он этого не понимает?

– Мне кажется, что он слишком испуган, чтобы думать хотя бы на один ход вперед, – вздохнула пожилая леди. – Иногда страх может… парализовать волю человека или его способность реально оценивать происходящее.

– А она что, действительно такая хрупкая и утонченная? – Видно было, что Квейд испытывает неловкость за столь грубый вопрос, но деваться ему было некуда – это тоже нужно было уточнить.

Веспасия глубоко задумалась, прежде чем ответить. Она вспоминала все, что узнала о Маргерит Уайт за все эти годы, рассортировывая свои воспоминания и анализируя, как они воспринимались тогда и как выглядят сейчас, в ретроспективе.

– Наверное, нет, – наконец медленно произнесла леди Камминг-Гульд. – Да, у нее проблемы со здоровьем, и это было всегда. Насколько серьезно она больна – трудно сказать. Сейчас ей немного за сорок или чуть больше, поэтому опасности, о которых говорили в годы ее молодости, были явно преувеличены. Тогда ей сказали, что у нее не может быть детей, что даже попытка родить может нанести непоправимый вред ее организму.

Телониус внимательно слушал, пристально наблюдая за собеседницей.

Она хотела быть честной в своей оценке, но нахлынули воспоминания, а вместе с ними и сомнения. Пожилая леди была рада, что рассказывает все это своему старому другу, которого она любила и который никогда бы не подумал о ней плохо. В то же время она доверяла ему настолько, что не боялась предстать перед ним некрасивой и не скрывала от него свои слабости, страхи и ранимость.

– И?.. – напомнил он ей, видя, что пауза затягивается.

– Она привыкла думать о себе как о человеке, которого постоянно нужно от чего-то охранять и защищать, – продолжила Веспасия. – Которого нельзя волновать или расстраивать. Данрайт, конечно, испортил ее, избаловал… но с самыми лучшими намерениями. Иногда, может быть, осторожность в нем пересиливала мудрость. Она могла бы быть гораздо сильнее – по крайней мере, в духовном плане, – если б почаще сталкивалась с простой реальностью окружающей жизни. Ведь большинство из нас убежали бы от человека, высшей целью которого в жизни является наша постоянная защита и который считает это своей большой привилегией.

– А сможет ли она пережить создавшуюся ситуацию? – Глаза судьи были широко открыты, и взгляд его не отрывался от лица хозяйки дома.

– Не знаю, – был ее ответ. – Я постоянно спрашиваю себя об этом, пытаясь представить себе, как может развиваться ситуация в будущем. Я подумываю даже о каком-то искусственном кризисе, который вывел бы этого негодяя на чистую воду. Боюсь даже представить, что может произойти, если он потребует от Данрайта сделать что-то связанное с его профессией…

Телониус положил свою ладонь на руку Веспасии – очень осторожно, скорее прикасаясь к ней, чем сжимая. Она с удивлением заметила, как похудела его рука и как на ней стали заметны вены. Лицо пожилого судьи изменилось гораздо меньше: изгиб носа оставался прежним, твердый взгляд и чувственный рот – тоже. Было так естественно хотеть защитить того, кого любишь, к кому испытываешь чувство преданности, без которого не можешь быть счастливым, смеяться и сопереживать! В конце концов, так естественно защитить того, кто любит тебя…

– Думаю, что ответ состоит в том, мой дорогой, что не важно, переживет или нет эту ситуацию Маргерит, но Данрайт никогда не решится поставить такой эксперимент. – Больше Веспасия не колебалась. – Мы должны исходить из осознания того, что если будут выдвинуты какие-либо требования, он их выполнит.

Судья откинулся на спинку кресла.

– Тогда я должен буду очень внимательно следить за тем, какие приговоры он выносит, хотя мне совсем не хочется этого делать. Я не спрашиваю, в чем конкретно этот негодяй обвиняет беднягу, но думаю, что мне необходимо понимать суть обвинения, хотя бы в общих чертах. Я должен знать, не является ли то, в чем его обвиняют, уголовным преступлением.

– Ну, нет, обвинение лежит в области морали, – ответила Веспасия с кривой усмешкой. – Если б это считалось уголовным преступлением, то наши тюрьмы были бы полны, а обе палаты Парламента – пусты.

– Ах, вот как! – улыбнулся Квейд. – Понятно… Трудно поверить в то, что Данрайт мог совершить что-то из этой области, но мне понятно, как непросто будет для Маргерит пережить все это, даже если ее лучшая часть будет знать, что все это неправда. Очень часто смех бывает самым жестоким судьей.

Леди Камминг-Гульд вздохнула: она должна была рассказать ему все остальное.

– Но это еще не все… это еще даже не самая ужасная часть происходящего, – сказала она тихо.

Что-то в ее голосе – может быть, оттенок страха – немедленно привлекло внимание ее гостя. Бояться чего-то было совсем не в характере Веспасии: на зло она привыкла отвечать еще большим злом.

– Что же еще? – спросил мужчина.

– Данрайт Уайт – не единственная жертва. Джона Корнуоллиса и Брэндона Балантайна тоже шантажируют. Тот же самый человек… или люди.

– Брэндона Балантайна? – Глаза Телониуса расширились от удивления. – Джона Корнуоллиса? В это совершенно невозможно поверить! И ты сказала «люди»… Ты что же, думаешь, что шантажист действует не один?

Веспасия снова вздохнула, неожиданно почувствовав, как устала от всей этой грязи.

– Вполне возможно, – кивнула она. – От них ничего не требуют. Пока. Данрайт – человек небогатый, но у него очень большая власть, и он пользуется значительным влиянием. Он судья. Коррумпировать судью – задача не из легких. Но это бьет по самой основе нашей цивилизации, по отношениям между человеком и правосудием, и может привести к потере доверия к судебной системе, к ее способности защитить простого гражданина. В конце концов, это может привести к хаосу и возврату к закону джунглей.

По лицу Телониуса пожилая леди видела, что он с нею согласен. Тот не стал ее прерывать.

– То же самое и с Джоном Корнуоллисом, – продолжила она развивать свою мысль. – Он не богат, но он помощник комиссара полиции, а значит, тоже обладает очень большой властью. Если полиция коррумпирована, то на какую защиту против насилия и воровства может рассчитывать общество? Порядок исчезает, и люди берут исполнение закона в свои руки, так как никому больше не верят. Вот только при чем здесь Балантайн, я пока не могу понять, – закончила она, видя на лице Телониуса такое же непонимание.

– А он что, сам сказал тебе, что его шантажируют? – быстро спросил судья.

– Нет. Мне об этом сказала Шарлотта. Она страшно обеспокоена – генерал ей очень нравится. Правда, это уже другая история…

По глазам собеседника Веспасии стало ясно, что он так ничего и не понял.

– Нет, – сказала она с мимолетной улыбкой. – Я ничего такого не имею в виду. – Так она ответила на еще не высказанный им вопрос. – Хотя мне кажется, что Шарлотта не понимает, что нравится генералу даже больше, чем они оба предполагают. – Пожилая дама легко взмахнула рукой, как бы отгоняя эти свои мысли. – Я очень боюсь, Телониус. Чего хочет этот шантажист? Ведь если он будет использовать свою власть с достаточным умением, вред, который он сможет нанести, не поддается исчислению. Кого еще это может затронуть?

– Не знаю, моя дорогая. Но мне кажется, мы должны иметь в виду, что могут быть еще люди, которые подвергаются шантажу, хотя нам не удастся вычислить их или найти. – Квейд был очень бледен. – Веспасия, все это действительно очень серьезно. Гораздо серьезнее, чем репутация любого человека, попавшего в эти сети, хотя одно это уже достаточно большая проблема. А не может быть так, что Брэндона пытаются заставить открыто выступить против шантажиста?

– Может быть, и так. – Леди Камминг-Гульд вспомнила все, что знала о Балантайне: каким он был, будучи еще молодым человеком, и об ужасном несчастье, которое на него неожиданно обрушилось. – Его обвиняют в трусости на поле боя…

Телониус сморгнул. Он не был военным человеком, но знал достаточно о войне и чести, чтобы понять, что подобное обвинение значило для боевого генерала.

– Ему столько уже пришлось пережить… – тихо сказала Веспасия. – Но, может быть, пережив все это, он сможет перенести публичный остракизм легче, чем все остальные. Я молюсь только, чтобы этого не понадобилось.

– А Корнуоллис? В чем обвиняют его? – спросил судья.

– Присвоение себе подвига другого человека, – ответила Веспасия. – Во всех случаях преступник выбирает самую болевую точку для каждого конкретного человека. Мы имеем дело с кем-то, кто хорошо знает своих жертв и наносит удары с изумительной точностью и умением.

– Именно так, – печально согласился Телониус. – Нам тоже понадобится все наше умение, если мы хотим победить его. Умение и удача!

– Да, очень много удачи, – согласилась леди. – Но, может быть, не стоит начинать битву на голодный желудок? Ты же не откажешься от позднего ужина? Мне кажется, что у повара есть аспарагус, серый хлеб и масло. А может быть, и немного шампанского…

– Зная тебя, дорогая, я абсолютно в этом уверен, – с радостью согласился Квейд.


Корнуоллис широкими шагами прохаживался вдоль тротуара у здания Королевской академии искусств. Он страдал, как никогда раньше. Как моряк, он был хорошо знаком с одиночеством, холодом, истощением и отвратительной пищей – твердыми, как камни, морскими сухарями, пересоленным беконом и гнилой водой. У него была морская болезнь, лихорадка, ранения… Вне всякого сомнения, он знал, что такое страх, стыд и жалость, которые невозможно выразить словами.

Но лишь встретив Айседору Андерхилл, жену епископа Андерхилла, Джон познал еще одну грань страдания. Он понял, что можно думать о женщине с удовольствием и болью, которые неразрывно связаны между собою, понял, что значит желать быть вместе с нею и испытывать ужас от того, что можешь обидеть ее или разочаровать.

Для него теперь не было ничего слаще мысли о том, что Айседора тоже думает о нем. Что именно она думает – об этом Корнуоллис даже не пытался выяснить. Достаточно было знать: она верит в то, что он человек чести, мужественный и обладающий внутренним стержнем, который не могли разрушить внешние обстоятельства.

В последний раз, когда они видели друг друга, миссис Андерхилл мельком заметила, что собирается посетить выставку картин Тиссо[27] в Королевской академии. Если Корнуоллис там не появится, она решит, что он не хочет ее видеть. Их отношения были слишком деликатными, чтобы Джон мог давать какие-то объяснения, да она и не ждала их. А если он все-таки пойдет и они встретятся и разговорятся, заметит ли она этот его страх, вызванный письмом? Айседора была такой внимательной: иногда она видела в Джоне то, на что другие совсем не обращали внимания. Если она, разговаривая с ним, не разглядит той агонии, в которой он находится, то чего стоит тогда их взаимная симпатия?

А если она все заметит, то как он сможет объяснить ей причину?

Однако, рассуждая таким образом, помощник комиссара полиции уже поднимался по ступеням здания и входил в помещение. Выставка располагалась во внутренних залах, так что ему пришлось пройти мимо строгой, утонченной красоты Мадонны Фра Анжелико[28], которая в другое время заставила бы его замереть от восторга. Но сегодня Джон едва заметил ее, а в залы Тернера[29] решил и вовсе не заглядывать – страсть, которой наполнены картины этого художника, полностью захлестнет его.

Сам того не заметив, Корнуоллис дошел до выставочных залов и тут же увидел Айседору. Он всегда сразу же замечал эту даму в толпе – невозможно было пропустить ее красивые темные волосы. На ней была простая шляпа с широкими полями. Айседора была одна и рассматривала картины с таким видом, как будто они доставляли ей большое удовольствие. Хотя Джон знал, что эти полотна были не в ее вкусе – слишком искусственные. Супруга епископа предпочитала пейзажи – комбинацию мечты и реальности.

Помощник комиссара двинулся к своей знакомой через весь зал, словно его притягивала сила, которой он не мог сопротивляться.

– Добрый день, миссис Андерхилл, – тихо поздоровался он.

– Добрый день, мистер Корнуоллис. Как поживаете? – улыбнулась ему дама.

– Очень хорошо, благодарю вас, миссис Андерхилл, а вы? – Джон очень хотел сказать, как хорошо она выглядит, но это прозвучало бы слишком фамильярно. Айседора была невероятно грациозна, и ее красота заключалась не просто в совершенстве линий и цветов – это было нечто большее, нечто в выражении ее глаз и в изгибе ее губ. Корнуоллис очень хотел сказать ей об этом.

– Хорошая выставка, – произнес он вместо этих слов.

– Действительно, – ответила дама без всякого энтузиазма, и на ее губах появилась легкая улыбка. – Однако мне больше нравятся акварели в соседнем зале.

– Мне тоже, – немедленно согласился Джон. – Предлагаю перейти туда.

– С удовольствием, – согласилась красавица, взяв его под руку.

Так, вместе, они прошли мимо небольшой группы мужчин, восхищавшихся портретом женщины в дезабилье.

В соседнем зале Айседора и Джон оказались почти в полном одиночестве. Не сговариваясь, они остановились перед небольшим морским пейзажем.

– Художнику прекрасно удалось передать солнечный свет на волнах, вы не находите? – спросил Корнуоллис, восхищаясь картиной.

– Согласна с вами, – подтвердила миссис Андерхилл, бросив на него быстрый взгляд. – Прекрасный зеленый цвет. Он выглядит таким холодным и прозрачным! Очень трудно нарисовать воду, которая будет казаться текучей…

На ее лице вдруг появилось выражение озабоченности, как будто она заметила следы бессонных ночей, а также страха и недоверия, которые теперь сопровождали все мысли ее собеседника, когда он бодрствовал, а вчера даже появились в его снах.

Что бы она подумала, если б знала? Поверила бы в то, что он невиновен? Поняла бы причину его страха? А может быть, Айседора сама испугалась бы того, что другие могут не поверить в его невиновность, и захотела бы держаться подальше от всего этого стыда? Испугалась бы необходимости сказать Корнуоллису, что она ему не верит, объяснить почему и из-за этого почувствовать себя неловко?

– Мистер Корнуоллис? – осторожно позвала она его, и в ее голосе послышалось беспокойство.

– Да, – ответил тот, может быть, слишком поспешно, и почувствовал, что краснеет. – Простите, задумался. Не перейти ли нам вон к той картине? Мне всегда нравились пасторали.

Как же ходульно и холодно это прозвучало! Как будто они пытались поддержать ничего не значащий разговор… Нравились. Какое равнодушное слово для того, чтобы описать красоту этих непреходящих шедевров! Джон посмотрел на черно-белых коров, мирно пасущихся в солнечном свете, и на холмистый пейзаж, проглядывающий сквозь летние деревья. Это была та земля, которую он так страстно любил. Почему же он не может сказать об этом стоящей рядом с ним женщине?

Что значит любовь без доверия, терпения, прощения и доброты?

Остается только влечение, радость от нахождения в компании другого человека, от пережитых вместе удовольствий и даже от смеха над одними и теми же вещами и от взаимопонимания. Все то, что бывает между добрыми друзьями. Чтобы почувствовать больше, чем это, надо быть готовым не только брать, но и отдавать, не только платить, но и получать.

– Кажется, вы чем-то обеспокоены, мистер Корнуоллис, – мягко сказала женщина. – У вас сейчас расследуется какое-то сложное дело?

– Да, но я намерен забыть о нем на ближайшие полчаса, – Джон принял решение. Он заставил себя улыбнуться и взять ее под руку, чего раньше никогда не делал. – Я намерен любоваться красотой, которую ничто не может ни затмить, ни уничтожить, и мне это будет вдвойне приятно, так как я поделюсь этой красотой с вами. А остальной мир может подождать. Я не задержусь надолго.

Миссис Андерхил улыбнулась ему, как будто поняла гораздо больше, чем было сказано:

– Это очень мудрое решение. Я последую вашему примеру.

И она пошла рядом с ним, прижав к себе его руку.

Глава 6

Телману было необходимо узнать как можно больше подробностей о последних днях Альберта Коула. К сожалению, все новые факты, которые ему удавалось разыскать, только запутывали инспектора еще больше. Надо было вернуться к самому началу и попробовать разобраться в ситуации еще раз, с чистого листа. И начать стоило с места, где Коул жил на Теобальд-роуд.

Дом его был убогим, и это было лучше видно теперь, в ярком утреннем свете, чем когда полицейский приходил туда в первый раз. Но внутри все было чисто, а на лестничных площадках и в коридорах даже лежали грубые, но опрятные половики. Хозяйка со щеткой и ведром мыла полы. Ее выцветшие светлые волосы были убраны под чепец, чтобы не падали на лицо, а руки с красными косточками были покрыты мыльной пеной.

– Доброе утро, миссис Хэмпстон, – вежливо поздоровался Сэмюэль. – Прошу прощения, что опять беспокою вас и отрываю от вашего занятия. – Он взглянул на оттертую половину коридора. Запахи щелока и уксуса напоминали ему о детстве и о его матери, которая точно так же стояла на коленях со щеткой в руках и с высоко закатанными рукавами. Телман опять почувствовал себя маленьким мальчиком с голыми коленками и в дырявых ботинках.

Хозяйка тяжело поднялась с колен, расправляя передник.

– Снова вы, да? Ничо я больше не знаю про вашего мистера Коула. Усе вам обсказала прошлый раз. Был он тихим, порядочным мущщиной. Завсегда наготове с добрым словом. Не знаю, кому надобно было убивать его.

– Вы не могли бы вспомнить его последние дни перед смертью, миссис Хэмпстон? – стал терпеливо задавать вопросы инспектор. – Когда он вставал утром? Завтракал ли? Когда выходил и когда возвращался? Приходил ли кто-нибудь к нему?

– Никогда никого не видела. Мне не шибко-то нравются посетители. Стоит им попасть в комнату – и неизвестно, до чё там дело дойдет. В любом случае, он был порядошным человеком. Если он там и делал что-то, ну там… ежели сильно припрет… здеся он ентим никогда не занимался.

О том, приходили ли к Альберту женщины, Телман спрашивать не стал: он не думал, что женщины были как-то связаны с его смертью – даже не рассматривал такой возможности.

– А во сколько он приходил и уходил в последние дни, миссис Хэмпстон? – поинтересовался полицейский вместо этого.

– Сдается мине, шо последний раз я видала его во вторник, ага. И ушел он около семи утра. Надо ловить их, когда идут на работу – так он завсегда говорил про покупателей. – Хозяйка поджала губы. – Следующие пойдут попожжее, часиков в девять, так он мне говорил. Эти аблакаты начинают работать пожже, как настоящие женьтельмены, ага. Ну и всякие там случайные.

– А накануне? Можете припомнить?

– Чевой-то – да… – Женщина не обращала внимания на то, что со щетки в ее руке капала вода. – Подробностей не припомню, значицца, ничо такого особого не было. Усе одно и то же. Овсянка на завтрак с куском хлеба… Послушайте, мистер, мне ведь дело надо делать. Ежели ишшо чего надоть, то пошли вовнутрь – я там работать буду.

Она наклонилась и вытерла последние капли мыльной воды, а Сэмюэль взял ведро, чтобы помочь ей. Их руки соприкоснулись на деревянной ручке. Для хозяйки это было так неожиданно, что она чуть не выронила ведро.

На кухне женщина поставила ведро в угол и стала смешивать каменную пыль с водой, делая из нее пасту с льняным маслом, чтобы чистить столешницы. Добавив еще воды, она этой же пастой почистила ножи и большую бронзовую кочергу, стоявшую в углу.

Телман присел в углу, чтобы не мешать ей, и стал наблюдать, как она работает. Пока она занималась делами, он задал ей все возможные вопросы об Альберте Коуле, которые пришли ему в голову. Через час миссис Хэмпстон закончила убираться в кухне и, вооружившись жесткой щеткой, пошла мыть лестницы и выбивать половики, а полицейский отправился следом за ней. К тому моменту, как он покинул пансион, ему было известно все о ежедневной жизни Коула, простой и очень однообразной. Насколько хозяйка знала, все свои ночи он проводил дома и всегда в одиночестве.

Следующей остановкой инспектора был угол Линкольнз-Инн-филдз, где Телман расспросил прохожих и других уличных торговцев, когда они в последний раз видели Альберта на его обычном месте.

Цветочница, которая занимала угол улицы, ведущей к Новой площади, рассказала кое-что новенькое.

– По воскресеньям он сюда не появлялся. По воскресеньям же ничего не покупают. Мало кто торгует, – заявила женщина, почесывая голову и передвигая свою шляпку набок. – В понедельник он был, и я его видала. Мы даже поговорили малость. Он болтал чего-то о том, что скоро разживется деньжатами. Я рассмеялась – думала, это он так ко мне клинья подбивает. Но он сказал, что на полном серьезе их получит. А потом я уж больше его не видала.

– Наверное, это было во вторник, – поправил ее Телман.

– Не, в понедельник. Я всегда знаю дни, из-за того, что происходит в Филде. Бинпоул, это наш местный куплетист, он нам обо всем рассказывает. По понедельникам. Во вторник Коула не было, а в четверг его труп уже нашли на Бедфорд-сквер. Бедняга, неплохим он был парнем, упокой Господь его душу…

– Тогда где он был во вторник? – озадаченно спросил Сэмюэль.

– Вот чего не знаю, того не знаю. Я подумала, что он прихворнул, или еще чего там…

Больше Телману ничего не удалось узнать – ни на Линкольнз-Инн-филдз, ни в «Быке и Воротах».

После обеда инспектор вернулся в морг. Он ненавидел это место. В такой теплый день, как сегодняшний, там воняло еще сильнее, здание давило еще больше, и в горле начинало безбожно першить. В холодные же дни по стенам этого помещения сочилась вода, а холод въедался в кости, как будто весь морг был не чем иным, как искусственной общей могилой, которая только и ждет, чтобы проглотить еще какого-нибудь зеваку. Сэмюэль всегда испытывал чувство страха того, что он может остаться внутри.

– Так ведь новых никого не поступало!.. – удивился санитар морга, увидев его.

– Хочу еще раз взглянуть на Альберта Коула, – заставил себя выговорить полицейский. Хотеть он этого совсем не хотел, но это было последним шансом узнать, что произошло с уличным торговцем, выяснить, чем он занимался в день накануне убийства. – Пожалуйста.

– Ну конечно, – согласился санитар. – Мы его очень аккуратно устроили на льду, чтобы лучше сохранился. Через минуту приду.

Шаги Телмана эхом раздавались в коридоре, когда он обреченно шел в небольшую комнату, в которой хранились трупы тех, кого нельзя было похоронить до окончания полицейского расследования.

Инспектор почувствовал, как его желудок сжался в комок, однако простыню он поднял почти твердой рукой. Тело было обнаженным, и Сэмюэль опять почувствовал себя неудобно. Он знал так много и так ничтожно мало о жизни этого человека. Его кожа на торсе и бедрах была очень белой, хотя на ней и были видны следы въевшейся грязи. Неприятный тяжелый запах был не только запахом разлагающейся плоти и карболки.

– А что вы ищете? – с энтузиазмом спросил работник морга.

– Ну, например, следы ранений, – ответил Телман неуверенным голосом. – Коул служил в тридцать третьем полку и участвовал во многих боях. Его комиссовали по инвалидности. Ранение в ногу.

– Да не было здесь ничего подобного! – уверенно сказал санитар. – Может быть, пара костей и была сломана, хотя это сложно утверждать, не сделав вскрытия… Но пуля всегда оставляет шрам. У него есть ножевые шрамы на руке и на ребрах, но на ногах ничего нет. Да вы и сами можете убедиться!

– Это было записано в его армейском деле, – возразил полицейский. – Я сам видел. Рана была очень серьезной.

– Сами посмотрите, – повторил его собеседник.

Телман послушался. Ноги трупа были холодными, и кожа на них казалась дряблой, когда он к ней прикасался. Но шрамов – ни от пуль, ни от осколков – действительно нигде не было видно. У лежавшего перед ним человека никогда не было огнестрельных ранений.

Санитар с любопытством наблюдал за полицейским.

– Ошибка в записях, – спросил он с гримасой, – или труп не тот?

– Не знаю, – ответил инспектор, прикусив в раздумье губу. – Думаю, что в любых архивах могут напутать, однако это маловероятно. Однако если это не Альберт Коул, то тогда кто это? И почему у него оказался чек на носки Альберта Коула? Зачем кому-то может понадобиться воровать счет на три пары носков?

– Чтоб я знал! – служитель морга пожал плечами. – Ну, и как же теперь вы будете выяснять, кто этот бедняга? Ведь он может быть кем угодно…

– Прежде всего, это человек, который много времени проводил на свежем воздухе, – мысли Телмана заметались, – и носил ботинки, которые ему не совсем подходили по размеру. Посмотрите на его мозоли! Он грязный, но явно руками никогда много не работал. Ладони его мягкие, но ногти поломаны, и они были сломаны еще до того, как он дрался со своим убийцей, потому что под ними видна грязь. Худой… и очень похож на Альберта Коула… достаточно для того, чтобы адвокат, который регулярно ходил мимо Коула и покупал у него шнурки, принял убитого за него.

– Адвокат? – переспросил санитар. – Не думаю, чтобы он слишком пристально изучал лицо Коула. Скорее уж внимательно рассматривал шнурки, ну, и, может быть, перекидывался с ним парой слов на ходу.

Сэмюэль подумал, что его собеседник, скорее всего, прав.

– Ну, и с чего же вы теперь начнете? – Было видно, что ситуация очень заинтересовала санитара.

– С тех людей, которые считают, что Альберт Коул – вор, – ответил инспектор, приняв решение. – Начну с ростовщика – возможно, что ворованные вещи ему приносил именно этот человек.

– Неплохо придумано, – работник морга посмотрел на полицейского с уважением. – Ну что же, заходите, когда будете рядом. Обещаю напоить вас чаем, а вы за это расскажете мне, как продвигаются поиски.

– Благодарю за приглашение, – ответил Телман, зная, что никогда не придет в морг по собственной воле, а не по работе. А санитару этому он лучше напишет письмо.

Скупщик краденого по фамилии Эббот сильно расстроился, вновь увидев инспектора:

– Начальник! Я же ж уже сказал, шо не покупаю ворованных вещей! Нельзя ли меня больше не беспокоить, ага?

Сэмюэль не двигался: он пристально следил за ростовщиком, с удовольствием наблюдая его страх и возмущение:

– Ты сказал, что Альберт Коул приходил к тебе и продавал золотые кольца и другую мелочовку, которую якобы находил в канализации?

– Ну. Точняк так усе и было, – скупщик поскреб подбородок.

– Неправда. Ты сказал, что это был человек с портрета, который я тебе описал, – поправил его Телман. – Худощавый человек, со светлыми волосами, которые уже начали выпадать спереди, носатый и со шрамом на брови…

– И тогда вы сами сказали, что этого придурка зовут Альберт Коул, начальник. И шо он был солдатом, и шо его кокнули на Бедфорд-сквер, – согласился Эббот. – И шо? Я его не убивал, а кто это сделал – без понятия.

– Точно! Именно я сказал тебе, что его зовут Альберт Коул, – хотя это и было неприятно, но инспектору пришлось признать свою ошибку. – Скорее всего, я ошибся. Все из-за этих армейских архивов. А теперь я хочу узнать его настоящее имя. И я уверен, что ты согласишься помочь мне в опознании бедняги, потому что это принесет тебе благосклонность полиции, и при этом ты никого не заложишь. Подумай еще раз… и постарайся вспомнить все об этом человеке, который выдавал себя за золотаря.

– Ну, ежели он и был золотарем, то улов у него бывал всегда не очень большой, – произнес скупщик с презрением. – Вот на западе некоторые из них действительно охотятся очень удачно. Я б никода не поверил, шо эти богатеи так небрежны со своими цацками, начальник.

– Ну, так расскажи мне все, что ты о нем помнишь, – продолжал настаивать Телман, притворившись, что внимательно рассматривает вещи, стоящие на полках. – Хорошие часики… Слишком хороши для любого, кто вынужден оставлять вещи в залоге.

– А здеся, у нас в округе, живут оченно приличные люди, командир. От сумы не зарекайся! – сразу же ощетинился ростовщик. – Ежели б с вами такое случилось, то вы бы не смотрели на этих бедняг свысока.

– Я бы не стал закладывать такие часы даже в самые тяжелые времена, – ответил инспектор. – Надо будет проверить в участке – вдруг хозяин жаждет их выкупить, но забыл, куда их сдал? А может, они числятся как украденные?.. Итак, этот человек, который продавал тебе драгоценности – что ты о нем помнишь? Только быстро и с подробностями.

– А ежели я скажу все, шо знаю, вы отвяжетесь от меня, начальник? – спросил Эббот, перегнувшись через прилавок. – Однажды он был здеся, когда сюды зашла одна женщина. Лотти Менкен ее зовут, она живет здеся, за углом, ярдов пятьдесят. Пришла заложить свой чайник. Делает это регулярно, несчастная корова… И вот она-то, оказывается, его знала. Называла его Джо или чего-то в ентом роде, начальник. Вот она вам сможет помочь. Сходите к ней, начальник.

– Спасибо, – искренне поблагодарил скупщика Сэмюэль. – Если ты парень по жизни везучий, то меня больше никогда не увидишь.

Ростовщик что-то тихо пробормотал: похоже было на то, что он вознес молитву Господу, хотя, может быть, это было просто ругательство.

Телману потребовался целый час, чтобы разыскать Лотти Менкен. Это была невысокая женщина, и такая толстая, что казалось, она не ходит, а перекатывается с места на место. Ее непричесанные кудрявые волосы напоминали шапку.

– Ну, и шо надоть? – спросила она, когда полицейский окликнул ее.

Лотти была занята тем, что готовила на кухне мыло. Это была основная статья ее дохода. На столе стояли емкости с животным жиром и маслом, которые надо было смешивать с содой, чтобы получить твердое мыло. Иногда жиры смешивали с поташем, чтобы мыло получилось жидким – такое средство считалось более экономным. На полках над головой женщины, до которых она дотягивалась, взбираясь, по-видимому, всякий раз на стул, Сэмюэль увидел банки с порошком голубого и светло-бежевого цвета, который использовался при полоскании, чтобы удалить резкий желтоватый цвет крахмала на белье.

Инспектор решил не отвлекать Менкен от работы. Он небрежно прислонился к одной из скамеек, как будто жил где-то по соседству. В принципе, так оно и было: то место, где он вырос, ничем не отличалось от этого.

– Мне кажется, что вы знаете худощавого мужчину со светлыми волосами, которого зовут Джо или как-то похоже и который время от времени продает вещи Эбботу. Угадал? – спросил он у Лотти.

– Ну и шо? – ответила женщина, не поднимая головы. При ее работе приходилось быть очень внимательной с количествами разных ингредиентов, иначе качество мыла сильно страдало. – Хорошо я его не знаю – так, встречались, перебрасывались парой слов…

– Как его полное имя?

– Джосайя Слинсби. А шо? – спросила Менкен, все еще не поднимая головы. – Да вы хто вааще такой и чего выспрашиваете? Я со Слинсби никаких дел не имела, так шо давайте-ка выметайтесь. Да побыстрее! – На лице ее появилось выражение гнева и, может быть, страха.

– Сдается мне, что он умер, – продолжил полицейский, даже не пошевелившись.

Впервые за весь разговор Лотти оторвалась от своего занятия: руки ее, покрытые жидкостью почти до высоко закатанных рукавов, замерли.

– Джо Слинсби умер? С чего вы это взяли?

– Думаю, что на Бедфорд-сквер нашли его тело, а не бедняги Альберта Коула.

На этот раз женщина повернулась и посмотрела на своего гостя. На ее лице было выражение, которое Телман принял за надежду.

– Может быть, вы не откажетесь взглянуть на труп? – спросил он. – Ну, знаете, чтобы убедиться. – Сэмюэль понимал, что такие прогулки были для Лотти реальной потерей времени и денег. – Это будет работа, которую вы сделаете для полиции и за которую вам, естественно, заплатят… например, шиллинг?

Было видно, что предложение толстуху заинтересовало, но она все еще колеблется.

– Понятно, что в морге будет холодно, – не отступал полицейский. – После этого неплохо будет съесть горячий обед с кружечкой портера…

– Да, это точняк не помешает, – Менкен кивнула в знак согласия, встряхнув кудряшками. – Ну, тады шо, тронулись? И иде же ентот труп, который Джо Слинсби?..


На следующее утро Телман направился прямо на Боу-стрит, чтобы поймать Питта до того, как тот уйдет по делам, и рассказать начальнику, что тело с Бедфорд-сквер принадлежало не Альберту Коулу, а Джосайе Слинсби, мелкому воришке и дебоширу.

Томас был ошеломлен.

– Слинсби? А откуда вы знаете?

Сэмюэль стоял перед его столом, и суперинтендант смотрел на него снизу вверх через гору лежащих перед ним бумаг.

– Его опознала женщина, которая была с ним знакома, – ответил инспектор. – Не думаю, что она ошибается или лжет. Она точно описала его поврежденную бровь и знала о ножевом шраме у него на груди. Даже вспомнила, как он его заработал. Это точно не Альберт Коул, и армейские архивы это подтверждают – Коул был ранен в бедро, именно из-за этого его и отправили в отставку. А на трупе следов пулевых ран нет вообще. Я приношу свои извинения, сэр, – закончил он, решив не распространяться по поводу своей ошибки. Перед Питтом надо было извиниться, но это ни в коем случае не должно было выглядеть как попытка оправдаться.

Томас откинулся в кресле и засунул руки в карманы:

– Скорее всего, адвокат, который первым опознал труп, совершил непреднамеренную ошибку. Можно предположить, что он не привык к виду трупов в морге, как и большинство нормальных людей. А мы решили, что это Коул, из-за носков… И это приводит нас к очень интересному вопросу – почему же в кармане убитого был счет на имя Альберта Коула? Или это был его собственный?

– Не думаю. Джосайя Слинсби жил довольно далеко от Ред-Лайон-сквер, в Шордиче. Это я проверил вчера вечером, – сказал Сэмюэль. – Никто в районе Холборна никогда о нем не слышал и не видел его – ни на улицах, ни в пабах. Насколько я понимаю, Слинсби никогда не встречался с Коулом и не имел с ним никаких общих дел. Чем больше я над этим думаю, тем больше запутываюсь. Слинсби был вором, но зачем ему было воровать счет за носки? Они ведь стоили какие-то жалкие гроши! Никто не хранит подобные бумажки дольше двух-трех дней.

– И что же Слинсби делал на Бедфорд-сквер? Воровал? – спросил Питт, пожевав губами.

– Возможно. Но самое смешное то, что Коула с того момента тоже никто не видел. Похоже, он тоже исчез. – Телман пододвинул себе стул и сел. – Вещи его остались в его комнате, за комнату он заплатил, но никто не видел его ни на торговой точке, ни в «Быке и Воротах». Однако в понедельник он точно там был, а Слинсби в понедельник видели в его логове. Совершенно очевидно, что мы имеем дело с двумя разными, но очень похожими мужчинами.

– И Слинсби нашли мертвым со счетом Коула в кармане, – добавил Томас. – Он что, взял его у Коула по какой-то причине, которая не приходит нам в голову? Или кто-то третий, о ком мы ничего не знаем, взял счет у Коула и передал его Слинсби? А если да, то зачем?

– Вполне возможно, все объясняется какой-нибудь ерундой, о которой мы даже не думаем, – заметил его подчиненный, на самом деле совсем так не считая. Он просто высказывал предположения, надеясь случайно попасть в точку. – Может быть, это вообще не имеет ничего общего с причиной убийства Слинсби.

– А почему у него в кармане была табакерка Балантайна? – задал еще один вопрос суперинтендант. – Генерала сейчас шантажируют…

Пораженный Телман уставился на него во все глаза. Он всегда был невысокого мнения о генерале и о других, ему подобных, но это скорее было презрением к тем, кто получал от общества больше, чем давал ему, и к тем, кто пользовался авторитетом, который абсолютно не заслужил. Такое положение дел принималось большинством людей как должное, и в подобном поведении привилегированных классов не было никакого преступления.

– И что же он такого натворил? – спросил инспектор, слегка раскачиваясь на стуле.

На лице его начальника промелькнул гнев. К обоим мужчинам внезапно вернулась и вновь захлестнула их та взаимная неприязнь, которая возникла между ними, когда Питт был переведен на Боу-стрит. Оба они происходили из простых семей. Томас был не кем иным, как сыном егеря, однако у него были очень большие амбиции. Он говорил как джентльмен, пытался вести себя как джентльмен и очень хотел им стать. Сэмюэль же был верен своим корням и своему классу. Он был готов бороться с врагом, а не присоединяться к нему.

– Генерал ничего не натворил, – довольно резко произнес суперинтендант ледяным тоном. – Но, к сожалению, это не так легко доказать. А подобное обвинение разрушит его репутацию. Речь идет об Абиссинской кампании, в которой, как вы сами это доказали, учавствовал и Коул. И теперь нам необходимо выяснить, имел ли Джосайя Слинсби какое-то отношение к шантажу.

– Табакерка! – понимающе кивнул Телман. – Это что, была оплата? – Не успев произнести эти слова, он уже пожалел о них и выпрямился на стуле.

– Оплата поддельной табакеркой? Вряд ли из-за нее стоило убивать, – с насмешкой заметил Томас. – Джосайя Слинсби, тот мог бы убить за несколько гиней – но не генерал.

Инспектор разозлился на себя за свою глупость. Он знал, что это написано на его лице, хотя изо всех сил старался это скрыть.

– Ну, табакерка могла быть не всей оплатой, – попытался он выкрутиться. – Могла быть ее частью. Мы же не знаем, что еще генерал передал Джосайе. Ведь могло же быть так, что табакерка была последней каплей, после которой Балантайн потерял терпение? Может быть, он понял, что никогда не сможет избавиться от Слинсби и что тот высосет его до конца, а потом все-таки опозорит?

– А при чем здесь тогда носки Коула? – спросил Питт.

– Какой-то смысл в этом, может быть, и есть, – теперь Телман говорил увлеченно, положив одну руку на край стола. – Слинсби и Коул заварили эту кашу вместе. Наверное, Коул все рассказал Слинсби, а тот не был уверен, что делать с этой информацией. Может быть, он и убил Коула, когда они все это обсуждали.

– Правда, в морге лежит труп Слинсби, – заметил суперинтендант.

– Ну, хорошо, тогда, значит, Коул убил Слинсби, – продолжал спорить его коллега.

– Но тогда генерал в убийстве невиновен, – отозвался Томас с победной улыбкой.

Сэмюэль с трудом удержался, чтобы не выругаться.

– Что же, и такое возможно, – нехотя согласился он. – Пока у меня слишком мало фактов, чтобы можно было утверждать это с уверенностью.

– Вот это правильно, – кивнул Питт. – Поэтому вам надо заняться сбором фактов. И обратите внимание на возможную связь между Слинсби и генералом. Узнайте, давал ли генерал Слинсби что-нибудь, помимо табакерки. И вообще, делал ли Балантайн что-нибудь из того, что заставлял его сделать Слинсби.

– Так точно, сэр. – Сэмюэль поднялся со стула, но вытягиваться по стойке «смирно» не стал.

– И вот еще что, Телман…

– Да, сэр?

– Прошу вас отчитываться мне о проделанной работе здесь, в участке, а не у меня дома.

Инспектор почувствовал, как вспыхнули его щеки, но любое оправдание только усугубило бы ситуацию. Он решил даже не извиняться, потому что это тоже могло было быть принято за попытку оправдания. Так что Сэмюэль остался молча стоять и никак не прореагировал на слова начальника.

– Я не хочу, чтобы кто-либо посторонний знал, что вы роетесь в приватной жизни генерала, – подчеркнул суперинтендант. – Или что вы следите за ним. Под «посторонними» я имею в виду и миссис Питт с Грейси.

– Да, сэр. Это всё, сэр?

– Пока да, – ответил Томас.


На следующее утро все газеты были заполнены двумя скандалами. Первым была непрекращающаяся сага о случившемся в Транби-Крофт. Теперь оказалось, что, помимо обвинения в шулерстве при игре в баккара, сэра Уильяма Гордон-Камминга заставили подписать бумагу с обязательством не рассказывать о происшедшем ни единому человеку. А через два дня после Рождества Гордон-Камминг получил письмо из Парижа, в котором аноним ссылался на происшествие в Транби-Крофт и советовал ему не прикасаться к картам на территории Франции, потому что вся ситуации широко обсуждается и на материке. Естественно, сэр Уильям пришел в ужас. Было очевидно, что клятва держать все случившееся в секрете нарушена.

Однако этим все не закончилось. Через некоторое время такую же информацию распространила последняя любовница принца Уэльского, леди Фрэнсис Брук, известная всему обществу сплетница по прозвищу Балаболка Брук.

Гордон-Камминг написал письмо своему старшему офицеру, полковнику Стрейси, в котором попросил уволить его из армии на условии половинного жалованья.

Неделей позже генерал Уильямс и лорд Ковентри, два приятеля и советчика принца Уэльского, посетили сэра Рэдверса Батлера в Министерстве обороны и официально доложили ему о происшедшем в Транби-Крофт. После этого они потребовали немедленного подробного расследования происшедшего уполномоченными лицами.

Сэр Уильям обратился к Батлеру с просьбой отложить такое расследование, с тем чтобы это не повлияло на рассмотрение его гражданского иска по обвинению в клевете.

Принц Уэльский дошел до нервного истощения, ожидая, когда же его вызовут в качестве свидетеля. Ни один из других свидетелей – ни Уилсоны, ни Лицетт-Грин, ни Леветт – не отказался от своих обвинений.

Теперь дело рассматривал главный судья, лорд Кольридж, и специальное жюри присяжных. Зал судебных заседаний в это роскошное июльское утро был забит под завязку, и публика в полной тишине внимала каждому произнесенному слову.

Питта это дело интересовало только как еще одно доказательство того, как легко может быть уничтожена репутация человека, любого человека – уничтожена даже простым подозрением, не говоря уже о фактах.

На этой же странице газеты была помещена информация еще об одном скандале, которая тоже привлекла внимание полицейского. Статья была напечатана под фотографией сэра Гая Стэнли, члена Парламента, разговаривающего с великолепно одетой дамой, которую в подписи под фотографией называли миссис Роберт Шонесси. Фотография была сделана в тот момент, когда они были глубоко погружены в беседу. Мистер Шонесси, муж этой леди, был молодым человеком с радикальными политическими амбициями, который противопоставлял себя государственной политике. Не так давно он, благодаря блестящему политическому маневру, значительно приблизился к достижению своих целей, причем было понятно, что в этом ему помогло обладание инсайдерской информацией. На фотографии он был изображен повернувшимся спиной к сэру Гаю и своей жене и глядящим куда-то в сторону. В самой статье высказывалось предположение, что сэр Гай, кандидат на министерский пост, был с миссис Шонесси в гораздо более близких отношениях, чем это допускали правила приличия. Красной нитью через всю статью проходило предположение, что Стэнли, в ответ на услуги интимного характера, поделился с миссис Шонесси секретной информацией. В дополнение ко всему прочему у них была разница в возрасте около тридцати лет, что придавало всему делу и вовсе отвратительный оттенок.

Если раньше сэр Гай рассчитывал на повышение, то теперь он мог о нем забыть. Такой удар по репутации, независимо от того, было обвинение справедливым или нет, делал пост в правительстве, на который его собирались назначить, недостижимым для него.

Питт читал все это, сидя за завтраком с газетой в руках и забыв о тосте с мармеладом и об остывающем чае.

– О чем там пишут? – с любопытством спросила одетая в розовое платье Шарлотта.

– Не понимаю… – Томас медленно дочитал статью о сэре Гае и опустил газету. – Что это, совпадение или первая угроза, которую претворили в жизнь, чтобы преподать урок всем остальным? – спросил он, размышляя, что могло вызвать столь жесткую реакцию.

– Даже если ты ошибаешься, – заметила его жена, – реакция на эту заметку все равно будет именно такой. – Лицо ее было очень бледным, когда она поставила чашку на блюдце. – Как будто всей этой истории с Транби-Крофт недостаточно! Все это придаст вес письмам шантажиста, и даже не важно, он это сделал или нет… А ты знаешь что-нибудь про этого Гая Стэнли?

– Только то, что я прочитал в этой газете, – ответил суперинтендант.

– А об этой миссис Шонесси?

– Вообще ничего, – Питт глубоко вздохнул и отодвинул тарелку. – Думаю, мне стоит встретиться с этим сэром Гаем. Надо выяснить, получал ли он письма. И узнать, что же такое от него потребовали… в чем ему хватило духу отказать.

Шарлотта молчала. Она сидела, напрягшись, отведя назад плечи, и не знала, что сказать.

Проходя мимо, Томас легко коснулся ее щеки и направился в прихожую, чтобы надеть обувь и шляпу.

Адрес сэра Гая Стэнли был указан в газете. Утро было теплым, и Питт, отпустив кеб за квартал до его дома, быстро подошел к дверям и дернул за звонок.

Дверь открыл лакей, который сообщил полицейскому, что сэра Гая нет дома и что он не принимает посетителей. Слуга уже почти закрыл дверь, когда Питт протянул ему свою визитную карточку.

– Боюсь, я должен увидеть вашего хозяина по вопросу, которым занимается полиция, и ждать я не могу, – твердо сказал суперинтендант.

Видно было, что лакей находится в сильном замешательстве, однако он явно не хотел брать на себя отказ полиции, несмотря на приказ никого не принимать.

Слуга оставил Томаса на ступеньках и, положив его карточку на серебряный поднос, пошел доложить о нем хозяину.

Становилось жарко, несмотря на раннее утро, а к полудню жара должна была стать непереносимой. Ожидание на ступеньках еще раз напомнило Питту о его социальном статусе. Джентльмена пригласили бы пройти в дом, хотя бы в маленькую гостиную.

Вернулся лакей, на лице которого было написано удивление. Он провел гостя в большой кабинет, где ровно через секунду к нему присоединился сэр Гай. Это был высокий, худой мужчина, лишь отдаленно напоминающий изображенного на фотографии, которую, наверное, сделали два или три года назад. Его седые волосы с тех пор сильно поредели, а бакенбарды были короче и изящней, чем на фотографии. Шел сэр Гай очень аккуратно, как будто боясь потерять равновесие. Он ударился локтем о дверь кабинета, когда закрывал ее, а лицо его было белым, как бумага.

Сердце Томаса пропустило несколько ударов. Стэнли не был похож на человека, который встретился со своим врагом лицом к лицу, а скорее на того, кто получил неожиданный и очень чувствительный удар в спину.

– Доброе утро, мистер… – Гай взглянул на карточку, которую держал в руке. – Мистер Питт. Боюсь, что для меня это утро совсем не доброе, но если вы скажете мне, что я могу для вас сделать, то я постараюсь вам помочь.

Затем он указал полицейскому на громадные кожаные кресла, украшенные сложными узорами:

– Прошу вас, садитесь. – Сам хозяин дома практически упал в одно из кресел, стоявшее к нему ближе всего, как будто не был уверен, хватит ли ему сил стоять.

– В такой ситуации не до дипломатических изысков, сэр, поэтому, чтобы не занимать ваше время, я просто опишу вам ситуацию, – сказал суперинтендант, устроившись напротив. – Однако я не буду называть вам имена людей, которые беспокоятся о своей репутации, – так же, как сохраню в тайне ваше имя, если вы согласитесь мне помочь.

На лице сэра Стэнли не было написано ничего, кроме вежливого интереса. Он слушал только потому, что пообещал выслушать.

– Четырех достойных джентльменов, которых я хорошо знаю, шантажируют, – начал Питт и почти сразу же остановился, увидев, как кровь прилила к щекам собеседника и как его руки вцепились в подлокотники кресла. – Я уверен, что все они невиновны в том, в чем их обвиняет автор писем, но, к сожалению, в каждом конкретном случае невиновность практически невозможно доказать, – продолжил он, слегка улыбнувшись. – Во всех случаях угрозы рассчитаны таким образом, чтобы принести максимальный вред шантажируемым, и поэтому очень болезненны.

– Понятно… – Сэр Гай сжимал и разжимал пальцы на подлокотниках.

– Шантажист не требует денег, – продолжил полицейский. – Более того, до сего дня он не потребовал и не получил ничего, кроме небольшого залога доброй воли… или, если так вам больше нравится, знака подчинения.

Руки Стэнли напряглись еще больше.

– Понятно. И чем же, по вашему мнению, я могу вам помочь, мистер Питт? Я не имею ни малейшего представления, кто этот шантажист, и не знаю, как бороться с подобными угрозами, – он улыбнулся с большой долей самоиронии. – Сегодня я, несомненно, последний человек в Англии, который может давать советы по защите и сохранению репутации.

Еще по дороге к политику Томас решил ничего не скрывать от него.

– Я подумал, сэр Гай, что вы тоже жертва этого шантажиста и что, когда он предъявил вам свои требования, вы послали его к черту, – сказал он прямо.

– Вы лучшего обо мне мнения, чем я это заслуживаю, – тихо ответил Стэнли. Теперь щеки его пылали. – Боюсь, что ни к какому черту я его не послал, хотя и очень хотел бы, чтобы он там оказался. – Мужчина твердо посмотрел на Питта. – А потребовал он от меня одну небольшую вещицу, посеребренную фляжку для коньяка, как подтверждение моих «добрых намерений». Или, если хотите – сдачи на милость победителя.

– И вы ее ему передали? – спросил Томас, со страхом ожидая ответа.

– Да, – ответил его собеседник. – Угроза была очень завуалированна, но вполне понятна. И как вы, очевидно, поняли из сегодняшних утренних газет, он привел ее в исполнение. – Сэр Стэнли слегка покачал головой, как будто удивляясь происшедшему. – Больше он мне не угрожал, ни о чем меня не предупреждал и ничего не просил. – Он улыбнулся. – Хочется верить, что мне хватило бы мужества не выполнить его требования, но теперь я об этом никогда не узнаю наверняка. Хотя и не уверен, хотел бы я подвергнуться подобному испытанию… У меня остались еще какие-то иллюзии… но я ни в чем не уверен. Наверное, лучше, что все это закончилось именно так, вы не находите?

Сэр Гай встал и подошел к окну, выходившему в сад, а не на улицу:

– Теперь в лучшие моменты своей жизни я буду думать, что отказался бы выполнить его требования и погиб бы, не запятнав своей чести, что бы обо мне ни думал весь мир. А в худшие, когда я останусь один или устану от этой жизни, буду думать, что меня подвели бы нервы и я бы сдался.

Питт был разочарован. Он слишком надеялся на то, что от Стэнли потребовали чего-то конкретного – может быть, использования своего влияния – и газетная статья стала результатом его отказа. По этому факту можно было бы судить, чего стоит ждать остальным. Может быть, это даже сузило бы круг подозреваемых в шантаже.

Политик правильно догадался о том, что думал полицейский, но неверно определил причину этого. В его глазах застыли боль и стыд.

– Жаль. Прошу прощения за то, что побеспокоил вас в это тяжелое для вас время. Я просто надеялся, что шантажист потребовал от вас использовать вашу власть или влияние, – Томас слегка пожал плечами. – Тогда мы смогли бы определить, что ему надо. Понимаете, остальные жертвы – это люди, обладающие влиянием в совершенно разных сферах, и я до сих пор не могу понять, что же у них общего.

– Мне очень жаль, – искренне сказал Стэнли. – Мне бы хотелось вам помочь. Естественно, я тоже чуть не сломал себе голову, пытаясь понять, кто это может быть. Я вспомнил всех своих врагов и соперников, всех, кого я мог обидеть, всех, кому я испортил карьеру, намеренно или случайно, но так и не смог найти того, кто был бы способен на такую подлость.

– А мог это быть сам Шонесси? – спросил суперинтендант без всякой надежды.

– Нет, не думаю. Я абсолютно не согласен со всем, во что верит Шонесси и что он хочет совершить, – хотя в последнее время его шансы на успех значительно выросли, – но он человек открытый. Он всегда готов встретиться с вами лицом к лицу и защищать свое мнение в открытом споре, а не прибегать к заговорам и шантажу. – Сэр Гай устало пожал плечами. – Кроме всего прочего, если вы вспомните недавнюю политическую историю, подобные действия с его стороны и не нужны. У него уже есть все, что я мог бы ему дать. Уничтожение моей репутации не поможет ему, а только запачкает его имя. А Шонесси – далеко не дурак. – Стэнли сжал губы. – И если эта фотография рисует меня человеком вероломным, то его жену она рисует женщиной легкого поведения, а с этим ни один мужчина не может позволить себе смириться – по крайней мере, на людях. И хотя я не знаю миссис Шонесси так хорошо, как утверждает эта статья, я часто наблюдал ее в обществе и никогда не сомневался в ее добродетели.

– Да… конечно, – пришлось согласиться Питту. У Шонесси действительно не было достойного мотива, даже если он и обладал желанием и возможностью все это совершить. – У вас сохранилось то письмо?

– Нет. Я сжег его, чтобы никто больше его не увидел, – губы Гая скривились от отвращения. – Но я могу вам его описать. Текст был вырезан из «Таймс». Причем в некоторых случаях это были отдельные буквы, а в некоторых – целые слова. Все они были наклеены на лист простой белой бумаги. В ящик письмо было опущено в Центральном Лондоне.

– А вы можете вспомнить, что конкретно в нем было написано?

– По вашему лицу я вижу, что остальные получили такие же письма? – заметил сэр Гай.

– Вы правы.

– Понятно… Ну что ж, можно попытаться вспомнить. Не дословно, конечно, а общий смысл, – Стэнли тяжело вздохнул. – В нем говорилось, что я передал миссис Шонесси правительственную информацию, полезную ее мужу, в благодарность за ее физические услуги, и если подобная информация выплывет наружу, моя репутация и моя карьера будут уничтожены. Естественно, что я никогда не получу тот пост, на который рассчитывал. Еще там говорилось, что в качестве знака своего согласия сотрудничать я должен передать автору небольшой сувенир – например, небольшую посеребренную фляжку. Там же давались инструкции, как я должен ее упаковать и передать посыльному на велосипеде, который за нею заедет.

– А откуда шантажист знал, что у вас есть такая фляжка? – наклонился вперед сперинтендант.

– Не имею понятия. Должен признаться, что его осведомленность здорово меня расстроила. – Политик почти незаметно вздрогнул. – Я чувствовал… как будто он постоянно за мной следит… невидимый, но постоянно присутствовавший. Я начал подозревать всех и каждого… – Голос мужчины был полон боли и отчаяния.

– И вы передали ему эту фляжку? – спросил Питт в установившейся тишине.

– В точности как мне было велено, – ответил Стэнли. – Чтобы выиграть немного времени на размышления. Я должен был передать фляжку немедленно, и ее забрали в тот же день.

– Понятно, – сказал полицейский. – Та же самая схема, как и в других случаях. Благодарю вас за откровенный разговор, сэр Гай. Хотел бы я иметь возможность смягчить удар, но не вижу таковой. Однако я постараюсь сделать все, что в моих силах, чтобы найти этого человека и призвать его хоть к какому-то ответу! – Все это Томас произнес со страстью, которая удивила его самого. Он почувствовал такую ярость, которую обычно испытывал только к убийцам и насильникам.

– «К какому-то ответу»? – переспросил его собеседник.

– Дело в том, что вымогательство посеребренной фляжки – не такое уж серьезное преступление, – с горечью отметил суперинтендант. – Если вам удастся доказать, что он оклеветал вас, то тогда вы можете обратиться в суд. Однако это должно быть скорее ваше решение, чем мое. Большинство от этого отказывается просто потому, что обращение в суд привлекает к делу гораздо больше внимания, чем простое игнорирование ситуации. И то, что мы сейчас наблюдаем в деле Транби-Крофт с беднягой Гордон-Каммингом, – лучшее тому подтверждение. – Питт встал, протягивая хозяину дома руку.

– Все это я очень хорошо понимаю, – сказал Стэнли печально, вцепившись в руку полицейского. – Все доказательства в мире не изменят общественного мнения. В этом-то и кроется вся трагедия скандала – грязь от него никогда не смывается. Думаю, что я буду рад уже тому, что вам удалось поймать негодяя. Но я уверен, что это никак не повлияет на его собственную репутацию.

– Позвольте с вами не согласится, – произнес Томас с неожиданным удовлетворением. – Мне кажется, что те подробности, которые шантажист знает о своих жертвах, указывают на то, что он принадлежит к их кругу. Поэтому я не теряю надежды.

– Если я смогу хоть в чем-нибудь вам помочь, мистер Питт, не стесняйтесь и обращайтесь в любое время. – Сэр Гай прямо смотрел на суперинтенданта. – Сейчас я гораздо более опасный враг, чем был вчера. Ведь терять мне уже нечего.

Полицейский откланялся и вышел на залитую солнцем улицу. Воздух был неподвижен, и в нос ему сразу ударил резкий запах конского навоза. Мимо с шумом проехала открытая карета. Медная упряжь на лошадях блестела на ярком солнце, дамы прикрывали лица зонтиками, а лакеи изнывали от жары в своих ливреях.

Питт прошел уже более пятидесяти ярдов, когда увидел, что к нему приближается широко улыбающийся Линдон Римус. Томас почувствовал, как все его мышцы напряглись от неприятия этого человека, хотя он и понимал, что такое его отношение к журналисту не совсем справедливо – ведь статью о сэре Гае Стэнли написал не он. Однако Римус был готов получить от этой статьи дивиденды.

– Доброе утро, суперинтендант, – весело произнес репортер. – Вижу, вы были у Стэнли. Вы что, расследуете обвинения против него?

– Мистер Римус, мне нет никакого дела до отношений между миссис Шонесси и сэром Стэнли, – холодно ответил Томас. – Кажется, что и к вам они не имеют никакого отношения.

– Да бросьте вы, мистер Питт! – Линдон поднял брови. – Если член Парламента торгует правительственной информацией в обмен на сексуальные услуги, это касается каждого жителя страны.

– Я не располагаю доказательствами, что именно так все и было, – полицейский стоял перед журналистом на горячем тротуаре. – Я лишь прочитал эти инсинуации в газете. Но даже если все написанное соответствует действительности, меня это все равно не касается. Существуют специальные люди, которые должны этим заинтересоваться, – ни вы, ни я к ним не относимся.

– Мистер Питт, я задаю вам вопросы в интересах нашей публики, – продолжал настаивать репортер. – Ведь вы же не хотите сказать, что простой гражданин не имеет права интересоваться честностью и моральными качествами людей, которых он выбирает как своих правителей?

Томас знал, что должен быть очень осторожен. Римус запомнит его слова и, может быть, даже процитирует их.

– Конечно же нет, – ответил он, тщательно взвешивая свои слова. – Но существуют проверенные способы, как задавать такие вопросы, а клевета является моральным преступлением, даже когда не подпадает под юрисдикцию гражданского суда. Сэра Гая я посещал по совсем другому поводу, так как надеялся, что он, основываясь на своем опыте, сможет мне помочь. Именно так все и произошло, но я не уполномочен обсуждать этого с вами, так как это может поставить под угрозу проводимое мною расследование.

– Убийство на Бедфорд-сквер? – быстро сообразил Римус. – Сэр Гай тоже в этом замешан?

– Вы что, совсем меня не поняли? – огрызнулся Питт. – Я же сказал вам, что не уполномочен обсуждать с вами этот вопрос, и объяснил почему. Вы же не хотите помешать действиям полиции, а?

– Нет… конечно, нет. Но мы имеем право знать…

– Вы имеете право спросить, – поправил его Томас. – Вот вы и спросили, а я вам ответил. А теперь дайте мне пройти. Я должен возвращаться на Боу-стрит.

Линдон неохотно отступил.

В своем кабинете на Боу-стрит Питт еще раз задумался о Римусе. Может быть, поручить кому-нибудь изучить его повнимательней? Естественно, репортер просто выполнял свою работу – правда, с энтузиазмом, который не очень нравился суперинтенданту. Расследования коррупции, использования служебного положения и поведения представителей класса имущих были неотъемлемой частью работы любого журналиста. Так же, как это было прямой обязанностью самого Питта. Обществу такие люди необходимы, пусть даже иногда они вмешиваются в личную жизнь других людей, что может быть болезненным, навязчивым и несправедливым. Любая альтернатива означала начало тирании, потерю обществом способности самоизлечиваться и защищать себя от тех, кто им управляет.

Однако привилегии, которыми пользуется пресса, тоже могут быть использованы не по назначению. Быть журналистом – это еще не значит иметь иммунитет от полицейских расследований. Надо проверить, не связан ли Линдон Римус с Альбертом Коулом, Джосайей Слинсби или кем-нибудь из шантажируемых.

Но прежде чем заняться этим вопросом, Томас увидел записку, в которой сообщалось, что Парфенопа Таннифер хочет увидеться с ним как можно скорее и просит его заехать к ней домой.

Полицейский ожидал чего-то подобного – правда, не от миссис Таннифер, а от ее мужа или, возможно, от Данрайта Уайта. Правда, после того, как Данрайт сказал Веспасии, что удовлетворит любое требование шантажиста, он, наверное, совсем не хотел привлекать к себе внимание полиции.

Томас подумал также о возможной реакции Балантайна на то, что тот прочитал в утренних газетах. Скорее всего, старый военный вне себя от тревоги и не может понять, с какой стороны последует атака. Генерал не мог доказать, что обвинения шантажиста ложны и что он не убивал человека на ступенях своего дома, будь то Коул или Слинсби. Даже то, что убитым оказался не Альберт Коул, не освобождало Брэндона от подозрений: Слинсби вполне мог быть посыльным шантажиста.

Но больше всего Питт думал о Корнуоллисе: пока он спускался по ступеням и вновь выходил на жаркую улицу, его мысли были полностью поглощены положением его начальника. Каким несчастным должен был себя почувствовать помощник комиссара полиции, когда прочитал утренние газеты и понял, что угроза вполне реальна и шантажист готов не задумываясь выполнить свои обещания! Сегодня он продемонстрировал это очень наглядно.

Суперинтенданта немедленно впустили и проводили в будуар Парфенопы – в ту чисто женскую комнату, где дамы читали, вышивали или просто сплетничали друг с другом, не боясь вмешательства мужчин.

Этот будуар не был похож на те, в которых Томас бывал раньше. Он был оформлен в очень простом и даже холодном стиле. В нем не было и намека на восточную роскошь, которая в последнее время стала очень популярной. Однако комната была полна индивидуальности, полностью отвечавшей вкусам хозяйки. Занавески были бледно-зелеными, без всяких узоров, а на небольшом столике стояла зеленая глазурованная ваза без цветов – сама форма этой вазы служила достаточным украшением комнаты. Мебель же в будуаре была старой, простой и очень английской.

– Благодарю вас, мистер Питт, что вы так быстро откликнулись на мою просьбу, – сказала Парфенопа, как только горничная закрыла за гостем дверь. Хозяйка будуара была одета в дымчатое серо-голубое платье с белым жабо, которое ей очень шло, хотя и было чуть более строгим, чем нужно. Более мягкий фасон лучше скрыл бы ее угловатую фигуру. Дама была чем-то очень сильно расстроена и не пыталась это скрыть. Утренние газеты были сложены на столе возле ее кресла, а рядом с ними лежала незаконченная вышивка, в которую небрежно воткнули иголку. По комнате беспорядочно разбросали шелковые лоскуты коричневого, кремового и бежевого цвета, а на полу валялись ножницы и серебряный наперсток, словно их бросили туда в отчаянии.

– Вы это уже видели? – спросила Парфенопа, показывая пальцем на газету. Она стояла в центре комнаты и была слишком возбуждена, чтобы присесть.

– Доброе утро, миссис Таннифер. Если вы о статье про сэра Гая Стэнли, то да. Я ее прочитал и переговорил с самим сэром Гаем, – ответил суперинтендант.

– Правда? – резко спросила жена банкира. – Ну, и как он? – Ее глаза блестели, а на лице было написано отчаяние и сострадание, хотя в какой-то момент страх явно пересилил эти чувства.

– А вы его знаете? – поинтересовался Питт.

– Нет, – Парфенопа отрицательно покачала головой. – Но я могу себе представить, как он сейчас страдает.

– Вы считаете, что все домыслы в этой статье лживы? – произнес Томас с некоторым удивлением. Большинство людей, прочитав статью, пришли бы совсем к другому выводу.

– Думаю, это все потому, что я знаю, что мой муж невиновен. – На лице женщины мелькнула улыбка. – А разве я не права? – Ее вопрос прозвучал как вызов.

– Думаю, что правы, – ответил полицейский. – Сэр Гай – жертва того же «писателя», что и мистер Таннифер, поэтому я поверил, когда он сказал мне, что обвинение ложно.

– Но у него хватило смелости выступить против шантажиста. Как герцог Веллингтон когда-то сказал: «Печатайте и будьте прокляты»[30], – заговорила Парфенопа уже более спокойным голосом. – Я восхищаюсь им! – Ее голос звенел от искренности, и к ее щекам прилила кровь. – Какую же ужасную цену пришлось заплатить сэру Гаю! Ведь теперь он никогда не сможет получить тот пост, на который рассчитывал… Теперь его единственной отрадой будет его собственное мужество и, может быть, уважение тех друзей, которые знают его достаточно хорошо, чтобы не поверить этим обвинениям. – Миссис Таннифер глубоко вздохнула и расправила плечи. Теплота в ее голосе сделала его очень красивым. – Надеюсь, что мы сможем встретить будущее с таким же достоинством. Я напишу ему сегодня и выскажу свое восхищение его поведением. Может быть, это хоть немного его подбодрит. Большего я сделать, к сожалению, не могу.

Томас не знал, что ей ответить. Ему не хотелось врать, да это было и опасно, особенно если он хотел, чтобы эта дама была с ним откровенна, однако он не был готов рассказать ей о признаниях Стэнли и своих собственных сомнениях.

– Вы, кажется, колеблетесь, мистер Питт, – заметила женщина, пристально глядя на полицейского. – Вы чего-то недоговариваете. Что, все гораздо хуже, чем я предполагаю?

– Нет, миссис Таннифер. Просто я пытаюсь сформулировать свой ответ так, чтобы не выдать ничьих секретов. И хотя сэр Гай и мистер Таннифер находятся в схожей ситуации, я не хочу обсуждать проблемы одного с другим, чтобы не вызвать еще больших неудобств.

– Ну, конечно! – легко согласилась Парфенопа. – Это очень мило с вашей стороны. Но вам удалось выяснить, кто же этот негодяй? Ведь новая информация должна была помочь? Я… я попросила вас приехать не только потому, что схожу с ума от того, что не знаю, что делать и как победить в этой схватке, но и потому, что у меня появилась новая информация. Пожалуйста, присядьте. – Супруга финансиста указала на мягкий удобный стул напротив ее кресла.

Питт подождал, пока она сядет, и устроился на стуле. Неожиданно он почувствовал надежду.

– Итак, миссис Таннифер, что же вам удалось узнать?

Женщина слегка подалась вперед, так и не поправив юбки после того, как села.

– Мы получили второе письмо, очень похожее на первое по своей манере, но гораздо более прямое. В нем упоминаются такие слова, как «жульничать» и «мошенник»… – Щеки Парфенопы порозовели от гнева и негодования. – Все это так несправедливо! Зигмунд в жизни не брал чужого, и все, чего достиг, добился благодаря своему уму и способностям. Он самый благородный человек из всех, кого я знаю. Мой отец был военным, полковником. Я не понаслышке знаю, что такое честь и преданность. И знаю, как люди зарабатывают доверие других. – Она опустила глаза. – Простите. Это совсем не то, что может заинтересовать вас. Все мы понимаем, что обвинения в этих письмах несправедливы. Во втором письме буквы тоже были вырезаны из «Таймс» и приклеены на чистый лист бумаги. Письмо доставили с первой почтой, а опустили его в ящик в Сити, так же, как и предыдущее. Единственное отличие – это употребление более резких слов.

– Но шантажист чего-нибудь потребовал, миссис Таннифер? – спросил суперинтендант.

– Нет, – покачала головой его собеседница. Ее тонкие пальцы были сцеплены у нее на коленях, а глаза были полны печали и ожидания беды. – Это какой-то монстр, который получает удовольствие от того, что наводит на других людей ужас и отчаяние, ничего не требуя взамен. – Парфенопа посмотрела на полицейского с отчаянной открытостью. – Но мне кажется, что я знаю, кто стал еще одной жертвой этого негодяя, мистер Питт. Я долго думала, сказать вам или нет, и то, что я это делаю, может не понравиться моему мужу. Но я разрываюсь между желанием понять, что мне надо делать, и желанием избежать того, что случилось с бедным сэром Гаем Стэнли.

– Расскажите мне все, что вы знаете, миссис Таннифер. Это может мне помочь, а хуже от этого уже никому не станет, что бы мы с вами ни делали.

Парфенопа глубоко вдохнула и медленно выпустила воздух из легких. Было видно, что она испытывает неудобство от того, что сказала. В то же время ее твердое намерение защитить мужа и продолжать борьбу ни на секунду не поколебалось.

– В тот момент я была в кабинете мужа, и мы обсуждали сложившуюся ситуацию, – стала рассказывать она. – Поверьте мне, он гораздо более расстроен, чем вам может казаться! Для него это намного серьезнее, чем финансовый крах или окончание карьеры. Куда больше его волнует то, что простые люди и друзья, которых он уважает и чье мнение для него многое значит, могут усомниться в его порядочности. Для моего мужа это гораздо серьезнее, чем потеря репутации. Думаю, что для порядочного человека на первом месте всегда стоит спокойная совесть, а то, как он выглядит в глазах света, – на втором.

Питт не стал спорить. Он хорошо знал, как много для него самого значило то, что люди считали его человеком порядочным и, что еще важнее, благородным и неспособным причинить намеренное зло.

– И что же дальше, миссис Таннифер? – поторопил он хозяйку дома.

– Я уже выходила, но еще не плотно закрыла за собой дверь. В этот момент я услышала, как мой муж взял телефон. У него в кабинете есть телефон – очень удобная штука… Он попросил соединить его с мистером Лео Каделлом из Министерства иностранных дел. Сначала я хотела идти дальше на кухню – мне надо было переговорить с поваром, – однако я услышала, как внезапно изменился голос Зигмунда. Он стал вдруг очень печальным, и в нем прозвучали симпатия и страх. Я очень хорошо знаю своего мужа. Мы всегда были очень близки, и у нас нет секретов друг от друга. Так что я сразу же поняла, что мистер Каделл сказал ему что-то очень серьезное и конфиденциальное. Из того, что я смогла понять из слов Зигмунда, я решила, что речь идет о крупной сумме денег. Большая сумма была нужна мистеру Каделлу практически немедленно. Он очень состоятельный человек, но это не значит, что он может быстро собрать большую сумму денег. В таких случаях, если только человек не хочет много потерять, ему необходим совет знающего финансиста. – Парфенопа перевела дыхание. – И Зигмунд постарался ему помочь. Из его слов я догадалась, что он понял, что речь идет о внезапно появившемся долге, размер которого до конца еще не ясен, но выплата которого не может быть отложена ни на одну минуту.

– Похоже на то, что это опять наш шантажист, – согласился Питт. – Однако если это так, то он впервые выдвинул конкретные требования. До сего момента речь о деньгах вообще не шла.

– Понимаете, я не уверена, что все правильно поняла, – призналась женщина. – Но я слышала тон Зигмунда и видела его лицо после разговора. – Парфенопа покачала головой. – Конечно, он не стал ничего обсуждать со мною – ведь что бы ни сказал ему мистер Каделл, это была конфиденциальная информация! Однако речь точно не шла о какой-то крупной покупке. Зигмунд был очень озабочен, а позже опять заговорил о шантажисте. Он спросил меня, как я посмотрю на то, что нам придется серьезно изменить наш образ жизни? Готова ли я покинуть Лондон и осесть где-то в другом месте, может быть, даже в другой стране, если до этого дойдет. – Она говорила громким, уверенным голосом. – Я ответила, что, конечно, готова. До тех пор, пока мы не потеряли нашу честь и остаемся вдвоем, я готова жить где угодно и делать все, что придется делать в новых обстоятельствах. – Женщина подняла подбородок и посмотрела Томасу прямо в глаза. – Я лучше пострадаю от клеветы, как несчастный Стэнли, чем заплачу хоть пенни этому монстру.

– Благодарю вас за вашу прямоту, миссис Таннифер, – сказал суперинтендант.

Он действительно был ей благодарен, и его восхищали смелость и мужество этой необычной женщины. Томас видел, что она хорошо разбирается в окружающем мире и способна на очень глубокие чувства. Ее сочувствие Стэнли отнюдь не было результатом разыгравшегося воображения.

Питт встал и откланялся.

– Вам это поможет? – спросила его собеседница, тоже вставая. – Вы сможете что-то еще раскопать?

– Не знаю, – признался полицейский. – Но я обязательно встречусь с мистером Каделлом. Может быть, он расскажет мне более подробно, что конкретно от него потребовали и чем ему угрожают. Вся эта информация позволит сузить круг людей, которые могли бы написать эти письма. Ведь каждый раз жертву обвиняют в проступке, наиболее для нее чувствительном. А это говорит об определенных знаниях, миссис Таннифер. Если вы еще что-то узнаете, то, пожалуйста, немедленно сообщите мне.

– Обязательно. С Богом, мистер Питт! – Парфенопа осталась стоять посреди своей уникальной комнаты – тонкая угловатая женщина, полная кипящих эмоций. – Найдите этого негодяя – ради всех нас!

Глава 7

Как только Питт направился на встречу с сэром Гаем Стэнли, Шарлотта взяла газету и перечитала статью еще раз. Она не знала, получал ли сэр Стэнли письма от шантажиста, чем ему угрожали и что от него требовали, но это было и не важно. Что бы ни произошло в действительности, остальные жертвы почувствуют ужас и страх за самих себя. Было ли это случайным совпадением или грозным предупреждением им всем, результат будет один и тот же – обстановка накалится еще больше, на этот раз почти до предела.

Женщина быстро поделилась своими мыслями с Грейси и поднялась наверх, чтобы переодеться в желтое утреннее платье, в котором она нанесла свой первый визит Балантайну. В этом наряде миссис Питт чувствовала себя увереннее всего.

Переодевшись, она направилась на Бедфорд-сквер. Ярость и нетерпение несли ее как на крыльях, и когда ее впустили в дом генерала, она просто сказала, что хотела бы видеть его, если он сможет ее принять.

Однако, проходя по холлу, гостья встретилась с леди Огастой, одетой в роскошное платье, коричневое с золотым. Миссис Балантайн спускалась по лестнице как раз в тот момент, когда Шарлотта подошла к нижней площадке с изысканно вырезанными балясинами.

– Доброе утро, миссис Питт, – холодно произнесла Огаста, подняв брови. – И по поводу какого же неизвестного происшествия вы собираетесь выражать ваши соболезнования сегодня? Что, произошла какая-то катастрофа, о которой мой муж еще не поставил меня в известность?

Шарлотта была слишком зла, чтобы испугаться супруги генерала или кого-нибудь еще, а кроме того, она недавно провела много времени в обществе тетушки Веспасии, и что-то от невероятной самоуверенности этой пожилой дамы передалось и ей. Поэтому миссис Питт остановилась и так же холодно осмотрела хозяйку дома:

– Доброе утро, леди Огаста. Как мило с вашей стороны поинтересоваться! Хотя, как я вспоминаю, вы всегда очень тепло относились к другим людям, – Шарлотта не обратила никакого внимания на гнев, блеснувший в глазах миссис Балантайн. – Ответ на ваш вопрос во многом зависит от того, спускаетесь ли вы вниз первый раз за сегодняшний день или уже были внизу – например, когда завтракали? – Она опять проигнорировала резкий вздох Огасты и ее очевидное недовольство. – Боюсь, что сегодняшние новости очень тревожны. В газетах напечатали крайне оскорбительную статью о сэре Гае Стэнли. Ну и, конечно, обычные ничтожные разоблачения в связи с делом Транби-Крофт, хотя про них я даже не стала читать.

– Тогда откуда вы знаете, что они ничтожные? – огрызнулась жена генерала.

Шарлотта слегка округлила глаза, как будто удивилась.

– А я считаю сам факт недостойного поведения джентльмена при игре в карты слишком ничтожным, чтобы уделять ему столько времени и внимания, – ответила она. – Разве вы со мной не согласны?

– Разумеется, согласна, – прошипела Огаста сквозь зубы, состроив злобную гримасу.

– Я очень рада, – пробормотала миссис Питт, всем сердцем желая, чтобы появился генерал и разрядил обстановку.

Однако от леди Балантайн было не так легко избавиться. Она возобновила атаку:

– Однако если вы прибыли сюда не в связи с делом Транби-Крофт, мне приходится предположить, что вы считаете, будто бы несчастье, постигшее сэра Гая Стэнли, каким-то образом связано с нами? Не думаю, чтобы мы когда-нибудь были с ним знакомы.

– Да, правда… – ответила Шарлотта так, словно это замечание было совсем неважным – как, впрочем, это и было в действительности.

– Никогда прежде! – повторила Огаста, уже сильно разозленная. – Не могу понять, почему вы решили, что происшествие с сэром Стэнли, заслужил ли он этого или нет, должно повлечь за собой соболезнования в мой адрес. Особенно, – она взглянула на высокие часы в холле, – в половине десятого утра! – Теперь тон миссис Балантайн говорил о том, насколько возмутительным было наносить визит в такую рань.

– Действительно, – согласилась миссис Питт с удивительным спокойствием, еще больше надеясь на скорое появление генерала. – Если б я хоть на секунду могла предположить, что вас это действительно беспокоит, я бы прислала вам свою карточку и нанесла визит в три часа пополудни.

– В таком случае ваш визит не только бесполезен, – ответила Огаста, опять взглянув на часы, – но еще и рановат до неприличия.

Шарлотта улыбнулась ей своей самой обезоруживающей улыбкой, судорожно стараясь придумать достойный ответ. Помимо своего желания увидеть Брэндона Балантайна, она не могла спасовать перед женщиной, которую презирала не за то, что та сделала или сказала ей лично, а за ее холодность по отношению к собственному мужу.

– Не могу себе представить, что вы можете оставаться равнодушной, зная, какого высокого мнения о сэре Гае генерал Балантайн, – произнесла гостья со всем возможным шармом. – Это было бы слишком немилосердно. Более того, это совершенно бессердечно… а никто из тех, кто вас знает, не посмеет назвать вас бессердечной.

Огаста с шумом втянула воздух.

В коридоре послышались шаги, и в холл вышел генерал Балантайн. Увидев Шарлотту, он направился прямо к ней.

– Миссис Питт! Как вы поживаете? – На его лице ясно читались страх, волнение и недостаток сна. Под глазами у него лежали темные круги, кожа истончилась, а морщины вокруг рта стали гораздо глубже.

Шарлотта с облегчением повернулась к нему, забыв про леди Огасту.

– Спасибо, очень хорошо, – ответила она, глядя ему прямо в глаза. – Но новости совершенно ужасные. Ничего подобного я не ожидала и, честно сказать, даже не могу понять, к чему это приведет. Естественно, Томас сразу же поехал туда, но я ничего от него не узнаю до самого вечера. И то если он захочет говорить об этом со мною.

Генерал посмотрел на жену, стоящую позади Шарлотты, и заметил выражение, которое появилось на ее лице. Миссис Питт же и не подумала оглянуться.

Огаста издала невнятный звук, как будто хотела что-то сказать, но затем передумала. Раздался резкий шелест ее юбок и стук каблуков, когда она вышла из комнаты.

Шарлотта и теперь не стала поворачиваться к ней.

– Вы очень добры, что приехали, – тихо сказал генерал. – Признаюсь, что мне очень приятно вас видеть. – Он подошел к своему кабинету и открыл дверь, пропуская гостью вперед. Внутри комнаты было светло и тепло, и она казалась очень уютной от долгого и постоянного использования. Огонь нигде не горел, но летом он и не был нужен. На круглом столике стояла ваза, полная лилий. Аромат цветов наполнял всю комнату, а солнечные лучи, казалось, освещали только их.

Балантайн закрыл дверь.

– Вы читали газеты? – немедленно спросила Шарлотта.

– Читал. Сам я не очень хорошо знаю Гая Стэнли, но бедняге сейчас не позавидуешь. – Генерал взмахнул рукой, отбрасывая волосы назад. – Правда, мы еще не знаем, является ли он нашим товарищем по несчастью, но я думаю, что да. Однако сейчас это кажется неважным – просто это происшествие показало, что может сотворить с репутацией человека простой шепот за его спиной, простая инсинуация. Как будто мы этого еще не знали… после всего, что происходит в деле Транби-Крофт. Хотя я считаю, что Гордон-Камминг вполне может быть виновен.

Внезапно старый военный побледнел и сжался, словно от боли:

– Боже, да что это я несу? Я ведь ничего не знаю об этом человеке, кроме слухов! Все эти сплетни в клубе, обрывки разговоров… Ведь именно то же самое случится со всеми нами. – Нетвердыми шагами он дошел до ближайшего кресла и тяжело опустился в него. – На что нам еще остается надеяться?

– И все равно, это не похоже на случай с Гордон-Каммингом, – твердо сказала Шарлотта, усаживаясь напротив. – Ведь никто не отрицает того, что они играли в баккара. А репутация сэра Уильяма такова, что множество людей охотно верит, что он вполне мог передергивать. По всей видимости, подобные подозрения возникали и раньше. А разве кто-нибудь раньше пытался обвинить вас в трусости перед лицом неприятеля?

– Никто и никогда, – генерал приподнял голову и слегка улыбнулся. – И это уже кое-что. Хотя очень многие с удовольствием поверят в самое худшее. Я, например, никогда не слышал, чтобы честность сэра Стэнли подвергалась в прошлом сомнению. А посмотрите, что творится в газетах? Сомневаюсь, чтобы он подал в суд за клевету: она так искусно замаскирована, что он ничего не сможет доказать. Но даже если и сможет, вряд ли ему удастся вернуть себе больше двадцати пяти процентов потерянной репутации. Деньги играют небольшую роль там, где речь идет о чести и любви.

Он был прав, и спорить с ним было бесполезно и даже невежливо.

– Да, скорее всего, это была чисто карательная мера, – предположила миссис Питт. – Думаю, что судебное разбирательство повлечет за собою новую волну обвинений. А они так умно подобраны, что доказать их лживость практически невозможно. Скорее всего, шантажист об этом позаботился. – Шарлотта наклонилась вперед, и на рукаве у нее появился золотой солнечный зайчик… – Но мы должны продолжать попытки. Должен же быть кто-то живой, кто помнит то, что произошло тогда в Абиссинии, и в чьи свидетельские показания суд поверит. Надо просто продолжать поиски.

Однако было видно, что генерал уже оставил все надежды. Он попытался взять себя в руки, но сделал это совершенно автоматически, без сердца.

– Конечно, я думал, к кому еще могу обратиться, – на губах у него появилась полуулыбка. – Самым страшным результатом подобных обвинений является то, что человек начинает подозревать всех. Я стараюсь не думать, кто бы это мог быть, но бессонными ночами мне в голову лезут разные мысли. – Его губы сжались. – Я стараюсь к ним не прислушиваться, но под утро оказывается, что мне это не удалось. Я просто уже не могу думать о людях, не подозревая их. Те люди, в порядочность и честность которых я всегда безоговорочно верил, превращаются в чужаков, каждый шаг которых я подвергаю глубокому анализу. Вся моя жизнь изменилась, потому что я смотрю на нее совсем по-другому. Все хорошее я подвергаю сомнению… а вдруг за ним кроется обман или предательство? – Балантайн посмотрел на Шарлотту с мольбой. – А думая так, я предаю самого себя, такого, каким я хотел бы быть и, как я думал, был все эти годы. – Голос его стал почти неслышным. – Наверное, это самое ужасное из того, что сотворил со мною шантажист… Он открыл во мне такие бездны, о которых я и не подозревал.

Миссис Питт хорошо понимала, что имеет в виду старый генерал: он стал одиноким и испуганным человеком, очень уязвимым. Ведь все то, что поддерживало его многие годы, теперь исчезло в считаные дни.

– Дело совсем не в вас, – мягко сказала женщина, кладя свою ладонь на его руку, но не на запястье, а на предплечье, на материал его сюртука. – Просто вы такой же человек, как и все мы. Любой из нас может оказаться на вашем месте. Просто большинство из нас об этом не подозревает, потому что человек не может представить себе то, чего никогда не испытывал. Некоторые вещи представить просто невозможно.

Несколько минут генерал сидел молча. Один раз он поднял на нее взгляд, и в его глазах было столько тепла и нежности, что Шарлотта не смогла этого объяснить. Затем он глубоко вздохнул.

– Что же, у меня есть на примете еще несколько человек, к которым я могу обратиться по поводу Абиссинской кампании, – сказал Балантайн небрежным тоном первого ученика. – А сейчас мне надо идти в мой клуб на ленч. – Неожиданно его глаза и губы напряглись. – Мне бы очень не хотелось этого делать, но у всех у нас есть обязательства, которые нам приходится выполнять… И я их выполню. Я не позволю, чтобы произошедшее заставило меня изменять своему слову.

– Ну конечно, – согласилась миссис Питт, убрав руку и медленно вставая. К сожалению, для того чтобы победить, надо было пробовать бороться за себя снова и снова, надо было быть готовым к бою лицом к лицу, и не важно, был ли враг видимым или скрытым. Ее улыбка получилась слегка усталой. – Пожалуйста, всегда рассчитывайте на мою помощь.

– Я это знаю, – мягко ответил генерал. – И спасибо вам.

Он вдруг сильно покраснел и распахнул перед Шарлоттой дверь в холл. Она прошла мимо него и кивнула ожидающему лакею.


Питт стоял в светлой, спокойной приемной леди Веспасии, любуясь залитым солнцем садом за окнами и ожидая, когда хозяйка дома спустится к нему. Для визитов было еще слишком рано, особенно для визитов к столь пожилым особам, но его дело не терпело отлагательств. Томасу очень не хотелось появиться у нее дома и выяснить, что она уже уехала с визитами. А это легко могло произойти, если бы суперинтендант стал тянуть до подходящего времени.

Аромат белых лилий наполнял комнату, а тишину в ней, казалось, можно было потрогать руками. День выдался совершенно безветренным – не было слышно даже шуршания листьев. Раздалась трель дрозда, а затем и этот звук исчез, растворившись в тишине.

Полицейский повернулся на звук открываемой двери.

– Добрый день, Томас, – произнесла леди Камминг-Гульд, входя в комнату и легко опираясь на свою трость. Она была одета в светло-коричневые и кремовые кружева, а длинная нитка жемчуга доходила ей почти до пояса. Питт почувствовал, что улыбается, несмотря на всю серьезность ситуации.

– Добрый день, тетушка Веспасия, – ответил он, наслаждаясь тем, что она позволила ему так к себе обращаться. – Прошу прощения, что побеспокоил вас в неурочное время, но мне важно было застать вас дома.

– Мои визиты могут подождать до завтра. В них нет ничего срочного – это просто способ убить вечер, занимаясь чем-то якобы полезным, – отмахнулась хозяйка от его извинений. – Завтра тоже будет не поздно, да и через неделю тоже… – Она прошла по ковру и уселась в свое любимое кресло, повернутое к выходящему в сад окну.

– Вы очень добры, тетушка, – ответил суперинтендант.

– Ерунда! Мне до слез надоели никому не нужные разговоры, и вы, Томас, прекрасно это знаете, – ответила старая леди, прямо взглянув на Питта. – Если я услышу еще хоть одно замечание какой-нибудь глупой курицы о помолвке Аннабелль Уотсон-Смит, я отвечу так, что разразится скандал. Я собиралась нанести визит миссис Пурвес. Никогда не могла понять, как ей удается сохранять люстры у себя в доме целыми, ведь от ее смеха хрусталь вполне может полопаться!

– Я вам сочувствую, – отозвался полицейский.

– Ну, вот и хорошо. И сядьте вы наконец, ради бога! Я уже шею свернула, глядя на вас снизу вверх.

Томас мгновенно повиновался и уселся напротив пожилой леди.

– Думаю, что вы приехали из-за этого возмутительного происшествия с Гаем Стэнли, – произнесла Веспасия, внимательно посмотрев на полицейского. – Хотите понять, является ли он еще одной жертвой шантажиста? – Она слегка пожала плечами. – Даже если и нет и все это просто случайное совпадение, на всех остальных это произведет сильное впечатление. Могу себе представить, как чувствует себя Данрайт Уайт… Томас, все это очень серьезно.

– Я это понимаю, – было странно обсуждать подобные ужасные вещи, всю эту грязь и боль, в комнате, поражающей своей простотой и наполненной ароматом цветов. – А ведь вы еще не знаете всех размеров трагедии. Сегодня утром я посетил сэра Гая Стэнли, и все оказалось еще хуже, чем я предполагал. Ему действительно угрожали – так же, как и всем остальным…

– И он отказался выполнить требования шантажиста, – закончила Камминг-Гульд за суперинтенданта с грустным лицом. – А все произошедшее – это страшная месть и предупреждение всем другим жертвам.

– Нет… Я бы очень хотел, чтобы так и было.

– Не понимаю. Пожалуйста, Томас, не скрывайте от меня ничего! – Глаза пожилой леди расширились. – Какова бы ни была правда, у меня достаточно сил, чтобы ее выслушать. Я прожила долгую жизнь и видела больше, чем вы можете себе представить.

– Да я и не пытаюсь ничего от вас скрыть, – честно ответил Питт. – Я бы хотел, чтобы все было так просто – шантажист потребовал чего-то от сэра Гая, а тот отказал ему. Но у сэра Стэнли ничего не требовали, кроме посеребренной фляжки, как доказательства получения письма – так же, как от Балантайна потребовали табакерку. Просили что-то очень индивидуальное, чтобы еще раз продемонстрировать свою информированность. Сэр Гай передал фляжку через посыльного. Все остальное произошло совершенно неожиданно, без всякого предупреждения. Это опять выглядит как простая демонстрация силы. Получилось так, что жертвой стал сэр Гай, но на его месте мог бы оказаться любой другой.

Веспасия, не отрываясь, смотрела на полицейского, впитывая то, что он ей сказал.

– Хотя, может быть, у сэра Гая не было ничего, что могло бы пригодиться шантажисту. Поэтому тот решил сдать его, для того чтобы пугнуть других, – предположил Томас.

– Тогда у бедняги не было ни единого шанса. – Веспасия была очень бледной и говорила, выпрямив спину и высоко подняв подбородок. Она никогда не покажет свою панику или отчаяние – ее учили совсем не этому, – но в раннем утреннем солнечном свете в ней была видна напряженность, которая говорила сама за себя. – Что бы он ни говорил и что бы ни делал, это никак не могло повлиять на результат. Больше чем уверена, что то, в чем его обвинили, не имеет к нему никакого отношения.

– Он тоже так сказал, и я ему верю, – согласился Питт. – Однако причина моего визита заключается в другом. Вряд ли вы сможете чем-то помочь мне в отношении сэра Гая. Но есть другой вопрос, в котором вы, думаю, могли бы быть мне полезны.

– Другой вопрос? – Старая дама подняла седые брови.

– Сегодня утром меня попросила приехать миссис Таннифер. Эти новости ее очень расстроили…

– Таннифер? – прервала его Веспасия. – А кто это?

– Это жена банкира Зигмунда Таннифера. – Питт не сразу сообразил, что тетушке о них ничего не известно.

– Еще одна жертва?

– Да. Она женщина мужественная и с большой индивидуальностью, поэтому Таннифер ничего от нее не скрывает.

– Надеюсь, что угроза мистеру Танниферу не связана с его матримониальным статусом? – улыбнулась старая леди.

– Нет, она имеет финансовый характер. – Тут до суперинтенданта дошла вся комичность ситуации. – Банкира обвиняют в том, что он похитил деньги, пользуясь доверием клиентов. Обвинение мерзко и наверняка разрушит его репутацию, если в это поверят, однако оно никак не связано с личной жизнью банкира. Миссис Таннифер полностью поддерживает мужа.

– И совершенно естественно, что она обеспокоена.

– Да, – кивнул полицейский в знак согласия, – и не только. Она настроена бороться любыми доступными ей способами. И попросила меня приехать, потому что услышала телефонный разговор между своим мужем и мистером Лео Каделлом, который, насколько я понимаю, занимает важный пост в Форин-офис. – Томас остановился, увидев, что во взгляде Веспасии вновь появилась боль, а пальцы ее рук сжались у нее на коленях. – Я приехал спросить, не знаете ли вы мистера Каделла, и теперь вижу, что знаете.

– Я знаю его уже много лет, – сказала леди Камминг-Гульд так тихо, что Питт с трудом расслышал ее. – А его жену я знаю с самого рождения. Более того, я ее крестная. Я была на их свадьбе двадцать пять лет назад. Лео мне всегда нравился. Расскажите, что я должна сделать.

– Поверьте, мне очень жаль. Я надеялся, что вы их знаете, но не думал, что так близко, – искренне вздохнул Томас. Ужас всего происходящего начинал сказываться на все большем и большем количестве людей. Боль и страх распространялись, как пожар в джунглях, а он все еще не знал, где искать преступника, не говоря уже о том, как ему противодействовать. – Вы не знаете, связаны ли между собой Балантайн, Корнуоллис, Данрайт Уайт, Таннифер и Каделл? Есть ли хоть что-то, что может их объединять?

– Не знаю, – ответила тетушка, даже не задумавшись. – Я провела много часов, пытаясь представить себе ту сферу влияния или власти, где они могли бы пересекаться. Думала я и об отдаленных родственных связях. Однако не удивлюсь, если они вообще не знакомы друг с другом. Еще я думала над тем, не могли ли они кого-нибудь оскорбить, сами того не подозревая. Однако Корнуоллис служил на флоте, а Балантайн – в армии… Данрайт никогда, насколько я знаю, не выезжал за границу и всегда верно служил закону. И вы говорите, что Таннифер – банкир, а Лео служит в Министерстве иностранных дел… Все эти люди не принадлежат к одному и тому же поколению, поэтому даже если они ходили в одну школу, то это было в разные годы. Брэндон Балантайн по меньшей мере лет на пятнадцать старше Лео Каделла… – Старая дама выглядела совсем растерянной.

– Я тоже все уже перепробовал, – признался суперинтендант. – Изучил их деловые и финансовые интересы, инвестиции, даже азартные и спортивные игры, которыми они увлекаются. Нет, кажется, ничего, что могло бы их объединять. А если что-то и есть, то только в глубоком прошлом. Я спрашивал Корнуоллиса. Он единственный человек, на которого я могу надавить, чтобы получить хоть какие-то подробности. И он клянется, что не знает никого из них, кроме Балантайна, да и того узнал всего года два назад.

– Тогда мне, пожалуй, надо отправляться к Теодозии, – Веспасия встала, нехотя оперевшись на руку Питта, которую он предложил ей, быстро вскочив. – Томас, я пока еще не полный инвалид, – сказала она несколько раздраженно. – Просто я не вскакиваю на ноги так стремительно, как вы.

Ее гость знал, что сердится она не на него, а на то, что ее физические возможности ограничены и она ничем не может помочь своим друзьям, хотя с каждым днем все лучше понимает, насколько серьезны выдвинутые против них угрозы.

– Спасибо, тетушка, что выслушали меня, – сказал суперинтендант, шагая рядом с ней. – И, прошу вас, не раскрывайте никаких имен и подробностей, если только это не будет необходимо для того, чтобы заставить людей разговориться. Я должен знать все, что они вам скажут.

– Томас, я так же, как и вы, осознаю всю глубину опасности и понимаю, что эта ситуация может нанести серьезный ущерб не только отдельно взятым мужчинам и женщинам. – Леди Камминг-Гульд повернулась и посмотрела на полицейского своими полуприкрытыми серебристо-серыми глазами. – Это может стать ударом и по всему нашему обществу в целом. Только представьте себе, что произойдет, если один из этих мужчин согласится на условия шантажиста. Если он согласится выполнить его требования – может быть, даже вполне тривиальные и безобидные, – это будет первым признаком болезни нашего общества, которая это же общество и уничтожит. Дорогой мой, я хорошо знаю этих мужчин. Я жила среди них всю свою жизнь. И очень хорошо понимаю, чего такие люди боятся и от чего больше всего страдают; понимаю, что им стыдно из-за того, что они не знают, как бороться с этим негодяем; понимаю, что для них значит уважение их собственных друзей и знакомых.

Питт кивнул. Говорить больше было не о чем.


Веспасия вышла из экипажа перед домом Лео и Теодозии Каделл. Было еще рановато для визита, если только он не был строго официальным, но ждать старая леди не собиралась. Теодозия предупредит своих слуг, что ее нет дома, если с визитом явится кто-то еще. Она может придумать любое объяснение по своему вкусу. Например, болезнь пожилой родственницы. Правда, это было бы ложью – ее крестная находилась в прекрасном состоянии, – но и такого объяснения хватит.

Леди Камминг-Гульд велела кучеру убрать экипаж от парадного подъезда и сказала, что пошлет за ним, когда будет готова ехать. Затем она позволила кучеру дернуть за звонок на входной двери, прежде чем тот отправился выполнять ее распоряжения.

Дверь открыла горничная, которая провела старую леди в большую гостиную, украшенную шторами винного цвета и китайскими напольными вазами, которые Веспасии никогда не нравились. Вазы были свадебным подарком одной из многочисленных теток, которую Лео и Теодозия ни в коем случае не хотели обидеть.

Хозяйка дома появилась буквально через минуту.

– Добрый день, милочка!

Гостья внимательно оглядела свою крестницу. Между ними была тридцатипятилетняя разница в возрасте, но сейчас она была не очень заметна. Теодозия тоже была очень красива. Возможно, это была не уникальная красота Веспасии, однако она тоже заставляла поворачиваться ей вслед многие мужские головы и разбила в свое время достаточно сердец. Волосы миссис Каделл, цвета воронова крыла, были подернуты сединой, и не только на висках, но и на лбу. У нее были прекрасные темные глаза и изысканная линия подбородка, но она была бледна, а под глазами у нее залегли темные круги, что ясно говорило о недостатке сна. Ее движения были скованными, и ей недоставало ее обычной грациозности.

– Тетушка Веспасия! – Никакой страх не мог заслонить истинной радости Теодозии от приезда ее крестной. – Какой очаровательный сюрприз! Если б я знала, что вы приедете, то заранее предупредила бы слуг, что сегодня я не принимаю. Как вы поживаете? Выглядите вы просто великолепно.

– Спасибо, милочка, – ответила Камминг-Гульд. – Хорошие портные многое могут сделать, но даже лучшие из них не могут творить чудеса. Хороший корсет может обеспечить вам лучшую в мире осанку, но ничто в мире не может вернуть молодость вашему лицу.

– Но у вас с лицом все прекрасно, – казалось, Теодозия удивлена и сбита с толку.

– Надеюсь, ты права, если не считать некоторой патины времени, – сухо согласилась Веспасия. – К сожалению, я не могу сказать того же о тебе, милочка. Ты выглядишь совершенно больной.

Последние краски исчезли с лица миссис Каделл. Она неожиданно опустилась в кресло напротив крестной, которая оставалась на своем месте.

– Боже мой! Неужели это так заметно? А мне казалось, что я это неплохо скрываю, – она развела руками.

– От большинства людей ты это скрыть можешь, но я знаю тебя с самого рождения. Кроме того, – смягчилась гостья, – я сама пользуюсь различными средствами для восстановления лица и хорошо представляю, как это делается.

– Боюсь, что я действительно плохо сплю в последнее время, – сказала Теодозия, быстро взглянув на леди Камминг-Гульд и снова отвернувшись. – Наверное, это глупо звучит, но боюсь, что я достигла того возраста, когда бессонные ночи не переносятся уже так легко, как раньше. Хоть мне и больно в этом признаваться.

– Милочка, – произнесла Веспасия очень мягким голосом, – бессонные ночи обычно сопровождаются долгим дневным сном, и ты вполне можешь себе позволить спать хоть до полудня, если есть такое желание. И если ты плохо спишь, то это из-за того, что плохо себя чувствуешь, или что-то, чего ты не можешь забыть даже во сне, очень сильно тебя беспокоит. И мне кажется, что в твоем случае это именно второе.

По лицу миссис Каделл было видно, что она намерена все отрицать: это было так же ясно, как если бы она сказала об этом вслух. Однако Теодозия встретилась взглядом с Веспасией, и вся ее защита мгновенно рассыпалась, хотя она так и не дала никаких объяснений.

– Можно я расскажу тебе о своем друге? – спросила старая леди.

– Ну, конечно, – Теодозия слегка расслабилась, почувствовав, что давление на нее слегка ослабло. Она откинулась в кресле, приготовившись слушать – ее юбки элегантно лежали на кресле вокруг нее, а взгляд был сосредоточен на крестной.

– Я не буду много говорить о его биографии и занятиях. По причинам, которые ты сейчас поймешь, я не хочу, чтобы ты узнала, кто это, – начала Веспасия. – Возможно, он и не возражал бы, чтобы ты узнала его имя, но сама я такого решения принимать не могу.

– Я понимаю. Расскажите то, что считаете нужным, – кивнула миссис Каделл.

– Он военный с прекрасным послужным списком, – продолжила леди Камминг-Гульд, не сводя глаз с лица собеседницы. – Сейчас он уже в отставке, но его карьера была долгой и успешной. Он всегда обладал смелостью и несомненными лидерскими качествами. И его друзья, и его враги всегда были о нем очень высокого мнения.

Теодозия слушала внимательно, однако было видно, что делает она это только из вежливости. Просто слушать тетушкин рассказ было гораздо проще, чем отвечать на ее вопросы. Руки хозяйки дома были спокойно сложены на коленях, и ее кольцо с жемчугом и изумрудами поблескивало в лучах солнца.

– Ему тоже пришлось пережить немало личных трагедий, как и многим из нас, – продолжала пожилая леди. – Однако недавно на него свалилось новое, совершенно неожиданное испытание.

– Мне очень жаль, – сказала Теодозия с искренним сочувствием. По ее глазам было видно, что она ожидает какой-то семейной неурядицы или финансовых затруднений – того, что обычно случается с большинством людей.

– Он получил письмо – естественно, анонимное, – составленное из букв, вырезанных из «Таймс». – Голос Веспасии оставался абсолютно ровным. Она увидела, как напряглась спина ее крестницы и как крепко переплелись ее пальцы, однако предпочла не заметить этого. – Оно было написано хорошим литературным языком и обвиняло его в трусости на поле битвы, которая якобы случилась давным-давно, во время одной из наших второстепенных войн.

Миссис Каделл сглотнула и часто задышала, как будто ей не хватало свежего воздуха и эта теплая и изысканная комната душила ее. Она начала было что-то говорить, но потом передумала и умолкла.

Леди Камминг-Гульд очень не хотелось продолжать, но она слишком хорошо понимала, что если остановится сейчас, то так ничего и не узнает.

– Угрозы раскрыть «детали» этого происшествия, которого никогда не было в реальности, были совершенно очевидны, – произнесла она. – Было также понятно, какой это все нанесет удар не только по моему другу, но и по его семье. Он совершенно ни в чем не виновен, но все это случилось так давно, да еще и в стране, с которой мы сейчас не поддерживаем дипломатических отношений, поэтому доказать его невиновность практически невозможно. Всегда сложнее отрицать что-то, чем утверждать то же самое.

Теодозия стала совершенно белой, а тело ее так напряглось, что, казалось, материя ее платья сейчас порвется.

– И самое любопытное, – продолжала Веспасия в полной тишине, – что шантажист ни о чем не просит – ни о деньгах, ни об услугах, вообще ни о чем. И, насколько я знаю, мой друг получил уже два таких письма.

– Это просто… ужасно, – прошептала ее крестница. – И что же ваш друг собирается делать?

– К сожалению, многого здесь не сделаешь. – Гостья продолжала пристально наблюдать за хозяйкой. – Я не уверена, знает ли этот военный, что он не единственный человек, который получил подобные письма.

– Что? Я хочу сказать… вы думаете, что есть еще кто-то? – Казалось, что Теодозия поражена в самое сердце.

– Я знаю еще четверых. А может быть, даже пятерых. Я ведь права, милочка?

Миссис Каделл облизнула губы. Несколько долгих минут она колебалась, не зная, что ответить. Часы в холле отбили четверть первого. За окном в саду пела птица, а где-то за стеной, на улице, громко играли дети.

– Я обещала Лео, что никому ничего не скажу, – произнесла наконец Теодозия, но все в ней говорило о желании как можно скорее разделить эту ношу с кем-нибудь.

Веспасия молча ждала.

За окном продолжала петь птица, снова и снова повторяя одну и ту же трель.

– Думаю, что вы все равно все уже знаете, – выдавила из себя хозяйка дома. – Не знаю, почему я так долго ждала, хотя, может быть, характер обвинения… Боже, все это так глупо и в то же время так реально… почти неправдоподобно, но… – Женщина вздохнула. – Да за что же я извиняюсь? Ведь это совсем не важно. Ничего же не изменится. – Она твердо посмотрела на крестную. – Лео тоже получил два таких письма. В этих письмах были обвинения, но не было никаких требований. Просто говорилось о том, что если это станет известно всем, то уничтожит его репутацию, мою и… сэра Ричарда Астона.

Леди Камминг-Гульд была заинтригована. Она не могла придумать обвинение, которое затрагивало бы Лео, Теодозию и Астона. Ричард Астон был руководителем Лео в Форин-офис, человеком, сделавшим прекрасную карьеру и обладавшим завидной властью и влиянием, а его жена – связана родственными узами с несколькими самыми аристократическими семьями страны. Это был очаровательный мужчина, обладавший большим умом и чувством юмора.

Теодозия рассмеялась, но смех вышел каким-то глухим. Было видно, что все происходящее не доставляет ей никакого удовольствия.

– Вижу, что такое даже не приходило вам в голову, – заметила она. – А ведь сэр Ричард поддерживал повышение Лео.

– И, по-моему, ни разу об этом не пожалел, – ответила Веспасия. – Лео прекрасно доказал свою состоятельность. Однако если бы даже это было не так – незаслуженное повышение может быть ошибкой, но никак не преступлением. И уж тем более ни Лео, ни ты здесь ни при чем.

– Ваша вера в меня делает вас слишком наивной, – в голосе миссис Каделл чувствовалась горечь. – Обвинение состоит в том, что Лео заплатил за свое повышение.

– Это совершенная белиберда! – Камминг-Гульд отмахнулась от такого предположения, однако в ее голосе не слышалось ни уверенности, ни облегчения. – Астон – богатейший человек, и у Лео никогда не было суммы, которая могла бы его по-настоящему заинтересовать. Кроме того, ты ведь сказала, что тоже во всем этом замешана, или, по крайней мере, так считает шантажист. И что же ты такого сделала, что разоблачение коснется тебя больше, чем просто жену разоблаченного?

Пока она это говорила, ей в голову пришла идея, которая была совершенно ужасна, так как Веспасия действительно любила свою крестницу. Однако она не смогла бы полностью отказаться от подобного подозрения в отношении любой другой женщины, которую она бы не уважала так, как сидящую перед ней. И другие уж точно поверят в такую сплетню о Теодозии!

– Вижу, что вы наконец поняли, – мягко произнесла миссис Каделл. – И вы абсолютно правы – в письме говорится о том, что я нравилась сэру Ричарду гораздо больше, чем просто друг, и что Лео продал меня ему как любовницу, в качестве платы за повышение, которую сэр Ричард принял. – Она часто мигала, произнося эти слова, а ее пальцы были плотно сжаты. – Единственное, что здесь правда – это то, что я чувствовала, что нравлюсь сэру Ричарду как женщина. Но он ни одним взглядом никогда не показал этого, не говоря уже о действиях. А я чувствовала себя… немного неудобно, из-за положения мужа. – Теодозия сжала челюсти. – И почему я за это должна извиняться? Я была красавицей! Я могу назвать имена двадцати, нет – сорока женщин, которые мечтали бы о подобном.

– Тебе совсем не нужно ничего мне объяснять, – с улыбкой заметила Веспасия. – Уж я-то тебя хорошо понимаю!

– О, простите! Конечно, вы знаете это лучше, чем я. – Расстроенная дама покраснела. – Наверное, вы чувствовали зависть и неудобства по этому поводу всю вашу жизнь, все эти высказывания и предположения…

– Ну, не все еще в прошлом, милочка! – Леди Камминг-Гульд слегка приподняла подбородок. – Тело может состарится, усталость станет приходить быстрее, волосы могут поседеть, а лицо начнет выдавать все прожитые годы, чего бы ты с ним ни делала, но страсть и необходимость любить и быть любимой не исчезают. Так же как, боюсь, и ревность с завистью.

– Что ж, хорошо, – сказала Теодозия, немного подумав. – Какими бы мы ни были, мне нравится, что мы такие, какие есть. Что же я могу сделать, чтобы помочь Лео?

– Прежде всего – молчи, – мгновенно ответила пожилая леди. – Если сделаешь хоть малейшую попытку все отрицать, ты вызовешь у людей мысли, которые никогда не пришли бы им в голову в других условиях. Ни сэр Ричард, ни леди Астон тебя за это по головке не погладят. Эта дама – не самый приятный человек на свете: напротив, ее очень трудно переносить. Все, что о ней можно сказать, так это то, что она напоминает чистопородную собаку, одну из тех, которым трудно дышать из-за их чистопородности. Бедняжка.

Миссис Каделл хотела рассмеяться, но ей это не удалось.

– Знаете, а мне кажется, что она довольно приятная женщина, – возразила она. – Не знаю, может быть, в начале это и был династический брак, но сейчас мне кажется, что сэр Ричард очень привязан к своей жене. У нее есть юмор и воображение – а это не проходит так быстро, как красота.

– Ну конечно, – согласилась Веспасия. – С людьми, которые ими обладают, очень приятно общаться, однако это мало кого волнует. Красота же околдовывает человека мгновенно. Спроси любую из двадцати девочек, чего она хочет больше – быть красивой или обладать чувством юмора и воображением, и я удивлюсь, если больше чем одна из двадцати выберет юмор. Люси Астон, несомненно, относится к другим девятнадцати.

– Знаю, знаю… Так что же, тетушка Веспасия, значит, мне надо просто сидеть тише воды, ниже травы и ничего не делать?

– Это то, что мне приходит на ум прямо сейчас, – подтвердила ее крестная. – Но если Лео получит еще одно письмо, в котором его будут заставлять что-то сделать под угрозой разоблачения, сделай все, что в твоих силах, чтобы он не согласился, если ты только действительно любишь его… или себя. И не важно, какова будет цена этого скандала, когда он выльется на публику – она будет несравнима с той, которую придется заплатить, согласившись с требованиями шантажиста. Нет никакой гарантии, что этот негодяй будет молчать – пример сэра Гая тому доказательство, – но, выполнив его требования, Лео действительно навсегда обесчестит себя. И здесь совершенно не важно, в чем будут заключаться эти требования. Запомни: шантажист может уничтожить вашу репутацию, но только вы сами можете уничтожить свою честь. Не позволь, чтобы это случилось. – Веспасия слегка наклонилась вперед, пристально глядя на свою крестницу. – Убеди его в том, что ты сможешь перенести все, что о тебе будут говорить, и все, что может из-за этого случиться, но что он не должен позволить этому негодяю превратить себя в такого же негодяя или сделать себя инструментом его подлых делишек.

– Хорошо, – пообещала Теодозия. Быстрым движением она взяла руки старой леди в свои и нежно их сжала. – Спасибо за то, что пришли. Я бы сама никогда не набралась мужества приехать к вам, но сейчас я чувствую себя гораздо сильнее и понимаю, как должна себя вести. Думаю, что теперь я смогу помочь Лео.

– Будем держаться вместе, – пообещала ее крестная. – Нас несколько человек, и мы будем бороться.


В это же время Телман был занят тем, что изучал последние несколько дней из жизни Джосайи Слинсби. Кто-то его убил – или намеренно, или случайно – в драке, которая зашла слишком далеко. Это было единственное, в чем инспектор был абсолютно уверен. А имело ли это какое-то отношение к шантажу или нет, надо было выяснять. Все началось с убийства, и оно должно быть разгадано в первую очередь, несмотря на то, что Питта почти все время занимали другие вопросы. Сэмюэль был почти уверен, что след, по которому он сейчас шел, рано или поздно пересечется с дорожкой генерала Балантайна, и вполне возможно, что на него легче будет выйти именно с этой тропинки, чем следить за Балантайном напрямую, хотя от этого тоже нельзя было отказываться.

Начал инспектор с того, что выяснил, где жил Слинсби. Это было нудно и заняло много времени, но для того, кто привык прибегать к угрозам, уловкам и небольшим взяткам при общении с проститутками, скупщиками краденого и хозяевами ночлежек, не составило большого труда. Выяснилось, что Джосайя обретался в одной из таких ночлежек, которыми обычно пользовались те, кто хотел держаться подальше от глаз полиции, и где комнату можно было получить всего за пару пенсов за ночь. Хозяева никогда ни о чем не спрашивали своих постояльцев, а просто собирали с них деньги. И те, и другие не очень дружили с законом и предпочитали не обсуждать то, кто чем занимается.

Толкаясь среди попрошаек и карманников, наполнявших округу, полицейский разговорился с мужчиной, грудь которого по размерам не уступала бочке. Короткая стрижка этого человека говорила о том, что он совсем недавно вышел из тюрьмы. Но несмотря на выдающиеся физические кондиции, у мужчины был лающий кашель, а под глазами залегли темные круги.

От него Телман узнал, что Слинсби часто работал в паре с человеком, которого звали Эрнст Уоллес, печально известным своим неуживчивым характером, а также способностью взбираться по водосточным трубам и балансировать на коньках крыш и краях подоконников.

Остаток дня инспектор провел в Шордиче, пытаясь собрать информацию об Уоллесе. Ничего хорошего он о нем не узнал. Казалось, что этот человек у всех вызывал сильный страх и стойкую неприязнь. Он был очень хорош в выбранной профессии – воровстве, – поэтому его доходы были достаточно велики и сравнительно регулярны. До сих пор Уоллесу удавалось избегать внимания закона, который, может быть, и знал о нем, но не имел против него никаких улик. При этом он умудрялся ссориться со всеми, с кем вместе ходил на дело, и для некоторых из них такие ссоры заканчивались ножевыми ранами.

Было ясно, что в этом районе никто не станет сотрудничать с полицией – это считалось предательством, за которое можно было заплатить жизнью. Телман был для местных обитателей врагом и знал это. Но он также знал, что месть – это обоюдоострое оружие. Ему необходимо было найти кого-то, кому Уоллес так сильно насолил, что этот человек был готов насладиться его падением и заплатить за это требуемую цену. А немного угроз и денег могли серьезно усилить аргументы Сэмюэля.

Ему понадобился еще один день толкотни в забегаловках и на рынках, где его нещадно тискали и толкали. Инспектор намеренно ничего не носил в карманах, однако к концу дня обнаружил, что даже его подкладка была аккуратно подрезана ножами, да так ловко, что он этого даже не почувствовал. Он покупал еду на тележках разносчиков, ходил по самым темным улицам, наступая в экскременты, выслушивал глухие угрозы и вкрадчивую лесть – и наконец нашел то, что искал. К удивлению Телмана, нужным ему человеком оказалась женщина. Уоллес избил ее, когда она была беременна, до такой степени, что она потеряла ребенка, и теперь несчастная ненавидела его так сильно, что думала только о мести, и больше ни о чем другом.

Полицейскому пришлось использовать при допросе все свое искусство. Он не должен был подсказывать женщине ничего, ничего, что могло бы нанести вред Уоллесу, потому что в этом случае не смог бы использовать ее показания в суде.

– Мне нужен Слинсби, – постоянно подчеркивал он во время этого разговора.

Женщина стояла перед ним, облокотившись спиной на кирпичную стену. Ее лицо было полускрыто в тени. Небо было темным от дыма, валившего из труб, а воздух был полон тяжелыми запахами отходов.

– Ну дык найди Эрни Уоллеса, и там же найдешь Джо, – произнесла жертва Эрнста. – Джо Слинсби остался последним, хто с им согласен работать. Так было. Не знаю, мож, щас уж и не работает. – Она высморкалась. – С неделю назад они жутко подрались, да. В «Козле и Компасе». Чегой-то не поделили аккурат неделю назад. Ночью. Эрни сильно избил Джо, грязная свинья! С того дня я Джо не видала. Наверное, отвалил куда-то. – Она еще раз высморкалась и вытерла рот тыльной стороной руки. – Я б точно воткнула Эрни меж ребер, будь я на месте Джо. Грязная свинья! Да я и сама могу, тока б мне к нему подобраться поближе… Но как тока эта свинья мине видит, сразу смывается по самым темным улицам, да.

– А ты уверена, что неделю назад с ним был именно Джо Слинсби? – Телман старался не показать свое волнение. Его голос был полон энтузиазма, и женщина тоже это услышала.

– Да я ж тебе уже говорила, да? – Она уставилась на него с удивлением. – Ты шо, глухой, шо ли? Или как? Щас я не знаю, иде Джо. Я его с того самого дня не видала. Но зато знаю, иде Эрни Уоллес, да. Швыряет монеты так, будто банк грабанул.

– Ты думаешь, что они с Джо Слинсби в тот день совершили ограбление? А потом подрались при дележке и Уоллес победил? – сглотнул Сэмюэль.

– А шо ж ишшо? Конешна, – сказала его собеседница с презрением. – Сдается мине, шо ты придурок, да.

– Может быть, ты и права, – не стал спорить инспектор. Ему надо было быть осторожнее. Он притворился, что задумался, отвернувшись от женщины. – А может, и нет…

– Да кого это колышет? – Жительница трущоб сплюнула на узкий тротуар.

– Меня. – Полицейский схватил ее за руку. – Послушай, мне надо найти этого Эрни Уоллеса. Мне очень надо точно знать, что тогда произошло.

– Ну, Джо-то ничо тебе не скажет, – решительно помотала головой женщина. – Ему больше всего досталось.

– А ты откуда знаешь? – продолжал настаивать Телман.

– Ну ты даешь! Да потому шо видала, как же ж еще?

– А Слинсби грозил отомстить Уоллесу? Куда он потом делся?

– Не знаю. Никуда он не смылся. Он лежал тама, как мертвяк, да, – неожиданно лицо рассказчицы изменилось. – Дьявол! А мож, он действительно помер? Его же ж никто опосля не видал!

– В таком случае, – медленно произнес Сэмюэль, не отводя от нее взгляда, – если есть свидетели, что Эрни убил его, то Эрни за это вздернут!

– Конечно, я свидетель! Клянусь, я все видала. Я тебе все расскажу!

И она выполнила свое обещание, а больше инспектору ничего не требовалось. Вместе с двумя констеблями он разыскал и арестовал Эрнста Уоллеса по обвинению в убийстве Джосайи Слинсби. Однако, несмотря на все усилия, угрозы, обещания и давление, которые Телман применил при допросе, Уоллес твердо стоял на том, что оставил Джо Слинсби в аллее, там же, где тот и упал, а сам покинул сцену драки со всей скоростью, на которую только был способен.

– Ну на фига надо мне было волочить его на этот чертов Бедфорд-сквер?! – спрашивал он с недоумением. – Для чего? Ты шо, думаешь, я поволоку мертвяка, которого сам же и заделал, через весь Лондон посредь ночи? И все для того, чтобы бросить его на чьей-то чертовой лестнице? Да за каким хреном?!

Идея же о том, что он засунул счет за носки Коула в карман трупа, заставила Эрнста серьезно усомниться в умственных способностях инспектора.

– У тебя совсем крыша двинулась, точно! – хрипел Уоллес, широко открыв глаза. – Ты шо несешь об этих носках?! – Он чуть не поперхнулся от смеха.

Сэмюэль ушел из участка в Шордиче, погруженный в раздумья. Машинально он глубоко засунул руки в карманы, не понимая, что повторяет движения Питта. Инспектор верил Уоллесу просто потому, что все, что тот говорил, имело смысл. Уоллес убил Слинсби в жестокой и бессмысленной драке, причиной которой была несдержанность характера и ссора из-за денег. Он ничего не планировал ни до, ни после убийства – все произошло абсолютно спонтанно.

Но тогда откуда в кармане Слинсби оказался счет за носки и где он его достал? Где сейчас находится Коул? Жив он или мертв? И самый главный вопрос – почему он исчез?

На ум Телману пришел только один ответ – для того, чтобы шантажировать генерала Брэндона Балантайна. Перегретый воздух стлался по улицам. Он поднимался волнами от булыжников мостовых, а кирпичные стены по обеим сторонам улиц не позволяли ему исчезнуть. Верховые лошади пробирались между сотнями кебов, двуколок и других повозок, и на спинах лошадей темнели разводы от пота. В воздухе остро пахло навозом. Этот запах нравился полицейскому гораздо больше, чем застоялая, липкая вонь, поднимавшаяся из канав.

Бродячий куплетист стоял на углу улицы, собрав вокруг себя небольшую группу слушателей. Он исполнял какие-то нескладушки про Транби-Крофт и увлечение принца Уэльского Фрэнсис Брук. В его версии Гордон-Камминг представал в гораздо более выгодном свете, чем наследник престола и его высокородные дружки.

Сэмюэль остановился, послушал пару минут и дал мужчине трехпенсовую монетку, а затем перешел улицу и продолжил свой путь.

Чего же все-таки хочет шантажист? Денег или каких-то услуг? И, наверное, во всем этом есть еще что-то, помимо тела Слинсби – хотя тогда они думали, что это тело Альберта Коула, – иначе генерал бы так просто не сдался. Ответы на все эти вопросы мог дать только Балантайн. Поэтому инспектор решил сделать так, как сказал Питт, – подробно изучить жизнь генерала, – но сделать это очень осторожно. И он ничего не скажет об этом Грейси. Лицо Телмана залил жаркий румянец, когда он подумал об этой девушке. Его удивило, каким виноватым он себя почувствовал, когда решил ничего ей больше не рассказывать, после того как пообещал помочь, пусть даже и косвенно.

Инспектор шел по улице, глубоко засунув руки в карманы, сжав губы и ссутулив плечи. В горле у него першило от запахов гнилого дерева, грязи и нечистот.

На следующее утро Телман опять вернулся к изучению военной биографии генерала. Ему надо было знать какие-то подробности, чтобы лучше понять этого человека и его слабости, понять, откуда у него могли взяться враги и какими эти враги должны были быть. Из того немногого, что узнал инспектор, наблюдая за Балантайном после обнаружения трупа на ступенях его дома на Бедфорд-сквер, старый военный представлялся ему холодным, педантичным человеком, предпочитавшим вести жизнь отшельника.

Сэмюэль расправил плечи и ускорил шаги. Он был абсолютно уверен, что ему еще очень многое предстоит узнать, гораздо больше, чем было непосредственно связано с шантажом и телом Слинсби, лежащим на ступенях дома генерала. Может быть, с точки зрения закона это было и не важно, ведь Телман уже арестовал Уоллеса по обвинению в убийстве. Хотя шантаж – это тоже преступление, независимо от того, кто стал его жертвой.

Инспектор не хотел говорить с офицерами, людьми одной крови с Балантайном, получившими такое же образование и также купившими себе офицерские патенты. Естественно, они горою встанут за одного из своих, так же, как встали бы против любого врага, угрожающего их приятной, привилегированной жизни! Полицейскому хотелось переговорить с простыми рядовыми солдатами, которые не будут слишком заносчивыми, чтобы говорить с ним, как мужчина с мужчиной, и будут честно ругать или хвалить генерала. Он сможет говорить с ними как с равными и выжать из них детали, мнения и имена.

Ему понадобилось три часа, чтобы разыскать Билли Тредвелла, который пять лет назад служил рядовым в индийской армии. Сейчас он владел трактиром, расположенным на берегу реки. Билли оказался тощим человеком с громадным носом, всегда готовым улыбаться, показывая сломанные зубы, два из которых, самые передние, отсутствовали начисто.

– Генерал Балантайн? – весело переспросил он, облокотившись на бочку во дворе своего заведения «Красный Бык». – Тогда он еще был майором Балантайном, сэр. Да, давненько это было, сэр, но я хорошо его помню. Конечно, сэр. А в чем, собственно, дело?

В этом вопросе не было никакой агрессии, просто любопытство. Годы, проведенные в Индии, выдубили кожу Тредвелла и придали ей коричневый оттенок. Казалось, он не чувствует никакого неудобства в этой удушающей лондонской жаре. Ветеран прищурил глаза от блеска солнечных лучей, но не стал искать тень.

Телман уселся на низкую кирпичную стену, которая отделяла двор от небольшого огорода. До них долетал приятный плеск речных волн, хотя самой реки и не было видно. Инспектору было жарко, а ноги его просто горели.

– Вы же служили под его командованием? В Индии? – спросил он Билли.

– Да вы ж это сами знаете, сэр, иначе меня б не искали. – Тредвелл смотрел на него, чуть наклонив голову. – Так в чем же дело, сэр? Чего вы хотите узнать?

Сэмюэль ломал голову над ответом на этот вопрос всю дорогу, пока добирался сюда на пароме, но так ничего и не придумал. Он знал только, что не должен случайно повлиять на ответы солдата.

– Мне трудно это объяснить, не нарушая некоторых обещаний, – медленно проговорил полицейский. – Мы подозреваем, что готовится преступление и генерал может оказаться одной из его жертв. Я хочу не допустить этого.

– И чего ж вы не предупредите его самого? – резонно спросил Тредвелл, оглядываясь через плечо на паровой катер, проходящий близко от берега, – уж не таможенники ли это?

– Все не так просто, – к этому вопросу Телман приготовился. – Мы хотим поймать преступника. Поверьте, если бы генерал мог нам в этом помочь, он бы это сделал.

– Вот это уж точно, сэр, – согласился Билли, вновь повернувшись к своему гостю. – Он правильный джентльмен, всегда таким был, сэр. С ним всегда понимаешь, где ты находишься, не то что с другими некоторыми, сэр, – произнес солдат с большим чувством.

– Любил порядок и чтобы закон выполнялся? – поинтересовался полицейский.

– Да не так, чтоб очень, – теперь бывший солдат полностью сосредоточился на Телмане, забыв обо всем остальном. – Вполне мог слегка нарушить правила, ежели видел в этом смысл. Майор понимал, что солдаты должны верить в то, что делают, ежели вы требуете от них отдавать свои жизни. Вот так, сэр. Так же, как они должны верить в командира, чтобы подчиняться приказам, смысл которых не всегда понимают.

– Но ведь вы же не оспариваете приказы? – спросил инспектор с недоверием.

– Нет, сэр. Конечно, нет. Но приказы некоторых выполняются медленно и с сомнением, а некоторым ты просто веришь – и всё.

– И к каким же относился Балантайн?

– Ему верили, – ответ последовал без всякого колебания. – Он свое дело знал на отлично. Никогда не посылал людей делать что-то, чего не мог сделать сам. Некоторые командуют из тыла, сэр… но только не он.

Старый солдат уселся на бочку и погрузился в воспоминания, слегка щурясь на солнце и полностью игнорируя жару.

– Помню однажды, на Северо-западной границе… – Казалось, что ветеран смотрит куда-то далеко-далеко. – Сэр, эти горы надо видеть, описать их невозможно! Да. Громадные блестящие белые вершины, которые закрывают небо, сэр. Такие высокие, как будто они могли проделать дырки в днище рая, вот так. – Тредвелл глубоко вздохнул. – Ну и вот… Полковник приказал майору взять человек двадцать бойцов и, пройдя по перевалу, выйти в тыл патанам[31]. Он был совсем новичок, тот полковник, и ничего не знал про патанов… Майор Балантайн попробовал ему все обсказать. Сказал, что патаны – одни из лучших солдат в мире. Умные, жесткие и ничегошеньки на этом свете не боятся. Вот так. – Он покачал головой и устало вздохнул. – Ну а полковник, он слушать не стал. Один из тех придурков, которые только себя слышат.

Билли несколько минут смотрел на Телмана, чтобы убедиться, что тот следит за его рассказом.

– И… – подсказал инспектор, неловко двигая ногами. Он чувствовал, как по спине у него текут струйки пота.

– Ну, и майор взял под козырек, – опять заговорил старый солдат. – «Да, сэр», «так точно, сэр», «есть, сэр», – ну и отправился выполнять приказ. А когда мы скрылись из виду, громко сказал, что у него сломался компас, и приказал развернуться на сто восемьдесят градусов и подойти к патанам с двух сторон. И вместо того, чтобы, значит, занять позиции, – продолжать двигаться, сделать по паре выстрелов на ходу, а опосля, пока они еще не поняли, откуда мы вынырнули, снова скрыться. Вот так, сэр. – Мужчина с триумфом уставился на полицейского.

– Ну, и вы победили? – Рассказ по-настоящему захватил Телмана.

– Так точно, сэр! – ответил Тредвелл с улыбкой. – А полковнику достались все похвалы. Сначала он разозлился, как и не знаю кто, но поделать-то уже ничего нельзя было! А потом уже стоял перед начальством и выслушивал, какой, значит, он хороший командир. Да еще и благодарил. А куда денешься? Вот так, сэр.

– Но ведь это был план майора! – запротестовал Сэмюэль. – Он что, так и не сказал начальству, кто все это придумал?

– Вижу, в армии вы не служили. – В голосе ветерана послышалось сожаление и снисхождение, как к деревенскому дурачку. – Нельзя выдавать своего, даже ежели он это и заслужил! Такие уж правила! Майор так никогда не делал. Был еще из старых вояк, сэр. Никогда не жаловался, чего бы ни случалось. Я видел его таким измученным, что он почти падал на землю, но продолжал идти вперед. Никогда своих людей не подводил. Вот так, сэр. Вот какие бывают офицеры. Которые настоящие. Всегда должны быть чуть лучше остальных, а то кто ж за ними пойдет? Вот так.

Из общего зала таверны раздался громкий смех.

– Он вам нравился? – спросил инспектор с улыбкой.

Однако этого вопроса Билли Тредвелл просто не понял.

– Что вы хотите сказать, сэр? Нравился?.. Он был майором. Офицеры не могут «нравиться». Вы или их любите, или ненавидите. Нравиться могут друзья, то есть те, кто рядом с тобой марширует, а не те, за кем маршируешь.

Спрашивая об этом, Телман и так уже был уверен в таком ответе, но все-таки хотел услышать его своими ушами.

– Ежели б я вас здесь сейчас не видел, то подумал бы, что вы дурачок. – Ветеран покачал головой. – Да я ж уже давно пытаюсь втолковать вам, что он был одним из лучших! Вот так, сэр.

Сэмюэль совсем запутался. Он не мог не верить Тредвеллу – слишком ярко светились его глаза и слишком неподдельным было его изумление, что кто-то не понимает вещей, которые для него были абсолютно очевидными.

Поблагодарив старого солдата, полицейский отправился дальше. Что же произошло с Балантайном за эти годы, что он превратился в такого зануду и сухаря? И почему мнение Билли о нем было таким… непонятным, что ли?

Следующим солдатом, которого Телман отыскал, был некто Уильям Стартон, еще один простой человек из низов, который дослужился до чина сержанта и невероятно этим гордился. Сейчас он сильно страдал от ревматизма, однако с удовольствием сидел в парке на скамейке в неплотной тени и рассказывал о давно забытых временах: ему нравилось общаться с этим молодым стражем порядка, который слушал его с таким интересом.

– Ну, конешно, я помню полковника Балантайна, – шепеляво сказал он, выдвинув подбородок, когда Сэмюэль представился ему. – Именно он командовал нами, когда мы вошли в Лакхнау, сразу после Восстания[32]. Никогда в жизни ничего подобного не видал…

Его лицо напряглось. Было видно, что даже сейчас этот человек старается справиться с памятью о тех далеких днях. Телман не мог себе представить, что Стартон видел своим внутренним взором. Инспектор знал, что такое нищета, преступления и болезни, знал, что такое эпидемии холеры в нищих пригородах больших городов и остывающие трупы нищих, стариков и детей, которые лежат на улицах. Он понимал, что такое безразличие и беспомощность. Но он никогда не видел войны. Убийства людей на улицах – это одно, но что такое кровь женщин и детей, что такое бойня военных действий, Телман не представлял. Он мог только догадываться об этом, наблюдая за лицом сержанта.

– Вы вошли… – подсказал он, возвращая собеседника к теме разговора.

– Так тошно, – ветеран смотрел мимо полицейского, и его глаза были подернуты дымкой. – Хуже всего было смотреть на женщин и детей. С трупами мужщин-то я уже пообвыкся.

– Полковник Балантайн, – напомнил Сэмюэль, заставляя старика вернуться к сути рассказа. Инспектор не хотел слышать никаких подробностей. О них он читал, о них ему рассказывали в школе, и этого было совершенно достаточно.

Легкий бриз шевелил листья деревьев, и они шумели, как волны, накатывающиеся на берег. Где-то вдалеке смеялась женщина.

– Никогда не забуду лица полковника, – Стартон был весь в прошлом, в Индии, а не в полуденном зное лондонского парка. – Он сам выглядел как смерть. Я даже испугался, што он упадет с лошади. Споткнулся, когда с нее слез. И колени ходуном ходили, когда подошел к первой горе трупов. Конешно, он много щего повидал на полях боев, но это было совсем другое.

Телман непроизвольно попытался представить себе эту картину и почувствовал, что ему стало нехорошо. Он задал себе вопрос: а что в тот момент мог чувствовать Балантайн? Насколько глубоким было его страдание? Сейчас он казался таким холодным и черствым человеком…

– И что же он сделал? – спросил полицейский.

Уильям даже не взглянул на него. Его мысли все еще были в далеком Лакхнау тридцать четыре года назад.

– Всем нам было тогда не по себе, – тихо сказал солдат. – Полковник принял на себя командование. Он был белый, как смерть, и голос его дрожал, но он щетко объяснил нам, што мы должны делать. Как нам обследовать здания, чтобы убедиться, что в них нет засад. То есть следить, штобы никто нигде не спрятался. – Голос Стартона наполнился гордостью от воспоминаний, от того, что он выполнил тогда свой долг и дожил до теперешних мирных, «вегетарианских» времен. – «Обеспещьте границы, расставьте караулы на слущай, ежели сипаи вернутся» – так он говорил, – продолжил он, не глядя на Телмана. – В караулы он назнащил самых молодых… Штобы они не видели всего ентого ужаса. Некоторые из нас были здорово ошарашены. Как я сказал, все это были женщины, некоторые из них даже с младенцами. Полковник сам все осмотрел, не осталось ли кого в живых, ну вроде того. Богу только известно, што ему это стоило. Я бы так не смог. Но ведь потому он и полковник, а я простой сержант.

– Он стал полковником, потому что его папаша купил ему офицерский патент, – сказал полицейский и тут же пожалел об этом, сам не понимая почему.

Стартон посмотрел на него со спокойным презрением. По его лицу было видно, что он не считает Сэмюэля достойным каких-то разъяснений.

– Ведь вы же нищего́ не понимаете ни о долге, ни о верности, ни о чем таком разном! Инаще б нищего подобного не сказали, – резко ответил солдат. – Да полковник Балантайн был таким щеловеком, што мы готовы были идти за ним хоть на край света, и с гордостью! Он помогал нам хоронить мертвых, и над каждой могилой сам прощел все молитвы. Даже теперь, когда не спится, я закрываю глаза и все еще слышу, как он произносит те самые слова. Сам он ни разу не заплакал, не мог себе позволить, но на лице-то у него все было написано. Весь этот ужас. – Уильям глубоко вздохнул и замолчал на несколько минут.

На этот раз Телман не решился его торопить. Он был полон странных, беспокоящих его эмоций. Инспектор пытался представить себе генерала, тогда еще молодого человека, которого переполняют эмоции – гнев, боль, жалость, – и он старается скрыть их от окружающих во что бы то ни стало. Потому что у него есть долг, и он должен вести этих людей за собой.

– Ну, и зачем же вам опосля ентого што-то знать про полковника? – прервал Стартон его мысли. – Ведь я нищего супротив него не скажу, нет, сэр. Ежли вы думаете, што он што-то не то сделал, то вы глупый человек… глупее даже, щем я подумал внащале, а это о щем-то говорит.

Сэмюэль не стал спорить, потому что чувствовал себя слишком сбитым с толку, чтобы защищаться.

– Нет… – медленно произнес он. – Нет, я совсем так не думаю. Я ищу человека, который хочет нанести ему вред… его врага. – Полицейский увидел, как на лице Стартона появился гнев. – Возможно, все это связано с Абиссинской кампанией, а возможно, и нет.

– А вы хущь понимаете, кого ищете? – В голосе ветерана звучало отвращение. – Што это еще за враг за такой?

– Кто-то достаточно злобный, чтобы попытаться шантажировать генерала выдуманной историей, – ответил Телман, а потом испугался, не сказал ли он слишком много. Он чувствовал себя на очень зыбкой почве. Каждое его слово могло привести к катастрофе, и, казалось, весь мир плыл у него под ногами.

– Ну, тогда срощно найдите его, – яростно заключил ветеран. – И побыстрее! А я вам помогу! – Он напрягся, как будто хотел встать и немедленно начать поиски.

Полицейский заколебался. А почему бы и нет? Ему может понадобиться любая помощь знающего человека.

– Договорились, – согласился он наконец. – Я хочу знать все, что вам удастся выяснить о нападении на товарный поезд в Ароги. Именно об этом случае лжет шантажист.

– Отлищно, – подтвердил Стартон. – Вы сказали, Боу-стрит? Я к вам скоро приду!

Следующие два дня Телман провел, незаметно сопровождая генерала Балантайна. Это было не сложно, так как старый военный редко выходил из дома, а когда это случалось, то был так глубоко погружен в свои мысли, что совсем не смотрел по сторонам, не говоря уже о попытках обнаружить слежку. Полицейский мог бы спокойно идти за ним по пятам, и генерал бы его не заметил.

Первый раз Балантайн выехал в открытом экипаже вместе со своей женой, темноволосой симпатичной женщиной, которую инспектор сразу же невзлюбил. Сэмюэль тщательно старался даже случайно не встречаться с ней взглядом. Он никак не мог понять, что заставило Балантайна жениться на ней. А может быть, это был брак по расчету, ради денег или укрепления каких-то политических связей? Несомненно, леди Огаста выглядела очень элегантно, когда прошла по тротуару мимо мужа, почти не глядя на него, и оперлась на протянутую руку кучера, чтобы подняться в экипаж.

Усевшись, дама одним точным движением руки расправила юбки и стала смотреть прямо перед собой. Она даже не повернула головы, когда генерал сел рядом. Тот заговорил с нею, и женщина ответила, даже не взглянув на него. Она просто велела кучеру трогаться еще до того, как тот уселся на козлы.

Телман чувствовал себя слегка обиженным за Балантайна, как будто это с ним самим обращались с таким пренебрежением. Чувство это было очень необычным – он совсем не ожидал от себя ничего подобного.

Инспектор проследил за супругами до самой выставки, на которую его не пустили. Пришлось ждать час с небольшим, пока они не вышли оттуда. Леди Огаста была по-прежнему красива, неприступна и нетерпелива, а ее супруг глубоко погрузился в беседу с каким-то седовласым джентльменом. Оба они явно относились друг к другу с уважением, граничащим с восхищением. Сэмюэль вспомнил, что генерал сам увлекался созданием акварельных пейзажей – видимо, он разговаривал с таким же ценителем искусства.

Леди Огаста нетерпеливо притоптывала ногой.

Через несколько минут генерал присоединился к ней. Всю дорогу домой она игнорировала его присутствие, а прибыв на Бедфорд-сквер, вышла из экипажа, не обращая на него никакого внимания и даже не оглянувшись.

Во второй раз Балантайн вышел из дома один. Он был бледным и выглядел очень уставшим. Шел генерал очень быстро, но все же по пути протянул трехпенсовую монетку попрошайке, сидевшей на перекрестке Грейт-Рассел-стрит, и шиллинг нищему на углу Оксфорд-стрит.

Двигался Балантайн в сторону клуба «Джессоп», в который он и зашел, чтобы вновь появиться меньше чем через час. Телман проводил его назад до Бедфорд-сквер.

После этого инспектор вернулся в участок на Боу-стрит и прочитал в старых бумагах Питта об убийствах в Девилз-акр и об ужасной трагедии Кристины Балантайн. Происшедшее ужаснуло полицейского, а попытка хоть как-то справиться с этим ужасом заставила все его внутренности сжаться. Он был невероятно зол на эту боль, которая не могла ему и присниться, и на это добровольное саморазрушение.

Затем Телман быстро поужинал, не получив от этого никакого удовольствия. Его воображение рисовало ему темные улицы Девилз-акр и кровь на булыжниках мостовой. Время от времени эти образы перебивались образами испуганных маленьких девочек, детей, по возрасту не старше Джемаймы, рыдающих, но которых никто не слышал, кроме других маленьких девочек, таких же беспомощных. Сэмюэль задумался над всем произошедшим. Вполне возможно, что после такого он тоже, как и генерал, предпочел бы затворнический образ жизни. Дай Бог, чтобы с ним не произошло ничего подобного!

На следующее утро Телман следил за Балантайном совсем с другим чувством. И, к его удивлению, тот встретился на ступенях Британского музея с Шарлоттой Питт!

Полицейский почувствовал себя непрошеным гостем, вмешивающимся в личную жизнь других людей, когда увидел, как засветилось лицо генерала, заметившего Шарлотту. Он выглядел совершенно растерянным, как будто она ему очень нравилась, а он боялся в этом признаться не только ей, но и самому себе.

А увидев ее реакцию, увидев прямоту, с которой жена его начальника смотрела на Балантайна, и ее полную расслабленность, полицейский вдруг понял, что Шарлотта даже не подозревает о глубине чувств старого солдата. По ее лицу было видно, что она очень боится за него. Даже если б Грейси не рассказала об этом Телману, он бы сразу это понял, наблюдая за миссис Питт.

Шарлотта и Брэндон вошли внутрь, и Сэмюэль, не задумываясь, пошел за ними. Там, увидев, как супруга Томаса оглянулась на женщину, идущую прямо за ней, он вдруг почувствовал себя голым и незащищенным. Инспектор сообразил, что если миссис Питт увидит его хоть на секунду, она тут же его узнает.

Полицейский опустился на одно колено, как будто хотел завязать шнурок. Это заставило мужчину, идущего прямо за ним, резко затормозить и изменить траекторию, что сильно его разозлило. В результате все происшедшее привлекло к Сэмюэлю гораздо больше внимания, чем если бы он продолжал следовать за парой, слегка увеличив расстояние. Телман был вне себя от своей неловкости.

Теперь ему приходилось останавливаться в самых дальних углах зала и наблюдать за отражениями Шарлотты и генерала в витринах, хранящих какие-то экспонаты. Балантайн даже не смотрел в его сторону. Его интересовала только миссис Питт, но вот сама она могла узнать помощника своего мужа даже в профиль, а может быть, и со спины.

Какое-то время ему удавалось прятаться за гориллоподобной женщиной в черном бомбазиновом платье и наблюдать, как Шарлотта с генералом переходят из зала в зал, разговаривая и притворяясь, что рассматривают экспонаты, которых даже не замечали. Миссис Питт знала о шантаже и об убийстве и настроилась бороться за своего друга. Телман уже видел ее такой – может быть, не настолько возбужденной, – но он знал ее способность полностью отдаваться тому, что волновало ее в настоящий момент.

Время от времени они переходили к новой витрине, и ему приходилось притворяться, что он погружен в изучение того, что оказывалось к нему ближе всего. Понятно было, что человек, не рассматривающий экспонаты в музее, мгновенно вызовет подозрение.

В какой-то момент полицейский оказался перед экспонатом, о котором на маленькой табличке рядом с витриной было сказано, что это орнамент из Ассирийского дворца, сделанный в VII веке до Рождества Христова. Ему пришлось напрячь все свое воображение, чтобы представить себе, как могло выглядеть все здание. Размеры его произвели на Сэмюэля неизгладимое впечатление. Должно быть, дворец был просто великолепен. Вот только произнести имя царя, который в нем правил, было решительно невозможно. Странно, но музей заинтересовал инспектора. Однажды он сюда еще вернется, когда у него будет побольше времени. Может быть, даже вместе с Грейси.

А теперь надо идти за Шарлоттой и генералом, а то он почти их потерял.

Телман начинал понимать, почему миссис Питт принимала все происходящее так близко к сердцу. Ведь Балантайн совсем не походил на тот образ, который полицейский создал для себя. А это значит, что он был не прав и ошибся почти во всем. И если он мог настолько ошибиться в своей оценке генерала, то что же говорить об оценке всех остальных надменных представителях привилегированного класса, которых он ненавидел и презирал?

И что тогда будет со всеми его теориями?

Каким же неучем и предвзятым человеком Сэмюэль вдруг оказался! Таким он точно не понравится Грейси! Ей не может понравиться вконец запутавшийся и злой на самого себя мужчина.

Телман развернулся и вышел из зала, а затем и из музея под жаркие лучи утреннего солнца. Ему надо было многое обдумать – все его мысли были в состоянии хаоса, так же как и его эмоции.

Глава 8

После всего, что рассказала ему Парфенопа, Питт посчитал, что должен встретиться и с Лео Каделлом. Может быть, тот знал не больше других и не представлял, кто мог его шантажировать, но нельзя было упускать ни одного шанса. В любом случае существовала возможность, что к нему первому шантажист обратился с конкретным требованием. А Каделл, несомненно, обладал немалой властью. Из Форин-офис он мог влиять на результаты десятков деликатных переговоров во многих районах мира. Суперинтенданту пришло в голову, что кто-то из жертв мог быть более важен для шантажиста, чем остальные, и что кто-нибудь один из них был важнее всех для достижения именно той цели, которую шантажист себе наметил, и это вполне могло быть оказание влияния на политику правительства за границей или в одной из стран империи.

На таких решениях можно было заработать или потерять целые состояния. Например, обстановка в Африке была крайне нестабильной. Там, где речь шла о земле и золоте, сразу же появлялась масса людей, для которых жизнь ничего не стоила, не говоря уже о чести. В погоне за новыми землями, за возможностью проникнуть еще глубже в этот необозримый континент, такие люди, как Сесил Родс[33] и другие, следующие за ним по пятам, привыкли мыслить категориями армий и целых стран. Жизнь отдельного человека ими в расчет не бралась.

Питт никогда не покидал пределов Англии, но он достаточно хорошо знал таких людей, чтобы понимать, что мужчины и женщины, находившиеся на самом передовом крае цивилизации, были окружены жестокой и часто внезапной смертью – или от ран, или от болезней, так как в жарком тропическом климате эпидемии были обычным делом. В этих экстремальных условиях, легко менявших понятия о добре и зле, было очень просто забыть о тех понятиях чести, которые все еще так ценились в Англии. Ставки были слишком высоки и не оставляли места для рассуждений на темы морали.

Суперинтенданту пришлось подать официальный запрос о встрече с Лео Каделлом, и только через два дня после его беседы с Парфенопой его допустили в кабинет Каделла в здании Министерства иностранных дел. Ему пришлось подождать в приемной около пятнадцати минут.

Наконец, когда Томас вошел в кабинет, Каделл встал из-за стола с выражением недоумения на худощавом лице. Его нельзя было назвать красивым, но черты его лица были правильными, а обычное его выражение было добродушным и, может быть, даже ласковым. Однако в тот день он выглядел усталым и раздраженным. Было видно, что встречаться с Питтом ему совсем не хочется и делает он это только потому, что полицейский был очень настойчив, ссылаясь на важное расследование, которое не могло ждать и в котором никто, кроме Каделла, не мог ему помочь.

– Доброе утро… суперинтендант, – произнес Лео с легкой улыбкой. Он протянул Питту руку и тут же убрал ее, как будто забыл, что означает его жест. – Не хочу торопить вас, но через двадцать пять минут я должен принять германского посла. Прошу прощения, но на эту встречу я не могу опоздать. – Чиновник указал на красивый, с кремовой обивкой стул эпохи королевы Анны. – Прошу вас, садитесь и объясните, что я могу для вас сделать.

Томас уселся и сразу же перешел к делу. Двадцать пять минут были слишком коротким сроком, чтобы успеть обсудить такой деликатный и болезненный вопрос, но он понимал, что Каделл действительно стеснен во времени.

– Тогда позвольте мне не тратить ваше время на положенные банальности, – сказал полицейский, глядя прямо в глаза дипломату. – Вопрос слишком серьезный, чтобы его можно было бросить на полпути из-за других дел.

Его высокопоставленный собеседник кивнул. Питт ненавидел подобную прямолинейность, но выбора у него не было.

– То, что я расскажу вам, не предназначено для чужих ушей, – начал он, – и я обещаю вам хранить в тайне все, что вы мне скажете, до тех пор, пока это будет возможно.

Каделл еще раз кивнул, глядя на посетителя прямым и немигающим взглядом. Если он даже и догадывался, о чем тот собирается с ним говорить, то его можно было назвать великолепным актером. Но, наверное, дипломат и должен уметь играть…

– Несколько человек, выделяющихся скорее своими возможностями, чем богатством, подвергаются шантажу, – прямо сказал Томас.

По лицу Лео пробежала судорога – такая легкая, что ее запросто можно было принять за тень от яркого света, проникающего сквозь широкие окна. Он по-прежнему молчал.

– Ни от кого из них до сегодняшнего дня не требовали денег, – продолжил Питт. – Создается впечатление, что шантажиста интересуют не деньги, а те возможности или власть, которыми обладают эти люди. Над каждым из них занесен топор, но никто из них не знает, когда и кто его опустит. Насколько я знаю, ни один из них не совершал того, в чем его обвиняют, но обвинения эти настолько утонченны и относятся к столь отдаленным временам, что оспорить их практически невозможно.

– Я вас понял, – медленно выдохнул чиновник. Он так и не отвел глаз от лица собеседника, и взгляд его был таким пристальным, что казалось, будто бы его глаза неживые. – Скажите, а сэр Гай Стэнли тоже относится к этим людям?

– Можно сказать и так.

Питт увидел, как расширились глаза Каделла и как тот втянул сквозь зубы воздух.

– Понятно…

– Боюсь, что вы не понимаете, – поправил его Томас. – У него тоже ничего не требовали, кроме малозначащей посеребренной фляжки, не имеющей никакой цены. А ее потребовали, как свидетельство покорности, и ничего более. Просто символ сдачи на милость победителя – и всё.

– Тогда почему… почему он попал в газеты?

– Не знаю, – откровенно признался полицейский. – Мне кажется, что это предупреждение всем остальным, демонстрация силы… и наличия воли, чтобы ее использовать.

Лео сидел совершенно неподвижно, только его грудь поднималась и опускалась в такт неестественно медленному дыханию. Он не стал цепляться за край стола, но его пальцы были напряжены, и было видно, что это спокойствие дается ему дорогой ценой.

По коридору кто-то прошел, но вскоре звук шагов исчез вдалеке.

– Вы абсолютно правы, – произнес наконец дипломат. – Я не представляю, откуда вы об этом узнали… но, наверное, спрашивать бесполезно. То, в чем меня обвиняют… отвратительно, и это ложь от начала до конца. Однако я знаю, что существует масса людей, которые, преследуя свои собственные цели, с удовольствием поверят в это и разнесут по всему свету. Даже если я начну все отрицать, это только вызовет сомнения у тех, кому такая идея вообще бы никогда не пришла в голову. Я абсолютно бессилен.

– Но пока вас ни о чем не просили? – настаивал полицейский.

– Ни о чем. Не говорилось даже о свидетельстве покорности, как вы это называете.

– Благодарю вас за откровенность, мистер Каделл. А вы не можете описать, как выглядело письмо? Или, если оно у вас вдруг сохранилось, то не мог бы я на него взглянуть?

Чиновник отрицательно покачал головой.

– У меня его больше нет, но я его вам опишу. Буквы были вырезаны из газеты – скорее всего, из «Таймс» – и наклеены на чистый лист бумаги. Отправлено оно было из Сити.

– Всё как и у остальных, – кивнул суперинтендант. – Не могли бы вы сообщать мне, если получите еще письма, или о чем-то другом, что, по вашему мнению, может…

– Непременно, – Каделл встал и проводил Питта до двери.

Томас не был уверен, что эта новая жертва шантажиста готова с ним сотрудничать. Дипломат был человеком большой выдержки, хотя и сильно потрясенным последними событиями. В отличие от остальных, он так и не сказал суперинтенданту, в чем его, собственно, обвиняли. Наверное, обвинение было слишком личным и задело его слишком сильно…

Но ведь и Данрайт Уайт сказал о сути обвинения только Веспасии – Питту он ни в чем не признался бы.

Полицейский доехал в кебе до Уайтхолла[34] и прошел прямо к Корнуоллису. Помощник комиссара сидел за столом, среди моря бумаг, и тщетно пытался что-то в них разыскать. Когда Томас вошел, шеф поднял на него глаза и, казалось, обрадовался, что его оторвали от поисков. На лице Джона ясно были видны следы усталости и напряжения. Глаза его были обведены красными кругами, кожа приобрела цвет пергамента, а на щеках и подбородке лежали темные тени.

Суперинтендант почувствовал приступ жалости, и в нем стала подниматься волна гнева, вызванная собственной беспомощностью. Он понимал, что все, что он сейчас скажет Корнуоллису, только усугубит его состояние.

– Доброе утро, Питт. Ну, и какие новости? – спросил Джон, прежде чем дверь в кабинет закрылась. Он внимательно посмотрел в глаза полицейскому и понял, что ничего хорошего не случилось. Было видно, как он расслабился, но не от того, что услышал хорошие известия, а от того, что ожидать сегодня было больше нечего.

– Сегодня я говорил с Лео Каделлом из Форин-офис, – сказал Томас и сел, не дожидаясь приглашения. – Миссис Таннифер была права. – Он еще одна жертва. Обстоятельства все те же.

– Форин-офис? – вопросительно повторил помощник комиссара.

– Да, и у него тоже ничего не попросили, даже мелочей.

Корнуоллис наклонился над столом и провел рукой по лицу, от бровей вверх по лысому черепу.

– Итак, мы имеем помощника комиссара полиции, судью, важного чиновника в Хоум-офис[35], банкира из Сити, дипломата из МИДа и отставного генерала. Ну, и что же нас всех связывает, Питт? – Томас ясно увидел в глазах Джона отчаяние. – Я уже сломал голову над этой загадкой. Чего же от нас могут хотеть? Я навестил беднягу Стэнли…

– Я тоже, – ответил суперинтендант, опускаясь глубже в кресло. – Он не смог добавить ничего полезного.

– Он ни в чем не отказывал шантажисту, – произнес Корнуоллис, еще сильнее наклонившись вперед. – У бедняги с самого начала не было ни единого шанса! Думаю, мы должны согласиться с тем, что его «разоблачение» было просто демонстрацией силы, призванной испугать всех нас… – Он остановился, ожидая реакции суперинтенданта, и, увидев, что тот не собирается возражать, продолжил: – Утром я получил второе письмо. Так же, как и большинство других. Оно было немного короче. В нем говорилось, что меня выгонят из всех моих клубов… их всего три, но я дорожу членством в них.

Помощник комиссара опустил глаза и посмотрел на разбросанные по столу бумаги, как будто ему было тяжело смотреть в глаза собеседнику.

– Мне нравится… иметь возможность ходить туда и чувствовать себя в комфортной обстановке… по крайней мере, нравилось, до недавнего времени. Сейчас, видит Бог, я это ненавижу. Я бы вообще там не показывался, если б у меня не было определенных обязательств, которые я не могу нарушить. – Он сжал губы. – Это ведь такие места, в которые вы можете зайти, когда вдруг появляется желание, а потом не показываться целый год. А когда опять придете, то увидите, что все осталось по-прежнему. Большие удобные кресла, в плохую погоду всегда потрескивает огонь в камине… Мне нравятся звуки огня. Они похожи на звуки живого существа, так же, как и звуки моря. И так же, как члены корабельной команды, все стюарды тебя знают. Им не надо объяснять, что ты любишь, а что нет. И так можно сидеть там одному часами, если хочется, а можно найти приятного собеседника, если есть желание с кем-то поговорить. Я… – Корнуоллис отвернулся. – Мне важно, что все эти люди думают обо мне.

Питт не знал, что ему ответить. Его шеф был одинок. У него не было ни любви, ни домашнего уюта, ни принадлежности к семье, ни ответственности перед семьей, ни самой семьи, жены и детей, которые были у Томаса. Дома его ждали только слуги в пустых комнатах. Корнуоллис мог приходить и уходить, когда ему вздумается. Он никому не был нужен, и никто по нему не скучал. Но за такую свободу приходилось платить высокую цену. Сейчас у него не было никого, с кем он мог бы поговорить, кто бы потребовал к себе его внимания, отвлек бы его от страхов, одиночества и ночных кошмаров, дал бы ему свою поддержку. Никого, кто мог бы предложить ему свою дружбу или любовь, независимо от того, как складывалась ситуация.

Корнуоллис опять стал перебирать бумаги на своем столе, и, если до этого они выглядели слегка разбросанными, то теперь превратились просто в хаотическую кучу.

– Уайт ушел, – сказал он вдруг, глядя на весь этот беспорядок.

– Ушел из судей? Когда? – вскинул голову Томас.

– Да нет, из клуба «Джессоп». Хотя… – Голос шефа звучал все более напряженно. – Думаю, что и из коллегии судей он тоже может уйти. По крайней мере, это лишит его власти и соблазна поддаться требованиям шантажиста… если они появятся. – Он опять провел рукой по голове, как будто хотел отбросить назад несуществующие волосы. – Хотя, судя по тому, что произошло со Стэнли, этот негодяй может в таком случае еще более жестоко разоблачить судью, с тем чтобы дать еще один урок всем нам. Уайт должен был подумать об этом.

– Я не знаю, как ему лучше поступить, – честно ответил Питт.

– Вот и я тоже не знаю, – тяжело вздохнул Корнуоллис. – Когда я видел его в клубе прямо перед тем, как он ушел, Уайт выглядел как человек, который только что прочитал свой смертный приговор. Я сидел в кресле, как идиот… и притворялся, что читаю какую-то дурацкую газету… Я говорил вам, что совершенно не могу теперь читать «Таймс»? – Его пальцы автоматически перебирали бумажки на столе, но было видно, что делает он это бессознательно и совершенно бесцельно. – Я смотрел на Уайта и прекрасно понимал, что он чувствует. Я мог читать его мысли так же легко, как если бы они были моими собственными. Он был полон тревоги и пытался скрыть свой страх на тот случай, если кто-то другой его заметит; пытался вести себя естественно, и в то же время постоянно оглядывался через плечо, пытаясь понять, кто еще знает, кто подозревает, кто видит, как странно он себя ведет. Питт, именно это хуже всего во всем происходящем. – Помощник комиссара поднял свое напряженное лицо от стола. – У вас в голове постоянно роятся мысли, которые вы ненавидите, но от которых не можете избавиться. Люди говорят с вами, а вы истолковываете каждое слово, пытаясь понять, не хотели ли они сказать нечто большее. Вы не смеете смотреть в глаза своим друзьям, боясь прочитать в их взгляде, что они все знают и осуждают вас, или, что еще хуже, боясь, что они увидят, что вы их в чем-то подозреваете.

Внезапно он подошел к окну и встал там, повернувшись спиной к своему подчиненному:

– Я ненавижу себя за то, что позволил этому негодяю превратить себя в то, чем я сейчас стал, но, даже осознавая это, не могу остановить эти изменения. Вчера я совершенно случайно встретил флотского друга. Я переходил Пикадилли, а он бросился ко мне, чуть не попав при этом под колеса экипажа – так он был рад меня видеть. И первой моей мыслью было: «А не он ли шантажист?» Потом мне стало так стыдно, что я не смог смотреть ему в глаза…

Питт лихорадочно соображал, чем бы успокоить собеседника, но все слова в этот момент показались бы лживыми. Он не мог сказать, что друг Корнуоллиса понял и простил бы его. Должен ли человек прощать за то, что его посчитали шантажистом, пусть даже на мгновение? Если бы Томас узнал, что шеф подозревает и его тоже, он никогда не смог бы относится к моряку по-прежнему. Разбилось бы что-то очень важное. Корнуоллис должен был лучше понимать Питта. Шантаж – отвратительное преступление, жестокое и вероломное. Кроме того, это всегда поступок труса.

– Спасибо, что не отвечаете какими-то банальностями, вроде того что это не имеет значения или что он никогда не узнал бы, а поэтому и не чувствовал бы себя обиженным, – коротко рассмеялся помощник комиссара, все еще рассматривая улицу за окном. – Это как раз таки имеет значение, и я не жду, что кто-то сможет простить меня за эти подозрения. Ведь я же не смогу простить человека, который подумает, что я способен на бесчестный поступок. И даже если об этом никто не знает, сам-то я знаю! Я не тот, за кого себя принимал… У меня, оказывается, нет ни мужества, ни решительности. И за это я ненавижу себя больше всего. – Он повернулся к Томасу, заслонив собою свет. – Шантажист показал мне ту часть меня, о которой я ничего не хотел знать, и таким я совсем себе не нравлюсь.

– Это должен быть кто-то, кто вас знает, – тихо сказал суперинтендант. – Иначе откуда он мог узнать о том происшествии так много, чтобы так удачно извратить его?

– И об этом я тоже думал. Поверьте мне, Питт, бессонными ночами, когда я шагами мерил спальню или лежал, уставившись в потолок, я вспомнил всех, кого знал, начиная со школы и кончая сегодняшним днем. Я пытался припомнить каждого, по отношению к кому был несправедлив, намеренно или случайно, каждого, в чьей смерти или ранении был прямо или косвенно виноват. – Его руки задрожали. – Я даже не могу понять, что общего у меня есть со всеми остальными получателями писем. Балантайна я знаю очень мало, чтобы об этом стоило говорить. Мы с ним оба члены клуба «Джессоп» и армейского клуба на Стрэнде, но я знаю еще сотню людей так же «хорошо», как и его. Не думаю, что говорил с ним лично больше, чем десяток раз.

– Но вы знаете Данрайта Уайта? – Томас тоже пытался найти ответ.

– Да, но тоже не слишком близко. – Теперь шеф, казалось, был заинтригован. – Мы пару раз обедали вместе. Он немного путешествовал, и мы говорили с ним о каких-то ничего не значащих вещах. Сейчас даже и не вспомню, о чем. Мне он понравился. Он очень приятен в общении. Кажется, мы говорили о розах… Судья очень любит свой сад – его жена творит там чудеса с объемом и цветом. Кажется, что он очень ей предан, и это мне в нем тоже понравилось. – Лицо моряка смягчилось от воспоминаний. – Потом мы еще раз вместе пообедали. Ему пришлось тогда задержаться в городе из-за работы. Было видно, что он бы с удовольствием уехал домой, но не мог.

– Его приговоры в последнее время были, мягко говоря, несколько оригинальными, – заметил Питт, вспоминая о том, что ему рассказала Веспасия.

– Вы в этом уверены? – быстро спросил Корнуоллис. – Вы что, их читали? Кто это говорит?

Суперинтендант дважды подумал бы, отвечать ли ему на эти вопросы, если б их задал кто-то другой, но от помощника комиссара у него не было секретов.

– Телониус Квейд, – ответил он со вздохом.

– Квейд? – ошарашенно переспросил Джон. – Надеюсь, он-то не входит в число жертв? Квейд – один из самых благородных людей, которых я знаю…

– Нет, он к жертвам не относится, – успокоил его Питт. – Именно он обратил внимание на последние решения Уайта и озадачился. И именно из-за этого леди Веспасия Камминг-Гульд обратилась к Уайту.

– Ах, вот как… Тогда понятно, – бывший моряк прикусил губу. Какое-то время он, насупившись, прохаживался мимо стола, с тоской глядя на разбросанные бумаги, но затем наконец снова повернулся к собеседнику: – Как вы думаете, его хаотичные решения связаны с его тревогой, с тем, что он боится того, что может случиться в ближайший момент, – или с тем, что он не знает, чего от него может потребовать шантажист? Или это та цена, которую он уже платит шантажисту, и где-то, среди всех этих эксцентричных приговоров, находится тот единственный, ради которого заварилась вся эта каша?

Питт глубоко задумался. Такая мысль тоже приходила ему в голову. Правда, он уделил ей не так много внимания, потому что был полностью захвачен мыслями о том, как помочь Корнуоллису.

– Это может быть и платой, – серьезно ответил он. – Вы уверены, что между вами нет никакой связи… может быть, имело место какое-то дело, в котором вы оба принимали участие?

– Даже если это и так, то при чем здесь все остальные? – Голос шефа зазвучал задумчиво. – Это что, как-то связано с политикой? Но Стэнли уже уничтожен, поэтому его возможный вклад теперь не имеет значения… или все-таки имеет? А может быть, этот план с самого начала предусматривал его уничтожение, с тем чтобы лишить его власти и не дать занять тот пост, которого он так добивался? – Он широко развел руками. – Ну а при чем здесь Каделл? Что, речь идет о какой-то иностранной державе? Конечно, банк Таннифера имеет связи со многими европейскими банками. Речь может идти о колоссальных суммах. И Балантайн воевал в Африке… Может быть, разгадка именно там? – Неожиданно он заговорил громче, и в его голосе появился азарт. – Может ли это быть связано с финансированием операций с золотом и алмазами в Южной Африке? Или с землей? С какими-то экспедициями в глубь континента для открытия новых территорий, вроде Машоналенда или Матабелеленда?[36] Или с каким-то открытием, о котором мы еще ничего не знаем?

– Бо́льшую часть своей военной карьеры Балантайн провел в Индии, – задумчиво заметил Томас, еще раз обдумывая все услышанное. – Единственная его связь с Африкой, о которой мне известно, – это экспедиция в Абиссинию. А это на другом конце континента.

– Железная дорога Каир – Кейптаун… – Корнуоллис развернул стул и уселся на него верхом. – Вы только подумайте, о каких деньгах идет речь! Это будет крупнейший проект будущего века. Африканский континент – это новый мир!

Питт попытался представить себе это, но картинка все равно получалась неясная, размытая. Его сознание отказывалось оценивать подобные масштабы. Однако, несомненно, речь шла о целых состояниях и о власти, за которую многие готовы были убить, не то что шантажировать.

Корнуоллис внимательно смотрел на своего собеседника, и на лице его было написано восхищение величием тех проектов, которые пришли ему в голову. В его голосе слышались нотки нетерпения:

– Питт, мы должны решить эту задачу… не только ради меня или любого другого человека, который может быть уничтожен. Думаю, что замысел гораздо шире, чем несколько разрушенных жизней: речь может идти о моральном преступлении, которое может изменить ход истории на… один бог знает, на сколько лет вперед. – Помощник комиссара еще больше подался вперед. – Стоит только одному из нас испугаться угроз и выполнить требование шантажиста – требование, скорее всего, преступное, речь может идти даже о предательстве интересов родины, – как негодяй сомкнет свои объятья и будет вить из нас веревки, а у нас не будет никакого выхода, кроме… кроме смерти.

– Да, я это понимаю, – согласился суперинтендант.

Перед ним открылась моральная бездна, в которой каждый человек страдал в одиночку от страха, эмоционального истощения и подозрений до тех пор, пока давление не становилось физически непереносимым. Простое убийство было гораздо более милосердным актом. Но любая ярость по этому поводу забирала энергию человеческого организма, и не исключено, что шантажист добивался именно этого – бессмысленного истощения, которое лишало человека возможности ясно мыслить.

– Я просмотрю все приговоры Данрайта Уайта за последний год или около того, – полицейскому пришлось приложить немалые усилия, чтобы взять себя в руки. – И информацию по всем заседаниям суда, назначенным на ближайшее время.

– И немедленно доложите мне. – Голос Корнуоллиса стал резким. – Вы должны отчитываться мне каждый день! Сейчас мы бродим в кромешной темноте. Мы не представляем даже, с чего начать. Это может быть мошенничество, или растрата, или убийство, выглядящее на первый взгляд совсем невинно. Правда, в деле должны быть замешаны очень большие деньги, иначе трудно объяснить присутствие Таннифера и какие-то зарубежные интересы – это объясняет Каделла и в какой-то степени Балантайна. – Голос его еще усилился, и он постучал пальцем по столу. – Наемники? Частная армия? Может быть, Балантайн знает человека, который будет набирать в нее солдат или будет ею командовать? Он может знать что-то, что для него совсем не важно. Ну, и еще посмотрите судебные дела, которые касались и Уайта, и меня. Или те, которыми занимаюсь я сам. Быть может, мы начинаем что-то понимать, а, Питт? – В глазах Джона появилась надежда. – Я бы мог сам расспросить Уайта, но он больше не член «Джессопа», и у меня сейчас нет возможности переговорить с ним напрямую. А Балантайн теперь приходит только на заседания комитета… Мне кажется, что он так же ненавидит сейчас этот клуб, как и я. Он выглядит так, словно не спит уже много ночей подряд.

Томас не стал говорить, что его шеф выглядит не лучше.

– С Каделлом будет попроще, – продолжил помощник комиссара, поднимаясь на ноги. – Последний раз я его видел где-то за неделю до происшествия с беднягой Стэнли.

– Вы знакомы с Каделлом? – быстро спросил Питт. Он не знал этого, хотя и не очень удивился. Высшее общество на самом деле было маленьким. Сотни мужчин принадлежали всего к нескольким десяткам клубов и ассоциаций.

– Немного, – пожал плечами Корнуоллис. – Он – член того же комитета в клубе, что и я. Этот комитет встречается время от времени по вопросам благотворительности для сирот. Это единственное, что еще заставляет меня посещать клуб. Я не могу подвести этих детей.

– Я, пожалуй, начну с судебных дел Данрайта Уайта, – заключил суперинтендант, тоже вставая. – Мне кажется, именно в них мы обнаружим необходимую связь. Наверняка это связано или с ближайшим прошлым, или с какими-то близкими будущими делами. И мне кажется, что, скорее всего, именно с будущими.

– Хорошо. И сразу же сообщите мне, когда что-то отыщете. Пусть даже только какой-нибудь намек, – еще раз подчеркнул Джон. – Может быть, я смогу увидеть эту связь раньше вас…

Питт еще раз кивнул в знак согласия и отправился дальше, захватив по дороге список дел, которые в настоящее время курировал помощник комиссара полиции. После этого, вооружившись рекомендацией и придумав повод для визита, он поехал в суд Олд-Бейли[37].


В тот день ему удалось получить список дел, которые рассматривались под председательством Данрайта Уайта. Среди них было несколько случаев, в которых пересекались интересы Уайта и Корнуоллиса, пусть даже и незначительно. Питту была необходима консультация профессионала, причем желательно такого, который был знаком со всей ситуацией в целом, и понятно, что его выбор пал на Телониуса Квейда. Однако суперинтендант совершенно не представлял, где тот живет, а ловить его в суде, когда он председательствовал на заседании, было сложно и, вероятно, неразумно.

Поэтому в шесть часов вечера Томас появился у дверей Веспасии.

– У вас появились какие-то новости? – спросила она, когда его провели в ее приемную, где она наслаждалась вечерним солнцем, читая газету, которую немедленно отложила в сторону – и не потому, что этого требовали хорошие манеры, а потому, что она действительно была очень встревожена. Маленькая черно-белая собачка, лежавшая у ног леди, приоткрыла один глаз и, убедившись, что Питт ей уже знаком, опять его закрыла.

– Не совсем так, – ответил Томас, глядя на «Таймс», лежащую там, где ее бросили.

Веспасия читала о деле Транби-Крофт. Жирные черные буквы в газете сообщали, что вердикт вынесен: виновен. Это показалось суперинтенданту несколько жутковатым. Он не имел понятия, передергивал сэр Уильям Гордон-Камминг при игре в карты или нет, но сам факт того, что мошенничество в картах стало предметом обращения в суд, в котором принимало участие столько людей, дававших такие разноречивые показания – что, в свою очередь, вызвало всеобщую ненависть и скандал национального уровня, – был настоящей трагедией. Этого просто не должно было произойти. Абсурд был уже в том, что простое жульничество выросло до таких вселенских масштабов.

– Думаю, что принц Уэльский рад, что все наконец закончилось, – сказал Томас.

Веспасия посмотрела на газету, лежавшую на полу. Ее лицо посуровело.

– Наверное, вы правы, – холодно сказала пожилая леди. – Сегодня первый день скачек в Аскоте[38]. Он не остался в суде, чтобы выслушать вердикт. Ко мне, по дороге домой, заехала леди Друри; она рассказала, что принц отправился в королевскую ложу в сопровождении леди Брук, что как минимум не совсем тактично. Толпа встретила его криками и свистом.

Питт вспомнил, что леди Камминг-Гульд ненавидит смотреть на кого-либо снизу вверх, и быстро сел.

– И что теперь будет с Гордон-Каммингом? – поинтересовался он.

– Его уволят из армии, выгонят из всех клубов и устроят ему бойкот в обществе, – ни минуты не колеблясь, ответила тетушка. – Ему здорово повезет, если кто-то решится поддерживать с ним знакомство.

По ее лицу трудно было понять, что старая дама думает обо всей этой ситуации. Видно было, что она жалеет сэра Уильяма, но жалеть его она могла, если он был виновен. Суперинтендант знал ее достаточно хорошо, чтобы понимать, насколько сложные чувства она испытывает. Веспасия принадлежала к тому же поколению, что и королева Виктория, к поколению, для которого честь всегда стояла на первом месте, а карточные развлечения и эгоистический образ жизни наследника престола не извинялись его королевским статусом. Более того, этот статус делал его еще более достойным порицания за подобные поступки. Правда, как слышал Томас, леди Камминг-Гульд была полной противоположностью королевы во всем, в чем только можно, хотя и жили они в одну и ту же историческую эпоху.

– А вы думаете, Гордон-Камминг действительно виновен? – спросил суперинтендант.

Пожилая леди открыла свои фантастические серо-серебряные глаза, даже не пошевелив идеально изогнутой бровью:

– Я много об этом думала – по причинам, которые касаются проблемы, стоящей перед нами. Транби-Крофт можно рассматривать как некий градусник общественного мнения, по крайней мере, мнения той части общества, которая волнует Данрайта Уайта и Брэндона Балантайна. – Она слегка нахмурилась и посмотрела прямо на Питта. – Нельзя отрицать, что то, как он делал ставки, было совершенно неприемлемо, особенно принимая во внимание то, в какой компании он находился. – Выражение ее глаз было невозможно понять. – Никто бы не смог достойно выйти из такой передряги – ни мужчина, ни женщина. Кто-то высказал предположение – и оно кажется мне не таким уж абсурдным, – что все это было намеренно организовано с целью именно дискредитировать Гордон-Камминга и таким образом уничтожить его как соперника принца Уэльского, в борьбе за милости Фрэнсис Брук.

– Той леди Брук, с которой принц сегодня появился в Аскоте? – удивленно переспросил Томас. Ему все это казалось или невероятно глупым, или невероятно самонадеянным, а может быть, и тем и другим вместе.

– Вот именно, – сухо согласилась пожилая леди. – Не знаю, насколько это правда, но сам факт появления такого предположения говорит о многом.

– Так он невиновен?

– Не знаю, – ответила тетушка. – Жюри присяжных потребовалось всего пятнадцать минут, чтобы выработать решение. И его встретили и приветствиями, и свистом. Но после заключительного слова, которое произнес судья, другого решения ожидать было сложно.

– Так что, все это было сделано, чтобы спасти принца?

– Такой вариант кажется мне вполне вероятным, – ответила леди Камминг-Гульд с легким жестом отчаяния.

– Но к нашей ситуации это не имеет никакого отношения…

– Зато другие вещи, с этим связанные, имеют, мой дорогой Томас, – сказала Веспасия с легкой улыбкой. – Общественное мнение – очень своенравное животное, а наш шантажист, мне кажется, прекрасно знает, как им управлять. Он слишком тщательно подобрал все факты, чтобы мы могли тешить себя надеждой, что он где-то ошибется. Возвращаясь к вашему вопросу – да, я думаю, что Гордон-Камминг был невиновен.

– Я внимательно изучил все дела, в которых могли пересекаться интересы Данрайта Уайта и Корнуоллиса, – задумчиво произнес Питт, возвращаясь к тому вопросу, из-за которого он приехал. – Меня гложет подозрение, что весь заговор может быть значительно амбициознее, чем мне показалось вначале. Что он не имеет ничего общего с выбиванием денег, но, возможно, связан с моральным уничтожением самого института власти… – Суперинтендант внимательно следил за лицом своей собеседницы, чтобы понять, не кажется ли ей такая мысль абсурдной. Однако на лице старой леди можно было увидеть только глубокую печаль. – Может быть, все это связано с нашим проникновением в Африку. Это та область, которая в какой-то степени соединяет все наши жертвы и которая первой приходит в голову.

– Что ж, возможно, – кивнула Веспасия. – И мы ведь так и не знаем, кто еще относится к числу жертв… Это, кстати, один из самых пугающих аспектов всего происходящего. Ведь жертвами могут быть и другие члены правительства, или коллегии судей, или представители любой другой сферы деятельности, имеющие власть и влияние. Но я с вами согласна: Африка – вполне логичный выбор. Деньги, которые там можно заработать в настоящее время, превосходят самые смелые мечты любого из нас. Я уверена, что скоро мистер Родс создаст нечто напоминающее собственную империю. А ведь на протяжении всей истории человечества золото кружило людям головы. Мне иногда кажется, что оно превращает людей в безумцев.

Питт достал список из пяти дел, в которых пересекались интересы Корнуоллиса и Уайта, и передал его Веспасии. Та раскрыла лорнет и стала читать.

– И что вы хотите от меня? – спросила она, закончив чтение. – Узнать о них поподробнее?

– Да. Мне Уайт ничего не расскажет, так как он уже решил подчиниться требованиям шантажиста. Корнуоллиса я бы об этом спрашивать не хотел, потому что, как мне кажется, он очень наивен во всем, что касается политики. Кроме того, мне бы не хотелось его компрометировать, если нам придется сделать все это дело достоянием гласности. – Полицейский почувствовал тяжесть на душе, от которой не так легко было избавиться даже в этой хорошо ему знакомой, тихой и залитой солнцем комнате. – Я должен найти способ помочь ему, если дело до этого дойдет.

– Томас, мне ничего не надо объяснять, – произнесла тетушка тихим голосом. – Я хорошо понимаю природу как чести, так и подозрительности. – Она твердо встретила взгляд Питта. – Мне кажется, что в этом случае вам лучше всего переговорить с Телониусом. Если он чего-то еще не знает, то вы ему расскажете. Он так же, как и все мы, очень встревожен всем происходящим. И тоже опасается, что это может быть далеко идущий план с серьезным политическим подтекстом, который подразумевает невероятно высокие и безотзывные ставки. Мы можем вместе встретиться с ним, если вы, конечно, не настаиваете на встрече с глазу на глаз, – добавила она, и в ее серебряных глазах не было при этом видно ни обиды, ни разочарования.

– Ваше мнение для меня очень важно, – честно ответил суперинтендант. – Вам в голову могут прийти вопросы, до которых я никогда не додумаюсь.

Веспасия кивнула в знак согласия. Она испытывала благодарность к Питту – ей нравилось быть «вовлеченной» в интересные дела. Интеллект и любопытство этой пожилой дамы были остры, как никогда, а все недостатки высшего общества ее просто утомляли. Она знала их так хорошо, что легко могла предсказывать будущее высшего света, поэтому теперь ее привлекали только очень редкие и наиболее эксцентричные происшествия. Но она бы ни за что в этом не призналась. Поэтому леди Камминг-Гульд просто улыбнулась и спросила Томаса, не хочет ли он сначала пообедать вместе с нею, на что тот с радостью согласился, спросив ее разрешения позвонить Шарлотте и предупредить, чтобы та не ждала его к обеду.

– Конечно, существует масса вариантов, – говорил Телониус Квейд, когда они втроем оказались в его тихой библиотеке, выходящей окнами на небольшой садик, наполненный птичьими трелями и журчанием воды в каменном фонтане, и наслаждались вечерним солнцем. Его лучи окрашивали в золотисто-абрикосовый цвет крупные бутоны роз, а белые клематисы превращали в серебристые струи. – Таннифера можно заставить одобрить заем без удовлетворительных гарантий, – продолжил судья серьезным голосом, – или даже такой, который никогда не вернут. Или закрыть глаза на сделки, имеющие все признаки мошенничества, или не проверять счета, с которых присваивались чужие деньги.

– Все это я знаю…

Питт сидел, откинувшись в удобном кресле. Комната была тихой, удобной и полной различных милых безделушек. На полках полицейский увидел книги, подобранные без всякой системы: о падении Византии, о китайском фарфоре, об истории русских царей – и рядом с этими изданиями стихи Данте и Уильяма Блейка. Там же стояла масса различных безделушек. На стене висела акварель Бонингтона[39], изображавшая морские корабли и имевшая, по-видимому, немалую ценность. В этой комнате она смотрелась очень к месту.

– Шантажистом может быть человек, который уже совершил противоправное действие, за которое его скоро будут судить, – продолжил Телониус. – И он может надеяться изменить ход правосудия в свою пользу. Возможно, другие жертвы стали невольными свидетелями этого преступления, сами того не желая, и теперь шантажист думает, что они могут отказаться от показаний под страхом разоблачения или что их показания могут быть скомпрометированы их собственным разоблачением.

Квейд внимательно посмотрел на Томаса; в глазах его ясно читался вопрос. Выражение лица этого человека говорило о мягкой и легко ранимой натуре, однако в его глазах был виден недюжинный ум и твердость. Только дурака мог обмануть его тихий голос и кажущаяся доброта.

– Я не смог найти связь, которая бы объединяла все известные нам на сегодняшний день жертвы, – пояснил полицейский. – Кажется, что у них нет ни общих интересов, ни общей истории в прошлом. Все они едва лишь слегка знакомы друг с другом, как и большинство из жителей Лондона, принадлежащих к одному социальному кругу. Ведь в городе ограниченное количество клубов для джентльменов, музеев, театров и ипподромов, одно Национальное географическое общество и одна опера. Все люди их круга появляются на одних и тех же общественных мероприятиях. Но еще раз повторяю, что, несмотря на это, я не смог найти у них общих интересов или каких-нибудь особенных общих знакомых.

– И ни от кого из них еще не потребовали денег? – уточнил Квейд.

– В этом я не уверен… – Суперинтендант подумал о Лео Каделле. – Возможно, что их потребовали у Каделла из Министерства иностранных дел.

Питт рассказал судье о своем разговоре с Парфенопой Таннифер и о той информации, которую она ему сообщила, а также о своем визите к Каделлу, во время которого тот все отрицал. Телониус молчал несколько минут, обдумывая услышанное.

На улице медленно угасал день. Поляна уже находилась в тени, а на небе появились золотые сполохи.

– Меня не покидает ощущение, что здесь кроется что-то гораздо большее, чем просто деньги, – прервала молчание Веспасия. – Деньги гораздо легче выбить постоянными угрозами, заранее сообщив способы оплаты. Здесь же этого не видно.

Томас повернулся на стуле и посмотрел на пожилую леди. В меркнущем свете ее лицо казалось очень печальным, хотя этот свет был гораздо снисходительнее к ней, чем яркий утренний. Он подчеркивал красоту ее лица, все еще утонченную, которой, казалось, не коснулись годы. В этом свете ее волосы выглядели золотыми, а не серебряными.

– Наверное, я с тобою соглашусь, – сказал наконец Квейд. – Демонстрация силы настолько бесстыдна, что, я думаю, от них попросят нечто совершенно неприемлемое для любого из тех, кого мы знаем, но к тому времени они будут настолько истощены постоянным напряжением, страхом и тревогой, что у них просто не останется сил на сопротивление. Они будут готовы выполнить все, чего у них ни потребуют, – даже те вещи, которые они бы, не задумываясь, отвергли в другое время.

– А меня удивляет, почему Брэндон, единственный из всех, – сказала леди Камминг-Гульд с напряженной гримасой, – был подвергнут такому экстремальному и, я бы сказала, драматическому давлению, как мертвое тело на ступенях его дома? – Она посмотрела по очереди на полицейского и судью. – Ведь это неизбежно должно было вызвать интерес полиции. А зачем это нужно нашему шантажисту? Я бы, например, подумала, что участие полиции – это последнее, что ему надо.

– Это и меня тоже удивляет, – признался суперинтендант. – Единственное объяснение, которое я могу дать, – это то, что по какой-то не ведомой нам причине на генерала должно было быть оказано дополнительное давление.

– Я полагаю, что это не случайное совпадение? – спросил Телониус. – Не могло это быть просто случайностью, что бедняга Альберт Коул умер там, где он умер?

– Нет, – ответил Питт и вдруг понял, что он еще ничего не рассказал им о том, что выяснил Телман. Он заметил, как подобная уверенность удивила его собеседников. – Нет, это не совпадение. Мой помощник долго работал над этим. Мы считали, что убитого зовут Альберт Коул, потому что в кармане у него мы нашли счет за носки, который якобы принадлежал Коулу. Кроме того, адвокат из Линкольнз-Инн-филдз опознал убитого как Коула.

Собеседники слушали его, не прерывая. Оба наклонились вперед, не отрывая глаз от его губ.

– Но убитым оказался мелкий жулик по имени Джосайя Слинсби, – продолжил Томас. – Он поссорился со своим подельником Эрнстом Уоллесом, человеком взрывного характера, и тот его убил.

– И отнес труп на Бедфорд-сквер? – спросила Веспасия в сомнении.

– Значит, они грабили в районе Бедфорд-сквер, – заключил Телониус, – и украли табакерку у Балантайна? Нет… вы же говорили, что генерал признался в том, что передал табакерку шантажисту… Томас, мой дорогой друг, это не имеет никакого смысла! Придется вам еще раз нам все объяснить. Чего-то мы недопонимаем. Начнем с самого начала: где настоящий Коул?

– Дело в том, что Уоллес не убивал Слинсби на Бедфорд-сквер, – ответил суперинтендант. – И поблизости он его тоже не убивал. Они поссорились на улице в Шордиче, он бросил Слинсби там, где тот упал, и быстро ретировался. Уоллес клянется, что никогда не был даже близко от Бедфорд-сквер, и Телман ему верит. Я, кстати, тоже.

– А как же счет за носки? – спросил судья. – Он что, знал Коула?

– Он говорит, что нет, и у нас опять же нет причин думать, что Уоллес врет.

– А что говорит по этому поводу сам Коул?

– Коул исчез. Сейчас Телман занимается его розысками.

– Но в этом случае кто-то третий забрал труп Слинсби, положил ему в карман счет Коула и оставил его на пороге дома Балантайна. – Веспасия непроизвольно вздрогнула. – И получается, что все это было сделано для того, чтобы скомпрометировать Балантайна, а может быть, даже подвести его под арест за убийство?

– И еще, дорогая, ты забыла сказать, что все это должен был проделать шантажист, – напомнил Телониус. – Потому что только он мог поместить табакерку в карман трупа.

– Но почему? Находясь под арестом, Балантайн не смог бы заплатить денег или как-то использовать свое влияние – хоть законно, хоть нет. – Леди Камминг-Гульд перевела взгляд со своего старого друга на суперинтенданта.

– В этом случае может быть только одно объяснение случившемуся, – попытался подвести итог Квейд. – Шантажист хотел вывести генерала из игры так, чтобы тот не мог повлиять на то, что он собирается сделать. Может быть, он пытался подкупить его, но неудачно, и поэтому решил таким образом лишить Балантайна возможности участвовать в происходящем.

– И это опять возвращает нас к самому главному вопросу – какова цель шантажиста? – беспомощно произнес Питт. – Этого мы до сих пор не знаем! Между всеми этими людьми нет никаких точек соприкосновения, мистер Квейд. – Полицейский достал список судебных дел и передал его Телониусу. – Не могли бы вы сказать ваше мнение по поводу этих дел? Обвинения по ним выдвигает Корнуоллис, а рассматривать их будет судья Данрайт Уайт. Может быть, в этих делах есть что-то, что может связывать их с остальными жертвами, пусть даже и косвенно?

Друг Веспасии стал внимательно читать список, а сама леди Камминг-Гульд вместе с Томасом молча ждали, когда он закончит. На улице быстро темнело, и вскоре розы превратились в бледные размытые пятна. Только самые верхушки деревьев все еще были выкрашены в золотистый цвет. Тополь выглядел как мерцающий конус, когда вечерний бриз играл его листьями. Стая скворцов взметнулась в воздух и тут же превратилась в темное пятно на синем небе. Шумящий и вечно торопящийся куда-то город был всего в нескольких ярдах, прямо за высокой каменной стеной, но казалось, что трое собеседников находятся на необитаемом острове.

Часы в холле отбили полчаса.

– Некоторые из этих дел достаточно просты, – заговорил наконец судья. – Все они касаются людей, которые позволили жадности взять верх над разумом, – преступления, которые могут разрушить семьи и репутации самих преступников, но не более того. Такое впечатление, что приговоры по ним уже давно вынесены. И ни Корнуоллис, ни Уайт не смогут их изменить. Способный адвокат сможет, наверное, смягчить их, сославшись на обстоятельства или выставив преступника в более приемлемом свете, но вердикт все равно будет тем же самым.

– А остальные? – спросил Питт.

– Есть еще дело об убийстве на почве ревности. Маловероятно, что здесь может быть замешан кто-то из наших фигурантов, но совсем этого исключить нельзя. Женщина была красивой и очень щедро раздаривала свои привязанности. Конечно, здесь могут фигурировать другие мужчины, но боюсь, шантаж ничем не поможет обвиняемому мужу. Кроме того, так как он сейчас ожидает суда в тюрьме, то должен быть кто-то еще, кто все это для него организует. Правда, у мужа есть два очень верных и амбициозных брата… Так что, я бы сказал, это возможно.

– То есть в этом могли быть замешаны наши жертвы? – недоверчиво переспросил полицейский.

– Если мы говорим о Летиции Чарльз, то это совершенно исключено, – язвительно заметила старая леди. – Естественно, она была, как бы это помягче сказать, женщиной очень любвеобильной. Вкусы у нее были очень простые, и она часто бывала откровенна до вульгарности. Надо сказать, что ее чувство юмора было довольно специфическим, и от него чаще всего страдали ее муж и поклонники. – Веспасия слегка пожала плечами; в сумерках на лице ее ничего нельзя было прочитать. – Она бы до смерти испугала такого мужчину, как капитан Корнуоллис, а он бы довел ее до истерики своим занудством. У Лео Каделла, несомненно, достаточно развито чувство самосохранения, чтобы с нею не связываться, даже в обществе, а Данрайт Уайт никогда в жизни не взглянул на другую женщину, кроме своей Маргерит. Даже если бы он захотел изменить жене – а такого я не исключаю, – то потом распял бы самого себя, да и я об этом наверняка узнала бы.

– Скорее всего, ты права, дорогая, – скупо улыбнулся судья. – Но тогда у нас остаются два дела: растрата и мошенничество. В обоих случаях речь идет об очень больших деньгах. В одном деле фигурирует европейская банковская система – точнее, банки Англии и Германии, а также перевод денег на счета очень подозрительных фондов в Южной Африке. Во втором – попытка продажи поддельных ценных бумаг и прав собственности на шахты, опять-таки в Африке.

– А эти дела могут быть как-то связаны? – быстро спросил Питт.

– Этого нигде не видно, но полностью исключить такой вариант нельзя. – Телониус еще раз бросил взгляд на бумагу. – Необходимо знать, кто приобрел эти ценные бумаги. Однако можно предположить, что это может касаться всех наших фигурантов.

– А о каком районе Африки идет речь? – настаивал Томас.

– Насколько я помню, о нескольких, – криво улыбнулся судья. – Думаю, что здесь нам понадобится дождаться конца расследования. Оно пока еще официально не завершено. Суд состоится в недалеком будущем.

– Расследование не завершено… – повторил полицейский, чувствуя, что внутри у него все опустилось. – А кто его ведет?

– Суперинтендант Шпрингер, – ответил Квейд. – Он находится в прямом подчинении у Корнуоллиса. – Судья с грустью посмотрел на Питта, однако тот не отвел своего взгляда и не стал притворяться, что не понимает значения подобного совпадения, которое напрашивалось само собой.

– Понятно, – медленно произнес Томас, ненавидя себя за те мысли, которые роились у него в голове.

Веспасия тоже внимательно следила за ним, но выражение ее лица нельзя было различить в полутьме, а зажигать газовые лампы никому не хотелось. Остатки дня быстро угасали. Шум листьев тополя, который доносился сквозь открытое окно, напоминал шорох морского прибоя.

– Естественно, существует возможность, что на Корнуоллиса надавят, с тем чтобы он прикрыл дело, – заговорил судья о том, что пришло всем в голову, – или приказал суперинтенданту Шпрингеру прекратить расследование, каким-то образом изменив существующие улики и свидетельские показания. А на Данрайта Уайта могут нажать, с тем чтобы он вынес один из своих «эксцентричных» приговоров.

– А разве это не повлечет за собой аннулирование судебного процесса? – спросил Томас.

– Только в случае обвинительного вердикта, – пояснил судья. – Корона не имеет права на апелляцию в случае оправдания преступника, иначе мы погрязли бы в бесконечных судебных разбирательствах.

– Ну конечно, – мысли Питта вновь начали путаться. Сама мысль о том, что Джон Корнуоллис может оказаться в такой ситуации – а может быть, уже оказался и поддался на требования шантажиста, – была еще более непереносима для него, чем он предполагал. Корнуоллис ничего не сказал ему об этом деле, но он был волком-одиночкой, который привык к единоличному командованию на море, где капитан не имеет возможности пожаловаться никому из команды – иначе его власть капитана закончится навсегда. На палубе капитан всегда абсолютно один, как будто рядом вообще никого нет. Малейшая слабость, нерешительность, незнание или ошибка – и его власть утрачена. Сама структура подчинения, его привилегии и обязанности не допускали этого. Только так можно было выжить в условиях стихии, которая признавала только свои собственные правила, не предусматривала возможности рассуждать и никогда не прощала ошибок.

За те несколько коротких лет, что прошли после его отставки, Корнуоллис не мог измениться – и, наверное, не изменится уже никогда. Когда он столкнется с опасностью, то будет использовать те навыки и умения, которые позволили ему выжить в сотнях стычек. Это был инстинкт, от которого он не мог избавиться, даже если бы и захотел.

– Таннифер в этом замешан? – спросил полицейский, вспомнив об отчаянной преданности Парфенопы.

– Речь ведь идет о растрате, так что вполне возможно, – ответил Телониус.

– Каделл? – продолжил перечислять жертв шантажиста Питт.

– Африканский фонд. Это может относиться к сфере интересов Министерства иностранных дел.

– Балантайн?

– Пока его возможного участия я не вижу, но ведь расследование еще не закончено.

– Понятно. – Суперинтендант медленно поднялся на ноги. – Большое спасибо за ваше время… и за ваши идеи.

Веспасия наклонилась вперед, чтобы встать, и Телониус протянул ей руку. Она приняла ее, но не как помощь, а как жест вежливости.

– Боюсь, что мы не очень-то вам помогли, правда? – сказала старая леди Питту. – Мне очень жаль, Томас. Дороги дружбы иногда полны выбоин, и некоторые из них действительно способны доставить сильную боль. Хотела бы я сказать, что уверена в Корнуоллисе – в том, что он не подведет, – но это будет ложью, и вы это знаете. Не могу также сказать, что даже со всей своей честью и мужеством он не пострадает. Но мы нашей борьбы не прекратим и будем использовать все те малые средства, которые есть в нашем распоряжении.

– Это я знаю, – улыбнулся полицейский. – Ведь мы все еще не побеждены.

Тетушка слегка улыбнулась и не стала с этим спорить.

Они вышли из дома Квейда, оставив его стоящим на освещенном пороге, и отправились домой на карете леди Камминг-Гульд по освещенным газовыми фонарями улицам. Ехали они в полном молчании: никому не хотелось говорить.


На следующее утро Питт отправился к Корнуоллису. Он разрывался между верностью личной дружбе и долгом, который заставлял его выяснить все до конца. Понимал это шеф или нет, но Томас не мог не выполнить свой долг, иначе он был бы абсолютно бесполезен им обоим.

Джон опять расхаживал по своему кабинету. Он повернулся и замер, когда Питт вошел, как будто тот застал его за каким-то непристойным занятием. Выглядел помощник комиссара так, будто нормально не ел и не спал уже много дней. Глаза его ввалились, и впервые с момента их знакомства суперинтендант увидел, что его сюртук неправильно застегнут.

– Я получил еще одно письмо, – сказал Джон, словно бросаясь в омут. – Сегодня утром. – Он замолчал, ожидая, когда подчиненный спросит, что было в письме.

Питт похолодел, а в животе у него вдруг оказался ледяной комок. Наконец настал черед требованиям. Он видел это по глазам шефа.

– И чего ему надо? – спросил Томас, стараясь не показать помощнику комиссара, что он все уже знает.

Корнуоллис хрипел, словно у него болело горло и ему было трудно говорить.

– Я должен остановить расследование, – ответил он. – Иначе все происшедшее на борту корабля Ее Величества «Вентура» станет достоянием всех лондонских газет. Конечно, если я хочу, то могу все это отрицать, но всегда найдутся те, кто мне не поверит и поставит мою интерпретацию событий под сомнение. Меня… Меня выгонят из всех клубов, а может быть, даже лишат воинского звания и всех наград. Посмотрите, что сделали с Гордон-Каммингсом! А ведь его проступок был несравнимо безобиднее… – Лицо Джона было пепельного цвета, и только колоссальным усилием воли ему удавалось удерживать руки от дрожи.

– Какое расследование? – спросил суперинтендант, ожидая, что помощник комиссара назовет случай с растратой, который расследовал Шпрингер.

– Да это расследование! – нахмурился Корнуоллис. – Расследование дела о шантаже. Выяснение правды о Слинсби и мертвом теле на Бедфорд-сквер… О том, кто положил труп на ступени Балантайна! Да что же, ради всего святого, этому человеку может быть от нас нужно?! – Его голос становился все громче, и в нем уже слышалась паника.

Казалось, что комната закружилась в ярком солнечном свете, проникавшем через окно. Шум проходившей внизу улицы грохотом отдавался в ушах.

– Но вы не… – произнес Томас, с трудом выдавливая из себя слова.

На впалых щеках отставного капитана появился легкий румянец.

– Нет! Конечно же, нет! – выговорил он с глубоким чувством. Казалось, что все эти эмоции были для него сюрпризом, что он никогда не думал, что будет настолько взволнован происходящим. – Нет, Питт, конечно, я ничего не остановлю.

Казалось, что шеф хотел еще что-то добавить – например, поблагодарить сотрудника за веру в него и за поддержку, – но в последний момент передумал. Видимо, Корнуоллис посчитал, что этими словами слишком открыто признается в своей дружбе и в своей уязвимости. А такие вещи всегда лучше оставлять недоговоренными. Настоящие мужчины между собой о таких вещах не беседуют.

– Все ясно, – сказал суперинтендант, засовывая руки глубоко в карманы. – Но теперь у нас хотя бы есть хоть какая-то отправная точка, есть с чего начать. – Томас понимал, что ему надо сказать что-то очень тривиальное и обычное. И было совсем не важно, что именно он скажет. – Пожалуй, я еще раз встречусь с Каделлом.

– Хорошо, – согласился Корнуоллис. – Конечно. И держите меня в курсе.

– И с Балантайном тоже, наверное, придется встретиться, – добавил Питт, закрывая за собой дверь. – Я обязательно сообщу, если что-то узнаю.

Глава 9

Накануне Томас вернулся домой поздно, но ему очень хотелось поделиться с Шарлоттой результатами своих поисков и теми мыслями, от которых он никак не мог отвлечься; так что они еще долго сидели вдвоем, неспособные избавиться от тревоги и делясь друг с другом своими предположениями. Миссис Питт совсем не возражала против этого разговора, так как он не только касался ее чувств, но и давал ей новую информацию к размышлению. Утром ее беспокойство за судьбу генерала Балантайна было еще сильнее, чем обычно. Все говорило за то, что шантажист избрал его для более изощренной травли по сравнению с другими жертвами. Суперинтендант не стал заострять на этом внимание и уточнять, что если бы генерала арестовали по подозрению в убийстве Джосайи Слинсби, ему не пришлось бы беспокоиться о том, чтобы выполнить волю шантажиста, будь то требование денег или использование своего влияния. Однако Шарлотта прекрасно понимала это и без объяснений мужа. Из этого следовало, что шантажисту не нужно было то, что Балантайн мог ему дать: скорее ему требовалось нейтрализовать генерала, чтобы тот был лишен возможности действовать. А этой цели в равной степени позволяли достичь и публичная дискредитация, и обвинение в уголовном преступлении. Томас ходил вокруг да около этой мысли, стараясь не слишком испугать жену, но данный вывод был неизбежен, как только она узнала все факты.


Стоял прекрасный солнечный день, хотя по сравнению со вчерашним он был прохладнее. Легкий бриз наконец разогнал удушающую жару, и лондонцам не хотелось оставаться внутри здания, если на то не было причин. Шарлотта согласилась встретиться с генералом, как и всегда, в Британском музее, и очень обрадовалась, когда за несколько минут до того, как она вышла из дома, мальчик на велосипеде привез ей записку от Балантайна. В ней старый военный предлагал перенести место встречи в Королевский ботанический сад. Женщина поспешно ответила на это письмо согласием.

И вот, в одиннадцать часов утра, одетая в розовое платье и одну из экстравагантных шляпок тетушки Веспасии, она стояла на солнце около входа в сад и рассматривала прохожих. Это занятие – правда, в небольших количествах – миссис Питт всегда находила очень забавным. Она любила представлять себе, кем могут быть эти люди, в каких домах они живут, почему решили сегодня прийти именно сюда, с кем хотят здесь встретиться…

Мимо нее проходило множество влюбленных пар, открыто держащихся за руки, переговаривающихся шепотом, смеющихся и ни на кого не обращающих внимания. Были и другие, более сдержанные, притворяющиеся, что они просто друзья, которые встретились совершенно случайно, хотя все их секреты были шиты белыми нитками. Затем Шарлотта увидела нескольких хихикающих юных девушек, которые держались тесной стайкой и тайком поглядывали на одиноких молодых людей, хотя и всячески притворялись, что те им совсем неинтересны. Их муслиновые юбки колыхались на легком ветру, волосы блестели, а щеки покрывал румянец.

Два молодых новобранца прошагали мимо, очень элегантные и важные в своей новенькой форме. Шарлотта подумала, что, не будь эти юноши одеты в военную форму, они выглядели бы так же заурядно, как любой клерк. Она улыбнулась, провожая их глазами, – на обоих парнях лежал какой-то глянец невинности. Интересно, а Балантайн тридцать лет назад выглядел так же?.. Миссис Питт не могла представить его себе таким молодым, незрелым и беззаботным.

Потом ей в глаза бросилась пожилая дама в платье лавандового цвета. Может быть, она соблюдала нестрогий траур, или ей просто нравился этот оттенок… Дама шла медленно, не отрывая взгляда от цветов, завороженная их красотой и ароматами.

Хотя Шарлотта и ждала генерала с нетерпением, заметила она его только тогда, когда он уже стоял рядом с нею.

– Доброе утро, – произнес Брэндон, заставив ее вздрогнуть. – Они великолепны, не правда ли?

Речь, само собой, шла о розах.

– О, да. Просто восхитительны, – согласилась миссис Питт, но неожиданно поняла, что потеряла к цветам всякий интерес. На ярком солнечном свете усталость ее друга была еще больше заметна: на лице у него появилась сеть морщин, а под глазами лежали глубокие тени от недосыпания.

– Как вы себя чувствуете? – продолжил генерал, как будто ответ на этот вопрос был для него жизненно важен.

– Давайте пройдемся, – сказала Шарлотта, взяв его под руку.

Пожилой военный не задумываясь пошел рядом с ней.

– У меня все хорошо, – ответила она, когда они проходили между двумя клумбами, со стороны похожие на пару отдыхающих, вышедших на прогулку среди десятков таких же, как они. – А вот ситуация лучше не становится. Более того, мне кажется, что она ухудшается. – Женщина почувствовала, как напряглась рука ее собеседника. – Произошли очень любопытные вещи, которые еще не попали в газеты. Сейчас уже совершенно точно доказано, что труп на ваших ступенях принадлежит не Альберту Коулу, а некоему мелкому жулику из Шордича по имени Джосайя Слинсби.

– Но в этом нет никакой логики! – запротестовал генерал, остановившись и посмотрев на Шарлотту. – Что же получается, это он украл табакерку? У кого? Он не может быть шантажистом… Сегодня утром я получил еще одно письмо.

Миссис Питт знала, что это должно было случиться, но все равно почувствовала шок, как от удара. Негодяй опять прикоснулся к ним – слегка, только чтобы напомнить о своем существовании, о своей власти и о готовности больно ранить их!

– И что в нем? – Шарлотта почувствовала, что ее губы высохли и ей стало тяжело говорить.

– Все то же самое, – ответил Брэндон и двинулся дальше. В саду ветерок стих, и запах роз был тяжелым, заставляющим голову кружиться на солнце.

– И опять никаких требований, – сказала его спутница. Это был даже не вопрос, а констатация факта. Она надеялась, что шантажист их наконец выскажет, потому что ожидание удара было более ужасным, чем сам удар. Но, наверное, в этом-то и заключалась значительная часть всего плана: деморализовать, испугать и измучить перед самой атакой.

– Нет. – Балантайн поднял голову, стараясь при этом не смотреть на идущую рядом даму. – Никакого требования денег или чего-то еще. Я уже потерял счет бессонным часам, во время которых пытаюсь понять, что ему может от меня понадобиться. Я вспомнил все области, в которых могу что-то из себя представлять; вспомнил каждого человека, которого знаю и на чье поведение могу оказать влияние, не важно, хорошее или плохое, – и все равно мне ничего не приходит в голову.

Миссис Питт очень не хотелось задавать ему приготовленные заранее вопросы, но это было неизбежно, если они хотели понять, с чем им пришлось столкнуться.

– А не можете вы кому-то мешать – может быть, в продвижении по службе? – поинтересовалась она.

– Военной? – Смех ее собеседника был хриплым и полным безнадежности. – Маловероятно. Я давно в отставке. У меня нет ни титула, ни больших денег, и моим единственным наследником является Брэнди, а он ни на что подобное не способен. Вы это знаете так же хорошо, как и я.

– А может быть, речь о каком-нибудь посте, общественном или финансовом? – настаивала Шарлотта. – О какой-нибудь выборной должности?

– Я – президент клуба путешественников, который собирается раз в квартал и члены которого рассказывают друг другу истории, сильно приукрашенные нашим воображением и желанием выдать желаемое за действительное, – улыбнулся Балантайн. – Всем нам уже больше пятидесяти, а некоторым и вовсе за шестьдесят. Мы живем воспоминаниями о наших прошлых экспедициях. Мы еще помним Африку, когда она была действительно темным континентом, полным тайн и опасностей. И путешествовали мы там в то время ради любви к неизведанному, задолго до того, как кому-то пришло в голову заговорить об инвестициях и расширении империи.

– Но вы ее знаете? Знаете по-настоящему, потому что были там? – не унималась Шарлотта.

– Конечно. Но мне сложно представить себе, чтобы наши знания заинтересовали кого-нибудь из нынешних исследователей или финансистов. – Генерал нахмурился еще больше. – А что, вы думаете, что это как-то связано с Африкой?

– Томас так думает… Вернее, он считает, что это возможно. А тетушка Веспасия верит в то, что это очень обширный заговор и в основе его лежат какие-то невероятные деньги.

Они проходили мимо все новых клумб, на которых росли восхитительно пахнущие цветы. Жужжание пчел перекрывало звуки шуршащих платьев и приглушенных разговоров.

– Что ж, это выглядит не таким уж невозможным, – заметил Брэндон.

– Ну а какие еще могут быть посты? – вернулась к прежней теме разговора миссис Питт.

– Я был президентом общества по поддержке молодых художников, но мое президентство закончилось в прошлом году, – рассказал военный небрежным тоном, которым подчеркнул всю незначительность этого поста. – Ну и, кроме этого, меня недавно выбрали в комитет, который занимается сбором средств для детей-сирот. Это в моем клубе, в «Джессопе». Правда, мне сложно представить себе человека, который хотел бы отобрать у меня это место. Оно совсем не эксклюзивное. Любой, мне кажется, кто захочет стать членом этого комитета, будет немедленно в него принят.

– Да, это совсем не похоже на то, ради достижения чего человек может пойти на шантаж, – согласилась Шарлотта.

В молчании они пошли дальше, пересекли дорожку, огибающую сад, и вышли на основную территорию Риджент-парка. Ветер прекратился, и становилось все жарче. Где-то играл оркестр.

– Не думаю, что тот факт, что тело принадлежит Слинсби, а не Коулу, имеет для полиции какое-то значение, – произнес генерал после долгих раздумий. – В любом случае я могу быть виновен в смерти человека. Он вполне мог быть у шантажиста на посылках, как и любой другой. Вы говорите, что он был жуликом?

– Да… из Шордича, а это довольно далеко от Бедфорд-сквер, – быстро ответила Шарлотта. – И убили его в Шордиче. Его убил подельник. Томас знает, что к вам это не имеет никакого отношения.

– А почему же тогда его сотрудник продолжает обо мне выспрашивать?

– Чтобы понять, что может интересовать шантажиста. – Миссис Питт попыталась говорить как можно убедительнее. – Это может быть или влияние, которым вы обладаете, или власть, которая у вас есть, или информация, которой вы располагаете. Как вы думаете, что у вас общего с остальными жертвами?

– Мне сложно это даже предположить, поскольку я не знаю, кто они, – со смешком ответил генерал.

– А, да… – смутилась женщина. – Ну конечно! В числе жертв есть банкир, дипломат, сэр Гай Стэнли, о котором вы уже знаете… – Она заметила тень сожаления на лице ветерана, но продолжила: – Потом еще судья… – На мгновение Шарлотта задумалась, должна ли она назвать Корнуоллиса. Может быть, Питт и не хотел бы этого, но ситуация была слишком серьезной, чтобы сохранять секреты, которые нужны были для того, чтобы не поставить кого-то в неловкое положение. – И помощник комиссара полиции, – закончила супруга полицейского.

– Джон Корнуоллис, – сразу же произнес генерал, мягко взглянув на Шарлотту. – Вы, конечно, можете ничего не говорить… Мне очень жаль. Он очень достойный человек.

– Вы хорошо его знаете?

– Нет, не очень. Просто мы члены одного клуба, вернее, даже двух… Всегда думал, что он хороший парень, очень прямой. – Балантайн вдруг замолчал, но потом, через несколько ярдов, продолжил: – Я и сэра Гая Стэнли тоже знал. Не очень хорошо, но мне он всегда нравился.

– Вы все время говорите о нем в прошедшем времени.

– Действительно. Прошу прощения. – Лицо военного напряглось. – Это непростительная ошибка. Просто я очень много думал о нем после того, как вся эта грязь была напечатана. Бедняга… – По телу Брэндона прошла судорога. Он распрямил плечи и несколько раз напряг и расслабил мускулы, как будто хотел согреться, несмотря на жаркое солнце. – Я навестил его. Хотел ему сказать… не знаю… наверное, то же, что хотели сказать мне вы, когда пришли в первый раз. Что я все равно считаю себя его другом. Что я не верю во все эти обвинения. Но не знаю, поверил ли он мне.

Перед ними пробежала собака с палкой в зубах.

– Может быть, мне надо было набраться смелости и сказать ему, что я тоже жертва этого же шантажиста, но я так и не решился рассказать – даже ему, – в чем меня обвиняют. И поверьте, мне это в себе совсем не нравится. Думаю, что надо было решиться. Наверное, я боялся, что если скажу правду, то он мне не поверит. – Генерал повернулся и встал перед Шарлоттой. – Вот ведь в чем дело. Я больше ни в ком не уверен. Я не верю там, где мне это не пришло бы в голову еще месяц назад. Люди предлагают мне свою поддержку, дружбу, сочувствие, а я смотрю на них и не верю. Везде стараюсь найти грязные и низкие мотивы, еще и еще раз анализируя замечания, которые были сделаны абсолютно невинно. Ищу пятна на всем том хорошем, что было в моей жизни…

Стоя рядом с ним в ярком солнечном свете, миссис Питт могла только крепче сжать его руку. Перья ее шляпки колебались на воздухе – казалось, они вот-вот могут коснуться щеки генерала.

– Вы должны думать не только о вашем физическом, но и о душевном здоровье, – сказала женщина, и ее слова прозвучали очень мягко. – Ведь вы же знаете, что всё не так, как вы себе представляете! Надо лучше думать о людях. Мы не так уж доверчивы и кровожадны. – Шарлотта заставила себя улыбнуться. – У вас есть всего один враг, о котором мы знаем, но и он сам не верит в свои обвинения. Потому что знает вас.

Локон, вырванный ветерком из ее прически, упал ей на лоб.

– Спасибо вам.

Генерал теперь говорил еле слышно, чуть громче, чем дышал. Затем он поднял руку и убрал локон туда, где тот и должен был быть, – под край шляпки тетушки Веспасии. Этим единственным жестом Балантайн полностью выдал себя, и он знал это. Но в тот момент, под жарким солнцем, это не имело для него никакого значения. Может быть, в будущем такое уже никогда не повторится, но сегодня навсегда останется у них в памяти.

Шарлотта почувствовала нежность и боль и поняла, что она стала невольной причиной ужасной неосторожности со стороны генерала, и с этим ничего уже нельзя поделать – прошлого не вернуть.

Совсем недалеко от них засмеялась женщина с голубым зонтиком. Прямо перед нею носились друг за другом по траве два карапуза – и медленно, с наслаждением, покрывались грязью.

«Продолжай двигаться, как будто ничего не произошло, – мысленно обратилась к своему другу Шарлотта, – а главное – не молчи!»

– Я уже говорила, что тетушка Веспасия верит, что это может быть как-то связано с Африкой, – сказала она вслух. – Ситуация там очень нестабильна, а состояния делаются и теряются практически мгновенно.

– Ваша тетушка права, – согласился генерал, медленно двигаясь за Шарлоттой и возвращаясь мыслями к основной теме разговора. – По крайней мере, этим можно объяснить выбор жертв.

– Железная дорога Каир – Кейптаун? – предположила миссис Питт.

Какое-то время они обсуждали африканскую политику: Сесила Родса и продвижение на север, вероятность открытия больших залежей золота и алмазов, необъятные земельные просторы и конфликт интересов с другими европейскими государствами, особенно с Германией.

Но к полудню, когда друзья расстались, они ни на йоту не приблизились к пониманию того, как Балантайн может быть связан со всеми этими политическими эскападами или что он знает такого, что может помешать заработать состояние хоть в Африке, хоть в любой другой части света.


Пока Шарлотта общалась в Королевском ботаническом саду с Балантайном, ее муж нанес визит Зигмунду Танниферу, который сам попросил его об этом. Банкир находился в мрачном настроении, а Парфенопы на этот раз видно не было.

– Я обсудил все это с женой, – сказал Таннифер, после того как все требования хорошего тона были выполнены и они с Питтом уселись в комфортабельные кресла друг напротив друга в несколько чрезмерно украшенном кабинете банкира. – Мы очень много думали над тем, кто может быть в этом замешан и, самое главное, какие требования может выдвинуть преступник, когда дело дойдет до этого. – Зигмунд тоже выглядел измученным, как будто его нервы были уже на пределе. Его левая рука, не переставая, гладила подлокотник, и полицейский заметил, что хрустальный графин с бренди, стоящий на шифоньере, был полон всего на четверть. Томас подумал, что на месте банкира тоже попытался бы успокоить нервы с помощью известной дозы алкоголя.

– И к каким же выводам вы пришли? – спросил он вслух.

– Это не выводы, суперинтендант, – ответил его собеседник, покусывая губу. – Я бы назвал это скорее предположениями, которыми хотел бы поделиться с вами. – Таннифер улыбнулся. – Знаете, возможно, я просто пытаюсь найти причины, чтобы переговорить с вами, потому что эти наши разговоры придают мне некоторую уверенность. Мне кажется, это похоже на то, как человек срывает повязку, чтобы посмотреть, заживает ли его рана… или нет. – Он пожал своими тяжелыми плечами, и жест этот странно походил на признание своего поражения. – От этого никому не становится лучше – ни самой ране, ни раненому, – однако перед этим искушением невозможно устоять.

– Так до чего же вы додумались, мистер Таннифер? – Питт прекрасно понял, что хотел сказать банкир.

– Суперинтендант, я ни в коем случае не хочу брать на себя ваши обязанности. – Вид у Зигмунда стал слегка смущенный. – Я уверен, что вы знаете об этом деле гораздо больше меня. Но я позволил себе проанализировать все те области, в которых я могу действовать достаточно эффективно и которые могут представлять определенный интерес для злоупотребления. – Его пальцы тихонько выбивали дробь на подлокотнике кресла. – Все эти области так или иначе связаны с финансами. – Таннифер остановился, хмуро глядя на гостя.

Полицейский кивнул в знак того, что понимает, но не стал прерывать своего собеседника. Зигмунд же не мог скрыть свою крайнюю взволнованность.

– Сначала я стал думать о том, что может связывать всех нас вместе. Конечно, я не знаю личности всех остальных жертв, за исключением тех, кого я могу вычислить, основываясь на логике и здравом смысле. Совершенно очевидно, что к жертвам относится бедняга сэр Гай Стэнли, хотя после того, как в его случае угроза была претворена в жизнь… – Дробь, выбиваемая пальцами финансиста, стала громче. – Могу также предположить, что к жертвам относится Брэндон Балантайн… – Он помедлил, ожидая, что Питт сам это подтвердит или что это будет понятно из выражения лица полицейского, и губы банкира сжались – все, что ему было надо, он прочитал во взгляде Томаса. – И, как вам уже, видимо, говорила моя жена – а она мне рассказала, что разговаривала с вами, – я уверен, что Лео Каделл тоже относится к жертвам и подвергается давлению. Он считает, что у него потребуют деньги. По крайней мере, так я его понял. Но мне кажется, что деньги – это не главная цель шантажиста.

Питт кивнул.

– Вы согласны со мною? – быстро спросил Таннифер, и голос его окреп. – Уверен, что это именно так. Я навел – естественно, очень осторожно – справки о состоянии дел известных мне жертв шантажиста. Кроме того, я еще раз оценил свои возможности. В моей власти одобрить выдачу очень больших займов на инвестирование в определенные области, особенно в землю и в развитие добычи драгоценных металлов – таких, например, как золото.

Томас ощутил, как его тело непроизвольно подобралось, и он слегка выпрямился, несмотря на нежелание выдавать свои чувства.

Если Зигмунд и заметил его волнение, он ничем этого не показал. Банкир развалился в своем кресле, напряженно размышляя.

– Если я соглашусь выдать подобные займы без соответствующего обеспечения, то совершу моральное преступление. – Его интонация стала задумчивой. – Но это действительно в моих силах. Я попытался понять, в каких областях могут потребоваться подобные займы, для того чтобы определить круг заинтересованных лиц. Для этого я внимательно изучил, куда все известные мне жертвы шантажиста ездили в последнее время. И вот что мне удалось выяснить о поездках Лео Каделла и его деловых интересах. Еще раз повторяю, что справки я наводил очень деликатно и осторожно. – Финансист очень внимательно следил за реакцией Питта. – Во всех случаях, суперинтендант, его поездки были так или иначе связаны с Африкой. Люди пока мало представляют себе, какие сокровища спрятаны в недрах земель, которые сейчас осваивает Сесил Родс. Тот, кто сейчас сможет войти в дело, в течение следующих двадцати лет получит королевский доход и сможет стать владельцем собственной небольшой империи.

Именно этого боялись Веспасия и Телониус. И теперь Таннифер говорил практически то же самое, по-прежнему не сводя с полицейского немигающих глаз.

– Вижу, вы внимательно следите за тем, что я говорю, – глубоко вздохнул он. – Когда я беседовал с Каделлом, он произнес одну фразу, которая позволила мне заключить, что господин судья Данрайт Уайт тоже одна из жертв…

А вот теперь Питт был удивлен. Откуда Каделл мог об этом узнать? Что это было – внимательное изучение поведения судьи? Или же его истощенное состояние, поставившее его на грань болезни, уже стало бросаться всем в глаза? Возможно, не так уж сложно определить товарища по несчастью, когда ты сам испытываешь сходные страдания…

– Я не буду это комментировать, – спокойно сказал суперинтендант. – Но вы можете быть уверены, что по крайней мере один судья в списке есть. Это поможет вам в ваших дедуктивных упражнениях?

– Не уверен. Должен сказать, что на все это я смотрю крайне мрачно, – печально улыбнулся Зигмунд. – Возможно, я зря занимаю ваше время, но не могу же я просто сидеть и ждать удара и не сделать ничего, чтобы его отвратить! – Казалось, он был смущен и не знал, что говорить дальше, и в то же время было очевидно, что у него есть еще что сказать.

– Будьте откровенны, мистер Таннифер, – призвал его Питт. – Если вы правы, то это значит, что заговор проник очень глубоко в наше общество, и его последствия, если он удастся, будут гораздо серьезнее, чем дискредитация нескольких достойных джентльменов и их семей.

– Я это понимаю. Меня, по-видимому, сдерживают вопросы вмешательства в личную жизнь других людей, – проговорил Таннифер, глядя в пол, – однако в создавшейся ситуации такая деликатность, возможно, вредна. – Он быстро поднял глаза. – Каделл обратил мое внимание на то, что в морской карьере помощника комиссара Корнуоллиса имело место какое-то происшествие, которое можно истолковать двояко, и поэтому на него можно оказывать такое же давление, как и на всех нас. – Банкир смотрел на суперинтенданта с нескрываемой озабоченностью. – Я очень боюсь, что шантажист может сделать так, что помощник комиссара прекратит расследование, дабы защитить себя. Возможно, Корнуоллис и не сможет помочь африканским амбициям преступника, но негодяй может заставить его ограничить вашу деятельность… – Он тяжело выдохнул. – Это просто ужасно. Куда бы мы ни двинулись – везде тупики и новые угрозы!

Томас усиленно сохранял непроницаемый вид, но при этом лихорадочно пытался оценить информацию о Каделле, которую сообщил ему Таннифер, сам не понимая ее важности. Происшествие в морской карьере Корнуоллиса не подвергалось сомнению – но только шантажист интерпретировал его именно как преступление. Полицейскому даже не пришлось притворяться, что он взволнован. Он действительно был очень испуган. Его личное отношение к помощнику комиссара полиции делало ситуацию еще более болезненной, потому что Томас легко мог представить, что последует дальше. Следующий ход шантажиста был абсолютно очевиден, и суперинтендант знал, что Корнуоллису придется согласиться на условия преступника. А может быть, он уже согласился? Хотя в этом случае помощник комиссара не стал бы ставить его в известность…

Питт ненавидел себя за то, что подобная мысль пришла ему в голову, но она была как раскаленный нож, воткнутый ему прямо в сердце. Боль от нее была просто непереносима.

– Но ведь он не сможет… остановить вас? – хрипло спросил Таннифер. – Вы ведь… – Он оставил фразу недоговоренной.

Полицейский ничего не ответил. А что он действительно стал бы делать, если б шеф обратился к нему с просьбой свернуть расследование? В невиновности Корнуоллиса Томас не сомневался. Позволил бы он, чтобы его шефа дискредитировали, опозорили и лишили всего, во что тот верил долгие годы? В этом Питт был совсем не уверен.

– Да, все это очень не просто, – сказал банкир, отвернувшись. – Все мы думаем, что у нас хватит мужества послать шантажиста к дьяволу… Но ведь унижение, одиночество и бесчестье, которые обрушатся на нас после этого, тоже абсолютно реальны. – Он бросил на Томаса изучающий взгляд. – Говорить о крушении всего – одно, а вот столкнуться с этим в реальности – совсем другое.

– Мы рассматривали вероятность того, что шантажисту будут необходимы крупные займы для инвестиций в африканскую экспедицию к северу от Кейптауна, в регионе Машоналенда и Матабелеленда, или в железную дорогу Каир – Кейптаун, – задумчиво произнес Питт.

– Великолепно! – воскликнул Зигмунд, сжав пальцами подлокотники кресла. – Примите мои поздравления, суперинтендант! Вы более тонко разобрались в этой ситуации, чем я ожидал от вас, и я вынужден это признать. Наверное, это глупо, но я воодушевлен. Будем придерживаться этих ваших выводов. – Он встал и протянул Томасу руку.

Полицейский пожал ее и был удивлен силой и твердостью рукопожатия банкира. Он покинул дом Таннифера с ощущением, что наконец сделал шаг вперед, хотя это мог быть и шаг навстречу неочевидному, но, несомненно, жестокому решению.

Ему ничего не оставалось делать, как еще раз встретиться с Лео Каделлом. В министерстве сделать это было невозможно, так как день Каделла был расписан по минутам, поэтому Питт отправился к нему домой и ждал его приезда там. Это был не тот разговор, который он хотел бы вести с чиновником, а измученное лицо Лео сделало его еще труднее.

Когда дипломат вошел в гостиную, где его ждал Томас, тот поднялся с дивана ему навстречу.

– Добрый вечер, мистер Каделл. Мне очень жаль, что я вынужден побеспокоить вас после тяжелого рабочего дня, но боюсь, что вопросы, которые я должен обсудить с вами, не терпят отлагательств.

Чиновник сел. Двигался он так, словно все его тело болело, и было видно, что ему пришлось призвать на помощь все свои внутренние резервы, чтобы сохранить гостеприимный вид.

– Что же вы хотите обсудить со мной, мистер Питт? – спросил он устало.

– Я много думал, какому невероятному давлению вы можете подвергнуться со стороны шантажиста из-за того положения, которое занимаете в вашем министерстве… – начал суперинтендант.

Ему было сложно сохранять тот уровень праведного гнева, который он почувствовал в доме у Таннифера. Томасу постоянно приходилось напоминать себе о той боли, которую шантажист причиняет другим, о том унижении и горе, которое он уже обрушил на беднягу Стэнли, не дав тому даже малейшей возможности парировать этот удар, пусть даже ценою собственного бесчестья. И ведь было не так уж невероятно, что шантажист может притвориться одной из жертв: это был идеальный способ быть в курсе расследования и того, в каком направлении оно движется. Кто знал, что скрывается за взволнованным лицом Каделла и его спокойными, вежливыми улыбками? Он профессиональный дипломат и успешен в своей области еще и потому, что научился хорошо скрывать свои эмоции.

Хозяин дома наблюдал за Питтом, ожидая его объяснений.

– Как я понял, вы играете важную роль в африканских делах, – продолжил Томас, – особенно в том, что касается развития таких районов, как Машоналенд и Матабелеленд.

– Я отвечаю за отношения с другими европейскими странами, которые имеют свои интересы в этом регионе, – слегка поправил его дипломат. – Ситуация в Восточной Африке особенно беспокоит Германию. Вообще положение в том регионе гораздо более нестабильное, чем вы, возможно, предполагаете. Там существуют безграничные возможности в короткое время заработать огромные деньги. Большинство населения Южной Африки – не англичане, а буры[40], и их отношения с англичанами отнюдь не безоблачны. Я думаю, что положиться на них, как на союзников, нельзя. – Каделл наблюдал за лицом суперинтенданта в течение всей этой тирады, пытаясь определить, насколько тот его понял. – Мистер Родс признает только один закон – свой собственный. К сожалению, несмотря на все наши усилия, мы его практически не контролируем.

Питт не хотел, чтобы Лео узнал, о чем он думает. Вполне возможно, что информация, которую ему сообщил Таннифер, была его единственным козырем.

Какую бы привлекательную маску ни надел бы шантажист, он был беспощадным человеком, который не задумывался над тем, кого и как глубоко он ранит своими действиями. Томас твердо посмотрел на дипломата.

– А если бы шантажист попросил вас, мистер Каделл, помочь ему в его экспансии в Африку, в создании состояния в этой стране или установления контроля над дорогой Каир – Кейптаун?

– Бог мой! Так вы думаете, он этого добивается?! – воскликнул изумленный чиновник.

Что его больше удивило: сама идея или то, что Питт догадался о ней?

– Так вы бы могли ему в этом помочь? – настаивал полицейский.

– Я… Я не знаю, – было видно, что Лео чувствует себя неуютно. – Я думаю… что есть некая информация… которая могла бы заинтересовать некоторых людей. Эта информация касается намерений правительства Ее Величества, и она помогла бы – могла бы помочь! – такому человеку.

– А как насчет военной операции? – продолжал Томас. – Например, насчет небольшой частной армии?

– Тогда все это гораздо серьезнее, чем я мог предположить. – Каделл побледнел и выпрямился на стуле. – Я… я думаю, что в этом случае все упрется в деньги. Может быть, я слишком наивен, но поверьте мне, если кто-нибудь обратился бы ко мне с подобным предложением, я бы немедленно сообщил об этом сэру Ричарду Астону, и в этом случае было бы не важно, знаю я имя обратившегося или нет. Свою страну я никогда не предам, мистер Питт.

Суперинтенданту очень хотелось ему поверить, но что еще Каделл мог сказать? То, что он собирался сделать, может сильно расходиться с его словами! Томас никак не мог забыть, что именно этот человек, так невинно расположившийся напротив него на стуле, сообщил Танниферу об уязвимости Корнуоллиса, то есть о том, что было известно только шантажисту.

Ведь в действительности такой уязвимости не существовало. Единственным, что связывало всех этих людей, было то, что шантажист достаточно хорошо знал их биографии, чтобы иметь возможность что-то сфальсифицировать в них и, таким образом, полностью разрушив мужество этих людей и их уверенность в себе, превратить их в невротиков, живущих в бесконечном кошмаре, подозревающих всех и вся.

– Вы знаете помощника комиссара полиции Джона Корнуоллиса? – задал Томас своему собеседнику неожиданный вопрос.

– Что? – переспросил удивленный дипломат. – Нет… то есть… немного. Мы члены одного клуба. Иногда мы с ним там встречаемся. А почему вы спрашиваете? Или я не должен задавать этот вопрос?

«Он спросил это, потому что знает? – подумал суперинтендант. – Или это просто догадка, которую мог высказать любой интеллигентный человек в создавшихся обстоятельствах?»

Ему надо было придумать ни к чему не обязывающий ответ. И он не должен был выдать Таннифера. Ведь если Каделл – это и есть тот самый шантажист, его жестокая месть не заставит себя ждать.

– Он полностью отвечает за расследование этого дела, – сказал полицейский вслух. – Именно ему пришло в голову наличие политической составляющей.

– Я ничем не могу вам помочь, – устало сказал дипломат. – Поверьте мне, мистер Питт, если б я знал хоть что-то, что могло бы помочь, то с удовольствием обсудил бы это с вами. Думаю, мне не надо объяснять вам, что львиная доля информации, которой я располагаю по Африке, касается дальнейших планов нашего правительства, касающихся мистера Родса и Британской Южно-Африканской компании, и эта информация абсолютно секретна. Так же, как и информация, касающаяся района Машоналенд – Матабелеленд или наших отношений с другими европейскими державами, у которых есть свои интересы в Африке.

Томас понял, что дальнейший допрос ничего не даст, и, поблагодарив Каделла, откланялся.

Веспасия медленно шла по лужайке в своем саду и думала, что пора ее подстричь, когда увидела Питта, стоявшего в открытых стеклянных дверях ее гостиной. Удивлению ее не было предела: она почувствовала, как у нее перехватило дыхание и как бешено застучало ее сердце. Пожилая леди испугалась новостей, которые мог принести ей суперинтендант. Она быстро направилась в его сторону, практически не опираясь на свою трость.

– Добрый вечер, Томас, – произнесла она, как только он оказался рядом с нею на траве, стараясь ничем не выдать своего волнения. – Мне кажется, что тюльпаны уже отцвели. Выглядят они невероятно неряшливо.

Полицейский улыбнулся, рассматривая тяжелые цветущие розы, каскад вьющейся глицинии и несколько громадных аляповатых тюльпанов, которые знавали лучшие времена.

– На мой взгляд, они идеальны, – заявил он уверенно.

Хозяйка сада внимательно осмотрела его с ног до головы. Она помнила, что Томас любил возиться в саду, когда у него выдавалось свободное время.

– Соглашусь, хотя любой пурист оспорит это, – сказала старая леди.

Питт предложил ей руку, и она опиралась на нее, пока они медленно шли по лужайке к террасе, а потом поднимались вверх по ступенькам.

– Боюсь, что у меня не очень хорошие новости, тетушка Веспасия, – сказал Томас, когда они вошли в дом и старая леди уселась.

– Это написано крупными буквами на вашем лице, мой дорогой, – ответила дама. – Лучше расскажите мне, в чем дело.

– Сегодня меня пригласил к себе Таннифер. Он тоже считает, что основной целью шантажиста является получение контроля над африканскими делами и использование этого контроля в своих целях.

– Ну, это совсем не новости… – произнесла леди Камминг-Гульд, может быть, излишне резко. Старая дама и не подозревала, насколько она встревожена, но теперь сама услышала неожиданное раздражение в своем голосе. – Это мы уже и сами предположили, – продолжила Веспасия. – Он что, предъявил доказательства?

Суперинтенданту, видимо, передались ее эмоции, и он перешел прямо к делу:

– В нашем разговоре он дважды упомянул имя Каделла – один раз намеренно, говоря о его профессиональном интересе к происходящему в Африке…

На его лице ясно читалось страдание, и это сильно испугало пожилую леди. Она с трудом сглотнула, но не прервала полицейского.

– А второй раз он упомянул его случайно, – продолжил Томас тихим голосом. – Банкир высказал предположение, что Корнуоллис тоже может оказаться жертвой шантажиста, и эта мысль пришла ему в голову в тот момент, когда он услышал, как Каделл сказал о каком-то происшествии в прошлом Корнуоллиса, которое может быть неправильно истолковано и таким образом сделать помощника комиссара уязвимым для шантажа.

Сначала Камминг-Гульд не поняла, что он имеет в виду, и поэтому обратила на Питта все свое внимание, ожидая объяснений.

– Но ведь Корнуоллис сказал, что спас того человека, – запротестовала пожилая дама. – Или что, теперь вы ставите его невиновность под сомнение?

– Нет, – слегка покачал головой суперинтендант. – Мне просто интересно, откуда Каделл узнал об этом и почему ему пришло в голову посчитать Корнуоллиса жертвой?

Вот тогда Веспасии все стало ясно, и внутри у нее все похолодело. Леди Камминг-Гульд старалась не думать о той трагедии, которая ждала ее впереди. Теодозию она знала с самого рождения и наблюдала за ее взрослением так же, как за своими собственными детьми.

– Но Лео Каделла ведь тоже шантажируют… – начала она, но, еще не закончив фразу, поняла, что это замечание не имеет смысла. Шантажист легко мог выдать себя за жертву. Это было бы выгодно ему со многих точек зрения.

Питт не стал ей ничего объяснять: он знал, что в этом нет необходимости.

– Я, конечно, понимаю, что это не освобождает его от подозрений… – Голос леди Камминг-Гульд зазвучал увереннее. – Но я знаю Лео много лет. Я давно наблюдаю за ним, за тем, как он ведет себя в тех или иных обстоятельствах. И не надо говорить мне, что люди могут меняться под влиянием внешних обстоятельств или искушений. Об этом, Томас, я тоже слышала. – Теперь старая дама говорила слишком быстро и слишком страстно – она и сама это слышала, однако полагала, что пока еще контролирует ситуацию. Ее мысли унеслись уже далеко вперед, и теперь она могла думать только о неизбежном позоре, который ждал Теодозию. – Конечно, у него тоже есть свои слабости, но он очень амбициозен и хорошо разбирается в людях. Кроме того, если можно так сказать, он «яростный патриот». – Веспасия почувствовала, как ее охватывает ужас. – Он не жадный человек и совсем не авантюрист.

Питт слушал ее с мрачным выражением лица. Солнечный свет, проникавший через большие французские окна, освещал ковер цвета золотого абрикоса. Черно-белая собачка опять заснула, пригревшись на солнце.

– Я не верю, что Лео достанет жестокости и изобретательности, чтобы придумать такой план, – убежденно продолжала пожилая леди. – А вот то, что он мог использовать красоту Теодозии для продвижения по службе, не кажется мне таким уж невозможным. Но он никому, даже самому себе, в этом никогда не признается.

Веспасия ненавидела саму себя за эти слова: все это было просто отвратительно. Признание в том, что она допускает подобное, даже перед Томасом, походило на предательство, однако такая вероятность существовала. Даже ей не могло не прийти в голову, что в этом обвинении могла быть доля истины. И именно это было свидетельством гениальности шантажиста. Если уж даже у крестной миссис Каделл появились сомнения… то с какой радостью остальные в это поверят? Веспасии было стыдно за свое предательство, и не только по отношению к Лео, но и, что было еще хуже, по отношению к Теодозии. Однако деться от этих мыслей и сомнений ей было некуда.

Питт со вздохом продолжал свой рассказ.

– Я виделся с Каделлом, – произнес он мрачно, не отрывая глаз от лица тетушки. – Он считает, что с него могут потребовать деньги. И миссис Таннифер услышала обрывки разговора, в котором речь шла о необходимости раздобыть крупную сумму, но точная цифра не называлась.

– Однако ведь шантажист же не требует денег, – заметила старая дама. – Во всем этом нет никакого смысла!

Не успела она произнести эти слова, как ей в голову сама пришла неожиданная мысль. Однако леди Камминг-Гульд отказывалась в это верить. Этого не могло быть… это было предательством. Она делала именно то, чего добивался этот негодяй… она пошла у него на поводу!

– Полная ерунда! – громко произнесла она вслух.

Томас не стал спорить. Они еще немного поговорили, и он откланялся. Но даже после того, как полицейский ушел, Веспасия продолжала думать об их разговоре. Она чувствовала себя очень несчастной и провела долгий вечер в полном одиночестве.


Пока Питт общался с Веспасией, Шарлотта на своей кухне наливала чай Телману, который зашел в надежде на то, что его начальник уже вернулся домой. Судя по выражению лица инспектора, ему было, с одной стороны, неудобно, а с другой – приятно, что Томас где-то задержался и единственными слушателями его рассказа оказались Шарлотта и Грейси.

Сэмюэль с благодарностью отхлебнул чаю и расслабился. Было бы здорово снять ботинки – его ноги просто горели, – как это сделал бы Питт, но это было бы уже слишком.

– Ну, и?.. – нетерпеливо произнесла Грейси, наблюдая за мужчиной от умывальника. – Вы ведь заявились не за тем, штоб чаи здеся распивать?

– Я пришел переговорить с мистером Питтом, – ответил полицейский, стараясь не встречаться с ней глазами.

Мисс Фиппс с трудом сохраняла спокойствие. Шарлотта видела ее нетерпение: худая грудь девушки вздымалась, когда она пыталась сделать глубокий вдох.

Рыже-белый кот Арчи прошел через всю кухню, нашел себе местечко перед плитой и уселся.

– То есть вы не верите, шо мы усе ему передадим? – тихо спросила служанка.

Телман повернулся к ней, почти полностью забыв о хозяйке дома. Сама мысль о том, что Грейси думает, что он ей не доверяет, была ему крайне неприятна. Видно было, как он борется с самим собой.

Но горничная не собиралась помогать ему. Она ждала, сложив руки на груди, и на ее худом лице было написано нетерпение.

– Дело не в доверии, – произнес наконец Сэмюэль. – Просто дело идет о расследовании полицией серьезного преступления.

На несколько мгновений Грейси задумалась, а потом вдруг предложила:

– Вы, наверное, хочете покушать?

Такого вопроса инспектор не ожидал – он думал, что она начнет спорить с ним или как-то еще покажет свой характер. Удивленный мужчина быстро поднял глаза на девушку.

– Ну, так хочете или нет? – настаивала Грейси. – Вы шо, язык проглотили, шо ли? – произнесла она голосом, полным сарказма – Ведь енто ж не полицейский секрет?

– Конечно, я голоден! – ответил Сэмюэль и густо покраснел. – Я весь день провел на ногах.

– Следили за бедняжкой хенералом Балантайном, да? – задала Грейси новый вопрос, тоже не обращая внимания на Шарлотту. – Да уж, нелегкая это работенка! Ну, и куды ж он нынче ходил?

– Сегодня я за ним не следил, – ответил полицейский. – И вообще, следить за ним теперь незачем.

– Так шо ж он, ничего не сделал? – уточнила служанка. – Я, правда, всегда так думала! – объявила она и чихнула.

Телман молчал. Было видно, что его неловкость только увеличилась. Наблюдая за ним, миссис Питт поняла, что он испытывает чувства, которые раньше были ему незнакомы. Все его идеалы были поставлены под сомнение, и оказалось, что не все они соответствуют действительности. Видимо, ему пришлось изменить свое мнение о ком-то – скорее всего, как раз о генерале Балантайне, – а может быть, и о целой группе людей, которые раньше были для него общей массой, а теперь превратились в отдельных личностей. Всегда больно расставаться со своими заблуждениями – по крайней мере, вначале, даже если человек сам хочет с ними расстаться. Только через какое-то время после этого к нему приходит долгожданная свобода.

Шарлотте было жаль инспектора, а вот сам он совсем не ожидал от нее сочувствия. Иногда миссис Питт вспоминала те времена, когда впервые встретила своего будущего мужа и он открыл ей совсем другой мир, полный людей, которые тоже любили и мечтали, тоже могли испытывать страх, одиночество и боль. И хотя причины для этого у них могли отличаться от причин, по которым бывало плохо самой Шарлотте, чувства их были абсолютно такими же. До того момента она почти не обращала внимания на простых людей – мужчин и женщин – на улицах: они были для нее скорее толпой, чем отдельными личностями, такими же уникальными, как и она сама, со своими жизнями, полными таких же происшествий и чувств, как и ее собственная. Позже ей было очень больно признаться самой себе, как она была слепа в своем эгоизме. Шарлотта ненавидела себя за это, и даже сейчас, по прошествии стольких лет, ей было неприятно об этом вспоминать.

И вот теперь она наблюдала смятение на лице Телмана, его опущенную голову и костистые руки, которые он положил перед собой на стол, рядом с чашкой чая, поданной ему Грейси.

В заднюю дверь прошел черный кот Ангус: он уселся так близко к Арчи, что тому пришлось подвинуться. Устроившись, Ангус стал умываться.

– Ежели хочете, я могу предложить копченую селедку, хлеб и масло, – прочистила горло горничная, даже не оглянувшись на Шарлотту, чтобы получить ее разрешение. Сейчас главным для нее было получить информацию, а для этого все способы были хороши и никаких дополнительных разрешений не требовалось.

Гость заколебался, однако понял, что чувствует себя гораздо более голодным, чем ему казалось.

Грейси пожала плечами и взяла дело в свои руки, как она это делала с семилетним Дэниелом. Она достала глубокую сковороду, поставила ее на плиту, налила в нее воды и отправилась за сельдью.

– Я ее сварю, – сказала она инспектору через плечо. – Не собираюсь разводить грязь с жаркой. Да и в любом случае, вареная она гораздо нежнее. – С этими словами служанка скрылась в леднике.

Сэмюэль смущенно посмотрел на хозяйку дома.

– Не стесняйтесь, мистер Телман, – произнесла та с теплотой в голосе. – Я очень рада, что вы наконец выяснили, что генерал Балантайн не убивал Джосайю Слинсби. Спасибо, что вы мне об этом сказали.

Полицейский прикусил губу. Он все еще никак не мог разобраться в своих ощущениях.

– Кажется, он хороший человек, миссис Питт, и хороший солдат. Я говорил с несколькими людьми, которые служили под его командованием. Все они очень его уважают… более того… испытывают к нему привязанность… даже любят. – Все это инспектор произнес с явным усилием, и в его голосе звучало удивление.

Шарлотта почувствовала, что улыбается от облегчения. Для нее это было не новостью, но ей было важно, чтобы Телман сам пришел к осознанию этого. Выражение лица инспектора умилило ее.

Грейси вернулась с большой селедкой и, не обращая на них никакого внимания, бросила ее в кипящую в сковороде воду. Обе кошки мгновенно насторожились и дружно подошли к плите. Затем мисс Фиппс достала из деревянного короба большую буханку хлеба. Отрезав от ее края несколько кусков, она намазала их маслом и разложила на тарелке, а потом наполнила водой чайник и поставила его на огонь. Она вела себя так, как будто была в кухне одна.

Все еще улыбаясь, Шарлотта решила оставить их с Сэмюэлем наедине. В этом случае Телману будет легче справиться со своим смущением. Тот бросил на миссис Питт отчаянный взгляд, полный мольбы о помощи, но она притворилась, что не заметила его, и вышла из комнаты, на ходу придумав предлог в виде игры в шарады, которую она якобы обещала Джемайме и Дэниелу. Грейси тем временем продолжала заниматься селедкой.

На следующее утро Питт появился в участке на Боу-стрит позже, чем обычно. Не успел он усесться за стол, как в его дверь громко постучали, и прежде чем суперинтендант успел ответить, дверь распахнулась и в нее влетел запыхавшийся сержант, на лице которого был написан ужас.

– Сэр… Мистера Каделла нашли застреленным! – Он с трудом сглотнул и попытался выровнять дыхание. – Похоже на самоубийство. Он оставил записку.

Томас был потрясен. Он сидел, чувствуя, как ледяной ужас охватывает все его тело, а в голове гвоздем засела только одна мысль: этого следовало ожидать. Ведь все признаки были налицо: Питт просто отказывался обратить на них внимание из-за той боли, которую это могло причинить Веспасии. Он и теперь первым делом подумал о ней и о Теодозии Каделл. Для жены Лео это будет непереносимым ударом, хотя перенести его ей все-таки придется, так как другого выхода у нее не было.

Виноват ли Томас в случившемся? Могло ли его посещение вчера вечером спровоцировать это самоубийство? Посчитает ли Веспасия его ответственным за все происшедшее?

Нет, конечно, нет. Это было бы несправедливо. Если Каделл виновен, то самоубийство было его собственным выбором.

– Сэр! – Сержант переминался с ноги на ногу, и глаза его от удивления почти вылезли на лоб.

– Да, – Питт встал. – Да. Я уже иду. Телман здесь?

– Так точно, сэр. Позвать?

– Пусть выходит. Я поймаю кеб. – Сорвав с крючка пиджак, суперинтендант пробежал мимо сержанта, забыв взять шляпу.

Внизу он столкнулся со своим помощником. Лицо у инспектора было мрачным и встревоженным. Телман ничего не сказал, и они вместе выскочили на тротуар и направились вдоль Друри-лейн. Питт сошел на мостовую и замахал руками, испугав несчастную лошадь, которая тащила телегу, полную мебели. Он закричал водителю кеба, выезжавшего из-за угла Грейт-Куин-стрит, и бросился к нему наперерез движению, сопровождаемый отборной руганью. Добежав до экипажа, Томас сказал вознице, куда ехать, и уселся в углу, оставив место Телману. Конечно, в этой спешке не было никакой необходимости – то, что они приехали бы в дом Каделла на несколько минут позже, ничего уже не изменило бы, – но эти простые физические действия позволили Питту несколько успокоиться.

Пока они ехали, Сэмюэль два или три раза пытался заговорить с начальником, но, видя его лицо, каждый раз оставлял эту затею.

Когда они приехали, Питт заплатил кебмену и направился к входной двери. Около нее дежурил констебль, стоявший по стойке «смирно» с непроницаемым лицом.

– Доброе утро, сэр, – поздоровался он с суперинтендантом. – Сержант Барстоун уже внутри. Он ожидает вас, сэр.

– Благодарю, – Томас прошел мимо него, открыл входную дверь и вошел внутрь.

Казалось, что со вчерашнего вечера в холле ничего не изменилось. Красивые часы в высоком футляре продолжали громко тикать, и их секундная стрелка рывками перескакивала с цифры на цифру. Медная подставка под зонтики все так же блестела, теперь в солнечном свете, пробивавшемся через стекла закрытой двери в приемную. Розы в вазе не уронили еще ни одного лепестка – хотя, возможно, горничная просто уже успела их собрать.

Все двери в холле были закрыты. Суперинтендант не догадался спросить, где находится тело, когда входил в дом, а теперь в холле больше никого не было, и Питт вернулся к входной двери, дернул за звонок и стал ждать.

– Мне переговорить со слугами? – спросил его Телман. – Хотя не представляю, что мы можем здесь найти. Кажется, дело закончено. Вот уж не думал, что у него будет именно такой конец!

– Думаю, что переговорить все равно стоит, – сказал Питт. – Может быть, кто-то вспомнит какую-нибудь деталь, которая объяснит нам, как все произошло. Да… да, конечно. – Томас вдруг выпрямился, почувствовав, что стал слишком небрежен. – Мы еще не знаем, было ли это самоубийством. Пока мы это только предполагаем.

– Да, сэр, – кивнул инспектор и с радостью ретировался.

Суперинтендант прекрасно понимал, почему он так спешил. Телман ненавидел общаться с родственниками умерших. Трупы волновали его не так сильно – с ними все было ясно, и им больше не было больно, – а вот живые, рыдающие, шокированные, озадаченные родственники… Сэмюэль чувствовал себя в этот момент беспомощным и назойливым, хотя и понимал, что опрос родственников – это его прямая обязанность. И Питт хорошо его понимал – сам он чувствовал то же самое.

Из-за зеленой двери, ведущей на половину слуг, появился дворецкий. Было видно, что он рассердился и удивился из-за того, что посетитель уже вошел в холл. В этой суете он, по-видимому, забыл, кто такой Томас Питт.

– Доброе утро, Вудс, – печально поприветствовал его полицейский. – Мне жаль, что мистер Каделл умер. Мистер Барстоун в приемной?

– Да, сэр. – Теперь Вудс наконец узнал его. Он сглотнул, двигая шеей, словно воротник рубашки был ему слишком мал. – Кабинет… кабинет я пока запер, сэр. Полагаю, что вы захотите его осмотреть, сэр?

– Мистер Каделл находится там?

– Да, сэр… Я… – У дворецкого перехватило дыхание.

Питт терпеливо ждал, а Вудс пытался подобрать слова. Было видно, что он находится под влиянием очень сильных эмоций.

– Я не могу в это поверить, сэр! – наконец хрипло произнес дворецкий. – Я служу у мистера Каделла больше двадцати лет и не верю, чтобы он мог добровольно уйти из жизни. Боюсь, что произошло что-то другое. Здесь должна быть какая-то другая причина.

Суперинтендант не спорил. Отрицание самого факта происшедшего было естественной реакцией любого человека на подобное малопривлекательное событие. А для стоящего перед ним мужчины, ничего не знавшего о письмах шантажиста, происшедшее было и вовсе необъяснимо. Как он мог поверить, что его хозяин покончил с собою без всякой причины?

– Конечно, мы внимательно изучим все факты, – тихо ответил суперинтендант. – Проводите меня, пожалуйста, в кабинет. А инспектор Телман пока побеседует с остальными слугами. Кто нашел труп?

– Полли, сэр. По утрам она убирается внизу. Стирает пыль и прибирает комнаты. Но боюсь, сэр, что сейчас вы с нею переговорить не сможете. На нее это произвело ужасное впечатление. Представьте, каково для молоденькой девочки было наткнуться на труп! – Дворецкий несколько раз моргнул. – Она хорошая работница, с нею никогда не было никаких проблем, но сейчас она просто отключилась. Полли теперь в комнате домоправительницы, и вам придется немного подождать, сэр. С этим ничего не поделаешь.

– Ну, конечно. Может быть, вы сами сможете рассказать мне почти все из того, что я хочу узнать.

– Если я смогу, сэр, – согласился Вудс, обрадовавшись возможности хоть чем-то занять себя. Он порылся в карманах, достал небольшой бронзовый ключ, да так и остался стоять с ключом в руках в ожидании вопросов суперинтенданта.

– Во сколько его нашли? – спросил тот.

– После девяти, сэр.

– Полли всегда входила в кабинет в это время?

– Да, сэр. Это уже превратилось в рутину. Так лучше всего – поверьте, сэр – делать все в одно и то же время. Тогда ничего не забывается.

– То есть все в доме знали, что около девяти Полли войдет в кабинет?

– Да, сэр. – Вудс выглядел глубоко взволнованным. Это легко было понять, да и все его мысли были написаны у него на физиономии. Сам Каделл тоже знал, что первой, кто его обнаружит, будет молодая горничная.

– И дверь была не заперта… – констатировал Питт. Все эти факты вызывали у него удивление. Люди, собирающиеся совершить самоубийство, обычно стараются обеспечить себе уединение.

– Да, сэр.

– Кто-нибудь слышал выстрел? Шума должно было быть много.

– Нет, сэр. То есть мы этого не поняли, понимаете? – Дворецкий выглядел растерянным, словно сам был во всем виноват: как будто, если б он и другие слуги расслышали выстрел, они смогли бы предотвратить трагедию. Это было глупо, но горе и необычная обстановка мешали ему рационально мыслить. – Понимаете, сэр, большинство слуг занимались своими утренними делами. Кухня была полна посетителей. Во дворе было очень много посыльных с разными товарами, тележек, повозок и всего такого прочего. Копыта стучали по мостовой, колеса скрипели… Все окна были открыты для проветривания, поэтому шума в доме хватало. Полагаю, что звук выстрела мы услышали, но не обратили на него внимания, потому что не поняли, что это было.

– Мистер Каделл завтракал сегодня утром?

– Нет, сэр. Он выпил только чашку чая.

– Это было необычно?

– Нет, не в последнее время, сэр. Боюсь, что в последние дни мистер Каделл был несколько не в себе и мало обращал внимания на свое здоровье. – Дворецкий опять сморгнул, пытаясь справиться с эмоциями. – Казалось, что-то постоянно его беспокоит, если вы понимаете, что я имею в виду, сэр. Полагаю, что его волновало что-то, происходящее за границей. Он ведь всегда был таким ответственным… – Слуга замолчал, неожиданно вспомнив, что его хозяин только что умер. Глаза его наполнились слезами, и он отвернулся, стыдясь того, что потерял контроль над собой в присутствии чужого человека.

Питт привык к подобным проявлениями эмоций – все это он наблюдал бессчетное количество раз. Суперинтендант притворился, что ничего не заметил.

– А где мистер Каделл пил чай? – задал он домоправителю новый вопрос.

– Полагаю, что Дидкотт принес его ему в гардеробную. – Вудсу потребовалось несколько мгновений, чтобы взять себя в руки.

– А потом он спустился в кабинет?

– Думаю, да, сэр. Дидкотт знает это лучше меня.

– Мы его обязательно спросим. Благодарю вас. А теперь я бы хотел, чтобы вы впустили меня в кабинет.

– Конечно, сэр.

Слегка шаркающей походкой дворецкий направился через холл и прошел по довольно длинному коридору, который привел их к высокой дубовой двери. Вудс отпер ее ключом, который держал в руках, и впустил Питта в комнату, а сам остался за порогом.

Лео Каделл сидел за письменным столом, навалившись на него грудью, повернув голову в сторону и неловко разведя руки. Кровь забрызгала всю деревянную столешницу. Рядом с его правой рукой лежал дуэльный пистолет, а на расстоянии двух дюймов от него – гусиное перо с высохшими чернилами. На полу, рядом со стулом, на котором сидел покойный, лежала подушка. Питт поднял ее и обнюхал. От подушки резко пахло порохом и горелым. Наличие подушки объясняло, почему никто не слышал резкого звука выстрела.

Однако это не объясняло, почему Каделл не запер дверь изнутри, чтобы слуги могли заранее догадаться, что с ним что-то произошло и его не нашла бы неожиданно молодая горничная или, не дай бог, жена.

Но, с другой стороны, человек, который способен на такой шантаж, вряд ли в последние минуты своей жизни будет беспокоиться о чувствах служанки или кого бы то ни было еще. Как все-таки легко так трагически ошибиться в другом человеке! Суперинтендант все еще не мог смириться с этим, а Веспасия, скорее всего, не сможет вообще никогда. Однако даже такая мудрая и проницательная женщина, как она, оказывается, тоже могла ошибаться…

Томас осмотрел бумаги, лежавшие на крышке стола. Аккуратная пачка из нескольких писем и документов из министерства, и отдельно, слева от пачки, одно письмо, составленное из букв, аккуратно вырезанных из «Таймс» и наклеенных на лист чистой белой бумаги. Питт прочитал его:


Я ЗНАЮ, ЧТО ПОЛИЦИЯ ПОДБИРАЕТСЯ КО МНЕ ВСЕ БЛИЖЕ И БЛИЖЕ. МОЙ ЗАМЫСЕЛ ПРОВАЛИЛСЯ, НО Я НЕ БУДУ ЖДАТЬ, ПОКА ОНИ МЕНЯ АРЕСТУЮТ. ЭТО ВЫШЕ МОИХ СИЛ.

Я КОНЧУ ВСЕ ОДНИМ УДАРОМ, И МНЕ НЕ ИНТЕРЕСНО, ЧТО СЛУЧИТСЯ ПОСЛЕ ТОГО, КАК Я УМРУ. Я БУДУ ЗНАТЬ, ЧТО ВСЕ ЗАКОНЧИЛОСЬ. ПРОСТО ВСЕМУ ПРИШЕЛ КОНЕЦ.

ЛЕО КАДЕЛЛ


Записка была очень жесткой – ни сожалений, ни извинений. Вполне вероятно, что где-нибудь лежит еще одно письмо, адресованное Теодозии. Питт не верил, что эта женщина знала, чем занимается ее муж.

Он еще раз внимательно посмотрел на письмо. Оно выглядело таким же, как и прочие, те, которые он видел раньше. Может быть, промежутки между буквами были немного другими, не такими выверенными, но, принимая во внимание обстоятельства, это выглядело естественным.

В коробке на столе лежали ножницы, нож для разрезания бумаги, кусок сургуча, моток веревки и два карандаша. Только клея нигде рядом видно не было. Возможно, он кончился и пустую бутылочку просто выбросили?

А где же газета, из которой вырезали буквы и слова? Ни на столе, ни на полу ее видно не было. Питт наклонился и посмотрел в корзинке для мусора. Газета лежала там, аккуратно сложенная, и суперинтендант достал ее. Так и есть – вчерашний номер «Таймс». Было хорошо видно, откуда вырезались слова и буквы.

Томас бросил газету назад в корзину. Больше здесь искать было нечего. Каделл был прав: что касается полиции, то дело закончено. Правда, для жертв шантажиста, и особенно для Теодозии, оно не закончится никогда…

Яркий солнечный свет падал через большие французские окна из сада. Горничная была слишком испугана увиденным, чтобы подумать о том, что занавеси надо задернуть. В саду никого не было видно. Полицейский пересек комнату, запер окна на замок и задернул тяжелые вельветовые портьеры, затем вышел и запер за собой дверь кабинета. Он должен был переговорить с Теодозией. В любом расследовании было два самых тяжелых момента: беседа с семьей погибшего, шокированной и измученной обрушившимися на нее страданиями, а также почти неизбежный арест подозреваемого. Сейчас же все горе было сконцентрировано на одном человеке.

Миссис Каделл сидела в приемной. Женщина была совершенно одна, рядом не было ни горничной, ни лакея. Казалось, что она окаменела: ее лицо было серого цвета, а руки, лежавшие на коленях, она сжимала так сильно, что суставы ее пальцев побелели. Миссис Каделл безмолвно смотрела на Томаса почти черными глазами.

Суперинтендант тихо вошел и сел напротив нее. Эта дама не только потеряла мужа, человека, которого она, по словам Веспасии, горячо любила. У нее больше не было будущего, а самым ужасным было то, что и ее прошлое тоже было уничтожено. Все, что ей было дорого, разбилось вдребезги. Тот фундамент, на котором миссис Каделл строила свое счастье, исчез. Все, что связывало ее с мужем, что составляло сущность их взаимоотношений, что она использовала для оценки собственного «я» и происходящего вокруг, оказалось ложью. Вся ее жизнь была предана и растоптана. У нее не осталось ничего.

Как часто мы видим мир и тех, кого любим, не так, как они того заслуживают, а так как мы сами хотим их видеть…

Питт хотел как-то успокоить хозяйку дома, но не мог подобрать нужных слов.

– Вы не хотите, чтобы я пригласил тетушку Веспасию? – спросил он.

– Что? Ах, да! – Женщина кивнула и замолчала на несколько мгновений, собираясь с мыслями, а потом словно бы приняла какое-то решение. – Нет… благодарю вас. Не сейчас. Ей будет очень тяжело. Она… – Ее голос надломился. – Она любила Лео. Всегда была о нем очень высокого мнения. Прошу вас, подождите, пока я соберусь с силами. Пока я пойму, что же все-таки произошло, чтобы я могла сама рассказать ей.

– Может быть, вы хотите, чтобы я ей рассказал? – предложил Томас. – Я могу к ней заехать. Иначе она все прочитает в газетах.

Последняя кровь отхлынула от щек вдовы, и на секунду Питт испугался, что женщина потеряет сознание, так судорожно она пыталась вздохнуть.

Инстинктивно, позабыв обо всех правилах приличия, полицейский упал на колени рядом с задыхающейся миссис Каделл. Одной рукой он взялся за ее намертво сцепленные руки, а другой обнял за плечи.

– Медленно, – скомандовал он. – Старайтесь дышать медленно. Не хватайте воздух ртом.

Она послушалась, но ей все равно потребовалось несколько минут, чтобы полностью восстановить контроль над дыханием.

– Простите меня, – извинилась Теодозия. – Просто я совсем забыла о газетах.

– Я заеду к леди Камминг-Гульд, как только закончу все здесь, – решительно заявил суперинтендант. – Уверен, что она захочет быть с вами в эти тяжелые минуты. Да и ей самой будет легче все это перенести, если она будет не одна.

Женщина взглянула на него, и в ее глазах промелькнула благодарность. Она не стала обсуждать его решение. Возможно, Теодозия испытывала облегчение от того, что кто-то принимал решения за нее, хоть как-то облегчая ту ношу, которую с этого момента она должна была нести одна.

– Спасибо вам, – согласилась она с благодарностью.

Спрашивать ее было не о чем, и Питт поднялся на ноги. Если ей что-нибудь понадобится, миссис Каделл позовет горничную. А может быть, именно сейчас ей хочется остаться одной, чтобы выплакаться, хотя слезы, скорее всего, придут позже…

Томас был уже у двери, когда хозяйка неожиданно заговорила:

– Мистер Питт… Мой муж себя не убивал… его убили. Я не знаю, кто и как это сделал, хотя полагаю, что это совершил шантажист. Если вы сейчас ничего не сделаете, то ему удастся избежать наказания! – Последнюю фразу Теодозия произнесла с неожиданным гневом – казалось, что она бросала полицейскому вызов или даже проклятие.

Суперинтендант не знал, что на это ответить. В ее обвинениях не было ничего, кроме отчаяния, преданности и боли.

– Миссис Каделл, обещаю вам, что расследую все самым тщательным образом. Я ничего не приму на веру без внимательного изучения всех фактов, – пообещал Томас.

Вместе с Телманом он опросил всех слуг, но это не дало ничего нового. Никто из них не видел в доме никого чужого. Посыльные не проходили дальше деревянных ворот, ведущих в сад, – и потом, они были слишком заняты ухаживаниями за посудомойкой и горничной, чтобы отлучиться от них хоть на шаг, из-за чего позабыли даже о своих прямых обязанностях.

Никто не проходил через сам дом, а единственным человеком, вошедшим в сад, был помощник садовника, который принес подпорки для цветов и поправил белую ползучую розу, которая была вся в цвету и которую необходимо было подвязать.

Никто ничего не знал и об орудии самоубийства. Скорее всего, пистолет находился у Каделла в течение какого-то времени. В дальнем шкафу в кабинете была заперта пара пистолетов, но ими он не воспользовался. Теодозия сказала, что никогда раньше не видела этот пистолет, но призналась, что ненавидит оружие и не смогла бы отличить один пистолет от другого.

Слугам запрещалось дотрагиваться до оружия или что-либо с ним делать, поэтому они тоже ничего не могли рассказать о пистолетах хозяина. Казалось, это так навсегда и останется загадкой: когда и для чего Каделл приобрел этот пистолет. Как останется загадкой и все остальное, связанное с его попытками шантажа.

Прежде чем вернуться на Боу-стрит, Питт заехал к Веспасии. Она тоже была шокирована вестью о смерти Лео Каделла и не хотела верить, что он и был тем самым шантажистом, хотя и не отрицала этого с той страстью, с какой делала это Теодозия. Пожилая леди поблагодарила Томаса за то, что он лично заехал и рассказал ей эту печальную новость, чтобы она не узнала об этом из газет. После этого Веспасия приказала заложить коляску и вместе со своею горничной отправилась утешать и поддерживать крестницу.

Питт решил рассказать обо всем Корнуоллису, чтобы для него это тоже не стало новостью, о которой он узнает из вечерних газет.

– Каделл? – переспросил шеф с недоверием. Он стоял посередине кабинета, как будто опять все утро мерял его шагами, и его лицо выглядело совершенно измученным. Моряк не ел и не спал уже много дней подряд. На его левом виске бился чуть заметный пульс. – Я… Полагаю, что вы в этом уверены?

– Ну, а какое еще объяснение можно всему этому дать? – с грустью спросил Питт.

Корнуоллис колебался. Он выглядел абсолютно несчастным, однако уже во время этого разговора напряжение стало покидать его, и плечи его заняли более естественное положение. Несмотря на все горе и страдания, его собственные испытания закончились, и он не мог этого не понимать, хотя и сердился на себя из-за этого.

– Других объяснений я не вижу… – произнес он наконец. – Нет. Из того, что вы рассказали, все становится ясным. Какая жуткая трагедия! Мне очень жаль. Мне бы хотелось, чтобы на его месте оказался кто-нибудь… кого бы я не знал. Звучит по-идиотски. Конечно, это должен был быть человек, которого я знал… Которого мы все знали… Отличная работа, Питт… и…

Корнуоллис хотел поблагодарить Томаса за его преданность – это можно было прочитать по его глазам, – но не мог подобрать подходящих слов.

– Я сейчас еду на Боу-стрит, – коротко сказал суперинтендант. – Надо подчистить кое-какие концы.

– Да, – кивнул помощник комиссара. – Да. Конечно.

Глава 10

Веспасия немедленно отправилась к Теодозии, прихватив с собой свою горничную и некоторые вещи, которые могли ей понадобиться, если она решит задержаться у несчастной подольше. Леди Камминг-Гульд совершенно не хотела оставлять крестницу наедине с ее горем, отчаянием и замешательством, которые обязательно появятся позже, после того как придет осознание этой ужасной потери. В своей долгой жизни тетушке уже приходилось сталкиваться с самоубийствами. Во многом их было гораздо тяжелее переживать, чем простые убийства, а одиночество и чувство вины только усиливали боль от потери.

В первый день и вечер делать было совершенно нечего – их просто надо было пережить. Самым важным было находиться рядом с Теодозией в тот момент, когда она начнет осознавать, что Лео больше нет. Вот завтрашнее утро будет гораздо тяжелее. Сон, как бы мало его ни было, заставит несчастную на какое-то время забыть о происшедшем, но после пробуждения придет настоящее понимание потери. Это будет похоже на то, будто все придется пережить еще раз, но уже без спасительного оцепенения, вызванного шоком от неожиданности.

Они беседовали в будуаре миссис Каделл. Казалось, что ей необходимо было постоянно говорить о Лео, и особенно о том, каким он был, когда они впервые встретились. С отчаянием, которое заставляло ее голос звучать все громче, женщина вспоминала десятки его добрых поступков – смелых, мудрых или милосердных – и рассказывала о его щепетильности в вопросах чести, к которым он всегда относился с предельным вниманием.

Веспасия слушала ее – и сама вспоминала подобные случаи. Было легко и приятно думать обо всем, что она любила в этом человеке, что радовало ее все эти долгие годы.

Незадолго до полуночи Теодозия вдруг обнаружила, что может плакать, и поток слез полностью истощил ее силы. После этого горничная ее крестной приготовила снотворную настойку, выпив которую вдова отправилась спать. Веспасия тоже приняла рюмку настойки и улеглась через несколько минут после своей крестницы.

Утро было еще хуже, чем предполагала леди Камминг-Гульд, и она разозлилась на себя за то, что не смогла этого предвидеть. Когда она спустилась к завтраку, в холле ей встретился Вудс. Лицо его было бледным, а глаза – красными.

– Доброе утро, ваша милость, – произнес он хриплым голосом. – Как миссис Каделл?

– Спит, – ответила Веспасия. – Я не стала ее беспокоить. Будьте любезны, принесите мне газеты.

– Газеты, ваша милость? – Брови дворецкого поползли вверх.

– Да, пожалуйста.

– Ваша милость имеет в виду все газеты, полностью? – уточнил домоправитель, все еще не двигаясь.

– Ну конечно, все газеты, Вудс. Я что, непонятно выражаюсь? Хотя лучше было бы их сразу сжечь. – Это была первая мысль старой дамы, но ей было необходимо сначала узнать, что в них пишут. Существуют вещи, которых невозможно избежать. – Я буду в столовой. Пусть мне принесут чай и тост. Больше ничего не надо.

– Да, ваша милость, – голос Вудса звучал неуверенно. – Я… Я распоряжусь, чтобы их прогладили утюгом…[41]

– Можете не беспокоиться, – леди Камминг-Гульд поняла, что со смертью хозяина некоторые рутинные вещи, связанные с подачей газет к завтраку, больше не выполнялись. – Я посмотрю их в том виде, в каком они есть. – И, не дожидаясь ответа дворецкого, она прошествовала в столовую.

Вудс принес газеты на подносе, расправленные, но не проглаженные, и Веспасия забрала их у него. Все они были ужасны, а одна из них суммировала все те гадости, которые были написаны в трех других, да еще и добавила от себя массу предположений, которые были и жестокими, и безнравственными. Статья с этими предположениями была написана Линдоном Римусом, который провел свое собственное расследование, касающееся трупа, найденного на пороге дома генерала Балантайна. Скорее всего, он следил за Питтом, так как в статье упоминались визиты полицейского к Данрайту Уайту, Зигмунду Танниферу и сэру Гаю Стэнли. В своей статье этот журналист предполагал, что Питт раскрыл какой-то заговор и должен был вот-вот арестовать Каделла.

Суперинтендант Томас Питт отказался дать свои комментарии, однако в участке на Боу-стрит не отрицали, что мистер Каделл проходил по делу, связанному с вымогательством и убийством, по которому также проходили другие известные лица из правительства, а кроме того, из финансового и военного истеблишмента.

«Поскольку мистер Каделл, который застрелился вчера утром, занимал высокий пост в Форин-офис, возникает вопрос, не связан ли этот заговор с интересами Великобритании за рубежом или даже с предательством интересов Родины, которое было предотвращено благодаря быстрым и решительным действиям полиции?» – спрашивал автор статьи.

Высказывалась надежда, что другие виновники, если таковые существуют, теперь ответят за свои преступления, как за совершенные, так и за те, которые они только планировали совершить. Ведь менее влиятельные люди, обвиненные в меньших грехах, всегда полностью расплачиваются за свои деяния.

В этом же духе автор продолжал на протяжении нескольких столбцов, и к концу статьи Веспасия была настолько взбешена, что с трудом удерживала в руках развернутую газету. Наконец она отложила ее с сторону. Линдон Римус мог начинать как честный репортер, искренне желавший бороться с коррупцией, однако его амбиции явно влияли на его выводы. Мысли о собственной славе и о той власти, которую давало ему журналистское перо, заставляли его делать ничем не оправданные предположения. И все его выводы объединяло отсутствие желания задуматься о том, какой удар они наносили по тем, кто не был виновен. Ве