Book: Подлинная история носа Пиноккио



Подлинная история носа Пиноккио

Лейф Перссон

Подлинная история носа Пиноккио

Leif GW Persson

Den sanna historien om Pinocchios näsa


© Leif GW Persson, 2013

© Перевод и издание на русском языке, ЗАО «Издательство Центрполиграф», 2015

© Художественное оформление, ЗАО «Издательство Центрполиграф», 2015

* * *

I. Лучший день в жизни комиссара Эверта Бекстрёма

1

Было 3 июня, но, несмотря на понедельник и то, что его разбудили среди ночи, комиссар Эверт Бекстрём все равно посчитал этот день лучшим в своей жизни. Его мобильный телефон ожил ровно в пять утра, а поскольку звонивший упрямо не сдавался, ответ на вопрос относительно его личности не отличался обилием вариантов.

– Да-а, – буркнул Бекстрём.

– У меня есть для тебя убийство, – сообщил дежурный из полиции Сольны.

– В такое время, – проворчал комиссар. – Наверное, это король или премьер-министр?

– Да, пожалуй, еще лучше.

Его коллега с трудом сдерживал восторг.

– Я слушаю.

– Томас Эрикссон, – сообщил дежурный.

– Адвокат, – сказал Бекстрём, не сумев толком скрыть удивления.

«Ничего себе, – подумал он. – Это слишком хорошо, чтобы быть правдой».

– Прямо в точку. Помня обо всех трениях между вами, я хотел первым сообщить тебе эту новость. Мне позвонил Ниеми из технического отдела и попросил разбудить тебя. В общем, прими мои поздравления, Бекстрём. Да и всего нашего участка тоже. Тебе крупно повезло.

– Насколько точно речь идет об убийстве? И действительно ли жертва именно Эрикссон?

– На сто процентов, если верить Ниеми. Бедняге, конечно, здорово досталось, но это, безусловно, он.

– Постараюсь не разрыдаться от горя, – пробурчал Бекстрём.

* * *

«Лучший день в моей жизни», – сказал он себе, закончив короткий разговор. От сна не осталось и следа, полная ясность в голове. В день вроде этого требовалось по максимуму использовать всю малость, оставшуюся от него. Не теряя ни секунды.

Он надел халат, пошел в туалет и стравил давление. Это давно уже вошло у него в привычку и стало рутиной: опустошить мочевой пузырь перед сном и как только встал, совершенно независимо от необходимости и от того, как его страдающее простатитом мужское окружение, похоже, тратило большую часть своего свободного от сна времени.

«Ну и напор, просто как из брандспойта, – самодовольно отметил Бекстрём, крепко держа свою суперсалями правой рукой и чувствуя, как резко понижается уровень жидкости в его вместительном нижнем отсеке. – Самое время восстановить баланс». И в качестве последней меры несколько раз встряхнул свой прибор, стараясь удалить остатки накопившейся в организме за ночь влаги.

А потом направился прямиком на кухню приготовить себе полноценный завтрак. По-настоящему плотный, с толстыми ломтиками датского бекона, четырьмя жареными яйцами, тостами с маслом и приличным количеством клубничного мармелада, со свежевыжатым апельсиновым соком и большой чашкой крепкого кофе с горячим молоком. Расследование серьезного преступления было не тем делом, которым занимаются на пустой желудок, а частые неудачи его худых и недалеких коллег, питающихся исключительно морковью и овсяными отрубями, служили прекрасным тому подтверждением.

Сытый и довольный, Бекстрём пошел в ванную комнату и, хорошенько растерев тело мочалкой, долго стоял под душем, пока теплые струи воды смывали остатки мыла с его округлого крепко сложенного тела. Он насухо вытерся полотенцем и побрился обычным станком, обильно намылив щеки и подбородок специальной пеной. А в довершение всего почистил зубы электрической щеткой и, на всякий случай, прополоскал горло эликсиром с освежающим эффектом.

И только покончив со всеми этими предварительными процедурами и источая приятные запахи дезодоранта и прочих похожих средств, использованных на заключительной стадии каждой из них, Бекстрём оделся со всей тщательностью. В желтый льняной костюм, голубую льняную рубашку, черные итальянские ботинки ручной работы, и вдобавок сунул пестрый шелковый платок в нагрудный карман пиджака в качестве последнего привета своей дорогой жертве убийства. В такой день нельзя было пренебрегать ни одной деталью, и поэтому он в честь праздника поменял свой обычный стальной «ролекс» на золотой, полученный в подарок на Рождество от одного благодарного знакомого, которому он помог справиться с небольшой проблемой.

Уже на пути к выходу перед зеркалом в прихожей он в последний раз окинул себя придирчивым взглядом и проверил, все ли на месте: золотой зажим для купюр с соответствующим количеством наличности и маленькая визитница из крокодиловой кожи в левом кармане брюк, связка ключей и мобильник в правом, черная записная книжка с ручкой, прикрепленной с тыльной стороны обложки в левом внутреннем кармане пиджака, и лучший друг, малыш Зигге в ножной кобуре на щиколотке с внутренней стороны левой ноги.

Бекстрём кивнул одобрительно самому себе и сделал самое важное. Принял умеренную порцию солодового виски из хрустального графина, стоявшего здесь же на столе. А когда приятное послевкусие улеглось, сунул в рот две ментоловые пастилки и еще целую горсть бросил на всякий случай в боковой карман пиджака.


Когда он вышел на улицу, солнце вовсю светило с безоблачного неба, и пусть июнь только вступил в свои права, даже в такую рань воздух уже прогрелся до двадцати градусов. Первый по-настоящему летний день, и это точно соответствовало его настроению.

Дежурный полицейского участка Сольны отправил за ним патрульную машину с двумя худыми и прыщавыми юнцами, явно не отличавшимися большим умом. К счастью, по крайней мере, один из них, сидевший за рулем, понимал, как принято вести себя со старшим по званию. Во всяком случае, он подвинул свое кресло вперед, чтобы Бекстрём смог с комфортом разместиться на заднем сиденье и не помял свои отлично отутюженные брюки, а потом попробовал завести разговор.

– Доброе утро, шеф, – сказал он и кивнул вежливо. – Неплохой денек намечается.

– Похоже, погода будет на загляденье, – констатировал его коллега. – Приятно встретиться с комиссаром, кстати.

– Ольстенсгатан, 127, – буркнул Бекстрём, кивнул коротко и, чтобы пресечь дальнейший обмен мнениями, демонстративно достал свою записную книжку и сделал в ней первую запись служебного характера. «Комиссар Эверт Бекстрём покинул свой дом на Кунгсхольмене в 07.00 и поехал на место преступления», – написал он, однако его уловка явно не сработала, поскольку еще до того, как они повернули на Фридхемсгатан, болтовня возобновилась.

– Странная история. По словам дежурного, Томас Эрикссон, наш убитый, вроде был адвокатом. – Водитель кивнул, а потом продолжил: – Это ведь, наверное, необычно. Когда убивают адвоката, я имею в виду.

– Да, подобное почти никогда не случается, – согласился его коллега.

– Это уж точно, – подал голос Бекстрём. – К сожалению, такое происходит слишком редко.

«Еще два полных идиота. Откуда они берутся? Почему никогда не кончаются? И почему им всем обязательно надо становиться полицейскими?»

– А может, покойный впутался в какое-нибудь дерьмо? Он же был адвокатом, подобное для них в порядке вещей, верно?

Сейчас свободный от руля патрульный обернулся и обращался прямо к Бекстрёму.

– Как раз над этим я собирался поразмыслить, – ответил Бекстрём спокойно. – Пока вы везете меня до места преступления на Ольстенсгатан. В тишине.

«Ну наконец, – подумал он десять минут спустя, когда они остановились перед большой белой каменной виллой в стиле пятидесятых годов с собственным участком берега, лодочным сараем и уходящим далеко в озеро Меларен причалом, который наверняка стоил его владельцу больше, чем мог заработать без вычета налогов обычный полицейский за всю свою жизнь. – Не самое плохое место преступления. И чем, интересно, занимался этот идиот в своей хибаре в такое время?»

В основном все выглядело как обычно в подобной ситуации. Сине-белая оградительная лента, помимо принадлежащего вилле земельного участка захватившая еще приличный кусок улицы с обеих сторон от дома. Две патрульные машины и микроавтобус полиции правопорядка и конечно же три автомобиля криминального отдела. Слишком много томящихся от безделья коллег, большая часть которых просто составляли компанию тем, кто приехал раньше. Несколько журналистов в сопровождении фотографов и, по крайней мере, один оператор какого-то телеканала. Плюс десяток местных зевак, значительно лучше одетых по сравнению с традиционной публикой того же сорта, притом что на удивление многие из них имели с собой одну или даже нескольких собак самого разного размера.

Правда, выражение глаз у них было абсолютно таким же, как и у их менее обеспеченных собратьев. С толикой страха в самой глубине, но главным образом с надеждой на то, что если сейчас и случилось самое худшее, то оно все равно никоим образом не затронуло их.

«Бывают же такие дни, – подумал Бекстрём. – Целая жизнь ничто без них. И даже если этот день единственный».

Он вышел из машины, кивнул своему прыщавому водителю и его столь же прыщавому напарнику, покачал головой стервятникам из средств массой информации и взял курс на входную дверь дома, который еще несколько часов назад принадлежал убитому. Это была не первая прогулка по такому делу в его жизни, и наверняка не последняя, но как раз сейчас она дорогого стоила, и, будь здесь один, Бекстрём не сдержался бы и пустился бы в пляс, поднимаясь по лестнице в жилище жертвы.

II. Неделя перед наилучшим днем – самая обычная. С какой стороны ни посмотри

2

Понедельник 27 мая, ровно за неделю до того дня, которому предстояло стать лучшим в его жизни, выдался самым обычным, даже чуть хуже любого заурядного понедельника, и начался он совершенно непостижимым образом даже для такого умного и искушенного человека, как Бекстрём.

В буквальном же смысле речь шла о двух делах, по непонятной причине попавших на его стол. И первое касалось бедолаги-кролика, изъятого у нерадивого владельца по решению правления Стокгольмского лена. А второе – вроде бы приличного и имевшего отношение ко двору господина, по показаниям анонимного свидетеля, избитого каталогом лондонского аукционного дома Сотбис, в довершение всего еще и на парковочной площадке перед дворцовым комплексом Дроттнингхольм, всего в сотне метров от апартаментов его величества короля Швеции Карла XIV Густава в такое время, когда тот обычно почивал.


Комиссар Эверт Бекстрём уже несколько лет возглавлял отдел насильственных преступлений не самого маленького по размерам Вестерортского полицейского округа. Триста пятьдесят квадратных километров суши и воды между озером Меларен на западе и заливами Эдсвикен и Сальтшён на востоке. Между заставами центра Стокгольма на юге и Якобсбергом и внешними шхерами озера Меларен на севере. И если бы дело происходило в США, где обычные люди имеют право голоса, Бекстрём, естественно, стал бы их всенародно выбранным шерифом.

Сам он привык думать об этом анклаве, как о своем собственном королевстве с тремястами пятьюдесятью тысячами жителей. Из коих самыми важными были его величество король, проживавший со своим семейством во дворцах Дроттнингхольм и Хага, и, кроме того, дюжина миллиардеров и несколько сотен миллионеров. Вместе с тем в нем также обитали несколько десятков тысяч тех, кому приходилось существовать на пособие или даже нищенствовать и совершать преступления, чтобы хоть как-то сводить концы с концами. Плюс все обычные люди, конечно, просто сами заботившиеся о себе, зарабатывавшие своим трудом на хлеб насущный и не причинявшие никому беспокойства той жизнью, которую вели. В любом случае редко придумывавшие что-то такое, из-за чего сведения о них могли попасть на письменный стол Бекстрёма в большом здании полиции в Сольне.

Хотя, к сожалению, не все проживавшие там столь же чтили закон, как они. В результате за год в его округе накапливалось почти шестьдесят тысяч заявлений о различных правонарушениях. И пусть большинство из них, конечно, составляли обычные кражи, акты вандализма и прегрешения, связанные с наркотиками, это все равно нисколько не радовало. Если же говорить о преступности Вестерорта в целом, она охватывала всю социальную шкалу. Начиная от горстки гангстеров, за один раз зарабатывавших сотни миллионов на финансовых аферах и по традиции ходивших в костюмах в вертикальную полоску, и заканчивая тысячами мелких воришек, тыривших в местных торговых центрах всякую ерунду вплоть до пива и таблеток от головной боли.

Так обстояли дела с темной стороной жизни в его вотчине, однако с большинством из ее проявлений все было столь хорошо, что они оставляли Бекстрёма равнодушным. Ведь всю свою жизнь в качестве полицейского он занимался тяжкими насильственными преступлениями. А поскольку убийств, изнасилований и ограблений всегда хватало, собирался делать это до самой пенсии. Плюс на нем еще висели всякие придурки вроде пироманов, педофилов и прочей шушеры, включая даже того или иного эксгибициониста или любителя заглядывать в чужие окна, которому, пожалуй, в каком-то случае могло взбрести в голову перейти к реальным действиям. Поэтому с работой порой зашкаливало. И чтобы справляться с ней в меру достойно, Бекстрёму требовалось в первую очередь уметь отличать большое от малого. И в понедельник, за неделю до лучшего дня своей жизни, он, к сожалению, не слишком в этом преуспел, пусть вроде ничто не предвещало беды и все началось как обычно.

А именно с традиционного для подразделения Бекстрёма первого за неделю утреннего совещания. На нем подводили итоги всего человеческого зла, случившегося на предыдущей неделе, настраивались выложиться с полной отдачей до новых выходных и обсуждали тот или иной старый случай, который в силу его значимости нельзя было просто отправить в архив и перестать думать о нем.

И там, как обычно, присутствовали все его помощники в количестве двух десятков человек. Крайне пестрая компания, где только один умел держать язык за зубами и вполне мог действовать самостоятельно. Еще полдюжины, правда, по крайней мере, делали то, что он им говорил. С остальными же все обстояло достаточно плохо, и не будь сильной руки Бекстрёма и его четкого руководства, умения отличить большое от малого, на торжество закона не стоило бы и рассчитывать.

Но сейчас наступила новая неделя, все опять собрались на традиционную встречу, и для комиссара Бекстрёма пришло время снова поднять меч правосудия, а всякую ерунду вроде Госпожи Фемиды с ее весами он предпочитал оставлять чистоплюям и бумажным душам из руководства.

3

– Добрый день и садитесь, – сказал Бекстрём, опустившись на свое обычное место с торца длинного стола для совещаний.

«Лентяи и пустоголовые дьяволы, – констатировал он, окинув взглядом своих подчиненных. – Еще только утро, а их уже клонит ко сну, и перед ними значительно больше кофейных чашек, чем приготовленных блокнотов и ручек. Что происходит с нашей полицией? И куда, собственно, подевались толковые старые констебли вроде меня?»

Потом он передал слово своей ближайшей помощнице, инспектору Аннике Карлссон тридцати семи лет. Внушающей многим ужас личности, выглядевшей так, словно она проводила большую часть своего времени в тренажерном зале, размещенном в подвале здания полиции Сольны. Наверняка в том или другом хитром подвальчике, где располагались ночные, злачные заведения тоже, но о подобном он предпочитал не думать.

Она, однако, имела одно явное преимущество. Никто из прочих не осмеливался открыть рот, стоило ей получить слово, и поэтому у нее не заняло много времени пройтись по списку всего случившего на предыдущей неделе и в выходные. Раскрытого и нераскрытого, успехов и неудач, плюс по новым данным, полученным из самых разных источников, а также заданиям и командировкам, ожидавшим их в ближайшее время. И естественно, она также ознакомила сотрудников отдела со всякой ерундой административного и прочего характера, которую остальным требовалось знать по долгу службы.

И все у нее прошло как по нотам менее чем за час. И в качестве последнего аккорда она даже смогла рассказать, что убийство, случившееся трое суток назад, уже раскрыто, подозреваемый признался и все материалы отправились к прокурору.

Их преступник оказался обычным, не слишком настроенным отпираться пьяницей. Вечером в пятницу он и его дорогая супруга поссорились из-за того, какую телевизионную программу им смотреть. Тогда он отправился на кухню, принес разделочный нож и положил конец дискуссии. А потом позвонил в дверь соседу, чтобы позаимствовать его мобильник и вызвать скорую.

Сосед, однако, уперся. Отказался открывать, памятуя опыт их прежнего общения, и взамен позвонил в полицию. Первый патруль прибыл на место уже через десять минут, но когда коллеги из службы правопорядка попали в квартиру, вопрос о медицинской помощи уже потерял актуальность. Взамен они надели наручники на новоиспеченного вдовца и вызвали экспертов и следователей, чтобы те взяли на себя более тонкую часть полицейской работы.



Уже утром следующего дня ближайший родственник жертвы признался. Конечно, он не помнил всех деталей, за вечер ведь всякого хватало, но в любом случае хотел объяснить им, что уже начал скучать по своей супруге. Конечно, она была строптивой и злопамятной, и жить с ней врагу не желаешь (прежде всего, поскольку она чертовски пила), но, несмотря на все ее пороки и недостатки, он, по его словам, уже затосковал по ней.


– Спасибо за доклад, – довольно сказал Бекстрём и, вероятно, как раз в это мгновение, когда его настроение находилось на пике, все и пошло наперекосяк. Ведь вместо того, чтобы просто закончить встречу, молча отправиться в свой служебный кабинет и вовремя приготовиться к ожидавшему его обеду, он кивнул дружелюбно своей помощнице и задал ошибочный вопрос: – Тогда мы, наверное, по большому счету, закончили? Или у тебя есть еще что-нибудь, прежде чем мы займемся рутинной полицейской работой?

– У меня есть два дела, – сообщила Анника Карлссон. – Несколько необычного свойства.

– Я слушаю. – Бекстрём кивнул ободряюще. Даже не подозревая, о чем пойдет речь.

– Хорошо, – продолжила Анника Карлссон и по какой-то причине пожала широкими плечами. – И первое из них касается кролика, по крайней мере, сначала, если можно так сказать.

– Кролика? – переспросил Бекстрём. «О чем, черт возьми, она говорит?»

– Кролика, которого забрало правление лена, поскольку владелец плохо с ним обращался, – пояснила она.

– И что, черт возьми, под этим подразумевается? – уточнил Бекстрём. – Наш преступник засунул его в микроволновку?

«Так ведь, наверное, все будущие серийные убийцы начинали свою карьеру. Поджаривая живьем длинноухих и засовывая котов в барабан сушильной машины? Что ж, чем дальше, тем интереснее», – подумал он, и, судя по выражениям лиц всех присутствующих в комнате, не один придерживался такого мнения. Сейчас они как бы очнулись от спячки и с интересом смотрели на Карлссон, а от скучающих мин, с которыми они внимали ее рассказу о двуногих жертвах преступления и их страданиях, не осталось и следа.

– Нет, – ответила Анника Карлссон и покачала головой. – Боюсь, это гораздо более грустная история.

4

– Наш преступник – семидесятитрехлетняя женщина. Госпожа Астрид Элизабет Линдерот 1940 года рождения, – начала Анника Карлссон. – Одинокая бездетная вдова уже пять лет, проживает в собственной квартире в Фильмстадене в Сольне. Чисто из любопытства я пробила ее. Хорошее финансовое положение, помимо всего прочего она, похоже, получает приличную добавку к пенсии за своего мужа и ранее не судима. Ничем у нас не отметилась. Сегодня ее обвиняют в жестоком обращении с животными, плюс кое в чем другом, произошедшем на прошлой неделе. И если ты спросишь меня, то именно из-за последних событий она и попала в поле нашего зрения, поскольку там речь идет о серьезных преступлениях.

– И что же она натворила? – спросил Бекстрём.

– Сопротивление властям, насилие в отношении сотрудника при исполнении, попытка нанесения телесных повреждений, два случая угрозы насилием.

– Но подожди, – остановил ее Бекстрём. – Ты же вроде сказала, что тетке семьдесят три года.

– Так и есть, – подтвердила Анника Карлссон. – Это пожилая дама, поэтому и история крайне печальная. Если ты готов слушать, я коротко введу тебя в курс дела.

– Рассказывай, – милостиво разрешил Бекстрём и выпрямился на своем стуле.


Примерно месяцем ранее правление Стокгольмского лена постановило отобрать кролика у указанной дамы. И поводом для такого решения стало заявление в полицию, написанное ее соседкой за четырнадцать дней до того, как местные власти вынесли свой вердикт. Ни о каком жестоком обращении с животным там, похоже, и речи не шло. Скорее о плохом отношении и недостаточной заботе. Как-то владелица кролика уехала на несколько дней и забыла оставить ему еду, в результате чего бедняге пришлось голодать до ее возвращения. А несколько раз он оказывался на лестнице, поскольку хозяйка забывала закрыть дверь своей квартиры, и он, воспользовавшись случаем, выбирался наружу. И однажды его покусала соседская такса.

– Мне пришло в голову, что владелица кролика, пожалуй, значительно старше, чем указано во всех документах, – сказала Анника Карлссон и по какой-то причине покрутила указательным пальцем у своего виска. – Исходные данные вообще пришли от наших коллег из Сити, из новой группы по защите животных. Там, похоже, действовали необычайно быстро и отчасти, наверное, по той причине, конечно, что госпожа Линдерот уже в январе подвергалась подобным мерам. Тот же заявитель, то же решение со стороны правления, хотя тогда речь вроде шла о хомяке.

– Старуха, похоже, идет по возрастающей, – усмехнулся Бек-стрём. Он удобно откинулся на спинку стула и внезапно пришел в отличное расположение духа.

– По возрастающей? О чем ты?

– Ну, кролик ведь наверняка в два раза больше хомяка, – объяснил Бекстрём. – В следующий раз она, пожалуй, притащит домой слона. Откуда мне знать? Хотя я по-прежнему не понимаю, почему мы должны заниматься ее историей.

– Тогда я должна объяснить это, – сказала Анника Карлссон. – Во вторник на прошлой неделе, то есть 21 мая, когда двое наших коллег из группы защиты животных вместе с двумя чиновниками из правления лена собирались выполнить решение о том, чтобы забрать кролика из квартиры госпожи Линдерот, она сначала отказалась открывать. После долгих уговоров в конце концов чуточку приоткрыла дверь, однако, оставив ее на цепочке и просунув в щель пистолет, приказала им немедленно исчезнуть. Коллеги отступили и вызвали подкрепление.

– Из национального спецподразделения? – Бекстрём с интересом посмотрел на Аннику Карлссон.

– Нет, вынуждена тебя разочаровать. Мы отправили туда одну из наших патрульных машин. Одна из наших коллег знает госпожу Линдерот – она с ее матерью старые приятельницы, и после продолжительных переговоров открыла дверь и впустила их. Конечно, возмущалась, но, во всяком случае, особо не буйствовала. Пистолет оказался антикварным, восемнадцатого столетия. Если верить коллегам, он не был заряжен, и, по-видимому, из него не стреляли последние двести лет.

– Вот оно как, – разочарованно произнес Бекстрём.

– Это еще не конец. – Анника Карлссон покачала головой.

– Можно себе представить, – буркнул Бекстрём.

– И все было нормально, пока женщина-ветеринар из правления лена не стала засовывать кролика в клетку. Тогда госпожа Линдерот вооружилась чайником и начала угрожать ей. Ее обезоружили, посадили на диван, коллеги из Сити и оба чиновника покинули квартиру, прихватив с собой живность. А наши собственные коллеги остались и поговорили с ней. Согласно рапорту, она была спокойна и держала себя в руках, когда они уходили.

– Приятно слышать, – кивнул Бекстрём. – Простой вопрос. Откуда появились обвинения?

– От коллег из Сити, – сообщила Карлссон. – На следующий день. Они написали заявление от своего имени и от лица составлявших им компанию чиновников. Неподчинение властям, насилие в отношении сотрудников при исполнении, угрозы насилием, попытка нанесения телесных повреждений. Всего двенадцать различных правонарушений, если я правильно посчитала.

– Теперь все понятно, – усмехнулся Бекстрём. – Старуха ведь представляет угрозу всем нашим социал-демократическим ценностям. Самое время посадить ее в тюрьму.

– Я услышала тебя, понимаю, что ты имеешь в виду, и не вижу никаких проблем. Но мне не нравится заявление об угрозе, которое мы получили в четверг вечером. Оно поступило непосредственно в наш участок. Заявитель сам приходил к нам. Разговаривал с сотрудниками дежурной части.

– Давай я догадаюсь. Коллеги из кролико-хомячкового отдела захотели дополнить что-то, о чем забыли?

– Нет. – Анника Карлссон покачала головой. – Заявитель – соседка госпожи Линдерот. Она живет в том же доме, хотя и на пятом этаже. А наша преступница на самом верху, на восьмом. И именно эта соседка писала заявления на Линдерот, обвиняя ее в плохом обращении и с хомяком, и с кроликом, если тебе интересно. Кроме того, она несколько раз жаловалась в правление квартирного товарищества, но это уже другая история.

– И кто же она?

– Одинокая женщина. Сорок пять лет. Работает на полставки секретарем в компьютерной фирме в Щисте. Никаких замечаний по нашему ведомству. Большую часть своего времени, похоже, тратит на различную общественную деятельность. Помимо всего прочего является пресс-секретарем организации «Защитим наших братьев меньших». Это, очевидно, какая-то радикальная группа, отколовшаяся от «Друзей животных». Там она раньше заседала в правлении, кстати.

– Можно себе представить. И у нее есть имя?

– Фриденсдаль, Фрида Фриденсдаль. Фриденсдаль[1] с «с» посередине. Она сама взяла его себе, а при рождении ее назвали Анной Фредрикой Валгрен, если тебе интересно.

– Но, черт побери… – Бекстрём почувствовал, как его давление резко пошло вверх. – Ты же сама видишь, Анна. Фрида Фриденсдаль с «с» посередине плюс «защитим наших братьев меньших». Она ведь чокнутая. Что значит – защитим наших братьев меньших? Она болеет душой и за вшей, и за тараканов?

– Я понимаю ход твоих мыслей, и тоже так подумала. Именно поэтому сама допросила ее. Еще в пятницу, у нее на работе, поскольку она отказалась приходить к нам в участок, чтоб ты знал. Если верить ее утверждениям, она не осмеливается больше жить дома. По ее словам, боится за свою жизнь, и пока переехала к подруге. Но как зовут подругу и ее адрес, говорить не хочет. Вроде бы как не осмеливается. Не верит, что полиция сумеет ее защитить. И подруга тоже, конечно. Последняя вообще якобы была замужем за полицейским, и тот избивал и насиловал ее.

– Можно себе представить, – ухмыльнулся Бекстрём.

– Знаешь, я не думаю, что она придумала все, о чем говорит. Если, конечно, не принимать во внимание те или иные преувеличения, какие мы с тобой и нам подобные давно привыкли пропускать мимо ушей. Она действительно боится. За свою жизнь просто-напросто. А если говорить об угрозе, про которую она рассказывает, там все не слишком хорошо. Чистая статья уголовного кодекса, вне всякого сомнения.

– Вот как, – сказал Бекстрём. – И что произошло?

«Я просто сгораю от любопытства, – подумал он. – Можно что угодно говорить о коллеге Карлссон, но ее не легко напугать».

– Я сейчас расскажу, но у меня не укладывается в голове другое.

– А именно?

– Я и представить себе не могу, чтобы то, о чем идет речь, исходило от старой госпожи Линдерот. Это уж чересчур для приятной пожилой дамы. Просто невозможно поверить, но, по словам Фриденсдаль, та на сто процентов уверена, что именно соседка стоит за угрозами в ее адрес.

– Ладно – сдался Бекстрём. – Я слушаю.

5

В четверг Фрида Фриденсдаль оставила свое рабочее место в Щисте в пять часов вечера, спустилась в гараж, села в автомобиль и взяла курс на торговый центр Сольны, чтобы купить все необходимое на выходные. Закончив с этим, она поехала домой в Фильмстаден, намереваясь немного перекусить, посмотреть телевизор, а потом лечь спать.

– Согласно ее данным, она оказалась у себя в квартире примерно в четверть седьмого. Приготовила еду, поговорила с подругой по телефону. Села смотреть новости по телевизору и вдруг услышала звонок в дверь. По ее мнению, на часах было чуть больше половины восьмого.

– Она заперлась изнутри, когда пришла? – спросил Бек-стрём, уже сумев просчитать дальнейший ход событий.

– Да, дверь была заперта. Сначала она посмотрела в глазок, поскольку не ждала посетителей, а незнакомым людям предпочитает не открывать. Снаружи стоял мужчина в синей куртке того рода, какие носят посыльные, с большим букетом в руке. Она решила, что он доставил ей цветы по чьему-то заказу. И открыла.

– Они никогда ничему не учатся, – прокомментировал Бек-стрём.

– Потом все, очевидно, происходило очень быстро. Он входит в квартиру. Кладет цветы на столик в прихожей. Смотрит на нее, прикладывает палец к губам, призывая к молчанию, но ничего не говорит. Потом показывает на диван в гостиной. Она идет туда и садится. И сама описывает свое состояние так, словно внезапно почувствовала пустоту внутри, страх за жизнь. У нее и мысли не возникло закричать. Перехватило дыхание, и она даже не осмелилась поднять на него глаза. Чуть не лишилась чувств, бедняга.

– И в чем же состояло послание?

– Сначала он вообще не произносил ни слова. Просто стоял там, а потом заговорил совсем тихо, почти дружелюбно, как бы уговаривая, если можно так сказать. Работающий телевизор мешал ей разбирать слова. Но речь шла о трех вещах. Во-первых, он и она никогда не встречались. Во-вторых, она никогда больше ничего не скажет об Элизабет, а если ее все-таки спросят, то ей нужно только хвалить соседку и особенно превозносить ее любовь к животным, рассказывать, как хорошо она заботится о них. В-третьих, он сейчас уйдет. А она должна сидеть на диване еще четверть часа после того, как дверь закроется за ним, и никому ни звука не скажет о том, что сейчас происходит.

– Элизабет? Он назвал госпожу Линдерот Элизабет? Она абсолютно уверена в этом?

– На сто процентов.

Инспектор Анника Карлссон кивнула в подтверждение своих слов.

– Он сказал еще что-нибудь?

«Дрянное дельце!» – подумал Бекстрём.

– Да, к сожалению. Покончив со вступительной частью, которую я сейчас описала, он достал выкидной нож или стилет. Потерпевшей показалось, словно нож неожиданно появился у него в руке. Мужчина просто тряхнул правой рукой, и вот он уже стоит с ним. И, на мой взгляд, речь идет о выкидном ноже или стилете. По ее словам, он был в черных перчатках. Вообще она только тогда и заметила перчатки у него на руках и, если верить ей, уже не сомневалась в его намерениях убить или изнасиловать ее.

– Но он не сделал этого.

– Нет, просто улыбнулся ей. Посмотрел на нее и сказал, что, если она не последует его добрым советам, ей мало не покажется. Он по-прежнему сжимал нож в руке, так что смысл его послания был вполне понятен. Потом он ушел. Забрал цветы по пути. Захлопнул дверь и исчез, словно его и не было. Никаких свидетелей. Никто ничего не видел и не слышал.

– А она сама не могла все придумать?

– Ты бы видел или слышал ее. Этого хватило за глаза, чтобы убедить меня.

– А что было потом?

– Она сидела на диване и дрожала, пока не смогла хоть как-то взять себя в руки. Тогда сразу бросилась звонить подруге, той самой, с которой разговаривала около семи часов. Когда она набирала номер, было, согласно ее мобильному, двадцать одна минута девятого вечера. Подруга пришла, забрала ее, и они вместе приехали к нам и написали заявление. Его приняли в четверть десятого.

– А что подруга? Ты разговаривала с ней?

– Нет, потерпевшая отказывается сообщить ее имя. Та сидела на допросе в качестве свидетеля для моральной поддержки, и тогда она назвалась Лизбет Юханссон и даже дала номера своих телефонов. Домашнего и мобильного. Но, к сожалению, все оказалось вымыслом. Именно она, подруга, якобы была замужем за полицейским, который избивал и насиловал ее. Я, естественно, спросила нашу потерпевшую, почему она или они обе поступают таким образом. По ее словам, ни одна из них не доверяет полиции.

– Есть описание внешности того типа? Она смогла составить нечто подобное?

«Отказывается говорить, как ее зовут и где они живут, но защищать-то мы их должны, – подумал Бекстрём. – Вот лесбиянки чертовы!»

– Да, и по-настоящему хорошее. К сожалению, оно подходит слишком многим, кто трудится на данном поприще. Преступник был одет в темные брюки и короткую синюю куртку с капюшоном из напоминающего нейлон материала. Никаких наклеек или надписей на ней не было, и по данному пункту у нее нет сомнений. Черные перчатки. Однако относительно обуви она не столь уверена. Как ей кажется, речь идет об обычных спортивных туфлях, кроссовках. Белые тенниски, как она говорит. Ростом он примерно метр девяносто. Крепко сложенный, хорошо тренированный, выглядит сильным. Худое, овальной формы лицо с четко выраженными чертами, коротко подстриженные черные волосы, темные, глубоко посаженные глаза, характерный слегка согнутый нос, выступающий подбородок, на щеках трехдневная щетина. Говорит на идеальном шведском без акцента, никакого запаха табака, пота или парфюма. Ему между тридцатью и сорока.

Анника Карлссон делала пометки в своих записях, пока говорила.

– Вот в принципе и все. Я собиралась приготовить подборку фотографий и предложить потерпевшей взглянуть на них. Если она согласится на новый допрос. Как только мы закончим совещание, вы получите и само заявление, и распечатку нашей с ней переписки по электронной почте.

– Замечательно, – сказал Бекстрём и на всякий случай поднял руку с целью предупредить возможные вопросы и пустую болтовню. – Если ты позаботишься о ней, я возьму на себя то, что наши коллеги из Сити нам навязали. Остается второе, – продолжал он. – По твоим словам, у тебя было два дела. И о чем там речь?



«Лучше сразу разобраться и с ним», – решил он.

– Конечно, – сказала Анника Карлссон и отчего-то поджала губы. – Хотя, по-моему, пусть лучше Йенни представит его нам. Она занималась им.

Йенни, подумал Бекстрём. Йенни Рогерссон, его последнее приобретение и самая молодая сотрудница, которую он лично завербовал в свой отдел. Блондинка с длинными волосами, белоснежной улыбкой и шикарным декольте. Единственная отдушина в том дурдоме, где ему приходилось проводить свои серые будни. Услада его глаз и бальзам души, будоражившая его фантазию и дарившая надежду на другой и гораздо лучший мир даже в такой понедельник, как этот.

6

– Спасибо, Анника. – Йенни Рогерссон склонилась над стопкой бумаг, лежавшей перед ней на столе.

– Я слушаю, – бросил Бекстрём коротко.

«Здесь ведь я отдаю приказы, если кто-то забыл».

– Спасибо, шеф, – сказала Рогерссон. – Да, если начинать с заявления о преступлении, то оно поступило в прошлый понедельник, 20 мая, во второй половине дня. Его оставили у дежурного, но, кто именно, неясно, поскольку там тогда хватало народа. Кому-то требовалась помощь с паспортом, другим с чем-то иным. Заявление анонимное. Письмо адресовано нашему участку, и в самом верху на нем указан адресат. Я цитирую: «В криминальный отдел полицейских властей Сольны». Ниже в качестве заголовка, я также цитирую: «Заявление об избиении на парковочной площадке около дворца Дроттнингхольм в воскресенье 19 мая сразу после одиннадцати часов вечера». Конец цитаты. Само событие, следовательно, произошло предыдущим вечером. Вот и все, что пока можно сказать об этом.

И.о. инспектора Йенни Рогерссон кивнула в качестве подтверждения своих слов.

– И о чем там речь? – проявил нетерпение Бекстрём.

– Это длинный рассказ, почти на двух страницах, где заявительница описывает случившееся. Он напечатан на компьютере, хорошо сформулирован, никаких грамматических ошибок, хотя, пожалуй, немного путанный. И в конце заявительница говорит, что хотела бы остаться анонимной, но уверяет в правдивости всей истории.

– Она? С чего ты взяла, что речь идет о женщине? – спросил Бекстрём.

«Боже, какие у Йенни буфера, – подумал он и положил ногу на ногу на случай, если его суперсалями сейчас зашевелится. – Плюс еще маленький черный топик, удерживающий их вместе. С ума сойти!»

– Я так подумала. На мой взгляд, это явно читается между строк. Помимо всего прочего, она мимоходом упоминает своего умершего мужа. Пожилая образованная женщина, вдова, которая вдобавок живет очень близко к дворцу. Я почти на сто процентов уверена в этом, и, если шеф хочет, могу привести несколько примеров, – сказала Йенни Рогерссон и улыбнулась Бекстрёму, обнажив белые зубы.

– Расскажи, что произошло, – попросил Бекстрём.

«О господи», – взмолился он, поскольку его суперсалями определенно обнаружила, куда устремлены все мысли комиссара, и явно пыталась превратить хорошо отутюженные брюки черт знает во что.

– По данным заявительницы, она совершала обычную вечернюю прогулку со своей собакой. Шла в юго-восточном направлении через ту часть парка, которая находится совсем близко к дворцовой ограде и, приблизившись к парковочной площадке, услышала возбужденные голоса двух мужчин. Они стояли с северной стороны около теннисных кортов и разбирались между собой. Один из них был особенно возмущен, он кричал и ругался на другого.

– Я слушаю, – сказал Бекстрём и подвинул свой стул вперед, так что его суперсалями оказалась под поверхностью стола.

– Да, скандалист стоял рядом с припаркованным автомобилем, но какой тот марки она не знает. Единственно, если верить ей, черный и на вид дорогой – БМВ, «мерседес» или нечто похожее. Но вообще там не было больше никаких людей и других машин тоже. Услышав спорящих мужчин, она остановилась и, если я правильно все поняла, стояла под защитой ограждения теннисного корта на расстоянии примерно тридцати метров от беспокойной парочки. Чтобы они не обнаружили ее, значит.

– О’кей, о’кей, – пробормотал Бекстрём, ощущая все большую потребность на что-нибудь переключить свои мысли с глубокой впадины между грудями Йенни Рогерссон. Особенно когда она сейчас повернулась к нему, до минимума сократив расстояние между ними. – Поправь меня, если я ошибаюсь, – продолжил Бекстрём. – Двое мужчин выясняют отношения, и один из них гораздо более агрессивен – он кричит и ругается на другого. Плюс наша свидетельница, которая прогуливается с собакой и прячется от дебоширов за забором, чтобы ее не обнаружили.

– Она, собственно говоря, одна, эта наша свидетельница, – заметила Рогерссон. – Ее собака ведь умерла. Еще осенью. Это, кстати, был королевский пудель. Его звали Сикан. Об этом она тоже упоминает в своем заявлении.

– Но постой, постой… – не дал ей продолжить Бекстрём. – Подожди минутку. Ты имеешь в виду, что старуха ходит по парку перед дворцом Дроттнингхольм среди ночи и таскает с собой дохлую псину?

– Мне ясен ход твоих мыслей, – кивнула Рогерссон и на всякий случай одарила его еще одной улыбкой. – Но, если я все поняла правильно, наша заявительница все годы, пока собака была жива, а Сикану исполнилось пятнадцать, прежде чем он умер, совершала одинаковую вечернюю прогулку с ним. Всегда шла одной и той же дорогой. От дома, где живет, на юг, юго-восток, вокруг парковочной площадки перед Дроттнингхольмским театром, а потом тем же путем назад. Это стало привычкой для нее, и она, очевидно, продолжала в том же духе и после смерти Сикана. Правда, в одиночестве тогда, конечно.

– Я по-прежнему ничего не понимаю. Сикан, значит? Кобель, то есть?

– Да, конечно. – Йенни Рогерссон широко улыбнулась, раздвинув алые губы и обнажив белые зубы. – Это кличка, значит, которую…

– Ага, да, – кивнул Бекстрём. – Но если мы сейчас…

– Извини, что я вмешиваюсь, но, наверное, неплохо узнать, чем, собственно, все закончилось? – заметила Анника Карлссон с ледяными нотками в голосе, по неизвестной причине буравя злым взглядом ни в чем не повинного Бекстрёма.

– Да, извини, я немного сбилась, – констатировала Йенни Рогерссон. – Итак, вкратце, значит, у нас есть мужчина, наш преступник, который очень возбужден и кричит и ругается на другого, на нашу жертву, следовательно, и одновременно размахивает предметом, который держит в руке и который наша свидетельница сначала приняла за кусок толстой трубы. Потом он просто подходит и бьет другого мужчину прямо по лицу. В результате тот падает, и дальше избиение продолжается. Несчастный ползает на четвереньках по парковочной площадке, в то время как преступник пинает его ногой и бьет куском трубы. Потом он явно пытается засунуть его между ног своей жертве и одновременно наносит ей заключительный удар ногой под зад. А затем просто убирается восвояси – садится в автомобиль и уезжает. Между тем его жертва поднимается на ноги и бегом покидает площадку.

– Она видела номер автомобиля? – спросила Анника Карлссон.

– Нет. Она его не разобрала. Но достаточно уверена, что последняя цифра, возможно, была девятка, и предпоследняя вроде тоже. Две девятки в конце, значит, плюс по ее словам дорогой на вид большой и черный автомобиль. В этом она уверена на сто процентов.

– А что с куском трубы? Орудием? Насколько я понимаю, он остался на парковочной площадке.


– Да, конечно. – Рогерссон кивнула с восторженной миной. – Хотя оказалось, что это никакая не труба.

– Не труба? – спросила Анника Карлссон с удивленными нотками в голосе.

– Нет, каталог произведений искусства. Тот, кто бил, свернул его в трубку, и поэтому он воспринимался как кусок трубы. Он вообще принадлежит известной аукционной фирме. Знаменитой на весь мир. Она торгует произведениями искусства. Я проверила через Гугл: она называется Сотбис и находится в Лондоне. Они продают дорогие картины, мебель, ковры, предметы антиквариата, и данный буклет содержит фотографии массы вещей, которые выставлялись на торги в Лондоне в начале мая. Всего за четырнадцать дней до того, как наш преступник использует его для избиения своей жертвы. У меня он здесь, кстати. – Йенни Рогерссон подняла прозрачный пластиковый карманчик с толстым журналом в зеленой обложке и с надписью «Сотбис» на торце. – Наша анонимная заявительница прислала его. Нашла на парковочной площадке и поняла, что именно его она, наверное, видела. Каталог и ее заявление лежали в обычном толстом конверте из тех, какие можно купить на почте. Вдобавок на нем пятна крови, на каталоге то есть. Он забрызган и испачкан ею. И кровь, скорей всего, принадлежит жертве.

– Откуда ты можешь знать, что это кровь?

Анника Карлссон определенно не собиралась сдаваться.

«Она явно недолюбливает сослуживицу», – подумал Бекстрём.

– Я попросила коллегу Фернандеса из технического отдела проверить. И моя догадка подтвердилась. Он, кстати, отправил образец в Государственную криминалистическую лабораторию на анализ ДНК.

– По-твоему, наша жертва может оказаться в регистре? – спросил Бекстрём.

«Какой сейчас толк от этого? Вся история ясна как день. Один педик разобрался с другим. Типичная «голубая разборка», и, возможно, они поссорились из-за цены античного искусственного члена, принадлежавшего третьему педику. Какой нормальный человек будет скручивать в трубочку аукционный каталог?»

– Нет, ни о чем подобном и речи не идет, – возразила Рогерссон. – В этом и изюминка данного заявления. Наша заявительница узнала жертву. Он – ее сосед. Они знакомы много лет, и поэтому она абсолютно уверена, что не обозналась. Помимо всего прочего, упоминает, что они живут приблизительно в квартале друг от друга. Я пробила его. Ни малейших грехов. Похоже, он один из по-настоящему приличных людей. Друг короля, пожалуй. Кто его знает.

– Продолжай, – распорядился Бекстрём. Его суперсалями вроде бы успокоилась. «Наверное, все дело в мертвой псине, – решил он. – Или два педика усмирили возбуждение».

– Пострадавшего зовут Ханс Ульрик фон Комер, барон, из благородных, значит, шестидесяти трех лет. Женат, имеет двух дочерей, и обе замужем. Живет в доме, который арендует, находящемся всего в нескольких сотнях метров от дворца. Им, вероятно, ведает дворцовая администрация. Кроме того, он сам, похоже, имеет какое-то отношение ко двору. Кто-то вроде искусствоведа, доктор философии, специализируется на истории искусства и, судя по всему, помогает присматривать за дворцовой коллекцией картин и прочего антиквариата. Вдобавок у него есть фирма, которая занимается подобными вещами, оценивает их и помогает людям продавать и покупать.

– От него самого поступило заявление? – спросил Бекстрём, хотя уже знал ответ.

«Женат, две дочери, и зачем будить свою женушку без всякой на то необходимости? Все как обычно», – подумал он.

– Нет, как ни странно, – ответила Рогерссон. – Я не нашла никакой бумаги от него. Потом сама позвонила ему и рассказала о полученном нами анонимном заявлении. Он решительно все отрицал. По его словам, был дома в указанное время. Судя по голосу, даже возмутился, пожалуй.

– Surprise, surprise[2], – сказал Бекстрём и демонстративно посмотрел на часы. – Ладно, – продолжил он. – Если ты сейчас спросишь меня, скажу, что в данном случае даже не надо открывать дело. Лучше отправить заявление в архив «за отсутствием состава преступления», чтобы не портить статистику. За моей подписью, пожалуй. И закончим на сегодня. Если у кого-то найдется нечто важное, я буду у себя до обеда. Потом мне, к сожалению, надо идти на встречу в управление криминальной полиции лена, и тогда вам придется справляться без меня.

7

Оказавшись в безопасности за закрытой дверью своего кабинета, он для начала включил сигнал «Не беспокоить». Потом трижды глубоко вздохнул, прежде чем отпер верхний ящик своего письменного стола, достал лежавшую там бутылку и влил в себя приличную порцию, а потом положил в рот две мятные пастилки, когда его хорошая русская водка теплом растеклась по желудку. Только после этого он попытался подвести итог утра.

«Итак, что мы имеем», – подумал он.

Сначала старая тетка всего-навсего забыла покормить своего кролика, а результатом стала дюжина заявлений о серьезных преступлениях, где в качестве злодея выступала эта явно впавшая в детство старуха. И сейчас требовалось просто отправить все это в архив, не возбуждая дел, и тем самым не ухудшая статистику раскрытий в его собственном отделе.

К сожалению, бабке, судя по всему, каким-то непостижимым образом удалось привлечь на свою сторону крайне неприятного типа, которого он уж точно не собирался отправлять той же дорогой, что и коллег из кролико-хомячкового отдела.

«Откуда, боже праведный, такая, как она, может знать подобных личностей?» – подумал Бекстрём. Это просто не укладывалось ни в какие рамки, и собственных детей у нее также не было. «Что там у нас осталось?» – Он глубоко вздохнул и на всякий случай еще чуточку уменьшил содержимое своей бутылки, хотя обычно избегал таких вольностей до полудня.

Два педика несколько более изысканного толка подрались на бабский манер перед дворцом его королевского величества. Неизвестный преступник в качестве оружия использовал каталог произведений искусства, а его жертва, гомик голубой крови, прикидывается, будто ничего не знает об этом деле.

«А чем не хороша бейсбольная бита или обычный топор? – подумал Бекстрём и вздохнул, и в то самое мгновение кто-то постучал в его дверь, несмотря на запрещающий сигнал над ней. – Только одному человеку в нашем здании наплевать на него». Он поспешно прибрался у себя на столе и запер заветный ящик за секунду до того, как Анника Карлссон шагнула к нему в кабинет.

– Чувствуй себя как дома, Анника, – милостиво разрешил Бекстрём, не поднимая глаз от бумаг, которые якобы читал.

– Спасибо. – Анника Карлссон села на стул возле его стола и положила перед своим руководителем толстую папку с заявлениями.

– Это собрание сочинений о страданиях полицейских по защите животных, – объяснила она. – Ты обещал разобраться с ними.

– Главным образом ради тебя, – буркнул Бекстрём.

– Тогда я дам тебе один совет. – Анника Карлссон откинулась на спинку стула.


Она переговорила с коллегами из отдела правопорядка полиции Сольны, благодаря чьим стараниям госпожа Линдерот в конце концов открыла двери чиновницам из правления лена и впустила их в квартиру. Они также намекнули ей о ближайшей соседке новоиспеченной преступницы, до глубины души возмущенной правовым беспределом, которому, по ее мнению, подверглась госпожа Линдерот.

– Если верить рассказам коллеги Аксельссона (это его мать уже много лет дружит с нашей подозреваемой), ни на полицейских – защитниках животных, ни на чиновницах не было униформы или каких-то знаков различия, указывавших на их принадлежность к государственным структурам. По словам соседки, они сначала позвонили в дверь госпожи Линдерот и барабанили по ней, а потом один из них стал орать в щель для почты, требуя немедленно открыть. Спустя непродолжительное время старушка приоткрыла дверь, не сняв предохранительную цепочку, и высунула наружу старый пистолет, и тогда коллеги отпрянули и, как ошпаренные, бросились прочь и остановились на лестнице.

– У нее, у Линдерот, я имею в виду, есть глазок в двери? – спросил Бекстрём.

Судя по виду Анники Карлссон, ее настроение сейчас резко улучшилось.

– Ага, Бекстрём, – сказала она. – Теперь я узнаю тебя. Нет, у нее нет глазка, поэтому никакого удостоверения она не могла увидеть, а о визите ее заранее не уведомили.

– Насколько можно верить соседке?

– Она живет на том же этаже. Ее дверь находится напротив двери госпожи Линдерот, и на ней есть прекрасно функционирующий глазок, если тебе интересно. И, как только снаружи послышался шум, она прильнула к нему. В какой-то момент, похоже, даже записала их с помощью своего мобильника. От изображения, конечно, толку мало, а звук хороший. Она воспроизвела мне запись по телефону, и коллеги явно давали жизни. В любом случае она также не понимает, о чем речь. По ее словам, она даже собиралась звонить в центр экстренной помощи. Поскольку поверила, что в квартиру ее соседки пытались проникнуть обычные охотники до чужого добра. Две женщины и двое мужчин, а она недавно читала, в одной статье в «Сольна-Нютт», кстати, что такие часто действуют смешанными группами из лиц обоего пола.

– Ты сама разговаривала с ней? С этой соседкой?

– Да, а ты как думаешь? Я допросила ее по телефону, и это, наверное, не хуже, чем если бы я притащила ее сюда.

«Сейчас ее голос звучит как обычно, – подумал Бекстрём. – Вполне доброжелательно, от агрессивности не осталось и следа».

– Интересно, – многозначительно произнес он и подумал: «Не стоит, пожалуй, суетиться».

– Да, конечно. Тогда, я думаю, ты разберешься с этим дерьмом.

Коллега Карлссон показала на стопку заявлений и рывком встала со стула.

– Кстати, я хотела сказать вот еще что… Наше последнее приобретение, малышка Рогерссон, пожалуй, оставляет желать лучшего, хотя она и дочь твоего лучшего друга.

– О чем это ты?

– У нее еще молоко на губах не обсохло. Она же ребенок совсем, Бекстрём. Несмотря на ее огромную грудь, из-за которой ты и другие мужики из отдела пускаете слюни.

– Не велика проблема. – Бекстрём пожал плечами. – Высохнет. Кстати, есть места, где от сухости прямо беда, – продолжил он с невинной миной.

«Получила», – подумал он.

– О чем ты? Какие места?

– Ну, во рту, например. Представь, ты сидишь и болтаешь всякую ерунду, и у тебя внезапно пересыхает во рту. Не самая веселая ситуация, – объяснил Бекстрём. – А что, ты думала, я имею в виду?

«Вот тебе, чертова лесбиянка, пища для размышления», – злорадно подумал он, незаметно переместив руку к тревожной кнопке под своим письменным столом. Так, на всякий случай.

– Береги себя, Бекстрём, – сказал Анника Карлссон, при этом ее глаза сузились до минимума, и она показала на него рукой.

– Спасибо, – не остался в долгу Бекстрём. – Мне тоже было приятно встретиться с тобой. Хорошего дня тебе, Анника. Всегда рад видеть.

«Все женщины без ума от меня, – подумал он, как только Анника покинула его кабинет и закрыла дверь за собой. – Даже такая, как коллега Карлссон, пусть она и соревнуется в открытом классе, и сам черт не поймет, в каком разряде».

Ровно через минуту в его дверь постучали снова, на сей раз более застенчиво. И как раз перед тем, когда он взял ключ и собирался вновь отпереть заветный ящик.

– Входи, кто там, – крикнул Бекстрём, поскольку, судя по звуку, это уж точно не могла быть Анника Карлссон, решившая вернуться по какой-то причине.

«Хрен редьки не слаще», – заключил он, когда увидел нового посетителя. Инспектор Росита Андерссон-Трюгг полных пятидесяти лет, из которых ни один год не прошел для нее бесследно, собственное стихийное бедствие отдела. Хорошо еще, он успел взять в руку телефон.

– Ты должна меня извинить, Росита, – сказал Бекстрём и махнул ей, давая понять, что ему не до нее. – Мы разберемся со всем завтра. У меня сейчас важный разговор, – добавил он, прикрывая рукой трубку.

– Завтра? А ты сможешь рано утром? Это важно. – Коллега Андерссон-Трюгг строго и недоверчиво посмотрела на него.

– Конечно, конечно. – Бекстрём снова замахал рукой, теперь немного более энергично, и демонстративно прижал телефон к уху.

«Надо поставить замок на чертову дверь, – подумал он, как только Андерссон-Трюгг ушла, и за неимением лучшего снова включил красную лампу над входом в кабинет. А потом на всякий случай взял стул для посетителей и прижал его спинкой к двери, заблокировав ручку. И, вернувшись на свое место, сел и отпер ящик письменного стола.

На этот раз стоит приложиться от души, решил он. На улице тем временем пошел дождь. Настоящий летний ливень с неистовой силой обрушился на окно его офиса, ставшего тюрьмой для него.

– Какой ужасной жизнью мы, люди, живем, – глубоко вздохнул он.

8

Вечером в понедельник 27 мая Бекстрём прочитал доклад для пенсионеров Сольны о том, как им лучше всего защищаться от преступников, удивив тем самым своих коллег из полиции, когда они в конце концов узнали об этом. Дело в том, что Бекстрём обычно избегал подобной активности и, кроме того, имел репутацию человека, одинаково плохо относившегося как к данной категории населения, так и к маленьким детям. Они постоянно ныли, не вызывали доверия и вообще были непонятными, одновременно требуя к себе слишком много внимания со стороны пашущих в поте лица и вполне нормальных людей. Кроме того, от них плохо пахло. И все они – и пенсионеры, и маленькие дети – обходились гораздо дороже, чем того стоили. Это понимал любой нормальный человек, считал Бекстрём. Однако в данном случае он сделал исключение.

Месяцем ранее ему позвонил один из его многочисленных знакомых, строитель и крупный владелец недвижимости в их округе, которому Бекстрём ранее помогал разрешить самые разнообразные проблемы в обмен на определенные услуги и, естественно, строго конфиденциально.

– Я хотел бы пригласить тебя на ужин, Бекстрём, – сказал его знакомый, позвонив ему. – У меня есть небольшое предложение, и, по-моему, оно заинтересует тебя.

– Звучит замечательно, – оживился Бекстрём, старавшийся без нужды лишний раз не залезать в собственный кошелек, и уже через несколько дней они встретились в отдельном кабинете одного из достойных городских заведений, чтобы перекусить, выпить и немного поговорить о делах.

Строителю требовалась помощь с одним из его последних проектов, предназначенным как раз для пенсионеров. Жилищным кооперативом на сотню эксклюзивных квартир у Карлбергского канала, вдобавок обеспечивающим такие условия их проживания, что они никогда не смогли бы стать жертвами преступления. И речь шла ни о любых пенсионерах. Пожалуй, их правильнее следовало называть состоятельными представителями старшего поколения, тратившими свое время на прогулки на яхте и гольф, дегустацию вин, посещение концертов, зарубежные круизы и долгие обеды в тосканской провинции в компании детей и внуков.

Бекстрём немного сомневался, поскольку такое описание плохо соответствовало его собственному представлению о крайне большой группе слишком старых и уже вышедших в тираж граждан, висевших тяжелой ношей на шее обычных приличных людей. Какие еще состоятельные представители старшего поколения? В его понятии речь шла просто о больных телом и душой стариках со вставными челюстями, ходунками и слуховыми аппаратами, окруженных слабым, но всегда узнаваемым запахом мочи. Которые постоянно жаловались, что им надо больше денег и не помешала бы еще одна операция на тазобедренный сустав, имели дырявую как решето память относительно недавних событий и часто забывали портмоне дома. Только слепой и крайне измученный жизнью грабитель мог покуситься на такую добычу.

– Если бы ты знал, насколько ошибаешься, Бекстрём, – сказал его знакомый, подливая собеседнику крепкой русской водки.

– Хорошо, я тебя слушаю. – Бекстрём ополовинил свою рюмку.

– Это вовсе не какие-то обычные пенсионеры, – повторил строитель. – Мы говорим о сотне тысяч граждан старше шестидесяти лет, контролирующих более половины всех ресурсов страны. И они тратят значительную часть своего свободного ото сна времени на переживания о том, что могут стать жертвами преступления. Беспокоятся, что их изобьют, ограбят, обокрадут или просто кто-то поцарапает краску их «мерседесов». А после всех твоих впечатляющих успехов на поприще борьбы с преступностью и выступлений в прессе, ты, Бекстрём, стоишь в самом верху их списка лиц, способных дать им совет по таким вопросам. Ты и представить себе не можешь, насколько популярен среди них. И тебе надо сначала припугнуть их немного, а потом успокоить, подчеркнув важность проживания именно в таком безопасном со всех точек зрения месте. Эту часть, безопасное жилье, я беру на себя. Ты получишь готовый текст и сможешь просто-напросто следовать ему. Я уверяю тебя, Бекстрём, что любая попытка вломиться в такой домик равносильна самоубийству.

– Я тебя услышал, – произнес Бекстрём. – Я тебя услышал…


Одновременно оставалась проблема оплаты, довольно немаловажная для него. Согласно существующим правилам, Бекстрём не мог рассчитывать ни на какое денежное вознаграждение за такую деятельность, а поскольку тратил, по большому счету, все свое свободное время на работу в качестве полицейского, он очень дорожил несколькими часами, остававшимися ему на личную жизнь. Единственное, что работодатель обычно предлагал в качестве компенсации, если кто-то брал на себя подобную обузу, был час свободного времени. Но когда бы он смог использовать его при своем перегруженном рабочем графике?

– Кончай маяться ерундой, Бекстрём, – сказал его знакомый и подмигнул. – Ни о чем подобном и речи нет. Мы поступим, как делали всегда, а относительно практической стороны дела, тебе тоже совершенно не о чем беспокоиться. От тебя требуется лишь короткое вступительное слово на пятнадцать – двадцать минут, которое напишет наш пресс-отдел по моему приказу. А потом еще где-то четверть часа, чтобы отвечать на вопросы. Что ты думаешь об этом?

– Звучит отлично, – сказал Бекстрём, уже видя перед собой коричневый конверт.

– Значит, договорились, – заключил строитель. – А с меня приличный ужин по окончании.

Потом они обменялись рукопожатиями и выпили за успех дела, а месяц спустя время пришло.

9

Встреча состоялась в главном офисе строительной фирмы, расположенном в Сольне по соседству с Национальной ареной, и Бек-стрём почувствовал приятный и одновременно терпкий запах денег, как только вошел в просторное, одетое в мрамор фойе. Публика, примерно около сотни человек, полностью соответствовала описанию, данному ей его нанимателем. Женщины, в кашемировых джемперах и пестрых французских шелковых шалях, с жемчужными бусами на шее, и их мужья, в синих пиджаках, цветастых брюках и ботинках с маленькими кожаными косичками на них, вели себя под стать своим одеяниям. С обязательными поцелуями в щеку, непринужденным щебетанием, сливавшимся в общий гул, и характерным выговором в нос. Притом что все уже какими-то тайными путями обзавелись шампанским, стараясь получить максимальное удовольствие от вроде бы серьезного дела, и с нетерпением ждали возможности приблизиться к накрываемому в данный момент на заднем плане шведскому столу со всевозможными яствами, включая хвосты омара, икру уклейки и паштет из утиной печенки, который должен был стать вознаграждением за их терпение, как только Бекстрём закончит со своей частью. После того как он поможет им увидеть свет истины и, прежде всего, понять значение термина «безопасное жилье» и в результате внести свое имя в списки претендентов на квартиры в новом доме, уже предусмотрительно приготовленные организаторами мероприятия.

«Да, уж это точно не самые обычные пенсионеры», – подумал Бекстрём. И собственно, только двое из них портили общую картину. Две местные легенды, во всяком случае считавшиеся таковыми в здании полиции, где он работал. А также его старые знакомые, косвенно причастные к расследованию убийства, которым он лично занимался несколько лет назад, Марио Гримальди, по прозвищу Крестный отец, и его бывший товарищ по оружию Ролле Столис Столхаммар.

Тот самый Гримальди, кому, согласно ходившим в полицейском участке слухам, тайно принадлежала половина округа, несмотря на его пресловутую нулевую декларацию о доходах, из-за чего он в течение пары десятилетий числился среди приоритетных целей отдела экономических преступлений. И все напрасно, ведь с ним дело обстояло столь просто, что за всю его долгую жизнь макаронника ни разу не наказывали даже мизерным штрафом за неправильную парковку. А уже много лет назад им вообще перестали интересоваться, поскольку, если верить многочисленным медицинским заключениям, он страдал болезнью Альцгеймера, в результате чего допросить его абсолютно не представлялось возможным. При мысли о его нулевых доходах также было совершенно непонятно, что он здесь делает.

Однако недомогание и катастрофическое финансовое положение, похоже, никак не сказывалось на его внешности. Загорелый и одетый с иголочки в черный костюм, белую льняную рубашку и идеально начищенные до блеска ботинки, он выглядел очень солидно и напоминал не самого мелкого босса в мафиозной иерархии.

– Я узнаю тебя, – сказал Крестный отец и ткнул указательным пальцем с отлично сделанным маникюром в грудь главного докладчика вечера. – Подожди, не говори сразу, – добавил он, улыбнулся, обнажив зубы, столь же белые, как и раковина в квартире Бекстрёма, и погрозил ему пальцем. – Ты же Бек, не так ли. Комиссар Эверт Бек. Я обычно смотрю сериал с тобой по телевизору.

«Берегись, чертов макаронник», – мысленно пригрозил Бек-стрём и одарил его злым взглядом из арсенала Клинта Иствуда в фильме «Грязный Гарри».

– Приятно видеть тебя здесь, Бек, – продолжил Крестный отец. – Можно надеяться, что мы станем соседями, ты и я? На первом этаже есть однокомнатная квартира по доступной цене, если ты сейчас…

– Бекстрём здесь, чтобы прочитать доклад, – перебил его Ролле Столхаммар, бывший сыскарь из криминального отдела полиции Стокгольма. Многократный чемпион Швеции по боксу в тяжелом весе, чья физическая сила дала почву для бесчисленных слухов. И родились они явно не на пустом месте, при мысли о тех тысячах злодеев, которых он собственноручно отправил в кутузку за свои сорок лет работы в полиции. Причем о Ролле Столисе Столхаммаре легенды ходили как среди коллег, так и среди преступников.

Сейчас он уже много лет находился на пенсии. Родился и вырос в Сольне, и с самого детства водил дружбу с Марио Гримальди, прибывшим в Швецию вместе с родителями с первой волной иммиграции рабочей силы в пятидесятых, и с тех пор стал его постоянным спутником. Кроме того, он был завсегдатаем скачек в Солтвалле, а поскольку, по слухам, не имел ничего за душой, единственным объяснением его появления здесь было то, что лучший друг, наконец, решил разобраться с этим делом и взять его на службу в качестве прислуги. Несмотря на джинсы, клетчатую фланелевую рубашку и потертую кожаную куртку, отличавшие его от прочей публики.

– Хорошо выглядишь, Ролле. – Бекстрём улыбнулся дружелюбно. – Неужели бросил пить?

– Да получше некоторых. – Легенда посмотрела на Бекстрёма узкими, как бойницы, глазами. – Спасибо за вопрос, и если возникнет желание отработать со мной три раунда, просто намекни. Обещаю, тебе не придется долго мучиться.

«Это же чистое безумие, и крайне опасно для жизни», – подумал Бекстрём и довольствовался кивком, поскольку у него и мысли не возникло позволить Ролле с напоминавшими кувалды кулаками встать на пути между ним и коричневым конвертом, ожидавшим его за углом.


И вот наконец пришло его время. Пресс-атташе фирмы представил Бекстрёма как главного докладчика вечера, и публика приветствовала его долгими, но довольно сдержанными аплодисментами, как ей и полагалось по статусу.

И Бекстрём выполнил свое задание тютелька в тютельку. Сначала в меру напугал их, порассказав разных ужасов из своего богатого личного опыта работы на переднем крае борьбы со злом. Потом успокоил, выплеснув на них поток примеров из того же источника и делясь собственными взглядами о том, как должна выглядеть эффективная борьба с преступностью. А заключительную часть своего выступления он посвятил общей потребности для всех выдающихся членов общества (то есть тех, кто имел все необходимые ресурсы и многие из которых сейчас находились среди публики) самостоятельно защищаться от любых попыток темных личностей нанести им как моральный, так и физический ущерб. В связи с последним он особенно подчеркнул важность безопасного жилья.

– Ни в коем случае нельзя миндальничать со всякой шпаной, – закончил Бекстрём и одарил публику улыбкой в стиле Клинта Иствуда. – Стоит дать им палец, и они отхватят руку целиком, так обстоит дело, – констатировал он, и на сей раз ему аплодировали в почти обычной, свойственной простым людям манере.


Затем последовали вопросы от публики, с которыми Бекстрём разобрался на бис, и, когда он, посчитав свою задачу выполненной, пробирался к выходу, его провожали рукопожатиями, похлопыванием по спине и теплыми словами. Даже старые знакомые, Крестный отец Гримальди и Ролле Столис, выразили свое одобрение. И вместе с ними составлявшая Марио компанию дамочка, которая вполне могла бы познакомиться с его собственной суперсалями, появись у него на горизонте лет тридцать назад. Шикарная блондинка на десять сантиметров выше макаронника и, судя по виду, явно моложе своего кавалера. Но в остальном она ничем не отличалась от прочих дамочек, предпочитавших мужчин старше шестидесяти, владевших всей Швецией.

– Я хотел бы представить тебе мою возлюбленную, Мартин, – сказал Марио и улыбнулся, обнажив белые зубы. – Ты среди фаворитов Клуши. Она обычно смотрит тебя по телевизору.

– Комиссар не думал пойти в политику? – спросила Клуша, обмахиваясь худой загорелой правой рукой, которую украшали бриллианты размером с лесной орех.

– Нет, – ответил Бекстрём. – Мне по горло хватает моей обычной работы.

«Вот, значит, в чем причина, – подумал он и посмотрел на улыбающегося брачного афериста, стоявшего сбоку от него. – Наверное, Клуша и платит за все. Надо намекнуть коллегам из отдела по борьбе с мошенниками».

– Очень жаль, – не унималась Клуша. – Я убеждена, что из комиссара получился бы отличный министр юстиции. – Ей-богу, в такие времена матушке Швеции могут понадобиться все наши лучшие силы. Обещай подумать над этим делом, – добавила она и похлопала его по руке.

– Обещаю, – ответил Бекстрём.

– Ты просто создан для политики, Бекстрём, – согласился Столхаммар и подмигнул ему, одновременно проведя вдоль своего носа правым указательным пальцем. – Достаточно послушать твое выступление пару минут, и понимаешь, что у тебя природный талант. Только крикни, обещаю, я сразу притащусь к избирательной урне. Тогда ты будешь иметь, по крайней мере, один голос. Плюс Клуша. Итого получается два, если я правильно посчитал.

«Парень явно чистый психопат, и кто захочет противоречить такому», – подумал Бекстрём. Он просто кивнул Марио и Ролле и в довершение всего слегка прикоснулся губами к протянутой ему очень холодной правой руке Клуши. По пути к выходу он отклонил очередное предложение ответственного за конференцию присоединиться к компании у шведского стола. Ему срочно требовалось вернуться в полицию Сольны. И когда он вышел на улицу, большой черный лимузин уже ждал его.

– Добро пожаловать, комиссар, – сказал водитель, открыв ему заднюю дверцу.


– Полный успех, Бекстрём, – констатировал строитель, как только он и Бекстрём расположились за тем же самым столом, где сидели месяц назад. – Я только что разговаривал с одним из моих помощников и услышал массу хвалебных слов. Впрочем, другого и не следовало ожидать, – добавил он, призывно подняв свой бокал.

– Спасибо, – ответил Бекстрём, сопровождая слова аналогичным жестом, одновременно другой рукой забирая толстый коричневый конверт из-под своей тарелки и пряча его во внутренний карман пиджака. – Кстати, у меня есть вопрос к тебе, – сказал он, поскольку вспомнил о Марио и Ролле.

– Я внимательно тебя слушаю, – ответил его собеседник.

– Я столкнулся там со старым знакомым, Марио Гримальди, явно одним из кандидатов на твое безопасное жилье.

– Крестный отец, – кивнул строитель со слабой улыбкой. – Я понимаю, что ты имеешь в виду, но если посмотришь в компьютер у себя на работе, то наверняка узнаешь, что на сегодняшний день Гримальди просто старая развалина и уже выжил из ума.

– Примерно так, – подтвердил Бекстрём. – А как все обстоит на самом деле?

– Совсем наоборот, – ответил строитель, крутя в руке свой бокал. – Кроме того, он оказывал мне те или иные услуги все годы. Из тех, от каких и ты не отказался бы.

– Марио был в компании моего бывшего коллеги по имени Ролле Столхаммар, который всегда таскается с ним. Что ты знаешь о нем?

– Никогда не слышал это имя, – пожал плечами строитель. – Бывший полицейский, ты говоришь? Марио знает всех, и само собой кое-кого из твоих коллег.

– Бог с ним, – с деланым равнодушием пожал плечами Бек-стрём.

«Черт с ним, хотя интересно, о каких других коллегах идет речь», – подумал он.


Когда Бекстрём несколько часов спустя лег в постель, он открыл свой коричневый конверт и пересчитал его содержимое.

– Стать министром юстиции не каждому по карману. – Он покачал головой и сунул конверт под подушку. А потом заснул и спал крепко, без сновидений, пока его не разбудил дождь, забарабанивший по окну спальни.

10

Фелиции Петтерссон было двадцать восемь лет. Пять из них она проработала в полиции и до сих пор трудилась бы в службе правопорядка, не повреди связки во время игры во флорбол несколько месяцев назад. Травма не прошла для нее бесследно и в конечном счете помешала выполнять привычные обязанности. В результате она оказалась на ресепшн в здании полиции и успела просидеть там целый месяц, пока Бекстрём не обратил на нее внимание. Кроме того, в пятницу утром, когда он пребывал в самом радужном настроении, поскольку находился на пути на Кунгсхольмен, где его ждала важная встреча.

– Что, черт возьми, ты здесь делаешь? – удивленно спросил Бекстрём, а неделю спустя Фелицию перевели в его собственный отдел расследования тяжких преступлений.

* * *

Бекстрём питал к ней определенную слабость, хотя вроде бы не должен был этого делать, если принять во внимание ее происхождение и слухи, которые злые языки распространяли о ней среди коллег. Фелиция ведь родилась в Бразилии, первый год своей жизни провела в детском доме в Сан-Паулу, а потом ее усыновила шведская чета, где и муж, и жена трудились в полиции, проживавшая на островах Меларёарна близ Стокгольма.

Несколько лет назад Фелиция приобрела первый опыт работы в криминальном отделе Сольны, когда помогала Бекстрёму расследовать двойное убийство. И тогда заслужила одобрение с его стороны, поскольку в отличие от всех ее недалеких коллег понимала, что он имеет в виду, и всегда четко выполняла его указания. Пусть даже по глубокому убеждению Бекстрёма настоящим полицейским мог быть только настоящий мужчина, в то время как настоящие женщины предназначались для значительно более приятных дел, о сути которых у него хватало ума вслух не распространяться.

После понедельничной встречи непосредственный шеф Фелиции Анника Карлссон решила, что им надо вместе еще раз допросить Фриду Фриденсдаль и выяснить, не сможет ли она опознать мужчину, вторгшегося в ее квартиру и угрожавшего ей.

Поэтому остаток дня Фелиция потратила на то, чтобы с помощью составленного потерпевшей описания отобрать возможных кандидатов на роль преступника. Не самое интересное задание, и, когда она закончила, в ее компьютер было загружено более сотни фотографий мужчин из стокгольмского региона, которые, согласно данным полицейского регистра, вполне могли сделать то, что искомый ими субъект совершил в отношении их жертвы преступления.

А тем временем Анника Карлссон переговорила с абсолютно ненастроенной на сотрудничество Фридой Фриденсдаль, и ей стоило немало усилий убедить последнюю согласиться на новую встречу.

Они договорились встретиться в девять часов следующим утром при условии, что все произойдет у нее в офисе и не займет более получаса.

11

– Что ты думаешь об этом? – спросила Фелиция, когда во вторник утром они с Анникой Карлссон сидели в служебном автомобиле.

– Она чувствует себя не лучшим образом, – ответила Анника. – По-настоящему плохо. Поэтому нам остается только надеяться на лучшее. И постараться вытянуть из ситуации по возможности больше, ну ты понимаешь, – добавила она, кивнула своей молодой коллеге, улыбнулась и толкнула ее в бок.

– Давай я буду показывать фотографии, а ты станешь контролировать ее реакцию, – предложила Фелиция.

– Как раз так я и планировала, – согласилась с ней Анника. – Если мне повезет, я успею прочесть все по ее глазам, прежде чем она покачает головой.

Четверть часа спустя они переступили порог рабочего офиса Фриды Фриденсдаль, и Анника Карлссон, побывавшая там однажды ранее, заметила, что сотруднице на ресепшн сейчас составлял компанию охранник, который кивнул им, когда они входили внутрь.

– Мы из полиции, – сказала Анника Карлссон и показала свое удостоверение. – Нам надо встретиться с Фридой.

– Она ждет вас.

Девушка на ресепшн также кивнула и улыбнулась им.

– По коридору налево, третья дверь, – добавила она и показала в нужном направлении. – Могу предложить вам кофе и воду.

– Спасибо, – ответила Анника Карлссон.


Никто из них не захотел ни кофе, ни воды. И меньше всех жертва преступления. Она покачала головой на предложение Анники.

– Нет, моя цель как можно быстрее покончить с этим, чтобы снова жить спокойно, – сказала она.

– О’кей. – Анника ободряюще похлопала ее по руке. – Мы разберемся во всем, – добавила она.

Затем они уселись за стол для совещаний. Фелиция перед своим ноутбуком, жертва преступления сбоку от нее, так близко, что она могла слышать ее дыхание и чувствовать страх, излучаемый ее телом. Анника Карлссон расположилась сбоку от стола, откуда ей было хорошо видно выражение глаз Фриды и фотографию, на которую та смотрела.

«И как мне описать тебя? – подумала Фелиция. – Средних лет, заурядная, как с точки зрения внешности, так и одежды. Впрочем, не сейчас, когда перед собой видишь женщину, в любой момент способную потерять контроль над собой».

– Хорошо, – сказала она, – тогда мы начинаем. Старайся смотреть как можно внимательнее. Нам некуда спешить, и достаточно только покачать головой, если захочешь, чтобы я перешла к следующему фото. Если же узнаешь кого-нибудь или возникнет желание рассмотреть его подробнее, просто скажи об этом.

– Хорошо, – ответила Фрида, прижав левую руку тыльной стороной к губам.

На первые фотографии она реагировала очень быстро, практически сразу же качая головой, но чем больше снимков Фелиция выводила на экран, тем труднее жертве преступления было смотреть на них.

«Как, черт возьми, она справится со всеми ста двадцатью?» – подумала Анника Карлссон, и в то самое мгновение увидела вожделенную реакцию в глазах защитницы животных. Кроме того, та сама подтвердила ее догадку.

– Это он! – воскликнула Фрида Фриденсдаль и закрыла лицо руками. – Боже, уберите его. – Я прошу, уберите его! – закричала она, резко поднялась, повернулась спиной к компьютеру и внезапно зарыдала так, что затряслись спина и плечи.

– Номер 25, – сказала Анника Карлссон, а поскольку она не даром получала зарплату, ей не понадобилась помощь Фелиции, чтобы узнать человека на фотографии. – Ангел Гарсия Гомез, – констатировала она и подумала: «Будь это лотерея, более счастливого жребия трудно было бы пожелать».

Фелиция тоже узнала его. Не потому что видела когда-то вживую, а в силу проделанной предыдущим вечером работы и благодаря своей отличной памяти.

Ангел Гарсия Гомез, припомнила Фелиция. Сын иммигрантов, чья мать-чилийка приехала сюда как политическая беженка в начале семидесятых, отец неизвестен. Гомезу тридцати пяти лет от роду, и в кругах, где проводит время, он известен как Эль Локо, Псих. Почему парня так называют, она задумалась еще когда скачивала его данные в свой компьютер, поскольку ни в одном из регистров не нашлось вразумительного ответа на этот вопрос. Вдобавок он отлично выглядел, даже едва заметно улыбался в объектив полицейской камеры, когда его снимали. И по сравнению с прочей компанией прегрешения Гомеза перед законом были не так уж и велики – почти никакие обвинения против него не удалось доказать.


На все у них ушло полчаса, потребовалось также некоторое количество бумажных носовых платков, сестринское участие и слова утешения, чтобы хоть как-то успокоить их пострадавшую. А справившись с этой задачей, они поняли, что их расследование фактически закончилось.

Фрида Фриденсдаль несколько раз глубоко вздохнула. Потом посмотрела на Аннику Карлссон, прямо ей в глаза, и кивнула с целью подчеркнуть важность того, что она собиралась сказать.

– Я хочу забрать заявление, – выдавила она. – И не хочу больше иметь никакого отношения к этому делу. Главное, чтобы меня оставили в покое.

– Тебе нечего бояться, – заверила Анника Карлссон. Она села перед ней на корточки и взяла ее за руки, стараясь успокоить, как маленького ребенка.

– Мне наплевать на вас. Я хочу только покоя. И не собираюсь больше ни секунды участвовать во всем этом. Я уже разговаривала с адвокатом. По его словам, вы не можете заставить меня действовать против моей воли.

И она снова заплакала. Сломленная, громко всхлипывая и одновременно мотая головой, как делает тот, кто уже принял решение.

12

Примерно в то время, когда его сотрудницы Карлссон и Петтерссон пытались внушить мужества их жертве преступления, Бекстрём прибыл в свой офис после восьми часов здорового сна и обильного завтрака. Даже таксист, который привез его на работу, постарался ничем не испортить ему настроение. Не произнес ни слова за всю поездку. И открыл рот, только когда остановил машину перед зданием полиции в Сольне и Бекстрём стал копаться в карманах в поисках денег, чтобы расплатиться за проезд.

– Ты ведь комиссар Бекстрём, не так ли? Ты же разобрался с чертовыми иранцами? Я прав?

– А ты сам-то кто такой? – спросил Бекстрём.

«Судя по акценту и внешнему виду, типичный араб, – подумал он. – И если этот парень сейчас задумал какую-то гадость, пожалуй, стоит позволить ему понюхать малыша Зигге».

– Я из Ирака, поэтому данная поездка мой подарок комиссару, – ответил таксист, широко улыбнулся, отсалютовал Бекстрёму сжатым кулаком и уехал восвояси.


Вторники в любом случае лучше понедельников, подумал Бек-стрём, когда включил красную лампу у себя над дверью и сел за свой письменный стол с чашкой свежезаваренного кофе в руке. Кроме того, ему срочно требовалось позаботиться об одном деле, иначе он рисковал обедом, который уже в мечтах видел перед собой.

Поэтому он сразу позвонил шефу отдела по защите животных комиссару Луве Линстрёму. Судя по имени и сфере деятельности, ничем не отличавшемуся от всех других, кто, независимо от пола, подрывали доверие к полиции и порождали сомнения относительно ее способности выполнить возлагаемую на нее святую задачу.

– Бекстрём, – буркнул комиссар, поскольку этого вполне хватало, когда речь шла о самом известном и уважаемом полицейском страны.

– Рад слышать тебя, Бекстрём. – Линдстрём, судя по голосу, и в самом деле искренне обрадовался звонку. – Я понимаю, почему ты звонишь. Чем я могу помочь тебе? Мои коллеги действительно попали в ужасную историю.

– Да нет, – возразил Бекстрём. – Скорее вопрос состоит в том, что я могу для тебя сделать.

– О чем ты?

– Я постараюсь вкратце объяснить тебе суть дела.

«От радостных ноток в его голосе не осталось и следа», – подумал Бекстрём.


Для начала он описал их преступника. Пожилую одинокую женщину, уже неспособную адекватно оценивать ситуацию и одной ногой стоявшую в могиле, а затем рассказал, как оба коллеги Линдстрёма и две их помощницы из правления лена выполняли свое задание.

– Четыре человека, каждый из которых в два с лишним раза моложе, чем она, орали и колотили по ее двери. Все без униформы, все в гражданском, и никто даже не попробовал показать ей обычное полицейское удостоверение. Пожалуй, ничего странного, что она принимает их за грабителей, пытающихся проникнуть к ней в квартиру. Как еще она должна была воспринимать происходящее?

– Но подожди, подожди. Разумеется, они предъявили документы. Обозначили себя как полицейских. Это же вполне естественно.

– Вот как, – хмыкнул Бекстрём. – Откуда тебе это известно?

– Ты можешь подождать секунду, – ответил явно сбитый с толку Линдстрём.

– Конечно, – милостиво согласился Бекстрём.

– Извини за задержку, – сказал Линдстрём пять минут спустя. – Сейчас я разговаривал с обоими коллегами, побывавшими там, и они оба убеждают меня, что предъявили удостоверения. Поэтому, если госпожа Линдерот заявляет обратное, боюсь, она врет.

– Вот как, – не сдавался Бекстрём. – Расскажи, как они это сделали. Как показывали документы.

По словам коллеги Линдстрёма, Томаса Боргстрёма, тот держал свое удостоверение перед глазком ее двери и одновременно четко и спокойно объяснил, что они из полиции, и сказал, по какому делу пришли. Другой коллега, Клаес Бодстрём, подтверждает, что именно так все и происходило.

– Через дверной глазок? Боргстрём показал свое удостоверение через глазок в двери госпожи Линдерот? И коллега Бодстрём один в один подтверждает его рассказ?

– Да, ты же знаешь такой стандарт сегодня во всех новых домах. А ее дом построили всего несколько лет назад.

– Тогда боюсь, здесь у нас проблема, – сказал Бекстрём.

– Проблема? Что ты имеешь в виду?

– У госпожи Линдерот нет никакого глазка в двери, функционирующего, во всяком случае. У всех других в доме они, конечно, есть, но не у нее. Когда квартирное товарищество собиралось установить новый, пожилая дама отказалась и, когда они не захотели по ее просьбе убрать его совсем, попросила их оставить старый, неисправный. Не хотела, чтобы кто-то заглядывал к ней в квартиру. Как я уже говорил, у нее начинает ехать крыша, как часто бывает со старыми людьми.

– Вот как. И ты был там? На месте, значит?

– Ну, к сожалению, так все и есть, – констатировал Бекстрём, не вдаваясь в детали. – Вдобавок у нас имеется свидетель. Женщина, живущая на том же этаже, лицезрела всю вашу так называемую операцию и по какой-то причине описывает ее точно как и госпожа Линдерот.

– Слово против слова, ты хочешь сказать? Фактически это ведь ты говоришь. Слово против слова.

– Я сожалею, – продолжал Бекстрём. – В данном случае на самом деле все не так просто. Не предвосхищая возможное расследование в отношении твоих коллег по причине должностного преступления, я должен констатировать, что здесь все обстоит значительно хуже. По-настоящему плохо, если ты сейчас понимаешь, что я имею в виду. Я говорил, кстати, что звоню с моего мобильного. Неплохая вещица, у него есть фотокамера и микрофон с магнитофоном, если ты понимаешь, о чем я говорю.

«Тебе будет над чем поломать голову, дурачок», – подумал он.

– Да, я тебя услышал, но…

– У меня есть два предложения, – перебил его Бекстрём. «Прежде чем ты реально навалишь в штаны».

– Да, я слушаю, я тебя слушаю.

– Проще всего было бы, если бы я вызвал сюда твоих коллег и двух других, чтобы мы смогли допросить их.

– Да, но ведь это, наверное, все-таки не понадобится?

– Надо надеяться, что нет. Поскольку я собирался отправить все в архив в виду отсутствия состава преступления, и, если тебе интересно, это касается всего вместе. Твоих коллег, дамочек из правления лена, нашей свидетельницы и также старой госпожи Линдерот.

«Из тех, кого сломать раз плюнуть», – подумал Бекстрём, закончив разговор, и в то самое мгновение, когда сунул руку в карман, чтобы достать ключ, открыть заветный ящик письменного стола и плеснуть себе несколько вполне заслуженных капель, в дверь постучали. Явно без особого стеснения, судя по звуку, кулаком, и слава богу, что он не успел вставить замок, поскольку тогда его дверь наверняка бы выбили.

– Садись, пожалуйста, Анника. – Бекстрём показал на стул для посетителей.

– Черт! – воскликнула Анника Карлссон и всплеснула руками. – Черт, черт, черт!

– Рассказывай, – приказал Бекстрём, пусть он уже просчитал, что произошло с их потерпевшей Фридой Фриденсдаль и с тем заявлением, которое, безусловно, повлекло бы за собой реальный приговор за угрозу насилием, если бы она сейчас осмелилась дойти до суда.

13

– Наша потерпевшая совсем пала духом, – вздохнула Анника Карлссон и обреченно пожала плечами. – Хотя прежде, чем сдаться, она успела показать его. Ну а потом все пошло наперекосяк.

– И кто же он? – спросил Бекстрём.

– Ангел Гарсия Гомез.

«Вот так номер, – подумал Бекстрём, – Псих, а при мысли о связи со старой госпожой Линдерот, Элизабет, как он ее называл, это выглядит просто невероятно».

– Насколько она уверена?

– Никакого сомнения, видел бы ты, как она среагировала, увидев его фотографию. Ты бы сразу ей поверил.

«Ангел Гарсия Гомез, – подумал Бекстрём. – Такого уж точно не пригласишь к себе на чашку чая».

– Но сейчас она больше не хочет участвовать в расследовании?

– Отказалась в самой категоричной форме, и кроме того, недавно позвонил ее адвокат и потребовал немедленно свернуть расследование.

– Ну нет, – повысил голос Бекстрём. – Не ему принимать такие решения.

– Так что мы сейчас делаем?

– Выясняем, какая связь между нашей пожилой дамой и таким типом, как Гарсия Гомез.

– Да, но я пока ничего не нашла, – вздохнула Анника Карлссон. – Это совершенно непонятно.

– Однако в этом и заключается прелесть нашей профессии, – наставительно произнес Бекстрём.

– Проще всего было бы спросить госпожу Линдерот.

– Нет, – возразил Бекстрём и покачал головой. – Сначала нам надо все выяснить самим. Потом мы, пожалуй, сможем ее спросить. Ты разговаривала с коллегой Алекссоном? Это же его мать знает старуху?

– Ну, я только что переговорила с ним. Он понятия не имеет. Столь же удивлен, как ты и я.

– Странно, – сказал Бекстрём. «Это же, черт побери, просто непостижимо».

– О’кей, а как дела с моими заявлениями? – поинтересовалась Анника Карлссон и кивнула в направлении пластиковой папки, лежавшей на письменном столе Бекстрёма.

– Считай, все уже в архиве, о них можно забыть, – ответил Бекстрём. – Обычное недоразумение. Подобное случается. А что ты подумала?

– А ты не так уж и плох, Бекстрём, – сказала Анника Карлссон, улыбнулась и поднялась.

«Они просто с ума сходят по мне, – подумал Бекстрём, когда она исчезла за дверью. – Самое время пообедать».

Но в это время очередной идиот постучал в его дверь.

– Входи! – крикнул Бекстрём.

14

Несмотря на то что Бекстрём достойно пообедал и сумел восстановить упавший до опасной черты баланс жидкости в организме и обеспечить нормальное содержание сахара в крови, он чувствовал себя настолько погано, что даже не нашел в себе силы набрать на телефоне очередную причину отлучки с работы и смыться домой ради нескольких часов живительного сна.

«Какой ужасной жизнью мы, люди, живем», – подумал он, когда вернулся к себе в офис, к своим постоянно нуждавшимся в совете и помощи сотрудникам, которые все время висели на ручке его двери. Даже всякая шпана, казалось, стала абсолютно неуправляемой и закончила способствовать работе по профилактике преступлений, с регулярными промежутками наводя порядок в кругах себе подобных. Прошло уже полгода с той поры, когда он блестяще раскрыл настоящее убийство, и что он получил взамен? Чокнутая старая дама вовремя не покормила своего кролика, и обычный педик попытался забить насмерть другого такого же придурка каталогом произведений искусства. Плюс третий день шел дождь, и он явно забыл отключить свой телефон, поскольку кто-то позвонил ему.

– Бекстрём, – сказал комиссар.

«Старушка Швеция катится прямой дорогой в пропасть», – подумал он.

– Привет, шеф, надеюсь, не помешала, – сказала Фелиция Петтерссон. – У шефа есть пять минут?

– Конечно, – ответил Бекстрём. – При условии, что ты захватишь с собой двойной кофе с молоком.

«Такого же цвета, как сама», – подумал он.

– Yes, boss. Coming right up[3], – отчеканила Фелиция.

«Как, черт побери, ей удается говорить таким образом, – подумал он. – Да она же из Бразилии, и наверняка это у нее в крови».


Фелиция не хотела ничего особенного. В любом случае ничего, имевшего отношения к работе. Пришла главным образом поблагодарить.

– Я разговаривала с Анникой, – сказала она. – Я слышала, шеф отправил в архив идиотские заявления против бедной старой госпожи Линдерот.

– Есть такое дело, – ответил Бекстрём.

«Она очень даже ничего, – подумал он. – Хотя слишком загорелая на мой вкус».

– Печальная история с госпожой Линдерот напомнила мне о моем старом дедушке. Он тоже обожает животных, хотя у него проблемы с головой. У шефа найдутся пять минут?

– Конечно, – милостиво разрешил Бекстрём.

«Интересно, что натворил чертов старикан? Наверняка, случайно спустил щенка в унитаз, – подумал он, – когда попытался подтереть ему задницу».

В этой истории имелась масса многообещающих возможностей, и Бекстрём сразу почувствовал себя чуточку бодрее.


Уже несколько лет дед Фелиции находился в доме престарелых на островах Меларёарна. Она обычно навещала его пару раз в неделю, но в последний год он, к сожалению, становился все более и более грустным.

– Да уж, ему ведь нелегко, – вздохнул Бекстрём.

– И вот пару месяцев назад он стал совсем другим человеком. Веселым и бодрым. Точно таким, как раньше. Сейчас, когда мы встречаемся, он даже вспоминает, как меня зовут.

– Забавно, – буркнул Бекстрём. – Как такое возможно?

– Дед стал совсем новым человеком, после того как в богадельне, где он живет, завели собаку-терапевта.

«Собаку-терапевта? О чем, черт возьми, она говорит?» – подумал он и в то же мгновение представил себе большого дружелюбно виляющего хвостом сенбернара с бочонком коньяка на ошейнике.


Пару месяцев назад персонал приобрел пса для находившихся в интернате стариков. В меру крупного, с мягкой шерстью, и он бегал по отделению, в то время как тамошние обитатели ласкали и трепали его за шею.

– Это просто фантастика, – сказала Фелиция Петтерссон. – Когда я была там в воскресенье, он запрыгнул в кровать деда и просто лежал в ней, в то время как мой дедушка гладил его. Видел бы шеф, как выглядел старик. Он радовался как ребенок. Это просто фантастика.

«Боже праведный, – подумал Бекстрём. – Она пытается раньше срока лишить меня жизни». Когда придет время, он собирался разобраться с этим делом сам, последний раз переговорив с малышом Зигге. А не искать помощи у какой-то псины, которая пачкала бы шерстью его шелковую пижаму и пускала слюни ему в лицо, когда он лежал бы при смерти не в состоянии защититься.

– Выглядит просто фантастически, – сказал Бекстрём.

– Именно тогда я и подумала о старой госпоже Линдерот, – продолжила Фелиция. – Когда мы проверяли сведения о ней, я обнаружила, что она проходит амбулаторное лечение в специальной клинике для пациентов с болезнью Альцгеймера в ранней стадии. Это частное заведение, и оно находится здесь, в Сольне, но у них там, по-видимому, нет никаких животных. Просто я позвонила и проверила. И тогда подумала, что мне, пожалуй, стоит позвонить им снова и предложить купить какую-то живность. Собаку, наверное, или кошку, пара кроликов наверняка сработала бы. При мысли о госпоже Линдерот и других стариках, которые ходят туда. Вдобавок ей самой не пришлось бы нести ответственность за них.

«Что, черт возьми, происходит? – подумал Бекстрём. – Мне казалось, я работаю в полиции. Неужели я ошибся адресом и попал в приемную к ветеринару. Черная курица явно совсем чокнулась».

– Знаешь что, Фелиция? – Бекстрём улыбнулся ей дружелюбно и на всякий случай посмотрел на часы. – Идея просто фантастическая. Как я уже говорил.

– Спасибо шеф, – сказала Фелиция. – Спасибо, я знала, шеф поймет, что я имею в виду.

Как только она закрыла дверь за собой, Бекстрём вскочил из-за стола, надел плащ и исчез. В самое время, наверное, поскольку Росита Андерссон-Трюгг уже на всех парах двигалась к его кабинету.

– Бекстрём, я должна поговорить с тобой! Ты же обещал.

– Завтра! – крикнул он на бегу. – Все завтра, – повторил он, покачал головой и отмахнулся от нее.

Когда он вышел на улицу, ему удалось сразу же поймать проезжавшее мимо такси.

– Куда едем? – спросил водитель и включил счетчик.

– Потом разберемся, пока просто уезжай отсюда, – распорядился Бекстрём и покачал головой. «Что происходит в старой доброй Швеции? Куда мы катимся!»

15

В среду 29 мая комиссару Эверту Бекстрёму удалось не появляться на работе почти целый день. Это в свою очередь стало результатом хорошо продуманных и тщательно спланированных действий, когда уже предыдущим вечером комиссар с помощью своего мобильника активировал у себя в рабочем телефоне сообщение «работаю на дому» до одиннадцати утра, а потом «конференция в Главном полицейском управлении», которое начинало действовать с часа дня. По большому счету, ему требовалось только на короткое время появиться у себя в офисе, а взамен он получал все время на свете, чтобы хорошенько выспаться, не спеша пообедать и отдыхать всю вторую половину дня. Если бы не Росита Андерссон-Трюгг, явно простоявшая в ожидании его все утро и чуть ли не сбившая его с ног, когда протискивалась к нему в кабинет, стоило ему открыть дверь в него.

И вот теперь она сидела на стуле для посетителей. С влажными глазами, седоволосая, худая, с грустной миной.

– Я слушаю, Росита, – сказал Бекстрём и кивнул ободряюще. – Насколько я понимаю, ты уж точно не с ерундой пришла ко мне.


Инспектор Росита Андерссон-Трюгг пришла выразить свое недовольство тем, как Бекстрём руководил работой отдела, и на всякий случай принесла с собой бумаги с пометками, которые собиралась использовать в подтверждение своих слов.

Во-первых, ей очень не понравилось презрительное отношение к коллегам из отдела по защите животных и важности возложенной на них задачи, по ее мнению продемонстрированное Бекстрёмом на совещании в понедельник. В этой связи она, воспользовавшись случаем, также хотела объяснить собственную позицию. Полиция уделяла слишком много внимания людям и их так называемым проблемам, что в свою очередь не лучшим образом отражалось на прочих живых существах, которым постоянно, всем вместе и по отдельности, приходилось терпеть невыносимые страдания.

– Я слушаю, слушаю, – сказал Бекстрём, кивнул ей ободряюще, дружелюбно улыбнулся и призывно махнул правой рукой. – Продолжай, пожалуйста.

«Главное ошарашить ее, а это не так трудно», – подумал он.

Росита Андерссон-Трюгг сначала удивленно посмотрела на него, но потом сделала глубокий вдох и продолжила.

Во-вторых, действия коллег, направленные на реализацию решения правления лена, по ее мнению, были вполне обоснованными. Госпожа Линдерот плохо обращалась со зверюшками. В отличие от своего шефа Росита также внимательно просмотрела материалы, подвигнувшие чиновников вынести свой вердикт, и прочитала все шесть заявлений, которые свидетельница и заявительница Фрида Фриденсдаль отправила в полицию и в органы местного самоуправления за последний год. Помимо всего прочего она обратила внимание на ужасную историю о том, как кролика пожилой дамы чуть не порвала такса, живущая в том же доме. И только вмешательство хозяйки собаки спасло его от смерти.


– Я услышал тебя, – сказал Бекстрём и сочувственно покачал головой. – Ужасно, просто ужасно.

– Ага, конечно, хотя я на самом деле не понимаю…

– Да будет тебе известно, я разделяю твое мнение, – перебил ее Бекстрём и кивнул в подтверждение своих слов. – Так, значит, такса Фриденсдаль чуть не погубила крольчонка, ты это имеешь в виду?

– Нет, вовсе нет. У Фриденсдаль нет никакой таксы. Именно поэтому она покинула «Друзей животных», в знак протеста против их почти болезненного интереса к котам, собакам, лошадям и прочим четвероногим существам, которые только и существуют для услады своих хозяев и хозяек и обеспечения их странных потребностей. Именно поэтому она и несколько других членов данной организации основали движение «Защитим братьев наших меньших».

– Приятно слышать. – Бекстрём с облегчением вздохнул. – Приятно слышать. А я почему-то решил, что это была такса Фриденсдаль.

– Я не понимаю…

– Я целиком и полностью разделяю ее позицию, в чем ты, надеюсь, не сомневаешься, – сказал Бекстрём. – В детстве я, конечно, рос вместе с собаками и кошками, но как только переехал из дома и у меня самого появились домашние животные, тогда совсем другие стали ближе моему сердцу.

– И какие же именно? – Росита Андерссон-Трюгг с недоверием уставилась на него.

– Самые разные, – признался Бекстрём. – Кого у меня только не было за все годы. Золотая рыбка по имени Эгон, например. Забавный маленький плутишка. Как он шустро плавал! А сейчас у меня живет попугай, его зовут Исаак. Мы можем сидеть все выходные и разговаривать, он и я. Да-а, у меня перебывало много маленьких друзей за все годы. И еще, кстати, есть восточный палочник тоже.

– Восточный палочник?

– Да, насекомое, такое странное существо. Я назвал его Занозой. Что ты думаешь об этом?

– Занозой?

– Да, – подтвердил Бекстрём. – Занозой. Знаешь, я убежден, что он понимает меня, когда я разговариваю с ним. Мне кажется, он реагирует, стоит мне назвать его Занозой. У меня есть привычка ставить его на стол, когда я завтракаю по утрам. Он, знаешь ли, живет в маленьком стеклянном сосуде. В общем, мы делим втроем квартиру: Исаак, Заноза и я.

Росита Андерссон-Трюгг сидела молча почти минуту. Затем всплеснула руками, откашлялась несколько раз с целью перевести дыхание, прежде чем снова смогла говорить.

– Знаешь, Бекстрём, у меня и мысли не возникает, что ты сидишь здесь и врешь мне прямо в глаза. Просто это абсолютно не вяжется с тем, что ты говорил на встрече позавчера.

– О чем это ты? – спросил Бекстрём с невинной миной.

– Ну, если я правильно помню, ты назвал заявительницу, Фриду Фриденсдаль, чокнутой на встрече в понедельник.

– Да, но это чистое недоразумение, – нахмурился Бекстрём. – У меня просто создалось неправильное мнение о ее обществе. «Защитим наших братьев меньших». Мне пришло в голову, что она забросила защиту животных, а взамен принялась заботиться о чертовых малолетках. Поэтому и ушла из «Друзей животных», а вовсе не из-за их слишком трепетного отношения к котам и собакам.

– О ком ты? Какие еще чертовы малолетки?

– Ну, обычные сорванцы, которые пачкают краской из баллончиков вагоны в метро и отрывают ноги у всяких жучков. Ты понимаешь, что я имею в виду?

Совершенно очевидно, у Роситы с пониманием возникла проблема. Она ошарашенно смотрела на него, и стоило ему еще чуть-чуть продолжить в том же духе, как он стал бы свидетелем чуда. Впервые в человеческой истории смог бы наблюдать, как глаза вывалились из глазниц исключительно от удивления.

– Послушай меня. – Бекстрём поднял руку в попытке остановить поток эмоций, который она собиралась выплеснуть на него, и дать ей время взять себя в руки. – Ты же знаешь Кайсу? Нашу Кайсу с крысой.

– Да, мы пользователи одной социальной сети – «Женщины полицейские за животных».

– Можно поверить в это. Я всегда просто восхищался Кайсой. Могу даже утверждать, что, когда она создала наш новый отдел по защите животных, это стало самой значительной реформой в истории шведской полиции.

– Ага, вот как. Ну, в данном вопросе я целиком и полностью согласна с тобой.

– Да конечно. И кроме того, у нашей дорогой Кайсы есть один интерес, который я разделяю. Наверняка и ты тоже. Ну, ты же, разумеется, знаешь о ее огромной любви к крысам?

Росита Андерссон-Трюгг довольствовалась лишь кивком.

– У меня та же история, – сообщил Бекстрём, откинулся на спинку стула и воздел руки к потолку, точно хотел обнять весь мир.

– Я любил крыс всю мою жизнь, – продолжал он. – Их и мышей. Всех подряд, больших и маленьких, а еще японских голых крыс, совсем без меха, как тебе наверняка известно. Не говоря уже о мышах, лесных, землеройках, танцующих и обычных домашних, конечно. – Бекстрём опустил руки и широко улыбнулся своей посетительнице. – Так обстоит дело, – продолжил он с нажимом и, положив ладони на колено, энергично кивнул. – Сейчас, раз уж ты все равно здесь, есть еще одно дело, над которым я давно думал. Как тебе наверняка известно, у нас в Вестерорте собираются учредить новую должность полицейского по защите животных. Ему вдобавок придется тесно сотрудничать с коллегами из аналогичного отдела городской администрации и постоянно поддерживать с ними связь. И знаешь, Росита, мне кажется, это место прямо создано для тебя.

– Здорово, что ты говоришь так, Бекстрём. Я собиралась просить о нем.

– Тогда я при первой же возможности переговорю с нашим руководством. Обещаю, будь уверена.

– Спасибо, Бекстрём. Спасибо. Мне надо попросить у тебя прощения. Я неправильно тебя поняла…

– Забудь, забудь об этом, – отмахнулся Бекстрём. – Анна Хольт, конечно, непростой человек, но она прислушивается ко мне, не сомневайся. Недавно она даже рассказала мне, что подумывает завести кота. Ее мужчина работает в Государственной комиссии по расследованию убийств, и ей часто приходится сидеть дома одной. И просто-напросто нужна компания.

– И какой совет ты ей дал?

– Отговорил, естественно. Ты же понимаешь? Как кошки относятся к крысам и мышам?

– Спасибо, Бекстрём, сердечное спасибо. – Росита Андерссон-Трюгг кивнула и посмотрела на него блестящими от слез умиления глазами.

Как только главная чокнутая его отдела удалилась, Бекстрём позвонил своему боссу Анне Хольт и попросил ее о встрече.

– В чем дело? – спросила Хольт.

– Это не телефонный разговор, – ответил Бекстрём. – Речь идет о важнейшем, практически решающем для работы моего отдела вопросе.

– Ну хорошо, тогда увидимся через пять минут. У тебя будет десять минут.


– Речь идет о должности полицейского по защите животных здесь, в Вестерорте, – сказал Бекстрём, как только переступил порог кабинета Анны Хольт. Он не хотел напрасно тратить время, помня об ожидавшем его обеде.

– Тихий ужас, – сказала Хольт всем своим видом подтверждая, что именно так она и считает. – Я, как и ты, тоже абсолютно не в восторге, но решение уже принято на уровне лена, высшим полицейским руководством, и совершенно независимо от моего мнения…

– Что ты думаешь о коллеге Андерссон-Трюгг, – перебил ее Бекстрём.

– Значит, без нее ты в состоянии обойтись, – констатировала Хольт со слабой улыбкой.

– Да, – подтвердил Бекстрём.

– Так и поступим, – сказала Хольт. – Я сама подумывала об этом. У тебя есть положительные стороны, Бекстрём.

16

В четверг 30 мая дождь наконец закончился. Порой из-за облаков даже выглядывало неяркое солнце. Там на небе, кроме того, якобы находился целый город, во всяком случае так Бек-стрёма учили в детстве, когда он ходил в воскресную школу. Но город этот слишком высоко, поэтому и невидим для человеческого глаза. Так рассказывала ему учительница.

День начался зловеще (он едва успел сесть за свой письменный стол, как ожил его телефон), но стоило ему услышать, кто звонит, ситуация сразу изменилась. Кардинально и в лучшую сторону, и это воспринялось как знак того, что проблемы недели подошли к концу. Ведь покой Бекстрёма осмелилась нарушить его новоиспеченная сотрудница, инспектор Йенни Рогерссон, которой понадобилась помощь шефа в связи с расследованием таинственного избиения на парковочной площадке перед дворцом Дроттнингхольм.

– Я чувствую, что мне необходим хороший совет, – сказала она. – Поэтому, если бы шеф смог уделить мне пять минут, моя благодарность не знала бы границ.

– Естественно, Йенни, – с жаром поддержал Бекстрём. – Моя дверь всегда для тебя открыта, ты же знаешь.

«Не только дверь», – подумал он, когда положил трубку и на всякий случай проверил, не забыл ли застегнуть ширинку.


Уже больше месяца назад у Бекстрёма состоялся разговор с его бывшим сослуживцем и коллегой инспектором Яном Рогерссоном из комиссии по расследованию убийств Государственной криминальной полиции, собственно позвонившим из-за своей дочери. До Рогерссона дошли разговоры о вакансии в отделе тяжких преступлений Бекстрёма.

– А где она сейчас работает? – уклончиво спросил Бекстрём, хоть у него и мысли не возникло брать к себе в штат кого-то из детей Рогерссона. Тот наделал наверняка полдюжины таковых с соответствующим количеством недалеких мамочек, и, по слухам, по крайней мере половина из них стала полицейскими. Особым умом они уж точно не отличались и вдобавок наверняка выглядели просто дьявольски.

«Что касается внешности, они все, наверное, один в один папочка», – подумал Бекстрём.

– Она сидит в отделе профилактики преступлений в Сёдермальме, – сообщил Рогерссон. – Среди бездельников в новенькой униформе, и уже устала от пенсионеров и сопляков, с которыми ей приходится сюсюкаться целыми днями.

– Боюсь, это может стать проблемой, – посетовал Бек-стрём. – Ты же знаешь, как бывает, если хочешь забрать к себе кого-то. Не так, как в прежние времена, когда…

– Но, черт побери, Бекстрём, – перебил его Рогерссон. – Ты же говоришь со мной. С Рогге, твоим другом, если быть честным, единственным твоим другом на всей планете, с которым ты вместе ходил в школу полиции.

– Какой еще лучший друг? – удивился Бекстрём. – Настоящий мужчина вроде меня справляется со всем сам, при чем здесь друзья. – «Во всяком случае в том мире, где я живу, где человек человеку волк».

– Хорошо, – сдался Рогерссон.

– Да, и обещаю поговорить с ней, – буркнул Бекстрём. «Иначе этот идиот никогда не отстанет», – решил он.

– Just fix it[4], – сказал Рогерссон. А потом положил трубку.


Неделю спустя он встретился с ней в первый раз. Она пришла к нему, переступила порог его офиса и осветила всю его комнату улыбкой, протянула ему руку и представилась.

– Йенни Рогерссон, – прощебетала она. – Приятно наконец встретиться с лучшим другом папы.

– Садись, садись, Йенни, – сказал Бекстрём и показал на стул для посетителей.

«Нет, ты уж точно не можешь состоять в родстве с этим придурком, – подумал он. – Наверное, где-то спрятана скрытая камера, и кто-то решил посмеяться надо мной».


Сейчас она сидела там снова в юбке на десять сантиметров выше колен, слегка наклонившись вперед, с длинными белыми волосами, красными губами, белыми зубами и глубокой ложбиной между тяжелыми грудями.

«Совсем близко, и всего-то надо наклониться вперед и заключить ее в свои объятия», – подумал Бекстрём.

– Что я могу сделать для тебя, Йенни? – спросил он, откинулся на спинку стула и одарил ее улыбкой в стиле Клинта Иствуда. «Не самой широкой для начала, чтобы она сразу не села на шпагат».

Йенни пришла получить совет относительно своего дела об избиении у дворца Дроттнингхольм. Расследования, которое, похоже, буксовало на месте. С анонимным заявителем и жертвой преступления, категорично отрицавшей свое участие в нем. К тому же, когда накануне она разговаривала с сотрудниками Главной криминалистической лаборатории, те сообщили, что смогут сделать анализ ДНК не раньше, чем через месяц.

– И как мне быть сейчас? – спросила Йенни и вздохнула обреченно. – Особенно, когда у меня даже нет потерпевшего, желающего разговаривать со мной.

– В архив это дерьмо, – распорядился Бекстрём.

– Я пришла к той же мысли, – согласилась Йенни. – А потом решила, переправить все в полицию безопасности для сведения.

– В полицию безопасности? – переспросил Бекстрём, и ему стоило труда скрыть удивление. – И почему же?

– Да просто основываясь на особых инструкциях, регламентирующих наши действия здесь, в Вестерорте. Согласно им мы ведь обязаны информировать полицию безопасности обо всех происшествиях в нашем округе, возможно хоть как-то касающихся двора, короля или его семьи. Речь идет об обычных мерах безопасности. И Дроттнигхольм, и Хага находятся на нашей территории, и, если я правильно поняла эти указания, полиция безопасности хочет иметь сведения обо всех делах, территориально или как-то иначе связанных с главой государства и его близкими. Даже если кто-то сопрет велосипед около дворца Дроттнингхольм, они все равно хотят знать об этом.

– Да, им больше нечем заняться, – проворчал Бекстрём и тяжело вздохнул.

«Чертовы супермены, – подумал он. – Хотя король, похоже, неплохой парень. Пока вроде не пятнышка на нем. Вполне нормальный, если судить по всему тому, что писали в газетах за последний год».

– О’кей, – сказала Йенни и улыбнулась снова. – Забавно, что мы с шефом пришли к согласию. Что у нас одинаковое мнение, я имею в виду.

«Ах, если бы ты только знала мое мнение!» – про себя усмехнулся Бекстрём.

– Я могу еще чем-то тебе помочь? – спросил Бекстрём и кивнул неторопливо и с достоинством.

– Меня мучает один вопрос. Только обещай сохранить все между нами?

– Я слушаю, говори, – подбодрил девушку Бекстрём. Он наклонился вперед, оперся локтями о поверхность стола и сформировал из пальцев арку.

– Я подумала об Аннике, коллеге Аннике Карлссон, – сказала Йенни, наклоняясь и понижая голос. – А правда, что она… ну как бы это сказать…

Йенни в качестве объяснения согнула левую руку в виде греческой буквы лямбда.

– Она пыталась заигрывать с тобой? – спросил Бекстрём. «Чертова лесбиянка тут как тут».

– Мне так показалось, – смущенно улыбнулась Йенни. – В принципе, меня это особенно не трогает, но я сама гетеросексуалка, категоричная гетеросексуалка.

– Приятно слышать, – сказал Бекстрём и на сей раз продемонстрировал улыбку Иствуда во всей красе, поскольку время доставать свою суперсалями явно приближалось.

17

Только в пятницу Бекстрём почувствовал запах свободы, сначала слабый, но все более усиливающийся по мере того, как день подходил к концу, и как обычно он провел его на конференции. Ведь от каждого желающего быть знающим и достойно несущим службу обществу полицейского требовалось не закоснеть в профессиональном смысле, постоянно развиваться. И при любой возможности он указывал на это своим помощникам.

Даже в той организации, где он трудился, наконец поняли, что иначе нельзя эффективно бороться с преступностью. И в результате полицию просто захлестнула волна всевозможных форм обучения. Тягу к знаниям среди стражей закона, казалось, невозможно утолить, и сам Бекстрём с этой точки зрения стал просто образцом для коллег.

И отчасти благодаря разборчивости, которую он демонстрировал, выбирая, какие из многочисленных курсов и конференций ему стоит посещать. А это уж точно нетривиальная задача при поистине бесконечном количестве предложений, охватывавших самые разные темы и области знаний. Сам он предпочитал пятничные мероприятия, проходившие вне обычной полицейской среды, поскольку она в какой-то мере негативно отражалась на способности говорить и мыслить. И проводившиеся как можно ближе к его расположенному на Кунгсхольмене жилищу.

Желательно было также, чтобы они начинались не слишком рано и заканчивались не слишком поздно, иначе это могло неблагоприятно отразиться как на его готовности усваивать знания, так и на способности позднее, в одиночестве, оценить процесс, в котором он только что принимал участие. Плюс, чтобы по окончании занятий все новоиспеченные ученики могли встретиться и не спеша обсудить то, чем они занимались в течение дня. Зато работа небольшими группами и особенно такая, где требовалось отвечать на разные задания в письменной форме, в его понимании могла резко ограничить творческий подход участников.

Со всех этих важных точек зрения ожидавшая его сегодня конференция выглядела исключительно многообещающей. Она проводилась в конференц-зале большого отеля в городе, совсем рядом с его квартирой (опять же при отличной летней погоде), должна была начаться с кофе и общего собрания в девять утра и закончиться дискуссией уже в три пополудни, чтобы прибывшие на нее издалека коллеги смогли без проблем добраться к своим близким и любимым еще до полуночи.

И тема тоже представлялась интересной (О правде, лжи и языке тела), поскольку предназначалась в первую очередь сотрудникам криминальной полиции и особенно тем из них, кому приходилось выступать в роли руководителей допросов при расследовании тяжких насильственных преступлений.

«Лучше не придумаешь», – подумал Бекстрём довольно, когда уже в четверть десятого вошел в фойе большого конференц-зала, чтобы начать приобщаться к знаниям с чашки крепкого кофе и пары венских булочек.


Вводную лекцию прочитал профессор судебной психологии. Он также выступал в роли организатора всего события, кроме того, защитил диссертацию по его главной теме и почти сразу перешел к тому, что составляло квинтэссенцию его собственного научного труда, а именно постарался объяснить, что в случаях, когда надо отличить правду от лжи, язык тела значит гораздо больше, чем чисто вербальная информация, получаемая от объекта исследования. И все это с помощью своего компьютера, различных таблиц, фотографий, коротких отрывков из фильмов и под аккомпанемент нескончаемого потока слов в течение целого часа с целью довести до всех и каждого, что же он, собственно, имел в виду.

Личности, отводившие в сторону взгляд и предпочитавшие разглядывать собственные колени, если верить ему, были столь же подозрительными, как и те, кто смотрел прямо в глаза своему дознавателю и начинал отвечать на каждый вопрос, кивая и дружелюбно улыбаясь. И это совершенно независимо от того, сидели ли они спокойно или вертелись на стуле, словно на горячей сковородке.

«Карие бегающие глазки и две маленькие ножки, когда их обладатель, сидя, отбивает ими чечетку, тоже верный признак», – подумал Бекстрём и постарался сесть прямо.

После такого вступления с четким определением главных ориентиров, профессор взялся за дело всерьез и подробно прошелся по всему диапазону, начиная с личностей с обычным нервным подергиванием лица и судорогами и заканчивая теми, которые выглядели чистыми психопатами, и большую часть времени посвятил знаковым элементам поз и движений, встречающихся в этом промежутке. Людям, которые кашляли и хмыкали, в то время как трогали себя за мочку уха и нос, массировали лоб или чесали затылок.

Что касается языка тела, разоблачавшего ложь и дурные намерения, даже полный паралитик не устоял бы перед научным методом, разработанным под руководством профессора. Легкого подергивания ресниц вполне хватало для основательного подозрения, а увеличенный зрачок сразу выдавал самого отъявленного лжеца.

Также существовала интересная связь между голосовыми сообщениями объектов исследования и языком их тела. Люди, начинавшие, по большому счету, все свои ответы со слов «честно говоря», «положа руку на сердце» и «строго между нами» и одновременно трогая мочку уха и поглаживая указательным пальцем нос, принадлежали, таким образом, к наиболее изощренным лгунам. В том мире, где профессор жил и действовал, такое «комбинированное поведение» было равносильно полному признанию.

«Если, конечно, можно верить тому, что он говорит», – подумал Бекстрём. Ведь их лектор сам выглядел крайне подозрительно. Маленький и худой, в измятых джинсах и плохо сидевшем пиджаке, он постоянно перемещал свои толстые очки между кончиком носа и его основанием, когда не держал себя за мочку уха и не водил указательным пальцем вдоль носа.

«Опять же этот придурок слишком много кашляет и хмыкает, – пришел к выводу Бекстрём. – Если бы ты сидел у меня на допросе, я бы помыл тебе рот зеленым мылом, прежде чем отправил в кутузку».


Потом был сделан пятиминутный перерыв, чтобы размять ноги, прежде чем придет время для заключительной игры в вопросы и ответы, а когда слушатели через обычные двадцать минут вернулись на свои места, никто из них не решался брать инициативу на себя.

– Никаких вопросов? – повторил лектор в третий раз и обвел взглядом публику, обдумывая, как ему расшевелить ее и довести свое дело до конца. – Из списка участников я узнал, что к моему удовольствию среди вас находятся несколько самых известных дознавателей страны. Помимо прочих я заметил здесь комиссара Эверта Бекстрёма.

Профессор дружелюбно кивнул Бекстрёму, сидевшему в самом конце зала.

«Интересно, кого это он еще имеет в виду? – задался вопросом Бекстрём и довольствовался лишь кивком в ответ. – И что, черт возьми, происходит с обедом?» Последний вопрос, судя по минам коллег, явно волновал не только его.

– Не мог бы ты поделиться опытом, из твоей практики, когда язык тела использовался как средство отличить правду от лжи? – не унимался лектор.

– Здесь все не так просто, – сказал Бекстрём и с важным видом кивнул. – По данному пункту я полностью согласен с тобой. Но многое ведь приходит с годами. Как, например, умение определить, когда человек врет.

Бекстрём кивнул снова. Еще медленнее, на сей раз с целью придать больше веса своим словам.

– Существуют какие-то особые моменты, позволяющие комиссару определить это?

– Ну, для меня самого есть признак, который сразу выдает допрашиваемого. Стопроцентное доказательство, что он врет мне.

– Крайне интересно, – оживился профессор и, явно сгорая от любопытства, уставился на Бекстрёма. – А можно узнать…

– Естественно, – перебил его Бекстрём и поднял руку в предупреждающем жесте. – При одном условии, однако, что это останется между нами.

Профессор энергично закивал, а, судя по тишине в зале, многие приготовились внимательно слушать.

– Нос, – сказал Бекстрём, и во избежание недоразумений на всякий случай показал на свой собственный. – Их носы растут, когда они лгут.

– Нос? Как у Пиноккио? У него же происходит то же самое, когда он врет.

– Точно, – подтвердил Бекстрём с нажимом. – Это железный признак. Единственный надежный, если ты хочешь знать мое мнение. Ты же сам наверняка думал о нем?

– Извини, но…

– Их носы растут, когда они лгут, – перебил лектора Бек-стрём. – Я видел это много раз, собственными глазами. Мне особенно запомнился один допрос… Мужик забил насмерть свою любимую супругу и закопал ее в старой куче удобрений. Хотел сэкономить на похоронах. В любом случае он врал как черт, и помнится, я еще подумал, слава богу, он не простужен, поскольку иначе ему понадобилась бы целая простыня, чтобы сморкаться.

– Ты издеваешься надо мной, Бекстрём? – спросил профессор с сердитой миной. – Ты издеваешься надо мной?

– Я не понимаю, с чего ты так решил. – Бекстрём покачал головой. – Посмотри на мой собственный нос, если не веришь мне. Он не вырос ни на миллиметр, пока я отвечал на твой вопрос.

«Получил, придурок, пищу для размышления? – подумал Бекстрём, когда вышел на улицу и взял курс туда, где его ожидал обед. – Пиноккио, значит. Так, выходит, звали чудика из сказки, у которого нос вытягивался, когда он врал. Тогда Питер Пен, наверное, другой идиот. С крыльями за спиной».

18

Вторую половину дня он провел как обычно. Сначала хорошо подкрепился в обед, а потом встретился со своей польской массажисткой, Мадам Пятницей, с которой судьба случайно свела его несколько месяцев назад. Она имела небольшой бизнес в квартале, где он жил, и когда рыжеволосая дамочка дважды за одну неделю на его глазах отперла дверь в некое заведение и вошла внутрь, он быстро сообразил, что не стоит упускать шанс.

Однако не стал действовать наобум и, памятую о том, что единственная настоящая любовь в том дурном мире, где он жил, когда каждый платит за себя сам и наличными, по воле полудурков-политиков, которые пошли на поводу у баб, оказалась вне закона, со свойственной ему осторожностью решил все тщательно проверить. И поговорил со старым коллегой из полиции, известным среди своих как Пелле Порнуха. Тот трудился в группе по борьбе с проституцией и уж точно мог сказать Бекстрёму, нет ли его будущей массажистки в регистре представительниц самой древней профессии. И не числится ли ее салон в каком-либо списке подозрительных адресов или обычных притонов, находящихся под наблюдением.

И только получив от Пелле отрицательный ответ и обещание сразу же сообщить, если появится информация обратного свойства, Бекстрём поблагодарил за помощь, расплатился бутылкой солодового виски и решил действовать. Для начала он позвонил и договорился о визите. Назвался руководителем фирмы, пожаловался на боль в плечах и суставах и, сославшись на крайне насыщенный рабочий график, попросил назначить ему время перед закрытием в пятницу. Если возможно? А потом нежный голосок массажистки на другом конце линии прощебетал, что просто замечательно, если директор Бекман будет последним клиентом в тот день.

* * *

Госпожу Пятницу звали Людмилой, она имела осиную талию и натуральные рыжие волосы, и Бекстрёму понадобились только три визита, чтобы выяснить это. Хотя в ее случае речь наверняка шла о любви с первого взгляда, пусть она и старалась скрыть свои чувства.

Во время первого сеанса Бекстрёму, в полотенце вокруг бедер в качестве единственного предмета одежды, сначала пришлось лежать на животе, пока Людмила пыталась вдохнуть новую жизнь в его окостеневшие мышцы и суставы. И в то время как напряжение покидало их под ее умелыми руками, оно, казалось, прямой дорогой перемещалось в его суперсалями, которая в конце концов стала создавать Бекстрёму неудобства, пока он не перевернулся и не стащил с себя свое одеяние.

– Ой, ничего себе! – воскликнула Людмила, широко распахнув глаза при виде, во что вылился массаж его спины с передней стороны.

– Да уж вот так. – Бекстрём одарил ее своей далеко не самой широкой иствудовской улыбкой. – Здесь тебе есть над чем поработать.

«Любовь с первого взгляда», – решил он, натягивая брюки по окончании процедуры. Пусть все началось с обычной работы руками, но в любом случае заключительная фаза была выполнена со знанием дела.

На следующей неделе его собственная Мадам Пятница начала встречу с объятий и поцелуев в щечку, как только он вошел в дверь, и закончила первоклассным минетом, за который Бекстрём смог сполна расплатиться уже неделю спустя. Тогда он предложил ей райский куннилингус, констатировал, что она натурально рыжая и настоящая женщина, и в конце концов от души прокатил ее на своей суперсалями.

«Чисто юношеская влюбленность», – подумал Бекстрём, в третий раз натягивая брюки в одном и том же заведении. Так у него появилась собственная Мадам Пятница, и уже в течение нескольких месяцев он абсолютно одинаково заканчивал каждую неделю на службе закону.

19

Конечно, на неделе у него хватило тяжелой работы, но сейчас наконец пришла суббота, и даже такой простой воин на страже закона, как Бекстрём, мог вложить свой меч в ножны и наслаждаться заслуженным отдыхом. Опять же пришло время поближе исследовать, как обстоит дело с происхождением малышки Йенни и тем самым избежать неприятных сюрпризов инцестуального характера. Если он сейчас собирался дать ей испробовать свою суперсалями, то в любом случае хотел вовремя убедиться, что ее так называемый отец, инспектор Ян Рогерссон, не окажется в непосредственной близости от нее, пусть даже в качестве официального представителя.

Ему достаточно было лишь подумать об этом деле, а воображение уже рисовало страшные картинки. И пусть часы показывали только одиннадцать утра, пришлось избавляться от них при помощи экстренной дозы алкоголя, прежде чем он собрался с силами и смог позвонить Рогерссону с предложением встретиться и перекусить.

– Первое пиво за мной, а потом уже разбирайся сам, – добавил Бекстрём, чтобы у такого любителя поесть на халяву, как Рогерссон, не возникло никаких иллюзий на сей счет.


Инспектор посчитал это замечательной идеей и даже предложил посетить ресторан около его дома в Сёдере. Там правили бал два серба, Марко и Янко. Они готовили просто замечательное мясо по вполне приемлемой цене, а поскольку знали, где работает Рогерссон, он и его гость могли рассчитывать на пиво за счет заведения.

– Хорошие парни, – сказал Рогерссон. – Закажешь шесть, можешь не сомневаться, получишь восемь. Опять же там в баре обычно зависают приятные дамочки, а о всяких педиках тебе даже не стоит беспокоиться. Если кто-то забредает туда по ошибке, Янко сразу выставляет его за дверь.

В результате они уже полчаса сидели в ресторане. И сейчас расправлялись со вторым бокалом халявного пива, получив вдобавок по порции «крепышка», поскольку официант расстарался по максимуму, стоило ему понять, что сам легендарный Эверт Бекстрём почтил его кабак своим вниманием.

– За нас, Бекстрём, – провозгласил тост Рогерссон. – Как там моя дочь, малышка Йенни?

– Хорошо, – ответил Бекстрём и добавил несколько туманно: – Я полагаю, все может стать по-настоящему хорошо, в будущем. – «Хотя ты и представить не можешь, с какой стороны».

– Вся в отца, – сказал Рогерссон с нотками гордости в голосе и сделал пару больших глотков.

– Хотя вы не особенно похожи, – заметил Бекстрём. «Этому уродливому идиоту стоит обзавестись зеркалом».

– У нее такая же голова, как у меня. – Рогерссон в качестве уточнения постучал себя по правому виску. – Девчонка не глупей нас с тобой, Бекстрём. У моей малышки Йенни настоящие полицейские мозги. Знаешь, она взяла мою фамилию, когда поступала в школу полиции?

– Да, мне помнится, ты говорил об этом. – Бекстрём кивнул в знак подтверждения своих слов.

– А внешность, если тебя интересует, ей досталась от матушки, – продолжил Рогерссон. – Они похожи как две капли воды. Гун, ее мать, славная девчонка, она работает парикмахершей в Йёнчёпинге. Сама оттуда. Ей сорок пять сейчас, но никто, видевший ее, не дает столько. Выглядит самое большее на тридцать. Конечно, не блещет умом, но определенно одна из лучших баб, какие у меня были. С женщинами так часто случается: если Бог не отвесил им мозгов, они берут свое в койке. Она по-прежнему дьявольски хороша, если тебе интересно. Я случайно проезжал Йёнчёпинг несколько месяцев назад, и мы вспомнили старое.

«А история выглядит все лучше и лучше, – подумал Бекстрём. – Пожалуй, дело может закончиться маленькой групповухой».

– Как ты познакомился с ней? С матерью Йенни, – спросил он.

– Да случайно проезжал мимо, – ухмыльнулся Рогерссон. – Это было в восьмидесятых, в те времена, когда наш до сей поры неизвестный преступник отправил на тот свет Пальме. Я трудился в отделе по борьбе с наркотиками Стокгольма, и меня одолжили Государственной комиссии по убийствам, у них чертовски не хватало людей, как ты понимаешь. Потом случилось убийство в Йёнчёпинге, и нас отправили туда. Зарезали заведующего заправочной станцией. Вообще-то собирались ограбить, но ситуация вышла из-под контроля. Так вот в связи с этим местные полицейские заинтересовались одним из бывших парней Гунсан. Она была немного шальной бабенкой. Ничего странного, пожалуй, при ее-то внешности.

– И это сделал он? Ее парень? – спросил Бекстрём.

«Немного шальная, звучит неплохо, – подумал он. – Скорее всего, какой-то местный парнишка без гроша в кармане обрюхатил Гун и позволил Рогерссону взять грех на себя».

– Нет, – Рогерссон покачал головой. – Там отличилось другое дарование из местных. Но не из числа знакомых малышки Гунсан. Мы управились с этим делом за неделю. Поэтому все с ней у нас получилось по-быстрому – ну, ты понимаешь. Ей только исполнилось восемнадцать, – сказал он и вздохнул. – Мы славно провели время, Бекстрём. Хотя о женитьбе и речи не шло. Меня же ждали в Стокгольме. И работа, и невеста. Первому чаду шел третий год, и второй был на подходе.

«Могу представить себе», – подумал Бекстрём и довольствовался кивком.

– Хотя мы поддерживали связь все годы. Йенни и Гун никогда не испытывали нужды. Все сложилось хорошо для Гун, по-настоящему хорошо. У нее два собственных салона красоты. Она зарабатывает больше, чем мы с тобой вместе.

«Да нет, – мысленно поправил его Бекстрём. – Говори за себя».

– Выпьем за Йенни, – предложил Рогерссон и поднял свой бокал.

– За нее, – поддержал Бекстрём. «Здесь есть чем поживиться. Мать и дочь. Еще как может получиться замечательная групповуха».

Потом они оставили эту тему и очень плотно поужинали, прежде чем переместились в бар и закончили вечер на обычный манер, как и положено настоящим полицейским. Все получилось даже столь хорошо, что утром Бекстрём ничего толком не помнил, но он, во всяком случае, проснулся дома в собственной кровати фирмы «Хестенс».

В ней он пролежал, по большому счету, весь день, прежде чем пришел в себя настолько, что смог прогуляться в свой любимый ресторан по соседству и поужинать, пусть и довольно рано.

В итоге у него получилось настоящее «домашнее» воскресенье – ближе к вечеру он сел за свой секретный компьютер, чей айпи-адрес никак нельзя было привязать к нему, и немного позанимался собственным фан-клубом в Сети с помощью ников Красная шапочка и Любопытная блондинка, которых объединяло то, что обе испытали на себе как его суперсалями, так и райский куннилингус.

– Теперь другие дамочки получат пищу для размышления, – довольно потер руки Бекстрём, выключив компьютер после того, как Красная шапочка доверительно рассказала им, какими ресурсам располагает их кумир.

Он лег в постель, когда на часах было еще детское время, несколько порций солодового помогли ему восстановить силы перед понедельником, а потом заснул. Проспал сном праведника целых пять часов, пока его не разбудил телефон, возвестив о начале нового дня. Понедельника 3 июня, которому предстояло стать лучшим днем в его жизни. Да, время чудес явно еще не прошло для него.

III. Расследование убийства адвоката Томаса Эрикссона. Начальная фаза

20

Бекстрём вошел в прихожую жилища своей последней жертвы убийства. Анника Карлссон уже ждала его там. Она протянула ему бахилы и пластиковые перчатки, кивнула в направлении лестницы, ведущей наверх.

– Там, вроде бы, все и произошло, – сказала она. – Его нашли в зале на втором этаже. Это большая комната, пятьдесят – шестьдесят квадратных метров, которую он, похоже, использовал одновременно в качестве кабинета и гостиной, и к ней снаружи примыкает большая лоджия.

– Тело все еще лежит там? – перебил ее Бекстрём.

– Естественно, поскольку я посчитала, что ты захочешь осмотреть его на месте. Судмедэксперт уже покинул нас. Он уехал пятнадцать минут назад. Ниеми и Фернандес наверху, но с лестницей они закончили, так что можно подняться.

– И что он сказал? Дяденька доктор, – уточнил Бекстрём.

– Убийство, – ответила Карлссон. – Удар тупым предметом по голове, но это любому видно. Весь затылок разбит. Череп стал совсем плоским. Покойный выглядит хуже не придумаешь.

Бекстрём довольствовался лишь кивком. Он сел на стул и не без труда надел бахилы на обувь, а потом поднялся и натянул на руки пластиковые перчатки.

– Я прямо горю от нетерпения, – сказал Бекстрём.

– Еще кое-что, – привлекла его внимание Анника Карлссон, понижая голос.

– Я слушаю – «Что еще она придумала?»

– У Эрикссона там… – Анника Карлссон кивком показала в сторону верхнего этажа, – компьютер. Он стоит на письменном столе. Когда я была наверху до тебя, Ниеми рассказал, что на нем явно работали и он сейчас не запаролен. Я предложила ему воспользоваться случаем и скопировать жесткий диск…

– Так в чем проблема? – перебил ее Бекстрём.

– На нем есть наклейка, он принадлежит адвокатской фирме «Эрикссон и партнеры», в результате Ниеми захотел сначала обсудить это дело с прокурором.

– Чертов трус, – ухмыльнулся Бекстрём.

– Поэтому я сделала все сама, – сообщила Анника Карлссон и протянула Бекстрёму маленькую красную флешку.

– И как отреагировал Ниеми?

– Никак, – ответила Анника Карлссон и улыбнулась: – Он и Фернандес вышли попить кофе.

– Разумно с их стороны, – констатировал Бекстрём и сунул флешку в карман.

«Лучший день в моей жизни, – подумал он. – Такой, когда все просто идет своим чередом, и ничто уже не сможет помешать».


Бекстрём остановился на верхней ступеньке лестницы и окинул взглядом зал на втором этаже дома, который сейчас был для него местом преступления. В центре комнаты стоял большой, старинный, выполненный в английском стиле письменный стол из отполированного до блеска благородного дерева неизвестного Бекстрёму происхождения и с поверхностью, покрытой зеленой кожей. Стул перед ним соответствовал ему по стилю. Деревянный, с подлокотниками, с сиденьем и спинкой, обитыми тем же материалом и того же цвета, как и поверхность стола.

На полу между лестницей и письменным столом лежал убитый. На спине, параллельно столу и с руками, вытянутыми вдоль тела, в кожаных тапках, серых брюках свободного покроя и белой льняной рубашке с расстегнутым воротником и закатанными рукавами. Удобно и неформально одетый, даже перед последней встречей в жизни, когда пришлось столкнуться со своей смертью, а в остальном покойник точно соответствовал описанию Анники Карлссон. Его лицо от волос до подбородка и шея были залиты кровью, она также попала на белую рубашку на груди, в то время как разбитый затылок покоился на полу.

– Ага, – сказал Бекстрём и кивнул Ниеми, стоявшему с другой стороны письменного стола и, судя по всему, пытавшемуся снять отпечатки пальцев с черного мобильного телефона. – Как думаешь, Петер? Просто несчастный случай или обычное само убийство?

– Да нет, – ответил Петер Ниеми с еле заметной улыбкой. – Тебе не стоит беспокоиться по данному пункту. Если верить судмедэксперту, который недавно побывал здесь и взглянул на него, речь идет о хрестоматийном примере смертельного избиения классическим тупым предметом. В данном случае досталось голове и шее жертвы. Ей проломили затылок, по крайней мере, тремя-четырьмя ударами, помимо остальных.

– Орудие убийства?

– Мы не нашли ничего такого в доме, хотя здесь хватает кочерег и подсвечников. Если тебе интересно мое мнение, использовалась обычная железная труба или бейсбольная бита довольно компактной модели. Нечто круглое, твердое и длинное, в меру толстое, чтобы держать в руке, обеспечивающее нормальный выигрыш в силе при ударе. Зато топоры, молотки и другие инструменты с острыми кромками ты можешь сразу исключить.

– Он так и лежал, когда вы нашли его? На спине? – Бекстрём кивнул в сторону мертвого тела.

– Нет, на животе, с правой рукой под грудной клеткой и левой закинутой над головой. Но его голова находилась на том же месте, где и сейчас, и тело располагалось так же, параллельно письменному столу. Один из коллег из службы правопорядка, прибывший сюда в первой патрульной машине, сфотографировал убиенного на камеру мобильного телефона, в то время как его напарник констатировал, что бедолага мертв. Тот парень явно работал санитаром на скорой, прежде чем стал полицейским. Когда мы с Фернандесом прибыли сюда час спустя, он лежал так, как они нашли его. Мы перевернули тело, когда приехал судмедэксперт. Тогда я нашел этот мобильник, – сказал Ниеми и поднял в руке черный телефон. – Он лежал под телом. Похоже, покойный держал его в руке, но, наверное, выронил, падая.

– Странно, – сказал Бекстрём.

– О чем ты?

– Никаких брызг. – Бекстрём показал на натертый до блеска паркет вокруг мертвого тела и белый потолок над своей головой. – При мысли о том, что он получил удары по затылку, красные пятна должны ведь находиться повсюду. Пол должен быть в крапинку, потолок тоже, но я вижу только лужу крови там, где лежит голова.

– Ты не единственный, кого это смутило, – констатировал Ниеми. – Нас с Фернандесом тоже, когда мы пришли сюда.

Он кивнул в направлении своего одетого в белое коллеги в другом конце комнаты, целиком и полностью занятого попытками отодвинуть большой диван, стоявший вплотную к стене.

– Может, его просто били в другом месте, и там разбили ему черепушку, а потом притащили сюда тело и положили.

– Это стало нашей первой теорией, – кивнул Ниеми. – Но мы не нашли никакого другого места в доме, где подобное могло случиться. Также никаких признаков, указывающих на то, что тело перемещали. Никаких следов волочения, ни одной капли, упавшей по пути, если его несли. Другая возможность естественно состоит в том, что ему надели на голову мешок, прежде чем начали избивать, и в результате кровь осталась в нем. А его забрали, уходя.

– Звучит слишком неправдоподобно, – заключил Бекстрём.

– Пожалуй, – согласился Ниеми и пожал плечами.

– Странно, – вновь повторил Бекстрём.

– К сожалению, это не единственная странность в данном деле, – констатировал Петер Ниеми с кривой улыбкой.

– Я слушаю. – Бекстрём кивнул ободряюще.

– Там, как раз над письменным столом, сидит пуля. – И Ниеми показал пальцем на белый потолок.

– Ничего себе, – буркнул Бекстрём и подался вперед, чтобы лучше видеть.

– Судя по углу, стреляли прямо вверх. Она вошла внутрь на несколько сантиметров. Я видел ее, когда посветил в отверстие, но еще не выковырял.

– Бинго! Я сейчас нашел пулю номер два, – констатировал Фернандес. – Она застряла здесь в диване. – Он показал на отверстие в спинке, откуда выглядывала белая набивка.

– Черт, это начинает напоминать настоящую гангстерскую войну, – сказал Бекстрём.

– Да, и мы припасли лучшее на десерт, – произнес Ниеми с невинной миной.

– Что? Еще лучше? – недоверчиво уточнил Бекстрём. «Но это же невозможно».

– Мы нашли еще один труп, он лежит там, на лоджии. – Ниеми показал рукой в сторону двойной стеклянной двери, ведущей на широкий деревянный помост, за которым в отдалении сверкали на солнце волны озера Меларен.

– Еще один труп, – повторил Бекстрём. – Ты издеваешься надо мной?

– Нет, – покачал головой Петер Ниеми. – Второй покойник.

– Его тоже убили? – Бекстрём подозрительно посмотрел на Ниеми.

– Определенно, – кивнул Ниеми.

– Вне всякого сомнения, – подтвердил Фернандес. – У него перерезано горло.

«Абсолютно точно лучший день в моей жизни», – подумал Бекстрём, когда четверть часа спустя покинул жилище жертвы и взял курс на такси, уже стоявшее в ожидании его ниже по улице.

21

Примерно в то время, когда комиссар Бекстрём покинул место преступления на Ольстенсгатан в Бромме, чтобы поехать в здание полиции Сольны и собрать первое совещание своей розыскной группы, исполняющей обязанности старшего прокурора Лизе Ламм позвонил на домашний телефон ее верховный босс, главный прокурор Стокгольма, и соизволил сообщить, что он принял решение назначить ее руководителем расследования убийства, которое, вероятно, произошло самое большее сутки назад.

– Жертва не самый последний человек в нашем мире, – сообщил главный прокурор и кашлянул. – Речь идет об адвокате Томасе Эрикссоне, и его, скорее всего, убили в собственном доме в Бромме в воскресенье вечером или сегодня ночью. Наша жертва успела засветиться в средствах массовой информации, как ты наверняка знаешь. – Главный прокурор снова покашлял.

– Томас Эрикссон, тот самый, кого вечерние газеты называли любимым адвокатом мусульманской мафии? – Лизе Ламм стоило труда скрыть свое удивление.

– Точно, именно он, – подтвердил главный прокурор. – Как ты, конечно, понимаешь, дело может получиться сложным и неприятным, в зависимости от того, чем все закончится. Поэтому, если испытываешь хоть малейшее сомнение, желательно сказать уже сейчас. В таком случае я смогу найти кого-нибудь другого.

Главный прокурор кашлянул в третий раз.

– Нет, – ответила Лиза Ламм. – Я прямо-таки рвусь в бой.

– Замечательно, – сказал главный прокурор. – Если возникнут хоть какие-то проблемы, сразу же звони мне. Кроме того, я хочу, чтобы ты постоянно держала меня в курсе.

– Естественно, – сказала Лиза Ламм.

«Адвокат Томас Эрикссон, ничего себе, – подумала она, положив трубку. – Вестерортский полицейский округ. Там есть, по крайней мере, один человек, кого я знаю и уважаю».

И она позвонила своему старому знакомому комиссару Тойвонену, шефу криминального отдела полиции Вестерорта.

– Странное совпадение, – констатировал Тойвонен. – Я думал о тебе. Только сейчас сформировал розыскную группу и могу обрадовать. Тебе не придется жаловаться на недокомплект, все согласно инструкциям Государственного полицейского управления о расследовании тяжких преступлений, хотя это получилось очень непросто при мысли о списках отпусков, которые наши бюрократы навязывают мне. Первая встреча через три часа. Ровно в двенадцать здесь, в Сольне. Я уже организовал пропуск для тебя, он лежит у дежурного.

– Спасибо, и группа с тобой в качестве руководителя розыска, если я могу высказать пожелание.

– По данному пункту, боюсь, мне придется тебя разочаровать, – сказал Тойвонен. – Мы подключаем по-настоящему тяжелую артиллерию.

– И кого же тогда?

– Наше все, Эверта Бекстрёма. Самое время старшему прокурору встретиться с ним, человеком с большой буквы, легендой, даже если я сам немного сомневаюсь относительно первой части данного описания.

– И что же он собой представляет?

– Слишком легкой жизни не жди, – констатировал Тойвонен с восторженными нотками в голосе. – Но если слишком достанет, обращайся ко мне, а я, будь уверена, вправлю ему мозги. Мне уже приходилось заниматься этим раньше, так что никаких проблем.


«Итак, Эверт Бекстрём… Стоит сразу взять быка за рога», – подумала Лиза Ламм. Потом она позвонила Анне Хольт, которая была шефом полиции Вестерортского округа и главным боссом Бекстрёма.

– Я ждала твоего звонка и догадываюсь, о чем ты захочешь поговорить, – сказала Анна Хольт, как только Лиза представилась. – Поэтому предлагаю увидеться у меня за четверть часа до того, как ты встретишься с Бекстрёмом и другими.

– Без четверти двенадцать у тебя, это подходит мне просто замечательно, – согласилась Лиза Ламм.

– Прекрасно, – ответила Хольт. – Спасибо за звонок. – И она положила трубку.

– Дело пошло, – сказала себе Лиза Ламм и покачала головой.

22

– Пожалуйста, располагайся, Лиза. – Анна Хольт дружелюбно кивнула в направлении трех стульев для посетителей с другой стороны своего большого письменного стола.

– Спасибо, – ответила Лиза Ламм и села.

– Поправь меня, если я ошибаюсь, – продолжила Хольт, одновременно открыв папки, лежавшие перед ней, – но, по-моему, ты хотела поговорить о моем сотруднике Эверте Бекстрёме, твоем руководителе розыска, и если тебя интересует, почему выбор пал на него, то это мое решение. Бекстрём у меня уже четыре года и сейчас возглавляет отдел расследования тяжких преступлений, и как раз его подразделение у нас занимается убийствами. Я не увидела ни одной причины что-то менять.

– И как у него складываются дела? – спросила Лиза Ламм.

– За время работы у меня он руководил расследованием двенадцати убийств и раскрыл одиннадцать из них. Последнее только неделю назад, поэтому в этом смысле тебе не о чем беспокоиться.

– Нет, я поняла, что он невероятно эффективен. Меня больше волнуют его прежние трения с жертвой убийства, а их, пожалуй, можно считать довольно серьезными. Ведь именно Томас Эрикссон защищал Афсана Ибрагима, когда того обвиняли в том, что он вместе со своим старшим братом Фархадом и жутким типом, чье имя я всегда забываю… пытались убить Бекстрёма в его собственной квартире.

– Хассан Талиб, – напомнила Хольт. – Ты имеешь в виду Хассана Талиба, кузена братьев Ибрагим и их собственную гориллу, если придерживаться терминологии вечерних газет.

– Точно, – поддержала ее Ламм. – Если я правильно помню, все случилось в начале лета… четыре года назад.

– Это было 29 мая, – констатировала Хольт. – Суд состоялся в том же году, в сентябре, и в качестве обвиняемого на нем оказался только Афсан Ибрагим. Как ты наверняка знаешь, его старший брат Фархад погиб, пытаясь сбежать из Каролинской больницы, где находился на излечении по причине пулевого ранения, полученного в связи с попыткой убийства Бекстрёма. Он сорвался вниз и упал на землю с седьмого этажа, когда спускался из окна по веревке. Это, кстати, произошло через неделю после нападения на Бекстрёма. В тот день, когда Фархад пытался бежать, Хассан Талиб умер на операционном столе в результате травм, полученных, когда он набросился на Бекстрёма. Единственным, кто выжил из всей компании, стал братец Афсан, который привез двух других домой к Бекстрёму на Кунгсхольмен. Он не был с ними наверху в квартире, его задержали, когда он сидел и ждал в автомобиле перед подъездом Бекстрёма. Это произошло, по большому счету, одновременно с тем, как у Бекстрёма началась стрельба. Как ты наверняка знаешь, мы следили за ними, и коллеги ворвались в жилище Бекстрёма уже через пару минут после произошедшего. Талиб лежал без сознания на полу в гостиной. Когда он попытался выстрелить в Бекстрёма, тот сбил его с ног, и Талиб очень неудачно для себя ударился головой о придиванный столик Бекстрёма. Бекстрём выстрелил в ногу Фархада, когда тот попытался ударить его ножом. Вот здесь, в папках, все подробности. Включая результаты двух проверок, проведенных отделом внутренних расследований. Там Бекстрёма оправдывают – и тебе это наверняка тоже известно – по всем пунктам. Он действовал исключительно согласно правилам.

– Да, я слышала все это. – Лиза Ламм отодвинула от себя папки с бумагами, которые Анна Хольт положила перед ней. – Меня беспокоит то, что случилось в связи с судебным процессом. По словам Афсана, двое других оказались в квартире у Бекстрёма с целью дать ему деньги. Никто не собирался убивать его. Бекстрём брал взятки, числился у братьев Ибрагим в платежной ведомости.

– Данное объяснение суд не принял в виду отсутствия доказательств, – констатировала Хольт. – И никаких денег ведь не нашли, хотя коллеги ворвались внутрь, по большому счету, одновременно с тем, как все случилось.

– Да, да, – согласилась Лиза Ламм. – Конечно, суд отверг историю Афсана, но одновременно с него сняли обвинение в соучастии в покушении на убийство. Было принято в расчет, что вполне возможно, по глубокому убеждению Афсана, они приехали дать Бекстрёму на лапу, а не убивать его. Его ведь осудили за гораздо менее значительное преступление, он получил всего восемнадцать месяцев тюрьмы. Главным образом по той причине, что имел при себе десять граммов героина, когда его задержали на улице. По большому счету, обвинение против него осталось недоказанным. Встань суд на сторону прокурора, ему грозило бы пожизненное заключение.

– Да нет, – возразила Хольт. – Если говорить о суде, когда его оправдали в части покушения на убийство, никто, в принципе, не сомневался в его осведомленности относительно их намерения убить Бекстрёма. Но конечно, Томас Эрикссон отлично потрудился. В той манере, которая стала его фирменным знаком в качестве защитника таких, как Афсан и его товарищи. Сеять сомнения и поливать жертву грязью, насколько это возможно. Я сама сидела в зале и слушала его, если тебе интересно.

– Насколько я поняла, процесс получился громким. Сама я не присутствовала, но…

– А я там была, как уже тебе сказала, – перебила прокуроршу Анна Хольт, – и на Бекстрёма вылили ушаты дерьма совершенно напрасно. Плюс он еще получил отдел внутренних расследований себе на шею, и они его также оправдали по всем пунктам. Я приехала домой к Бекстрёму примерно через час после того, как все случилось. Эксперты обследовали всю его квартиру, и мне очень трудно поверить, что он успел бы спрятать пару сотен тысяч наличными, о которых заявили адвокат Эрикссон и его клиент.

– Да, поэтому он вряд ли испытывал теплые чувства к адвокату Томасу Эрикссону, – заметила Лиза Ламм с улыбкой.

– Нет, и в этом отношении он не единственный в полиции. Будь у тебя такое требование, мы вряд ли вообще смогли бы сформировать какую-либо розыскную группу. Почти все коллеги, с кем приходится разговаривать, просто уверены, что адвокат Томас Эрикссон был еще большим мошенником, чем те, кого он защищал.

– Я сама не смогла бы сказать лучше, – констатировала Лиза Ламм. – Ужасная проблема.

– Конечно, это одна сторона дела. Другая состоит в том, что Бекстрём раскроет его для тебя. По его мнению, именно собственная преступная деятельность адвоката привела к тому, что его убили, и он не сомневается, что скоро сможет доказать это. Не беспокойся, он уж точно не будет пытаться спустить дело на тормозах и в конце концов отправить его в архив как нераскрываемое. По мнению Бекстрёма, речь идет о гангстерской разборке.

– Что вряд ли уменьшает основную проблему.

– Верно, – согласилась Хольт. – Но это легкий бриз по сравнению с тем штормом, который разразится, если ты попытаешься поменять Бекстрёма на какого-то другого руководителя розыска. Подумай как следует, Лиза, – продолжила Хольт. – Бекстрём – легенда, если ты уберешь его, вся полиция стеной пойдет на тебя. Не говоря уже об обычных людях. Он ведь собственный Клинт Иствуд всего шведского народа, – закончила Хольт с улыбкой.

Лиза Ламм тоже улыбнулась Хольт:

– Я уже с нетерпением жду, когда начну работать с ним. Человеком с большой буквы, легендой.

– Удачи тебе, – пожелала Анна Хольт.

23

Ровно в двенадцать часов комиссар Эверт Бекстрём вошел в большую комнату для совещаний, где состоялась первая встреча розыскной группы, сел с торца стола, поздоровался с присутствующими и предоставил слово своему заместителю Аннике Карлссон.

– Пожалуйста, Анника. – Бекстрём откинулся на спинку стула, выпрямился и сложил руки на животе, окидывая взглядом собравшихся.

По большому счету, те же самые тупые лентяи, что и обычно, хотя речь шла о лучшем дне в его жизни. Единственным лучом света в этом темном царстве он нашел крошку Йенни, вдобавок поменявшую черный топик на красный.

– Спасибо, – кивнула Анника Карлссон. – У нас умышленное убийство. Жертвой стал адвокат Томас Эрикссон, сорока восьми лет, одинокий, бездетный и вряд ли незнакомый кому-то из сидящих здесь. Его убили в собственном доме по адресу Ольстенсгатан, 127, в Бромме, вероятно, вчера вечером, и причиной смерти, согласно предварительному заключению судмедэксперта, похоже, стали удары тупым предметом по голове. Мотив неизвестен, но пока ничто не говорит в пользу версий ограбления или кражи со взломом с трагическим финалом. Того или тех, кто сделал это, остается найти. Именно поэтому мы сейчас и собрались. – Анника Карлссон подняла глаза от своих бумаг и кивнула собравшимся. – Подробности, я думаю, сообщит Петер.

В это самое мгновение открылась дверь и внутрь шагнула Анна Хольт в компании Лизы Ламм.

– Я не буду мешать, – сказала Хольт. – Хочу только представить вам руководителя расследования – старший прокурор Лиза Ламм. Я полагаю, вы во всем разберетесь сами.

«Приятная девочка, – подумала Анника Карлссон. – Маленькая, коротко подстриженная, со вкусом одетая в юбку, блузку и пиджак прекрасно сочетающихся тонов белого и синего. Выглядит не больше, чем лет на сорок. Глаза веселые. Если верить слухам, не имеет ни мужа, ни детей. Здесь, пожалуй, даже может что-то получиться!»

Она, кивнула и улыбнулась:

– Добро пожаловать, Лиза. Располагайся и чувствуй себя как дома.

– Спасибо, – ответила Лиза Ламм и села с другого торца стола. – Извините за опоздание. Она улыбнулась и кивнула собравшимся: – Продолжайте…

– Хорошо, – отчеканил Бекстрём. – Рады, что вы присоединились к нам.

«Десять минут коту под хвост, поскольку дамочка не в состоянии прийти вовремя, – подумал он. – И Утка Карлссон, наша собственная отдельская лесбиянка-мужененавистница, явно уже сделала стойку. Малышке Ламм надо держать ухо востро, иначе попадет в ее сети».

– Петер Ниеми возглавляет наш технический отдел, – сказал Бекстрём и жестом показал на того, кого сейчас представил. – Поведай нам, как обычно, о том, когда, где и как.

– Конечно, – сказал Петер Ниеми. – Хотя сейчас будет масса оговорок, ведь я и коллега Фернандес занялись этим делом только восемь часов назад, но ситуация, значит, выглядит в настоящий момент следующим образом. По предварительным оценкам, преступление произошло без четверти десять вчера вечером. Местом преступления с большой долей вероятности является зал на втором этаже дома жертвы на Ольстенсгатан. Причина смерти, по предварительному заключению судмедэксперта, – удары тупым предметом по голове и шее, из-за которых адвокат сразу потерял сознание, а потом умер в течение нескольких минут.

– Почему вы так считаете? – спросил Бекстрём, удобнее располагаясь на своем стуле.

По разным причинам, если следовать логике Петера Ниеми и сейчас идти по порядку и начинать со времени убийства, таковых имелись четыре.

Их жертва, похоже, очень серьезно относилась к своей безопасности. В самом доме находилось множество датчиков движения, камер и, кроме того, надежная система сигнализации для защиты от проникновения снаружи, охватывавшая все двери и окна.

– Здесь перед нами, значит, вход в дом, – сказал Ниеми, нажал клавишу на своем компьютере и показал фотографию входной двери жертвы на экране проектора, висевшего на торцевой стене комнаты. – Нет никаких следов вторжения, и сигнализация была включена все воскресенье вплоть до без двух минут девять вечера, когда кто-то, скорее всего сам Эрикссон, как мне кажется, отключил защиту входной двери и впустил внутрь одного или нескольких посетителей. Без двух минут девять, – повторил Ниеми. – Тогда к нему кто-то приходит, и это наша первая отправная точка.

Без двадцати десять в службу экстренной помощи позвонили с мобильного телефона жертвы. Разговор прервался через минуту, причем звонивший так и не сказал ни слова.

В службе экстренной помощи не отреагировали на данный вызов по той простой причине, что половина принимаемых ими звонков является результатом неправильного набора номера, а еще двадцать процентов так называемые «немые», то есть когда от звонившего не удается добиться никакого ответа. На них реагируют только в том случае, если есть основание считать, что абонент находится в бедственной ситуации, но почему-то не может сказать об этом. Однако в данном случае ничего не сделали. Судя по всему, звонил сам Эрикссон в надежде получить помощь, но его убили, прежде чем он успел открыть рот. Без двадцати десять, через сорок две минуты после того, как он впустил внутрь одного, двух или больше посетителей, – констатировал Ниеми.


В шесть утра, целых восемь часов спустя, на место преступления прибывает судмедэксперт для предварительного осмотра мертвого тела. Трупное окоченение тогда уже полностью охватило лицо и шею жертвы, и, приняв в расчет температуру в доме, он делает заключение, что смерть наступила, по меньшей мере, шесть часов назад, до полуночи воскресенья.

– Когда он приезжал, мы еще не знали о звонке Эрикссона в службу экстренной помощи без двадцати десять, но час спустя я связался с ним и рассказал о звонке, – объяснил Ниеми. – У судмедэксперта не возникло никаких причин не согласиться с этим временем. Что именно тогда, значит, и убили Эрикссона.

– Без двадцати десять в воскресенье вечером, – подвел итог Бекстрём. «Ниеми уж точно не дурак, пусть и по крайней мере наполовину финик». – У тебя есть еще что-нибудь? – спросил он.

– Да. Похоже, в тот вечер хватало и других звонков в службу экстренной помощи. Между без четверти десять и пятью минутами одиннадцатого туда позвонили трое соседей Эрикссона и пожаловались, что его собака бегает по лоджии его дома и лает как бешеная. У Эрикссона, значит, имелась собака. Ротвейлер, настоящий зверь, если кого-то интересует.

– И что было предпринято в результате? – спросил Бекстрём, хотя уже угадал ответ.

– Ничего, – подтвердил его предположения Ниеми, – у них не нашлось ни одной машины, чтобы послать туда. Потом, похоже, все успокоилось вплоть до двух ночи, когда псина расшумелась не на шутку. Она лаяла и выла, и сосед номер четыре вновь позвонил в центр экстренной помощи и, на сей раз не собираясь сдаваться, вдобавок рассказал, кто живет в доме, где собака устроила концерт. Тогда, наконец, вроде бы все и завертелось. Туда отправили патрульный автомобиль, прибывший на место двенадцать минут спустя. Коллеги звонят во входную дверь, но никто не отвечает, и тогда они трогают ее, а поскольку дверь не заперта, входят внутрь и почти сразу же находят Эрикссона на втором этаже.

Как вы можете видеть здесь, – продолжил Ниеми и вывел на экран фотографию окровавленной жертвы убийства, лежавшей на животе перед письменным столом.

Дальше все развивается как обычно. Я и Фернандес оказываемся на месте час спустя, в половине четвертого утра, вот в принципе и все. Если у кого-то есть вопросы, пожалуйста, задавайте, – добавил он, одновременно убрав с экрана фотографию жертвы преступления.

– Да, у меня есть вопрос, – подала голос инспектор Росита Андерссон-Трюгг. – То, что ты рассказываешь, представляется мне ужасно, ужасно странным. Чисто мистическим даже пожалуй.

«У кого сейчас могла бы возникнуть мысль спросить тебя?» – подумал Бекстрём.

– Поведай нам, – произнес он нежно. – О чем ты, Росита?

– О поведении собаки, – ответила Андерссон-Трюгг. – Почему она не лает.

– Поправь меня, если я ошибаюсь, – сказал Бекстрём. – Но, как мне кажется, она же лаяла как бешеная полночи. «Баба явно совсем чокнулась, и самое время серьезно переговорить с Хольт относительно ее обещания забрать от меня это чудо».

– Да, я должна поправить тебя, – сказала Андерссон-Трюгг резко. – Собака ведь фактически молчала как рыба целых три часа, с одиннадцати вечера до двух ночи, а подобное поведение ненормально для ротвейлера, хозяина которого убили.

– Знаешь, Росита, – сказал Бекстрём и улыбнулся нежно. – Я хочу, чтобы ты уделила особое внимание собаке, а потом мы вернемся к этому вопросу снова. Приятно осознавать, что у нас есть свой эксперт. Ниеми, – продолжил комиссар, – а место преступления. Что нам известно о нем?

– Вероятно, все произошло именно там, где лежала жертва. Около письменного стола на втором этаже.

Имелись, разумеется, кое-какие неясности, но с ними Ниеми предлагал подождать, пока судмедэксперт не скажет свое слово.

– Когда мы получим его заключение? – уточнила Анника Карлссон.

– Он обещал сделать вскрытие сегодня вечером, поэтому, надо надеяться, предварительные выводы будут у нас завтра в течение дня, – сообщил Ниеми. – Окончательные, наверное, где-то через неделю.

– Вполне терпимо, – сказал Бекстрём. – Давай сейчас оставим это, Петер. Что нам известно о причине смерти?

Здесь тоже имелись вопросительные знаки, и с окончательным ответом стоило подождать, пока не вынесет вердикт судмедэксперт.

– Удары тупым предметом по голове – вот что можно предположить сейчас, – сказал Ниеми. – Большинство признаков говорит за это.

– Хорошо, – кивнул Бекстрём. – Тогда, если подвести итог, у нас, значит, убийство, которое произошло примерно без четверти десять вчера вечером в зале на втором этаже в доме жертвы, и смерть наступила в результате ударов тупым предметом по голове. Анника, не могла бы ты позаботиться, чтобы все, кто обходят соседей в том районе, сразу же получили данную информацию в качестве исходной. Естественно, не разглашая ее всем и каждому, с кем они будут разговаривать?

– Само собой, – ответила Анника Карлссон. – Я позабочусь, чтобы…

– Не забудь напомнить, пусть они поспрашивают и о собаке тоже. Почему она молчала три часа, если, конечно, все так и было. Она же могла скулить, я имею в виду, – перебила ее Андерссон-Трюгг.

– Конечно. – Анника Карлссон вздохнула. – Я ведь слышала, что ты говорила, Росита.

– Ну и славненько, – сказал Бекстрём, стараясь сгладить ситуацию. – Тогда я предлагаю прерваться на пять минут и размять ноги, прежде чем ты, Петер, расскажешь о втором трупе, который вы нашли на лоджии.

«Вот тебе, защитница животных, пища для размышления», – подумал он. И не только для нее, если судить по выражению лиц других участников встречи.

24

«Наверное, новый рекорд для пятиминутных перерывов», – решил Бекстрём, когда последним занял свое место в точно оговоренное время.

– Ну что ж, – сказал Бекстрём и улыбнулся дружелюбно, – самое время для жертвы номер два, Петер.

– Да, – согласился Петер Ниеми. – Не самая красивая картинка.

Потом он вывел на экран снимок мертвого ротвейлера, который лежал на лоджии снаружи от зала на втором этаже, в десяти метрах от того места, где, вероятно, убили его хозяина.

– Псине, похоже, перерезали горло, – констатировал Ниеми и показал огромную рану на шее собаки и полукруг крови, забрызгавшей светлый пол лоджии.

– Когда это случилось с ней? – спросил Бекстрём.

– Если судить по звонку в службу экстренной помощи, скорее всего, около двух часов ночи…

– Через четыре часа после того, как ее хозяин переместился в мир иной, странно, – констатировал Бекстрём.

– Да, – согласился Ниеми. – Это дело, похоже, не самое простое. Мы отправили собаку к ветеринарам. У нее в пасти нашли остатки ткани. Нити и приличный кусок материи, как я полагаю, от джинсов.

– Она явно цапнула нашего злодея за ногу, – предположил Бекстрём, оперся локтями о поверхность стола и сформировал свод из пальцев. – У тебя есть еще что-то интересное, чем ты можешь поделиться с нами?

Все очень странно, если верить Ниеми. Адвокату размозжили череп тупым предметом, его собаке перерезали горло четыре с лишним часа спустя, и, кроме того, словно этого еще было мало, в зале на втором этаже, по крайней мере, дважды стреляли.

Ниеми вывел на экран новые фотографии, показывавшие пулевое отверстие в потолке над письменным столом и такое же в спинке дивана. Затем последовало увеличенное изображение двух расплющенных пуль, снятых на белом листе бумаги на письменном столе жертвы, чтобы получить максимально хорошую картинку.

– Перед вами пули, – констатировал Ниеми. – Я думаю, они выпущены из одного и того же оружия. У них в любом случае одинаковый 22-й калибр, и они того же самого типа. Свинцовые, безоболочечные. Мы не нашли гильз, что говорит о револьвере, и, вероятно, стреляла жертва, поскольку мы обнаружили следы пороха на ее правой руке и снизу на рубашке. Вдобавок у убитого имелась лицензия на револьвер 22-го калибра. Для использования при норной охоте и чтобы добивать животное, попавшее в ловушку. Всего он имел лицензии на шесть видов охотничьего оружия. Три штуцера, два дробовика и уже названный мною револьвер. У него в подвале стоит оружейный шкаф, но, поскольку он заперт, пришлось подождать с этим делом.

– Но вы не нашли никакого револьвера, – сказал Бекстрём.

– Нет еще, – подтвердил Ниеми и покачал головой. – Мы только начали искать, и у нас хватит работы на целую неделю. Он жил в огромном доме. Первый этаж почти двести пятьдесят квадратных метров, второй – сто пятьдесят плюс лоджия в сотню квадратов. В самом низу, в подвале, у него большой гараж, кроме того, тренажерный зал, баня, биллиардная, винный погреб, прачечная и кладовая. Если говорить о поисках, мы едва успели начать.


Никакого тупого предмета и никакого револьвера. Хотя удалось найти нечто иное, если верить Ниеми. В верхнем ящике письменного стола лежал толстый коричневый конверт, который, как оказалось, содержал девятьсот шестьдесят две тысячи крон тысячными купюрами, разделенные на десять пачек и по отдельности перетянутые резинками. На самом письменном столе лежал старый и хорошо использованный носовой платок со следами как крови, так и соплей. Там стоял также наполовину полный хрустальный графин с виски и один почти пустой стакан, где напитка осталось на донышке. Ниеми еще особенно не задумывался относительно значения этих находок. Имелось другое, привлекшее его внимание.

– Есть еще один стакан, – сообщил Ниеми и показал фотографию. – Он стоит на столике перед диваном с той стороны, где в его спинку попала пуля. Если провести линию между стаканом и графином на письменном столе и пулей в спинке дивана… то стакан на придиванном столике оказывается на той же прямой… хотя примерно на метр ниже… перед пулевым отверстием в диване, значит… и если мы сейчас предположим, что тот, кто пьет из него, сидит так, как обычно делают… вполне вероятно, ему или ей могли попасть в верхнюю часть туловища или в голову… но этого, однако, судя по всему вроде бы не случилось.

– Человек на диване уже не находился там, – предположила Анника Карлссон. – Он или она уже успел переместиться.

– Нет, я почти уверен, что он… или она… все еще сидел на диване, хотя в него не попали. И причиной этому в моем понимании являются следы, которые мы нашли на диванной обивке, – сказал Ниеми и показал новую картинку, увеличенный снимок обивки. – Обратите внимание на темное пятно, примерно там, где у сидевшего на диване должен был находиться зад, – продолжил Ниеми и показал на фотографии.

– Да он просто наложил в штаны, когда у него около уха просвистела пуля, – констатировал Бекстрём.

«Что происходит с нашими преступниками, – подумал он. – Обосраться, как только какой-то педик-адвокат открыл стрельбу. Сам я достал бы своего малыша Зигге и ответил вдвойне».

– Следы и кала, и мочи, – кивнул в знак согласия Ниеми. – Не впервые подобное случается, если хотите знать мое мнение.

Ниеми улыбнулся и убрал фотографию с экрана.

– Какие-то вопросы? – добавил он.

– Мы вернемся к этому позднее, когда будем знать больше, – вмешался Бекстрём, чтобы избежать ненужной болтовни. – Если я тебя правильно понял, у нас более важные дела на очереди, – продолжил он и посмотрел на прокурора и руководителя расследования Лизу Ламм.

– Если говорить об обыске в жилище Эрикссона, то никаких проблем, – сказала Ламм и покачала головой. – То же самое касается его компьютера, поскольку тот находился в доме и стоял на месте преступления. Остается адвокатская фирма, и с ней могут возникнуть определенные сложности, как вы понимаете. Пока я решила опечатать офисное помещение Эрикссона. А через два часа должна встретиться с его партнерами и обсудить, какие меры нам, возможно, еще придется принять.

«Ничего себе», – подумал Бекстрём.

– У кого-то еще есть вопросы? – спросил он.

Дальше все покатилось по накатанным рельсам (вопросы, размышления вслух и обычная болтовня), пока он не решил, что хватит, не поднял правую руку и не поставил точку в первом совещании своей розыскной группы.

– Закончили болтать, – сказал Бекстрём. – Сейчас все за работу. Постарайтесь поймать идиота, сделавшего это. А толочь воду в ступе мы сможем, когда он будет сидеть в кутузке.

25

«Мне надо поесть, – подумал Бекстрём. – Как следует пообедать, выпить рюмочку и по крайней мере бокал очень холодного пива. А потом нужно спокойно поразмыслить. И сейчас, когда перевалило за полтретьего пополудни, медлить уже нельзя», – решил он.

Его ближайшая помощница, Анника Карлссон, сидела за письменным столом в их комнате руководящего звена и демонстрировала свою известную способность делать несколько дел одновременно: ела салат из пластикового контейнера и печатала на компьютере, а также еще и кивнула Бекстрёму.

– Руководитель розыска решил выйти пообедать, – констатировала она и улыбнулась.

– Я собираюсь прогуляться, – ответил Бекстрём. – Подумать в тишине и покое.

– Ты собираешься прогуляться? Я начинаю за тебя беспокоиться. Ты, случайно, не заболеваешь?

– Нет, – ответил Бекстрём и покачал головой. – Мне просто нужно поразмышлять в тишине.


– Первый по-настоящему летний день, – подумал Бекстрём, когда вышел на улицу, успев по пути зайти к себе в кабинет и прихватить в такую пору крайне необходимую вещь – очки сыщика, которые обычно доставал, как только приходило лето и солнце заставляло женщин обнажаться. Тогда благодаря их заключенным в металлическую оправу черным зеркальным стеклам никто уж точно не мог принять его за одного из многочисленных извращенцев, бродящих по улицам в такое время года и ищущих почву для своих болезненных фантазий.

Уж никак не Эверта Бекстрёма в темных солнечных очках и желтом льняном костюме, когда он сейчас (вне всяких подозрений относительно низких мотивов), оставив здание полиции, не спеша прошел вниз по улице, кратчайшей дорогой пересек торговый центр Сольны, миновал футбольный стадион Росунда и через полчаса переступил порог своего любимого кабака в Фильмстадене.

По дороге у него хватало на что посмотреть, а о последнем расследовании даже мысли не возникло.

«Всему свое время», – подумал Бекстрём. Конечно, он был беззаботным прожигателем жизни и модником, прославился на всю страну благодаря криминальным программам на телевидении, имел собственный фан-клуб в Сети, а также соответствовал тайным мечтам любой женщины, но помимо всего этого существовала и другая сторона его личности. И там он выступал в роли некоего наблюдателя, стоявшего над грязной мышиной возней, на которую его более примитивное окружение, похоже, тратило большую часть жизни.

«Всему свое время, и ты даже отчасти философ, Бекстрём», – констатировал он, усаживаясь за свой постоянный столик, в то время как владелец заведения, как обычно, оказал ему самый радушный прием и сразу же поставил перед ним в меру большой бокал очень холодного пива.

– Добро пожаловать, Бекстрём, – приветствовал он давнего клиента. – Что думает комиссар о хорошо прожаренной рубленной котлете с беарнским соусом и печеным картофелем? Без салата.

– Звучит просто замечательно, – признал Бекстрём. – Плюс все как обычно – маленький бокал воды и графин с настоящей водой сбоку.

– Естественно, естественно, – ответил ресторатор и закивал энергично.

Потом Бекстрём ел в тишине и покое, постепенно возвращаясь в свое нормальное состояние. И скоро стал чувствовать себя как обычно. К концу совещания, в то время как его помощники наперебой делились идеями и планами расследования, теснившимися в их головах, Бекстрём почувствовал себя разбитым корытом и, по большому счету, очень хотел уединиться и поразмышлять. Нечто подобное он обычно испытывал, когда суперсалями получала свое, и его единственным желанием становилось остаться одному и чтобы лежавшая рядом с ним в его огромной кровати дамочка куда-то исчезла и не докучала ему больше своим присутствием.

«Жизнь продолжается», – подумал Бекстрём, поднял свой маленький бокал и осушил его до последней капли.

Когда ему принесли кофе, хозяин кабака подошел и сел рядом. Он был страстным болельщиком АИКа, подобно Бекстрёму, становившемуся таковым, когда он посещал данное заведение, и слухи явно уже дошли до него. Слухи о том, что полицейская легенда Сольны расследует убийство одного из заклятых врагов его клуба.

– Ты знаешь, наверное, что этот идиот сидел в правлении «Юргордена»? Если говорить о мотиве, я имею в виду.

– Я в курсе, – кивнул Бекстрём. – Я в курсе, по мне только из-за этого его убийцу надо не просто освободить от ответственности, а еще и по головке погладить.

Потом он взял такси и поехал на работу, а по дороге остановился и пополнил свой запас мятных пастилок, чтобы не давать почву для дурных слухов. Едва придя к себе и успев сесть на свой стул и положить уставшие ноги на письменный стол, он услышал стук в дверь. Его малышка Йенни в комплекте с крошечным красным топиком и очень широкой улыбкой попросила о разговоре с глазу на глаз.

– Найдется у шефа пять минут?

– Конечно, естественно, садись, – сказал Бекстрём и махнул в сторону стула для посетителей.

«Жизнь продолжается», – подумал он, и даже чуть не надел свои черные очки, но после секундного размышления отказался от этой мысли.

26

– Чем я могу помочь тебе, Йенни? – спросил Бекстрём, одновременно скрестив ноги на случай, если его суперсалями захочет прийти в движение.

– У меня есть идея, которую я хочу обсудить с шефом, – ответила Йенни. Она улыбнулась снова, наклонилась и передала ему бумагу.

– Ага, да, – пробормотал Бекстрём. Взял ее и прочитал. Три строчки, написанные аккуратным, округлым, школьным почерком. И едва он задумался над этим нюансом, как его суперсалями ожила.

– Пусть шеф прочитает.

Йенни указала на свое творение и энергично кивнула.

– Воскресенье 19 мая. Барон избит аукционным каталогом. Вторник 21 мая. Забирают кролика по причине недостаточного ухода. Воскресенье 2 июня. Убивают адвоката, – прочитал Бекстрём громко и с возрастающим удивлением.

«Что это, черт возьми?» – удивился он.

– Шеф думает как и я? – спросила Йенни и еще немного наклонилась вперед. Она выглядела чуть более возбужденной и выставила свою грудь напоказ.

– Честно говоря, не знаю, – ответил Бекстрём и покачал головой. – Рассказывай, я слушаю.

– Меня просто осенило, когда я сидела на встрече. Насколько обычны такие дела? Тогда я вспомнила три основные правила, касающиеся расследования всех умышленных убийств… во-первых, оценить ситуацию… во-вторых, не придумывать ничего лишнего… и, в-третьих… и как раз об этом я подумала на нашей встрече… не верить в случайные совпадения.

– Ага, – сказал Бекстрём. – Извини, но я…

– Я имею в виду, насколько обычно, что три таких события происходят в течение примерно одной недели? В одном и том же полицейском округе вдобавок? Если говорить о чистой случайности, подобное статистически невозможно, при мысли о том, насколько необычно это должно быть. Я вошла в Сеть и проверила. Знает ли шеф, как давно в последний раз убивали адвоката в нашей стране?

– Нет, – ответил Бекстрём. – К сожалению, подобное происходит не каждый день, если ты спросишь меня, но…

– В последний раз такое случилось более пятнадцати лет назад. На севере в Норланде, кстати. В связи с переговорами в суде. Одна из сторон застрелила защитника противной стороны. Именно адвокаты принадлежат к наиболее редким жертвам убийства в Швеции… а что касается изъятия кролика… я никогда не слышала о таком деле за всю мою жизнь… а если говорить об избиении аукционным каталогом тогда…

– Я слушаю, – сказал Бекстрём. «О чем, черт возьми, она болтает?»

– Шеф же расследовал насильственные преступления всю свою жизнь, – продолжала гнуть свою линию Йенни. – Сколько раз шеф имел дело с бароном, избитым аукционным каталогом? Перед дворцом, где живет король, кроме того?

– Никогда, – ответил Бекстрём с нажимом и покачал головой. – Если ты спросишь меня, такое встречается впервые в истории шведской криминалистики.

– Точно, – кивнула Йенни. – Точно так я и подумала.

– Я тебя услышал, Йенни, но все еще не понимаю…

– Это не может быть случайностью, – перебила Бекстрёма Йенни и серьезно на него посмотрела.

– Не случайность?

– Нет. – Йенни кивнула. – Ни о чем подобном нет и речи. Наверняка есть какая-то связь между всеми тремя событиями. Другой возможности я не вижу. Одно тянет за собой другое, а то ведет к третьему. И как только мы обнаружим данную связь, сразу же найдем решение всего вместе. Кто убил Эрикссона и всего, что касается историй с кроликом и с аукционным каталогом.

– Вот как, – сказал Бекстрём. – Вот как, – повторил он, поскольку мысли его уже устремились в другом направлении. «Рогерссон, конечно, тоже не подарок, но он в любом случае вполне адекватно мыслящий полицейский, который уж точно не стал бы использовать груди вместо мозгов, и он никак не может быть отцом этого частного детектива».

– Я знала, что шеф поймет, о чем я думаю. Именно поэтому и решила лучше действовать напрямую и не говорить ни слова никому другому.

– Разумно с твоей стороны, – сказал Бекстрём. – Очень разумно, – повторил он на всякий случай. – Позволь мне убедиться, что я правильно тебя понял.

– Нормально я написала? – спросила Йенни, потянулась вперед и забрала бумагу, которую ему дала.

– Естественно, – согласился Бекстрём. – Если я правильно тебя понял, то, по твоему мнению, значит, у нас есть неизвестный преступник, избивающий некоего высокородного идиота аукционным каталогом, в результате чего два дня спустя у больной на голову пожилой дамы забирают кролика, а в итоге все заканчивается тем, что четырнадцать дней спустя неизвестный преступник или преступники убивают адвоката Эрикссона.

– Да, примерно так. Я понимаю, это звучит странно, но здесь на сто процентов есть какая-то связь. Вряд ли такое случайно.

– Интересно, – поддержал ее Бекстрём. – Пожалуй, стоит копать дальше.

«Малышка Йенни, наверное, просто феноменальная дура, – подумал он. – Мадам Пятница по сравнению с ней просто Нобелевский лауреат, притом что она вполне заслуживает семь баллов, когда дело доходит до секса».

– Я знала, что шеф поймет, как я…

– Конечно, конечно, – перебил ее Бекстрём. – И знаешь, Йенни…

– Да, шеф.

– Ты будешь докладывать лично мне. Ни слова об этом никому другому.

– Спасибо, шеф, – сказала Йенни. – Обещаю не разочаровать шефа.

– Хорошо. – Бекстрём дружески ей улыбнулся. «Тогда мне не придется переживать, что Утка Карлссон сплавит тебя на ресепшн заниматься входящей почтой».

27

Соседей убитого адвоката начали опрашивать уже в семь утра. Этим продолжали заниматься весь день и наиболее успешно утром и вечером, поскольку именно так всегда случалось, когда требовалось искать свидетелей в местности, где все жили в своих домах. Утром и вечером лучше всего. Когда жильцы не находились на своих рабочих местах, а их дети в школе. Подобное был в состоянии понять любой, даже не будучи полицейским.

Район, где обитал адвокат Эрикссон, кроме того, обладал одним значительным преимуществом с точки зрения серьезно относящихся к «поквартирному» обходу полицейских. Большинство из соседей жертвы убийства были собачниками и, следовательно, проводили вне дома значительно больше времени, чем граждане не отличавшиеся данным пристрастием, и вдобавок совершали свои прогулки в такое время и в таких местах, что это часто могло вызывать интерес при расследовании противоправных действий. В любом случае, когда дело касалось преступления, непосредственно затронувшего их соседа, адвоката Томаса Эрикссона.

«Территория с таким количеством собаководов просто урожайное поле, когда надо опрашивать соседей», – подумал инспектор Ян Стигсон тридцати двух лет, сын крестьянина из Даларны, который по-прежнему мыслил в таких категориях, хотя уже более десяти лет назад перебрался в Стокгольм с целью стать полицейским.

Он работал у Бекстрёма уже четыре года и на протяжении этого времени неоднократно отвечал за подобные задания. Сейчас он и его помощники отправились в дорогу снова. Он сам и четверо молодых коллег, одолженных в отделе правопорядка округа, ходили от дома к дому, от одной двери к следующей, и когда он сам позвонил во вторую дверь, ему повезло, хотя часы показывали не более половины девятого утра.

«С погодой подфартило тоже, первый по-настоящему летний день, и почти идеальный при мысли о задании», – решил Стигсон.

Ему открыла приятная женщина среднего возраста, позади нее стоял черный лабрадор и вилял хвостом. Она прожила с мужем в этом доме последние двадцать лет. Сейчас дети разъехались далеко. Супруг укатил в Испанию играть в гольф, и она уже несколько дней отвечала за вечерние прогулки с собакой. В обычном случае муж брал их на себя, в то время как она выгуливала пса по утрам.

– Мы живем по абсолютно разному графику, мой благоверный и я. Я – ранняя пташка, и зачастую ложусь спать уже около десяти, а с ним все наоборот. Он может просидеть за своими делами полночи, и до обеда с ним почти невозможно разговаривать. Ты входи, поговорим в тишине и покое. Мы с Налле уже успели прогуляться с утра, и сейчас я собиралась выпить чашечку кофе. Инспектор ведь не откажется составить мне компанию?

– Спасибо, с удовольствием, – ответил Стигсон.

Приятная женщина, подумал он. Опять же она наблюдательна, поскольку явно заметила его чин, когда он показал свое полицейское удостоверение.

Стигсон просидел у нее на кухне почти час, пока она делилась наблюдениями, сделанными предыдущим вечером во время прогулки с лабрадором Налле. Они обычно ходили одним и тем же маршрутом. Сначала вверх по улице, потом поворачивали направо и возвращались домой.

– Короче говоря, я делаю круг по близлежащему кварталу, – объяснила она и показала пальцем на карте, которую Стигсон принес с собой. – Всего это самое большее пара километров, но в компании с таким другом на них уходит примерно час. Нам надо многое понюхать и со многими поздороваться, как с собаками, так с их хозяевами и хозяйками, – констатировала свидетельница и улыбнулась Стигсону.

– Ты не могла бы назвать мне несколько имен да и время тоже, если помнишь. Как ты наверняка понимаешь, мы пытаемся найти всех, кто передвигался в вашем районе вчера вечером. Все сказанное тобой, естественно, останется между нами.

С этим не возникло никаких проблем. Она ведь встретилась с теми же самыми соседями и владельцами собак, с кем сталкивалась обычно. И назвала ему полдюжины имен, и все было точно как всегда. Никаких странностей и определенно никаких таинственных личностей, с кем она столкнулась бы. Фактически ей попался только один человек, который был незнаком ей по имени или внешнему виду. Когда она миновала дом Эрикссона, где-то в сотне метров вниз по улице увидела мужчину, стоявшего с другой стороны проезжей части и укладывавшего пару больших картонных коробок в багажник машины. И примерно в тот момент, когда вставляла ключ в замок своей входной двери, услышала, как взревел мотор и автомобиль тронулся с места.

– Наверное, тот же самый, – сказала она. – Я абсолютно уверена в этом.

– Ты не помнишь, который был час? Когда он там стоял?

– Насколько мне помнится, я вышла из дому без десяти девять. До этого сидела и смотрела телевизор, программу, которую всегда смотрю, реалити-шоу, как их обычно называют, она закончилась без четверти девять. Потом я сделала обычный кружок и добралась назад примерно полдесятого, пожалуй. Мне помнится, когда я включила вечерние новости по ТВ-4, они только начались. А ведь они начинаются в десять, но прежде я вытерла лапы Налле, налила ему воду в миску и немного прибралась на кухне.

– Мужчина, грузивший коробки в автомобиль. Ты смогла бы его описать?

«Становится горячее», – подумал Стигсон.

– Нет, – ответила она и покачала головой, внезапно посерьезнев. – Я услышала в восьмичасовых новостях о случившемся, поэтому понимаю, к чему ты клонишь. Когда я проходила мимо, он стоял наклонившись в багажник, и я не увидела его лицо. Но выглядел он вполне обычным. Как большинство других, живущих здесь. Средних лет, прилично одетый, в пиджак, по-моему, или, возможно, приличную куртку, синюю или черную, и темные брюки. Пожалуй, еще одно…

Стигсон улыбнулся ободряюще.

– По-моему он был сильный, хорошо сложенный, выглядел отлично тренированным. Я же видела, как он поднимал коробки, засовывая их в багажник. Конечно, я не знаю, что в них лежало, сколько они весили, но были из толстого белого картона и довольно большие, и поднимать их вроде не составляло для него никакой проблемы… если можно так сказать.

– У тебя есть какие-то предположения относительного его роста?

– Определенно выше среднего. Мне кажется, скорее метр девяносто, чем метр восемьдесят. Это был крупный парень. Мой муж достаточно высокий, метр восемьдесят шесть, даже если, по его словам, у него был рост метр девяносто, когда мы встретились, но он забывает, что с той поры минуло почти сорок лет.

– Ты говоришь – среднего возраста, – сказал Стигсон, не собираясь сдаваться. – Сорок пять, пятьдесят, шестьдесят…

– Определенно не шестьдесят. – Свидетельница решительно покачала головой. – Пятьдесят или самое большее пятьдесят пять, судя по его манере двигаться – легкой, непринужденной, а она ведь пропадает с годами, сколько не бегай в тренажерный зал, и он был хорошо тренированный, как я уже сказала.

– Ничего больше не приходит тебе на ум?

– Автомобиль. Это был серебристый «мерседес», такой низкий, спортивный, никак не универсал. Определенно не из тех, на каких разъезжают воры-домушники.

– Серебристый «мерседес». Ты абсолютно уверена?

– Да, на сто процентов. У нас с мужем у каждого свой мерс. У меня маленький, а у него немного солиднее, чтобы хватило места для всех принадлежностей для гольфа, но этот был значительно больше, чем у моего благоверного, и наверняка дороже, чем наши оба.

– Ты обратила внимание на что-то иное в машине? Регистрационный номер? Может, на нем имелись какие-то наклейки или отметины.

– Нет. Относительно номера я даже не подумала. Никаких наклеек не видела тоже. Ничего подобного, иначе я заметила бы. Хотя сейчас понимаю, почему ты спрашиваешь. Случившееся ведь просто ужасно. Ни о чем подобном мы и подумать не могли в нашем районе. У нас здесь редко случаются преступления. Единственно, если говорить обо мне и муже, у нас когда-то украли нашу яхту, мы владеем местом для нее в бухте, которая находится рядом с домом Эрикссона, но с той поры минуло, наверное, уже десять лет.

– Надеюсь, вы получили ее назад?

– Да, и все оказалось гораздо проще. Наш младший сын и его товарищи взяли ее без разрешения и посадили на мель, о чем он не осмелился рассказать папе с мамой. Хотя, в конце концов все выплыло наружу.

– Но потом он ведь образумился? – спросил Стигсон.

– Сейчас он женат, у него двое детей, и он работает юристом в банке СЕБ, так что, надо думать, с ним все в порядке, – с улыбкой ответила его мать.

Десять минут спустя Стигсон поблагодарил ее за радушный прием и в довершение всего оставил свою визитную карточку. Если она вспомнит еще что-нибудь, следовало просто позвонить. Большое или малое, важное или нет, не играло роли, ей требовалось просто позвонить, в любое время.

«Почти попал, почти попал, хотя почти не считается», – подумал он, когда вышел на улицу и взял курс на следующий дом из своего списка.

28

После обеда в понедельник, примерно когда Йенни Рогерссон рассказывала свои теории испытывающему все большее удивление Бекстрёму, Лиза Ламм и Анника Карлссон встретились с товарищами по работе Томаса Эрикссона в офисе адвокатского бюро «Эрикссон и партнеры» на Карлавеген в Стокгольме.

Но прежде чем отправиться туда, Лиза Ламм зашла на домашнюю страницу фирмы и хорошо подготовилась к предстоящей встрече. Явно не самой легкой, которая в худшем случае могла вылиться в пикировку юридического характера, и поэтому ей требовалось как можно раньше изучить своего противника.

Томас Эрикссон основал адвокатское бюро «Эрикссон и партнеры» пятнадцать лет назад. Оно специализировалось на уголовном и семейном праве и вплоть до воскресенья в нем работали шестнадцать человек: пять равноправных партнеров, из которых все были адвокатами, кроме того пять помощников юристов, занимавшийся бухгалтерией, кадровыми и общими вопросами финансист, а также две женщины-паралегалы и три секретарши, выполнявшие далеко не самые основные в данной сфере вспомогательные функции, но все равно значительно более важные, чем Лиза Ламм представляла себе. В тех немногочисленных случаях, когда она встречалась с Томасом Эрикссоном в суде, он производил впечатление типичного волка-одиночки. Никак не основателя и самого старшего совладельца фирмы такого размера.

«Скажи мне, с кем ты водишься, и я скажу, кто ты, а четыре адвоката и пять помощников юристов явно через край для нас», – подумала Лиза Ламм и обеспокоенно покачала головой, выключая свой компьютер.


Анника Карлссон, судя по ее виду, тоже прекрасно понимала ожидавшие их трудности, и еще до того, как они выехали из полицейского гаража, поделилась своей тревогой.

– Делать обыск в адвокатском бюро не очень легко, не так ли? – сказала она, и это прозвучало скорее констатацией факта, чем вопросом.

– Да уж точно, – согласилась Лиза Ламм более эмоционально, чем намеревалась.

– Опиши мне все как можно короче и доходчивее, – сказала Анника Карлссон и улыбнулась.

– О’кей. Во-первых, это хлопотно, принимая в расчет деятельность, которой занимаются адвокаты. Нельзя навредить интересам клиентов, и действующие там правила секретности значительно более жесткие, чем обычно. Если они захотят встать в позу, то… – Лиза Ламм пожала плечами.

– А что во-вторых?

– Во-вторых, Томас Эрикссон ведь жертва убийства, а не подозреваемый в каком-то преступлении, и, кроме того… в третьих… его же убили в собственном доме, а не на работе. Если сложить все это вместе, уже получается немало, – вздохнула Лиза Ламм.

– Ты в любом случае забываешь самое главное, – заметила Анника Карлссон. – Эрикссон был гангстером. Я подумала обо всех его товарищах по работе. Что за люди захотят работать с таким? Другие гангстеры.

– Мне приходили подобные мысли. И меня это беспокоит.

– Но не меня, – призналась Анника Карлссон и покачала головой. – Коль скоро они полезут в бутылку, хуже не будет, если я повыкручиваю им руки.

– Спасибо, и я говорю серьезно, хотя сама, конечно, собиралась начать с другого конца, – сказала Лиза Ламм.

– Это такая мелочь, – рассмеялась Анника Карлссон. – Только дай отмашку, когда передумаешь.

«Мы наверняка договоримся, ты и я», – подумала она.

29

Наде Хёгберг было пятьдесят два года. До двадцати лет ее звали Надеждой Ивановой, и родилась она в маленькой деревушке в паре десятков километров от большого города Ленинграда, ныне носившего имя Санкт-Петербург. Ее с детства отличала хорошая голова, и секретарь районной партийной организации, двоюродный брат ее отца, позаботился о том, чтобы племянница как можно быстрее прошла все необходимые университеты и в будущем смогла послужить своей великой родине наилучшим образом.

Она также не разочаровала его. В двадцать шесть лет защитила докторскую диссертацию в области прикладной математики в Ленинградском университете. Получила наивысшие баллы, и ее, по большом счету, сразу же взяли риск-аналитиком в региональное управление атомной энергетики.

Еще за три года до «освобождения от коммунистического гнета» ее старый наставник, бывший партийный босс, сообразил, как вскоре будут развиваться события. Именно он дал ей совет относительно следующего шага. Если она сейчас не хотела принять его предложение и перейти на работу в частный сельскохозяйственный концерн, которым он теперь руководил, а предпочитала заниматься своим прежним делом, женщине с ее опытом стоило попытать счастья за пределами новой России, пока ее старый работодатель не осознает прописные истины и не приспособится к тем условиям, которые отныне должны были касаться любого нормально функционирующего предприятия, совершенно независимо от того, о какой отрасли шла речь. А именно, что высококвалифицированный специалист вроде нее, ядерный физик и доктор математических наук, должен зарабатывать гораздо больше, чем обычный врач, учитель и полицейский.

Довольно быстро выяснилось, что ее работодатель не понимал не только этого. В первый раз она ходатайствовала о разрешении покинуть свою страну летом 1991 года, через два года после «освобождения». Тогда она трудилась на АЭС в Литве, расположенной всего в нескольких десятках километров от Балтийского моря. Но так и не получила никакого ответа на свою просьбу. Взамен ее неделю спустя вызвали к шефу, сообщившему ей о переводе на другую станцию, находившуюся на тысячу километров севернее, в районе Мурманска. Несколько молчаливых мужчин помогли ей упаковать вещи. Отвезли на новое место и не отходили от нее ни на шаг в течение двух суток, потребовавшихся на дорогу.

Два года спустя она уже не стала спрашивать разрешения. А с помощью своих «новых и тайных контактов» перебралась через границу в Финляндию. Там ее встретили новые контакты, и уже на следующее утро, осенью 1993 года, она проснулась в каком-то доме в шведской провинции.

За всю жизнь с Надей никогда так хорошо не обходились, и первые шесть недель она, главным образом, занималась разговорами со своими новыми хозяевами. И все общение состояло в том, что они задавали вопросы, а она отвечала на них, и вдобавок особое время отводилось на более непринужденные диалоги. Год спустя она научилась бегло говорить по-шведски, получила шведское гражданство, собственное жилье в Стокгольме, новую работу и работодателя, с дружелюбной улыбкой объяснившего, что ей под страхом наказания запрещено даже намекать, где она трудится.

Еще через два года они мирно разошлись. Несмотря на короткий стаж, Наде выдали щедрое выходное пособие и позаботились о новом месте. И последние пятнадцать лет она трудилась в различных отделах полиции Стокгольма. А четыре года назад в качестве гражданского аналитика оказалась у Бекстрёма, в его подразделении расследования тяжких преступлений полиции Вестерорта. Кроме того, она уже давно была наиболее доверенным помощником комиссара, единственным, на кого он полагался целиком и полностью.

Хёгберг зато давно стал историей для нее. Они встретились в Сети, но Надя развелась с ним уже через год, поскольку, по большому счету, сразу же выяснилось, что он в качестве мужа слишком русский на ее вкус. Вполне хватило того, что она сохранила фамилию, полученную от него, а дальше роман развивался уже между ней и новой родиной, хотя на ее условиях, и Бекстрёма она приняла близко к сердцу из-за всех его слабостей. В силу собственной слабости тоже, даже если она скорее прикусила бы язык, чем призналась в этом самой себе.

Сейчас пришла очередь расследования нового убийства, где ей естественно отводилось определенное место, и ее роль в данной связи была давно известна. Надя отвечала за внутренний сыск (то есть по регистрам и не выходя из кабинета), и, прежде всего, от нее требовалось разложить по полочкам личность убитого, сделать это как можно быстрее и лучше сразу же узнать, чем он занимался в последние сутки своей жизни, прежде чем встретился с убийцей.

Сначала она поделила различные части данной задачи между четырьмя своими помощниками. Затем занялась компьютером жертвы и всем, находившимся в нем. И для порядка сначала проверила, что содержимое жесткого диска соответствует начинке флешки, которую Бекстрём дал ей. А потом убрала ее в шкаф Бекстрёма, ключи от которого имелись только у него и у нее.

«На всякий случай», – подумала она, поскольку ведь уже не раз прокуроры меняли свое решение, когда становилось жарко.

И первое открытие, сделанное ею, состояло в том, что компьютер, несмотря на наклейку на нем, принадлежал не адвокатскому бюро «Эрикссон и партнеры», а фирме с туманным названием «Инвестиционная компания Ольстенен». Ею, как оказалось, владел адвокат Томас Эрикссон, и она занималась различными манипуляциями с капиталом. Ее собственный капитал составлял не более семи миллионов, годовой оборот, главным образом, построенный на торговле ценными бумагами, порядка десяти, а единственным существенным ресурсом был дом по адресу Ольстенсгатан, 127, находившийся во владении компании и сдаваемый ею в аренду в качестве жилища и офиса адвокату Томасу Эрикссону за минимальную, устроившую налоговый департамент плату.

Рыночная стоимость двадцать пять миллионов, аренда на пятнадцать лет, собственный капитал владеющей домом фирмы – семь миллионов, арендная плата – тридцать тысяч в месяц, и пока ничего, вызывающего подозрение, подумала Надя и быстро перешла к проверке содержимого жесткого диска.

Меньшую часть на нем, похоже, составляли различные документы всевозможного рода и малопонятные по своей сути, с которыми Надя, в силу своего характера, все равно намеревалась разобраться в будущем. С почти всем другим дело обстояло значительно проще.

«Ох, эти мужики», – подумала Надя, вздохнула и покачала головой, и единственно утешила себя тем, что последние находки, по крайней мере, доставят удовольствие ее шефу Эверту Бек-стрёму. Потом она выключила компьютер жертвы и включила собственный, намереваясь разобраться со следующим пунктом своего длинного списка того, что ей и ее коллегам следовало узнать о жизни, которую вел Томас Эрикссон.

30

В пятницу 31 мая, за два дня до убийства адвоката Томаса Эрикссона, Йенни Рогерссон поступила, как ее шеф Эверт Бек-стрём сказал ей, и закончила расследование странного избиения барона Ханса Ульрика фон Комера, якобы случившегося двенадцатью днями ранее на парковочной площадке перед дворцом Дроттнингхольм.

Она собрала все бумаги (решение Бекстрёма по делу, результаты проделанной ею самой работы, оригинал анонимного заявления и окровавленный каталог) и сунула их в один большой конверт, чтобы переправить в большой полицейский комплекс на Кунгсхольмене и отдел личной защиты полиции безопасности. Все вместе, «для информации», в соответствии с инструкциями, которые касались полиции Вестерорта, и утром в понедельник 3 июня ее послание вместе с другой входящей почтой легло на письменный стол комиссара Андерссона.

Дан Андерссон, сорока пяти лет, женатый на женщине на три года моложе его, трудился в полиции Стокгольмского лена. Вместе с тремя своими детьми, мальчиками школьного возраста, семейство Андерссон проживало на вилле на островах Меларёарна в паре десятков километров от Стокгольма. Абсолютное большинство их соседей работало полицейскими, учителями, в службе спасения или медицине, и пока, с учетом данного описания, Дан Андерссон представлялся типичным стражем закона среднего возраста, так называемого среднего руководящего звена, из тех, какие трудились в Стокгольме.

В профессиональном же смысле, то есть с той точки зрения, которая, прежде всего, заботила шефов и оценивалась с их стороны, в то время как его товарищи по работе относились к этому с более смешанными чувствами, он считался благонадежным, добросовестным, немногословным, трудолюбивым и способным сотрудником. Прежде всего, немногословным.

Дан Андерссон проработал в полиции почти четверть века, все время в Стокгольме, и уже восемь лет возглавлял группу анализа угроз в отделе личной защиты СЭПО, то есть в подразделении, отвечавшем за безопасность королевской семьи, членов правительства и всех других почти столь же высокопоставленных персон, у которых при различных обстоятельствах могла возникнуть необходимость в услугах персональных охранников. В повседневной речи и в здании, где они базировались, их всех называли «телохранителями», пусть от большинства из его сотрудников никто в принципе не ожидал, что они успеют выстрелить первыми или, в худшем случае, примут на себя пулю, предназначенную для объекта их защиты.

В понедельник 3 июня Дан Андерссон вошел в свой кабинет только после обеда, просидев все утро на всевозможных совещаниях. Заметив толстый конверт, полученный из полиции Вестерорта, он сначала собирался попросить секретаршу позаботиться о нем, даже не вникая в его содержимое и не разбираясь, какую важность он представляет. Но не стал изменять себе и поступил совсем наоборот. Он с ухмылкой ознакомился с решением Бек-стрёма, прочитал анонимное заявление, вздохнул в первый раз, полистал аукционной каталог, даже не удосужившись надеть пластиковые перчатки, и в довершение всего просмотрел материалы расследования, проведенного инспектором Йенни Рогерссон по данному делу. И за последним занятием он вздохнул уже неоднократно.

«Йенни Рогерссон, – подумал Дан Андерссон. – Скорее всего, кто-то из недалеких деток бедолаги Яна Рогерссона, пытающихся любой ценой стать полицейскими, как папа. И как раз в данном случае одно такое чадо, похоже, работает у Эверта Бек-стрёма. Дочка того самого Яна Рогерссона из Государственной криминальной полиции, который по его собственному утверждению и согласно сложившемуся у коллег мнению являлся единственным другом Эверта Бекстрёма в организации, на сегодняшний день насчитывавшей двадцать тысяч полицейских.

Весьма странное совпадение, решил Дан Андерссон и вздохнул в последний раз, прежде чем начал наполнять свой портфель бумагами, необходимыми ему для следующего совещания.

В последние недели перед знаменательной датой на комиссара Андерссона и его коллег всегда наваливалась масса работы. В национальный праздник Швеции 6 июня почти все их главные объекты защиты из двора и правительства обычно принимали участие в различных общественных мероприятиях, и сам день, кроме того, считался критическим с точки зрения теории и практики, лежавшей в основе их работы. Прекрасный случай излить все свои эмоции по поводу Швеции и живущих в ней. Крайне важный день чисто в символическом смысле, совершенно независимо от того, кто и каким образом будет выражать свои чувства.

– Только намекни, если я могу чем-то тебе помочь, – сказала его секретарша, когда он, спеша по делам, вышел из своего кабинета.

– Коллеги из Сольны прислали конверт со всевозможными данными относительно некоего барона фон Комера, якобы получившего по башке перед дворцом Дроттнигхольм четырнадцать дней назад. Он, похоже, каким-то непонятным образом имеет отношение ко двору, поэтому лучше проверить все согласно стандартной процедуре, конверт лежит на моем письменном столе, – сказал Дан Андерссон, кивнул и улыбнулся.

– Я сразу же все организую, – заверила его секретарша.

– Не торопись, дело не спешное, – охладил ее пыл Дан Андерссон и добавил: – Похоже, обычная дребедень.

Всего неделю спустя он станет корить себя, размышлять о том, что ему следовало сказать нечто совсем иное, и тогда это, конечно, отразилось бы на случившемся потом.

31

Лиза Ламм начала встречу в адвокатском бюро «Эрикссон и партнеры» точно в той манере, о какой она и говорила Аннике Карлссон, пока они сидели в машине.

Держалась очень дружелюбно и прежде всего выразила сочувствие по поводу постигшей их утраты. А потом постепенно перешла к тем практическим проблемам, которые подобное печальное событие, к сожалению, обычно тянуло за собой. И которые, в ее понимании, лучше всего было бы решить при полном согласии, как можно быстрее и без необходимости даже на короткое время прерывать их деятельность.

Пять минут спустя все пошло точно, как она и опасалась. Сначала разразилась постепенно приобретавшая все более резкие формы дискуссия, касавшаяся самых разных юридических тонкостей, которая быстро перешла в «обмен любезностями». Конкретно речь шла о четырех вещах, и в виде исключения все обстояло столь просто, что, по сравнению с прокурором, адвокаты имели относительно их прямо противоположное мнение.

Четыре вещи. Найденные в доме Эрикссона компьютер и телефон являлись собственностью фирмы и поэтому не могли стать предметом тех действий, какие прокурор явно собиралась предпринять с ними. То же самое, естественно, касалось обыска в кабинете Эрикссона, насчет которого прокурор уже приняла решение. Не говоря о собственных помещениях адвокатского бюро, если она сейчас могла прийти к мысли расширить границы поисков улик для себя и для полиции.


– Это же не так трудно понять, – констатировал ее одетый с иголочки противник. – Нет ведь никаких предпосылок для изъятия чего-либо или обыска в офисе. Надо просто прочитать процессуальный кодекс. Параграфы двадцать семь и двадцать восемь, и особенно двадцать девять, пункт один, поскольку нет и намека на явные причины, необходимые в нашей ситуации. Мы ведь говорим об адвокатской фирме, а не о каком-то наркопритоне, если прокурора это интересует, – добавил он с сардонической улыбкой, поправив аккуратный пробор небрежным движением левой руки.


Человека, взявшего слово, как только Лиза Ламм замолчала, звали Петер Даниэльссон. Он был на десять лет моложе Томаса Эрикссона, первым стал его партнером, когда тот основал свое бюро, и сегодня (судя по его жестикуляции, словам и тому, как дружно коллеги кивали в знак согласия по поводу всего, что он говорил) уже взял бразды правления в свои руки.

Лиза Ламм знала его ранее. Они несколько раз встречались в суде в последние два года. Вдобавок ей было прекрасно известно, как упорно он трудился с целью создать себе такую же репутацию, как у его бывшего шефа, и что, похоже, удалось преуспеть, если судить по тем людям, чьи интересы он обычно представлял.

– Если мы пойдем по порядку, то у меня другая точка зрения, – сказала Лиза Ламм.

– Точно как я и мои коллеги опасались, – констатировал адвокат Даниэльссон.

– Позволь мне высказаться до конца, – перебила его Лиза Ламм и принялась перелистывать свои бумаги, напоминая ту умненькую папенькину дочку, какой отец Лизы, член Верховного суда, всегда хотел видеть ее. – С компьютером, найденным на месте преступления, все обстоит очень просто, – констатировала она. – Он является частной собственностью Эрикссона. Несмотря на наклейку на нем. Он использовал его прямо перед убийством, а если говорить о содержимом компа, по-моему, оно не имеет никакого отношения к той деятельности, которой вы занимаетесь в бюро. Как мне представляется, она в высшей степени личного характера, если тебя это интересует.

– Ты не могла бы выразиться точнее?

– Нет, – ответила Лиза Ламм и покачала головой. – Я не могу и не хочу этого делать. Относительно мобильного телефона все то же самое, хотя номер и числится за фирмой. Разговоры, которые убитый вел по нему, явно имеют значение для следствия.

– И на каких основаниях ты делаешь такой вывод, мы тоже не сможем узнать?

– Ты в праве обжаловать мое решение, – сказала Лиза Ламм и пожала плечами.

– Мы уже занимаемся этим, – сообщил адвокат и сделал попытку подняться.

– Я еще не закончила, – остановила его Лиза Ламм. – Мои решения, касающиеся изъятия и мобильного телефона, и компьютера Эрикссона, таким образом, остаются в силе. С обыском в его служебном кабинете я, пожалуй, могу повременить, пока суд не скажет свое слово, но до тех пор он, естественно, будет опечатан, и, я полагаю, у вас сразу же найдутся возражения?

– Не беспокойся, – сказал адвокат с кислой миной и поднялся.

– Что касается возможного расширения обыска на другие офисные помещения, я вернусь к этому, если возникнет необходимость. У тебя есть что добавить, Анника? – спросила Лиза Ламм и посмотрела на Карлссон, за все время не произнесшую ни слова.

– Да, – сказала Анника и окинула взглядом сидевших за столом. – Нам придется допросить всех, кто работает здесь.

Короткий заключительный кивок Анники не оставил ни у кого сомнений относительно ее намерений, и сама она уже просчитала, где ей нанести главный удар. В комнате с ними сейчас находились десять человек из пятнадцати, которые работали в адвокатской фирме. Один болел, а остальные четверо либо протирали штаны в суде, либо занимались какими-то делами за пределами офиса.

Одна из присутствующих выглядела значительно более расстроенной, чем другие. К тому же она была самой молодой и красивой из всех.

«Он спал с тобой», – подумала Анника Карлссон.

32

После разговора с Йенни Бекстрём сначала собирался пройтись по своим помощникам и проверить ситуацию, но по причине обеда и поскольку ему пришлось вставать среди ночи, у него возникло желание отправиться домой и навестить свою кровать фирмы «Хестенс». А по дороге он решил посетить место преступления и посмотреть, что там можно сделать.

И сначала он достал свой служебный портфель, полученный в наследство от бывшего шефа отдела насильственных преступлений Стокгольма, комиссара Фюлкинга, тоже считавшегося легендой среди коллег. Довольно противоречивой личности, среди подчиненных известного как их собственный комиссар Хроник. Его портфель из коричневой кожи также имел свою историю. Согласно одной из классических полицейских баек Хроник однажды вынес в нем двенадцать литров шнапса в связи с облавой в нелегальном питейном заведении в Старом городе. И сейчас, в силу своей большой вместительности, он вполне мог пригодиться, если бы Бекстрём наткнулся на что-то интересное. Поэтому он решил прихватить портфель с собой и сунул в него свой ноутбук и немного разных бумаг по новому делу на случай, если кто-то из любопытных коллег заинтересуется, почему он таскается с ним.

На пути из офиса он остановился в дверях комнаты, где сидело большинство из его сотрудников. Они занимались своими делами, разговаривали по телефону, читали или работали за компьютерами. С целью привлечь их внимание, он хлопнул в ладоши, а затем задал общий вопрос. Не случилось ли чего-то, требующего немедленного вмешательства с его стороны? Судя по неразборчивому бормотанию и качающимся головам, ничего подобного не произошло, и Бекстрём позволил себе откланяться.

– О’кей, – сказал он. – Постарайтесь изменить это дело в лучшую сторону. Сам я поехал на место преступления осмотреть все еще раз в спокойной обстановке. Мы увидимся завтра.

– Может, шеф подвезет меня? – спросила Фелиция Петтерссон, которой требовалось заменить Стигсона и возглавить вечернюю смену опроса соседей убитого.

33

Вечер воскресенья в начале июня, и погода не подвела. Работы было не так много, и Ара Дости планировал закончить свою ночную смену еще до полуночи, а потом поехать домой в Щисту и поспать. Но ему неожиданно пришлось совершить рейс в Нючёпинг, расположенный в ста километрах к югу от Стокгольма, и когда он наконец вернулся, уже перевалило за половину второго.

– Надо в последний раз прокатиться мимо кабаков, – решил Ара и, проезжая мимо площади Стуреплан, заметил клиента. Тот стоял на проезжей части и махал ему, а потом попросил отвезти домой на Алвиксвеген в Бромме. Нормальный мужик, конечно, пьяный, как часто бывает со многими шведами, но хотя бы не стал болтать всякую чушь и задавать обычные вопросы о том, как Аре живется на новой родине и откуда он прибыл.

И как он отвечал бы на них? Родился в лагере беженцев в Смоланде, всю свою жизнь провел в Швеции и никогда не бывал на земле предков – в Иране. Но ничего такого не случилось на этот раз. Хороший клиент, давший ему приличные чаевые. И согласно распечатке таксометра, часы показывали десять минут третьего, когда он добрался на Алвиксвеген в Бромме.

Ара Дорси развернулся перед домом, около которого оставил пассажира, и, подкатив к перекрестку с Ольстенсгатан с целью повернуть налево и по кратчайшей дороге поехать в направлении своего дома в Щисте, где его ждала теплая постель, чуть не влип в историю, поскольку узнал большую виллу у воды, и внезапно его мысли потекли в другом направлении.

Сюда он подвозил клиента всего полгода назад. Другого шведа, который тоже возвращался домой из кабака и, кроме того, был настолько пьян, что по пути заснул на заднем сиденье. Однако как только Ара остановился, он проснулся, выбрался из машины, вытащил солидную пачку купюр из кармана брюк и дал ему тысячную. А когда Ара попытался объяснить, что у него нет сдачи, пассажир просто покачал головой и отмахнулся от него, мол, ничего страшного.

Ара запротестовал и заявил, что это слишком много, поскольку такая поездка стоила всего лишь несколько сотен, но клиента подобное, похоже, нисколько не волновало. Он снова отмахнулся и, не без труда открыв калитку перед входом в свой дом, повернулся с широкой улыбкой.

– Тебе не стоит благодарить меня, – пробормотал швед. – Лучше скажи спасибо своим бывшим землякам из Ирана.

И когда он произнес последние слова, Ара узнал его, поскольку раньше однажды подвозил в Стокгольмский суд. Это был известный адвокат, он видел его по телевизору и читал о нем в газетах.

* * *

Именно его Ара и вспомнил, повернув на Ольстенсгатан, в то мгновение, когда все могло закончиться для него по-настоящему плохо. Мужчину, давшего ему почти тысячу на чай и, даже не спрашивая, определившего, что он из Ирана.

Из темноты между двумя припаркованными машинами прямо на дорогу шагнул другой мужчина, и Аре пришлось резко затормозить, иначе он наехал бы на него. Совершенно незнакомый, смеривший его быстрым и неприятным взглядом, прежде чем направиться к автомобилю, припаркованному против движения на другой стороне улицы. Он сильно прихрамывал на правую ногу, и несмотря на темноту Ара разглядел его достаточно хорошо, чтобы у него пропало всякое желание остановиться и высказать свое мнение о нем или даже показать ему в окно поднятый средний палец.


Выйдя на смену в два часа дня в понедельник 3 июня, он прочитал сообщение диспетчерской Стокгольмского такси. Полиция Сольны по причине убийства, случившегося в доме по адресу Ольстенсгатан, 127, желала связаться со всеми водителями, в воскресенье и в ночь на понедельник выполнявшими рейсы в район Алвиксвеген – Ольстенсгатан или сделавшими наблюдения, которые могли оказаться интересными для проводимого расследования.

«Убийство, – подумал Ара. – Не дай бог, парень с тысячной купюрой, адвокат». Он достал свой мобильник и набрал номер специального телефона полиции, предназначенного для приема информации от населения.

34

К великому сожалению Ары убили явно именно его клиента с тысячной купюрой. Он понял это, уже когда сидел в машине и слушал новости по пути к зданию полиции Сольны, где его очень захотели допросить.

«Интересно, сколь велико будет вознаграждение. Если убивают того, кто может дать тысячу на чай, как сделал этот адвокат, награда за помощь полиции в поимке его убийцы наверняка велика, очень велика», – подумал Ара.

* * *

Инспектору Ларсу Альму было шестьдесят четыре года и девять месяцев, и он с нетерпением ждал спокойного лета. И через три месяца собирался выйти на пенсию. Пока же планировал взять отпуск и все накопившиеся у него отгулы, а за оставшийся месяц, не торопясь, очистить свой письменный стол.

Однако все получилось совсем по-другому, и, в худшем случае, ему грозило просидеть по крайней мере половину лета, занимаясь умышленным убийством адвоката, которого он и все другие коллеги, мягко говоря, недолюбливали. А взять больничный у него и мысли не возникло, слишком уж большую брешь в зарплате тот оставил бы при нынешнем законодательстве.

– Плюс еще жирный идиот Бекстрём, – пробурчал Альм, когда перелистывал бумаги, полученные им от молодого коллеги, принявшего сигнал. Явно кто-то из таксистов-иммигрантов позвонил на их специальный телефон и оставил сообщение, которое, по мнению Анники Карлссон, могло оказаться настолько важным, что они потребовали сразу же вызвать их источник информации в участок и с пристрастием его допросить.

«Он явно также пунктуальный, этот придурок», – подумал Альм, вздохнул и поднял трубку своего зазвонившего телефона.

– Альм, – сказал он.

– К тебе посетитель, он ждет внизу на ресепшн, – сообщил голос с другого конца линии. – Ты не мог бы спуститься и забрать его?

– А какой у меня выбор. – И Альм вздохнул во второй раз.


«Никакого кофе, никакой воды и никакой пустой болтовни, иначе ты можешь остаться здесь на полночи», – подумал Альм пять минут спустя, когда он и его свидетель расположились каждый со своей стороны письменного стола.

– Я могу взглянуть на твои водительские права и на распечатку с маршрутного компьютера, которую мой коллега просил тебя принести с тобой? – спросил Альм, одновременно входя в собственный компьютер.

«Черт, какое лето!» – подумал он.

– Пожалуйста, – ответил Ара. – Возьми также визитную карточку на случай, если понадобится мне позвонить.

– Откуда ты родом, Ара? – поинтересовался Альм, изучая права.

– Из Гношё, – сообщил Ара Дости. – Это в Смоланде. Хотя я живу в Стокгольме уже пятнадцать лет. Я написал домашний адрес на моей визитке, – сказал он и кивнул в направлении бумаг, которые только что передал Альму.

– Я спрашивал о другом, – уточнил Альм. – Я имел в виду откуда ты родом.

– Из Швеции, – ответил Ара Дости с наигранным удивлением. – Смоланд ведь находится в Швеции. Я думал, ты знаешь. Я родился и вырос в Смоланде. Ходил в школу там, а когда мне исполнилось восемнадцать, мы все (я, отец, мать, два моих старших брата, младший брат и две мои старших сестры) переехали в Стокгольм. Всего восемь человек, чисто переселение народов, – констатировал Ара Дости и дружелюбно улыбнулся Альму.

– О’кей, я услышал тебя, – сказал Альм и вздохнул: – Не мог бы ты своими словами рассказать о наблюдениях, сделанных тобой сегодня в два часа ночи после того, как ты высадил клиента на Алвиксвеген в Бромме. – «Еще один из всех тех, кто приходит сюда просто поиздеваться над нами, полицейскими».


Ара сумел рассказать всю свою историю менее чем за пять минут. Как он оставил пассажира перед домом, где тот жил, десять минут третьего. Развернулся на сто восемьдесят градусов, поехал назад и на перекрестке с Ольстенсгатан (примерно пять минут спустя) чуть не сбил мужчину, шагнувшего прямо на проезжую часть совсем близко от дома, где убили адвоката. За то же самое время он успел подробно описать незнакомца и автомобиль, в который тот сел.

– Он был моих лет, – сказал Ара. – Пожалуй, старше на год-два, тридцать пять примерно. Хотя значительно выше меня. Где-то метр девяносто. Синие джинсы, темная куртка, с непокрытой головой. Хромал на правую ногу, насколько я понял. Во всяком случае, держался за правое бедро правой рукой, когда чуть не оказался у меня на капоте. Суровый тип, если ты спросишь меня. Явно не подарок.

– Суровый?

– Не из тех, на кого можно, остановив машину, раскрыть рот, – объяснил Ара.

– Ты не узнал его? – спросил Альм. – Может, видел раньше?

– Нет. Откуда?

– Ты же таксист. Он был из иммигрантов или шведом? Что-то еще ведь, наверное, ты видел?

– Нет, – сказал Ара. – Он выглядел, как все сейчас выглядят. Зато у меня есть предложение. Если ты достанешь всякие там фотографии, какие ваш брат обычно показывает по телевизору парням вроде меня, может, я кого-то и узнаю. Что ты думаешь об этом?

– Автомобиль, в который он сел, ты в состоянии его описать?

«Здесь я задаю вопросы», – подумал Альм.

– Мерс, серебристого цвета, спортивный… низкий, широкий, дорогой, последней модели…

– Ты абсолютно уверен в этом?

– Да. На сто процентов. Я же таксист.

– Ты не успел рассмотреть номер? В зеркало заднего вида, я имею в виду.

– Нет.

– Что-то же, наверное, ты все равно видел? Ты ведь, похоже, успел понять многое другое, я имею в виду.

– Тот, кто сидел в машине, включил дальний свет мне в спину, как только я проехал мимо.

– Их было двое, выходит. В машине уже кто-то сидел?

– О’кей, – сказал Ара Дости. – Мы поступим так. Я попробую еще раз. Тот, кого я чуть не задавил, поднимался на тротуар, когда я проехал дальше. Другой, сидевший в машине, а она, значит, стояла припаркованной на неправильной стороне улицы, врубил фары на полную мне в спину, как только я миновал его. Я понятия не имею, как он выглядел. Я ехал прямо домой, спешил, если тебе это интересно. Что бы ты сам делал?

– Ага, – сказал Альм. – Ты больше ничего не хочешь добавить?

– Нет. Откуда.

– Тогда я объявляю допрос законченным, – констатировал Альм и посмотрел на свои часы. – Но перед тем, как мы расстанемся, я должен уведомить тебя об обязательстве хранить тайну. Никому не говорить того, о чем рассказал мне. В противном случае ты совершишь преступление. У тебя есть вопросы?

– Фотографии? Когда мы посмотрим их?

– К ним мы еще вернемся, – сказал Альм. – Необходимо время на подготовку, как ты наверняка понимаешь. Я или кто-то из моих коллег позвоним тебе, когда подготовим все. Что-то еще?

– А как насчет вознаграждения?

– Нет, – сказал Альм и удивленно пожал плечами. – Почему оно должно быть? Наверное, хорошо ведь, что ты можешь помочь нам раскрыть серьезное преступление. Кроме того, твой гражданский долг выступать в роли свидетеля. Это касается всех нас. Даже таких, как я и мои коллеги, если хочешь знать.

– Но у меня ведь ушла на вас пара часов. А я работаю. И потратил мое рабочее время. Плюс телефонные разговоры и поездка сюда ради беседы с тобой. Тебе же платят за сидение здесь. Но никак не мне.

– Большое тебе спасибо от нас. – Альм кивнул, улыбнулся и встал из-за стола.

– Тогда у меня есть еще один вопрос, – сказал Ара.

– Да?

– Как становятся полицейскими? Как справляются с такой ношей? Это же, наверное, очень трудно?

Альм довольствовался лишь кивком.

«Берегись, парень», – подумал он.


Альм проводил Ару Дости вниз до ресепшн. По крайней мере, с целью убедиться, что он покинет здание.

– Мы позвоним относительно фотографий, – сказал он, когда они расставались.

Ара ничего не ответил. Просто пожал плечами и исчез за дверью.

«О чем-то я забыл, – подумал инспектор Альм, поднимаясь к себе на лифте. – Да какая разница, разберемся».


Альм провел остаток рабочего дня в тишине и покое, подытоживая результаты допроса Ары Дости. Потом он попросил свою молодую коллегу, занимавшуюся внутренним сыском, с помощью описания Дости сделать подборку фотографий преступников, которую кто-то впоследствии мог бы показать таксисту.

– Ты же можешь посмотреть, а вдруг под описание нашего таксиста попадут какие-то известные злодеи, владеющие серебристым мерсом или использующие такую машину, – предложил Альм.

– Что-нибудь еще? – спросила его молодая коллега.

«Интересно, почему все у нас на работе называют его Деревянной Башкой?» – подумала она.

– Не забудь взять с него подписку о неразглашении тайны, – сказал Альм, немногим ранее вспомнив, о чем он забыл.


Сев в машину, Ара сразу же позвонил своему товарищу, тоже таксисту. Его звали Кемаль, он был курдом и имел примерно ту же предысторию, как у него самого. Хороший парень, белый человек, если использовать терминологию истинных шведов. Пару месяцев назад Кемаль стал свидетелем ограбления инкассаторской машины. Сделал несколько неплохих фотографий на камеру своего мобильника. Позвонил напрямую в одну вечернюю газету, получил двадцать тысяч за свои хлопоты и рассказывал всем подряд, что полицейские – последние, к кому надо обращаться, если попадаешь в подобную ситуацию.

«Насколько глупы бывают люди», – подумал Ара, имея в виду самого себя.

35

В целях экономии времени допросы коллег Эрикссона начались прямо в офисе фирмы. Это предложил адвокат Даниэльссон, и Лиза Ламм не стала возражать. Анника Карлссон по телефону вызвала четырех дознавателей из полиции Сольны, в то время как Даниэльссон подготовил небольшую совещательную комнату и три офисных помещения для них.

Как только ее коллеги прибыли, Карлссон отвела их в сторону и объяснила тактику. Всех в бюро требовалось допросить в плане получения информации и поодиночке. Сначала о том, как они попали в фирму и об их отношениях (как рабочих, так и личных) с адвокатом Эрикссоном, а также о том, чем они занимались в течение тех суток, когда Эрикссона убили. Их последний контакт с жертвой, естественно, и о чем в таком случае шла речь. Только затем следовало перейти к недовольным клиентам, недругам и всем прочим, кто по профессиональным или иным мотивам мог иметь причины избавиться от их жертвы убийства. Кроме того, она попросила проводить допросы в определенном порядке.

– Начните с компаньонов и помощников юристов, а остальными займитесь в последнюю очередь. И первым, я хочу, чтобы вы побеседовали с Даниэльссоном, – сказала Анника Карлссон. – Похоже, он – новый петух в этом курятнике. Особенно не церемоньтесь с ним, и лучше, если вас будет двое. С остальными надо разговаривать с глазу на глаз, и хорошо, если бы вы управились со всеми до того, как уйдете отсюда. С тем, кого нет на месте, мы разберемся позднее и, насколько удастся, быстро. Вопросы?

Одобрительное бормотание и качание головой. Никто ничего не спросил. А через три часа все было закончено, и Анника Карлс сон получила первый отчет о ситуации по телефону от инспектора Юхана Эка.

– Распечатки будут у тебя самое позднее завтра до обеда, – начал он, – но в двух словах все обстоит следующим образом. Если ты в состоянии слушать…

– Я слушаю, – сказала Анника Карлссон.

– Эрикссон, похоже, был просто ангелом во плоти, – констатировал Эк. – Ни одного дурного слова о нем. Все у него на работе глубоко скорбят, а одна из их паралегалш, это секретарши с незначительным дополнительным юридическим образованием, если я все правильно понял, по-моему, выглядит даже чересчур печальной.

– Изабелла Норен, – констатировала Анника Карлссон. – Судя по всему, она имела виды на своего бывшего шефа. Или, по крайней мере, определенные амбиции.

– Наше мнение по этому поводу явно совпадает, есть дополнительный предмет для разговора. Что мы делаем с ней? Об этом ведь я не спрашивал.

– Оставим ее в покое еще на сутки, а потом поговорим чуть более обстоятельно, – предложила Анника Карлссон. – Я даже, пожалуй, могу поучаствовать.

– Отлично, – сказал Эк.

– У тебя есть еще что-нибудь?

Ничего сверх ожиданий, если верить Эку. У всех имелось алиби на выходные. Последним разговаривал с жертвой адвокат Даниэльссон. Он звонил Эрикссону около полудня в воскресенье с целью обсудить различные дела, намеченные на следующую неделю, которые все вместе и по отдельности никак не могли привести к гибели Эрикссона. И это, естественно, очень устраивало его, поскольку они также подпадали под понятие адвокатской тайны.

– Можно представить себе, – сказала Анника Карлссон.

– Да, и согласно тому же источнику убийство Эрикссона – настоящий вызов всему нашему правовому обществу, и объяснение, возможно, состоит в том, что и клиенты Эрикссона, и их противники были очень довольны им. С единственным исключением, но его нам чуть ли не клещами пришлось вытаскивать из не жаждущего сотрудничать адвоката.

– И кто это?

– Фредрик Окаре, урожденный Окерстрём. Бывший председатель «Ангелов Ада» в Сольне. Ныне почетный председатель того же общества энтузиастов-мотоциклистов среднего возраста. Любитель стоять в седле с распущенными по ветру волосами, поскольку у него есть справка от врача о том, что из-за проблем с перхотью он не может носить шлем, – закончил Эк.

– Я знаю, кого ты имеешь в виду, – сказала Анника Карлссон. – Выходит, Фредрик Окаре выражал недовольство. Я даже не думала, что он входил в число клиентов Эрикссона. И представить не могла, что тот взял этого мотобандита под свое крыло.

– Скорее тот принадлежал к его противникам, – уточнил Эк. – Эрикссон представлял интересы семейства Ибрагим, когда Окаре и пару его товарищей обвиняли в убийстве младшего из братьев Ибрагим, Насира. Как тебе наверняка известно, с самого начала было ведь трое братьев. Старший из них, Фархад, стал жертвой несчастного случая, когда попытался сбежать через окно из своей палаты в Каролинской больнице, куда его поместили на лечение после того, как коллега Бекстрём прострелил ему ногу. Средний, Афсан, ныне жив и здоров и, похоже, занял место Фархада в преступном мире. А самого младшего, Насира, убили, как только с их банковским ограблением все пошло наперекосяк. С той поры минуло уже несколько лет. Я могу переслать тебе по электронной почте материалы того расследования и приговор, если хочешь.

– Они у меня уже есть, – ответила Анника Карлссон. – Я также помню это дело. Окаре и его товарищей ведь признали невиновными? Целиком и полностью и по всем пунктам, если не ошибаюсь.

– Да, так и есть. Пусть Эрикссон даже больше прокурора старался посадить их. В любом случае Окаре, похоже, недолюбливал адвоката. Через какое-то время после суда он прислал Эрикссону открытку в его бюро, где констатировал, что сейчас, когда справедливость восторжествовала, Эрикссону остается только явиться в их клуб в Сольне и попросить у него и его товарищей прощения, тогда он мог бы рассчитывать жить дальше.

– И он сделал это?

– Нет, – ответил Эк. – Если верить Даниэльссону, он позвонил Окаре и процитировал ему закон. Угроза насилием и все такое.

«Мне надо достать его досье и прочитать приговор», – подумала Анника Карлссон.

Однако с этим ничего не получилось, поскольку уже через пять минут у нее появилось другое и значительно более срочное дело, чтобы поломать над ним голову, хотя уже пришло время ехать домой и спать.

36

Фернандес открыл дверь в доме на Ольстенсгатан, когда Бек-стрём нажал на звонок.

– Добро пожаловать, шеф, – сказал он. – Надя только что позвонила и рассказала, что ты прибудешь проверить, нет ли на нашем месте преступления чего-то интересного для тебя.

– Где Ниеми? – спросил Бекстрём.

– Поехал домой спать, – сообщил Фернандес и улыбнулся. – Возраст берет свое.

– Я собирался осмотреть второй этаж. – Бекстрём кивнул в сторону лестницы, ведущей наверх.

– Ради бога, – ответил Фернандес. – Мы там закончили. Сейчас по полной программе занимаемся подвалом. Я и пара коллег из технического отдела криминальной полиции лена, которых нам пришлось одолжить. Это же огромный домина, поэтому мы прокопаемся здесь, наверное, неделю, если нам сейчас надо сделать все без сучка без задоринки. Если тебе понадобится какая-то помощь от нас, только позови.

«И что это сейчас может быть», – подумал Бекстрём и довольствовался лишь кивком в ответ.


Большое красное пятно перед письменным столом по-прежнему находилось на своем месте. С четко обозначенными границами, почти круглой формы, диаметром примерно тридцать сантиметров в том месте, где еще утром лежала голова жертвы, и когда комиссар опустился на колени, чтобы внимательнее рассмотреть его, то смог даже увидеть отпечаток от носа и лба Эрикссона в запекшейся крови.

Но никаких брызг, даже крошечной капли, подумал Бекстрём, пусть даже Эрикссон, скорей всего, упал носом прямо в пол, прежде чем преступник принялся крошить ему затылок.

«Не сходится это, ерунда какая-то», – подумал он, когда снова поднялся.

Второй этаж дома Эрикссона, похоже, был сугубо личной территорией. Большой зал, где его убили, явно являлся некоей комбинацией рабочего кабинета и гостиной. Письменный стол в центре, два комплекта мягкой мебели по углам, книжные полки на стенах и много всего большого и малого, достойного лучшей судьбы, чем оказаться неизвестно кому сейчас предназначенным имуществом умершего гангстерского адвоката. Все могло сложиться иначе, не будь фотографий, которые Ниеми и Фернандес, к сожалению, уже сделали, до того как Бекстрём прибыл сюда.

Слева от зала находилась спальня покойного, гигантский гардероб и ванная комната, размерами превосходившая гостиную Бекстрёма в его уютной берлоге на Кунгсхольмене. А справа комната, напичканная теле-, видео– и музыкальной аппаратурой, напоминавшая гостевую, с еще одной ванной и отдельным туалетом. Приятная, хорошо прибранная – белые стены, натертый до блеска деревянный пол, мрамор и мозаика, и сколько все это стоило, Бекстрём и представить себе не мог.

Неблагодарный мир, подумал он и глубоко вздохнул, поскольку имел в виду самого себя, и единственным утешением в данной связи была его уверенность в том, что адвокат сегодня сидел своей криминальной задницей на жаровне Господа нашего глубоко внизу под тем, что некогда служило ему земным жилищем.

В зале на втором этаже находился также барный столик на колесиках, довольно большой, наверняка с сотней самых разных бутылок. Виски, джин, водка, коньяк плюс все другое в виде ликеров, крепленых вин и воды с газом, чего, конечно, следовало избегать любому нормальному человеку, если речь не шла о женщине, педике или адвокате, как в случае Эрикссона.

Главным образом стандартные продукты, констатировал Бек-стрём, и единственным, что выглядело интересным для знатока вроде него, оказалась шкатулка из темного дерева с блестящим металлическим обрамлением и черным двуглавым орлом в барельефе на крышке. Как раз в меру большая, чтобы вместить литр солодового виски наилучшей марки. Бекстрём взвесил ее на руке, а потом открыл, но вместо красивого хрустального графина, который надеялся найти внутри, обнаружил только маленькую эмалированную фигурку мальчика, одетого в остроконечную красную шапку, желтую куртку и зеленые брюки, по размерам чуть больше бутылки емкостью 0,33 литра и в остальном похожего на обычного гнома.

На всякий случай он все равно вытащил ее из ящика и осторожно потряс с надеждой услышать хорошо знакомый булькающий звук. Из своего богатого опыта он знал, что так называемые приличные люди могли хранить крепкие напитки в самых странных предметах вроде книг в старинных кожаных переплетах, биноклях или даже в прогулочной трости. Сам он прихватил с собой такую трость, проводя домашний обыск уже скоро тридцать лет назад, когда еще начинал трудиться в отделе насильственных преступлений полиции Стокгольма, и сегодня она стояла в его подставке для зонтиков в прихожей квартиры на Кунгсхольмене. Дорогое воспоминание о старых добрых временах, когда он был молодым констеблем.

Но ничего подобного не ожидало его на этот раз. Гном не издал ни малейшего бульканья, как Бекстрём ни тряс его из стороны в сторону. На дне ящика он увидел маленький листок бумаги со сделанной от руки надписью. «Эмалированная музыкальная шкатулка в виде фигуры мальчика. Вероятно, изготовлена в Германии в начале двадцатого века. Примерная стоимость 3000 крон».

«Что она делает среди алкоголя? – Бекстрём удивленно покачал головой и вернул фигурку в шкатулку. – Возможно, ему нравилось слушать мелодию, которую она играла, когда он пил? Странный мужик», – решил он, поскольку сам предпочитал выпивать в одиночестве и лучше в полной тишине.

Потом он по телефону вызвал такси и, стоя на первом этаже, решил избавиться от своего портфеля, чтобы избежать злых слухов и обычной клеветы. И как только ему могла прийти в голову идея тащить его с собой в такое место, где два придурка, Ниеми и Фернандес, фотографируя все и вся, сделали невозможной любую попытку проявления частной инициативы. Проще всего было попросить чилийца заскочить на работу и оставить портфель в его кабинете.

«Грустная история», – подумал Бекстрём и остановился перед маленьким столиком, приткнувшимся к стене у самой входной двери. На нем стояла китайская ваза, способная стать украшением столика в его собственной прихожей, и она наверняка влезла бы в наследство Хроника. В худшем случае, с целым букетом поникших тюльпанов, который само собой работавшая нелегально уборщица Эрикссона засунула туда неделю назад.

«Что, черт возьми, происходит с нашей полицией?» – подумал Бекстрём, скосился на портфель в своей левой руке, осторожно поднял китайскую вазу, и ему сразу же что-то показалось странным. Он поставил ее на стол снова, освободил от цветов и увидел на дне какой-то блестящий предмет.

– Слепцы! – воскликнул комиссар Эверт Бекстрём с сожалением, поскольку сейчас лишился китайской вазы, которую в противном случае очень легко смог бы отнести домой чуточку позднее, когда все успокоилось бы.

37

Уже через час после разговора со своим товарищем Ара встретился с репортером, который дал тому двадцать тысяч за несколько нечетких фотографий обычного ограбления инкассаторской машины. Они нашли друг друга на тихой улочке в Сёдере с помощью своих мобильных телефонов и расположились в автомобиле журналиста, чтобы обо всем договориться.

– Если верить твоему товарищу, у тебя есть интересная информация о том, как все происходило, когда адвоката Эрикссона отправили на небеса, – начал новый знакомый Ары.

– Цена вопроса, – ответил Ара и пожал плечами, уже наученный опытом того же дня.

– За этим дело не встанет, – уверил репортер и улыбнулся. – Рассказывай.

– О’кей, – сказал Ара. – Я почти уверен, что видел того, кто сделал это. Не когда все случилось, но чуть позднее, когда он оставлял место преступления. Кроме того, я видел автомобиль, на котором он и его кореш убрались оттуда.

– Ты его узнал? Того, кого видел?

– Как я уже сказал, у меня нет желания вдаваться в какие-то детали. Все стоит денег. Пока же я могу сообщить тебе следующее. Во-первых, я в состоянии доказать, что был там. Ты можешь получить распечатку с моего такси со временем рейса, адресом и всем таким. Во-вторых, я сумею опознать преступника, если увижу его хорошую фотографию. В-третьих, я могу дать тебе автомобиль, на котором уехали он и его товарищ. Не номер, поскольку я его не видел, но, наверное, не составит большого труда найти именно эту машину. Речь идет не о каком-то обычном «вольво», если тебе интересно.

– Но подожди, – возразил репортер. – Полиция ведь уже допрашивала тебя. Тебе, наверное, уже дали взглянуть на кучу фотографий.

– Нет, – ответил Ара и пожал плечами.

– Извини, но это звучит чертовски странно. Ты же должен был просмотреть массу снимков.

– Нет, – повторил Ара. – Констебль, с которым я разговаривал, выглядел ужасно усталым и предупредил, что мы увидимся снова. Так что просто дай мне хорошую фотографию.

– О’кей, о’кей, – согласился репортер. – Если верить тебе, значит, ты можешь дать мне автомобиль, на котором они уехали, и, если получишь правильную фотографию, сумеешь указать преступника.

– Да. – Ара кивнул. – Это и есть цена вопроса, как уже сказано.

– Но откуда такая уверенность, что ты видел именно преступника?

– Если бы ты сам увидел его, то никогда не задал бы такой вопрос, – ответил Ара. – Если тебе нужны детали, придется раскошелиться…

– Пять кусков, – перебил его репортер.

– Извини, – сказал Ара.

– Пять кусков, ты получишь пять тысяч наличными, если расскажешь, что случилось, согласишься взглянуть на имеющуюся у меня подборку фотографий и дашь мне автомобиль. Кроме того, тебе не придется ни о чем беспокоиться, мы представим тебя как анонимный источник.

– Пять тысяч? Забудь об этом, – сказал Ара и покачал головой.

Дальше они так и не продвинулись. Когда расставались, репортер пообещал дать знать о себе, как только переговорит со своим шефом, и при условии, что Ара не расскажет ничего никому другому. Потом они обменялись рукопожатиями и договорились созвониться снова.

«Не самый хороший день, хотя он начинался так многообещающе», – подумал Ара, когда снова сел за руль и обозначил себя как свободный автомобиль через свой компьютер.

Не самый хороший день, а его продолжение, пожалуй, стало еще хуже. Уже когда он делал свой первый рейс после встречи с журналистом, зазвонил его мобильный, и пусть номер не высветился и у него в такси сидел клиент, Ара ответил. Это оказалась какая-то молодая дамочка-полицейский, явно получившая его телефон от Альма. Она говорила очень дружелюбным тоном, хотела только показать ему немного фотографий, и проще всего было бы, если бы он смог приехать в полицию Сольны как можно быстрее.

Ара объяснил, что у него нет времени. Ему же требовалось работать, иначе он умрет от голода. Если они готовы возместить ему потери рабочего времени, он, пожалуй, согласился бы пойти им навстречу. В противном случае они могли вернуться к этому вопросу завтра, когда он будет свободен до обеда. А проще всего, если бы они забрали все свои фотографии и приехали к нему домой, чтобы он сам не тащился в полицию. На этом он закончил разговор, отключив свой мобильник.

* * *

Они явно не сдались. Когда он включил телефон пару часов спустя, у него на автоответчике имелось два сообщения. Первое от той же дамочки-полицейского, с которой он уже разговаривал. Столь же дружелюбное, как и в первый раз. Второе от ее коллеги мужского пола, говорившего значительно более резким тоном и пожелавшего встретиться с ним сразу же для дополнительного допроса с показом фотографий. Ара глубоко вздохнул и решил, что самое время немного перекусить и обдумать ситуацию в тишине и покое. Поэтому он поехал в свою обычную кафешку. Заказал кебаб, диетическую колу и чашку марокканского мятного напитка с целью немного заморить червячка, пока он думает.

«Клевая девица», – подумал Ара, успев только приняться за свой кебаб. Он явно никогда не видел ее раньше. Она стояла в дверях, широко расставив ноги, внезапно появившись неизвестно откуда. Широкоплечая, с руками висящими на мужской манер. С коротко постриженными черными волосами, в мокасинах, джинсах и кожаной куртке, и изучала всех, сидевших в заведении.

Единственная проблема состояла в том, что в ее глазах было то же выражение, что и у типа, чуть не попавшего ему под колеса предыдущей ночью. И она остановила взгляд на нем.

Двадцать минут спустя он сидел в одной из комнат здания полиции Сольны. Его такси осталось перед кафе в городе, куда он заехал перекусить, и прежде чем посадить Ару на заднее сиденье полицейского автомобиля, доставившего его сюда, двое мужчин-полицейских обыскали его и вывернули ему карманы. Потом женщина, ранее стоявшая в дверях, взяла его за руку и кивнула ему.

– Вот что, Ара, – сказала Анника Карлссон. – Прокурор принял решение доставить тебя на допрос без предварительного уведомления, поскольку ты явно издеваешься надо мной и моими коллегами, поэтому сейчас речь идет о следующем. Никакой болтовни и никаких фокусов, будь смирным и послушным, и если ты поможешь мне, обещаю, я помогу тебе.

– Все нормально, – сказал Ара и кивнул.

«А какой у меня выбор?» – подумал он.

38

Обход соседей дал результат далеко превыше всяких ожиданий даже для такого района, как этот. Когда Фелиция Петтерссон приняла смену у своего коллеги Яна Стигсона, они сначала расположились в полицейском микроавтобусе, припаркованном перед домом жертвы, и он немного ввел ее в курс дела.

– Как дела? – спросила Фелиция.

– Все идет как по маслу, – констатировал Стигсон. – Мы здорово продвинулись.

Во-первых, они уже переговорили со всеми, живущими по соседству. Работа началась около семи утра. Они охватили почти сотню домов в непосредственной близости к вилле убитого, и, когда Фелиция Петтерссон появилась десять часов спустя, на ее долю осталось менее полдюжины фамилий из списка, который Стигсон передал ей.

Во-вторых, им удалось пообщаться со всеми четырьмя соседями, звонившими в службу экстренной помощи в течение вечера и ночи из-за лаявшей собаки. С тремя, сделавшими это между четвертью одиннадцатого и пятью минутами двенадцатого. Их тогда перенаправили к дежурному, поскольку у полиции имелись другие и значительно более важные дела. А также с четвертым заявителем, чей сигнал приняли сразу после двух ночи, в результате чего патрульная машина прибыла на место десять минут спустя.

– Там нам немного не повезло, – сказал Стигсон и криво улыбнулся. – Надя позвонила мне и рассказала о таксисте, явно чуть не задавившем одного из преступников всего за пару минут до прибытия первого патруля. Плюс что касается бедной псины, которой очевидно перерезали горло.

– Постоянно не может везти, – согласилась Фелиция. – У тебя есть еще что-то на сей счет?

– Да, с собакой ведь чертовщина какая-то, – сказал Стигсон. – Между десятью и одиннадцатью она лает, по большому счету, как заведенная. Потом молчит три часа, прежде чем подать голос снова, и тогда ужасно шумит в течение пяти минут, пока кто-то не успокаивает ее навечно. Так в общем все выглядит со слов тех, с кем мы разговаривали. Ротвейлер молчал три часа. Немного странно, как мне кажется.

– Что-то еще?

Возможно, две вещи, по мнению Стигсона. Они пообщались еще с одним свидетелем, тоже собачником, сообщившим интересные наблюдения. Пожалуй, одновременно дополнившие общую картинку, которую они к тому моменту уже получили. Около половины десятого вечера он прогуливался со своей собакой мимо дома адвоката и заметил человека, сидевшего на его лестнице, в то время как входная дверь была открыта нараспашку.

– Пожилой седовласый мужчина сидел там, и, если верить собачнику, тот сначала собирался спросить его, не нужна ли какая-то помощь. Но поскольку с тем вроде бы все было в порядке, он не сделал этого. Решил, что незнакомец, пожалуй, просто вышел на улицу ради глотка чистого воздуха.

– Пожилой седовласый господин?

– Все так и есть, – подтвердил Стигсон и кивнул. – Свидетель, конечно, спешил, ему требовалось домой, отлить, о чем он рассказал вне протокола и доверительно, скажем так, поэтому он не остановился и не рассмотрел того человека тщательно. Пожилой седовласый мужчина, стройный, хорошо одетый, в светлом летнем костюме. Так он воспринял все, значит. Зато он не заметил никакого более молодого, хорошо тренированного господина, которого видела наша свидетельница, когда он грузил картонные коробки в серебристый «мерседес».

– Пожилой седовласый? Сколько ему было лет? Шестьдесят? Семьдесят? Восемьдесят? Сто?

– Где-то между семьюдесятью и восьмьюдесятью, если верить свидетелю, – сообщил Стигсон с недовольной миной. – Так он сказал, когда мы поднажали на него. Примерно семьдесят пять, поэтому определенно не молодой мужчина. Свидетелю самому около шестидесяти, а значит, он мог довольно точно оценить возраст того, кого видел.

«Семьдесят пять лет, сидит на лестнице при открытой настежь двери, – подумала Фелиция Петтерссон. – Вряд ли такой отрихтовал голову адвокату Эрикссону. Скорее похож на человека, присутствовавшего при чем-то ужасном».

– Автомобиль, – сказала Фелиция. – Серебристый «мерседес». У нас есть два свидетеля, говорящие о нем. Женщина и таксист. Этот собачник видел…

– Он не видел ни автомобиля, ни картонных коробок, – перебил ее Стигсон и покачал головой. – В том, что он не обратил внимания на «мерседес» такого цвета, пожалуй, также нет ничего странного при мысли о тех, кто живет здесь, и всех их мерсах, и БМВ, и «лексусах»… Поэтому тут нечему удивляться.

– Я тебя услышала, – кивнула Фелиция. – Автомобиль из той же серии, и именно здесь он нисколько не выделяется. Оставим пока машину в покое, но меня интересует кое-что другое, – сказала она, на всякий случай заглянув в свои записи.

– Мне кажется, я знаю, – улыбнулся Стигсон. – Давай! Я слушаю.

– Звонок, сделанный в службу экстренной помощи с телефона Эрикссона, приняли без двадцати десять, и это абсолютно точно, поскольку он зарегистрирован у них…

– Тогда как мои свидетели говорят об интервале между половиной десятого и десятью, – перебил ее Стигсон, которого та же мысль посетила еще утром, когда он разговаривал со своей первой свидетельницей. – Мне приходят в голову разные объяснения этой проблемы.

– Да и мне тоже, – согласилась Фелиция, – но, скорее всего, Эрикссон ведь в любом случае попытался позвонить в службу экстренной помощи, когда запахло жареным, и именно тогда его убивают, после чего преступники оставляют место…

– И берут с собой всякое барахло, которое засунули в пару белых картонных коробок, а это в любом случае должно означать, что наша свидетельница ошиблась примерно на четверть часа. Значит, не около половины десятого, а где-то без четверти десять она сделала свои наблюдения, и не впервые ведь кто-то ошибается по времени на пятнадцать минут. Есть и другая возможность тоже.

– И какая же?

– Один из них оставляет дом и забирает с собой добычу, в то время как другой остается и убивает Эрикссона. Или они сначала выносят добычу, а потом возвращаются в дом и кончают адвоката.

– А пожилой мужчина, сидевший на лестнице? Какое он имеет отношение ко всему этому?

– Не знаю, – ответил Стигсон и ухмыльнулся. – С ним все туманно, поэтому, надеюсь, Бекстрём решит эту задачку для нас.

– Есть еще что-нибудь интересное для меня? – продолжила Фелиция.

– Эрикссон, похоже, был не самым идеальным соседом. Я не помню никакого другого случая, чтобы допрашиваемые нами люди говорили столько дерьма о ком-то, кого только что убили. Шумные вечеринки среди недели, странные посетители, появлявшиеся в любое время суток, парковавшиеся как попало и хлопавшие дверьми своих машин. Эрикссон сам тоже вроде не был особой очаровашкой. Плюс его собака, которая наводила ужас на весь квартал.

– Хотя вряд ли из-за этого ему проломили голову.

– Нет, скорей всего, нет, – согласился Стигсон. – Но если кто-то из них и сделал это, они в таком случае едва ли признаются.

39

Анника Карлссон решила сама показать фотографии Аре Дорси, пусть подобное не входило в ее задачу и хотя к этому моменту уже проработала четырнадцать часов подряд. Анника сходила в туалет, сполоснула лицо холодной водой, постаралась избавиться от ощущения скованности, возникающего, если слишком долго просидишь за письменным столом, и несколько раз глубоко вздохнула, прежде чем забрала свой ноутбук с почти двумя сотнями фотографий, которые Надя загрузила в него.

«Никаких фокусов, никакой пустой болтовни, иначе я лично засуну тебя в кутузку», – подумала она, когда открыла дверь в комнату для допросов, где в ожидании ее сидел таксист.

– Приятно, что ты решил нам помочь, Ара, – сказала Анника. – Я постараюсь отнять у тебя как можно меньше твоего рабочего времени и, кроме того, попытаюсь компенсировать тебе его потери. Если ты вдобавок укажешь мне правильного парня, обещаю организовать небольшую награду для тебя в качестве благодарности за помощь.

– О’кей, все нормально, – ответил Ара и кивнул.

«Клевая девица», – подумал он. Если бы не ее черные глаза, впившиеся в него.


Потом они вместе смотрели картинки – фотографии всего ста восьмидесяти пяти личностей из полицейских регистров. Три из них на всякий случай представляли одного и того же человека, Фредрика Окаре, якобы ненавидевшего адвоката Эрикссона, и они были сделаны с промежутком в несколько лет и в разных ситуациях. Еще три десятка снимков принадлежали товарищам Окаре из «Ангелов Ада», его знакомым по бизнесу или просто дружкам из криминалитета.

Афсан Ибрагим и его компания, в повседневной речи обычно именуемая как Братство Ибрагимов, также привлекли к себе внимание розыскной группы. Эрикссон, конечно, являлся юридическим поверенным семейства иранцев и пользовался их доверием уже в течение нескольких лет, но все могло быстро измениться. Кому как не полицейским это знать.

Оставалось порядка сотни не самых законопослушных граждан, в какой-то мере соответствовавших описаниям, которые Ара Дорси и свидетельница Стигсона, соседка покойного, дали полиции и которые, в силу своих прежних преступлений, могли, пожалуй, справиться с практической стороной дела, если говорить об убийстве Эрикссона.


Просмотр картинок занял почти три часа, и Ара Дорси узнал два десятка из показанных ему мужчин. Первым из них оказался один из помощников семейства Ибрагим, ровесник самого таксиста.

– Привет, – сказал Ара и показал на фотографию, которую Анника вывела на экран компьютера. – Это же Омар. Мы вместе ходили в школу в Гношё. Клевый парень. Приехал сюда из Марокко. Был председателем ученического совета. Лучший в учебе. Как он попал в твою папку?

– Понятия не имею, – сказала Анника и покачала головой.

– Мистика какая-то, – продолжил Ара, и сейчас он выглядел по-настоящему удивленным. – Насколько я знаю, Омар поступил в Технический университет в Стокгольме. Мне и другим товарищам он говорил, что станет химиком.

– Но не его же ты чуть не переехал на своем такси? Химика?

«Возможно, он начал готовить не те смеси», – подумала она.

– Нет, – ответил Ара. – Хотя я, конечно, попал бы в затруднительное положение, окажись это он. Омар был клевым парнем. Мы были смертельными друзьями, когда ходили в старшие классы.

– Я верю тебе, – сказала Анника Карлссон и улыбнулась, хотя фотографии, которые она показывала, не могли попасть в ее компьютер случайно и особенно в данной связи.

«Смертельные друзья. Ты и представить не можешь, насколько прав», – подумала она.


Ара узнал еще два десятка человек и в большинстве случаев смог назвать их имена. Хотя речь уже шла не о товарищах по школе, а о тех, кого он подвозил в своем такси, и многие из них имели одну и ту же работу, и он знал, кем они были. Других он встречал в городе и в кабаках вокруг площади Стуреплан, и лучше всего ему запомнился Фредрик Окаре, которого он узнал на всех трех фотографиях.

– Это же Фредрик Окаре. Президент «Ангелов Ада». Не самый приятный парень, если его доставать. Хотя меня он никогда не трогал. Всегда давал хорошие чаевые.

– Когда ты встречался с ним?

– Я возил его несколько раз. Главным образом в кабак. Такие парни часто посещают «Рейзен» в Старом городе, считается, что они обычно проводят свои конференции там, когда встречаются с «Ангелами Ада» из других стран. Еще они любят пожрать в американском заведении в Сёдере, где подают огромные бифштексы. Однажды я довез его до их клуба в Сольне. Он находится около аэропорта Бромма.

– Но он никогда не оказывался перед твоим радиатором?

– Тогда бы я уже не сидел здесь, – сказал Ара с чувством. – Этот человек, наверное, опасен для жизни, если его разозлить. Два метра и сто пятьдесят килограмм живого веса. Ему, наверное, уже больше пятидесяти, но он явно не их тех, с кем стоит заводиться.


Час спустя все закончилось, и Ара подписал обязательство о неразглашении тайны, о котором пожилой и значительно более усталый коллега Анники Карлссон ранее забыл. Потом он получил под расписку пятьсот крон, взятые ею из денег, предназначенных для осведомителей, и на прощание она дала ему один совет.

– Ты должен уяснить одно дело, Ара, – сказала Анника Карлс сон. – Я не хочу пугать тебя напрасно, но те, кто убили Эрикссона, не самые приятные люди. Поэтому важно, чтобы ты не рассказывал то, о чем поведал мне, никому другому. Ни в семье, ни товарищам по работе, и уж точно никаким журналистам. Понятно?

– Можешь не беспокоиться, – уверил ее Ара. – Я пробил Эрикссона в Интернете. Если верить тому, что о нем пишут, он вроде был настоящий консильери.

– Возьми мою карточку. – Анника Карлссон передала ему свою визитку. – Если что-то случится, звони на мой мобильный в любое время дня и ночи, и я помогу тебе. Если совсем приспичит, набери наш центр тревоги. Я дала тебе прямой номер. Написала его на моей карточке. Мы договорились?

– Конечно, – уверил ее Ара. – Можешь не сомневаться. У тебя мое слово.

– Мы созвонимся завтра, – сказала Анника Карлссон. – Тогда, боюсь, тебе придется посмотреть еще больше фотографий.

– За то же самое вознаграждение, – сказал Ара и улыбнулся. «Сейчас она начинает напоминать нормального человека, – подумал он. – Пусть и не особо расщедрилась».

– Обещаю сделать все, что в моих силах. Чем займешься сейчас? Будешь работать? Или поедешь домой спать?

– Поеду домой спать, – ответил Ара. – День выдался тяжелый.

– Хорошо, – кивнула Анника Карлссон. – Позвони мне, как только проснешься завтра утром.

– Обещаю, – заверил ее Ара.

40

Сев в свою машину, чтобы отправиться домой в Щисту, он сразу включил телефон. На автоответчике были три сообщения на одну и ту же тему от репортера, с которым он встречался всего несколько часов назад. Тот явно переговорил со своим шефом и созрел для нового предложения Аре по поводу описания виденного им человека и автомобиля, попавшегося ему на глаза, при условии, что он также взглянет на несколько картинок, которые газета приготовила для него. Десять тысяч крон за беспокойство плюс гарантия анонимности как источника. Если же он решится не останавливаться на полпути и согласится на интервью с именем и фотографией, издание могло предложить совсем иное вознаграждение. По крайней мере двойное, а если он, кроме того, укажет человека, чуть не попавшего под его такси, оно, пожалуй, могло удвоиться снова.

«И как мне, черт возьми, поступить? Пятьдесят штук наличными», – подумал Ара. Два месяца в Таиланде или Дубаи, пока полиция будет заниматься своим делом и наведет порядок, чтобы он смог снова вернуться домой.


Войдя в свою маленькую квартирку в Щисте, он решил заварить себе чай перед сном. Женщина-полицейский, с кем он недавно встречался, произвела довольно сильное впечатление на него. Она, похоже, относилась к тем, кто не бросает слова на ветер и, кроме того, отвечает за них.

«Пятьдесят тысяч по сравнению с пятихаткой», – ухмыльнулся Ара. Потом он отключил электрочайник, и в то самое мгновение, когда наливал кипяток в свою большую чашку, ему в квартиру позвонили.

«Черт, что происходит?» Ара сунул руку в карман, достал визитку Анники Карлссон и набрал написанный на ней от руки номер на своем мобильнике, а затем неслышно подкрался к входной двери и через глазок изучил посетителя.

Его новый знакомый из вечерней газеты явно был не из тех, кто сразу сдается независимо от того, какой ответ получил. В конце концов Ара впустил его к себе, прежде чем соседи заинтересовались, кто это пришел к нему среди ночи, и с целью объяснить журналисту, что он не хочет больше иметь никаких контактов ни с ним, ни с его изданием.

И здесь все получилось не столь гладко, хотя он сразу же рассказал о подписке, данной им в полиции.

– Да это ерунда, обязательная процедура у них, – пренебрежительно пожал плечами его посетитель. – В худшем случае тебя оштрафуют на несколько дневных заработков, а их, обещаю, мы компенсируем тебе. Кроме того, организуем для тебя адвоката, если они начнут давить.

– Я тебя услышал, – сказал Ара. – Сожалею, но меня это не интересует.

– О’кей, – кивнул репортер. – Мы поступим так. Ты останешься анонимным, и в этом можешь не сомневаться, у меня никогда и мысли не возникло бы сдать какой-то из моих источников. Ты рассказываешь о виденном тобой парне и о его машине. И получаешь десять тысяч наличными. Прямо сейчас. Я заметил здесь банкомат поблизости.

– Меня это не интересует, – повторил Ара.

– А если сможешь указать его на картинках, которые я принес с собой, обещаю дать тебе пятьдесят штук за беспокойство при той же гарантии анонимности. Это займет максимум пять минут, будь уверен. Потом я обещаю также не беспокоить тебя больше.

– О’кей, – сдался Ара.

«Все-таки пятьдесят тысяч», – подумал он.


Репортер крупнейшей вечерней газеты принес с собой два десятка снимков, представлявших полдюжины разных личностей и, похоже, сделанных в связи с всевозможными репортажами. Шесть человек по сравнению с двумя сотнями, которые полиция показала ему. Гость разложил их на кухонном столе Ары так, чтобы тот мог смотреть на них одновременно, и с одного быстрого взгляда таксист узнал мужчину, чуть не попавшего ему под колеса сутки назад.

Тот смотрел прямо в камеру, когда его снимали. Тот же взгляд, каким он одарил Ару на улице перед домом убитого адвоката. Сейчас он увидел незнакомца снова, во второй раз за короткое время, и по выражению его глаз почему-то внезапно понял, о чем предупреждала Анника Карлссон.

– Нет, – сказал Ара и покачал головой. – Сожалею, но я никого не узнаю. Никого из них.

– О’кей, – репортер похлопал его по плечу. – Мы не прощаемся. Звони напрямую, если передумаешь.

И он наконец ушел и оставил Ару в покое.

41

Прямо с места преступления Бекстрём поехал в ресторан по соседству со своим домом, намереваясь съесть там вполне заслуженный ужин, и стоило ему перешагнуть порог кабака, как его с распростертыми объятиями встретила знакомая официантка-финка, только что вернувшаяся из отпуска в Таиланде. Он расположился у барной стойки с целью в тишине и покое изучить меню и, между делом попивая холодное пиво, окинул взглядом заведение. В зале было мало гостей и никого из знакомых, а поскольку он собирался расслабиться, это устроило его просто замечательно. Вдобавок он хотел обменяться несколькими словами с финкой, пышногрудой блондинкой, которую знал уже несколько лет и которая к тому же время от времени убирала ему квартиру, получая за свои труды оплату натурой в его шикарной кровати фирмы «Хестенс».

«Возможно, поэтому она так хорошо сохранилась, пусть ей уже почти сорок», – подумал Бекстрём.

– Как все прошло в Таиланде? – спросил он, отхлебнув из своего бокала.

Просто отлично, если верить ей. На третий день ее дорогой супруг заснул на солнце, получил солнечный удар и попал в больницу в Бангкоке. Там он пролежал целую неделю, в то время как она сама могла расслабляться по полной программе.

Потом они с мужем вернулись домой, а так как лечение покрыла страховка, здесь тоже все сложилось просто замечательно.

– Слава богу, он не умер, – проворчал Бекстрём с чувством.

– Не беспокойся, – улыбнулась финка. – Настоящему парню вроде тебя не придется заботиться о вдове. Что ты будешь есть, кстати?

На следующий день ему требовалось рано вставать, и, поразмышляв недолго, Бекстрём решил заказать легкий ужин и на том остановиться. Он взял смоландскую колбаску, свеклу и тушеный картофель. Добавил к ним пару больших бокалов крепкого пива и две полные рюмки шнапса для улучшения пищеварения. А закончил все чашкой кофе с маленькой порцией коньяка, расплатился и пошел домой.

– Позвони, когда понадобится убираться. За мой отпуск, наверное, накопилось немало работы, – улыбнулась финка и кивнула многозначительно в направлении промежности Бекстрёма, прежде чем обняла его на прощание.

«Бабы просто сходят с ума по мне, и их все больше и больше», – подумал Бекстрём, выходя на улицу.


– Наконец дома, – подумал он и уже через пять минут, успев надеть свой японский махровый халат и смешать себе освежающий напиток из водки с тоником, сел на большой черный кожаный диван перед телевизором, положил ноги на античный китайский придиванный столик и окинул комнату одобрительным взглядом.

«Я хорошо живу», – сказал себе Бекстрём, и единственное беспокойство у него вызвала большая позолоченная птичья клетка, стоявшая на столе перед окном. «Самое время продать это дерьмо через Интернет», – подумал он, поскольку прошло уже почти три недели с тех пор, как ее обитатель попал в ветеринарную клинику, где, надо надеяться, скоро мог отдать богу душу. Без малейшего сожаления с чьей-то стороны и меньше всего со стороны Бекстрёма. В отличие от Эгона, его любимой золотой рыбки, умершей уже почти десять лет назад из-за того, что коллега Ян Рогерссон не уделил ей должного внимания, пока сам Бекстрём расследовал убийство на юге Швеции.

Зато у Бекстрёма никогда не было никакого восточного палочника. Он умышленно солгал о нем своей недалекой коллеге, инспектору Росите Андерссон-Трюгг, с намерением ошарашить ее и как можно быстрее положить конец разгоревшейся между ними бессмысленной дискуссии.

Золотая рыбка по имени Эгон и попугай, которого он окрестил Исааком, вот в принципе и вся живность, когда-либо обитавшая в его доме, а если говорить обо всех кошках и собаках его детства, то он их тоже придумал. Его чокнутая мамаша, конечно, имела множество комнатных растений, ежедневно отдавая им всю свою заботу и общаясь, главным образом, с ними, но ничего более живого не находилось поблизости, когда он рос. Опять же при таком папаше, пьянице старшем констебле, который не любил людей, растения и животных и при первой возможности отдавал предпочтение бутылке, а не своему единственному сыну Эверту.

«Такое вот у меня получилось детство. Счастливое, поскольку оно давно закончилось, а одиночка силен, только когда становится достаточно большим, чтобы защищать себя», – расфилософствовался Бекстрём. Впрочем, Эгона ему все еще не хватало, пусть прошло десять лет после того, как тот ушел из жизни.

– За тебя Эгон. – Бекстрём поднял стакан в память о безвременно ушедшем друге.


Он получил свою золотую рыбку вместе с аквариумом в подарок от одной дамочки, которую подцепил по Интернету. Бек-стрём ответил на ее объявление о знакомстве, и отчасти она привлекла его внимание тем, как описала себя, но, главным образом, своим псевдонимом Любительница униформы.

И сначала все шло просто замечательно. Она действительно оказалась почти такой, как характеризовала себя («раскрепощенной и открытой женщиной»), но немного спустя стала слишком явно походить на всех прочих баб, время от времени появлявшихся в его жизни. В конце концов дал ей отставку, но Эгон остался у него, и Бекстрём стал быстро к нему привязываться.

Возвращаясь домой после долгого и трудного рабочего дня, он садился на диван и, попивая свой вполне заслуженный вечерний грог, чувствовал, как покой разливается по его уставшему телу, когда он смотрит на Эгона, снующего в своем маленьком мирке и, похоже, абсолютно не беспокоившегося относительно всех бед и проблем, царивших за стенами дома, где они с Бекстрёмом жили.

«Эгон был настоящим подарком судьбы, и моим единственным другом в этой жизни», – пришел к выводу Бекстрём и наполнил свой быстро опустевший стакан. Исаак зато оказался законченным бандитом с крыльями и крючкообразным клювом. Результатом неудачной покупки, которую он сделал, поддавшись внезапному импульсу, когда пару месяцев назад проходил мимо зоомагазина по пути на работу. Там в витрине сидел попугай приятной сине-желтой окраски, что тоже понравилось его будущему хозяину чисто по идеологическим причинам, и когда Бекстрём остановился с целью рассмотреть его поближе, птица наклонила голову и сказала что-то, чего он, к сожалению, не услышал.

Он, наверное, из тех, кого можно научить говорить, предположил Бекстрём. Потом он вошел в магазин, объяснил свои особые пожелания продавцу, получил в ответ обычные гарантии, и пять минут спустя все закончилось. Сегодня Бекстрём являлся владельцем попугая, получив в придачу клетку, и о проблемах, которые скоро обрушатся на него, тогда еще даже не подозревал.

«Хотя, надо надеяться, этот идиот скоро улетит навечно», – с облегчением подумал Бекстрём и включил телевизор, чтобы посмотреть последние новости по ТВ-4.

Через десять минут он выключил его, устало покачал головой, и ему пришлось налить себе приличную порцию грога, чтобы окончательно не потерять веру в человечество. Весь выпуск был посвящен жестокому убийству известного адвоката Томаса Эрикссона. О нем скорбел, по большому счету, весь мир. Журналисты даже взяли интервью у ужасно худой и глупой бабы, которая, судя по надписи внизу экрана, являлась председателем Союза адвокатов и, по ее словам, потеряла не только близкого друга и крайне компетентного коллегу. Расправа с Эрикссоном стала атакой на все правовое общество, а угрозы и насилие в отношении адвокатов уже превратились в большую и быстро увеличивающуюся проблему, требовавшую немедленных мер со стороны законодателей.

– Что, черт возьми, происходит в старой доброй Швеции, – пробормотал Бекстрём. – Даже в такой радостный день, как этот, когда у каждого порядочного человека есть повод отпраздновать.

Он не без труда поднялся, пошел в ванную, почистил зубы, надел свежевыглаженную пижаму и лег спать.

И как раз когда сон вот-вот должен был заключить его в свои объятия, к нему внезапно пришло озарение. Он разгадал загадку странного кровяного пятна и понял, как, вероятно, все происходило, когда пока еще неизвестный преступник лишал жизни адвоката Томаса Эрикссона.

– Логичный конец для задницы вроде него, как бы его не превозносили после смерти, – сказал себе Бекстрём. – И достойное завершение для лучшего дня в моей собственной жизни. Хотя и понятия не имел, что скоро все станет еще лучше.

42

Аре Дости не понадобилось звонить Аннике Карлссон, как только он проснулся во вторник утром. Она сама разбудила его.

– Вставай, Ара, – сказала Анника. – У меня есть немного новых картинок, которые я хотела бы показать тебе.

Час спустя он сидел в здании полиции Сольны. Она вручила ему еще пять сотен из денег, предназначенных для осведомителей, и попросила быть хорошим мальчиком. А потом передала его другому полицейскому.

– Это мой коллега Юхан Эк, – представила Анника Карлссон. – Он приготовил немного новых фотографий для тебя.

«Странный тип», – подумал Ара. Он никогда раньше не видел полицейского, выглядевшего и ведущего себя таким образом. Столь маленького и полного, в толстых очках, с добрыми глазами и неизменной дружелюбной улыбкой. Плюс с неторопливыми величественными жестами, с помощью которых пытался усилить и подчеркнуть все, что говорил.

– Рад встречи с тобой, Ара, – произнес Эк и протянул ему маленькую пухлую руку. Рукопожатие было сердечным и в меру крепким, просто знаком доверия и добрых намерений. – Садись, садись, – продолжил он и левой рукой показал на стул, который одновременно поставил перед экраном своего компьютера правой рукой.

Наверное, он из гражданского персонала, решил Ара, поскольку его новый знакомый ни капельки не походил на всех других полицейских, с кем он когда-либо встречался, и в результате четверть часа спустя, во второй раз всего за восемь часов увидев мужчину, чуть не попавшего ему под колеса, он без особых проблем снова покачал головой и перешел к следующей фотографии.

«Зачем рисковать за какую-то пятихатку. За такие деньги я уж точно не собираюсь свидетельствовать против него. Уже по внешнему виду ясно, что это за фрукт», – подумал Ара.


Через два часа все закончилось, и пусть Ара просмотрел еще сотню снимков и покачал головой по поводу каждого из них, тот, кто показывал их ему, все равно выглядел одинаково довольным.

– Мне жаль, – сказал Ара. – Но я не узнаю никого из них. Ни один не сработал, если ты понимаешь, что я имею в виду.

– Само собой, Ара, будь уверен, – кивнул Эк. – Но ты узнаешь его, как только увидишь снова, верно?

– Да-а, – ответил Ара и кивнул. – Я на сто… я почти уверен в этом.

– Ну, тогда, вполне возможно, у нас просто нет его фотографий, – предположил Эк, наклонившись и дружески похлопав таксиста по руке. – Подобное случается, да будет тебе известно. И достаточно часто. Если бы ты знал, насколько часто.

«Если бы он только не был таким приличным», – подумал Ара, кивая в ответ. Возможно, именно поэтому совесть проснулась в нем, он не сдержался и попытался хоть как-то загладить свою вину.

– А нельзя сделать фоторобот? – спросил Ара. – Из тех, какие показывают в передаче «Внимание розыск!».

– Забавно слышать от тебя такое, Ара, – усмехнулся Эк. – Именно это я и собирался предложить тебе. Мы посидим с тобой и составим его портрет.

– Да, – сказал Ара. – Я готов. Проблема только в том, что мне надо начинать работу через полчаса. А вот завтра до обеда без проблем. Тогда я буду свободен.

– Замечательно, просто замечательно, – закивал Юхан Эк с такой радостной миной, словно выиграл большой приз в лотерею. – Мы созвонимся завтра с утра.

43

Во вторник в двенадцать часов розыскная группа собралась на свою вторую встречу. Бекстрём поздоровался с собравшимися и, как только все перестали шуршать бумагами и двигать стулья, дал слово Петеру Ниеми. И тот для начала сообщил, что письменного заключения судмедэксперта придется подождать еще сутки.

Вскрытие оставило массу белых пятен, и эскулапу понадобилось провести новые исследования и все тщательно обдумать. Хотя его предварительный вывод о том, что адвокат Эрикссон умер в результате ударов тупым предметом по голове и шее, остался неизменным.

– Единственно я могу сообщить в данной связи, что мы уже получили результаты анализа крови, – констатировал Ниеми. – И наша жертва убийства явно успела приложиться к рюмке. Нет, он, конечно, не был пьян в стельку в момент смерти, но в любом случае далеко не трезв, поскольку в его крови обнаружили промиле алкоголя.

– Можно представить себе, – сказал Бекстрём и озабоченно покачал головой. – А как с его псиной? – «Интересно, она тоже выпила?»

Что касается собаки убитого, там все выглядело предельно ясным. Ее принадлежность Эрикссону также не вызывала ни малейшего сомнения. Маленький чип, спрятанный под кожей ротвейлера, позволил даже определить кличку.

– Его звали Джастис – «правосудие» по-английски, – сказал Ниеми с кривой усмешкой. – Кобель, шести лет. Я получил протокол от ветеринаров уже сегодня утром. Ему перерезали горло почти под самой нижней челюстью плюс захватили шейную артерию. И он умер от потери крови, менее чем за минуту. А поскольку наш преступник, судя по всему, стоял с собакой между ног и держал ее за шею снизу, когда орудовал ножом, форма раны указывает на то, что он был правшой. Он провел лезвием слева направо через горло, но сначала, похоже, ударил псину по спине. Несколько раз и с большой силой. У нее сломаны несколько позвонков и вдобавок трещина в тазовой кости. По словам делавшего вскрытие ветеринара, результатом, скорей всего, стал паралич задних лап. Именно поэтому, пожалуй, она позволила преступнику чуть ли не сидеть у нее на спине, когда он перерезал ей горло. Не самая маленькая собака, кстати. Она весила целых пятьдесят килограмм.

– Ужасно, когда так поступают с невинным животным, – перебила эксперта возмущенная Росита Андерссон-Трюгг. – Что за нелюдь могла сотворить подобное? И почему, собственно, нет ни слова об этом в нашем исходном заявлении о преступлении? На лицо издевательство над животным.

– Да, страшное дело, – согласился Бекстрём. – У тебя есть какие-то мысли о ноже? – продолжил он с целью заставить замолчать защитницу животных как можно быстрее.

«Надо поскорее поговорить с Хольт, так я избавлюсь от Роситы, баба ведь совсем чокнутая», – подумал он.

– Интересная штучка, – сказал Ниеми и покачал головой. – Судя по ране, он острый, очень острый. Кроме того, мне кажется, с двусторонней заточкой. С лезвием три сантиметра шириной и примерно десять длиной.

– Откуда ты это взял? – спросила Анника Карлссон удивленно. – Разве подобное можно узнать по ране? По-моему, у тебя просто разрез слева направо.

– Учись, пока я жив, – ответил Ниеми и улыбнулся. – Дело не в ране, если хочешь знать. Он вытер нож о шкуру собаки. С правой стороны вдоль лопатки, снизу вверх от коленного сустава в направлении спины, то есть собака тогда, возможно, уже была мертва и лежала на левом боку. Точно, как когда мы нашли ее, в общем. Судя по кровавому следу на шерсти, нож, таким образом, имел лезвие длиной примерно десять сантиметров и шириной, по меньшей мере, три. Что касается обоюдоострого, если тебе сейчас интересно, просто волоски подрезаны с двух сторон, когда он тащил его против шерсти.

– Вот как, – сказал Бекстрём и повторил: – Вот как.

«Да, парень явно не самый обычный финик, – подумал Бек-стрём. – Может, из усыновленных? Как вообще финикам позволяют усыновлять шведских детей?»

– А может, речь идет о выкидном ноже или стилете? – предположила Анника Карлссон. – Бандитам нравятся такие, и они часто обоюдоострые.

– Нет, вряд ли, – усомнился Ниеми, покачал головой и машинально погладил рукой подбородок, задумавшись на мгновение. – На мой взгляд, лезвие слишком широкое для них. Оно обоюдоострое, широкое и короткое. Не типичное для обычного стилета или выкидного ножа. Кроме того, он, похоже, сам не порезался, когда использовал его, а в моем мире это обычно означает, что у ножа есть крестовина перед лезвием или в любом случае хорошая, обеспечивающая надежный захват рукоятка.

– И каково же оружие, которым били собаку? – спросил Бек-стрём. – Что ты думаешь о нем?

«При чем здесь выкидной нож или стилет? – задал он себе вопрос. – Где я слышал это? Ладно, какая разница, разберемся».

– Длинное, круглое и твердое. Вероятно, то же самое, каким раскроили голову нашей жертве.

«Можно представить себе», – подумал Бекстрём и кивнул.

– У тебя есть еще что-нибудь?


На месте преступления они также обнаружили многое другое и отправили в Главную криминалистическую лабораторию для дальнейшей обработки. Следы обуви, отпечатки рук и пальцев, волосы, обрывки ткани и все иное, что всегда находили, когда убийство совершалось в помещении. И от чего чисто теоретически мог получиться какой-то толк, хотя большинство из этого, как выяснялось потом, не имело никакого отношения к делу.

Плюс три улики, выглядевшие многообещающими.

Старый носовой платок со следами крови и соплей, судя по запаху, содержавшее остатки кала и мочи диванное сиденье и, прежде всего, оставленный на двери лоджии кровавый след.

– Мы нашли его на самом краю с наружной стороны, – объяснил Ниеми. – Смазанное пятно, не особенно большое, но вполне достаточное, чтобы сделать анализ ДНК. Оно расположено примерно на дециметр ниже ручки, и, по-моему, его оставил тот, кого собака укусила за правую ногу, разорвав ему брюки и впившись зубами в бедро. Во всяком случае, если судить по положению пятна и с учетом рассказа таксиста, материалы допроса которого случайно попались мне на глаза. Оно находится примерно на высоте метра от пола на дверной коробке.

– Похоже, ты говоришь о нашем преступнике, – сказала Анника Карлссон, и это прозвучало скорее как констатация факта, чем как вопрос.

– Если он есть в регистре, считай дело закрыто, – сказал Стигсон, толком не сумев скрыть свой восторг, поскольку должен был пойти в отпуск после выходных, но Тойвонен переиграл это дело.

– Давайте не будем спешить, – предложил Ниеми. – Все выяснится. Фернандес отправил наши материалы в Линчёпинг сегодня утром. И мы попросили, прежде всего, заняться последним образцом. Надеюсь, ответ придет уже через несколько дней.

– У тебя все? – поинтересовался Бекстрём, с невинной миной откинувшись на спинку стула.

– Да, хотя, пожалуй, есть еще одно дело, – ответил Ниеми, улыбнулся и кивнул. – Воспользовавшись случаем, я хотел бы поблагодарить от себя лично и от моего коллеги Фернандеса нашего уважаемого руководителя розыска, который вчера вечером во время своего повторного визита на место преступления нашел револьвер, провороненный нами. Он лежал в цветочной вазе в прихожей на первом этаже, и единственное, что мы можем сказать в свою защиту, так это, что нашли бы его сами, если бы успели добраться туда. Плюс тот, кто спрятал его там, потом вернул на место цветы, из-за чего нам не удалось обнаружить его сразу.

– Ерунда, ерунда, – сказал Бекстрём и ухмыльнулся, заметив одобрительные кивки и удивленные лица сидевших за столом коллег.

– Судя по номеру, это револьвер Эрикссона, на который у него имелось разрешение. В барабане четыре патрона и две стреляные гильзы. И калибр сходится с пулями, найденными нами в потолке и диване на втором этаже. Я взял на себя смелость лично провести сравнение, прежде чем мы отправили их криминалистам. Пуля из спинки дивана хорошо сохранилась, и, на мой взгляд, она вне всякого сомнения вылетела из оружия Эрикссона.

– Замечательно, – сказал Бекстрём. – Сейчас мы сделаем перерыв на пять минут, а потом перейдем к другим и более важным вопросам.

44

Несмотря на возможность размять ноги большинство из розыскной группы предпочло остаться в комнате, и только пара самых заядлых курильщиков не уложилась в отведенное время. Бекстрём встречался с подобным ранее и прекрасно знал, в чем причина. Казалось, до преступника рукой подать, и всем не терпелось продолжить охоту. Нельзя верить в случайные совпадения, это знал любой нормальный специалист по расследованию убийств, а как раз в данном случае у них имелись два не зависящих друг от друга человека, которые в разные моменты времени видели серебристый «мерседес» в непосредственной близости к месту преступления.

– О’кей, – сказал Бекстрём. – Поправьте меня, если я ошибаюсь, но наш первый свидетель, соседка убитого, наблюдала указанную машину примерно в половине десятого вечера, что довольно хорошо сходится с моментом гибели Эрикссона. Ее сведения в какой-то мере подтверждают показания другого свидетеля, видевшего седовласого джентльмена, который сидел на лестнице перед домом адвоката при настежь распахнутой входной двери примерно в то же время. И даже если он не заметил ни серебристого мерса, ни белых картонных коробок и ни молодого, хорошо тренированного субъекта, я могу истолковать это так, что наши преступники как раз уносили оттуда ноги. Я правильно все понял?

Бекстрём кивнул Стигсону с целью получить подтверждение, и тот кивнул ему в ответ.

– Да, кроме того, нам не следует забывать, что, судя по тому, как наша свидетельница и таксист описали хорошо тренированную личность, речь вполне может идти об одном и том же человеке, – констатировал Стигсон. – Сведения относительно мужчины постарше с седыми волосами я тоже готов принять на веру, пусть только один свидетель видел его. Я имею в виду… кому придет в голову придумывать седого старика, оставляющего место убийства?

– Всякое бывает, – пожал плечами Бекстрём. – Это обычно выясняется в конце концов. Но давайте вернемся к таксисту, который сам дал знать о себе. Что мы знаем о нем? Мы там продвинулись куда-нибудь?

– Анника допрашивала его вчера, а я общался с ним сегодня утром, – сказал инспектор Юхан Эк, перелистывая свои записи.

– И какое мнение у нас о нем?

– Время в принципе не вызывает сомнения, принимая во внимание то, что его слова подтверждаются показаниями таксометра. На часах было примерно одиннадцать минут третьего ночи, а большей точности трудно желать. Именно тогда он чуть не наехал на человека, пересекавшего улицу как раз перед домом Эрикссона. Я поддерживаю Стигсона, кстати. Вполне возможно, речь идет о том же хорошо тренированном господине, которого наша свидетельница наблюдала около половины десятого вечера.

– Фотографии, он смотрел какие-нибудь фотографии? – спросил Бекстрём одновременно с тем, как почему-то бросил злой взгляд на коллегу Альма, по какой-то причине решившего сесть как можно дальше от руководителя расследования.

– Почти три сотни на данный момент, – констатировал Эк. – Он никого не узнал, однако.

– А парень не темнит ни с кем? – спросил Бекстрём.

– Не думаю, – ответил Юхан Эк и покачал головой. – Похоже, он вполне нормальный, за ним не числится никаких грехов. По моему впечатлению, он скорее горит желанием помочь нам.

– Ну пусть старается, – одобрил Бекстрём. – Дайте ему еще фотографий. Рано или поздно наше упорство будет вознаграждено. Тогда я хочу, чтобы мы…

– Я подумала еще об одном деле, – перебила его Росита Андерссон-Трюгг, одновременно, на всякий случай, махнув своей записной книжкой.

«Боже праведный!» – подумал Бекстрём и сказал:

– Я слушаю.


Росита Андерссон-Трюгг вспомнила о бедном ротвейлере, убитом самым бесчеловечным способом. К ее сожалению, она, пожалуй, оказалась единственной из всей розыскной группы, кто вообще озаботился им. И у нее имелось свое объяснение, почему никто из их свидетелей не узнал того, кого они искали, несмотря на уже показанную им массу фотографий, и пусть, судя по жестокости в отношении бедной собаки, подобные вещи были для него не в первой и даже приносили ему определенное удовольствие. Просто на такие деяния многие стражи закона сегодня еще смотрели сквозь пальцы, и поэтому данные на этого субъекта вполне могли отсутствовать в полицейских регистрах.

– Я услышал тебя, – сказал Бекстрём. – И как нам посту пить?

– Я считаю, самое время связаться с коллегами из отдела защиты животных. Они же создали собственные базы данных как раз таких садистов, и, по-моему, мы сможем найти его там.

– Замечательно, – поддержал Бекстрём. – Блестяще, – добавил он на всякий случай при мысли о том, к кому обращался. – Тогда ты займешься этим, Росита. Попроси их подобрать фотографии тех личностей из их регистров, которые способны перерезать горло собаке. Было бы замечательно, если бы ты смогла составить его психологический портрет. Поговори со специалистами из Государственной криминальной полиции. Они наверняка смогут помочь тебе. Это, похоже, просто жуткий тип.

– Я фактически уже начала…

– Замечательно, просто замечательно, – перебил ее Бекстрём. – Это будет твоим особым заданием. Бросай все другое и докладывай сразу же напрямую мне, как только к чему-нибудь придешь.

«Наконец я избавился от этой бабы», – подумал он.

– В остальном я хочу, чтобы вы, прежде всего, сосредоточились на мерсе, – продолжил Бекстрём. – Плюс постарайтесь идентифицировать личностей, которых видели наши свидетели. Ты, Надя, подберешь подходящий автомобиль для нас, а Эк получит данные на тех, кого мы сможем привязать к нему. Потом я хочу, чтобы вы снова прошлись по соседям Эрикссона и показали им фотографию такой машины. Мы ничего не теряем, поскольку эти данные, судя по всему, уже попали в Интернет. Поэтому нам надо тоже постараться во всю. Найти чертову тачку.


Не самая простая задача, если верить Наде, которая уже начала разбираться с этим делом с помощью всех баз данных, имевшихся в ее распоряжении. В радиусе ста километров от места преступления (что хорошо подходило по времени для случая, когда человек забыл что-то при первом визите и поэтому ему пришлось вернуться четыре часа спустя) находились три миллиона человек и почти два миллиона автомобилей, из которых почти тридцать тысяч были марки «Мерседес».

По этой причине она ввела определенные ограничения, обладавшие тем общим свойством, что могли использоваться в качестве критериев поиска в автомобильной базе данных и тем самым уменьшить число вариантов.

– Серебристый цвет, дорогая модель не старше пяти лет, – подвела итог Надя. – Речь идет примерно о четырехстах машинах в нашем радиусе. По меньшей мере, половина из них числится за прокатными фирмами, либо они лизинговые и служебные. Остальные находятся во владении частных лиц. Шесть зарегистрированы на владельцев, живущих на расстоянии километра от дома нашей жертвы.

– Хорошо, – сказал Бекстрём. – Постарайся не тратить времени даром. Скажи, если тебе понадобятся еще люди.

– Здесь все на мази, – сообщила Надя. – Мы с Анникой разговаривали об этом деле.

– О’кей, – одобрил Бекстрём. – Тогда мы закончим сейчас и попробуем немного продвинуться вперед, увидимся завтра в то же время, в том же месте. У меня есть еще одно дело, над которым я хочу, чтобы вы поразмыслили. И дали мне ответ до завтрашнего утра.

Адвоката Эрикссона убили примерно без четверти десять вечера. Объясните простому констеблю вроде меня, зачем преступникам понадобилось вернуться через целых четыре часа и перерезать горло его собаке, а вдобавок раскроить череп тому, кто был мертв уже черт знает сколько времени? Почему они настолько разозлились, что пошли на такой риск?

«Вам будет над чем поломать голову», – подумал Бекстрём. И единственными, у кого не вытянулись от удивления лица, были Петер Ниеми и Чико Фернандес. Никто из них ничего не сказал, они только кивнули в знак согласия.

45

Надя переложила поиски серебристого «мерседеса» на своих помощников. После получения подкрепления под ее началом оказалось пять человек, и все получили самые подробные инструкции.

Чисто рутинная работа, подумала Надя, и в случае каких-либо сложностей они ведь могли спросить ее. Ей же самой нашлось другое занятие. Вопросы из тех, на какие невозможно ответить с помощью нажатия нескольких клавиш на клавиатуре компьютера, и они касались того, чем занималась их жертва в последние сутки своей жизни. Здесь требовалось все тщательно обдумать, проверить и взвесить, прежде чем приходить с окончательными выводами.

Судя по данным работы сигнализации в доме Эрикссона, он проснулся раньше половины десятого утра. Именно тогда он отключил ее и открыл входную дверь, чтобы примерно через минуту включить снова.

Вероятно, тогда он выпустил собаку в сад и забрал газету из почтового ящика, предположила Надя и записала свои выводы в таблицу, которую создала у себя в компьютере.

Потом он ознакомился с утренней прессой и позавтракал и только без двадцати одиннадцать снял с охраны входную дверь снова и открыл ее, после чего сигнализацию опять активизировали едва ли через минуту.

Тогда он впустил собаку назад в дом, решила Надя. Псина бегала по саду, пока он ел и читал газету.

Если судить по посуде в его раковине, он начал день с яичницы с беконом, хлеба, кофе и бальзама «Фернет-Бранка», изучая «Свенска дагбладет», и явно сделал неудачную попытку решить трудное воскресное судоку.

Он, похоже, не слишком ладил с математикой.

Надя сочувственно покачала головой и открыла на своем компьютере данные по телефонам Эрикссона. Его стационарный аппарат молчал весь день, в то время как на мобильнике нашлись три входящих и два исходящих вызова.

И первый разговор оказался коротким, всего пара минут, когда адвокату позвонили с телефона с предоплатной картой и неизвестным владельцем. Их общение началось тринадцать минут первого и закончилось четверть первого. Кем был звонивший, осталось только выяснить, а по мнению Нади, речь шла о типичном разговоре, когда собеседник Эрикссона просто хотел подтвердить что-то, о чем они уже беседовали ранее. Так, во всяком случае, она подумала и пометила в своей таблице.

Со следующим звонком все оказалось проще. Его сделали с мобильного коллеги покойного, адвоката Петера Даниэльссона. Тогда часы показывали половину второго дня, и у них явно нашлось о чем поговорить, поскольку их общение продолжалось целых полчаса и закончилось только семь минут третьего.

Надя вывела на экран своего компьютера протокол первого допроса Даниэльссона, и по его собственным данным он звонил Эрикссону около полудня. Потом она вздохнула и сделала еще одну пометку в своем списке неясностей и противоречий, которые ей все-таки требовалось проверить еще раз, пусть она из своего опыта знала, что в девяти случаях из десяти речь шла об обычной неточности, не имевшей никакого отношения к делу.

«Память часто нас подводит», – подумала она и вернулась к своему списку телефонов.

Последний входящий звонок пришел с коммутатора адвокатской фирмы «Эрикссон и партнеры» без двадцати три пополудни. Разговор продолжался в течение девяти минут, и, судя по всему, вряд ли Даниэльссон решил побеспокоить покойного снова. Просто звонок с его мобильника, имевший место на полчаса ранее, проходил через вышку, расположенную возле летнего домика Даниэльссона, находившегося на полуострове Родмансё около Нортелье, тогда как их адвокатская фирма имела офис в Остермальме в Стокгольме.

Кто-то другой связался с Эрикссоном с работы, подумала Надя, уже представляя, о ком в таком случае могла идти речь. А через три минуты после этого разговора Томас Эрикссон в первый раз за день сам позвонил со своего мобильного на другой мобильник, который принадлежал молодой женщине, трудившейся секретаршей в его адвокатской фирме. И, судя по положению принимающего аппарата, все, возможно, обстояло столь просто, что сначала она позвонила ему из офиса. А он через три минуты после окончания их разговора сам перезвонил ей.

Пожалуй, они спали вместе, подумала Надя, прекрасно представлявшая, как подобные разговоры обычно проходят.

Изабелла Норен, двадцать четыре года и сотрудница той же адвокатской фирмы. Надя ввела ее личный код в свой компьютер, а потом сразу же нашла протокол допроса девицы, который ее коллега Юхан Эк провел во второй половине дня в понедельник, то есть менее суток назад. По словам самой Норен, она в последний раз контактировала с Эрикссоном перед обедом в пятницу. Тогда он заглянул в ее комнату и попросил подготовить документы по переговорам в апелляционном суде, намеченным на следующую неделю. Чистая рутина, ничего странного, и, если верить Норен, их разговор завершился тем, что они пожелали друг другу приятных выходных.

Но выходит, все обстояло несколько иначе, подумала Надя и добавила еще одну строчку в свой список данных, требовавших проверки тем или иным образом. Оставался последний звонок. Сделанный в службу экстренной помощи без двадцати десять вечера, когда звонивший так и не произнес ни звука, прежде чем разговор закончился.

Тогда он умер, подумала Надя. Он встает с постели перед десятью утра, и его забивают насмерть двенадцать часов спустя, и, прежде всего, следовало узнать, чем он занимался между без двадцати одиннадцать утра, когда впустил внутрь собаку, и до тринадцати минут первого, когда принял свой первый входящий звонок.

Сначала он дал собаке еду, предположила Надя.

Потом, возможно, принял ванну, прикинула она, поскольку, по ее мнению, он принадлежал к тем, кто предпочитает теплую купель душу и особенно утром в воскресенье, когда сам себе господин и может тратить время по собственному усмотрению. Примерно полчаса у него, наверное, ушло на это, не более, поскольку он уже в четверть двенадцатого включил компьютер и ввел пароль. И за ним, похоже, по большому счету, просидел всю вторую половину дня вплоть до девяти вечера, когда впустил в дом гостей.

С коротким перерывом, чтобы опять выпустить на улицу собаку (сигнализацию выключали и включали снова, а входную дверь открывали и закрывали в четверть седьмого и без четверти семь), и еще для одной трапезы, которую он, вероятно, предпринял, сидя перед монитором. Об этом говорили хлебные крошки на письменном столе, тарелка с несколькими косточками оливок, корочка сыра, пара оставшихся кусочков салями и пустая бутылка из-под пива. Целых девять часов перед компьютером. И постоянно он находится в Сети, и, судя по тем сайтам, которые посещал, его интересовали бывалые женщины вроде нее самой.

46

В течение вторника инспектор Ян Стигсон и его коллеги еще раз прошлись по домам в районе, где произошло убийство, показывая фотографии серебристого «мерседеса» всем живущим там. Это не дало ничего ценного. Зато вечером удалось найти еще одного свидетеля, сумевшего дополнить информацию о белых картонных коробках, ранее полученную Стигсоном от соседки убитого.

На сей раз другой сосед поведал, что он в четверг или в пятницу вечером, за два или три дня до убийства, видел, как адвокат Эрикссон выгружал пару белых коробок с заднего сиденья своей черной «ауди» и как он потом отнес их в свой дом. Он, конечно, сомневался относительно дня (четверг или пятница), но одновременно был уверен, что речь идет именно о каком-то из них на неделе, когда Эрикссона убили. Просто всю первую ее половину он отсутствовал по делам и вернулся в Стокгольм только в среду вечером, и в подтверждение этих слов даже показал свой ежедневник одному из коллег Стигсона.

Так же все обстояло и с концом недели. Рано утром в субботу он уехал в свою усадьбу в Вермдё поиграть в гольф и пообщаться с хорошими друзьями и вернулся лишь в понедельник утром, когда отправился прямо в свой офис в центральной части Стокгольма.

Оставались, следовательно, вечер четверга или пятницы, поскольку он обычно приезжал к себе на работу уже в семь утра, чтобы «избежать наихудших пробок и задолго до того, как Эрикссон и ему подобные даже приходят в себя от вчерашних возлияний», и в лучшем случае возвращался только около шести вечера, чтобы поужинать с женой.

Коллега Стигсона поблагодарил его за помощь и, кроме того, получил еще пару слов на прощание, покидая этого свидетеля и соседа.

– Говорят, нельзя болтать всякое дерьмо о тех, кто только что умер…

– Да, так говорят, – согласился коллега Стигсона и кивнул ободряюще в надежде узнать какой-то секрет.

– Сам я довольно старомоден, – начал свидетель, – и, возможно, поэтому привык оценивать каждого человека по тому, чем он или она занимались при жизни. Если верить прессе, Эрикссон ведь был обычным гангстером. Да, за исключением последних суток, после того как его убили. Трудно поверить, что это тот же человек, о котором пишут газеты.

– Да?

– Как там все обстояло на самом деле, был ли он негодяем в большом масштабе, не знаю, но у меня есть собственное мнение на сей счет. Все, написанное там, неправда, но по одному пункту, каким Эрикссон был, скажем так, в малом масштабе, я могу согласиться, поскольку мы соседствовали много лет.

– И какой он был?

– Исключительно мелкий негодяй, – констатировал сосед Эрикссона и кивнул в подтверждение своих слов.

– А ты не мог бы дать несколько примеров? Несколько конкретных примеров…

– Нет, – сказал сосед и решительно покачал головой. – Как раз по данному пункту, боюсь, мне придется разочаровать тебя. Пусть другие занимаются слухами. Просто прими мои слова на веру.

47

После вторничной встречи Петер Ниеми вошел в кабинет Бек-стрёма, кивнул в направлении стула перед его письменным столом и спросил, может ли он сесть.

– Конечно, – сказал Бекстрём и тоже кивнул.

«Если дать такому финику мизинец, он попробует оттяпать всю руку», – подумал он.

– Я полностью согласен с тобой, Бекстрём, – сказал Ниеми. – Никаких следов брызг крови, а при мысли о ранах на его голове они должны были разлетаться на несколько метров. Единственное объяснение состоит в том, что он был мертв уже несколько часов на тот момент, когда наш преступник разобрался с ним во второй раз. Свернувшаяся кровь не дает никаких брызг, как известно. О данном факте я вообще собираюсь просветить наших дорогих коллег как можно быстрей, пошлю им короткое письмо по электронной почте.

– Именно поэтому ты звонил дяденьке доктору сегодня утром? – спросил Бекстрём и улыбнулся.

«Даже такой финик, как Ниеми, имеет право на второй шанс», – подумал он.

– Отчасти, – ответил Ниеми, – и там между нами полное согласие, у эскулапа и у меня, если тебя это интересует.

– А еще почему?

– Из-за кровяного пятна, в котором он лежал, он же лежал лицом вниз, а значит, имело место обильное кровотечение через нос и рот. И это беспокоило меня, поскольку, выходит, он получил сильный удар прямо спереди, пока еще был жив. И простое объяснение состоит ведь в том, что от него он и умер.

– Вот как, – сказал Бекстрём. – У меня такое же мнение. И в чем проблема? С точки зрения судебной медицины, я имею в виду?

– Его раны возникли и до и после смерти. Переломы и трещины явно накладываются друг на друга, и, в общем, ему понадобилось время, чтобы подробнее выяснить, в каком случае возникли какие повреждения.

– Чертовы академики, – сказал Бекстрём. – Неужели трудно понять, что парень умер, поскольку его кто-то треснул по башке. А все эти детали, кого они волнуют.

– У каждого свой взгляд на такие вещи, – ответил Ниеми. – Если ты спросишь меня, наверное, также именно поэтому он не видит причин менять свое предварительное заключение. Что Эрикссон умер в результате многочисленных ударов по голове и по шее.

– Приятно слышать. И что мне теперь, кланяться ему за это, – буркнул Бекстрём.

48

После обеда во вторник суд удовлетворил просьбу прокурора о проведении обыска в офисе фирмы «Эрикссон и партнеры» на Карлавеген в Стокгольме. Сами адвокаты после короткого совещания решили не подавать аппеляцию.

– Так мы, наконец, все-таки сможем когда-то избавиться от вас, – заявил адвокат Даниэльссон, разговаривая с Лизой Ламм по телефону, тем самым подытожив то, как он сам и его коллеги смотрели на это дело.

В четыре часа пополудни два детектива и эксперт начали методично исследовать служебный кабинет жертвы убийства в присутствии представителя адвокатской фирмы. Все в соответствии с ходатайством прокурора и решением суда.

В компьютере Эрикссона, в его шкафу, ящиках и на книжных полках полиция нашла несколько сотен тысяч страниц документов, которые в девяноста случаях из ста имели то общее, что все они, как, например, материалы собственных предварительных расследований полиции, приговоры и другие судебные решения без проблем можно было получить самыми разными путями. И уж точно для этого не требовалось проводить обыск в офисе покойного. Если же говорить об общей обстановке в кабинете и о том, что она говорила о личности его владельца, здесь все было просто и ясно. Он принадлежал привыкшему трудиться не покладая рук адвокату по уголовным делам, который посвящал все свое время в нем исключительно работе.

И помимо этого, по большому счету, ничего. Если судить по ежедневнику, все его дни главным образом проходили в визитах в полицию, где он присутствовал на допросах своих клиентов, посещений следственного изолятора и просиживании штанов в суде. Чем он, похоже, и зарабатывал себе на жизнь. Отдельные обеды и ужины фигурировали, конечно, там тоже, но, во-первых, их было не особенно много, а, во-вторых, в записях о них обычно не указывалось, где они имели место и кто в таком случае составлял ему компанию.

Проведением обыска руководил инспектор Блад, который среди своих коллег слыл ужасным педантом, и на этот раз он тоже, похоже, полностью остался верным себе. И уже около восьми вечера позвонил Наде Хёгберг и доложил предварительные результаты.

– Почти исключительно рабочие бумаги, – сообщил Блад.

– Ага, да, – ответила Надя. Ничего другого она собственно и не ожидала. – Его компьютер? – спросила она. – Вы проверили, никто другой не залезал в него после того, как он ушел с работы в пятницу?

– Проверили, – сказал Блад. – Можешь быть совершенно спокойна. Из него ничего не изъяли, ничего в него не добавили и ничего в нем не изменили. Возможно, по той простой причине, что они узнали о случившемся, только когда мы появились у них в офисе и опечатали его комнату. Если говорить о вещах приватного характера, то таких мы нашли всего три. Во-первых, ежедневник. Во-вторых, папку, где он, похоже, собирал все послания, где отправители угрожали ему или выражали свое неодобрение. У меня создалось впечатление, что он уделял этому делу большое внимание.

– Там были угрозы смертью? – спросила Надя.

Это не было удивительным при мысли о доме, где он жил. Обо всей сигнализации, камерах и датчиках движения, которые оказались совершенно бесполезными, когда настал решающий момент, поскольку он сам отключил их, целиком и полностью доверяя тому, кто пришел его убить.

– Одиннадцать штук, если я правильно посчитал, где отправители обещают отправить его на тот свет самыми разными способами. Одновременно ничего особенно сенсационного тоже. Главным образом, из тех, где клеят марки вверх ногами и заканчивают каждое предложение одним и несколькими восклицательными знаками.

– А третье? – спросила Надя. – Что это?

– У него, похоже, имелось персональное задание помимо всех уголовных дел, – предположил Блад. – Различные бумаги, которые он собирал в отдельную папку. Не слишком много, где-то сотня страниц. Частично довольно странного содержания, поэтому их я тоже решил взять с собой.

– Хорошо, – сказала Надя. – Звони, если найдешь что-нибудь стоящее, не бойся разбудить меня. Что-то еще?

– Печать на его комнате, – ответил Блад. – Даниэльссон достает меня постоянно, и, помимо всего прочего, по этой причине у меня возникает огромное желание оставить все как есть еще на денек, и наша прокурорша, судя по всему, разделяет мое мнение.

– Этого еще не хватало, – сказала Надя с ощущением, явно уходившим корнями в те времена, когда она жила в Советском Союзе. – Передай ему привет от меня и объясни, что все может серьезно затянуться, если он не будет вести себя нормально и делать, как мы ему говорим.

49

Росита Андерссон-Трюгг после обеда в первую очередь связалась с коллегами из группы по защите животных, чтобы получить от них фотографии известных живодеров, которые пока попали в обычные полицейские регистры. И эта задача оказалась не такой простой, какой она могла представляться.

Только с пятого раза ей удалось дозвониться до гражданской сотрудницы, отвечавшей у них за работу с заявителями. Она единственная оказалась на месте в офисе. Все прочие трудились «на земле». Как раз сейчас они проводили давно запланированную операцию в отношении нерадивого владельца кур из окрестностей Нюнесхамна и в лучшем случае надеялись управиться только поздно вечером. Со средой, к сожалению, все обстояло столь же плохо, поскольку в этот день в графике стоял рейд против державшего свиней крестьянина из Римбо, согласно множеству заявлений подвергавшего опасности жизнь и здоровье хрюшек, которых следовало направить на бойню только ближе к Рождеству. В четверг же был национальный праздник, а значит, нерабочий день, а в пятницу весь персонал решил взять отгул за счет переработки, накопившейся весной.

– Поэтому я предложила бы тебе позвонить в понедельник, – сказала защитница животных.

– Да, но дело в том, что я занимаюсь расследованием умышленного убийства, – возразила Росита Андерссон-Трюгг.

«Мне, пожалуй, сначала требовалось сообщить им о бедной собаке Эрикссона», – подумала она.

– Того адвоката? Чью ни в чем неповинную собаку убили, хотя целью был ее хозяин? – поинтересовалась ее собеседница, явно оказавшаяся более информированной, чем ей следовало бы.

– Да, конечно, – подтвердила Росита Андерссон-Трюгг с чувством. – Ужасная история, поэтому я и подумала, что если кто-то и сумеет мне помочь, так это вы. А ты не могла бы попросить своего шефа…

– Мне жаль, – перебила ее гражданская сотрудница. – Я прекрасно понимаю твои чувства, но в нашем отделе мы расследуем тысячи убийств в год и просто вынуждены брать их в работу строго по порядку. Позвони в понедельник.

«И чем мне заняться сейчас?» – подумала Росита Андерссон-Трюгг. Сначала ее охватило уныние, но потом она решила последовать совету Эверта Бекстрёма и попытаться создать психологический портрет неизвестного убийцы собаки. Поэтому снова подняла телефонную трубку и позвонила в группу психологического портрета преступника Государственной криминальной полиции.

И там все оказалось значительно проще, чем можно было представить себе. Роситу с первого раза соединили с автоответчиком, который просветил ее, что все шесть сотрудников подразделения по составлению психологических портретов преступников будут находиться на курсах до конца недели и вернутся только в понедельник 10 июня.

Самое время пойти домой, решила Росита Андерссон-Трюгг. Кроме того, ей требовалось купить птичий корм и новый водяной фильтр для своего аквариума.

50

Около четырех часов дня во вторник Анника Карлссон решила поехать домой и выспаться. Из последних полутора суток ей удалось поспать только шесть часов, остальные тридцать она занималась расследованием убийства адвоката Эрикссона. Сейчас пришло время подзарядить батареи и резервный агрегат перед следующим днем. Но к ней заглянула Надя и показала протокол допроса Изабеллы Норен и распечатку собственных телефонных разговоров девицы.

– Само собой, она могла, конечно, просто забыть об этом среди общей суматохи, которая началась у нее на работе, когда они узнали о том, что случилось с адвокатом Эрикссоном, – сказала Надя и пожала плечами. – Но как все выглядит сейчас? Она ведь была последней, с кем он разговаривал по своему мобильному телефону. Кто звонил в службу экстренной помощи, мы же не знаем. Он ведь не произнес ни звука.

– Я согласна с тобой, – кивнула Анника.

– Мне пришло в голову, что они, возможно, спали вместе, – поделилась предположением Надя Хёгберг.

– Тогда нас уже двое, – констатировала Анника Карлссон. – Хорошо бы нам пригласить ее сюда и допросить.


Изабелла Норен, похоже, не разделяла их мнение. Она говорила спокойно, а те чувства печали и утраты, которым она дала волю днем ранее, в любом случае не нашли отражение в сказанном ею по телефону.

Во-первых, ей следовало очень много сделать на работе, даже чересчур при мысли о том, что случилось, и она не рассчитывала освободиться в ближайшие несколько часов. Потом ей требовалось поесть и поспать, и поэтому она предпочла бы встретиться на следующий день. Анника Карлссон терпеливо выслушала ее, посочувствовала, но одновременно категорично указала, что время играло огромную роль в данной связи. Для скорейшего раскрытия убийства ее шефа.

– Но я ведь уже разговаривала с вами, – возразила Изабелла Норен. – С одним из ваших коллег, с Эком, по-моему, так его звали. Юхан Эк.

– Я знаю, – сказала Анника Карлссон. – Но потом появились кое-какие новые данные, которые мне надо уточнить у тебя.

– Но я же не подозреваемая, не так ли? Ты ведь не это пытаешься сказать?

– Нет, конечно нет, – заверила ее Анника. – Я хочу допросить тебя с целью получения информации, и, мне кажется, это поможет нам. Нам обеим, – добавила она. – Как насчет восьми часов? Через четыре часа у меня в здании полиции в Сольне? Тебя устроит? Я знаю, это поздно, но могу организовать, чтобы тебя привезли, если хочешь.

– О’кей, – согласилась Изабелла Норен. – Но я лучше воспользуюсь собственным автомобилем.

– Хорошо, – сказала Анника. – Обратись к дежурному, когда будешь здесь, я спущусь и встречу тебя.


Закончив разговор, Анника выключила компьютер и сразу покинула офис. Она поехала домой и начала раздеваться, как только вошла в прихожую, а через пять минут уже спала глубоким сном. Без пяти восемь она снова вошла в здание полиции Сольны после трех часов сна, только что из душа, переодевшаяся – в общем, новый человек, и Изабелла Норен уже сидела на ресепшн и ждала ее. Совсем другая Изабелла по сравнению с той, которую она видела днем ранее. Надменная, прекрасно контролирующая себя, одетая с иголочки, с другим выражением в глазах. Никаких следов вчерашних слез. Сейчас их заменяла дежурная улыбка и настороженный взгляд.

«Она уже просчитала, о чем я буду разговаривать с ней», – поняла Анника Карлссон.


– Я прочитала протокол допроса, который мой коллега провел с тобой, но для порядка все равно собиралась начать с того же, – сказала Анника.

– Ты имеешь в виду, как попала в фирму? – спросила Изабелла Норен.

– Точно, в двух словах. – Анника улыбнулась и кивнула.

– Ради бога, – ответила Изабелла и тоже улыбнулась. – Я окончила гимназию с экономическим уклоном в восемнадцать лет. Год работала по программе au-pair в Англии у хороших друзей моих родителей, а, вернувшись, год училась на секретаря, а потом еще на паралегала. Плюс прошла пару курсов по экономике в университете. Три года назад я получила работу у Томаса. Все оказалось очень просто. Я ответила на объявление – они искали ассистента в бюро. Вот в принципе и все.

– Планы на будущее? – спросила Анника и улыбнулась.

«А настороженности-то поубавилось», – подумала она.

– Осенью я собиралась подать документы в университет на юридический факультет. Если не поступлю, думала остаться в бюро. Независимо от случившегося.

Анника довольствовалась кивком. Потом протянула руку к своему маленькому карманному магнитофону.

– Пожалуй, я выключу его, – сказала она. – Поскольку то, о чем я собираюсь спросить тебя, пусть лучше останется между нами.

– Мне кажется, я догадываюсь, о чем пойдет речь, – усмехнулась Изабелла Норен. – Ты хочешь знать, как долго я спала с моим шефом?

– А поскольку, на мой взгляд, ты не имеешь ни малейшего отношения к случившемуся, это тоже останется между нами, – подтвердила Анника и кивнула.

«Если бы Бекстрём и другие допрашивали тебя, они бы, возможно, свихнулись», – подумала она.

– Тогда так. – Изабелла тоже кивнула и начала рассказ.


Томас Эрикссон понравился Изабелле Норен с первого дня, когда она встретилась с ним. Он был энергичный, веселый, живой, с сильной харизмой и с головой уходил в любые дела, которыми занимался. Кроме того, он был замечательным юристом, знающим и всегда хорошо подготовленным.

– Томас ни капельки не походил на того гангстерского адвоката, каким его расписали в газетах. Нет ничего странного в том, что я обожала его, хотя нас и разделяла двойная разница в возрасте.

– Первый раз, – сказала Анника.

– Когда мы переспали, ты имеешь в виду?

– Да.

* * *

В первый раз это было через год. На работе они тогда вели себя как ни в чем не бывало и держали все в тайне, несмотря на тот эмоциональный подъем, который оба обычно переживали, как только оказывались одни, и который существовал уже с самого начала. В первый раз вдобавок все получилось на волне эмоций, если верить Изабелле.

– Я готовила бумаги для одного судебного процесса в апелляционном суде. Тогда проработала в бюро только пару месяцев. С точки зрения доказательств это было сложное дело, убийство, и в суде первой инстанции нашего клиента осудили на пожизненное заключение. Тогда он поменял адвоката на Томаса, и тот обжаловал приговор и добился оправдания. Я сидела в моей комнате и читала массу бумаг, когда Томас ворвался ко мне, размахивая новым вердиктом, который нам как раз прислали. Он радовался как мальчишка в канун Рождества, получивший от гнома компьютерную игру. Сначала заключил меня в объятия и поцеловал прямо в губы. А потом держал на расстоянии вытянутых рук и гладил по голове и называл умненькой папиной девочкой. В таком состоянии он был неотразим.

Взрослый мужчина и радостный маленький мальчик одновременно.

«Уж точно не как Бекстрём, – подумала Анника Карлссон. – Ни капельки не похож».

– Я понимаю, что ты имеешь в виду, – сказала она. – В первый раз по-настоящему, когда это было?

– В первый раз по-настоящему… – повторила Изабелла, потерев уголок глаза указательным пальцем. – Это произошло год спустя. Я сопровождала Томаса на судебный процесс в Мальмё. Чтобы помогать носить все его папки, к тому же он предпочитал иметь компанию. Хотя, главным образом, просто мы оба чувствовали, что все начинает складываться. Это витало в воздухе, если можно так сказать.


Процесс прошел хорошо. Вечером они ужинали вместе в одном замечательном ресторане. Выпили, пожалуй, немного чересчур, но все равно не достаточно для того, что у них обоих постоянно крутилось в голове, вернулись в отель и расположились в баре ради последней рюмочки перед сном.

– Фактически я взяла инициативу на себя, – сказала Изабелла с коротким подтверждающим кивком. – Просто посмотрела на него, как бы спрашивая, так вот, значит. Он сразу поднялся, и мы отправились в комнату. Мою, если тебе интересно.

– И как все прошло тогда? – спросила Анника Карлссон.

«Хотя какое это имеет отношение к делу», – подумала она в то самое мгновение, когда задала вопрос.

– Лучший первый раз для меня, по крайней мере, – сказала Изабелла. – Пусть мне было двадцать два, а Томасу сорок шесть.

– А потом? Как все складывалось потом?


Уж точно не огромная страсть на всю жизнь. В подобное она никогда не верила и не считала так уже с самого начала. Ничего общего даже с обычными отношениями. Просто тайная связь, и в ее понятии на работе никто ничего не знал о ней. И ни у кого из них не возникало потребности что-то изменить. Просто промежуток их жизни, который мог продолжаться как угодно долго. Пока это приносило бы им обоим удовольствие. Но не на день больше. За два прошедших года у них получилось два десятка встреч, чем дальше, тем реже они встречались. Последний раз были вместе за два месяца до того, как его убили.

– Это было красиво и немного грустно, – констатировала Изабелла. – Мы никогда не ссорились, и в конце речь шла скорее о приятном общении, чем… о чем-то другом. Нам всегда было весело вместе. Даже когда мы тайком выбирались в кабак и тратили час на попытки найти место, где никто не увидел бы нас. Его ведь многие узнавали.

«Это было красиво и немного грустно», – мысленно повторила Анника Карлссон, для нее пришло время встряхнуться.

– Ты разговаривала с ним в воскресенье после обеда, – констатировала Анника. – В воскресенье после обеда ты звонишь ему с работы и разговариваешь с ним. Тогда часы показывали без двадцати три, и разговор продолжался девять минут. Ты можешь рассказать, о чем шла речь?

– Да, мы говорили о работе. Я готовила бумаги по делу, с которым помогала ему. Оно должно было оказаться в суде в четверг. Мне понадобилась помощь от него с несколькими вещами. Юридическими тонкостями, главным образом. Ничего иного. Как только я положила трубку, он позвонил мне на мобильный и назвал меня настоящей занудой. Сам он надеялся, что я звонила с целью предложить ему встретиться. В первый раз за лето.

– И как ты ответила?

– Сообщила, что у меня уже назначена встреча. И это полностью соответствовало истине, поскольку я собиралась поужинать с одним школьным товарищем. Подругой, точнее, хотя этого я не сказала.

– И как он воспринял твои слова?

– Он был не ревнив, – ответила Изабелла. – В этом его точно не упрекнешь, и наверняка встречался не только со мной. Сказал, что прощает меня, поскольку у него самого назначена встреча на вечер.

– Судя по голосу, он не волновался? Перед вечерней встречей, я имею в виду?

– Ни малейшим образом. – Изабелла решительно покачала головой. – Его голос звучал точно как обычно. Возможно, как в тех случаях, когда он принимал несколько бокалов вина за обедом. Честно говоря, он же выпивал немного. Никогда не появлялся в пьяном виде на работе, но любил опорожнить бутылку вина, когда расслаблялся. Или даже две при желании.

– Встреча, которая у него намечалась?.. Он не сказал, о ком идет речь?

– Нет. – Изабелла решительно покачала головой. – Да я и не спрашивала.

– Он не казался обеспокоенным?

– Нет. – Снова и столь же решительное покачивание головой. – Его голос звучал точно как обычно.


«Красиво и немного грустно, и его голос звучал как обычно», – подумала Анника Карлссон. Потом она включила магнитофон снова и перешла к вопросам, естественным в данной связи. Не знала ли Изабелла о каких-либо угрозах в его адрес? Как он сам смотрел на это дело?

– У него хватало довольно жутких клиентов, – признала Изабелла. – Но он обращался с ними просто идеально, если тебя интересует мое мнение. Мы разговаривали об этом, и тогда он давал мне советы. Подобное было полезно знать, когда сам становишься адвокатом. Что требовалось хорошо делать свою работу, думать исключительно о клиентах, относиться с уважением к ним, но сохранять дистанцию. Никогда не обещать того, что юридически невозможно. Массу всего такого.

– Это работало?

– Да, по-моему, все, кого он представлял, уважали его.

– Другие тогда? Противная сторона, родственники жертв, когда он защищал преступников.

– Ну, он получал кое-что, – сказала Изабелла. – По электронной почте, и в устной форме, и в виде обычных писем. Среди них встречались и довольно забавные. Несколько раз он вслух читал их во время перерыва на кофе на работе. Но чтобы они его пугали?.. Нет, скорее забавляли. Томаса ведь уважали, и ни о каком страхе с его стороны речи не шло. Ни в коем случае. А как, по-вашему, все случилось? Кто-то из таких личностей убил его?

– А ты сама как считаешь? – спросила Анника.

– Да, – ответила Изабелла. – Кто же иначе сделал бы это?


Через полчаса все закончилось. Анника Карлссон проводила Изабеллу из здания. Дала ей свою визитную карточку и попросила позвонить, если вспомнит что-то еще, или случится что-то странное, или если она просто захочет поговорить.

– Спасибо, – сказала Изабелла. – Ты, похоже, хороший человек.

– Жесткая при необходимости и наоборот, – ответила Анника, широко улыбнулась и похлопала ее по руке. – Береги себя, Изабелла. Звони мне, если что. Если вспомнишь что-то забытое или если тебя что-то заинтересует.


«Красиво и немного грустно… он не был ревнив… и кто иначе сделал бы это», – крутилось у нее в голове, когда она возвращалась в свою комнату.

51

Сутки назад убийство адвоката Томаса Эрикссона стало главной новостью во всех средствах массой информации. И тогда же, в понедельник, после первой встречи розыскной группы Анна Хольт попыталась сбить накал страстей, распространив короткий пресс-релиз, содержащий три важных сообщения. Что полиция Вестерорта начала расследование убийства, что старший прокурор Лиза Ламм назначена руководителем расследования, а комиссар Бекстрём со стороны полиции возглавил поиски убийцы. Кроме того, сообщались телефонный номер и адрес электронной почты, куда помешанная на детективах часть общества могла обратиться и передать данные, способные помочь правоохранительным органам в их работе. Вдобавок было решено также провести пресс-конференцию в здании полиции Сольны в пятнадцать часов во вторник после второй встречи розыскной группы.

«В качестве попытки остановить цунами, подняв вверх руки», – подумала Анна Хольт, когда в конце концов отключила свой непрерывно звонивший телефон.


Через пять минут после того, как Бекстрём появился на работе во вторник утром, его шеф Анна Хольт неожиданно постучала к нему в дверь и попросила о короткой встрече.

– Конечно, проходи. – Бекстрём кивнул на стул для посетителей.

«В моем ближнем окружении есть предатель», – подумал он, прекрасно зная, что их кабинеты разделяли три минуты пути.

– Пресс-конференция, – произнесла Анна Хольт с нажимом, еще до того, как успела сесть. – Есть что-то, о чем я должна знать? Относительно ситуации с расследованием.

– Ничего иного за исключением того, что я с удовольствием откажусь от участия в пользу того, кто лучше справится. Что думаешь об Утке? Она ведь невероятно дипломатична.

– Разумно, – согласилась Анна Хольт. – Я собиралась попросить Лизу и Аннику, а также нашу собственную пресс-атташе позаботиться о практической стороне дела. Меня просто интересует, нет ли ничего такого, что ты сам хотел бы представить?

– Нет, – ответил Бекстрём с искренним удивлением на лице. – Этим стервятникам? С какой стати?

– Ты верен себе, Бекстрём. – Хольт улыбнулась еле заметно и кивнула ему. – Надежен, как скала, когда все кругом шатается. Должна я истолковать твои слова так, что задержание не за горами?

– Да, я не вижу ни малейшей причины это отрицать, но пока все может остаться между нами. – Бекстрём кивнул задумчиво, хлопнул руками по коленям и поднял глаза к лампе на потолке. – Адвокат Эрикссон избежал земного правосудия, но божественное настигло его, – констатировал он. – Простому слуге Господа вроде меня остается лишь разобраться с земными подробностями на месте. – И комиссар глубоко вздохнул.

– Я жду этого с нетерпением, – сказала Хольт и поднялась.

«В лучшем случае он просто псих», – подумала она.


Вопреки робким надеждам Бекстрёма полицейская пресс-конференция, по большому счету, сразу же зачахла. Для нее приготовили самую большую совещательную комнату здания полиции, но она все равно была переполнена журналистами, когда пресс-атташе Вестерортского округа, руководитель расследования Лиза Ламм и заместитель руководителя розыска Анника Карлссон вошли в нее. В воздухе уже витала масса невысказанных вопросов, на которые трем женщинам предстояло ответить, как только они займут свои места за длинным столом в торце помещения.

Пресс-атташе для начала поприветствовала всех собравшихся, объяснила, что она и ее коллеги готовы удовлетворить их любопытство, а потом передала слово руководителю расследования, старшему прокурору Лизе Ламм. А та в свою очередь поблагодарила ее и в качестве вступления к своему докладу сообщила, что ей пока, к сожалению, особо не о чем рассказать.

Расследование находилось в самой первой, исходной фазе. Полиция работала широким фронтом и старалась сохранять объективность, все собранные на месте преступления улики уже отправлены в Главную криминалистическую лабораторию в Линчёпинг для проведения всех необходимых экспертиз. С ее точки зрения, имелись хорошие перспективы для раскрытия преступления. Само дело уже переквалифицировали с подозрения на убийство на убийство в соответствии с предварительным заключением судмедэксперта, а каких-либо деталей помимо этого она сообщить не могла. Во всяком случае, на данный момент и как обычно со ссылкой на тайну следствия. Потом она кивнула пресс-атташе, и та, взяв инициативу на себя, предложила присутствующим задавать вопросы.

Анника Карлссон не произнесла ни слова за все время. Она сидела, наклонившись вперед и опершись локтями в стол, так что ее подбородок сейчас покоился на ладонях, и с непроницаемым лицом поглядывала на присутствовавших представителей третьей власти сквозь узкие как щелки глаза. Возможно, именно поэтому ей достался первый вопрос от репортера самого крупного новостного телевизионного канала.

Относительно того, как был убит Эрикссон, существовало множество самых противоречивых данных. Его якобы застрелили, зарезали, задушили, забили на смерть и т. д. Как она могла прокомментировать это?

– Эрикссон умер в результате действий другого лица, и более я ничего не могу сказать, – ответила Анника Карлссон и зло посмотрела на спросившего.

– Когда он умер? – поинтересовался кто-то из публики в качестве разминки перед массированным обстрелом прессы, который в принципе уже начался.

– Когда первый патруль прибыл на место примерно пятнадцать минут третьего ночи понедельника, он находился мертвым в своем жилище. Эрикссона убили где-то в промежутке между вечером воскресенья и тем моментом, когда мы обнаружили его тело, – констатировала Анника Карлссон. Более точно время она не могла им дать. Сейчас, во всяком случае.

– Полиция придерживается какой-то одной четко определенной версии? – спросил один из трех журналистов, представлявших вечерние издания.

– Нет, – ответила Анника Карлссон. – Мы работаем широким фронтом и стараемся сохранять объективность.

– В Интернете появилось множество слухов о том, что речь идет о гангстерском убийстве. Он ведь прославился как адвокат самых опасных представителей организованной преступности, и наиболее правдоподобным выглядит объяснение, что конкуренты его клиентов убили Эрикссона?

– Без комментариев, – сказала Анника и покачала головой.

– Согласись все-таки, – настаивал репортер, – что, судя по многим данным, в основе этого лежат разборки внутри организованной преступности. Согласно источникам в полиции, которые уже цитировались и в обычных средствах массовой информации, и в Сети, речь идет о нескольких преступниках, прибывших на место преступления на очень дорогом серебристом «мерседесе» и адвокате, которого, согласно тем же источникам, застрелили несколькими выстрелами из пистолета или автоматического оружия. Классические признаки убийства данного типа. Как ты прокомментируешь это? – закончил он.

– Никак, – ответила Анника Карлссон. – Я не занимаюсь пустыми разговорами. Я расследую убийство.


Потом еще в течение четверти часа тема гангстерского убийства мусолилась с Лизой Ламм, в то время как Анника Карлссон отклонилась назад и изучала собравшихся. Адвоката убили гангстеры, конкурирующие с его клиентами? Или, пожалуй, кто-то из его клиентов, разочаровавшихся в нем? Или кто-то, ставший жертвой его преступных клиентов? Или кто-то из близких какой-то из таких жертв?

– Без комментариев, – повторила Лиза Ламм уже неизвестно в какой раз, когда все наконец закончилось.

«Идиоты», – подумала Анника Карлссон, поднялась рывком и покинула комнату первой из тех, кто сидел там.

52

После второй встречи розыскной группы Бекстрём на время передал бразды правления Аннике Карлссон. Ему пришлось отправиться на уже давно назначенную встречу в Государственном полицейском управлении, но, поскольку ситуация оставляла желать лучшего, его всегда можно было найти по мобильному, а уже утром он собирался, как обычно, быть на месте.

– Тогда и увидимся, – сказала Анника Карлссон, кивнула и улыбнулась.

«Интересно, а он сам верит в это?» – подумала она, когда Бек-стрём исчез за дверью.


Вторая половина дня Бекстрёма прошла строго по плану. Сначала он на такси поехал в город и посетил один неприметный кабачок на Кунгсхольмене. Конечно, он находился всего в нескольких кварталах от штаб-квартиры полиции, около парка Крунуберг, но все равно на достаточном расстоянии, поскольку цены в его меню были не по карману обычным полицейским. Там он съел приличный обед, а потом в компании с коньяком и кофе ждал, когда его финская официантка позвонит ему, как только закончит убирать его квартиру на Инедалсгатан.

Поскольку Бекстрём был щедрым работодателем, он также забронировал целых пятнадцать минут на то, чтобы достойно заплатить ей за труды, прежде чем она пойдет на свою обычную работу в близлежащий ресторан зарабатывать на хлеб насущный себе самой и своему недалекому и сильно пьющему финскому супругу. У себя же в широкой кровати фирмы «Хестенс» ему потребовалось всего пять минут, прежде чем его Белое Торнадо из Финляндии дошло до кондиции и начало кричать в такт с движениями его суперсалями.

– Ах, Бекстрём, Бекстрём, – сказала финка, сверкнула глазами и сделала глубокий вдох, в то время как он сам лишь ухмыльнулся и коротко кивнул, чтобы в ее маленькой головке не возникло никаких идей относительно того, чтобы полежать еще немного и пообниматься и обслюнявить ему лицо.


«Наконец, один, – подумал Бекстрём, когда он через пять минут услышал, как его ответственная за чистоту финка тихо закрыла за собой входную дверь. Вдобавок подарив ему лишних десять минут столь необходимого для восстановления сил сна. Он потянулся и, сделав несколько пробных попыток, резко спустил газы, тем самым значительно снизив давление в животе после вкуснейших голубцов со сметанным соусом и протертой с сахаром брусники, съеденных им в обед. – Они все просто сходят с ума от меня, эти сучки».

Через минуту Бекстрём уже спал глубоким сном.

Проснувшись через три часа, он чувствовал себя столь же замечательно, как того и заслужил, и сейчас оставалось провести остаток дня, следуя привычному распорядку. Сначала освежающий душ, потом снова в седло, а поскольку время уже приближалось к семи вечера, речь могла идти о позднем ужине в близлежащем ресторане, прежде чем он потратит час перед сном на размышления о своем нынешнем деле, пусть по сути речь шла просто о том, что кто-то подравнял черепушку ублюдочного адвоката, поскольку тот слишком часто омрачал его существование.

Все образуется, подумал Бекстрём философски, поскольку сейчас дни его жизни выстраивались как по ранжиру, один лучше другого, так, что ему даже не приходилось задумываться над этим делом. Не только они, кстати. По большому счету, уже давно все, предпринимаемое им, казалось, катилось как по рельсам. За исключением определенных мелочей, с которыми он разобрался, как только вышел из душа, надел на себя махровый халат и смешал освежающий летний грог из трех частей водки, одной сока грейпфрута и приличной порции колотого льда.

Сначала он проверил, насколько качественно его финка провела уборку, нет ли каких замечаний, которые ему следовало высказать ей, когда он заглянет перекусить в ее кабак позднее вечером.

Эта женщина просто безупречна, подумал Бекстрём пять минут спустя. Вся его уютная берлога блестела и сверкала, плюс она купила все согласно списку, и сейчас холодильник и кладовка были наполнены всеми его любимыми яствами и самыми разными деликатесами. Даже специально заказанная им туалетная бумага (сверх толстая, сверх мягкая и с напечатанными на ней фотографиями известных политиков) находилась на своем месте.

– Ничего лишнего она, похоже, тоже не потратила, – заключил Бекстрём, быстро сверив квитанции с наличностью в старинной стеклянной консервной банке, где он хранил свои деньги на домашние нужды. – Хотя она ведь финка, поэтому, возможно, слишком глупая, чтобы шельмовать.

В довершение всего она даже почистила большую позолоченную птичью клетку, в которую, как он надеялся, Исаак никогда не вернется. И сейчас пришло время выставить ее на продажу в Интернет, чтобы наконец избавиться от всех следов пребывания в его квартире маленького бандита. Пусть все и начиналось очень многообещающе. Сначала ведь он даже подумал, что нашел себе нового товарища, который будет ему столь же дорог, как и малыш Эгон, его любимая золотая рыбка, в те времена, когда она была с ним.

Сказано – сделано. Бекстрём включил свой компьютер и выложил в Сеть последнее жилище Исаака. Оно стояло перед окном в его гостиной слишком долго, и каждый раз, смотря на него, он вспоминал одно из главных переживаний всей своей взрослой жизни. Значительно худшее, чем в тот раз, когда ему пришлось отстаивать свое право на существование в борьбе с парочкой самых опасных негодяев в шведской криминальной истории.

«Итак, с чертовой клеткой, будем надеяться, покончено», – подумал Бекстрём и, на всякий случай, впечатав чисто бесплатное предложение в свое объявление о продаже, выключил компьютер и погрузился в мрачные мысли.

А ведь все начиналось столь многообещающе… Он сделал большой глоток из своего стакана.

Когда он начал дрессировать Исаака, тот казался еще более легко обучаемым, чем расписывал ему продавец в зоомагазине. Кроме того, обладал очень хорошими голосовыми данными, и издаваемые им звуки как ножом разрезали тишину. Даже глухой услышал бы все сказанное им. И уже за первую неделю он научился говорить «Бекстрём» и «суперполицейский», а потом пришло время для более серьезных вещей.

Обладая приличными педагогическими навыками, абсолютно необходимыми, чтобы занимать лидирующее положение в полиции, Бекстрём решил пойти дальше и начал с наиболее простых слов вроде «педик» и «лесбиянка», собираясь впоследствии перейти к решающей стадии в виде тех же терминов, но в самых разнообразных и более вульгарных вариантах. К сожалению, именно тогда он потерпел фиаско, и оказалось, что Исаак все неправильно понял. И, как ни прискорбно, произошло это, когда Утка Карлссон нежданно-негаданно заявилась к Бекстрёму. Он просто увидел ее в глазок у своей двери, среагировав на звонок, а поскольку ему пришло в голову, что речь идет о сложном служебном деле, имел глупость открыть.

– Surprise, surprise, Бекстрём, – Анника Карлссон улыбнулась хозяину, явно не слишком обрадованному незваной гостье. – Не против, если мы выпьем пивка вместе?

Бекстрём довольствовался лишь кивком, поскольку у него и мысли не возникло попытаться закрыть дверь перед ее носом и в худшем случае попасть в реанимацию даже без того крошечного шанса на выживание, который обычно имелся у всех, оказывавшихся там.

– Приятно видеть тебя, Анника, – сказал он с натянутой улыбкой и, подумав, что у него в принципе нет выбора, впустил ее и отправился на кухню за стаканами. Он также прихватил с собой несколько бутылок холодного чешского пива и, на всякий случай, литр русской водки, а когда вернулся в гостиную, Утка уже засунула руку в клетку и чесала Исааку шею.

«Пожалуй, все обойдется», – подумал Бекстрём, который получил клювом по указательному пальцу при попытке проделать то же самое. Но в этот раз Исаак лишь ворковал довольно, склонив голову набок.

– Боже, какой он милый, – сказала Утка. – Как его зовут?

– Исаак, – ответил Бекстрём, не объясняя почему, поскольку любой, у кого имелись глаза, сразу мог это увидеть.

– Боже, какое милое имя. С чего вдруг ты назвал его так?

– В честь старого приятеля, мы ходили в одну школу, когда я был мальчишкой, – солгал Бекстрём.

«Утка не только без мозгов в голове, – подумал он. – Она еще и слепая к тому же».

– Он из тех, которые умеют говорить, верно? – спросила Анника Карлссон одновременно с тем, как села совсем рядом с ним на диван, вытянула свою коричневую от загара правую руку и поиграла мышцами, попивая пиво.

– Да, все так, он болтает непрерывно обо всем, что происходит между небом и землей, – подтвердил Бекстрём, стараясь незаметно отодвинуться подальше от нее.

«Интересно, она не обидится, если я пересяду в кресло», – подумал он.

– Пусть он тогда скажет что-нибудь, – попросила Утка.

– Сейчас, – пообещал Бекстрём. – Умная птичка, умная птичка, – протараторил он, поскольку продавец в магазине специально заострил его внимание на том, что хорошо дрессированному попугаю необходимы разные направляющие слова, чтобы говорить правильные вещи в правильном месте, а не просто болтать все подряд.

И теперь Исаак должен был сказать «Бекстрём – суперполицейский», как он пунктуально делал каждый раз в течение последней недели. Но не сейчас. Внезапно оказалось, что это больше не работает. Исаак наклонил голову набок, а потом принялся вскрывать скорлупу земляного ореха, который нашел среди прочих остатков на полу клетки.

– Он, похоже, не из болтливых. Его больше интересует жратва – какой хозяин, такой и попугай, – констатировала Анника Карлссон, от души отхлебнув пива из своего бокала и с силой сжав колено Бекстрёма свободной левой рукой. При этом она измерила его взглядом, и сейчас ее глаза стали еще более узкими, чем когда он впустил ее к себе в жилище, которое до того момента считал своей крепостью.

«И что, черт возьми, мне делать? Неужели трудно было сказать «Бекстрём – суперполицейский», – подумал Бекстрём, и в то самое мгновение Исаак наконец взял слово.

– Бекстрём – педик, Бекстрём – педик, – выдал он, и Утка одарила Бекстрёма многозначительным взглядом.

– Ничего себе, – сказала она и, поставив бокал пива на придиванный столик, села верхом на ноги Бекстрёма, одновременно стащив через голову свой черный свитер.

– Крючконосый врет, – запротестовал Бекстрём, но было слишком поздно, поскольку Утка уже полным ходом разбиралась с пуговицами на его дорогой льняной рубашке.

– Сейчас у тебя есть шанс доказать обратное, – констатировала она, расстегивая ремень его брюк.


– Мне следовало закрыть дверь перед ней, когда она стояла там, – проворчал Бекстрём, сидя на том же диване месяц спустя, и ему пришлось сделать пару больших глотков из своего стакана, чтобы страшные воспоминания хоть немного отпустили его. – Ужасная женщина, ее надо лечить в принудительном порядке, абсолютно без комплексов, и при мысли о том, что случилось, месяц реанимации показался бы мне чистым отпуском.

Сексуальное злоупотребление в самой грубой форме, подумал Бекстрём, стоя в ванной и чистя зубы месяц и еще пару часов спустя. Кошмарное преступление, о котором он не мог вспоминать без содрогания и нескольких дополнительных рюмок водки, чтобы притупить душевную боль, прежде чем рана заживет. Кроме того, наверняка спланированное заранее, поскольку многое указывало на это. Наручники, например, она ведь, без сомнения, специально принесла с собой, и если есть справедливость на земле, коллеге Утке Карлссон предстояло в конечном итоге оказаться в отделении сексуальных преступников тюрьмы Нортелье в компании с бывшим ректором полицейской академии. Неужели нельзя трахаться как все нормальные люди, вздохнул Бекстрём, когда после трудного дня принял соответствующее положение, чтобы оказаться в объятиях Морфея и вновь обрести нечто похожее на то величавое спокойствие, которое в обычном случае помогало ему справляться со всеми тяготами жизни.

53

Просто сидеть перед компьютером и качать головой при взгляде на все фотографии, которые показывали ему полицейские, было довольно просто, но в среду утром дела Ары Дорси приняли нешуточный оборот. До обеда он провел три часа вместе с симпатичным инспектором Эком, составляя фоторобот мужчины, которого искала полиция, и так увлекся, что забыл всякую осторожность и желание держаться тише воды, а взамен дал волю воспоминаниям.

Учась в школе в Смоланде, Ара больше всего любил предметы, связанные с искусством, он рисовал лучше всех в классе, а когда окончил гимназию и переехал в Стокгольм, даже подумывал продолжить учебу в этом направлении. Но взамен попал на компьютерное предприятие и в курьерскую компанию в качестве подсобника на неполный рабочий день, и десять лет спустя по-прежнему так и зарабатывал себе на жизнь. Вне основного штата и временно, а пять лет назад стал еще дополнительно таксистом. Так и проходили его дни, месяцы и годы, а мечты об искусстве он давно выбросил из головы. Хотя они снова напомнили о себе в то утро, когда он оказался в руках необычайно дружелюбного полицейского, вдобавок настоящего мастера в части составления словесных портретов.

Они сидели бок о бок перед монитором, и сначала Эк с помощью описания Ары, карандаша и обычной бумаги сделал грубый набросок лица человека, которого тот видел. А потом он включил компьютер, и они совместными усилиями стали доводить все до ума. Форму ушей, носа, глаз, рта и лица. Расстояние между различными частями лица. Прошли весь путь от волос до шеи, и когда закончили пару часов спустя, их творение один в один напоминало полицейскую фотографию, относительно которой он покачал головой день назад.

– Это он, – сказал Ара.

«Интересно, как художник мог стать полицейским?» – подумал он.

– Если мы вообразим шкалу от одного до десяти, где высший бал обозначает полное сходство, как ты оценил бы нашу картинку? – спросил Эк.

– На десятку, – ответил Ара уверенно. – Чисто паспортная фотография.

– Десять, – повторил Эк. Все с той же дружелюбной улыбкой, но, пожалуй, и с толикой сомнения.

– Ну ладно, – сказал Ара. – Пусть будет девять на всякий случай. Это ведь был мрачный тип, с очень недоброй миной. Кроме того, он же не выглядит так постоянно.

– Надо надеяться, – ответил Эк и улыбнулся. – Я хотел бы напомнить тебе, что по твоим словам он показался тебе высоким. Примерно метр девяносто, если я правильно помню? Сам ты примерно метр семьдесят два, если я не ошибаюсь, – констатировал он.

– Да, – подтвердил Ара, толком не сумев скрыть свое удивление. – Как ты это понял?

– Сам я метр семьдесят пять, – объяснил Эк и улыбнулся снова. – Кроме того, я пробил тебя через паспортную базу, честно говоря.

– Да, как мне показалось, он был значительно выше меня, – сказал Ара.


Потом Эк извинился, попросил Ару подождать четверть часа, пока он снова попытает счастья в их базе описания внешностей, и, вернувшись через четырнадцать минут, принес с собой несколько снимков того самого мужчины, которого Ара якобы не узнал ранее. Не только обычные полицейские карточки, но также снимки, скорее всего сделанные, когда кто-то следил за ним. На которых он выходил из автомобиля, входил в подъезд и даже несколько снимков с занятий в тренажерном зале.

– Да, – сказал Ара. – Вполне возможно, это он. По-моему, я узнаю его. Неужели пропустил, когда мы сидели здесь вчера?

«И что, черт возьми, мне теперь делать? – подумал он. – Если полицейские покажут его в вечерней программе «Внимание, розыск!», журналист не заплатит мне ни кроны».

– Такое случается, – сказал Эк и похлопал его по плечу. – Даже сплошь и рядом. Порой памяти просто-напросто необходимо какое-то время, – добавил он, и в мыслях не имея намекнуть, как, по его мнению, все обстояло на самом деле. – Насколько ты уверен теперь? Если мы используем ту же шкалу от одного до десяти, где потолок означает сто процентов?

– Не знаю… – Ара с сомнением пожал плечами. – На семь, пожалуй. Или даже на шесть баллов.

– Семь или, пожалуй, шесть, – повторил Эк. – Хотя картинке, которую мы составили, ты готов был дать девятку или даже десятку.

– Ну да, – подтвердил Ара. – Я понимаю, о чем ты, но проблема ведь в том, что многие из них выглядят одинаково, и достаточно трудно указать на одного из них. Данный тип вдобавок, похоже, довольно крутой. Один вопрос. Кто он такой?

– Этого я, к сожалению, не могу сказать, – ответил Эк. – Но в остальном полностью согласен с тобой. Не самый приятный человек. Поэтому очень важно, чтобы все осталось между нами, – продолжил он и кивнул впервые без малейшего намека на улыбку.

– Будь спокоен, – заверил его Ара, пусть у него самого внезапно стало очень тревожно на душе.

– Если найдется хоть какая-то причина для беспокойства, звони по номеру, который моя коллега дала тебе. – Эк серьезно посмотрел на него. – Пообещай мне.

– Будь спокоен, – повторил Ара и улыбнулся. – Я буду сидеть тихо, как мышь, обещаю.


«Чем ты занимаешься? – подумал Ара Дорси, когда четверть часа спустя вышел на улицу. Последние трое суток он, по большому счету, постоянно пахал на полицию, получил две пятихатки в качестве благодарности за помощь и заработал себе на шею смертельно опасного психа, который, нисколько не сомневаясь, убил бы его, представься ему такая возможность. – Самое время сваливать отсюда. В Дубаи или Таиланд. Или в какое-то другое место, где можно отсидеться в тишине и покое, пока все не вернется на круги своя».

Потом он позвонил репортеру крупной вечерней газеты. Предложил без промедления встретиться в городе, где они виделись в первый раз двое суток назад. Кроме того, сказал ему взять с собой фотографии, которые тот показывал, заявившись к нему домой.

– Я знаю, кто это, – сказал Ара. – Абсолютно уверен на сей счет.

– Отлично! – воскликнул репортер. – Дай мне только пятнадцать минут, потом мы встретимся.

– Еще одно дело, – добавил Ара. – Я хочу получить пятьдесят тысяч. Это не обсуждается. Кроме того, наличными, пятисотенными купюрами.

– В таком случае мне надо по крайней мере два часа, – возразил репортер. – Как ты смотришь на обычный банковский чек? Он столь же анонимный, как и наличные. Кроме того, мне необходимо время, чтобы проверить твою историю. Ты показываешь его и получаешь половину денег. Я проверяю, и если все сходится, ты получаешь остальное, как только это станет ясно.

– Только наличка, – повторил Ара. – Два часа годится. С половиной тоже все нормально, но мне нужны наличные.

– Я обещаю, – сказал репортер.


Не о какой работе, пока он ждал, не было и речи. Не сейчас, во всяком случае, когда они договорились о времени. И он отправился перекусить в обычную кафешку. Его волнение усиливалось с каждой минутой, и он подъехал на их прежнее место встречи, на ту же самую тихую улочку в Сёдере, за полчаса до назначенного срока. Просто сидел в машине, в то время как самые разные мысли крутились в его голове. Ни одна из них не выглядела особенно привлекательной, и в какой-то момент он даже подумывал просто уехать и наплевать на все.

«Возьми себя в руки, Ара, – приказал он себе. – Через сутки или двое ты будешь находиться по другую сторону земного шарика, сидеть на берегу и наблюдать за девчонками. Пусть будет Таиланд», – решил он. Больше девчонок, лучше пляжи. Меньше контроль за такими, как он, кто просто решил отсидеться, пока все вернется в свою колею, и он снова сможет зажить нормальной жизнью.

54

В среду 5 июня в двенадцать часов дня розыскная группа собралась на свое третье совещание, и Бекстрём почувствовал, что сумел навести какой-то порядок вокруг себя. Самое время, кстати, чтобы он наконец смог хоть немного распрямить спину, несмотря на навалившуюся на него тяжелую ношу, и вернуться к ситуации, хоть сколь-нибудь напоминавшей нормальную.

С обходом соседей жертвы они закончили раз и навсегда. Он прошел лучше, чем обычно, и в результате они получили подозрительное транспортное средство плюс двух или трех человек, которые, если исходить из всех реалий, вполне могли иметь отношение к делу. А также массу других данных, вселявших надежду, что им удастся найти как заинтересовавший их автомобиль, так и мужчин.

Специальный телефон, предназначенный для приема информации от населения также, похоже, сыграл свою роль. Правда, сейчас поступавший по нему поток сведений уменьшился с полноводной реки, как было вначале, до обычного ручейка, но это в свою очередь позволяло справляться с ним и регистрировать все без привлечения дополнительных сил со стороны. Что касается именно этой жертвы убийства, задача по систематизации, сортировке и регистрации поступающих данных также оказалась более легкой, чем обычно. Основное число звонков имело отношение к близким контактам адвоката Эрикссона с организованной преступностью, и уже были получены имена примерно сотни злодеев, которые согласно вдвое большему количеству источников информации имели то общее, что они якобы прикончили бедолагу. В остальном все шло своим чередом. Включая массу советов подумать о том и другом, плюс всякая ерунда от больных на голову всех мастей.

Прочая связанная с расследованием работа также по большей части успешно двигалась вперед, будь то сбор информации относительно самой жертвы и ее ближайшего окружения, рутинная проверка обычной шпаны или разговоров по мобильной связи, имевших место примерно в то время, когда произошло преступление. Хотя кое-что могло потребовать дополнительного времени. Например, их судмедэксперт дал о себе знать снова и сообщил, что ему необходимы еще несколько дней для получения консультации от коллеги, который считается одним из ведущих специалистов в мире в части повреждений, нанесенных тупым предметом. Однако, по собственному заявлению эскулапа, он не видел никаких причин менять свое предварительное заключение, и это служило хоть каким-то утешением в данной связи.

У Государственной криминалистической лаборатории все было как обычно. Им на анализ отправили примерно сотню разных улик. И ответы по ним следовало ожидать самое позднее в течение месяца, а по тому, что считалось наиболее срочным, уже в начале следующей недели. Обыск в жилище жертвы также затянулся, и, если верить Ниеми, ему и его помощникам требовался по крайней мере остаток недели, прежде чем они смогли бы передать место преступления в распоряжение коллеги Эрикссона, адвоката Даниэльссона, который, согласно завещанию покойного, должен был позаботиться о его имуществе.

В любом случае Бекстрём остался довольным.

«Все идет свои чередом», – размышлял он, и ему требовалось единственно есть, пить и отдыхать надлежащим образом, чтобы он, в конце концов, нашел решение своей очередной головоломки.

– О’кей, – сказал Бекстрём и для видимости полистал толстую пачку бумаг, лежавшую перед ним. – Как дела с серебристым мерсом, Надя?


Если верить Наде, там все шло, как и ожидалось. За двое суток она и ее помощники смогли наполовину уменьшить исходное количество из примерно четырехсот возможных кандидатов, несмотря на то что они двигались вперед очень осторожно.

– При малейшем сомнении мы откладываем такую машину до тех пор, пока у нас не появится время провести полномасштабную проверку. Пока мы находимся на этапе грубой сортировки, так что ты должен дать нам еще неделю, – сказала Надя. – Хотя, если нам повезет, все ведь может закончиться через несколько часов, – добавила она и развела руки в многозначительном жесте.

– Хорошо. – Бекстрём не собирался вдаваться в детали, когда речь шла о работе Нади. – Как дела с личностью, которую наш таксист чуть не задавил? – продолжил он и кивнул коллеге Эку.

– Мы вместе с ним составили фоторобот, – сообщил Эк. – Если вас интересует, почему вы до сих пор не увидели его, то причина простая. Он внушает определенные сомнения. Наш свидетель оценивает его на шестерку или семерку по обычной десятибалльной шкале, и он соответствует более чем хорошо одному субъекту из тех, кого он видел на фотографии из нашего банка данных. Но, к сожалению, именно здесь возникает проблема.

– Вот как? И какая же?

«Ненавижу проблемы», – подумал Бекстрём.

– Ну, тот, кому наш словесный портрет подходит лучше всего, не может им быть в любом случае, – констатировал Эк. – В силу алиби на момент совершения преступления. Если мы обнародуем наш фоторобот, почти все укажут на него. Хотя мне прекрасно известно, что он имеет алиби на то время, когда убили Эрикссона. А на его счет мы ведь уверены почти на сто процентов, если я все правильно понял.

– Алиби, – ухмыльнулся Бекстрём. – Оно у них есть всегда. Ты разговаривал с ним?

– Нет, пока нет, – произнес Эк чуть ли не испуганным голосом. – Я разговаривал с нашей разведслужбой, под большим секретом естественно, и с коллегами из Стокгольма, которые занимаются проектом Нова, в котором речь идет о попытке держать под контролем всех самых отъявленных негодяев. Криминальная полиция лена постоянно наблюдает за ним и за его товарищами.

– И именно они, стокгольмские коллеги, подтверждают его алиби?

– Двое из них, – широко улыбнулся Эк. – Плюс несколько тысяч других. Пожалуй, не самых обычных граждан, конечно, но несколько тысяч по крайней мере.

– Несколько тысяч других? Он что, участвовал в прямом эфире какой-то телевизионной программы на темы культуры?

– Скорее наоборот, – сказал Эк с той же широкой улыбкой. – Нет, он соревновался на турнире по боевым единоборствам в Глобене. В десять часов поднялся на ринг и в течение ближайших десяти минут был занят тем, что пинал ногами своего противника. Затем его чествовали надлежащим образом как победителя, а потом он вернулся в раздевалку для приведения себя в порядок, и тогда часы показывали уже примерно половину двенадцатого. Прежде всего, именно по этой причине, я считаю, нам стоит подождать с обнародованием фоторобота.

– Я тебя услышал, – вздохнул Бекстрём. – У кого-то есть что-то, о чем всем остальным необходимо знать? Замечательно, – сказал он, окинув взглядом собравшихся и увидев только отрицательные покачивания головой. – О’кей, тогда, возможно, у кого-то из вас есть ответы на мои прежние вопросы? – продолжил комиссар. – Как могло получиться, что сначала кто-то убивает адвоката Эрикссона примерно без четверти десять, а потом кто-то разбирается с трупом по новой и перерезает собаке горло? – Значительно более энергичное покачивание головой на сей раз, констатировал Бекстрём. – О’кей, – продолжил он. – Тогда предлагаю пуститься в свободное плавание. Расскажите мне, что происходило в тот вечер, когда адвоката Эрикссона отправили к праотцам. Твой вариант, Петер? – И Бекстрём показал на Ниеми, чтобы быстро перескочить коллег Альма, Андерссон-Трюгг и прочих инвалидов по уму, входивших в его розыскную группу.

– Свободное плавание по поводу случившегося… – Петер Ниеми еле заметно улыбнулся. – Это звучит как приятная музыка для такого как я.

– Давай, – подбодрил Бекстрём. – Расскажи нам.

– Около девяти вечера к нему приходят по крайней мере двое посетителей, которых он знал раньше. Их визит оговорен заранее, и, принимая в расчет место и время встречи, гости важны для жертвы. Я думаю, Эрикссон был не из тех, кто пускает кого угодно в свое жилище воскресным вечером. Он доверяет этим людям, и они важны для него.

– Я полностью согласен с тобой, Петер, – сказал Бекстрём, который находился в предвкушении хорошего обеда и даже не сомневался, что умные рассуждения финика вроде Ниеми улучшат ему аппетит.

– Потом начинается какая-то ерунда. И примерно через полчаса ситуация просто зашкаливает. Я не верю, что кто-то заранее планировал преступление, хотя меня, естественно, беспокоит, что мы до сих пор не нашли наш тупой предмет. Начинается какая-то чертовщина. Эрикссон пытается позвонить в службу экстренной помощи, достает свой револьвер и делает по крайней мере один выстрел в одного из своих гостей, сидевшего на диване в нескольких метрах от него. Выстрел в потолок, по моему мнению, происходит, когда гость номер два отбирает у него оружие, и в это время его забивают насмерть. Как все в деталях развивалось между звонком в центр экстренной помощи, стрельбой и избиением, которому он подвергся, я пока предпочел бы не обсуждать, но мы говорим о нескольких минутах приблизительно около без четверти десять вечера. Звонок в центр помощи ведь имел место без двадцати десять.

– Здесь есть одна загвоздка, – возразила Анника Карлссон. – Во-первых, свидетельница, которая видит хорошо тренированного типа, занятого погрузкой картонных коробок в багажник серебристого «мерседеса», во-вторых, свидетель-мужчина, наблюдавший пожилого господина, сидевшего на лестнице дома Эрикссона. Их наблюдения сделаны на пятнадцать минут раньше. Около половины десятого вечера. И это действительно беспокоит меня.

– Меня тоже, – сказал в ответ Ниеми. – Я понимаю, что ты имеешь в виду. Сначала ссора, Эрикссона убивают, потом люди забирают что-то и оставляют место преступления. Это ведь естественный ход событий, скажем так.

– Самое простое объяснение состоит в том, что наши свидетели ошиблись со временем, – предложил Стигсон. – Об этом ведь постоянно идет речь. И пусть они говорят о половине десятого, вполне возможно, тогда было без четверти десять. Ссора вспыхивает всерьез, когда гости Эрикссона собираются забрать свое барахло и удалиться. Начинается ругань, Эрикссон достает револьвер и пытается по телефону вызвать помощь. Взамен его забивают насмерть, преступники забирают вещи, за которыми пришли, и сваливают оттуда. По времени вроде бы все сходится?

– Звучит логично, – сказал Ниеми и кивнул. – То, что один из его посетителей оставался в доме, когда один или двое из них уезжают оттуда, выглядит ведь рискованным и надуманным. Тогда же, около десяти, собака Эрикссона начинает шуметь в первый раз, и это продолжается довольно долго по показаниям наших свидетелей. Мы не находим также никаких следов, указывающих на то, что кто-то находится в доме до двух часов ночи. Или потратил какое-то время, обыскивая дом, – с чего бы тогда он оставил почти миллион наличными на месте преступления, когда хватило бы вытащить несколько ящиков письменного стола, чтобы найти конверт, где лежали деньги.

– И собака Эрикссона, которая стоит и лает на лоджии, – согласилась Фелиция Петтерссон. – Как там с выстрелами, кстати? Кто-то из проходивших мимо мог услышать их?

– Нет, – ответил Петер Ниеми. – Фернандес и я проверили это дело, выстрелив несколько раз. От 22-го калибра не так много шума. Опять же ни одно из окон кабинета Эрикссона на втором этаже не выходит на улицу, поэтому туда не проникают никакие звуки.

– Но что происходит потом? Тогда ведь все становится совершенно непонятно, – констатировала Анника Карлссон. – Зачем рисковать и возвращаться на место преступления через два часа? Кроме того, набрасываться на того, кто уже мертв, и перерезать горло собаке, той самой псине, которая стояла и выла на лоджии. Для меня такие действия выглядят как чистое самоубийство.

– Они, пожалуй, что-то забыли, – предположил Фернандес. – Настолько важное, что ради него стоило рискнуть и возвратиться. И когда, несмотря на вторую попытку, опять не удается ничего найти, тот или те, о ком мы говорим, просто сходят с ума и отыгрываются на собаке и ее мертвом хозяине. Что вы думаете об этом?

Кто-то недоуменно покачал головой, другие хмыкнули, а Росита Андерссон-Трюгг подняла руку.

– Да, Росита, – сказал Бекстрём. – Тебе слово.

– Я думаю, нам не стоит слишком зацикливаться на этом временном промежутке, – предложила Росита Андерссон-Трюгг. – Что касается живодеров худшего типа, они могут быть крайне иррациональными в своем поведении, импульсивными и по мотивации сильно отличаться от нормальных людей. Если ты спросишь меня, Бекстрём, вполне возможно, целью преступника в первую очередь являлась собака Эрикссона, но в суматохе, возникшей в связи с гибелью адвоката, он не успевает разобраться с ней. Тогда ему приходится убираться оттуда, ждать где-то поблизости, а когда все успокаивается, он возвращается и доделывает то, что в принципе изначально входило в его намерения. А именно – расправляется с беззащитным животным.

«Эта баба, пожалуй, на первом месте в шведской полиции, – подумал Бекстрём. – Даже Альм не придумал бы ничего подобного».

– Интересно, – буркнул он и кивнул. – Нам надо просто-напросто подумать еще. В ширину и беспристрастно, если можно так сказать. Мы увидимся завтра, в то же время и на том же месте.

«Андерссон-Трюгг возбуждает аппетит не хуже аперитива, – подумал Бекстрём. – Самое время прилично пообедать и вздремнуть для восстановления сил».

55

Репортер крупной вечерней газеты был пунктуальным человеком. Он появился минута в минуту, припарковался перед такси Ары, сел на пассажирское сиденье рядом с ним и начал переговоры с того, что достал пачку пятисоткроновых купюр.

– Деньги у меня здесь, – сказал репортер и показал Аре, прежде чем засунул их назад себе во внутренний карман. – Фотографии тоже со мной, – продолжил он и передал Аре пластиковый карманчик со снимками.

– О’кей, – сказал Ара, достал их и быстро перелистал до самой большой фотографии мужчины, которого он видел. – Вот этот парень, – и Ара и ткнул пальцем прямо ему в лоб.

– Насколько ты уверен?

– На сто процентов, – ответил Ара. – Это он. Можешь не сомневаться.

– Я одного не понимаю, – возразил репортер. – Почему ты не смог ничего сказать в первый раз, когда мы виделись?

– Ситуация не способствовала заключению сделки, – ответил Ара и покачал головой. – Не то время и не то место, и у тебя не было никаких денег, во всяком случае, ты не показал их мне. Я не чувствовал себя готовым. Проверьте типа с карточки, и вы поймете, что я имею в виду.

– И ты, значит, не болтал ни с кем другим за это время? – спросил репортер.

– Нет, – сказал Ара. – Сначала решил дать тебе второй шанс. Кроме того, поступать так не в моих правилах.

– Но с полицией ты же все равно разговаривал, – настаивал репортер. – По-моему, ты сказал об этом, когда мы виделись в прошлый раз. Тогда, скорей всего, тебе показывали фотографию этого парня.

– Да, – признал Ара. – Я видел несколько его снимков. И встречался с шерифом четыре раза, да будет тебе интересно. Мог с таким же успехом переселиться в здание полиции Сольны. Показал я на него? Ответ отрицательный. Почему я не сделал этого? Мне не светило никаких денег. – Ара ухмыльнулся. – Свидетельствовать я тоже не горю особым желанием. Просто я помог им составить фоторобот.

– Мне все понятно, – согласился репортер и ухмыльнулся тоже. – Еще один вопрос. Фоторобот нормально получился?

– Так себе, – ответил Ара и пожал плечами. – Твоя картинка значительно лучше, и я нисколько не сомневаюсь, что видел именно его.

– Звучит правдоподобно, – сказал репортер. – Половину сейчас, так мы говорили. – И он передал пачку купюр.

– У меня тоже есть вопрос. – Ара, не пересчитывая, засунул деньги в карман и кивнул в сторону мужчины на фотографии. – Что это за тип? Стоит мне свалить из страны или нет?

– Определенно тебе надо сидеть тихо, – посоветовал репортер, – не болтать ни с кем другим, кроме меня. Если поступишь так, можешь быть совершенно спокоен.

– Кто он? – повторил Ара и снова кивнул на снимок мужчины, которого он показал. – У него есть имя?

– Он настоящий псих, – сказал репортер и пожал плечами. – А как его зовут… Это ничего не меняет в данной ситуации. Если будешь держать рот на замке, сидеть тихо и не говорить ни с кем, кроме меня, тебе не о чем беспокоиться. Он никогда не догадается, откуда мы раскопали его имя.


Потом они расстались, и репортер пообещал сразу дать знать о себе, как только все проверит, поскольку это всегда требовалось делать в его работе, прежде чем материал попадет в газету. Ара докатался до конца дня в своем такси и передал машину напарнику, заступившему во вторую смену. Потом он поехал домой в Щисту на метро, по пути купил продукты и быстро прошел пешком до своего дома.

Сейчас главное сидеть тихо, думал Ара, и лучше всего в квартире, где он жил, поскольку снимал ее через вторые руки и даже не числился там.

Он наклонился вперед и набрал код на двери подъезда, и в то же самое мгновение кто-то подошел к нему сзади и хлопнул по плечу.

Ара резко развернулся с продуктовым пакетом, поднятым на высоту груди, для защиты и за неимением лучшего.

– Ара, Ара Дорси, сколько лет, сколько зим, – сказал мужчина, появившийся неизвестно откуда и до смерти напугавший его, несмотря на широкую улыбку. Тут Ара узнал его.

– Омар? – Не сумев толком скрыть свое удивление, вздохнул с облегчением. – У меня чуть сердце не разорвалось от страха.

– Long time no see[5]. – Омар широко улыбнулся, прежде чем заключил Ару в свои объятия. – Наверное, десять лет прошло? Даже больше, если задуматься.

– Вечность, – согласился Ара, хотя видел фотографию своего школьного товарища всего двое суток назад в здании полиции Сольны.

56

После совещания и обычного обеда Бекстрём вернулся на работу, закрыл за собой дверь и попытался придумать достойную причину, чтобы уехать домой и вздремнуть часок-другой, о чем он сейчас только и мечтал и что ему было крайне необходимо. Он чувствовал себя разбитым, даже немного опустошенным, испытывал недостаток идей, и вдобавок у него пучило живот. И как раз когда он попытался разобраться с последней проблемой, ситуация резко изменилась. По привычке он постарался стравить давление и к своему ужасу обнаружил, что с ним произошел неприятный казус. И это при том, что именно в этот день он надел почти идеально белый льняной костюм, и сейчас ему потребовалось срочно разбираться с внезапно возникшей проблемой.

Сначала он забаррикадировал свою дверь с помощью стула для посетителей, опустил жалюзи, а затем стащил с себя штаны, чтобы точнее оценить масштаб обрушившегося на него бедствия.

– Нехорошо, совсем нехорошо, – подумал Бекстрём, увидев темные пятна на светлой ткани своих хорошо сшитых брюк. О том, чтобы незаметно пробраться в туалет в таком наряде вряд ли стоило и думать.

А поскольку у него в комнате не было ни воды, ни бумажных полотенец, ему пришлось пожертвовать приличной порцией своей хорошей русской водки, а также шелковым носовым платком, который он сунул в нагрудный карман, утром уезжая из дома. К счастью, в его набитом всякой ерундой письменном столе нашлась также бутылка мужского парфюма, с помощью которого он смог заглушить неприятные запахи.

Десять минут спустя он смог натянуть на себя брюки снова и открыл окно, чтобы проветрить помещение, а потом вызвал по телефону такси и проверил порядок в своем офисе, прежде чем оставил его.

Когда попадаешь в критическую ситуацию, нельзя бежать сломя голову, подумал Бекстрём, стараясь незаметно миновать комнату руководящего состава, где сейчас сидела большая часть его розыскной группы. А поскольку он держал свой мобильник возле уха, ему хватило только буркнуть что-то и кивнуть своим помощникам, когда он проходил мимо них.

В такси на пути домой он пытался сохранить душевное равновесие, в то время как водитель, который, судя по цвету кожи и знанию местности, скорей всего, приехал из Могадишо в тот же день, пытался найти Кунгсхольмен и Инедалсгатан, где жил Бек-стрём. И когда он наконец закрыл за собой собственную дверь, время уже подошло к половине четвертого.

Оказавшись в безопасности, он наконец смог разобраться с неприятной ситуацией, в которую попал из-за неудачного стечения обстоятельств. Прежде всего снял с себя всю одежду и сунул ее в корзину с грязным бельем, а затем принял душ и, надев махровый халат, налил себе приличную порцию итальянского бальзама «Фернет-Бранка», чтобы привести в порядок живот. А потом уже уселся перед компьютером с целью посмотреть, получил ли он какие-то достойные предложения относительно жилища Исаака.

Ничего подобного, естественно, не случилось.

«И как я мог бы получить их в день вроде этого?» – подумал Бекстрём и с ненавистью посмотрел на позолоченную клетку, которая стояла перед окном и просто напрасно занимала место, поскольку тот, кто когда-то сидел там, сейчас, надо надеяться, находился на пути на кладбище животных. И хотя они с Исааком провели вместе шесть недель, с конца марта по начало мая, тот стал большим разочарованием в жизни Бекстрёма. Даже просто огромным, точнее говоря.

Исаак оказался, по большому счету, не просто тупым как пробка, но также невероятным грязнулей. Он ел непрерывно, как небольшая лошадь, и гадил постоянно, как слон, пока ел. Вдобавок имел привычку по окончании каждой трапезы разбрасывать лапами оставшиеся семена и орехи, ореховую скорлупу, различные птичьи деликатесы и собственные экскременты вокруг себя. Большинство из этого попадало на пол перед его клеткой, и даже финская уборщица Бекстрёма и его любимая официантка, его собственное Белое Торнадо, жаловалась на Исаака и в конце концов предложила Бекстрёму избавиться от него.

– У тебя есть какие-то предложения? – спросил ее Бекстрём, поскольку сам подумывал об этом и даже прикидывал, не спустить ли его в туалет, и останавливало его только то, что Исаак был слишком крупным для такой меры и вполне мог застрять в сифоне на пути вниз. А в худшем случае, пожалуй, проложить себе путь наружу с помощью своего крепкого клюва и устроить наводнение в доме, где жил Бекстрём.

Финка предложила свернуть Исааку шею собственными руками, но Бекстрём отверг ее идею и взамен отправился в зоомагазин, чтобы серьезно поговорить с мошенником-продавцом, впихнувшим ему это стихийное бедствие. Даже предложил барыге выкупить Исаака по сильно заниженной цене. Без успеха, однако, поскольку резко упал спрос на подержанных попугаев.

– Надо подождать до лета, – констатировал продавец и с сожалением пожал худыми плечами. – Когда людям надо забирать с собой детей и уезжать в отпуск, наступает определенный бум в продаже подержанных экземпляров отряда попугаев длиннохвостых, – объяснил он.

«До лета, – подумал Бекстрём и покачал головой. – До лета я, возможно, умру». Исаак ведь оказался не только полным свинтусом, но также крикуном и уже через неделю нарушил сон Бек-стрёма, хотя тот делал все точно так, как ему сказал его собственный эксперт по попугаям. Выключал свет в комнате и закрывал клетку плотным одеялом, чтобы даже Исаак мог понять, что наступила ночь и самое время оказаться в объятиях птичьего аналога Морфея, и, прежде всего, держать клюв на замке, пока не настанет утро и не придет время снять одеяло в преддверие нового дня.

Но все это словно не касалось Исаака. Он мог когда заблагорассудится, и чаще всего во время самого сладкого сна, разбудить Бекстрёма своим хриплым голосом, который как ножом разрезал тишину ночи и лишал комиссара душевного покоя.

«И что, черт возьми, мне делать?» – размышлял Бекстрём, который к концу их совместного существования тратил большую часть своего свободного ото сна времени, придумывая, как ему приемлемым способом избавиться от маленького мучителя.

О том, чтобы просто продать его через Интернет за одну крону, естественно, не могло быть и речи после того, как Утка Карлссон заглянула к нему домой и чуть не лишила жизни самого Бек-стрёма и его суперсалями. Исаак ведь был не только грязнулей и крикуном, но также необычайно коварным сплетником. Он мог стать неистощимым запасом горючего для злых языков, стоило ему открыть клюв у нового хозяина или хозяйки, которые могли прекрасно представлять, в чьих руках он побывал ранее. Бек-стрём покрывался холодным потом при одной мысли о том, какие слухи могли поползти, если Исаак попадет к новому владельцу. Также обстояло дело с альтернативой отдать его ветеринару для умерщвления, поскольку тогда доктору и всем другим хозяевам и хозяйкам в приемной пришлось бы слушать последние слова болтливой птицы.

Идея достать своего старого друга Зигге и просто стрельнуть попугаю в башку тоже не годилась. Еще хуже выглядел предложенный финкой вариант, сводившийся к тому, чтобы задушить этого идиота.

«Он просто опасен для жизни», – подумал Бекстрём, который чуть не лишился пальца, когда попытался сунуть ему земляной орех и почесать шею в первый день их знакомства.

Бекстрём ломал голову над этим делом целую неделю, пока его сосед, малыш Эдвин, не решил проблему за него. Пусть ему было всего десять лет и он выглядел как очковая змея.

57

После приличной порции послеобеденного сна Бекстрём настолько приободрился, что решил воспользоваться случаем и поужинать со своим знакомым репортером крупной вечерней газеты. Прошло уже более суток с тех пор, как полиция провела пресс-конференцию, и сейчас пришло время для него самого выяснить, как обстоит дело с информацией в недрах третьей власти.

Они встретились в их обычном ресторане в Остермальме, где даже такая знаменитость государственного масштаба, как Бекстрём, могла сидеть в тишине и покое, и как только немного выпили перед трапезой, знакомец Бекстрёма перешел к делу.

– Как идет расследование? – спросил он, подняв свой бокал виски со льдом. – Вы уже нашли серебристый мерс?

– Мои помощники занимаются этим вопросом, – ответил Бекстрём, ополовинил свою рюмку с русской водкой и запил все несколькими глотками холодного чешского пива.

– А ваш свидетель? – продолжил репортер. – Как дела с ним? Он указал вам того типа на фотографиях, которые вы демонстрировали ему?

– Я не знаю, о ком ты говоришь, – не выказал удивления Бекстрём. – Мы показывали фотографии массе народа.

«Он, вероятно, поболтал с нашим таксистом», – предположил комиссар.

– Я имею в виду свидетеля, видевшего, как преступник запрыгнул в «мерседес», когда покинул дом Эрикссона в Бромме, – объяснил репортер.

– Я все еще не понимаю, о ком ты говоришь, – не сдавался Бекстрём. – У нас несколько свидетелей, видевших и автомобиль, и тех, кто ехал в нем. Расскажи-ка лучше, с кем ты разговаривал. Тогда, пожалуй, я смогу помочь тебе.

Репортер только хмыкнул задумчиво, а потом махнул официанту, чтобы сделать заказ.

– Чем я могу угостить тебя? – спросил он. – Сам я подумываю о фаршированном цыпленке. Как тебе такой выбор?

– Я не собираюсь тебя отговаривать, – сказал Бекстрём и пожал плечами. – Сам же возьму малосольную говяжью грудинку с овощами, еще одно чешское пиво и немного больше водки, – продолжил он и кивнул официанту.


Ближайший час они потратили на еду, алкоголь и разговоры о других вещах и только за кофе с коньяком вернулись к тому, ради чего, собственно, и встретились.

– Что думаешь о небольшом обмене? Дело касается бывшего адвоката Эрикссона, – предложил репортер.

– Ты начинаешь, – сказал Бекстрём. – Предлагай.

– У меня есть имя преступника, который сел в серебристый мерс. Около двух утра, перед этим оставив дом Эрикссона. Что ты можешь предложить мне взамен?

«Определенно проболтался наш таксист, – утвердился в своем мнении Бекстрём. – Который выбрал деньги, а не моих недалеких коллег».

– Я могу дать тебе хороший совет, – сказал Бекстрём. – Твой источник подкинул тебе не того парня. Поэтому, если не хочешь выбросить массу денег впустую на иски и прочее дерьмо, я полагаю, тебе не стоит вылезать с этой новостью.

– Почему ты так считаешь? – спросил репортер. – Насколько я понимаю из твоих слов, мы вляпаемся в неприятную ситуацию. Откуда такая уверенность?

– Просто это не он, – ответил Бекстрём, у которого уже имелись свои вполне определенные догадки о том, кого их таксист предпочел не узнавать, после того как увидел фоторобот, составленный инспектором Эком с его помощью.

– И все-таки почему ты так уверен? – настаивал репортер. – Откуда ты можешь знать, что мы говорим об одном человеке?

– Сам я говорю об Ангеле Гарсия Гомезе, – сказал Бекстрём и пожал плечами. – Но само собой, если у тебя какое-то другое предложение, я, естественно, готов с тобой поменяться.

«Судя по его мине, я попал в точку», – подумал Бекстрём.

– Почему ты тогда так уверен, что это не он?

– Просто у него есть алиби на время преступления, и в виде исключения вовсе не его товарищи из общества немолодых любителей мотоциклов сейчас позаботились о нашем адвокате.

– Вы следили за ним, – сказал репортер, и это прозвучало скорее как констатация факта, чем как вопрос.

– По данному пункту никаких комментариев, как ты наверняка понимаешь. У него есть алиби. Точка.

– Не везет так не везет, – вздохнул репортер.


Час спустя после еще одного коньяка и заключительного вечернего грога, в честь наступающего лета, Бекстрём и его знакомый расстались в мире и согласии. Хотя оба не достигли желаемого результата.

– Спасибо тебе, Бекстрём, большое спасибо за намек и еще большее за предупреждение, – сказал репортер. Он не выудил ничего из комиссара, а только получил хороший совет, который Бекстрём дал ему, чтобы он не лез в дела, не касавшиеся таких как он. – Что я могу сделать для тебя?

– Все как обычно. – Бекстрём пожал плечами.

«Курица по зернышку клюет», – подумал он.

58

После встречи со своим знакомым из третьей власти Бекстрём поехал домой и лег спать. Обошелся даже без последней рюмочки на сон грядущий. Просто завалился в свою широкую кровать фирмы «Хестенс», сложил руки на животе в ожидании Морфея и подумал об Эдвине, который помог ему избавиться от его мучителя Исаака.

Эдвин был маленький и тощий. Прямо как зубная нить и даже короче той, которую Бекстрём обычно использовал, когда каждое утро и каждый вечер приводил в порядок свое истинное богатство, коим он сегодня, в силу своего растущего благосостояния, заменил исходный комплект. Малыш Эдвин носил очки в круглой оправе с линзами, толстыми как бутылочное дно, и говорил очень заумно. Маленькая, чересчур начитанная очковая змея, переехавшая в их дом несколько лет назад вместе с мамой и папой, и единственным преимуществом было то, что мальчишку хорошо воспитали на стародавний манер, и, к счастью, он был единственным ребенком в своей семье и в доме, где он и Бекстрём жили.

Кроме того, Эдвин приносил немало пользы, когда речь шла о мелких поручениях вроде того, чтобы купить газеты, содовую для грога и различные продукты в магазинчике деликатесов в торговом центре на Санкт-Эриксгатан. А еще через несколько лет Бек-стрём смог бы посылать его за спиртным. Всему свое время, но уже сейчас Бекстрём привязался к нему. И честно говоря, порой думал о малыше Эдвине со всей той теплотой, с которой по-прежнему вспоминал своего слишком рано почившего друга Эгона.

Эверт, Эгон и сейчас маленький Эдвин, именно так Бекстрём обычно размышлял о себе самом и своих близких и дорогих, и для любого доброго христианина вроде него самого было ведь естественно думать именно таким образом.

В том, что парнишку звали Эдвином, виделось также нечто таинственное, поскольку его мать носила имя Душанка, а отец Слободан, и они были иммигрантами из Югославии. Но, несмотря на их происхождение и пусть они не имели счастья родиться в Швеции, все семейство явно дружило с головой. Родители Эдвина держали магазин компьютерных игр на площади Уденплан, а его отец Слободан уже спустя короткое время после их знакомства сумел помочь Бекстрёму расширить дополнительные доходы с помощью различных сетевых игр на таинственных зарубежных покерных сайтах. Короче говоря, он стал молчаливым и креативным помощником в приобретавшей все большие размеры финансовой деятельности Бекстрёма в Интернете.

Хотя, конечно, имелись также свои проблемы, и особенно на начальной стадии его знакомства с Эдвином. Сперва пацан, например, отдавал честь Бекстрёму каждый раз, когда они сталкивались, пока Бекстрём не велел ему завязывать с такими глупостями. Подобным занимались только недалекие коллеги из полиции правопорядка и другие одноклеточные из той же серии. Среди специалистов по расследованию убийств действовали иные правила этикета, и в случае малыша Эдвина было вполне достаточно обращаться к Бекстрёму по званию, то есть называть его комиссаром. К тому все и пришло, и настоящим прорывом в их знакомстве стало, когда Эдвин подбросил ему хорошую идею, как он смог бы по-тихому отправить на тот свет Исаака.

Как-то днем в начале весны, когда Исаак уже начал демонстрировать свое истинное лицо, Бекстрём и Эдвин вместе поднимались в лифте на этаж, где оба жили, и Эдвин рассказал, что в свое время состоял членом общества под названием «Биологи-натуралисты». С первого дня его выбрали в правление секции, чья деятельность главным образом сводилась к изучению различных встречающихся в стране птиц.

– Биологи-натуралисты? – переспросил Бекстрём. «Наверное, веселее лазать по порносайтам? Парню ведь уже десять лет».

– Поэтому я порой невольно размышляю о попугае комиссара, – продолжал Эдвин.

– И о чем конкретно?

– Комиссар должен следить, чтобы попугай не выпорхнул на улицу через окно, – сказала очковая змея. – В случае, если ему разрешают летать по квартире, конечно.

– И почему же? – спросил Бекстрём.

«А неплохая идея, – подумал он. – Надо просто открыть окно, выгнать наружу этого идиота и надеяться, что ночью реально похолодает».

– Другие птицы, которые живут на воле, наверняка нападут на него, – сказала очковая змея. – Тогда все может закончиться по-настоящему плохо.

– По-настоящему плохо? Что ты имеешь в виду?

– На улице много сорок, ворон и чаек. Кроме того, хватает и хищных птиц. Пусть мы и живем в центре города. Я сам видел ястреба-перепелятника, напавшего на сороку, на днях, хотя это слишком большая добыча для такого мелкого хищника.

– Вот как. – Бекстрём довольствовался лишь кивком.

«Вот как», – подумал он.

* * *

Уже на следующее утро, впервые в этом году, по-настоящему теплое весеннее солнце осветило квартиру Бекстрёма, и более явный знак Господь вряд ли мог ему дать. Прежде чем отправиться на работу, Бекстрём открыл клетку Исаака, настежь растворил балконную дверь, на всякий случай положил целую гору земляных орехов на стоявший на балконе стол, и когда он возвращался домой после своего обычного продолжительного обеда, его душа была полна самыми радужными надеждами.

Но за порогом собственной квартиры его ждало горькое разочарование. Исаак вернулся в свою клетку, но, воспользовавшись случаем, старательно нагадил повсюду на пути туда и, естественно, поздоровался с хозяином хриплым и резким голосом в такой манере, что у того сразу подкосились ноги.

И словно этого было мало, он также оставил во дворе явные признаки своего буйства во время отсутствия Бекстрёма. Двух мертвых сорок со следами крови в области груди от острого крючкообразного клюва, а также в два раза превосходившую их по размерам ворону, которая явно сумела спастись, но сейчас ковыляла без половины одной ноги и с волочившимся по асфальту крылом. Кроме того, ему пришло анонимное послание от кого-то из соседей, где его в резкой форме призывали лучше смотреть за своей птицей. Если верить автору, Исаак в качестве первой меры учинил форменную резню среди обычных посетителей птичьей кормушки, которую квартирное товарищество установило во дворе.

«Что, черт возьми, случилось с обещанным ястребом? – недоумевал Бекстрём. – Хотя позор тому, кто сдается». И потом в течение целой недели повторял ту же самую процедуру, выбрасывая быстро растущий урожай непрочитанных анонимным писем в мусор, и, кроме того, усовершенствовал свою тактику таким образом, что обманом заставлял Исаака вылететь из квартиры, после чего бросался вперед и закрывал балконную дверь за ним, тем самым пресекая любые попытки попугая вернуться домой в течение дня.

В первые сутки это срабатывало не слишком хорошо. Как только темнело, Исаак возвращался на подоконник спальни Бекстрёма, начинал громко орать и даже пытался пробить дыру в стекле своим крючкообразным клювом. И Бекстрёму приходилось вставать среди ночи, открывать балконную дверь и впускать его в то, что осталось от квартиры, которую он когда-то считал своим домом.

Так все и продолжалось. День за днем, вплоть до седьмого по счету, когда Господь наконец услышал его молитвы. И, дойдя до этого места в своих размышлениях, Бекстрём заснул. Прошло уже четырнадцать дней (надо надеяться, и если Господь услышал все его просьбы), как он снова был свободным человеком, и, погружаясь в мир тишины и покоя прямо перед полуночью в канун Национального дня Швеции, знал, что, когда проснется, жизнь все равно будет лучше, чем прежде, поскольку он больше не делил свое жилище с мучителем Исааком.

59

Примерно в то время, когда Бекстрём сидел в кабаке вместе со своим знакомым репортером, Ара и Омар также воспользовались случаем и отпраздновали их нежданную встречу, поужинав в ливанском ресторане, расположенном в торговом центре Щисты. Омар позаботился о шикарной еде и напитках, в то время как Ара облегчил свою душу, рассказав о проблемах, навалившихся на него в последние дни. У них выдался приятный вечер. Даже до такой степени приятный, что Ара забыл спросить Омара, почему в полиции имелась его фотография, которую, кроме того, решили показать его школьному товарищу в связи с тем, что тот помогал им расследовать очень серьезное преступление.

– Грустная история, – сказал Омар и сочувственно покачал головой. – Я могу понять твое беспокойство. Поэтому ты чуть не выпрыгнул из штанов, когда я подошел к тебе возле подъезда?

– Да. И что об этом думаешь?

– Ты обратился к правильному человеку. – Омар ободряюще похлопал его по руке. – Тип, которого ты узнал… Ты не мог бы описать его?

– Ну да, – кивнул Ара. – Такого трудно забыть.

– Хорошо, – сказал Омар и достал маленькую черную записную книжку из кармана своей куртки. – А журналист, случайно, не сообщил, как его зовут?

– Нет. – Ара покачал головой. – Нет, он просто предложил мне держать ухо востро и сидеть тихо. Я ведь подумывал свалить. В Таиланд или Дубаи. Пока все не успокоится.

– Разумно, – согласился Омар. – Хотя, я думаю, тебе для начала надо узнать, кто он.

Уехать за границу, пока все не уляжется, по словам Омара, было замечательной идеей. Он безоговорочно поддерживал ее, но прежде, чем Ара покинет страну, требовалось решить практические вопросы. Из тех, с которыми он обещал для него разобраться.

– Ты можешь быть абсолютно спокоен, – сказал Омар и еще раз похлопал бывшего одноклассника по руке. – Я обещаю устроить все для тебя. И прежде всего, ты уедешь, поскольку тебе необходим отпуск. А не потому, что должен сбежать. Бегство не решает никаких проблем.

– Ты можешь устроить это для меня? А я думал, ты учился на обычного инженера? – спросил Ара.

«Интересно, чему, собственно, учат в Техническом университете?» – подумал он.

– Можешь быть абсолютно спокоен, – повторил Омар и улыбнулся. – Знания – сила. Тебе же это известно?

Ара лишь кивнул в ответ.

«Знания – сила, – подумал он. – Может, поэтому твоя фотография лежит в папке у полицейских?»

60

Бекстрём провел большую часть Национального дня Швеции в собственной кровати дома на Кунгсхольмене. И в качестве первой меры утром он отправил послание своей главной помощнице Утке Карлссон и сообщил, что ей придется самой провести сегодняшнее совещание розыскной группы по трем причинам.

Во-первых, ему требовалось уединение и одиночество, чтобы в тишине и покое подумать об их общем деле. Которое, в остальном, во-вторых, уже приближалось к скорой развязке, и сейчас, главным образом, осталось расставить все детали по своим местам и привести в порядок то и другое. К этому он собирался также вернуться на пятничной встрече. А в-третьих, наконец, и это он надеялся его «правая рука» сохранит в секрете, у него, к сожалению, началась «какая-то ерунда с животом», а поскольку он не хотел рисковать здоровьем своих сотрудников, то посчитал самым разумным остаться дома. Но если на сегодняшней встрече случится что-то важное, он, естественно, хотел бы сразу узнать об этом.

«И что там, собственно, может быть?» – подумал Бекстрём, покачал головой и отхлебнул приличный глоток «Фернета» из бутылки, которая стояла у него на ночном столике, прежде чем покопался в своих приятных воспоминаниях последних суток, когда его и Исаака пути разошлись. Надо надеяться, навсегда, как все выглядело сейчас.

За день до того, как Исаак покинул его, Бекстрём наконец решил, как ему действовать. По дороге с работы домой он остановился около торгового центра Сольны и купил приличный рулон пластиковой пленки и резиновый шланг такой длины, чтобы его хватило от крана газовой плиты в кухне до клетки Исаака.

Оказавшись дома, он в первую очередь восстановил силы при помощи приличной порции водки, а потом перешел к практической стороне дела. Но уже почти сразу, стоило ему начать укутывать в пластик клетку, где находился Исаак, весь его проект потерпел крах. С помощью своего острого клюва попугай разрывал тонкую оболочку по мере того, как Бекстрём пытался приладить ее, а подключать газ тогда не имело никакого смысла, поскольку иначе Исаак явно забрал бы с собой Бекстрёма на небеса.

В конце концов Бекстрём сдался. Он сел на диван с третьей порцией водки и сверлил Исаака злым взглядом, размышляя над альтернативными вариантами.

Если не получилось с газом, то, пожалуй, получится с электричеством, подумал он, будучи человеком практического склада ума, и единственная проблема с данным решением состояла в отсутствии у него профессиональных знаний, необходимых для реализации такого плана.

А значит, надо нанимать соучастника, в лице электрика, что в свою очередь исключено, подумал Бекстрём и глубоко вздохнул.

«Боже, как трудно убить обычного попугая», – подумал он.

Исаак тем временем, похоже, успокоился снова. Он принялся сдирать скорлупу с очередного земляного ореха, и за недостатком лучшего Бекстрём в итоге открыл балконную дверь и выпустил его во двор. А потом сам с горя поспал немного и спустился в ближайший ресторан, где как следует поужинал, параллельно обдумав свою проблему еще раз. Так он просидел несколько часов, погруженный в мрачные мысли, и не нашел никакого выхода, а когда наконец вернулся домой, уже стемнело.

Закрыв за собой входную дверь, он на цыпочках прошелся по погруженной в темноту квартире, а потом осторожно выглянул наружу через балконное окно. По всем расчетам Исаак уже должен был сидеть там на подоконнике и сердито стучать по стеклу, требуя, чтобы его впустили.

Но только не в этот раз. Никакого попугая видно не было, и Бекстрём внезапно почувствовал, как надежда вернулась к нему.

«Исаак, пожалуй, напоролся на сову», – предположил он, поскольку малыш Эдвин неделю назад просветил его, что опасность могла подстерегать бедолагу и в темные часы. Даже в центре большого города, где жил Бекстрём, обитало множество сов. А такие охотились по ночам, неслышно летая и разя наповал, в царившей вокруг них кромешной тьме.


Заснул Бекстрём в отличном настроении: наконец кто-то там наверху в синем небе внял его молитвам, однако, когда забрезжил новый день, его сны разрушились по очень неприятной причине. Судя по звуку, Исаак сидел с другой стороны светозащитной шторы окна и точил клюв о стекло.

– Сейчас ты умрешь, дьявол, – пригрозил Бекстрём и, доставсвой Зигге, который он по-прежнему хранил под матрасом, передернул затворную раму, загнав пулю в ствол.

Не без труда он поднялся с кровати, чтобы подкрасться к окну и, приподняв занавес, увидеть маленького негодяя. Но, потянувшись за шнурком шторы, услышал ужасный грохот удара по стеклу, от которого все оно содрогнулось.

Бекстрём поднял штору, распахнул окно и посмотрел вниз на асфальт.

Там лежал Исаак. Он явно повстречался с новым другом более крутого нрава, чем его обычные черные и черно-белые приятели. Вдвое большим, с коричневыми пятнами и еще более крючковатым носом, чем у него самого. Как раз сейчас тот сидел на груди своей жертвы и долбил в ней дыру. И абсолютно ошарашенный такой картиной Бекстрём случайно нажал на спусковой крючок.

– Черт, – ругнулся он, закрыл окно и опустил штору. Стреляная гильза оказалась на полу его спальни. Хоть в этом повезло, подумал Бекстрём, у которого и мысли не возникло нестись во двор среди ночи и искать ее там.

Он прокрался в коридор, встал у входной двери и прислушался.

Вроде все спокойно, убедился он некоторое время спустя, так же тихо вернулся в спальню, приоткрыл штору и выглянул наружу. Исаак по-прежнему лежал внизу. На спине, с задранными вверх лапами, в то время как пятнистый преступник, похоже, улетел с места событий.

«Наконец-то этот идиот точно мертв», – подумал Бекстрём и снова лег в свою мягкую постель.

* * *

Он проснулся пару часов спустя от того, что кто-то старательно давил на звонок его двери.

«Эдвин», – подумал Бекстрём, посмотрев в дверной глазок. Он выглядел печальным. Как и можно было ожидать от молодого человека десяти лет, которому предстояло сообщить о смерти бедной птички ближайшему родственнику Исаака.

– Что-то случилось? – спросил Бекстрём.

– Только не говорите, что я не предупреждал вас, комиссар, – сказал Эдвин и кивнул печально. – Ястреб напал на него, как я и говорил неделю назад.

– Исаак мертв? – спросил Бекстрём, схватившись рукой за лоб.

– К счастью, нет, – успокоил его Эдвин. – Я даже думаю, есть шанс, что он выкарабкается. Будем надеяться на лучшее, комиссар.

«О чем, черт возьми, он говорит, этот змееныш? – взбесился Бекстрём. – Предлагает надеяться, что Исаак выкарабкается?»


Час назад, когда малыш Эдвин спустился во двор, чтобы взять свой еще меньший по размерам велосипед и ехать в школу, он нашел там Исаака. Сначала даже решил, что тот мертв, но когда обнаружил, что попугай еще дышит и можно услышать, как бьется его маленькое сердце, завернул птицу в свою куртку. Бегом поднялся в квартиру, где жил, а потом они вместе с его доброй мамой вызвали такси и поехали в ветеринарную клинику.

– Мы не хотели беспокоить комиссара напрасно, – объяснил Эдвин.

– И что они сказали? Ветеринары, значит, – уточнил Бекстрём.

– Не отчаивайтесь, комиссар. – Эдвин на всякий случай ободряюще похлопал Бекстрёма по руке. – Пока есть жизнь, есть надежда.


Пока он оставался живым, оставалась и надежда, и, судя по первым счетам, которые уже прибыли, Исаак явно старался поиздеваться над ним напоследок.

«Уже скоро четырнадцать дней чертов попугай в своей птичьей реанимации, в то время как обычные люди мрут словно мухи, – подумал Бекстрём. – Куда катится Швеция?» И он обескураженно покачал головой.

61

В начале четверговой встречи розыскной группы Анника Карлс сон уведомила остальных, что она временно заменяет их шефа, который, впрочем, должен появиться уже на следующий день. В целях экономии времени она предпочла не уточнять причину отсутствия Бекстрёма и сразу же передала эстафету Наде.

– Как дела с нашим «мерседесом»? – спросила она.

– Мы медленно, но верно движемся вперед, – ответила Надя. – Нам осталось проверить порядка сотни машин. Я не думаю также, что он оказался среди отсеянных.

– Когда вы сможете разобраться с ними?

– Трудно сказать, – ответила Надя и покачала головой. – Нам нужна по крайней мере еще неделя. Кроме того, боюсь, мы сейчас приближаемся к той ситуации, когда придется разговаривать с владельцами, прежде чем мы сможем вычеркнуть их. Но дело идет.

– Хорошо, – констатировала Анника Карлссон. – Ты можешь еще что-то сообщить нам?


Еще одно дело, если верить Наде, которая решила воспользоваться отсутствием Бекстрёма и рассказать, что она и ее помощники нашли в компьютере жертвы убийства. По крайней мере, в целях экономии времени и при мысли о циркулировавших среди полицейских слухах о том, что именно Бекстрём стоял за так называемой сексуальной версией убийства Улофа Пальме и якобы все еще придерживался твердого мнения, что как раз с той стороны находилась истинная причина смерти премьер-министра.

– В тот день, когда Эрикссона убили, он, похоже, потратил более десяти часов на странствование по порносайтам, – сказала Надя. – И вдобавок посещал немного специфические страницы. С очень жесткой порнографией, сексом с животными, с карликами и с массой других извращений, о которых, пожалуй, никто не осмелился бы спросить дяденьку Улле.

– Дяденьку Улле? Кто это? – поинтересовался инспектор Ян Стигсон, предпочитавший только спортивные каналы в тех редких случаях, когда смотрел телевизор.

– Психолог, дающий консультации по сексуальным вопросам в специальной программе на 5-м канале, – ответила Надя. – Его зовут Улле. Он выглядит, как тетушка Малина из другой программы на ту же тему, хотя и толстый, – объяснила она.

– Ага, да, – смутился Стигсон. – Вот как, значит.

– Пожалуй, тебе стоит рискнуть, Ян, – проворчала Анника Карлссон и ухмыльнулась. – Посмотреть дядюшку Улле и попробовать претворить в жизнь тот или иной совет. Что скажешь Надя? У вас новая версия? Или он просто такой, как большинство других мужчин?

– Как раз в его случае, возможно, все обстояло совсем иначе, – ответила Надя. – Он занимался этим по службе, скажем так. По крайней мере, если верить адвокату Даниэльссону. Вообще-то коллега Блад допрашивал его на сей счет. Вы получите распечатку их беседы по электронной почте позднее сегодня.

– Эрикссон лазил по порносайтам по службе? Расскажи, иначе я умру от любопытства, – взмолилась Анника.


По словам адвоката Даниэльссона, его коллега Томас Эрикссон заполучил нового клиента всего за несколько дней до того, как его убили. Известного бизнесмена, обвиняемого в том, что он портил жизнь своей бывшей подруге, которая была в два раза младше его, вторгаясь в ее компьютер и отправляя ей огромное количество порнографии, ранее скачанной им из Интернета.

– Он посылал ей ее по имейлу, на домашнюю страницу, Фейсбук, буквально всюду, – подвела итог Надя и покачала головой. – При этом нет никаких указаний на то, что его юридический представитель, адвокат Эрикссон, разделял специфические пристрастия своего клиента. Похоже, он просто прошелся по списку из материалов предварительного расследования. Мы проверили его жесткий диск, и там нет никаких намеков на прежние странствования по порносайтам. У него также отсутствует программное обеспечение, автоматически подчищающее следы таких прогулок по Сети. Мне думается, мы можем забыть об этом деле. Судя по всему, он просто занимался своей работой, сколь бы странно подобное ни звучало.

– Ты нашла что-нибудь другое? – спросила Анника.

– Различные непонятные записи, вероятно связанные с деньгами, – ответила Надя. – Плюс на жестком диске следы от похожих старых материалов, которые он вроде бы стер через короткое время. Эрикссон выглядит осторожным человеком, но обещаю сразу же сообщить, как только найду что-то стоящее. Одновременно, мне кажется, мы не должны надеяться на слишком многое. Адвокат Эрикссон, судя по всему, был из тех, кто полагается на собственную голову, когда надо хранить секреты.

«Точно как я сама впитала это с молоком матери», – подумала она.

* * *

Потом слово взял Петер Ниеми, он также не смог представить ничего нового относительно технических нюансов, способных помочь им в работе. По его расчетам, они могли закончить обыск в доме жертвы в начале будущей недели, а первые ответы криминалистов относительно следов ДНК, волокон и отпечатков пальцев, обнаруженных на месте преступления, должны были начать приходить примерно в то же время. Орудие убийства отыскать не удалось. А также ничего, похожего на него.

– Если говорить о старом, классическом, тупом предмете, обычно мы почти всегда находим его на месте преступления, которым в девяти случаях из десяти является жилище либо жертвы, либо преступника. Зачастую это не спланированное заранее преступление, и, когда начинает припекать, человек хватается за то, что находится поблизости. Молоток, кочергу, кусок трубы, сковороду, подсвечник. За любую достаточно тяжелую вещь, которую можно держать в руке, и годную, чтобы ударить кого-то по башке.

– Но не в данном случае, – констатировала Анника Карлссон.

– Нет, не в данном, – поддержал ее Петер Ниеми. – Это и смущает меня. В данном случае я почти уверен, что преступник решил отделать Эрикссона, уже когда появился, и собирался сделать это основательно. Свое оружие он приносит с собой, и, если вас интересует мое мнение, я бы предположил, что речь идет о чем-то деревянном вроде бейсбольной биты или обычной дубинки. Скорее о деревянном, чем о железном предмете при мысли о том, как выглядят раны на голове жертвы.

– Хотя, когда он приходит туда, Эрикссон уже мертв, – заметила Фелиция Петтерссон.

– Точно, – кивнул Ниеми. – Эрикссон был мертв уже несколько часов, по данному пункту также нет никаких сомнений, он наверняка это сразу увидел, но все равно набросился на него и разбил ему черепушку на кусочки, и именно это особенно смущает меня.

– О чем ты тогда? – спросила его Анника.

– Зачем понадобилось это делать, если он знал, что уже убил его несколько часов назад? На тот момент он ведь уже должен был успокоиться? Зачем вообще возвращаться?

– Наверное, понадобилось найти что-то, упущенное в первый раз. Поскольку до него дошло, что Эрикссон обманул его, – предположила Анника. – И тогда он настолько разозлился, что набросился даже на труп.

– Вполне возможно, – согласился Петер Ниеми и развел руки в стороны в многозначительном жесте. – И этот вариант даже не столь надуманный, как тот, который не выходит у меня из головы, пусть он и бесспорно усложняет все дело.

– Объясни, – попросила Анника Карлссон.

– Например, он и понятия не имел, что кто-то другой прибил адвоката Эрикссона, когда появляется с намерением поколотить его от души. Но все равно настолько зол, что набрасывается на труп.

– Согласна с тобой. – Анника Карлссон улыбнулась еще шире. – Это звучит ужасно, ужасно надуманно. Почти так, словно нашей жертве требовалось установить в прихожей аппарат с номерками очередности для всех посетителей, жаждавших навестить его дома в обычный воскресный вечер с целью проломить ему башку.

– Так и есть, – признался Ниеми с еле заметной улыбкой. – Все это звучит немного надуманно.

– Ладно, разберемся, – сказала Анника Карлссон и пожала плечами. – У тебя нет больше ничего хорошего рассказать?

– Есть. Баллистическая экспертиза на сегодняшний день завершена, – сообщил Ниеми. – Две пули, которые мы нашли, вылетели из собственного оружия Эрикссона. Хотя мы же так и думали.

– То есть ничего, сразу позволяющего выйти на преступника, ты не можешь нам предложить, – констатировала Анника Карлс сон.

– Нет. Ни о каком прорыве в расследовании и речи нет, – подтвердил Ниеми и покачал головой. – Только те данные, от которых голова еще больше идет кругом. Хотя я солидарен с тобой. В конце концов все выяснится.

– У кого-то другого есть что-нибудь сказать?

Анника Карлссон обвела взглядом присутствующих в комнате, но, судя по тому, как они в унисон качали головой, пришло время поставить точку.

– О’кей, – сказала она и поднялась. – Новая встреча завтра, в пятницу, в десять утра, и наш шеф обещал присутствовать.


Вернувшись за свой письменный стол, Анника Карлссон сразу же позвонила Бекстрёму на мобильный, чтобы доложить, как прошла встреча розыскной группы.

– Все идет своим чередом, но у меня нет особых новостей, – сказала она.

– Самой собой, да и откуда, – ответил Бекстрём.

– Нам уже не хватает тебя, – призналась Анника. – Как там твой животик, кстати? Может, мне прийти к тебе с куриным бульоном и минеральной водой?

– Это было бы очень любезно с твоей стороны, Анника. Но я не хочу куриного бульона. И минералки тоже.

– Жаль, – вздохнула Анника. – Обещай дать знать, если передумаешь.


Бекстрём не дал никакого обещания на сей счет. Взамен закончил разговор, отключив свой мобильник.

«Ужасная женщина, – покачал он головой. И на всякий случай вышел в прихожую и проверил, на месте ли предохранительная цепочка на входной двери. – Хотя столь хлипкое препятствие вряд ли остановит такую, как Утка Карлссон», – констатировал он с содроганием.

62

После разговора с Уткой Карлссон Бекстрём на всякий случай решил покинуть свою квартиру до тех пор, пока не заполучит домой специалиста по замкам, который сможет обезопасить ее от проникновения настолько, что собственный дом будет крепостью для него.

После позднего, но по-настоящему плотного завтрака он отправился на прогулку в город. Желтое солнце, синие небо, двадцать градусов в тени – а что еще мог требовать настоящий швед в такой день? Бекстрём прошел почти всю набережную Норр-Меларстранд, пока отыскал стратегически хорошо расположенный ресторанчик под открытым небом. Там он сразу же заказал себе охлажденную водку с тоником и просидел пару часов, сквозь солнечные очки наблюдая за дамочками, которые проходили мимо, одновременно прикидывая, какими из пришедших в его голову идей стоит заняться перед завтрашней встречей с Мадам Пятницей.

«Ты счастливый человек, Бекстрём, – подумал он. – Женщины сходят с ума от тебя, и таких становится все больше и больше. Суперсалями в отличном состоянии перед завтрашним днем, а адвокат Эрикссон наконец получил по заслугам».

Потом пришла пора ехать домой и отдохнуть перед намеченными на вечер мероприятиями. Бросив быстрый взгляд на часы и прикончив четвертую порцию водки с тоником, он сказал обслуживавшей его девице заказать такси. Естественно, получил ослепительную улыбку в ответ.


Вечером, когда Бекстрём сидел перед компьютером и занимался большой и постоянно растущей группой лиц, принадлежавшей к клубу его почитателей в Сети, ожил телефон. Не обычный мобильник, а другой, который он использовал исключительно для своих внешних контактов, и как раз сейчас звонил, вне всякого сомнения, самый выгодный из них, его старый знакомый и компаньон Густав Хеннинг. Успешный торговец произведениями искусства, известный по телевизионным программам на тему антиквариата. Среди близких его величали Гегуррой.

Гегурра для начала извинился за то, что давно не давал о себе знать. Несколько недель он находился по делам за границей и только предыдущим вечером вернулся на любимую родину и в ее великолепную столицу.

– Национальный день, – констатировал Гегурра с пафосом, – каждый настоящий швед должен праздновать в Швеции. Все иное невозможно. Каждый просто обязан поступать так.

Сам он провел праздник у своего знакомого по бизнесу, в домике в шхерах. С селедкой и шнапсом и под пластинки Эверта Таубе и Юсси Бьёрлинга, которые проигрывали на старинном граммофоне. Хозяин даже сохранил свой старый сортир на случай, если у кого-то возникнет такая потребность.

– Национальный день празднуют в Швеции. Так должен делать каждый настоящий швед, – повторил Гегурра.

«И явно тот или иной цыган», – подумал Бекстрём, который лично и много лет назад помог Гегурре уничтожить последние следы его цыганского происхождения и буйной молодости, когда на Юху Валентина Андерссона-Снюгга имелось досье в архиве криминальной полиции Стокгольма.

– Чем я могу помочь тебе? – спросил Бекстрём. Он пребывал в самом радужном настроении, пусть содержимое коричневого конверта, который его друг строитель дал ему, значительно уменьшилось за несколько дней.

– Во-первых, я собирался доставить себе удовольствие и угостить тебя приличным ужином, – сказал Гегурра. – Уже завтра вечером, если у тебя будет время. Кроме того, у меня есть к тебе небольшое деловое предложение, которое я собирался обсудить.

– Звучит просто замечательно, – оживился Бекстрём, уже видя перед собой традиционный конверт Гегурры. Такой толщины, какой от жадного строителя не стоило и ожидать. – Что я могу сделать для тебя?

– Мне думается, мы оба не окажемся в накладе. Пожалуй, можем помочь друг другу, – сказал Гегурра. – Но я предлагаю поговорить обо всем при встрече. Что думаешь о «Подвале Оперы» завтра в восемь вечера?

– Звучит хорошо, – ответил Бекстрём.

«Что значит – помочь друг другу?» – подумал он, как только закончил разговор. Каким образом Гегурра мог помочь ему?

63

В отличие от Бекстрёма Дан Андерссон провел Национальный день Швеции в своем офисе в штаб-квартире СЭПО в большом здании полиции на Кунгсхольмене. Он сидел там с раннего утра и постоянно контролировал ситуацию с тридцатью объектами защиты, за которые нес ответственность в этот день, и в самом верху в его списке, как обычно, стояли король, королева, кронпринцесса и еще четверо членов королевской семьи.

Как часто случалось ранее, он, похоже, беспокоился напрасно. По мере того как время катилось к вечеру, он мог вычеркивать одну позицию в своем перечне за другой, а с королевской четой все обстояло столь хорошо, что он уже в два часа дня сделал это. Тогда они покинули праздничные мероприятия в музее Скансен и отправились на прием в Стокгольмский дворец, где особенно нечего было опасаться.

Около пяти пополудни, по большому счету, все закончилось. Ничего неординарного не произошло, и сам он решил поехать домой, потренироваться немного, посидеть в баньке и закончить день ужином со своей супругой. Но его мечтам не суждено было сбыться. Взамен ему пришлось остаться на работе еще на пару часов из-за ответа, который он получил из разведотдела по поводу информации Йенни Рогерссон о бароне Хансе Ульрике фон Комере, избитом неизвестным преступником на парковочной площадке перед дворцом Дроттнингхольм семнадцать дней назад.

«Черт знает что», – подумал Дан Андерссон и отправил послание своему главному боссу Лизе Маттей, попросив о встрече с ней уже на следующий день.

Он получил ответ от нее на мобильный через пять минут, когда вошел в лифт, чтобы спуститься в гараж, сесть в автомобиль и поехать к себе домой на один из островов озера Меларен.

«14.00. ЛМ», а больше ничего и не требовалось от нее, подумал Дан Андерссон, подтверждая, что принял сообщение. Особенно, если речь шла о Лизе Маттей, которая постоянно присутствовала на работе, совершенно независимо от того, где находилась.

64

Прежде чем они расстались поздно вечером в среду, Омар проводил Ару до дома, где тот жил, на прощание обнял его и посоветовал сидеть тихо. Он также дал Аре номер мобильного телефона, по которому тот мог позвонить, если что-нибудь случится. И кроме того, предложил встретиться уже на следующее утро и обещал к тому времени разобраться с кое-какими проблемами своего старого друга.

– Я заскочу к тебе около восьми, и мы позавтракаем вместе. Что ты думаешь об этом? – спросил Омар.

– Никаких проблем, – ответил Ара. – Я свободен завтра, буду только рад.


Прежде чем заснуть, Ара посидел немного со своим телефоном и прослушал новые сообщения, появившиеся ранее вечером. Всего их оказалось три, все оставил знакомый газетный репортер, и с каждым разом его голос звучал все мрачнее и мрачнее.

Первая попытка была предпринята около одиннадцати вечера. Он хотел, чтобы Ара перезвонил ему сразу же, поскольку «возникли проблемы по причине их прежнего разговора», и чем скорее удастся разрешить их, тем лучше будет как для него самого, так и для Ары.

И когда он наговаривал свое первое сообщение, похоже, скорее был подавлен, чем зол, но полчаса спустя, при следующем звонке, его голос звучал по-настоящему кисло, и вдобавок, судя по всему, журналист успел хорошо принять на грудь. Точно как все другие шведы, усиливавшие свои эмоции за счет алкоголя, и совершенно независимо от того, шла ли речь о радости, печали или злобе. Получилась какая-то «ерунда» с данными, которые Ара дал ему, и так как за это были заплачены немалые бабки, требовалось переговорить сразу же, и сам он будет находиться на связи всю ночь.

Третье сообщение появилось сразу после полуночи, и его содержание было ясным и понятным.

– О’кей, Ара. Я не знаю, чем ты, черт возьми, занимаешься, но если попытался надуть меня и газету, то должен уяснить следующее. О каких-либо еще деньгах с нашей стороны можешь забыть. Не надейся на них, парень. Это сегодня уже история. И если у тебя нет дьявольски хорошего объяснения, то я хочу назад те двадцать пять штук, которые ты уже получил. Иначе тебе мало не покажется, имей в виду. Поэтому ради себя самого, Ара, позвони мне, как только услышишь это сообщение.

«Что значит – попытался надуть газету?» – подумал Ара и на всякий случай снова выключил свой телефон. Он несколько часов лежал без сна, прежде чем заснул. Ворочался и прислушивался к каждому шороху на лестнице и в прихожей своей квартиры. Морфей наконец заключил его в свои объятия, но ему стали сниться кошмары, и среди ночи он проснулся и вскочил с кровати весь в поту, поскольку ему показалось, что кто-то пытается вскрыть его замки. Тогда он тихонько прокрался на кухню, вооружился самым большим кухонным ножом, какой смог найти, и, пробравшись на цыпочках к входной двери, заглянул в глазок.

На лестнице было пусто и тихо. Все равно он на всякий случай простоял так несколько минут, слушал и смотрел наружу, а прежде чем пойти и лечь, еще раз проверил оба запора и предохранительную цепочку. Хотя у него имелись номера мобильных телефонов полиции и его школьного друга, которому он мог позвонить в случае малейшего беспокойства.

«Черт, парень, тебе пора завязывать с паранойей», – подумал Ара, и все его мысли были направлены только на собственную персону, когда он заснул.

Сразу после восьми появился Омар. Судя по его виду, он находился в прекрасном настроении и принес с собой завтрак и полдюжины фотографий, которые сразу разложил на кухонном столе.

– Взгляни на этих ребят, – сказал Омар и улыбнулся. – Ты узнаешь кого-нибудь из них?


«Знания – определенно сила, – подумал Ара и кивнул, поскольку сразу узнал обоих мужчин на снимках. Одного он чуть не переехал несколько дней назад, а второго возил в своем такси. – Знания – сила, а с Омаром все обстоит столь просто, что они у него всегда отличались качеством и количеством».

– Ты узнаешь кого-нибудь из них? – повторил Омар.

– Его, – сказал Ара и указал на фотографию мужчины с узкими глазами. – Он чуть не угодил ко мне на радиатор. Кто он такой? Как его зовут?

– Это чертов безумный чилиец. Приехал сюда с матерью еще маленьким мальчиком. Ангел Гарсия Гомез, он совсем без тормозов. Его называют Психом, Эль Локо по-испански, такое у него, значит, прозвище. Он большая величина среди «Ангелов Ада».

– Похоже, веселый парень, – вздохнул Ара.

– Вот этот точно. – Омар показал на фотографию другого мужчины, лежавшую на кухонном столе.

– Я знаю, кто он такой, возил его в моем такси, – сообщил Ара. – Фредрик Окаре.

– Бывший председатель «Ангелов Ада» Сольны. Лучший друг Гарсия Гомеза. Они как сиамские близнецы. Действуют только вместе. Если ты спросишь меня, вполне возможно, именно он сидел за рулем мерса, который ты видел. И включил фары тебе в затылок, когда ты убирался оттуда.

«Становится все лучше и лучше», – подумал Ара и довольствовался лишь кивком.

– Возьми себя в руки, Ара, – сказал Омар, широко улыбнулся и похлопал его по руке. – За дело берется Омар. С друзьями Омара никого из этих парней не надо бояться. И тем более лучшему другу Омара из той поры, когда они были двумя маленькими пацанами, ходившими в школу в Смоланде.

– И что делаем мы? – спросил Ара. – Мы, не я. Что делаем мы?

– Я уже все для тебя сделал. Во-первых, устроил новое жилье. Там ты сможешь отсидеться, пока не придет время убраться из города. Упакуй только самое необходимое, потом я отвезу тебя. Во-вторых, тебе надо позвонить на работу и на время сказаться больным. Если тебе понадобится справка от врача, я ее организую.

– А что мне делать с журналистом? Он звонит и угрожает.

– Деньги, которые он дал тебе, ты, естественно, сохранишь. Ты же сделал свое дело, а если он не понимает этого, это не твоя проблема, а его. То есть его ты можешь теперь забыть, – сказал Омар, сунул руку в карман и передал Аре новый мобильный телефон. – Новый мобильник, новая жизнь и не о чем беспокоиться, поскольку мы ведь договорились, не так ли?

«А разве у меня есть выбор», – подумал Ара и ограничился кивком.

65

Поскольку была пятница, Бекстрём решил перенести совещание своей розыскной группы на десять часов утра, и хотя он пришел на работу еще за полчаса до совещания, чтобы собраться с мыслями перед ним, ему не дали этого сделать. Едва он успел сесть за свой письменный стол, как в дверь постучали. Йенни Рогерссон, с колышущимися грудями, розовыми щечками и в топике того же цвета, и, возможно, еще более возбужденная, чем при их первой встрече четыре дня назад.

– Садись, Йенни, – сказал Бекстрём. – Чем я могу помочь тебе?

«Если она будет дышать чуть глубже и немного наклонится вперед, надо надеяться, они выскочат наружу», – подумал он.

– Я уверена, у нас настоящий прорыв в расследовании, шеф, – сообщила Йенни, нагнулась к нему и поправила край своего топика, одновременно положив тонкую пластиковую папку с бумагами на его письменный стол. – Я подготовила необходимые бумаги утром на случай, если ты захочешь проинформировать остальных. Это слишком хорошо, чтобы быть правдой, – добавила она.

– Лучше, если ты сначала введешь меня в курс дела, Йенни. – Бекстрём, одарил ее взглядом в манере Клинта Иствуда и, отклонившись назад, положил ноги на письменный стол, на всякий случай скрестив их.

– Наша свидетельница дала о себе знать снова.

– Какая из них? – уточнил Бекстрём. «Их наверняка накопилась уже сотня на данный момент, из которых, пожалуй, только у двух-трех все нормально с мозгами».

– Наша анонимная свидетельница. Из Дроттнингхольма, видевшая, как барона избили аукционным каталогом. Она отправила новое письмо, и оно пришло сюда сейчас утром. Она узнала преступника, когда увидела его фотографии в газете, и на сто процентов уверена в этом.

– И кто же это? – спросил Бекстрём, хотя он уже угадал правильный ответ.

– Адвокат Томас Эрикссон. Наша жертва убийства, – выдохнула Йенни Рогерссон. – Кроме того, я проверила, какая у него машина. Она же говорила о девятках в конце номера. Все сходится, здесь тоже стопроцентное попадание, – сказала она и на всякий случай постучала указательным пальцем по пластиковой папке с бумагами, которую дала ему.

«Девятки в конце? О чем, черт возьми, она говорит?» – подумал комиссар.

– Номер машины преступника, – объяснила Йенни. – Как шеф наверняка помнит, наша свидетельница, наша анонимная свидетельница, написала, когда в первый раз дала знать о себе, что не запомнила номер машины, но одновременно почти не сомневалась, что там одна или две девятки в конце.

– И ты проверила номер автомобиля Эрикссона? – констатировал Бекстрём.

– Конечно, босс. – Йенни Рогерссон улыбнулась и взяла назад бумаги, которые дала ему. – Эти данные мы получили уже в понедельник. Автомобили стояли в гараже дома, где его убили. Эрикссон, похоже, владел двумя транспортными средствами. Во-первых, зеленым английским джипом, «ренджровером», чьим владельцем он официально числился, во-вторых, черной «Ауди-А8», оформленной на адвокатскую фирму, и ее номер XPW299. Я права?

– Я думаю, ты права, – сказал Бекстрём. – Даже если ужасно трудно поверить, что этот придурок-искусствовед убил Эрикссона.

«Возможно, именно он сидел на диване и наложил в штаны», – подумал он.

– Да, – согласилась Йенни и кивнула. – Данный момент меня тоже смущает. Я, конечно, никогда с ним не встречалась, мы разговаривали только по телефону, но он, похоже, не тот человек. Судя по голосу, из тех, кто ужасно высокого мнения о себе. Потому я подумала, что мы, наверное, ошибались по данному пункту. Если шеф хочет, я могу объяснить, какие мысли мне пришли сейчас, когда мы нашли связь между Эрикссоном и этим фон Комером.

– Да, если есть желание, пожалуйста, – сказал Бекстрём. «Какие еще «мы» и о какой связи она говорит?»

– Сначала мне пришло в голову, что за всем стоит старуха с кроликами, Астрид Элизабет Линдерот. Это когда стало ясно, что есть связь между убийством Эрикссона и тем, что именно он напал на нашего барона на парковочной площадке, но потом до меня дошло, что она тоже жертва, у нее ведь фактически забрали ее любимца, я имею в виду…

– Подожди-ка, – остановил ее Бекстрём. – Что касается кролика… Там ведь известная нам дурочка Фриденсдаль позаботилась, чтобы его отобрали у бабули? Значит, по-твоему, Фриденсдаль стоит за всем этим?

«Становится все интереснее и интереснее», – подумал он.

– Нет, – ответила Йенни и замотала головой. – Фриденсдаль, похоже, тоже не тот человек. Кроме того, ей ведь угрожал жуткий тип, против которого она не осмелилась свидетельствовать. Наверняка кто-то другой, какой-то неизвестный преступник, еще не попавший в поле нашего зрения, стоит и за убийством Эрикссона, и за избиением на парковочной площадке, а также за тем, что у бедной пожилой дамы забрали ее кролика и вдобавок угрожали защитнице животных, Фриденсдаль, написавшей на нее заявление. Как только мы найдем этого человека, я думаю, все фрагменты головоломки сразу встанут на свои места.

Бекстрём довольствовался лишь кивком.

«Сначала два педика дерутся на парковочной площадке, затем у чокнутой старухи забирают ее живность из-за дурочки, которой в свою очередь угрожает настоящий бандит, и в довершение всего адвоката Эрикссона сначала забивают насмерть, а потом обрабатывают по второму кругу, когда он уже мертв. А за всем этим явно стоит один и тот же неизвестный преступник… И с такой головой, как у нее, малышка Йенни, пожалуй, единственная в мире заслуживает одиннадцать баллов по десятибалльной шкале оценки идиотизма», – подумал он.

– И что мы делаем сейчас, шеф? В каком направлении нам идти дальше, я имею в виду? – спросила Йенни.

– Я думаю, мы поступим так… – Бекстрём на всякий случай убрал ноги со стола, прежде чем суперсалями ожила всерьез. – Пока все рассказанное тобой останется между нами. Ни слова никому.

– Хорошо, – согласилась Йенни.

– Замечательно, тогда мы договорились, – сказал Бекстрём.

– Только еще один вопрос, шеф, – попросила Йенни.

– Я слушаю.

– Как быть с СЭПО? Мы же должны поставить их в известность? Согласно нашим инструкциям просто обязаны.

– Естественно. – Бекстрём медленно кивнул. – Естественно, нам надо проинформировать СЭПО. Само собой. Проще всего, если ты сразу же пошлешь им свои бумаги.

«Тогда крутым парням будет над чем поломать голову в выходные. Они наверняка смогут сделать с этим антикваром-педиком некое подобие истории Хайбю», – подумал он.

– Мой меморандум уже готов, с этим никаких проблем. – Йенни кивнула и помахала бумагами, которые держала в руке. – Я сразу же сделаю это.

66

Дан Андерссон был человеком дотошным. Днем ранее попросив о встрече с Лизой Маттей, он вдобавок по электронной почте вкратце изложил ей, о чем, собственно, пойдет речь. Поскольку он также не терпел пустословия и предпочитал сразу переходить к самому важному, ему хватило двух страниц, чтобы сообщить своему главному боссу все, о чем Маттей требовалось знать. Не самое приоритетное в части государственной безопасности дело, только с целью поставить ее в известность, и на всякий случай, если сейчас оно вдруг примет неожиданный и неприятный оборот.

В качестве вступления он также в двух словах описал человека, о котором шла речь. Шестидесятитрехлетнего барона и знатока антиквариата, имевшего докторскую степень в области истории искусства. Состоявшего в браке уже тридцать лет с одной и той же женщиной, отца двух взрослых, уже замужних дочерей и, что самое главное в данной связи, никак не принадлежавшего к числу близких друзей королевской четы, пусть даже он знал их лично и встречался с ними неоднократно в приватной обстановке. Уже в течение двадцати лет он и его супруга снимали виллу, расположенную в паре сотен метров от дворца Дроттнингхольм и находившуюся в ведении дворцовой администрации, и все благодаря его высокородной супруге.

Несмотря на титул, у самого Ханса Ульрика фон Комера отсутствовали как состояние, так и усадьбы, что сильно обеспокоило его будущего тестя, когда он в один прекрасный день появился и попросил руки его младшей дочери. После определенных сомнений граф, однако, сдался. У него были четыре дочери и один сын, и именно ему предстояло наследовать все немалое недвижимое имущество, которым семейство владело и распоряжалось уже в течение трехсот лет, и для него, по большому счету, именно это стояло на первом месте в жизни. Процветание рода, чтобы старший сын смог передать все далее, в том числе и некогда унаследованные земли.

Так продолжалось уже более трех веков, и так должно было оставаться и в будущем тоже, несмотря на все тревожные современные тенденции. Десять лет назад тесть фон Комера перешел в мир иной в почтенном возрасте девяноста лет, но поскольку его сын жил согласно родовому девизу и традициям отцов, он пребывал в хорошем настроении, когда закончил свой путь земной. Его старшее чадо, единственный наследник мужского пола, был другом детства и очень близким товарищем его величества короля. Достаточно близким, чтобы он сумел добиться небольшой привилегии в форме жилища, находившегося в непосредственной близости к дворцу Дроттнингхольм, для своей младшей сестры и ее мужа, которому выпал менее счастливый жребий, чем ему.

Таким образом описав того, о ком, собственно, шла речь, Дан Андерссон перешел к двум событиям, в свою очередь обеспокоившим его настолько, что он посчитал необходимым проинформировать о них своего главного босса. Во-первых, об инциденте, имевшем место на парковочной площадке перед Дворцовым театром вечером в воскресенье 19 мая, о котором СЭПО уведомила полиция Сольны. Для его описания Дану Андерссону хватило пятнадцати строчек, и пусть он разделял предположение коллеги Рогерссона о том, что, несмотря на отрицание самим бароном этого факта, тот стал жертвой либо грубого домогательства, либо даже избиения, он все равно не стал бы беспокоить Лизу Маттей только из-за этого. Решающую роль сыграло другое наблюдение, о котором их собственная разведслужба сообщила ему в ответ на его просьбу проверить самого фон Комера.

В пятницу 31 мая король и королева дали ужин во дворце Дроттнингхольм для пяти десятков гостей, в большинстве своем их личных друзей, и хотя речь не шла о каком-то крупном мероприятии, многие из них были достаточно важными, чтобы в тот вечер там находилось восемь телохранителей. Кроме того, вечеринка явно получилась гораздо приятнее, чем рассчитывали в СЭПО. Она затянулась далеко за полночь, и около десяти вечера дежурный отдела личной охраны получил просьбу заменить двоих сотрудников, которые находились на службе с утра и вдобавок должны были снова выйти на смену спозаранку на следующий день.

По причине, не указанной в полученном Даном Андерссоном рапорте разведслужбы, двое коллег, которых сейчас уже подменили и которые могли отправляться домой спать, все равно решили закончить вечер прогулкой по кварталу, раскинувшемуся вокруг дворца.

Возможно, с целью проверить ситуацию, раз их путь все равно лежал мимо, подумал Дан Андерссон, высоко ценивший подобные инициативы.

Проходя мимо дома, где жил барон фон Комер, они, кроме того, сделали наблюдение, заставившее их в тот же вечер написать рапорт об увиденном.

Барона посетили двое мужчин, принадлежавших к категории лиц, любые контакты с коими никак не делали честь столь уважаемому господину. Он и два его гостя стояли в саду перед наполовину открытой входной дверью фон Комера, и перед расставанием хозяин дома, кроме того, пожал руки обоим, даже если, судя по фотографиям, сделанным сотрудниками СЭПО, пожалуй, именно гости проявили инициативу на сей счет, протянув открытые ладони на прощание.

Одним из двух телохранителей, оказавшихся тогда у дома барона, была недавно принятая в отдел инспектор. Ее звали Сандра Ковач, ей было тридцать два года, и она ранее десять лет отработала в полиции сыскарем. После окончания академии ее сразу взяли в полицию безопасности, и через несколько лет она вслед за своим шефом перешла в Государственную криминальную полицию и в их сыскной отдел. Там она трудилась в группе, занимавшейся наблюдением за сотней наиболее известных лидеров организованной преступности страны.

Среди своих коллег Сандра Ковач имела очень хорошую репутацию. Она обладала всеми свойствами, отличавшими первоклассного детектива. Знала многое о своих клиентах и сразу же узнала обоих посетителей фон Комера.

– Ничего себе. Проезжай немного вперед и останови машину, чтобы я смогла сделать несколько хороших снимков, – сказала Ковач и потянулась за фотоаппаратом, лежавшим перед ней на полу около пассажирского сиденья.

– Я не знал, что ты подрабатываешь в группе наружного наблюдения, – вздохнул ее коллега, которому очень хотелось домой в собственную постель, и уже в течение многих часов. Но наслышанный о Ковач, он сделал, как она сказала. Завернул на свободное место на парковке, выключил свет, и таким образом занял незаметную позицию в ста метрах вниз по улице.

– Мужчина в синем пиджаке – барон Ханс Ульрик фон Комер, – сообщил он. – Если не веришь мне, просто посмотри любой номер газеты. Он, наверное, один из наиболее выдающихся любителей пожрать на халяву в нашей стране. Стоит и улыбается, по большому счету, на каждой странице там, где бесплатно дают еду и напитки.

– Черт с ним, – отмахнулась Ковач, делая первые фотографии. – Я говорю о двух других.

– И кто они? – поинтересовался ее коллега. – Я не имею об этом ни малейшего понятия, если ты спросишь меня, но, судя по их внешности, они ведь не принадлежат к жителям данного района. И также к кому-то из друзей короля, что бы о нем ни писали в прессе.

– «Ангелы Ада», – сказала Ковач. – Приятная парочка из числа любителей мотоциклов. Великана в черной кожаной куртке и с конским хвостом зовут Фредрик Окаре, а второй, который в два раза меньше его и весит всего-то девяносто килограмм, его лучший друг, Ангел Гарсия Гомез. Более известный как Псих, Эль Локо. Это его прозвище, если тебя интересует.

– Я понимаю, что ты имеешь в виду. – Ее коллега кивнул. – Тогда у меня есть только одно пожелание.

– И какое же? – Ковач повернула свой телеобъектив и сделала последние снимки, прежде чем положила фотоаппарат на пол.

– Ты напишешь рапорт о случившемся. Сам я хочу поехать домой и лечь спать.

– Не беспокойся. – Ковач достала мобильный телефон. – Я начну готовить его уже сейчас, а ты прицепишься к ним и посмотришь, куда они направятся.

– Я читал в Интернете, что у «Ангелов Ада» состоится какая-то большая конференция в Сконе в выходные. Поэтому, возможно, туда…

– Не думаю, – перебила его Сандра Ковач. – По-моему, они просто поедут через мост домой в свой маленький клуб около аэропорта Бромма.


– Ты была права, – констатировал коллега Ковач пятнадцать минут спустя, когда Окаре и Гарсия Гомез отперли дверь в высоком, увенчанном колючей проволокой заборе, окружавшем территорию их клубного здания в Ульвсунде, и исчезли из поля зрения Ковач и объектива ее фотоаппарата.

– Само собой, права, и хорошие фотографии к тому же получились, – констатировала Сандра Ковач, не зря заслужившая свою репутацию.


«Таким образом, личные контакты барона Ханса Ульрика фон Комера вызывают определенное беспокойство», – констатировал комиссар Дан Андерссон в итоговом выводе меморандума, который он по электронной почте переправил своему наиглавнейшему боссу. И в подтверждение своих слов приложил к нему фотографии, сделанные коллегой Ковач, а также рапорт, написанный ею в тот же вечер о самом событии.

На следующее утро, за четыре часа до того, как комиссар Андерссон должен был встретиться со старшим интендентом Лизой Маттей, полиция Сольны дала знать о себе снова, и Дану Андерссону пришлось отменить свой обед, поскольку та общая информация, которую он собирался дать своему шефу, превратилась в приоритетное дело государственной безопасности, что в свою очередь требовало значительно более серьезного обоснования.

«Становится все хуже и хуже», – подумал Дан Андерссон и вздохнул, пусть он и знал, что почти всегда беспокоился напрасно.

67

Пятничное совещание розыскной группы Бекстрём начал в своей обычной манере. Те же жесты, те же мысли, те же слова. Уселся с торца длинного стола, сместился вправо, наклонился вперед, оперся локтями о стол, подложив руки под подбородок, и обвел взглядом остальных в комнате. На этом традиционный ритуал закончился, и все прекрасно знали продолжение.

На следующий день после национального праздника ряды сотрудников значительно поредели, и причины их отсутствия, похоже, как обычно сводились ко всему, чему угодно, помимо того, что людям просто захотелось получить дополнительный день, пусть и на условии последующей отработки, и растянуть выходные со среды до понедельника.

«Чертовы ленивые и недалекие дьяволы, а в результате целая неделя коту под хвост», – разозлился Бекстрём, но поскольку и Альм, и Андерссон-Трюгг входили в число отсутствовавших, он решил не заострять на этом внимания.

– О’кей, – сказал Бекстрём. – Что-нибудь случилось?

– Да, пожалуй, можно и так сказать, – сообщил Петер Ниеми. – Мы получили один ответ из Главной криминалистической лаборатории, слушайте и удивляйтесь. Он пришел час назад и касается ДНК пятна крови, обнаруженного нами на двери лоджии.

– Гарсия Гомез, – сказал Бекстрём, в чьей памяти еще был свеж фоторобот.

– Прямо в точку, – подтвердил Ниеми. – Именно Гарсия Гомез, и о вероятности того, что речь идет о ком-то другом, мы в виде исключения можем забыть, поскольку она ниже одной миллиардной. Что вряд ли стало большим сюрпризом при мысли о словесном портрете и том, что наш свидетель-таксист рассказал о хромавшем человеке.

– О’кей, – продолжил Бекстрём. – Тогда я хочу услышать здравые мысли о том, как его кровь попала на дверь лоджии Эрикссона.

– Сам я верю в следующий сценарий, – высказал свое предположение Ниеми. – Гарсия Гомез и его шофер, а в данной роли предположительно выступал какой-то из его помешанных на мотоциклах друзей, и если ты спросишь меня, я бы поставил на Фредрика Окаре… Гарсия Гомез и тот, кто привез его туда, появляются у Эрикссона около двух часов ночи. По крайней мере, Гарсия Гомез входит в дом. Входная дверь не заперта, и Эрикссон уже мертв. Гарсия Гомез в бешенстве. Почему, я не знаю. Но он разбивает черепушку трупа. Собака, которая находится на лоджии, поднимает шум, и Гарсия Гомез выходит туда с целью утихомирить ее. Бьет по спине тем же орудием, которое он уже опробовал на Эрикссоне. Тогда же она кусает его за ляжку. И в довершение всего бандит перерезает псине горло. Он оставляет дом сразу же, так как нет никаких следов обыска.

– Остаются кое-какие проблемы, – заметил Бекстрём, откинулся на спинку стула и сложил пальцы аркой. – Предложите мне обычные возражения, которые он сам, пожалуй, мог бы представить.

– Его кровь попала туда в другой раз, когда он посещал Эрикссона, – сказала Фелиция Петтерссон. – Что, естественно, ложь, но обратное невозможно доказать на сто процентов, поскольку наша проба ДНК не зафиксирована во времени.

– Да уж точно, – согласилась Анника Карлссон. – Дело ведь может обстоять даже столь плохо, что мы сами поместили его ДНК на месте преступления. Я слышала заявления и похлестче от таких как он.

– Ну да, конечно, – пожал плечами Бекстрём. – Но огромная проблема ведь все равно в том, что у Гарсия Гомеза… с большой вероятностью, по крайней мере… есть алиби на момент преступления. Раны, которые у него, возможно, имеются на теле, когда у нас появится шанс взглянуть на это дело, могли ведь возникнуть в связи со спортивным шоу, в котором он принимал участие, когда кто-то другой разобрался с нашей бедной жертвой преступления.

– Но там ведь все равно не кусаются, – возразил Стигсон, который по телевизору главным образом смотрел представления, связанные с боевыми единоборствами. – На таких соревнованиях, я имею в виду. Предположим, нам сейчас так повезет, что зубы собаки совпадут с повреждением на бедре Гарсия Гомеза…

– У него все равно алиби на момент совершения преступления, – не уступал Бекстрём. – Плюс Гарсия Гомез, если он сейчас признает свое присутствие в доме Эрикссона, может заявить, что просто защищался от бешеной собаки, внезапно набросившейся на него. Ну подумаешь, он жестоко обошелся с животным. Подобного ведь недостаточно. Предложите мне более приличный вариант, – продолжил он и зло посмотрел на Стигсона.

– Если хочешь, я могу задержать его для тебя, – сказала Лиза Ламм и дружелюбно кивнула Бекстрёму. – И пусть он сам выскажет те возражения, которые я сейчас слышала. Даже если мне придется выслушать нечто из этой оперы.

«Довольно приятная женщина, эта Лиза, – подумал Бек-стрём. – И далеко не глупа, хотя, по большому счету, впервые открыла рот за время всех встреч».

– Спасибо за предложение, – сказал он. – Если я смогу получить что-то новое за день или два, будет еще лучше. Я не хотел бы иметь в запасе только это, когда мы посадим его в кутузку.

– Я позабочусь об остальном, – предложила Надя.

– В определенных ситуациях не следует спешить, – назидательно произнес Бекстрём и на всякий случай вздохнул. – Такой, как Гарсия Гомез, никуда от нас не убежит. Если мы вытащим все, что у нас на него имеется, будет о чем разговаривать, когда мы засунем его за решетку. У него есть серебристый мерс, кстати?

– Нет, – ответила Надя и улыбнулась. – Это мы уже проверили. Ни у него, ни у его хорошего друга Фредрика Окаре, и это мы установили, сравнив список возможных преступников с перечнем возможных автомобилей. Как вы наверняка помните, Окаре оказался в поле нашего зрения, когда мы поговорили с товарищами по работе Эрикссона и на всякий случай вытащили из регистра нашей разведслужбы все относительно его окружения, и тогда наше внимание привлек Ангел Гарсия Гомез. Что касается транспорта, у нас сейчас осталось не более сотни машин, которые мы уже стали проверять вручную. Кроме того, мы также обратили внимание на финансы Эрикссона. Коллега Блад занимается данным вопросом.

– У нас есть что-то еще? – спросил Бекстрём.

– Все идет своим чередом, – ответила Анника Карлссон. – И я почти на сто процентов уверена, что Фредрик Окаре и Гарсия Гомез в курсе, как все обстоит с этим делом. Пусть у Гарсия Гомеза и есть так называемое алиби.

– Тем лучше вытащить на свет божий что-то более существенное для предъявления ему, – сказал Бекстрём, у которого уже возникло страстное желание свалить отсюда. Он мечтал скорее переключиться на обычный пятничный график, подкрепиться от души, попасть в объятия Мадам Пятницы и хорошо вздремнуть, прежде чем придет время поужинать с Гегуррой. Мечтал о достойном завершении недели, заполненной тяжелой полицейской работой.

«Хочется скорее оказаться в лучшем мире», – подумал он.

– Что мы делаем в выходные? – спросила Утка Карлссон.

– О чем это ты? – сказал Бекстрём. – Сам я собирался работать.

«Получила?» – подумал он.

– О нашей встрече.

– В следующий раз мы соберемся в понедельник, – объявил Бекстрём. – Если случится что-то, мы ведь можем созвониться и пересмотреть наши планы.

– В понедельник в девять? – предложила Анника. – Что ты думаешь об этом?

– Конечно. – Бекстрём пожал плечами. – Я не собираюсь мешать вам, если у вас есть желание вставать среди ночи. Однако я хочу, чтобы с одним делом вы разобрались сразу же. Речь идет о свидетеле, нашем таксисте. Притащите его сюда, снова покажите все фотографии и позаботьтесь, чтобы он наконец показал на Гарсия Гомеза.

– И с чего, по-твоему, он вдруг сделает это? – спросила Анника Карлссон. – Мы ведь уже разговаривали с ним четыре раза.

– Помогите ему передумать. Пожалуй, это будет не так трудно, памятуя о фотороботе, который он нам оставил. Понятно ведь, что он видел Гарсия Гомеза. Просто не осмеливается показать на него. Вот где собака зарыта.

– Я могу еще чем-то помочь? – спросила Лиза Ламм.

– Позвони судмедэксперту и поинтересуйся, чем он занимается, – сказал Бекстрём.

– Я уже сделала это, – ответила Лиза. – Он и его коллега по-прежнему корпят над тем же вопросом. Хотя его предварительное заключение остается неименным, пока по крайней мере. Эрикссон умер в результате воздействия другого лица и вследствие ударов, нанесенных ему тупым предметом по голове и шее. Поскольку у покойного хватает самых разных повреждений и среди них есть возникшие через несколько часов после смерти, нашему эскулапу потребовалось мнение его коллеги. Так все обстоит вкратце, и он обещает дать окончательное заключение после выходных. Пока никаких новостей по данному обстоятельству.

– Тогда так, – сказал Бекстрём и обвел взглядом собравшихся. – Чего вы ждете? Вперед и за работу.

«Вот ленивые, тупые дьяволы», – подумал он.

68

В то время как Бекстрём проводил встречу своей розыскной группы, Дан Андерссон сидел, погруженный в собственные дела. И прежде всего, он уменьшил слишком многословный документ Йенни Андерссон всего до половины страницы, оставив в нем лишь самое главное. А потом с задумчивой миной сравнивал присланный из полиции Сольны фоторобот их возможного преступника с фотографиями, сделанными коллегой Ковач. И пусть сам он настороженно относился к словесным портретам, все равно отметил для себя явное сходство, а затем позвонил коллеге Ковач на мобильный и спросил, нет ли у нее возможности заглянуть к нему. Желательно сразу же.

– Я нахожусь на пути в наше здание. Мне и коллеге надо поменять машину, поэтому я могу быть у тебя через полчаса, – сказала Ковач.

В ожидании своей сотрудницы он позвонил Йенни Рогерссон и поинтересовался, нет ли у них каких-либо новостей после последней встречи розыскной группы.

– Мы получили утром ответ из Главной криминалистической лаборатории, – сказала Рогерссон. – Он касается ДНК крови на двери лоджии Эрикссона, и она принадлежит человеку, который есть в нашей базе данных. Это Ангел Гарсия Гомез, и его генетический код в нашем случае привязывает сего господина к жилищу Эрикссона. Я пришлю все, что у нас есть на него. Ты получишь материалы через час.

– Очень мило с твоей стороны, – отметил Дан Андерссон. – Жду с нетерпением.

– Кстати, есть, конечно, и обычные сложности тоже.

– Я слушаю, продолжай, – предложил Андерссон.


Через пятнадцать минут он закончил разговор с Рогерссон, и в то самое мгновение, когда начал записывать рассказанное ею, Ковач постучала к нему в дверь. Две минуты спустя она уже покинула его кабинет – ей хватило короткого взгляда на фоторобот, который Дан Андерссон дал ей.

– Само собой, это Гарсия Гомез, – констатировала Сандра Ковач. – В чем проблема?

– Все как обычно, – ответил Андерссон и пожал плечами.

– Тогда ерунда, – сказала Ковач. – Справимся.

– Будем надеяться, – проворчал Андерссон и улыбнулся. – И спасибо за помощь.

– Не за что, – улыбнулась Ковач. – Хороших выходных.


Короткое резюме последней версии меморандума Дана Андерссона состояло из четырех пунктов, и он надеялся успеть встретиться с Лизой Маттей до появления каких-либо новых данных, чтобы ему не пришлось переписывать все еще раз.

В воскресенье 19 мая адвокат Томас Эрикссон пристает к барону Хансу Ульрику Комеру или даже избивает его. А через двенадцать дней, около десяти вечера в пятницу 31 мая, Ханс Ульрик фон Комер встречается с Гарсия Гомезом и Окаре у себя дома около дворца Дроттнингхольм. Еще через двое суток Эрикссона убивают в его доме в Бромме. Гарсия Гомез привязан к месту преступления – был там через несколько часов после убийства. Во-первых, это подтверджают свидетельские показания, во-вторых, анализ ДНК. Решение прокурора подождать с задержанием, как обычно, связано с внутренними интересами следствия, но с этим вопросом все равно каким-то образом требовалось разбираться, пусть здесь все уже лежало за пределами ответственности Дана Андерссона.

Потом он послал свой меморандум Лизе Маттей по электронной почте и попросил еще четверть часа ее драгоценного времени. И ответ («Ты можешь прийти сейчас. С уважением Л.М.») пришел через минуту после того, как он отправил в дорогу свое послание, а пять минут спустя он сидел на стуле для посетителей перед большим письменным столом Маттей.

69

Как только их совещание закончилось, Бекстрём скрылся в своей комнате. Приближался полдень, и требовалось разобраться еще с одним делом, прежде чем он покинет здание полиции и проведет остаток дня более приятным образом.

Сначала он передвинул горы бумаг на своем письменном столе. Затем разложил содержимое самой последней стопки на его поверхности перед стулом, на котором сидел. И, закончив с этим, кивнул довольно.

«Даже пятая колонна, которую полицейское руководство разместило у меня под носом, поймет, что здесь сидит невероятно занятой человек», – подумал Бекстрём и в этот самый момент услышал характерный стук в свою дверь, который мог означать только одно.

– Добро пожаловать, Анника, – сказал он, притворившись, будто погружен в чтение бумаг, и добавил: – Садись, пожалуйста, – хотя она уже успела расположиться на стуле для посетителей. – Чем я могу помочь?

– Наш свидетель, таксист, – сказала Анника Карлссон.

– И что там с ним?

– Мы охотимся за ним уже два дня. От него ни слуху, хотя он обещал Эку явиться на новый допрос. У меня дурные предчувствия, – подвела итог Анника Карлссон.

– Давай все по порядку, – предложил Бекстрём.


Двое суток назад Эк, а также другие сотрудники группы допросов пытались связаться с Арой Дорси. Звонили, по меньшей мере, дюжину раз на его мобильный телефон и столько же раз оставляли ему сообщения – и все без какого-либо результата. Тогда они позвонили ему на работу и узнали, что он сказался больным в тот же день, но обещал дать о себе знать после выходных, если почувствует облегчение. Если верить тому, что Ара сообщил своему работодателю, он сильно простудился и, проявляя заботу о себе самом и о клиентах, решил несколько дней посидеть дома.

– В чем проблема? – спросил Бекстрём и пожал плечами. – Судя по всему, он ведь жив. Был вчера, по крайней мере.

«Опять же, это вполне может быть правдой, если подумать обо всех идиотах вокруг, которые ходят на работу с кашлем и насморком, подвергая опасности здоровье окружающих и мое тоже», – подумал он.

– А проблема в том, что, как мне кажется, он сбежал, – сказала Анника Карлссон и зло уставилась на своего шефа.

– Или просто отключил телефон, – возразил Бекстрём.

– Я попросила Стигсона и его коллег навестить парня дома в Щисте. Они побывали там вчера вечером, и, по их мнению, квартира была пуста. С тем же результатом они повторили попытку утром. Ни малейшего следа Ары Дорси. Тишина и темнота в его квартире.

– Что не мешает ему лежать дома у мамочки или у его девчонки, пока он не поправится, – не сдавался Бекстрём.

– С его мамочкой мы уже поговорили, и он не давал ей знать о себе уже почти месяц. Поэтому мы даже не стали спрашивать, есть ли у нее причина для беспокойства. Никакой подруги у него, похоже, нет. Зато Стигсон пообщался с одним из его соседей, и тот поведал ему, что видел Ару вчера утром. Тот садился в автомобиль с мужчиной, своим ровесником, неизвестным соседу. Потом они уехали. У нашего таксиста с собой были две сумки, которые он положил в багажник. Особенно больным он не выглядел. Номера машины, на которой Дорси уехал, у нас также нет.

– Как вариант можно ведь предположить, что он поболтал с какой-то газетой, получил некое количество тысячных купюр в благодарность за беспокойство, купил горящий тур и отправился в теплые края, пересидеть до тех пор, пока здесь все не успокоится.

«Это, помимо всего прочего, объясняет, почему мой знакомый репортер в курсе, что в районе места преступления видели Ангела Гарсия Гомеза», – подумал Бекстрём.

– Вряд ли, – мотнула головой Анника Карлссон. – Смерть Эрикссона стоит на первых полосах газет уже неделю, и если бы кто-то из этих жучков знал о Гарсия Гомезе, они, наверное, напечатали бы такую новость сразу же.

– Возможно, – согласился Бекстрём. – Вполне возможно. Но что, если они не успели проверить данные? Или проверили и обнаружили то же алиби, в которое уперлись мы – относительно участия Гарсия Гомеза в шоу по единоборствам в воскресенье вечером.

– Я тебя услышала, Бекстрём, – сказала Анника Карлссон. – Но мне кажется, вполне вероятна и другая возможность, вовсе не столь приятная.

– И какая же?

– Я сама разговаривала с владельцем, на которого работал Ара. А также с нашим обычным источником в таксомоторной компании Стокгольма, и она поведала мне, что пару дней назад, то есть во вторник, им звонил один из наших коллег, пожелавший узнать имя водителя, работавшего на определенном такси в ночь на понедельник. По странному совпадению речь шла о машине с тем самым регистрационным номером, как у той, на которой ездил наш таксист.

– И что она ответила? – спросил Бекстрём.

«Плохо дело», – подумал он.

– Отослала в фирму, где числится данный автомобиль, – ответила Анника Карлссон. – Я только сейчас разговаривала с ними. Им звонили в среду утром.

– И что они?

– То же самое с той разницей, что назвали коллеге имя и адрес нашего свидетеля.

– А у этого коллеги есть имя? – поинтересовался Бекстрём.

– Нет, – ответила Анника Карлссон. – Никто его не запомнил, во всяком случае. Наш источник в таксомоторной компании почти на сто процентов уверен, что он не называл себя. В остальном говорил в нашей обычной манере, если верить ей.

– А может, все дело в том, что мы бегали друг за другом и что кто-то из наших коллег звонил и туда, и туда? На первых порах, когда царил настоящий хаос после получения сообщения о скоропостижной смерти адвоката Эрикссона?

– Нет, – сказала Анника Карлссон. – Я опросила всех. Все только качают головой. Да и зачем им было это делать? Свидетель сам связался с нами, причем уже во второй половине дня в понедельник. А значит, кто-то другой искал его, и как раз в этом случае, по-моему, речь не идет об обычном журналисте, который в поисках сенсации выдает себя за полицейского. И в этом случае, насколько я понимаю, все значительно хуже.

– Гарсия Гомез, Окаре? – предположил Бекстрём.

– Конечно, – кивнула Анника. – Я больше склоняюсь к этому предположению. Если тот, кто сидел в мерсе, когда наш свидетель чуть не переехал Гарсия Гомеза, успел включить фары ему в спину, то он наверняка записал номер его такси. Или номер с таблички на крыше. Она же само собой светилась, он ведь освободился и мог взять нового клиента.

– Наверняка, – согласился Бекстрём.

«Плохо дело, хуже некуда», – решил он. Хотя какое это сейчас имело отношение к нему? Его в скором времени ждал приличный обед в качестве первой фазы, чтобы потом он мог отпраздновать выходные в своей обычной манере. Ему осталось лишь дождаться, когда чертова лесбиянка-мужененавистница уйдет от него, чтобы сразу отправиться восвояси.

– Итак, как мы действуем? – спросила Анника Карлссон.

– Все как обычно, – ответил Бекстрём. – Поболтаем с прокурором, чтобы мы смогли взять в оборот нашего свидетеля. Объявим его в розыск, и знаешь ли, лучше сразу же задержим этого идиота. Его надо притащить на допрос без предварительного уведомления и чем быстрее, тем лучше. Поручим сыскарям проверить его адреса, и пусть они, кроме того, внимательно понаблюдают за нашими подозреваемыми и их окружением. Чтобы с нашим таксистом случайно не приключилось ничего похуже простуды. А стоит обстановке накалиться, лишним не будет, если мы арестуем и Окаре, и Гарсия Гомеза.

– Именно это я и собиралась предложить, – констатировала Анника Карлссон, которая явно значительно повеселела.

– А сейчас ты должна извинить меня, поскольку мне надо бежать на встречу в Государственное полицейское управление. – И Бекстрём, на всякий случай посмотрев на часы, обеспокоенно покачал головой.

70

Интересно, как ей удается вести такую жизнь, подумал комиссар Дан Андерссон. Женщина, которую он имел в виду, сидела всего в паре метров от него, с другого конца большого письменного стола. Лиза Маттей не относилась к тем, кого он и другие мужчины провожают взглядом, когда они проходят мимо по улице, но там, где он сейчас находился, она была самой заметной из всех прочих женщин, которых он когда-либо встречал.

Бледная блондинка, стройная, хорошо тренированная, одетая с иголочки в малейших деталях и неопределенного возраста, приблизительно между тридцатью и сорока. В ее голубые, обычно наполненные любопытством глаза достаточно было посмотреть один раз, и сразу становилось ясно, что она уже видит тебя насквозь, а тебе позволит заглянуть в ее собственные мысли, только если у нее возникнет такое желание.

– Спасибо за обоснование, которое ты прислал мне, – сказала Лиза Маттей. – Я прочитала твою информацию с большим интересом. Особенно последнюю версию.

«И явно сделала это за те две минуты, пока я шел от моей комнаты до твоей», – подумал Дан Андерссон, но с учетом ее положения предпочел сохранить свои мысли при себе и довольствовался лишь кивком.

– Почти со всеми преступлениями все ведь обстоит именно так: они являются запредельными деяниями в этическом и моральном смысле. Мы идем против правил, или игнорируем их, стараясь добиться различных преимуществ, и в самых простых случаях речь идет о деньгах, сексе или власти. Хотя твой случай, Дан, по-моему, несколько сложнее, – констатировала Лиза Маттей и улыбнулась ему. – Мне кажется, ты пришел сюда, главным образом, с целью облегчить собственные душевные муки. Пусть даже твои мотивы самые что ни на есть добрые и понятные.

– Шеф должен меня извинить, но я на самом деле не понимаю… – пожал плечами Дан Андерссон.

– Если мы начнем с чисто фактической стороны дела, то речь идет о возможной связи между фон Комером и двумя личностями, которые, судя по всем данным, вполне могут иметь отношение к убийству известного адвоката. Так называемое алиби Гарсия Гомеза я пока не беру во внимание. И он, и Фредрик Окерстрём не самые приятные люди, и опасность новых преступлений с их стороны ты, точно как и я, наверняка оцениваешь как очень высокую. И конкретно тебя беспокоит, что коллеги из Сольны не знают о контактах между фон Комером и двумя другими, а поскольку ты в душе и сердце остаешься честным старым полицейским, тебе хочется, во-первых, помочь им раскрыть их убийство, а во-вторых, избежать каких-либо проблем, возможных в данной связи. Поэтому ты жаждешь заручиться моим согласием на то, чтобы мы связались с полицией Сольны и рассказали им все известное нам. И пока я прекрасно понимаю ход твоих мыслей. Это симпатично и совершенно правильно с профессиональной точки зрения. Проблема, к сожалению, в другом, и здесь я не имею в виду все те многочисленные инструкции, которые мы нарушим, поделившись с ними нашей информацией. Главная проблема ведь в другом.

– В том, что у нас на данный момент нет полной уверенности относительно причастности фон Комера к убийству Эрикссона, – сказал Дан Андерссон. – По данному пункту я полностью согласен с шефом.

– Добавь сюда еще тот факт, что убийство адвоката на самом деле не наша епархия. В любом случае давай сейчас все равно прикинем, чем все для нас обернется, если мы проигнорируем наши собственные правила и расскажем коллегам из Сольны о контактах фон Комера с Окаре и Гарсия Гомезом, а потом окажется, что мы ошибались, – произнесла Маттей с дружелюбной улыбкой.

– Ну, опасность утечки в средства массовой информации в таком случае, я полагаю, значительно большая, чем обычно, – сказал Дан Андерссон.

– При мысли о том, что Эверт Бекстрём является руководителем розыска, не пройдет и несколько часов, как мы сможем прочитать в вечерних газетах, что полиция задержала, я цитирую «лучшего друга короля», поскольку он, я цитирую «убил самого известного гангстерского адвоката страны». Или если мы предположим наверняка более мягкий вариант в нашем собственном «домашнем» издании «Свенска дагбладет»: «Близкий друг короля подозревается в причастности к убийству известного адвоката», – констатировала Лиза Маттей, показав знаки кавычек указательными и средними пальцами левой и правой руки.

– Что было бы худшим вариантом, и я прекрасно понимаю, о чем говорит шеф, – сказал Дан Андерссон.

«Пожалуй, чуть жутковато, на мой вкус, несмотря на улыбку и дружеский тон, – подумал он. – Как лгут такой, как Лиза Маттей, когда она сразу видит тебя насквозь?»

– К сожалению, это еще не самая худшая альтернатива, – продолжила Маттей и покачала головой. – Если сейчас окажется, что ты прав, и фон Комер действительно замешан в убийстве Эрикссона, и мы поможем им разобраться с этим делом, то тем самым дадим сигнал нашим политическим работодателям, что самое время для них поразмыслить об изменении конституции и упразднении монархии. Пожалуй, было бы не слишком удачно.

– Да уж точно, – согласился Дан Андерссон. «Невозможно возражать, когда кто-то держит у твоего языка опасную бритву».

– Так каким образом мы поступим, Дан? – спросила Маттей и с любопытством посмотрела на него.

– Если тебя интересует мое мнение, я предложил бы пойти обычным путем, – ответил Дан Андерссон.

– Ну что ж, значит, в этом у нас с тобой полное согласие, – констатировала Лиза Маттей. – Мы поступим в нашей традиционной манере, и да будет тебе известно, и это исключительно между нами, я уже разобралась с практической стороной дела.

71

После пятничного совещания розыскной группы инспекторы Ян Стригсон и Фелиция Петтерссон приложили ухо к рельсам и поболтали с традиционно все знающими личностями в своем округе. И все их осведомители сообщили примерно одно и то же. Согласно разговорам, ходившим в их «деревне», именно «Ангелы Ада» Сольны позаботились о том, чтобы адвокат Эрикссон переместился в мир иной. Ему отомстили за старые обиды, а при мысли о том, кто выступал в роли униженных и оскорбленных, выбор был не так велик. В общем данные всех источников не отличались разнообразием и везде оставались на уровне слухов, и единственным преимуществом в данной связи стало то, что удалось сэкономить казенные деньги.

– Окаре и его кореша постарались. Это любой знает, кто хоть немного в курсе…

– Парни из «Ангелов Ада» стоят за всем этим… Окаре и чокнутый чилиец, который устраивает собачьи бои в Ринкане…

– Богдан и Янко отделали Эрикссона. Хотя заплатил за работу Окаре…

– Все то же дерьмо после ограбления инкассаторской машины в Бромме несколько лет назад. Это работа «Ангелов Ада». Я слышал, Грислунд сидел за рулем их машины, и они прихватили с собой то и другое, когда сваливали оттуда…

– Кто непосредственно постарался, я не знаю, но это точно работа Окаре. Он устал от Эрикссона за последние годы…

И так далее, и тому подобное…

– Если бы речь шла об обычном голосовании среди всякой шпаны, мы уже закрыли бы дело, – вздохнул Стигсон, высадив пятого за день стукача с заднего сиденья их машины.

– И что будем делать? – спросила Фелиция. – Завяжем на сегодня или?..

– Мне надо зайти в магазин, – сказал Стигсон.

– О’кей, – улыбнулась Фелиция. – Тогда я поеду назад в отдел и отпишусь за нас обоих. Поскольку не пью.

– Справедливо, – согласился Стигсон.

«Она просто чудо, эта Фелиция», – подумал он.


Через пятнадцать минут Стигсон стоял в очереди в винный отдел в торговом центре Сольны. Никаких излишеств – шесть банок пива и 0,33 виски, но поскольку имелась причина для праздника, примерно такой набор и требовался. Если бы в мире существовала какая-то справедливость, он и его гражданская жена сейчас уже сидели бы в самолете, летевшем в Испанию, где они заранее запланировали провести отпуск. Если бы их пока еще неизвестный преступник не забил насмерть адвоката Эрикссона. Так что сегодня утром его дама улетела отдыхать со своей подругой. А вчерашний вечер они провели в ссоре – слово за слово, и перебранка закончилась с плачевным результатом для обоих.

«Да пошли они все к черту», – подумал Стигсон, имея в виду, прежде всего, Эрикссона, который мог бы выбрать лучшее время для своей скоропостижной кончины, а также Тойвонена, составившего список розыскной группы, и своего собственного шефа, толстого коротышку, который вообще был невыносимой личностью и, возможно, уже несколько часов сидел в кабаке и жрал деликатесы, в то время как он сам и все другие пахали засучив рукава.

– Как дела, парень? Тебе, похоже, не сладко приходится, – констатировал кто-то у него за спиной, и большая рука легла на плечо Стигсона.

Позади него в очереди стоял Ролле Столхаммар. Бывший коллега, а также легендарная личность как среди полицейских, так и среди всякой шпаны.

– Столис! – воскликнул Стигсон. – Как поживаешь? Рад видеть тебя.

«Ему уже семьдесят лет, а он все такой же здоровяк – два метра ростом, сто двадцать килограмм мышц и костей, черные как вороново крыло волосы, – подумал Стигсон. – Впрочем, волосы он, наверное, все-таки покрасил».

– Винный магазин в пятницу… Именно здесь можно встретить полицейского в такое время, и пенсионера вроде меня и такого служаку, как ты, – констатировал Ролле Столхаммар, – из тех, кто по-прежнему бегает кругом, словно вы муравьи в трусах. Как дела с Эрикссоном, кстати?

– Если ты никуда не спешишь, может, обсудим это за пивом? – предложил Стигсон.

«Если кто-то и слышал что-то об этом деле, то, скорее всего, Ролле», – подумал он.


Десять минут спустя они сидели в китайском ресторане в торговом центре Сольны. Здесь, по большому счету, подавали то же самое пиво, что и в местном баре, расположенном через стену от винного магазина, но при этом в это время было немноголюдно, что и определяло выбор, когда требовалось поговорить доверительно.

– Я помню свое последнее дело, прежде чем ушел, оставив жетон и пистолет, – сказал Ролле, получивший большую порцию пива и маленькую виски в придачу, стоило ему сесть за стол. – Это было убийство педика в Сёдере. Более десяти лет назад. Печальная история. – Он с кривой ухмылкой покачал головой, кивнул и поднял свой стакан.

– За нас, – сказал Стигсон, который также получил виски. Неясно, по какой причине.

– Мы не сумели разобраться с тем делом, – констатировал Ролле Столхаммара. Вздохнул и сразу же запил виски несколькими большими глотками пива. – И как, черт возьми, мы смогли бы сделать это, когда жирный коротышка Бекстрём был у нас руководителем розыска.

– Ну, здесь в Сольне все ведь складывается хорошо для него. По-настоящему хорошо, – заметил Стигсон. – По-моему, он не провалил ни одного убийства с тех пор, как он пришел сюда.

«Да к тому же он ведь мой шеф», – подумал он.

– Помню, как он засадил меня в кутузку, поскольку вбил себе в голову, что я убил Калле Даниэльссона, моего лучшего друга. Этот человек не поддается никаким описаниям.

– Да, но там ведь все нормально разрешилось в конце концов. И именно благодаря Бекстрёму, – возразил Стигсон.

– В конечном счете да. Но я имею в виду, что не надо сажать таких, как Бекстрём, на убийство педика. Ты же в курсе, что он не любит голубых? И также Эрикссона, если говорить об этом. Поправь меня, если я ошибаюсь, но, по-моему, ведь Эрикссон защищал бедуина Афсана Ибрагима, когда его обвиняли в покушении на убийство Бекстрёма. И во время судебного разбирательства началась болтовня о том, что Эверт якобы получал взятки от старшего брата Афсана, Фархада. Ни черта Бекстрём не забывает таких вещей. Что, черт возьми, произошло со старыми инструкциями на сей счет?

– А что ты сам думаешь? Кто, по-твоему, прибил Эрикссона? – спросил Стигсон, у которого возникло сильное желание переменить тему.

– Если ты поболтаешь с местной шпаной, у них, похоже, единое мнение по данному вопросу, – сказал Ролле Столхаммар, с улыбкой поднял свой пустой пивной бокал и показал его официантке. – Если ты спросишь меня, все это чушь собачья.

– О чем ты?

– О том, что Фредрик и Ангел якобы сделали это, – объяснил Ролле Столхаммар. – Тебе столь же хорошо, как и мне, кстати, известно, что Гарсия Гомез дрался в Глобене в то время, когда убивали Эрикссона.

– Ага, ты в курсе, значит. И откуда знаешь? – спросил Стигсон.

– Бывших полицейских не бывает, – ответил Столхаммар, многозначительно пожав плечами. – Кто из твоих коллег рассказал об этом мне, я, однако, забыл, кто именно, – добавил он, подняв новый бокал с пивом, который только сейчас получил. – Черт, мы сидим здесь и все болтаем и болтаем, так что в горле пересохло.

– За нас, – поднял бокал Стигсон.

«Бывших полицейских не бывает… все так просто», – подумал он.

– Нет, – сказал Ролле Столхаммар с нажимом, вернув свой бокал на стол. – Если тебя интересует мое мнение, то ты можешь забыть и Окаре, и Гарсия Гомеза, и всех их прочих приятелей. Не потому что у них отсутствовало желание прибить Эрикссона. Я не это имею в виду.

– О чем ты тогда?

– Никогда, черт возьми, они не поехали бы к нему домой и не грохнули бы его в хате, где он жил. Забудь. – Ролле кивнул. – Это же настоящая крепость. Камеры и сигнализация повсюду. Окаре не настолько глуп. Пожелай он убить Эрикссона, разобрался бы с ним уже несколько лет назад.

– Насколько мы можем судить, у Окаре в любом случае нет алиби на момент убийства, – возразил Стигсон.

«Хорошо еще, что Бекстрём тебя не слышит», – подумал он.

– Если он не присутствовал на шоу и не болел за Гарсия Гомеза, то находился дома у своей девчонки, – уверенно сказал Ролле. – Он охоч до баб, старина Окаре. Впрочем, как, пожалуй, и они до него.

– Если верить криминальной полиции лена, это они уже проверили. По их утверждению, он не был ни у одной из своих дам. В тот вечер, по крайней мере, – возразил Стигсон.

– Откуда, черт побери, им знать, – ухмыльнулся Ролле. – Насколько я слышал, он нашел себе новую. Датчанку, с которой, по-видимому, познакомился через своих датских братьев. Вот и вся история.

– И как ее зовут? Его новую даму. Датчанку?

– Понятия не имею, – покачал головой Ролле. – Ты же знаешь, Янне. Настоящий мужик никогда не болтает о подобных вещах. Мужчины не говорят о бабах, с которыми спят.

– О’кей. Забудем ее. Кто же тогда постарался? Убить, я имею в виду, – спросил Стигсон.

– Неправильный вопрос, – усмехнулся Ролле. – Кто не сделал бы этого? Не прибил бы ублюдка Эрикссона? Думаю, таких хватало. Соседи, бывшие женщины, бывшие друзья, клиенты, жертвы преступления, плюс несколько сотен всякой уголовной швали, с кем он сталкивался по разному поводу. Эрикссон ведь был гангстером. Хотя и с дипломом юриста.

– Не хочешь чего-нибудь еще, Ролле? – спросил Стигсон уклончиво, кивнув на почти пустую пивную кружку Столхаммара.

– Достаточно, – сказал Ролле и покачал головой. – Самое время закончить. Кроме того, меня еще ждет ужин с одним старым корешем. Ты ничего больше не хочешь, кстати? На дорожку домой. Если туда собираешься.

– Нет, – ответил Стигсон. – Хватило и пива. Сейчас вот только расплачусь.

– Забудь, – буркнул Ролле. – За счет заведения, – объяснил он и кивнул их официантке, которая улыбнулась и кивнула в ответ.

– За счет заведения? И с какой стати?

– Я был здесь позавчера после матча на арене. Когда АИК навтыкал Сине-белым. К сожалению, несколько гостей заблудились на пути в свой Гетеборг и почти уже наехали на персонал, когда я зашел выпить пивка на сон грядущий.

– Вот, значит, как, – сказал Стигсон и кивнул легенде, сидевшей напротив него с другой стороны стола.

«Столле наверняка ведь уже исполнилось семьдесят», – подумал он.

– В общем, они убрались в задницу, – констатировал Ролле. – Хозяин дал мне по пиву за каждого бузатера. Из расчета на неделю. Я не такой, как Бекстрём, если ты это подумал. Никаких обычных взяток или скидок для полицейских. Однако не вижу никаких проблем в том, чтобы взять плату за хорошо выполненную работу.

– Тогда спасибо от меня, – сказал Стигсон.

«Да, ты уж точно не слишком похож на Бекстрёма, – подумал он. – А о том, что мы нашли кровь Гарсия Гомеза на двери лоджии Эрикссона, пусть кто-то другой расскажет ему. Полицейский – всегда полицейский».

72

Наконец-то пятница!

Сначала добротный обед в одном из его любимых заведений. Испанском ресторане на Флеминггатан, располагавшемся всего в нескольких кварталах от следующего пункта программы.

Бекстрём заказал богатую подборку всевозможных деликатесов (ветчины, колбасы, биточки, ракообразные, сыры, небольшие кусочки разных омлетов), которые он запивал испанским пивом и несколькими приличными рюмками водки, хотя владелец заведения, знавший его по прежним визитам, пытался навязать ему бокал сухого шерри.

– Я не пью такого, – проворчал Бекстрём и покачал круглой головой. – Но ты можешь налить мне еще водки.

– Комиссар должен обязательно попробовать сухое шерри, – настаивал ресторатор и вздыхал с сожалением. – Среди моих земляков это традиционный напиток к закускам.

– Отсюда такая разница между настоящими и фальшивыми испанцами, – пошутил Бекстрём и улыбнулся дружелюбно.

«Этот идиот выглядит, как грустная андалузская собака после дождя. Между тем не плохо бы перенимать обычаи тех мест, куда приехал, – подумал он. – В противном случае хуже не будет, если ты снова отправишься домой».

Пока он ел, солнце вышло из-за туч, и Бекстрём перебрался на открытую террасу и выпил кофе с испанским бренди. Он надел черные очки и разогревал свой аппетит перед предстоящим визитом к Мадам Пятнице.

До ее салона он прогулялся пешком и, оказавшись на широкой обитой кожей массажной скамье, изменил свою обычную программу, выполнив все в обратном порядке.

Возможно, дело в острой еде и пикантных соусах, подумал Бекстрём, когда для начала поработал своей суперсалями, и закончил тем, что партнерша расслабила ему мышцы и суставы. И к концу первой фазы она начала бормотать что-то бессвязное с закрытыми глазами, а потом раскрыла их широко и кричала в голос. Все это по-польски и совершенно непонятно для такого шведа, как он.

«Да, пожалуй, она должна платить мне, принимая в расчет все звуки, которые мне приходится терпеть», – подумал Бекстрём, когда сунул зажим с купюрами в карман и вышел на улицу, чтобы отправиться домой и выполнить третий пункт своей насыщенной программы.

После короткого трехчасового сна он проснулся. Бодрый как огурчик, с абсолютно ясной головой. И потратил целый час на то, чтобы принять душ и намазаться всякими хорошо пахнувшими снадобьями, и в довершение всего оделся очень тщательно.

Окончательный результат он оценил при помощи зеркала в прихожей, кивнул одобрительно по поводу увиденного, по телефону вызвал такси, выпил рюмку на дорожку (без необходимости беспокоиться относительно ментоловых таблеток) и поехал в кабак, чтобы поужинать со своим старым знакомым Гегуррой. А ровно в восемь вошел в фойе «Подвала Оперы», вне всякого сомнения самого дорогого ресторана Швеции.

«Ничего лишнего, – подумал Бекстрём. – Все будет как обычно, просто трапеза из трех блюд». В то время как все его глупые и нищие коллеги сидели перед телевизором в компании вечно недовольных баб, умственно отсталых детей, коробок с пиццей, засохшим сыром и несвежим пивом.

IV. Подлинная история носа Пиноккио

73

Когда он вошел в заведение, Гегурра уже сидел там и ждал его. Элегантный, как всегда, в начищенных до блеска черных ботинках, в которые можно было смотреться как в зеркало, в темно-синем шелковом костюме, светлой кремовой рубашке, в честь такого дня застегнутой на все пуговицы. Пожалуй, в знак приветствия лету, которое наконец пришло после долгой зимы и прохладной весны. Идеальный, с какой стороны ни посмотри, как испанский гранд из другой эпохи, от подошв ботинок до загорелого, резко очерченного профиля и белой шевелюры.

Кроме того, при нем находился его старый портфель-кейс. Конечно, тонкий и потертый, из светлой кожи, но одновременно верный знак того, что впереди их ждут приятные дела. О чем Бекстрём знал по собственному опыту. Так же хорошо, как и то, что если время поджимало, его толщины в любом случае хватало для довольно увесистого коричневого конверта, который мог переместиться к нему в карман, как только они договорятся по всем практическим моментам.

Будучи сам безупречным человеком, Бекстрём все равно ощутил легкую зависть, увидев антиквара.

Гегурра ни капельки не похож на обычного цыгана, подумал он. Никому и в голову не придет, что он вырос в кибитке вместе со всеми прочими представителями своего большого семейства, когда они в веселые пятидесятые путешествовали из страны в страну, развлекая народ на улицах и попутно воруя кур и медную посуду и мимоходом грабя того или иного пенсионера.

– Приятно видеть тебя, Бекстрём, приятно видеть тебя, – повторил Гегурра, обеими руками пожимая правую руку комиссара.

– Я тоже рад нашей встрече, – проворчал Бекстрём. «Но я же не отрываю тебе пальцы».

* * *

Гегурра для начала постарался удивить Бекстрёма. Вместо того, чтобы направиться в большой ресторан и занять их обычный, стоявший немного в стороне столик, они на лифте поднялись на этаж выше и прошли прямо через большое здание Королевской оперы. А в конце коридора Гегурра остановился и набрал код на замке массивной дубовой двери, которая сразу же с тихим скрипом открылась.

В честь их встречи, а прошло ведь немало времени с тех пор, как они виделись в последний раз, и с учетом важности вопросов, которые им требовалось обсудить, Гегурра позаботился о том, чтобы они смогли перекусить, выпить и пообщаться в по-настоящему спокойной обстановке.

– Это приватное отделение «Подвала Оперы», – объяснил Гегурра и жестом пригласил Бекстрёма пройти внутрь. – Оно для узкого круга избранных, и сегодня вечером там будем только ты и я.


«Вряд ли здесь есть опасность столкнуться с Уткой, Тойвоненом или кем-то другим из моих нищих коллег, – подумал Бек-стрём, располагаясь за столиком у окна на двоих, накрытым белой льняной скатертью, на которой лежали коричневые салфетки, стояло столовое серебро и большой набор переливающихся всеми цветами радуги хрустальных рюмок и бокалов. – Даже Кайсу с крысой, пусть она шеф полиции лена, не пустят сюда».

Персонал явно был заранее проинструктирован. Даже не спрашивая их предпочтений, и хозяину мероприятия, и его гостю принесли все их самое обычное. Чешское пиво и русскую водку, достойные настоящего комиссара, и большой сухой мартини с оливками сбоку на тарелке для его более утонченного сотрапезника.

– За нас, Бекстрём, – сказал Гегурра и поднял свой бокал. – Мне кажется, впереди у нас особенно приятный вечер.

– За нас, – поддержал Бекстрём. Кивнул, запрокинул голову и ополовинил свою рюмку.

– Что касается еды, я думаю, тебе не стоит беспокоиться, – сказал Гегурра и, пригубив содержимое своего бокала, поставил его перед собой. – Я уже все заказал. Сначала небольшой шведский стол, чтобы мы могли отдать дань уважения нашей шведской селедке, икре уклейки, лососю, копченому угрю, маслу, сыру, хлебу и мелкому свежему картофелю, который буквально на днях выкопали из сконской земли. Все обычное, ты знаешь. Я попросил, конечно, заменить шведский печеночный паштет на французскую гусиную печень, но думаю, ты не будешь разочарован. Затем мы получим жареное на гриле телячье филе, а относительно десерта, я собирался предложить торт безе, который, насколько мне известно, ты обожаешь.

– Звучит хорошо, – согласился Бекстрём. – Ничего лишнего.

«Во всяком случае, в наше трудное время, когда половина Европы чуть ли не умирает от голода», – подумал он.

– Если ты не возражаешь, я бы также хотел начать с одного маленького вопроса, – сказал Гегурра, откинулся на спинку стула, улыбнулся Бекстрёму и покрутил бокал между своими наманикюренными пальцами. – Как я говорил тебе по телефону, мне понадобилось уехать за границу по делам на время, но из Интернета я узнал об убийстве адвоката Эрикссона и о том, что мой дорогой брат… вполне заслуженно… получил задание руководить поисками его убийцы.

– Угу, – буркнул Бекстрём и кивнул. – Все верно.

– В таком случае, мне кажется, я в виде исключения смогу помочь моему брату, внеся свою скромную лепту в его расследование.

– Звучит хорошо, – сказал Бекстрём.

«Хотя этот идиот говорит так, словно у него алая роза засунута в задницу», – подумал он.

74

Прежде чем Бекстрём откинулся на спинку стула, чтобы выслушать Гегурру, их образцовый официант воспользовался случаем и наполнил его рюмку.

«В полной тишине, – подумал Бекстрём. – Просто появился ниоткуда и налил, не сказав ни слова, и даже не понадобилось делать никаких лишних движений для привлечения его внимания».

В пятницу 17 мая, за две недели до того, как его убили, адвокат Томас Эрикссон позвонил Гегурре и попросил о встрече, поскольку ему понадобилась помощь в оценке небольшой коллекции произведений искусства, которую один из его клиентов поручил ему продать. Так как Гегурра собирался отбыть в Лондон в тот же вечер, они встретились в его офисе в Старом городе во второй половине дня.

– И все из-за него, – объяснил Гегурра. – Мне еще требовалось сделать кучу дел перед отъездом, но когда он узнал, что я буду отсутствовать почти три недели, захотел любой ценой увидеться до того, как я отправлюсь в дорогу. И появился у меня сразу после обеда.

– Ты давно знал его раньше, – сказал Бекстрём, и это прозвучало скорее как утверждение, чем как вопрос.

– Не лично, – ответил Гегурра и покачал головой. – Я встречался с ним в связи с одним судебным процессом несколько лет назад. Меня вызывали туда в качестве эксперта. Прокурор вызвал, если тебе интересно. Речь шла о крупном мошенничестве с произведениями искусства, и Эрикссон защищал главного фигуранта по делу. Фальшивые Матисс и Шагал, литографии, сам черт не разберет, – сказал Гегурра и озабоченно покачал головой.

– Он хотел получить помощь с оценкой, ты говоришь.

– Небольшая коллекция, всего два десятка позиций, и главным образом живопись. Вообще речь шла о русском искусстве и произведениях конца девятнадцатого и начала двадцатого века. В общей сложности о пятнадцати различных картинах, и во всех случаях дело касалось иконописи.

– Иконописи? – переспросил Бекстрём.

– Да, или икон, так тоже говорят. Я полагаю, ты знаком с данным термином?

– Ну естественно, – ответил Бекстрём, который ходил в воскресную школу, будучи ребенком. – Это ведь изображения христианских святых? Ангелов, и пророков, и других священных личностей библейской истории?

– В православной церкви, – уточнил Гегурра и кивнул. – С точки зрения сюжетов их можно описать, как иллюстрации к Библии и к другим религиозным текстам. И чаще всего, точно как ты говоришь, речь идет о личностях, имевших большое значение для истории христианства.

– Ну, я прекрасно понимаю, о чем речь, – солгал Бекстрём и кивнул небрежно, на всякий случай потерев основание носа.

– Традиция написания икон берет начало в шестом столетии от Рождества Христова и за полторы тысячи лет, прошедшие с той поры, люди нарисовали их десятки миллионов, – продолжил Гегурра. – На протяжении всего этого периода они висели, по большому счету, в каждом православном доме, одна или несколько, естественно при наличии денег, необходимых для их покупки.

– Дорогие вещицы, – заметил Бекстрём и подкрепился капелькой своей замечательной водки. – Особенно русские иконы, если я все правильно понял.

– Нет, на самом деле все не совсем так. – Гегурра покачал головой. – Скорее это что-то вроде религиозного крестьянского искусства, зачастую среднего или чуть ли не низкого качества. Они существуют в огромном количестве, и кроме того полно еще современных копий. В среднем русскую икону ты можешь получить приблизительно за тысячу, а если зайдешь в обычный комиссионный магазин в Санкт-Петербурге, найдешь их множество.

– Почему он тогда захотел, чтобы ты оценил их? – спросил Бекстрём. – На мой взгляд, не стоило труда даже тащить их в твой офис.

– А он и не сделал этого, – сказал Гегурра с еле заметной улыбкой. – Просто взял с собой фотографии тех предметов, о которых хотел знать мое мнение. Снимки были выполнены в связи с предыдущей оценкой, и мне их вполне хватило для предварительной оценки. Подборка также оказалась далеко не плохой. И стоимость каждого произведения лежала далеко выше среднего уровня для обычных икон даже сейчас, когда цены на русское искусство резко пошли вверх.

– И о чем мы говорим в денежном выражении? – уточнил Бекстрём.

– Всего, значит, было пятнадцать икон, и во всех случаях речь шла об изображениях святых. Стоимость четырнадцати из них я оценил между пятьюдесятью и двумястами тысячами шведских крон. Это более чем прилично для обычной иконописи. Средняя цена получалась больше сотни тысяч за доску.

– А пятнадцатая? – спросил Бекстрём, по какой причине почувствовав, как у него пересохло во рту.

– С ней все обстояло таким образом, что она стоила столь же, как и все другие, вместе взятые, хотя это, собственно, была не настоящая икона. С ее помощью художник как бы поиздевался над своим тестем. Автора звали Александр Верщагин. Он родился в 1875 году и был молодым радикалом, или скорее скандалистом, и ему абсолютно не нравилось рисовать на религиозные сюжеты. Он был пейзажистом, творившим в конце девятнадцатого столетия, и умер в канун нового, 1900 года. Ему как раз исполнилось двадцать пять.

– И от чего он умер? – спросил Бекстрём с любопытством.

– От известной русской народной болезни, от пьянства, – ответил Гегурра с мягкой улыбкой.

– Печальная история, – вздохнул Бекстрём. – Парень, похоже, имел определенные задатки, принимая в расчет то, что ты рассказываешь.

– Верщагин, несмотря на свой скромный возраст, считался невероятно одаренным художником. Сегодня его работы, если мы говорим о пейзажах, продаются по цене от пяти до двадцати миллионов. К сожалению, он оставил после себя не особенно много работ. Известно только два десятка его картин. Возможно, причина в его далеко не праведном образе жизни. Верщагин пил как сапожник и ненавидел своего тестя, богача, немца по происхождению, судового маклера в Санкт-Петербурге. Тот был добрым и глубоко религиозным человеком, который после долгих и тяжелых дум перешел из своей лютеранской веры в русское православие. Именно тесть содержал Верщагина и его семейство, если говорить о жилье, одежде, питании и всем прочем необходимом. В то время как зятек, наоборот, постоянно пил, устраивал скандалы, обманывал свою молодую супругу, не заботился о маленьких детях и в промежутках время от времени рисовал ту или другую замечательную картину.

– Мир неблагодарен, – констатировал Бекстрём со вздохом.

– Да, и в данном случае это выразилось в том, что он нарисовал икону, представлявшую святого Феодора столь же толстым, как и пресловутый греческий прелат из шестнадцатого века, отлученный от церкви за его похождения с блудницами и финансовые аферы во имя Господа нашего. Икона Верщагина, представлявшая святого Феодора, стала исключительным творением не только в техническом смысле. Он нарисовал ее на старинном образе, которому было несколько сотен лет, и в качестве своего подарка к шестидесятилетнему юбилею тестя. И единственная проблема состояла в том, что сходство святого Феодора с самим юбиляром откровенно бросалось в глаза. Просто тесть Верщагина тоже был очень полным человеком. Кроме того, святой Феодор по какой-то причине засовывал свою правую руку в ящик для сбора пожертвований, что выглядело, мягко говоря, необычным в данной связи. Как звали тестя по имени, тебе, наверное, не составило труда просчитать.

– Само собой, – сказал Бекстрём. – Кроме того, мне кажется, ты узнал, что предметы искусства, которые Эрикссон просил тебя оценить, ворованные.

«Известный гангстерский адвокат не брезговал хранением и торговлей краденным в крупных размерах», – подумал он, уже представив себе, какие заголовки появятся в газетах, как только он переговорит со знакомым репортером.

– Нет. – Гегурра покачал головой. – Я сожалею, что вынужден разочаровать тебя, но и по данному пункту, вне всякого сомнения, дело обстояло совсем иначе. Если тебя интересует мое мнение, то я убежден, что все было значительно лучше.

– Ты не спросил, как звали клиента Эрикссона?

– Естественно, я это сделал, – ответил Гегурра, а потом наклонился вперед и продолжил, понизив голос: – Эрикссон, конечно, был скользкий как угорь, но как раз в данном случае я верю ему.

– И что он сказал? – спросил Бекстрём и откинулся на спинку стула.

– Поведал, что его клиент очень дорожит своей анонимностью и что он, как адвокат, обязан хранить молчание. В общем, и под пытками, наверное, даже не намекнул бы, кто его работодатель.

– И ты купился на это? – поинтересовался Бекстрём.

– Без толики сомнения, – констатировал Гегурра. – Во-первых, крайне обычно в подобной связи, когда продавец предпочитает оставаться анонимным. Если только речь не идет о наследстве, обычно главной причиной для продажи является потребность в деньгах. У него или у нее проблема с финансами, или даже этот человек разорился, а о подобном ведь никто не жаждет рассказывать.

– Хм, – буркнул Бекстрём и медленно кивнул в ответ.

«У кого возникнет такое желание?» – подумал он. И так радости мало, если у тебя не осталось ни гроша. Зачем усугублять ситуацию, болтая об этом?

– Зато Эрикссон уверил меня, что я не должен абсолютно ни о чем беспокоиться. Он был знаком со своим клиентом много лет и прекрасно знал историю коллекции. Уже три поколения семейство владело ею, после того как получило в качестве подарка сотню лет назад.

– Насколько я понял из твоих слов, ты догадываешься, кто этот клиент Эрикссона.

– Конечно. – Гегурра улыбнулся самодовольно. – У меня есть определенные подозрения. Именно поэтому я и захотел поговорить с тобой.

– И кто же он? – спросил Бекстрём и наклонился через стол.

– Я как раз подхожу к этому, – сказал Гегурра, слегка согнув указательный палец левой руки в знак того, чтобы ему наполнили бокал.

Бекстрём довольствовался новым кивком.

«Гегурра, конечно, никак не обычный цыган, – подумал он. – Скользкий как угорь и резкий словно нож. Уже наверняка пятьдесят лет назад закончил воровать кур, и по сравнению с ним Эрикссон был просто любителем».

– Со многими из икон все обстояло так, что я со стопроцентной вероятностью знал, что их недавно продали на аукционах произведений искусств, как в Швеции, так и за границей, – сообщил Гегурра и осторожно приложился губами к своему наполненному бокалу. – Это я сказал Эрикссону, и только тогда он чуть приоткрыл завесу секретности.

«Приоткрыл завесу секретности? Откуда у них все это? Почему они говорят таким образом?» – подумал Бекстрём.

– Эрикссон не стал ничего отрицать, более того, подтвердил мои слова. Год назад ему поручили продать восемь из двадцати исходных объектов. Во-первых, четыре иконы, включая нарисованного Верщагиным святого Феодора, который ушел с молотка на аукционе русского искусства Сотбис в Лондоне месяц назад, во-вторых, сервиз, а также два разных комплекта столовых приборов из серебра. И в-третьих, старинную золотую зажигалку. В связи со всеми этими продажами возникли определенные обстоятельства, и именно из-за них ему потребовалось встретиться со мной.

– Я слушаю. – Бекстрём кивнул ободряюще, поскольку ему как раз сейчас в очередной раз наполнили рюмку, и теперь он был в состоянии выдержать даже необычайно затянувшиеся разглагольствования Гегурры.

– Чисто практической стороной дела в связи с продажами занимался некий эксперт в области искусства. Эрикссон сам его изначально выбрал и доверился ему целиком и полностью. У него и хранились все произведения, но по различным причинам… в которые он не хотел вдаваться… Эрикссон пожелал иметь второе мнение относительно стоимости различных объектов. Просто у него возникло естественное опасение, что его могут обмануть. Или уже обвели вокруг пальца.

– И что ты сказал ему? – спросил Бекстрём.

– Решил успокоить его. Воспользовавшись случаем, поздравил с продажей иконы Верщагина. Объяснил, что дана была хорошая цена, пусть даже при возросшем спросе на русское искусство. Что не каждый день получают полтора миллиона крон за произведение, чей возраст составляет какие-то сто лет и исходно задуманное как грубая шутка. Чистое богохульство, к которому все ценители искусства отнеслись очень плохо, когда его показали широкой публике. Будь это пейзаж того же художника, естественно, он стоил бы на несколько миллионов больше.

– И как воспринял Эрикссон твои слова? – уточнил Бек-стрём.

– Ему, конечно, удалось совладать с эмоциями, – сказал Гегурра, – но, без сомнения, это стало огромным сюрпризом для него. И очень неприятным. Он выглядел так, словно у него не хватило нуля в полученном им счете.

– А тот эксперт, кому он доверился, – поинтересовался Бек-стрём, – как его зовут?

– Да, – Гегурра кивнул довольно, – это я уже знал, хотя если бы и не знал, мне не составило бы труда выяснить. При моих-то контактах в нашем бизнесе. Такой вот скромный вклад в твое наверняка большое дело… и если тебе любопытно, как его…

– Барон Ханс Ульрик фон Комер, – нетерпеливо перебил его комиссар.

– За тебя, Бекстрём, – сказал Гегурра и поднял свой бокал. – И у меня в мыслях нет польстить тебе, когда я сейчас говорю, что твоя проницательность нисколько не удивила меня.

– Спасибо за любезность, – ответил Бекстрём, который уже успел опустошить третью рюмку и пребывал в отличном настроении. – Я должен поблагодарить тебя за то, что ты сейчас подтвердил подозрение, давно не дававшее мне покоя, – продолжил он, осторожно проверив длину своего круглого носа. – Кроме того, ты помог мне с двумя моментами, а не с одним, – продолжил он.

– С двумя? Сейчас я просто сгораю от любопытства, – сказал Гегурра.

– К сожалению, я не могу рассказать об этом пока, – уклонился от ответа Бекстрём. – Интересы следствия превыше всего, как ты наверняка понимаешь. – Теперь ему стало ясно, как могло случиться, что адвокат Эрикссон отдубасил барона фон Комера на парковочной площадке перед дворцом Дроттнингхольм через два дня после того, как встретился с Гегуррой. И почему выбрал именно аукционный каталог в качестве оружия. Он также понял, что находилось в белых картонных коробках, которые Эрикссон привез в свой дом за пару дней до того, как его забили насмерть, и которые его убийцы забрали с собой, покидая место преступления.

– У комиссара нет желания немного перекусить? – спросил Гегурра, явно пребывавший в отличном настроении. – Тогда мы наконец смогли бы заморить червячка, прежде чем снова вернуться к нашим делам. – Мне почему-то кажется, пусть я и боюсь повториться, что нас ждет невероятно приятный вечер, хотя мы даже еще не успели обменяться ни словом о нашем маленьком бизнес-проекте, который я собирался предложить тебе ближе к концу встречи.

– Немного перекусить будет очень кстати. Я, определенно, за, – сказал Бекстрём.

«А ты тем временем расскажешь мне, кто, по-твоему, являлся владельцем коллекции произведений искусства, которую Эрикссон получил задание продать», – подумал он.

75

Селедка и лосось, свежий шведский картофель, копченый угорь, французский печеночный паштет, сыр и хлеб, и пиво… а рюмкам водки, которыми запивал эти дары Божьи, Бекстрём и вовсе уже потерял счет.

Точно как и обычно, когда ему удавалось немного перекусить, он в результате пришел в умиротворенное состояние и настроился на философский лад, когда самые разные мысли полезли в его голову, и они касались всего на свете между небом и землей. Так, например, он подумал обо всех французах, которые постоянно жаловались на свою плачевную экономическую ситуацию. А также о том, что у них хватало наглости требовать от трудолюбивых и достойных всякого уважения шведов оплатить долги, которые они сами навлекли на себя. Как только у этих пожирателей улиток язык поворачивался произнести подобное, когда они в неограниченных количествах запихивали в себя тот самый деликатес из гусиной печенки, который ему самому слишком редко выпадала возможность даже попробовать.

Или о том, что таинственный барон фон Комер явно приложил руку к смерти их жертвы убийства, пусть даже Бекстрём был готов поспорить, что у сего педика никогда в жизни не хватило бы силы убить Эрикссона таким образом, как это сделал неизвестный преступник. Возможно, он сидел на диване и наложил в штаны, когда взбесившийся адвокат, ранее просто поколотивший его аукционным каталогом, вступил на путь преступления, достав револьвер и начав стрелять по нему.

«Это в принципе можно выяснить», – подумал Бекстрём, и, пожалуй, он вполне мог начать с хозяина вечера, сидевшего напротив него с другой стороны стола. – Самое время для обычной полицейской работы, – подумал он, покончил со своей последней рюмкой водки и, запив ее несколькими глотками пива, сложил руки на животе и откинулся назад с целью лучше видеть собеседника.

– Этот фон Комер… – спросил Бекстрём. – Что он за тип? Расскажи мне.


Если судить по описанию Гегурры, фон Комер не входил в число его близких друзей. И определенно, он сам никогда не стал бы использовать его в качестве посредника даже в гораздо более мелких сделках с произведениями искусства, чем те, которыми явно занимался Эрикссон. В качестве эксперта в данной области барон знал чуть больше любого грамотного любителя, опять же, если верить Гегурре. Пусть даже обладая определенными познаниями в шведской живописи девятнадцатого и двадцатого столетия, а также мебели и антиквариате более раннего происхождения. Кроме того, он был не особенно приятной личностью. Высокомерный, глупый и бестактный. Бедный как церковная крыса, естественно.

– Ни денег, ни земель, ни имений, – подвел итог Гегурра. – Еще один из обнищавших высокородных придурков, которые ходят кругом, задрав нос, и несут всякую чушь.

– Мошенник, выходит? – спросил Бекстрём. – Смог бы он попытаться обмануть такого, как Эрикссон?

– У меня нет ни малейшего сомнения, что он это сделал, – ответил Гегурра. – Судя по глазам Эрикссона, когда я рассказал ему, за какие деньги ушла икона Верщагина.

– О какой сумме мы говорим? – поинтересовался Бекстрём, кивнул и сделал глоток пива.

– О миллионе, – сказал Гегурра, – именно на столько он нагрел адвоката, ну или где-то так, – добавил он и вытер шелковой салфеткой тонкие губы.

– С чего ты взял? – поинтересовался Бекстрём, и в то же самое мгновение подумал о конверте с почти миллионом наличными, который его коллега Ниеми нашел в письменном столе Эрикссона. А не могло ли быть так, что его старый знакомый Гегурра сейчас внес еще одну маленькую лепту в его расследование?

– Три другие, ранее проданные им иконы, – ответил Гегурра. – Я зашел в Интернет и посмотрел, сколько он получил за них. Первая ушла на торгах в Упсале прошлой осенью за сто тысяч крон. Вторая через аукционный дом Буковски в Стокгольме перед самым Рождеством за семьдесят тысяч. А третью продали в начале этого года на специальном аукционе русского искусства, состоявшемся в Хельсинки. Насколько я помню, она стоила сто пятьдесят тысяч шведских крон, что в среднем дает нам для этих трех предметов цену едва ли сто тысяч за штуку без вычета комиссионных аукционных фирм. При таком уровне цены обычно они берут себе двадцать процентов, без налога, если тебе интересно.

– А святой Феодор?

– Ушел с молотка за сто сорок пять тысяч английских фунтов, что соответствует одной целой и четырем десятым миллиона крон по нынешнему курсу. За вычетом комиссионных, налогов и других торговых накруток, мы получаем примерно одиннадцать сотен тысяч шведских крон. Если предположить, что фон Комер забыл маленькую деталь относительно фунтов и предпочел взамен доложить о сделке в сто пятьдесят тысяч шведских крон, отчитываясь перед Эрикссоном, мы получаем разницу примерно в миллион, – подвел итог Гегурра.

«Прямо из первых рук», – подумал Бекстрём и довольствовался лишь кивком.

– Сейчас моего дорогого брата, конечно, интересует, как просто и практично разбираются в таких случаях с бухгалтерской стороной дела, – сказал Гегурра.

– Расскажи, – попросил Бекстрём и выпрямился на своем стуле.

– Если бы мне самому пришло в голову провернуть подобную аферу, что никак не в моих правилах, я попросил бы англичан прислать мне счет по электронной почте. Проще ведь манипулировать с ним напрямую в компьютере, и даже для человека с моими ограниченными познаниями в современной технике не составило бы большого труда превратить фунты в кроны и распечатать копию счета, которую я потом передал бы адвокату Эрикссону. Пусть у меня и мысли никогда не возникло заниматься такими фокусами, – констатировал Гегурра и многозначительно пожал обтянутыми добротно сшитым пиджаком плечами.

– Таким образом можно, значит, заработать миллион, – констатировал Бекстрём.

– Да, или, точнее, девятьсот шестьдесят две тысячи крон, если я правильно помню, – подтвердил Гегурра. – Плюс-минус несколько тысяч в ту или другую сторону.

– Откуда ты можешь знать это? – спросил Бекстрём.

– Поскольку именно я приобрел икону Верщагина, то, естественно, имел доступ к тем же самым финансовым документам, что и продавец, – сообщил Гегурра и кивнул. – Остальное было довольно просто просчитать.

– Значит, ты купил икону со святым Феодором. И почему?

– К объяснению я собирался перейти, пока мы будем наслаждаться телячьим филе, – сказал Гегурра. – По той же причине я хотел спросить, не смогу ли я соблазнить тебя бокалом или двумя просто замечательного фирменного вина данного заведения. Превосходного красного итальянского, сделанного из классической французской смеси: каберне савиньон, мерло и каберне фран. Хотя именно этот виноград вырос в Тоскане, а не в Бордо, – добавил он.

– Пива и вина вполне хватает, – урезонил его Бекстрём. «Независимо от качества всего иного».

– Пожалуй, это разумно, – согласился Гегурра. – Осторожность не лишняя, виноградный сок может сыграть дурную шутку в компании с солодом и пшеницей. Я думаю, ты прав, Бекстрём.

– А кто же работодатель Эрикссона, который владеет данной коллекцией, – напомнил комиссар.

– Мы как раз переходим к этому, – сказал Гегурра и кивнул дружелюбно. – Если бы я осмелился дать тебе маленький совет, пока ты ждешь, то, пожалуй, предложил бы, на всякий случай, взять еще немного водки. Чтобы ты не свалился со стула, когда услышишь, кого я вижу в данной роли.

76

Жареное телячье филе, овощное рагу, соус из красного вина с костным мозгом и Бекстрём, который ел с удовольствием. Он пил водку и пиво, постоянно возвращаясь в мыслях к большому коричневому конверту, к которому, насколько он понимал, его знакомый скоро собирался перейти. Самому ему некуда было спешить. Он не испытывал недостатка в еде и напитках, а что касается денег, это порой могло потребовать времени.

В конце концов хозяин вечера, похоже, взял себя в руки. Сначала он незаметно откашлялся, подкрепился глотком красного итальянского вина, а потом вытер салфеткой тонкие губы и кивнул, показывая, что сейчас пришло время.

– Ты знаком с понятием провенанс, Бекстрём? – спросил Гегурра и откашлялся еще раз.

– Да, – ответил Бекстрём, – но я с удовольствием послушаю.

«На всякий случай, по крайней мере», – подумал он, поскольку понятия не имел, о чем говорит Гегурра.

– В данной связи, когда речь идет о предметах искусства, под провенансом понимается история произведения. Включая сведения о его авторе, естественно, событиях, сопутствовавших его созданию. И особенно, когда мы говорим о его цене, – о тех, кто владел данным произведением. Как об исходном хозяине, так и тех, к кому оно переходило впоследствии. Подобное может показаться не имеющим значения, но порой дело обстоит так, что, если владелец очень известен, это само по себе может неимоверно поднять стоимость.

– Естественно, естественно, – согласился Бекстрём, уже получивший по Сети несколько анонимных предложений продать своего малыша Зигге за цену, значительно превышавшую ту, которую его работодатель, Государственное полицейское управление, заплатило за то же самое служебное оружие.

«Ближе к делу, словоохотливый черт», – мысленно поторопил он собеседника, одновременно проверив, по-прежнему ли надежно Зигге покоится на его левой лодыжке. «Не беспокойся, парень», – и он на всякий случай похлопал по кобуре, поскольку у него и мысли не возникло бы продать своего единственного друга.

– Лучшим шведским примером является распродажа несколько лет назад имущества нашего ныне покойного знаменитого на весь мир режиссера Ингмара Бергмана. – Гегурра неприязненно поморщился и подкрепился еще одним глотком красного вина.

– Это не он снял «Фанни и Александр»? – поинтересовался Бекстрём, поскольку как-то вечером, засидевшись перед телевизором, чисто по ошибке просмотрел довольно большой отрывок, пока не понял, что это вовсе не продолжение обожаемого им в детстве эротического фильма «Фанни Хилл».

– Конечно, – подтвердил Гегурра с чувством. – Именно об этом человеке я говорю, и когда его наследство пошло с аукциона, получилась очень печальная история. Старые, отжившие свой век диваны фирмы «Дукс», дерьмовые, потрепанные, поцарапанные бюро, которые жадный смоландец навязывал половине человечества, расклеившиеся книжные полки фирмы «Стринг», помятая медная посуда, рваные овечьи шкуры и кофейные чашки от Рёрстранда с выщербленными краями… Я мог бы перечислять бесконечно, а если бы ты попытался предложить подобное домашнее имущество сети бутиков Мюрорна, они справедливо показали бы тебе на дверь.

– Всем ведь известно, как живут такие люди, – согласился Бекстрём. – Я проводил как-то обыск у одного известного актера, и будь то обычная наркоманская квартира, социальная служба давно опечатала бы это место.

«Даже цыгане отказались бы жить там», – подумал он.

– Только не в этот раз, – вздохнул Гегурра, казалось не слушавший своего гостя. – Тряпье, металлический лом и обычный хлам, но в этот раз люди платили за него миллионы. Я, кстати, рассказывал тебе о тапочках, которые он получил от Харриет Андерссон, ты конечно же знаешь, известной шведской актрисы, в связи с какими-то съемками в шхерах в пятидесятых?

– Нет, – сказал Бекстрём и покачал головой, поскольку те фильмы, какие он обычно смотрел о событиях в шхерах, в любом случае ставил не Ингмар Бергман.

– Это ужасная история. Там, по-видимому, постоянно шел дождь, и, очевидно, по полу в доме, где снимали, гулял сквозняк, поэтому она сбегала к соседу, какому-то местному рыбаку, жившему в нищете среди массы кофейной гущи и хвостов салаки, и купила старые тапки старика из тюленьей кожи, чтобы у Бергмана не мерзли ноги. Знаешь, за сколько они ушли? На аукционе Буковски?

– Нет. – Бекстрём покачал головой. – Откуда мне это знать?

– За восемьдесят тысяч крон, – простонал Гегурра. – Восемьдесят тысяч крон за пару заношенных до блеска кусков кожи, пропитанных потом.

– Явно дороговато, – согласился Бекстрём.

– А если мы сейчас представим, что Грета Гарбо дала ему эти тапки. Сколько, по-твоему, жадные детки Бергмана получили бы за них?

– Значительно больше, – предположил Бекстрём, хотя и очень слабо представлял, кто такая Гарбо.

«Не та ли это темная девица, которая поехала в Голливуд и стала лесбиянкой?» – подумал он.

– Наверняка миллион, – вздохнул Гегурра и печально покачал головой.

– Извини за прямой вопрос, – сказал Бекстрём. – Почему ты рассказываешь это? – «Как там дела с коричневым конвертом?»

– Чтобы ты понял суть, – в ответ произнес Гегурра с чувством. – Уяснил, какое значение провенанс может иметь для цены, – объяснил он.

– Ну, это я понял, – проворчал Бекстрём. – Меня интересует только тот прежний владелец, о ком ты говорил. Кто он?

– Перехожу к этому, – сказал Гегурра. – Если тебе интересно, на след меня навел один из тех предметов, которые адвокат Эрикссон получил задание продать.

– И что конкретно? – спросил Бекстрём.

«Возможно, портрет толстого монаха, застигнутого на месте преступления с пальцами в банке варенья самого Господа нашего», – подумал он.

– Охотничий сервиз для морского обихода.

– И что там с ним?

77

На след Гегурру навел охотничий сервиз для морского обихода. Полный комплект на двенадцать персон, состоявший всего из 148 предметов и изготовленный на императорском фарфоровом заводе в Санкт-Петербурге зимой 1908 года. Из прекрасного белого фарфора, расписанный вручную изображениями различных морских птиц, встречавшихся на Балтике и также годных для промысла. Прекрасное украшение стола, накрытого к обеду в ожидании участников охоты после того, как они уже постреляли вволю, и в данном случае свадебный подарок от русской великой княгини Марии Павловны ее будущему супругу принцу Вильгельму из Швеции. Крайне подходящий презент настоящему мужчине, который был не только шведским принцем крови, но также страстно любящим охоту и рыбную ловлю нахлыстом офицером шведского королевского флота.


– Это был совсем не плохой союз, могу тебя уверить, – сказал Гегурра. – Шведский принц из дома Бернадотов связывает себя узами Гименея с великой княгиней дома Романовых. Мария Павловна приходилась кузиной последнему русскому царю Николаю II. Была близкой родственницей батюшки всех русских, как называли царя в те времена.

Представь себе, Бекстрём, – продолжил Гегурра. – Шведский принц женится на русской принцессе. Женщине из России, нашего вечного врага. Никакого даже близко похожего брака дом Бернодотов никогда не заключал за всю свою двухсотлетнюю историю. Они обвенчались 3 мая 1908 года в царском дворце в Санкт-Петербурге. Празднества по этому поводу продолжались целую неделю.

Пожалуй, ничего странного при мысли о приличном расстоянии, отделявшем тогдашнюю русскую столицу от Оскельбу, – констатировал Гегурра, кивнув с серьезной миной, прежде чем подкрепился приличным глотком своего красного вина.


Хотя потом все пошло не столь хорошо, по словам того же самого источника. Двадцатичетырехлетний принц был застенчивым и мягким молодым человеком, чуть ли не робким, несмотря на свою голубую кровь и золотые шевроны, в то время как его восемнадцатилетняя супруга оказалась настоящей маленькой «бестией». Она ездила верхом в мужском седле, курила сигареты и обычно развлекалась тем, что каталась на серебряном подносе вниз по лестницам в большой вилле в Королевском Юрсгодене, где они жили.

Ни о какой по-настоящему совместной супружеской жизни у них, собственно, никогда не шла речь. Через год после женитьбы она, конечно, родила им сына, но в остальном они существовали каждый по себе, и уже в 1914 году развод стал свершившимся фактом.

– Вообще это был первый случай, когда в доме Бернадотов кто-то развелся, – сказал Гегурра, и выглядел сейчас столь же грустно и напыщенно, как какой угодно придворный репортер.

– Как все пошло потом? – спросил Бекстрём с любопытством.

«Наш король определенно приложил руку к этой истории», – решил он, предвкушая интересное завершение.


Разная жизнь в разных мирах, если верить Гегурре. Мария Павловна вернулась в Россию, работала для Красного Креста во время Первой мировой войны, а летом 1917 года снова вышла замуж. В связи с революцией она несколько месяцев спустя перебралась в Париж и тем самым, в отличие от многих других членов своего семейства, избежала смерти от руки большевиков.

– В Россию она так никогда и не вернулась, – сказал Гегурра. – Сначала жила в Париже и также какое-то время в Нью-Йорке. В середине тридцатых развелась со своим вторым мужем, на время вернулась в Швецию. В период Второй мировой войны жила в Южной Америке, в Буэнос-Айресе в Аргентине, если я правильно помню. К концу своей жизни, а умерла она в 1958 году, перебирается обратно в Европу. Последние годы провела в Констанце в Швейцарии, поблизости к своему сыну Леннарту и его семейству. Сыну, которого она родила от принца Вильгельма. Ты наверняка слышал о нем? Это же он жил в Майнау, ты знаешь, дворце со всеми парками, открытыми для публичного посещения. И в течение многих лет являлся одним из наиболее часто упоминаемых в прессе членов дома Бернадотов.

– Естественно, естественно, – закивал Бекстрём, освежился большим глотком пива и вытер оставшиеся на губах капли тыльной стороной ладони. – Кто не помнит малыша Леннарта?

– Целая жизнь в двух словах, – вздохнул Гегурра. – Разнообразная жизнь, – добавил он.

– Разнообразная? О чем ты? – спросил Бекстрём, предпочитавший постоянные ценности и то, что окупалось в будущем. Лучше, если еще и с приличным наваром.

– Она приехала в Швецию восемнадцати лет от роду. И несмотря на свою молодость считалась одной из самых богатых женщин в мире. Она, значит, приходилась кузиной русскому царю, который, вне всякого сомнения, являлся самым богатым человеком на земле в те времена. Сама она была гораздо богаче всего шведского королевского дома и королевской семьи, вместе взятых. Когда она вышла замуж за Вильгельма, русский царь решает положить ей годовое содержание в три с половиной миллиона крон. В те времена это соответствовало суммарной годовой зарплате десяти тысяч шведских рабочих, и в сегодняшних деньгах речь идет примерно о четырех миллиардах. В год. Мария Павловна была невероятно богатой. По сравнению с ней муж выглядел нищим.

– Хотя она, похоже, поднесла ему дорогие подарки, – возразил Бекстрём. – Вроде охотничьего сервиза, например. Он ведь, пожалуй, стоил немало?

– Да, так и есть, – подтвердил Гегурра. – Сервиз, кроме того, стал далеко не единственным, что она оставила здесь во время своего первого пребывания в Швеции. По большому счету, все приближенные к ней получали дорогие подарки, и, переезжая сюда, она привезла с собой целую гору домашнего имущества, множество ценных предметов искусства и антиквариата. Почти все осталось здесь, когда она возвратилась в Россию. Это, похоже, ее абсолютно не заботило, и большая часть всего наверняка оказалась у первого мужа великой княгини, принца Вильгельма.

– Как потом сложилась его судьба? – спросил Бекстрём.

«Явно совсем неплохо, – подумал он. – Когда речь идет о четырех миллиардах в год, Бергман может засунуть старые тапки из тюленьей кожи себе в задницу».

– Принц Вильгельм был творческой натурой. Писал книги. Из-под его пера их вышло огромное множество обо всем на свете. От любовных стихов и текстов песен, на морскую тематику, до путевых заметок. Кроме того, его очень интересовало кино. Он играл в фильмах по всему миру, главным образом шведских естественно, но также и в нескольких африканских, азиатских и центрально-американских. Последние тридцать лет он жил в своем имении Стенхаммар в Сёдерманланде. Умер в 1965 году, и если ты спросишь меня, по-моему, он был очень одиноким человеком, пусть и общался почти со всеми шведскими интеллектуалами, жившими в одно с ним время, художниками, писателями, музыкантами. Как меценат и любитель искусства, но, прежде всего, как их коллега. Он был одним из них, и в этом смысле, пожалуй, сильно походил на многих своих родственников из дома Бернадотов. Наиболее известным из них считается принц Евгений, художник, и ты наверняка слышал о нем.

– Да, я слышал это имя, – солгал Бекстрём. – Но давай вернемся к принцу Вил… женившемуся на русской с ее деньгами…

– Да?

– Никаких баб? Никаких новых детей? – спросил Бекстрём, у которого в голове прочно засел вне всякого сомнения невероятно дорогой охотничий сервиз.

– Нет, – ответил Гегурра и покачал головой. – В конце двадцатых он, конечно, встретил новую женщину, француженку, но это неофициальные отношения, к тому же она погибла при трагических обстоятельствах в 1952 году. Автомобильная авария около Щернхова в Сёдерманланде, когда они направлялись в его любимое имение Стенхаммар. Трагическая история. Принц сам сидел за рулем автомобиля, и он так никогда и не оправился после случившегося.

– Могу поверить, – вздохнул Бекстрём. – Он ведь был пьян, конечно.

– Они ехали в снежную бурю, – сообщил Гегурра таким печальным голосом, словно сам являлся членом семейства. – Принц был очень осторожен с алкоголем, если это тебя волнует, – добавил он.

– Я подумал о том охотничьем сервизе, – не сдавался Бек-стрём. – Все другое я слышал прежде.

– Я понимаю ход твоих мыслей, – сказал Гегурра. – Он определенно принадлежал принцу Вильгельму, поэтому в данной части с провенансом все ясно. С девятнадцатью из всего двадцати позиций, которые адвокат Эрикссон получил задание продать для своего таинственного клиента, все обстояло таким образом, что они наверняка или, по крайней мере, с большой долей вероятности, если я сейчас должен выразиться осторожно, изначально появились от Марии Павловны и происходят из домашнего имущества, привезенного ею с собой в Швецию в связи с замужеством. Это либо подарки ее мужу, либо также предметы, которые входили в ее прочий скарб и остались, когда она вернулась в Россию. И, судя по всему, после развода они оказались у принца Вильгельма.

– Девятнадцать из двадцати, – повторил Бекстрём с легкими нотками беспокойства в голосе.

– Точно, – сказал Гегурра с нажимом. – Однако относительно одного из них я могу с полной уверенностью утверждать, что он не мог принадлежать ни Марии Павловне, ни ее тогдашнему мужу принцу Вильгельму.

– Откуда такая осведомленность? В чем проблема? – спросил Бекстрём.

– Именно с этим, помимо прочего, мне нужна помощь от тебя, дорогой брат, – сказал Гегурра. – Вся возможная, какую только ты и твой острый мозг сыщика в состоянии мне дать. В том, что именно тебе досталось задание докопаться до дна с убийством адвоката Эрикссона, я вижу некий знак Божий. И думаю, это очень пойдет на пользу нам обоим.

78

Если верить Гегурре, относительно девятнадцати предметов из двадцати было абсолютно ясно, кто исходно владел ими и к кому они перешли потом. Сначала речь шла о Марии Павловне, а затем о ее тогдашнем супруге, принце Вильгельме. Исключением в данном случае был сам молодой пьяница Верщагин и его «икона» (или скорее карикатура), представлявшая святого Феодора, которую он нарисовал с целью оскорбить своего тестя в его знаменательный день. Определенно не настоящая икона, скорее прямая противоположность тем работам, какие создавал каждый истинный иконописец. Чтобы посредством своего творчества способствовать распространению идей христианства и восславить Господа нашего.

То, что творение Верщагина не имело с этим ничего общего и задумывалось с намерением поиздеваться над тестем, то есть человеком, содержавшим все семейство, имело второстепенное значение. С точки зрения последствий все обстояло значительно хуже. Речь шла чуть ли не о революционном событии, ставившем под сомнение устои церкви и государства, богохульстве, деянии, направленном против Бога и царя.

Когда летом 1899 года в связи с празднованием юбилея тестя скандал стал публичным, тот сразу же вернул зятю подарок. Его несчастная молодая супруга забрала детей и переехала домой к своим родителям, в то время как Верщагин оставил Россию, чтобы неделю спустя появиться у своих радикально настроенных русских товарищей-художников, которые жили в изгнании в Берлине, спасаясь от царской тайной полиции.

Только осенью он вернулся в Санкт-Петербург после странствий по Франции, Германии и Польше. Благодаря жене. Именно она в конце концов убедила его вернуться домой к ней и трем их маленьким детям. Супруга уже простила его, но тесть никогда не сделал бы этого, а еще через несколько месяцев он умер.

В канун нового, 1900 года Верщагин перешел в мир иной от непомерной дозы спиртного, празднуя наступление нового столетия в Императорской академии художеств, и о том, что случилось за предыдущий год, существовали уже на тот момент различные письменные материалы. Личные письма, которыми обменивались между собой члены его семьи, друзья и враги, газетные статьи, а потом постепенно появляются научные работы о Верщагине и устроенном им скандале.

За месяц до собственной смерти он также продал икону с изображением святого Феодора. В обмен на обещание молчать о сделке и даже за удивительно хорошую цену одному из конкурентов своего тестя. Англичанину, представлявшему британское пароходство, которое активно занималось бизнесом в царской России. Сей господин оставил страну уже после первых волнений в Санкт-Петербурге в 1905 году и переехал домой в Англию, где стал работать в главном офисе судоходства в Плимуте.


В первый раз икону Верщагина выставили на всеобщее обозрение на ее новой родине в галерее Тейт в Лондоне осенью 1920 года в составе экспозиции, посвященной искусству, как выражению политических взглядов революционной России. Там она привлекла большое внимание. Английские газеты написали о скандале, который данное произведение вызвало двадцатью годами ранее, и «Таймс» даже взяла большое интервью у его владельца, на тот момент пенсионера и бывшего директора пароходства, сэра Альберта Стенхоупа, который по различным причинам предпочел значительно больше говорить о пейзажисте Верщагина, чем о молодом шалопае, снискавшем себе дурную славу во всем мире тем, как оскорбил своего тестя. Пусть тот и был немцем и столь же толстым, как и его греческий прототип, но поскольку война закончилась, сэр Альберт хотел поставить крест на прошлом.

– The war is over and it is time to let bygones be bygones. And let’s not forget that Alexander Vershagin was a first class landscape artist[6].


– Что касается провенанса портрета святого Феодора, то он отслеживается в деталях с момента его создания в 1899 году вплоть до Второй мировой войны, – констатировал Гегурра. – Именно Стенхоуп покупает его и владеет им до своей смерти в 1943 году. Когда картина оставляет Россию в 1905 году, Марии Павловне всего пятнадцать лет, и полностью исключено, что кто-то из дома Романовых даже под пистолетом прикоснулся бы к такому «шедевру».

– Но что было потом, – настаивал Бекстрём. – Что случилось с иконой, когда пароходчик умер?

– Ее продали его наследники. На аукционе Кристи в Лондоне осенью 1944 года. В этот раз она ушла за сто двадцать фунтов, что считалось приличной суммой в те времена, когда война бушевала в Европе. И это, естественно, только крохи от цены, которую за нее назначили, когда она ушла с молотка на аукционе Сотбис несколько месяцев назад.

– То есть след картины прерывается во время Второй мировой войны, осенью 1944 года, – констатировал Бекстрём и погладил свой круглый подбородок.

– Да, похоже, она больше не появлялась ни на каких выставках или аукционах.

– Что произошло потом? Кто купил ее? – Бекстрём кивнул ободряюще своему хозяину вечера.

– Понятия не имею, – ответил Гегурра. – Как ты наверняка уже понял, я и мои помощники серьезно исследовали это дело. Помимо всего прочего, мой человек в Англии просмотрел бумаги аукционного дома Кристи за осень 1944 года. Покупатель заплатил за икону наличными. Его имя отсутствует. Зато есть запись о том, что он захотел сохранить анонимность.

– Наличными? Подозрительно, – сказал Бекстрём. – Чертовски подозрительно.

– Да нет, – возразил Гегурра и пожал плечами. – Цена была далеко не сенсационной, и многие покупатели предпочитают действовать таким образом. Во всяком случае, многие из моих коллег, когда речь идет об искусстве, да будет тебе известно.

– Потом, значит, прошло семьдесят лет, прежде чем она всплывает снова. Здесь в Швеции у адвоката Эрикссона, который получил задание от неизвестного клиента продать ее.

– Да, хорошее резюме.

– И ты даже не догадываешься, где она находилась все это время? Ведь судя по всему, какой-то швед владел ею? Как иначе она попала бы сюда?

– Я тоже так считаю, – кивнул Гегурра. – Поэтому, если ты сумеешь помочь мне с данной мелочью, я буду очень тебе обязан.

– Барон, продавший ее сейчас весной. По заданию адвоката. Он выставлял на торги что-нибудь еще на том же аукционе? – уточнил Бегстрем.

«Наш высокородный педик, похоже, по уши замазан во всей истории», – подумал он.

– Да, три позиции из коллекции, относительно которых Эрикссон хотел знать мое мнение, – сказал Гегурра. – Уже названную икону плюс охотничий сервиз, явно произведший на тебя глубокое впечатление. Третьей была золотая зажигалка для сигар. Ее также изготовили в Санкт-Петербурге в начале двадцатого столетия, если судить по клеймам. Однако нет никаких письменных свидетельств, указывавших на то, что она имела какое-то отношение к принцу Вильгельму. Хотя, я почти не сомневаюсь, что он также получил ее от Марии Павловны. Ее, кроме того, изготовил один из самых известных в истории ювелиров, трудившийся в Санкт-Петербурге в то время. Его звали Карл Фаберже, и он был поставщиком царского двора. Ты наверняка слышал о нем.

– Сколько стоила зажигалка? – спросил Бекстрём.

– Не помню точно, примерно сто тысяч, мне кажется. Ничего странного и примерно ту же цену, которую за нее исходно заплатили, если учесть, как стоимость денег изменилась с годами. Зажигалка для сигар была чуть ли не обязательным предметом в кабинете хозяина каждого приличного дома. Пусть эта и стоила больше многих других, – пожал плечами Гегурра.

– Что случилось с сервизом? – поинтересовался Бекстрём. – Сколько он получил за него?

– С сервизом очень грустная история, – покачал головой Гегурра. – Хуже некуда.

– Расскажи, – попросил Бекстрём.

79

Если верить Гегурре, сервиз выглядел просто ужасно, когда его выставили на аукцион через сто лет после изготовления на Императорском фарфоровом заводе в Санкт-Петербурге. В своем исходном состоянии он наверняка стоил бы более десяти миллионов шведских крон. Изысканное творение той эпохи и с таким провенансом… Подарок русской великой княгини шведскому принцу. Дом Романовых и дом Бернадотов на одной тарелке. Но не когда его продавали, поскольку к тому моменту прежний охотничий сервиз из 148 предметов представлял собой жалкое зрелище.


– Конечно неплохой подарок даже молодому принцу, которого только что произвели в лейтенанты шведского королевского флота и назначили командиром торпедного катера «Кастор», – сказал Гегурра, явно знавший толк также и в романтических деталях. – Но сейчас от всего этого великолепия остались лишь 39 предметов, – продолжил он. – С побитыми краями каждый второй. Суповые тарелки, соусники, десертные тарелки вперемежку. Казалось, нет даже никакой системы среди этой горы фарфора, на которую когда-то наверняка потратили уйму времени. – В общем, очень печальная история, – констатировал Гегурра с таким глубоким вздохом, словно говорил о горячо любимом и недавно преставившемся родственнике.

– А он не мог брать его с собой на борт торпедного катера, куда был приписан? Возможно, катер попал в какой-то шторм, – предположил Бекстрём, на тот момент приготовившийся услышать главное, что помогло бы ему расставить все части головоломки по своим местам. И лучше, если бы речь шла о собственности шведской королевской семьи.

– Предположение интересное, но мне ужасно трудно поверить в это. Во-первых, по-моему, там вряд ли нашлось бы место для сервиза, а во-вторых, Вильгельм слишком любил искусство. И кроме того, был слишком предусмотрительным и осторожным человеком, когда речь шла о подобных вещах. Нет, такая мысль никогда не пришла бы ему в голову.

– Я тебя услышал, – сказал Бекстрём. – В том состоянии, в каком находился сервиз, его покупка тебя абсолютно не интересовала?

– Нет, действительно нет. Не за полмиллиона в любом случае, – уверил его Гегурра. – Поэтому он наверняка оказался у кого-то из русских олигархов, которым не надо заботиться о таких деталях, как цена той или другой вещи.

– Но икону ведь ты купил?

– Да, – сказал Гегурра. – И это стало крайне неожиданным совпадением в данной связи, когда Эрикссон появился и показал ее фотографию несколько недель спустя. Спрашивая его, чьими услугами он воспользовался для оценки предметов, я уже прекрасно знал, о ком идет речь.

– Но если, по твоим словам, ты прекрасно понимал, что она не принадлежала к вещам, полученным Вилле от русской, я фактически не догоняю, почему ты купил ее?

– Как моему дорогому брату наверняка известно, я живу за счет сделок с предметами искусства, – сказал Гегурра с хитрой улыбкой. – Кроме того, у меня имелся покупатель на нее. Один мой старый друг проявил интерес к данной иконе. Причем настолько сильный, что сам связался со мной. Он, правда, по-прежнему размышляет на сей счет, хотя едва ли недостаток средств сдерживает его, поэтому она все еще стоит у меня на складе. На тот случай, если ты проявишь интерес, Бекстрём. Поскольку тогда я уступлю ее тебе чисто по дружеской цене. Что ты думаешь о десерте, кстати? Торте-бизе Оскара II. Пожалуй, я также смогу соблазнить тебя хорошим портвейном к сладостям?

– Лучше коньяк, – сказал Бекстрём. «За кого он меня принимает? Только бабы пьют портвейн. Или напоминающие их мужики вроде Гегурры».

– Тебе, кстати, известно, что Оскар II, человек, чьим именем назван торт безе, был дедом принца Вильгельма? Именно он связался с русским царем Николаем II и предложил, чтобы его внук женился на Марии Павловне. Для укрепления связей между вечными врагами Швецией и Россией. С целью наконец нарушить наши плохие исторические традиции. Мы живем в маленьком мире, мой друг. Просто крошечном даже.

«Какое отношение это сейчас имеет к моему торту? – подумал Бекстрём и довольствовался лишь кивком в знак согласия. – Гегурра обладает исключительной способностью говорить обо всем на свете, пусть это и абсолютно не в тему».

– Вся коллекция, о которой мы говорим. Как много она стоит? – спросил он, будучи человеком, привыкшим переходить прямо к сути.

– Пятнадцать икон, два комплекта серебренных столовых приборов, зажигалка для сигар, сервиз, всего девятнадцать позиций, и после продажи того, что остается, можно получить чуть более четырех миллионов, – сказал Гегурра.

– Неплохие деньги, – констатировал Бекстрём.

– Да, само собой, – согласился Гегурра. – Но при мысли о последней позиции в собрании я беру на себя смелость утверждать, что это полностью неинтересно.

– О чем тогда речь? – спросил Бекстрём.

«Двадцатый предмет в коллекции», – подумал он.

– Я как раз собирался обсудить это, но прежде… если мой брат извинит… я хотел бы воспользоваться случаем и посетить мужскую комнату, и помыть руки, пока мы ждем нашего вполне заслуженного десерта, – сказал Гегурра и на всякий случай махнул своими тонкими пальчиками. – Когда мы в тишине и покое будем наслаждаться им, я планировал наконец рассказать, почему так возжелал встретиться с тобой.

– Самое время, – кивнул Бекстрём.

«Самое время для настоящего большого коричневого конверта», – подумал он.


Гегурра, похоже, очень серьезно относится к личной гигиене, решил Бекстрём, когда хозяин вечера вернулся к столу десять минут спустя. У него самого обычно занимало не больше минуты, чтобы справить малую нужду. Всего-то требовалось обеспечить нужное давление, и он по привычке разбирался с этим каждое утро и каждый вечер совершенно независимо от насущной потребности. К счастью, ему не пришлось особенно скучать, поскольку он получил приличную порцию коньяка, чтобы ожидание не оказалось ему слишком в тягость. Кроме того, отправляясь в туалет, Гегурра прихватил с собой свой портфель, и потратить время на изучение его содержимого тоже не получилось.

– Я полагаю, ты знаешь историю носа Пиноккио, Бекстрём, – сказал Гегурра. – О деревянной кукле, чей нос увеличивался, когда она лгала?

– Да, хотя подобного никогда не случается в моей работе, – ответил Бекстрём. – Если бы носы росли у тех, кто находится у нас, стоило им начать врать, в моем офисе просто не осталось бы для меня места. И это касается всех, если тебе интересно. Преступников, так называемых жертв преступления и моих коллег. Они лгут постоянно, обо всем на свете. Но их носы не увеличиваются ни на миллиметр, – констатировал Бекстрём.

– Неужели все так плохо? – спросил Гегурра и улыбнулся грустно.

– Гораздо хуже, если ты хочешь знать мое мнение, – уверил его Бекстрём, уже начав ощущать определенное возмущение по поводу всей лжи и обмана, хитростей и ловушек, окружавших такого честного человека, как он, который просто пытается делать свою работу.

– Сказочный Пиноккио, – продолжил Гегурра таким тоном, словно размышлял вслух. – Пиноккио означает «кедровый орешек», ты знал это, Бекстрём? Итальянская сказка о бедном итальянском кукольном мастере Джепетто, который делает деревянную куклу в виде мальчишки, получившую имя Пиноккио, и о том, как его творение внезапно оживает, и как нос Пиноккио растет каждый раз, когда тот врет. Только прекратив говорить неправду, он превращается в настоящего маленького мальчика. Эту сказку нам рассказывали в детстве.

– Все так, – согласился Бекстрём. – Я тебя понял, и в моей работе подобное здорово помогало бы. Но к сожалению, я никогда не верил в это.

«Даже когда еще бегал в коротких штанишках», – подумал он.

– Автором сказки о Пиноккио был итальянец. Карло Лорензини. Писатель, журналист и буржуазный политик, живший во Флоренции, и он издал ее под псевдонимом Карло Коллоди. Первые рассказы, они вышли как фельетоны в одной газете, появились в 1881 году, а последняя часть истории Пиноккио, где тот прекращает лгать и превращается в настоящего мальчика, увидела свет в 1883 году. Всего существует четыре десятка глав о его приключениях. Сам Коллоди умер в 1890 году. Историю Пиноккио перевели…

– Я знаю все это, – перебил собеседника Бекстрём.

– Да…

– Я знаю все это, – повторил Бекстрём.

«Как остановить этого идиота?» – подумал он.

– Хотя подлинную историю носа Пиноккио ты не слышал, – сказал Гегурра, понизив голос и наклонившись вперед.

– Подлинную историю?

«Да он пьян, что ли, – подумал Бекстрём. – Вроде сидел и тянул по капельке свое красное вино весь вечер».

– Подлинную историю носа Пиноккио, – повторил Гегурра. – О том случае, когда нос Пиноккио мог изменить судьбу человечества. Ты ведь ее никогда не слышал?

«О чем болтает этот идиот? – все больше кипятился Бек-стрём. – Подлинная история носа Пиноккио?»

80

– Подлинную историю носа Пиноккио, которая вполне могла изменить судьбу человечества, если бы закончилась как-то иначе по сравнению с тем, как все произошло, ты никогда не слышал, – сказал Гегурра, вращая бокал с портвейном в тонких пальцах. – Но сейчас я расскажу ее тебе, и при условии, естественно, что это останется между нами.

– По данному пункту можешь быть абсолютно спокоен, – уверил его Бекстрём и сделал большой глоток коньяка, поскольку он по выражению лица Гегурры понял, что это займет достаточно времени.


Подлинная история носа Пиноккио приключилась при дворе последнего русского царя Николая II в Санкт-Петербурге между осенью 1907 и летом 1908 года. Как и во всех других хороших историях в ней также два безусловных главных действующих лица. Все другие, кто время от времени появляются в данном рассказе, второстепенные фигуры, и главные события в нем касаются, прежде всего, этой парочки.

И в нее, во-первых, входила молодая итальянка Анна Франческа ди Бионди. Ей двадцать четыре года, когда все начинается. Она родилась и выросла во Флоренции и там провела свои юношеские годы, время от времени ненадолго выезжая во Францию, Грецию, Австрию, Швейцарию, Германию, Польшу и царскую Россию. Два десятка коротких поездок за жизнь длиной примерно во столько же лет, и в этом смысле ничего странного для женщины с ее происхождением и родственными связями. В мечтах она постоянно в дороге. Анна Мария Франческа талантлива и в мыслях считает себя вправе ехать, куда ее душа пожелает, и делать все, что захочет.

Действительность же, в которой она живет, загоняет ее в другие и довольно строгие рамки. Анна Франческа ди Бионди – дочь итальянского маркиза, проживающего свою жизнь на тех же условиях, как и она, в плену традиций, которым должен следовать в силу своего происхождения и кровных уз, связывающих вместе привилегированных родственников. Ее отец – ученый, лингвист и профессор Флорентийского университета, но при этом относительно небогатый человек, и преподает скорее из-за финансовых обстоятельств и необходимости содержать семью, чем по велению души. Будь у него выбор, он почти наверняка стал бы жить, повинуясь своей фантазии. Предпочел бы тишину собственной библиотеки компании коллег и студентов. Однако это не особенно мучает маркиза, поскольку действительность вокруг него, совершенно независимо от того, как она сейчас выглядит, не имеет ничего общего с тем, что происходит в его голове, и о том, что он любит Анну Марию Франческу сильнее любого другого из шестерых своих детей, пожалуй, нет нужды говорить.

У Анны Марии есть мать, добрая и образованная женщина, которая делит свое время между решением практических вопросов, имеющих отношение к ее семье, и церковной благотворительной деятельностью в приходе кафедрального собора Флоренции. Но в ее случае мы ограничимся лишь столь коротким описанием, и вовсе не из-за каких-либо личных качеств или деяний, а по той простой причине, что она совершенно неинтересна с точки зрения истории носа Пиноккио. В данной связи зато более любопытна ее собственная мать, бабушка Анны Марии Франчески, русская по происхождению, живущая в том же самом доме, где выросла Анна Мария, и благодаря которой она также свободно говорит по-русски.

Бабушка Анны Марии – дочь русского дворянина и генерала, сражавшегося против Наполеона за сто лет до описываемых событий. Он вместе со своими коллегами выгнал корсиканца со святой Русской земли, преследовал на всем пути от Москвы в Европу, убил тысячи его солдат, когда они переправлялись через реку Березину, победил его самого в нескольких сражениях в Польше и Австрии. А когда узурпатор наконец был повержен, остается в Европе, только что освобожденной от французского ига. Сначала в качестве царского посла в Австро-Венгрии, а в конце своей жизни выполняет ту же роль при папском престоле в Риме. Генерал живет в Италии до своей смерти и после тридцати лет заграничной службы его привозят в Санкт-Петербург из Ватикана исключительно с целью похоронить со всеми возможными почестями и в присутствии самого царя.

Одна из многих его дочерей, однако, остается в Италии. Она выходит замуж за итальянского графа, а одна из ее дочерей двадцать лет спустя вступит в брак с ученым из Флоренции, который также является маркизом. Он тоже очень хороший человек, и единственное, в чем может упрекнуть его жена, так это в том, что он, пожалуй, уделяет больше времени собственным мыслям, чем практическим вопросам, обычно лежащим на плечах настоящего мужчины и отца семейства.

Летом 1907 года большой дом Бионди во Флоренции посещает один из дальних родственников бабушки Анны Марии, причем именно с ней он и приехал встретиться. По крайней мере, если верить письму, которое он написал отцу семейства и маркизу до своего приезда. Его зовут князь Сергей, и он член большого дома Романовых, дальний родственник царя и, как все другие в его близкой родне, также немыслимо богат. Кроме того, он плохой русский. В том смысле, что предпочитает проводить большую часть своей жизни в Европе, в то время как управляющий занимается его огромными владениями в России, расположенными повсюду, от Карелии на севере до Баку и Каспийского моря на юге.

В то лето он отправился за границу уже неизвестно в какой раз учиться чему-то, и в Италию его привели искусство, музыка и культура. Но, помимо них, честно говоря, также женщины и еда. Прежде всего, слабый пол, и, впервые увидев Анну Марию, он безоглядно влюбляется в нее.

Князь Сергей почти на тридцать лет старше ее, и пять тысяч километров отделяют Флоренцию от его дворца в Санкт-Петербурге. По выражению глаз девицы он уже понял, что это не станет решающим препятствием. Проблемой зато является его будущий тесть, который и представить себе не может, что любимая дочь оставит его ради русского, столь же старого, как и он сам, и заживет собственной жизнью в другой стране. В другом мире и иной жизнью, чем та, которую он представляет в своей голове.

Для князя Сергея его будущий тесть, однако, обычная рядовая проблема, а такие он привык решать. Это его вторая сторона. Князь Сергей многоплановая личность. Он по-настоящему любит искусство, культуру, музыку, еду и, в любом случае, женщин. Но также он человек практичный. Поэтому прерывает свою поездку и на все лето остается во Флоренции, где, стараясь действовать незаметно для окружающих, ухаживает за Анной Марией и разрабатывает план будущих действий. Через месяц все готово, и он в состоянии представить подробное предложение маркизу, которое тот одобряет, даже дает свое согласие. Абсолютно не представляя, о чем в сущности идет речь.

Любимая бабушка семейства хочет в последний раз посетить Россию, где находятся ее корни, и инициатива исходит исключительно от нее. Но годы берут свое, и ей необходима близкая и молодая родственница, готовая сопровождать ее в путешествии. Сама она предпочла бы видеть в этой роли Анну Марию. Девушка соглашается и, кроме того, с удовольствием, и приводит ту же самую причину, как и ее любимая бабушка, а именно – желание посетить родину предков. Остаются, собственно, только практические моменты, с коими князь Сергей готов разобраться в малейших деталях и точно согласно пожеланиям маркиза. А как же иначе? Они же не хотят ничего сверхъестественного, опять же любимая итальянская родня.

Он уже позаботился, как о компаньонке для старушки, так и о дуэнье для Анны Марии Франчески плюс о камеристках по одной для каждой из них. Что касается остальной компании, в силу его высокого положения и сути дела, с ними будут следовать адъютант Сергея, его личный секретарь, трое слуг, два телохранителя и полдюжины обычной челяди, которые стирают его наряды и носят тяжелый багаж. И естественно, князь Сергей собственной персоной.

В конце августа они отправляются в дорогу с железнодорожного вокзала Флоренции. И путь до Санкт-Петербурга займет три недели, поскольку никто никуда не спешит, и они останавливаются по пути, как только возникает желание сменить обстановку. Вся компания занимает три вагона. Один для старой дамы, Анны Марии Франчески, князя Сергея и их ближайшего окружения. Один для остального персонала и еще один для их общего багажа. Анна Мария берет с собой десять чемоданов для собственных нужд, что в семь раз больше, чем она планировала сначала. И все благодаря Сергею. Он потратил последнюю неделю, обходя с ней все бутики во Флоренции, стараясь обеспечить ее любой безделицей, просто необходимой ей перед поездкой.

Именно князь Сергей положил начало всей истории, и чисто с точки зрения драматургии его следовало бы назвать ее «движущей силой», и причина, по которой он сделал ее возможной, не имеет никакого отношения к подлинной истории носа Пиноккио. Его мотив исключительно личный, а намерения самые благородные, иначе и быть не могло для столь порядочного человека, как он. И в той части повествования, которая касается его любви к Анне Марии, все закончится счастливо для всех участников. Для Анны Марии Франчески и для него самого, для матери девушки и ее бабушки, для пяти ее сестер и любящего отца.

В любом случае для ее любящего отца. Конечно, пройдет год, прежде чем она вернется домой, то есть на несколько месяцев больше по сравнению с тем, что Сергей обещал ему, когда родитель дал свое благословение перед поездкой. То, что они воспользуются случаем и тайно поженятся по пути назад во Флоренцию, он узнает из телеграммы, которая придет в его палаццо только неделей ранее ее возращения, а еще через месяц он узнает, что она беременная. Но, когда они выйдут из поезда, он уже простит их обоих и встретит с распростертыми объятиями.

А как бы он мог поступить иначе? Его дочь красивее всех других, и, насколько он может судить по ее глазам, нынешняя жизнь его любимицы более соответствует ее мечтам, чем та, которой она жила, прежде чем оставила Италию год назад.


Анна Мария Франческа ди Бионди – очень красивая молодая женщина. Гораздо привлекательнее всех других из тех, кого князь Сергей когда-либо встречал. Она очень умна и говорит на нескольких языках. Опять же исключительно музыкальна. У нее красивый голос, глубокое и лирическое меццо-сопрано, и она без заметных напряжений берет весь регистр, который выбранное для исполнения произведение требует от нее. Она играет на нескольких инструментах и может при необходимости и с невероятной легкостью аккомпанировать себе на пианино, гитаре и мандолине.

Поскольку Сергей обещал ввести ее в царский двор, она взяла с собой подарки со своей родины для детей Николая II. Веера из тончайшей рисовой бумаги, платки из красивейшего итальянского шелка, искусно выполненные венецианские маски для весенних балов для четырех царских дочерей: Ольги, Татьяны, Марии и Анастасии.

Их младшему брату Алексею, будущему царю, которому еще только три года, она привезла, однако, более персональный подарок. Четыре десятка экземпляров флорентийской еженедельной газеты «Джиорнале ди Бамбини», вышедших из печати в 1881–1883 годах. Сказку о Пиноккио, хорошо иллюстрированную историю о маленьком мальчике, чей нос рос, как только он начинал лгать. Ту самую из ее собственного детства, которую она близко приняла к сердцу, когда была такого же возраста, как и Алексей. Мысленно она начала читать ее ему вслух еще задолго до того, как вышла из поезда на вокзале в Санкт-Петербурге.

Именно Алексей, будущий царь, является вторым главным персонажем подлинной истории о Пиноккио и его носе.

81

Ну и занудный черт, подумал Бекстрём, имея в виду хозяина вечера Гегурру, который явно был одержим своей историей и полон решимости рассказать ее до конца.

«Обычный польский рыночный торговец чистый аутист по сравнению с ним», – подумал он, а что касается этого трудного слова, он научился ему на одной из всех полицейских конференций, которые обычно посещал в преддверии выходных. Иногда он даже сам использовал его, допрашивая всякую шваль, просто сидевшую и молчавшую в тряпочку. И пару раз оно даже сработало, когда задержанный пытался выяснить, кем же его собственно обозвали, и открывал рот именно по этой причине. Хотя с Гегуррой все обстояло совсем наоборот, и проделать с ним такой же фокус не стоило и пытаться. Какое слово ни выбери, он все равно вряд ли смог бы вставить его.

Поэтому в течение последних пятнадцати минут лишь слушал вполуха и попивал свой коньяк, пытаясь сосредоточиться на коричневом конверте, уже более или менее обещанном ему. Хотя вполне мог уже, собственно, поблагодарить за еду и удалиться. Взамен же по-прежнему сидел в ожидании счастливого мгновения, а оно все оттягивалось и оттягивалось.

«Я просто жертва моего слишком большого терпения и искреннего желания всегда прийти на помощь тем, кто во мне нуждается», – подумал Бекстрём, уже почувствовав легкое возмущение по поводу того, как антиквар использует его.

– У тебя пока нет никаких вопросов, Бекстрём? – спросил Гегурра, одарив комиссара взглядом, который показался тому чересчур подозрительным.

– Возможно, когда ты дойдешь до сути, – ответил Бекстрём. – Я, конечно, не планировал ничего особенного на остаток ночи, но…

– Я как раз подхожу к этому, мой дорогой друг, – перебил его Гегурра и дружелюбно похлопал по руке. – Я скоро дойду до сути, и поэтому важно, чтобы ты слушал внимательно, поскольку сейчас начинается самое интересное.

82

Анна Мария и ее бабушка разместились во дворце князя Сергея на берегу Невы в Санкт-Петербурге. Всего в пяти минутах езды на карете до Александровского дворца, где царь и его семейство проводили большую часть своего времени. В общем, можно сказать, им неплохо живется в течение всех десяти месяцев, пока они находятся там. Двести помещений и целая сотня слуг, и апартаменты, которые занимает Анна Мария Франческа со своей камеристкой, состоят из шести комнат и находятся в непосредственной близости к собственным покоям князя Сергея. Громадные, конечно, и даже в них на одну комнату больше, чем ей требуется, поскольку она уж давно проводит все свои ночи в спальне Сергея.

Бабушка Анны Марии живет в другом конце здания вместе со своей прислугой, и если бы папа-маркиз узнал об этом, то наверняка удивился бы и обеспокоился. Но он находится в другом конце Европы, а письма, приходящие несколько раз в неделю от его дочери и ее старой бабушки ни словом не упоминают о такой безделице.

Взамен они повествуют о других и далеко не повседневных вещах. О том, как хорошо с ними обходятся, с каким гостеприимством их встретили, и о том, что Анну Марию Франческу уже через несколько недель представили при царском дворе. И главная часть содержащихся в них историй касается Николая II и его окружения. Того, что Анна Мария скоро начинает проводить несколько дней каждую неделю в Александровском дворце в компании четырех дочерей царя.

Она учит их музыке, языку и рассказывает сказки далекой Италии, которые особенно осенью, когда полумрак и холод приходят в Санкт-Петербург, пробуждают их фантазии о другой жизни. В более светлой, теплой и радостной обстановке по сравнению с той, какая сейчас ждет их дома долгой русской зимой.

Да и потом, она ведь так красива, их собственная Анна Мария Франческа, с ее темными шелковистыми вьющимися волосами, горящими неудержимой энергией глазами и широкой улыбкой. Она заводила во всех их шалостях и играх, и веера, шелковые платки и венецианские маски, привезенные ею в качестве подарков, прекрасно подошли. Все любят Анну Марию, от старшей двенадцатилетней Ольги до младшей Анастасии, которой только исполнилось шесть, и всего через неделю у них появляется нежданный посетитель.

Их младший брат стоит в дверях в окружении двух больших и молчаливых мужчин в казацкой униформе. Маленький мальчик трех лет, одетый в синий матросский костюм с длинными брюками. Один из казаков держит в огромных ручищах маленькую балалайку, в то время как младший брат строго смотрит на своих сестер. Он машет им маленькой ручкой, и, повинуясь жесту мальчика, они уходят, оставляя его наедине с итальянской гостьей.

Каким полным он выглядит, хотя у него такое худое лицо, думает Анна Мария Франческа удивленно, поднимается от рояля, за которым сидела, и, склонив голову, делает глубокий реверанс перед будущим царем.


Только поздно вечером она узнает тайну, известную лишь немногим за пределами царской семьи.

– У него гемофилия, – объясняет Сергей. – Он унаследовал ее от своей матери. И он не толстый. Такая у него одежда. Он ходит как бы засунутый в матрас. Чтобы защитить царевича, с внутренней стороны всей его одежды пришита толстая подкладка. В противном случае он рискует умереть от любой ссадины, поскольку ему почти невозможно остановить кровь.

Падение, удар, даже еле заметные царапины на коленях могут убить его. Этой зимой он случайно натолкнулся на стол и всю весну пролежал с сильными внутренними кровотечениями.

Cara mia, mia cara[7], это очень печальная история, – вздыхает он, проводя кончиками пальцев по ее лбу и щекам. Сейчас, отдыхая на ее стороне, он предпочитает говорить о другом. Уж точно не о смерти, всеми мыслями устремленный в будущее.


Алексею три года, когда он в первый раз встречается с Анной Марией Франческой ди Бионди. Он на пятьдесят лет младше своего родственника Сергея. Но если не принимать во внимание такую разницу в возрасте и действия, обусловленные ею, его сердце наполнено теми же чувствами, как и у князя, и уже через неделю после их первой встречи он сидит на коленях у Анны Марии, положив голову на ее тяжелую грудь, в то время как она читает ему вслух о маленьком мальчике, чей нос растет, как только он начинает лгать.

По ходу чтения Анна Мария переводит на русский, примешивает итальянские слова, объясняет их значение, показывает все на картинках. Когда сказка заканчивается, она осторожно проводит своим указательным пальцем по собственному носу Алексея, и мальчик улыбается и прижимается к ее теплому телу. Теплому, мягкому, которое хорошо пахнет.

Алексей как бы преображается. Он перестает кататься по натертому до блеска полу, бегать по коридорам и залам, абсолютно не задумываясь, что случится, если он упадет. Прекращает лазать по деревьям в парке. Тем самым, где любая крошечная березка может стоить жизни ему и его охране, если он сорвется вниз.

Взамен он тихо сидит на коленях Анны Марии, пока она читает для него, или с серьезным видом сбоку от нее перед роялем, в то время как она помогает ему найти правильные клавиши, давится от смеха каждый раз, когда все получается настолько неправильно, что он сразу же слышит это сам. Маленький Алексей словно преображается, и его отец смотрит на все это с явным удовольствием. Издалека естественно, через три комнаты в длинных апартаментах, выходящих окнами на реку. Так, чтобы он мог наблюдать за ними, а они не видели его.

Каждый новый день – не только подарок от жизни, а также надежда, что его сын переживет детские годы, когда он постоянно может переместиться в мир иной. В любой день, в каждое мгновение до тех пор, пока он наконец не станет достаточно большим, чтобы понять условия своего существования на земле. Достаточно большим, чтобы взять на себя страну, которую унаследует после своего отца.

«Пожалуй, музыка, песни и сказки смогут спасти мою любимую Россию», – думает Николай II. Довольно странное рассуждение, конечно, при мысли о том, что иначе спасало русский народ в течение пятисот лет. Всех его воинов и, в любом случае, генерала, прадеда итальянки, которая сейчас сидит на обитой бархатом скамейке перед роялем в большой музыкальной зале Александровского дворца.

Само собой, он также думает о ее прадеде. Старом генерале, служившем его деду Александру I. Герое Березины, скакавшем в атаку во главе драгунского полка на черном коне с саблей наголо. Точно как он делает на большой картине, висящей в галерее на втором этаже.

Вероятно, он также должен был подумать о том случае несколько месяцев назад, когда он сам после обеда вернулся с верховой прогулки по парку. И, войдя в огромный мраморный зал на первом этаже дворца, сразу же обнаружил там свою кузину Марию Павловну, сидящую на серебряном подносе на верхней ступеньке крутой лестницы. А у нее в коленях расположился его единственный сын, будущий царь Алексей. Мария оттолкнулась, и они помчались вниз. А он мог не только видеть, но и слышать это. Шум ударов о каждую новую ступеньку, которую они миновали, становившийся все громче и громче и слышавшийся все чаще и чаще. И как Мария Павловна, и Алексей дружно выли от восторга на всем пути вниз.

В тот день все закончилось хорошо. Хотя охранники Алексея стояли растерянные и просто смотрели. Пусть он сам как бы окаменел и не мог пошевелиться, даже крикнуть, чтобы помешать происходившему на его глазах. Тогда все обошлось, хотя он явно не мог положиться на близкую родственницу, уже взрослую женщину, которой весной должно было исполниться восемнадцать, и тогда же ее ждала свадьба со шведским принцем.

Изменение произошло значительно позднее. Когда музыка, песни и сказки стали частью жизни его ребенка. И все благодаря их итальянской гостье и учительнице Анне Марии. Именно сейчас ему в голову пришла идея о пасхальном подарке для Алексея. Логичная и вполне естественная при мысли о том, что происходило вокруг него и в его собственной голове. О столь же дорогом подарке, как те богато украшенные бриллиантами золотые яйца, которые он дарил своей жене и матери в самый большой церковный праздник в году. За который, если подумать, было не жалко отдать любые деньги, если бы сейчас благодаря ему удалось обеспечить престолонаследие и спасти его собственную Россию.


– Тебе наверняка интересно узнать, о чем речь? – спросил Гегурра и с любопытством посмотрел на своего гостя. – Какой подарок царь собирался сделать своему больному гемофилией сыну.

– Ну, я весь во внимании, – вздохнул Бекстрём, посмотрев на часы.

«Это будет последний коньяк, с меня хватит», – подумал он.

– Музыкальную шкатулку, – ответил Гегурра. – Но абсолютно необычную, какую никогда не создавали в истории человечества.

«Музыкальная шкатулка, – подумал Бекстрём. – Где я слышал это?»

83

Музыкальная шкатулка, хотя абсолютно необычная, какую никогда не создавали в истории человечества. Гегурра, похоже, также знал очень многое о ней из того, что стоило рассказать. Это заняло у него прилично времени и потребовало несколько отклонений от маршрута по пути, прежде чем он дошел до нее самой.

Бекстрём более или менее смирился. Он получил еще одну порцию коньяку, откинулся на спинку стула и пытался не слушать. А какой оставался выбор? О том, чтобы засунуть руку в портфель Гегурры, вытащить оттуда коричневый конверт и просто пуститься наутек, у него больше и мысли не возникало.

– Я слушаю, – сказал Эверт Бекстрём.

* * *

Карл Фаберже был ювелиром в Санкт-Петербурге. Поставщиком царского двора, и главным его заказчиком являлся сам Николай II. В фирме Фаберже производилось все, что, по большому счету, можно делать из благородных металлов и драгоценных камней, и когда их клиенты предпочитали лучшее, речь, прежде всего, шла о предметах из золота и бриллиантов.

– Всевозможные украшения естественно, но также часы, табакерки, столовые приборы, сервизы, рамки для фотографий, декоративные предметы и миниатюры. Все, что только можно сделать из золота, серебра и драгоценных камней. Наибольшую известность Фаберже, естественно, приобрел за свои пасхальные яйца. Всего пятьдесят семь штук, которые царь обычно дарил на Пасху царице и потом еще своей матери. Именно благодаря этим творениям в истории искусства Карл Фаберже стоит на одном уровне с Челлини, – подвел итог Гегурра.

– Вот как. С самим Челлини, – сказал Бекстрём, у которого осталось слабое воспоминание о том, что он когда-то слышал это имя в связи со своей работой. – Каким боком он привязан к нашей истории?

«Скорей всего, итальянец, судя по всему, а макаронники всегда не к добру», – подумал он.

– Какое отношение Челлини имеет к этому? – спросил Гегурра и удивленно посмотрел на своего гостя. – Ни малейшего, если тебе интересно.

– Откуда такая уверенность? – возразил Бекстрём.

– Бенвенуто Челлини умер в 1571 году. Он считается первейшим ювелиром в истории искусства. И также родом из Флоренции, кстати. Я назвал его лишь для того, чтобы ты понял уровень Фаберже.

– Таким образом, значит, – проворчал Бекстрём. – Может, вернемся к музыкальной шкатулке. Я, конечно, ничего не планировал на ночь, как я уже говорил, и время еще детское, но…

– Дорогой брат, – перебил его Гегурра и снова похлопал по руке. – Я перехожу к этому.

– Музыкальная шкатулка, – повторил Бекстрём. – Я хочу услышать про нее.

– Это странная история, – сказал Гегурра. – В любом случае при мысли о том, с чем Фаберже работал ранее. Пусть он создавал всевозможные предметы, в любом случае часы, как настольные, так и карманные, но никогда не сделал ни одной музыкальной шкатулки.

– Но на сей раз он сделал ее, – констатировал Бекстрём.

– Да, сделал, – подтвердил Гегурра. – Хотя потом будет отрицать это. Немного странно, пожалуй, при мысли о том, что у данного творения нет аналогов в истории западного искусства.

– И что такого странного с ней? – спросил Бекстрём.

«Наверное, дорогая вещица, – подумал он. – Наконец что-то начинает проясняться».


Музыкальная шкатулка Фаберже была уникальной. В отличие от ее обычных механических аналогов, где мелодии воспроизводятся с помощью гребней, колокольчиков, дисков, штифтов, струн и металлических валиков, которые приводятся в движение пружиной, эта была сконструирована по принципу флейты, и человек, пришедший к такой идее, будучи композитором, также создал мелодию длиной в двадцать четыре секунды для музыкальной шкатулки Фаберже.

– Николай Римский-Корсаков, – сказал Гегурра и вздохнул довольно. – Ты наверняка слышал это имя. Известный композитор, дирижер и профессор консерватории в Санкт-Петербурге. Именно он получил задание от царя, причем очень конкретное. Требовалась мелодия для флейты, которая начинается в мажоре и заканчивается в миноре. И для него оно выглядело полностью естественным в данной связи, при мысли о том, что музыка должна была иллюстрировать.

– Флейта, – сказал Бекстрём. – В чем проблема? Нет ведь ничего проще?

«Возможно, тот треугольник, по которому я сам стоял и постукивал, когда ходил в начальную школу, в то время как другие в классе дули в нее», – подумал он.


Техническая проблема оказалась крайне большой, если верить Гегурре, но при мысли о том, кто являлся заказчиком и что это была первая изготавливаемая им музыкальная шкатулка, Карл Фаберже постарался предусмотреть каждую мелочь.

Что касается чисто механической части задания, он обратился к самому известному часовому мастеру того времени Антону Хюгелю, трудившемуся на фирму «Патек Филипп» в Женеве, и тот в близком сотрудничестве с Римским-Корсаковым решил практические проблемы.

– Я по-прежнему не понимаю, – настаивал Бекстрём. – Флейта? Что здесь может быть трудного?

– Ну, – попытался объяснить Гегурра. – Когда ты играешь на ней, то вдуваешь воздух в трубку, где он проходит через острую кромку и отверстия различного размера, расположенные на разном расстоянии. А мелодия получается за счет действия пальцев. Ты открываешь и закрываешь ими отверстия. Но в данном случае именно нос Пиноккио должен был функционировать как флейта, но он не мог дотрагиваться до него, даже если такой вариант решения представлялся более простым в техническом смысле. Изготавливать же музыкальные шкатулки со многими подвижными частями люди научились довольно давно, уже с конца восемнадцатого столетия.

– Почему тогда? – спросил Бекстрём. – Почему он не смог прикасаться к своему носу?

«Это же все делают постоянно, когда лгут», – подумал он.

– Мелодия проигрывается, когда Пиноккио начинает врать, – ответил Гегурра. – Так все задумано. И тогда нос увеличивается и становится все длиннее и длиннее, пока музыка не замолкает. Тогда рост останавливается. То есть нос и должен функционировать как флейта, но без действия пальцев, иначе развалится вся идея. В этом ведь весь смысл сказки о Пиноккио. Он же не знает, что его нос растет, когда он говорит неправду.

– И как решили это дело? – спросил Бекстрём.

«Флейта в форме носа, – подумал он. – Наверное, тяжелый удар для старого педика вроде Гегурры».


Многими способами, если верить Гегурре. Сама музыкальная шкатулка, выполненная в виде Пиноккио, имела высоту тридцать один с половиной сантиметр. Ее изготовили из золота, но раскрасили в самые разные цвета. Расположенный внутри ее механизм приводился в действие сильной пружиной, которая заводилась при помощи ключа, вставляемого в основание шкатулки, и одновременно с этим в установленный в ней маленький мех всасывался воздух. Когда пружина была затянута и мех наполнен воздухом, шкатулку можно было приводить в действие.

Воздух выдавливался в отверстие с верхней стороны меха и прямо в отверстие в нижнем конце растущего носа, где другие отверстия открывались и закрывались за счет трубки, которая двигалась вперед и назад в носу и таким образом воспроизводила саму мелодию. Когда она заканчивалась и нос достигал своей максимальной длины, остатки силы пружины использовались, чтобы с задержкой в четыре секунды вернуть его в исходное состояние.

– Так вот, – заключил Гегурра со столь же гордой миной, какая, вероятно, была у Римского-Корсакова и Антона Хюгеля, когда они больше ста лет назад справились со своей задачей.

– Но когда она заканчивала играть, ее ведь требовалось заводить снова? – спросил Бекстрём.

– Конечно, – ответил Гегурра и неодобрительно посмотрел на своего гостя. – Никаких маленьких электромоторов на батарейках, если тебе этого здесь не хватает, поскольку подобного, к счастью, не существовало в то время. Взамен крайне сложный пружинный механизм, который наполняет мех из специального шелка воздухом и превращает нос во флейту с помощью его движения вперед. В результате мы говорим о художественном ремесле, мой друг, и лучшее творение подобного рода едва ли можно найти.

– По твоим словам, оно было сделано из золота, – сказал Бекстрём с небольшой задержкой, поскольку он все еще пытался покопаться в своей памяти, тогда как замечательный коньяк старательно мешал ему сделать это.

– Только все самое лучшее могло устроить Карла Фаберже и его главного заказчика, – констатировал Гегурра. – Шкатулка изготовлена из золота, но покрыта эмалью разных цветов. У Пиноккио красный нос, желтая куртка и зеленые брюки, и общий вес самой оболочки фигурки едва ли килограмм. Но если мы говорим о подобном, давай не забывать о ключе и ящике, где хранилась шкатулка.

– Рассказывай, – поторопил Бекстрём.

«Теперь это уже начинает что-то напоминать», – подумал он, поскольку коньяк как раз сейчас сдался, и его память внезапно заработала как часы.

«Маленькая фигурка в красной шапке явно была не обычной тарой для виски», – подумал он.

– Даже ключ, которым заводилась шкатулка, изготовили из золота, из белого золота, – сообщил Гегурра. – Кроме того, его украсили двенадцатью бриллиантами общим весом тридцать два карата. А что касается ящика, где она хранилась, значит, он изготовлен из черного и розового дерева и окован по краям золотом. Кроме того, на его крышке выполнена инкрустация из оникса в виде двуглавого царского орла. Как я уже говорил тебе, Бекстрём, Карл Фаберже постарался предусмотреть каждую мелочь.

Наконец! – подумал Бекстрём и довольствовался лишь кивком. Сейчас требовалось как следует все обдумать. Не раскрывать без нужды карты. С Гегуррой надо держать ухо востро, когда он занимается каким-то делом.

84

К счастью для Бекстрёма, поскольку ему требовалось время, чтобы подумать, Гегурра пожелал говорить вовсе не о деньгах, когда продолжил свой рассказ.

– Шкатулку закончили к Пасхе 1908 года, и как обычно раздача подарков состоялась накануне вечером. Пасха ведь считалась большим праздником в те времена. Мать Алексея и его бабушка получили по пасхальному яйцу, Марии Павловне, которая приходилась кузиной царю и росла в царской семье с самого детства, по-видимому, с учетом ее предстоящего замужества достался полный комплект украшений для торжественных церемоний. Браслеты, ожерелье, серьги и диадема, все из белого золота с бриллиантами и сапфирами. В общем, у нее тоже не было повода для жалоб, если можно так сказать, – констатировал Гегурра и улыбнулся довольно.

– Само собой, – согласился Бекстрём, внезапно придя в отличное настроение.

«Это же не какая-то баба, которую цепляешь в Сети», – подумал он.

– Больше всех радовался маленький Алексей, – сказал Гегурра. – Вне всякого сомнения, его музыкальная шкатулка стала лучшим подарком, какой он когда-либо получал. Каждый день он потом будет играть с ней и постоянно радоваться, видя, как растет нос Пиноккио. К тому же, его любимая учительница Анна Мария достала ее из коробки для него.

«Похоже, он был немного глуповат, – подумал Бекстрём и лишь хмыкнул в знак того, что слушает с интересом. – В чем в принципе нет ничего странного при мысли о родственном спаривании, практикуемом среди знати».

– Восторженное отношение к подарку у него сохраняется почти до самой свадьбы Марии Павловны и принца Вильгельма, – вздохнул Гегурра.

– А что произошло потом?

– За неделю до нее случилась беда. Любимая музыкальная шкатулка чуть не лишила мальчика жизни.

– О чем, черт возьми, ты говоришь? – спросил Бекстрём, который по какой-то причине подумал о малыше Эдвине. – И каким образом?

– Скорей всего, он сунул нос Пиноккио себе в рот, – объяснил Гегурра. – С маленькими детьми такое случается, они тащат в рот все подряд и сосут.

– Рассказывай, – сказал Бекстрём.

Сейчас это начинало что-то ему напоминать.

* * *

За восемь дней до великого бракосочетания произошло несчастье. По ночам любимая музыкальная шкатулка Алексея хранилась в шкафу, который стоял в гардеробной, находившейся рядом с его спальней. Той ночью он, вероятно, проснулся, пошел и забрал ее. Два охранника, постоянно отвечавшие за его жизнь, наверное, глубоко спали, поскольку даже звуки музыкальной шкатулки не разбудили их.

Алексей взял ее с собой в кровать, и как выросший нос Пиноккио попал к нему в рот – сам ли он засунул его туда, либо он оказался там, когда мальчик задремал, – осталось неизвестным. В любом случае, результатом стал сильный порез на небе, языке и в горле, и когда его охранники, наконец, проснулись от шума, напоминавшего звуки полоскания горла, царевич уже почти захлебнулся собственной кровью.

– Отверстия с нижней стороны носа поранили его, те самые, благодаря которым он работал как флейта, – объяснил Гегурра. – Они имели очень острые края, а поскольку ни Хюгел, ни Римский-Корсаков не знали о его заболевании, никто не подумал об этом. В противном случае наверняка сконструировали бы традиционную музыкальную шкатулку.


Маленький Алексей в течение нескольких дней пребывал между жизнью и смертью. Царь был в отчаянии, а его супруга Александра вряд ли могла как-то утешить его. Она постоянно болела, и о том, что сумеет подарить ему нового наследника престола, если теперь случится худшее, не стоило и мечтать. Опять же с ее стороны в дом Романовых попала гемофилия. Сейчас все надеялись только на Распутина.

– Распутин, – сказал Гегурра и покачал головой. – О нем ты, уж наверное, слышал, Бекстрём?

– Имя, да, – ответил комиссар и пожал плечами.

«Это, случайно, не какой-то старый русский серийный убийца?» – подумал он.

– Григорий Распутин появился при дворе за три года до этого. Он был крестьянский сын, монах и религиозный мистик, но причина, почему он оказался столь близко к царю, состояла в том, что он также являлся целителем и якобы обладал сверхъестественными способностями. Он занимался Алексеем в нескольких случаях ранее, и ему удалось остановить его кровотечения с помощью возложения рук и гипноза. Неясно как, но тогда это, как ни говори, сработало, точно как и сейчас. И уже за пару дней до свадьбы кризис для Алексея миновал. Он, конечно, пролежал в постели еще несколько недель, и именно поэтому его нет на семейной фотографии, сделанной во время бракосочетания Марии Павловны, но он поправится, выживет, и власть Распутина при дворе станет больше, чем когда-либо. Пусть в остальном он был ужасно примитивным человеком.

– Примитивным? Каким образом?

– Фамилия Распутин не настоящая. Его звали Григорий Новых. По-русски Распутин означает развратную и склонную к всевозможным излишествам личность, и он этому, да будет тебе известно, прекрасно соответствовал. Ужасно любил спиртное и женщин, не брезговал также и наркотиками, в общем, вел далеко не самую праведную жизнь. За год до революции, в 1916 году, его убили несколько высокородных дворян из царского окружения. В конечном счете, все просто устали от него, и, если верить ходившим по Санкт-Петербургу слухам, он получил массу пуль и ударов ножом, прежде чем наконец умер.

– Печальная история, – сказал Бекстрём и кивнул. «Жаль такого отличного парня. Единственное ведь, что он сделал, так это старался обслужить всех чертовых баб».

– Наиболее интересными в связи с нашей историей о том, как нос Пиноккио чуть не лишил жизни маленького Алексея, являются мысли, поселившиеся в голове царя в то время. Во всяком случае, если верить историческим исследованиям семейства Романовых, сделанным в последние годы. Они представляют большой интерес с политической точки зрения, я имею в виду.

– А ты не мог бы рассказать о них? – спросил Бекстрём, которому понадобилось еще немного времени, чтобы подумать. И его вполне устраивало делать это под аккомпанемент болтовни Гегурры.

– Естественно, естественно, – уверил его Гегурра, не сумев толком скрыть свое удивление. – Здесь, конечно, нет никаких секретов, но суть в том, что, по мнению современных историков, если бы Алексей умер, царь, скорей всего, выбрал бы отречение от престола. В то время наиболее либеральные силы в русском обществе имели хороший шанс сказать свое слово, и, судя по всему, тогда не случилось бы никакой революции. Большевики никогда не смогли бы прийти к власти, как они сделали в 1917 году, и Ленин остался бы мелким эпизодом в истории.

– Так, значит, ты считаешь, – сказал Бекстрём и кивнул ободряюще.

– Нет, это вовсе не мой вывод, – возразил Гегурра. – Так утверждают многие солидные русские ученые сегодня. Сам я далекий от политики человек, но то, что читал по данному поводу, произвело на меня сильное впечатление.

Бекстрём кивнул снова, и этого вполне хватило, чтобы Гегурра продолжил свой рассказ.


И он мало напоминал досужие политические рассуждения на вечную тему «что было бы, если бы не…». Речь шла о серьезном историческом исследовании последних лет, и по какой-то причине его смогли сделать только после освобождения России от коммунистического ярма. «Когда, наконец, закончили проводить поиски истины в угоду политическим интересам». Так Гегурра подытожил это дело.

После несчастного случая с музыкальной шкатулкой, которую он подарил своему сыну, царя Николая II одолевали сильные сомнения политического свойства. Русское население жило в глубокой нужде. Социальные противоречия были велики и вдобавок быстро росли. Значительная часть среднего класса и ведущие академики открыто возражали ему. После неудачной войны с Японией он также понял, что больше не может положиться даже на собственных солдат. Во многих подразделениях армии и флота случались вооруженные бунты. Во время революции 1905 года даже делались попытки штурма Зимнего дворца, поскольку считалось, что он и его семья находятся там. С целью захватить их, лишить его власти, пожалуй, даже убить вместе со всеми близкими.

Все происходившее вокруг него, то, что он мог видеть собственными глазами и слышать собственными ушами, одновременно имело мало общего с тем, что его ближайшие советники ему говорили. Русские аристократы, военные и крупные землевладельцы, чьи наделы по своим размерам не уступали площади некоторых европейских стран, не хотели идти ни на какие уступки, дать русскому народу хотя бы палец, не говоря уже о том, чтобы протянуть руку.

Потом случается последняя беда с его собственным любимым сыном, из-за подарка, который он сам сделал ему и чуть не лишившего мальчика жизни. Царь Николай II в отчаянии, и на следующую ночь после несчастного случая он исповедуется перед своим личным священником. Если его сын умрет, это можно рассматривать как знак Господа о том, что он больше не имеет его поддержки. И в таком случае ему самому остается лишь отступить и передать власть людям, которые, конечно, выступают против него самого и его манеры управления Россией, но с ними все равно можно разговаривать.

– Но ничего такого не произошло, – констатировал Гегурра. – Алексей выжил, и, по мнению царских советников, Господь не мог дать более явного знака. Все должно остаться по-старому, продолжаться точно как прежде, а девять лет спустя русская революция становится свершившимся политическим фактом. И скорей всего, большие потери русских в ходе Первой мировой войны подтолкнули такое развитие событий.

Гегурра кивнул слишком эмоционально для далекого от политики человека.

– Что случилось с музыкальной шкатулкой? Когда мальчишка поправился, я имею в виду? – спросил Бекстрём, который уже обдумал свои будущие действия и как можно быстрее хотел вернуться к финансовым моментам.


Царь отдал музыкальную шкатулку Марии Павловне. При условии, что она заберет ее с собой в Швецию, тогда опасная игрушка своим видом не напоминала бы ему о случившемся.

– Согласно имеющимся сведениям, она сама попросила ее себе, – сказал Гегурра. – Иначе, шкатулка, пожалуй, вернулась бы к Фаберже.

– Но этого, выходит, не произошло, – констатировал Бекстрём.

– Нет, – подтвердил Гегурра. – Зато ее убрали из в