Book: Клуб юных вдов



Клуб юных вдов

Александра Коутс

Клуб юных вдов

Купить книгу "Клуб юных вдов" Коутс Александра

Посвящается моим братьям, Джорджу и Джону

Пролог

Сегодня один из тех дней, когда кругом тишь, а облака похожи на сахарную вату.

Ной в своей любимой линялой рубашке. Мы стоим у воды, толпа полукругом собралась позади нас. Людей так много, что лица стоящих по краям теряют очертания. Ной улыбается, берет мои руки в свои, и я на минуту забываю о тех, кого мне так не хватает.

О моей маме.

О моем папе.

О моей семье.

Теперь моя семья – Ной.

Лохматый священник, приятель отца Ноя, произносит слово за словом, но я выхватываю только некоторые: «в горе и радости», «навсегда». Ной лезет в карман за кольцами. Прохладный золотой ободок легко скользит по пальцу, но застревает на костяшке. Я улыбаюсь и с силой просовываю палец в кольцо.

Мы смеемся.

Внутренний голос присоединяется шаблонными фразами – я и не думала, что мне когда-нибудь захочется их услышать.

«Мы будем вместе до конца дней».

«Сегодня начинается настоящая жизнь».

«Это только начало».

Фразы повторяются и повторяются, будто какую-то часть меня еще нужно убеждать.

Мы целуемся, и меня словно качает на волнах.

Я вижу нас, босых, соленый морской ветер сплетает пряди наших волос. Вижу, как окружающие хлопают в ладоши, кричат что-то радостное, теснее смыкаются вокруг, будто притянутые магнитом. Вижу всех нас, и люди кажутся мне крохотными фигурками в шаре с метелью, счастливыми, застывшими в стеклянном плену.

Тогда я не знала, что это было не просто началом.

Это было началом конца.

* * * * *

Спустя шесть недель стекло разбито.

Спустя шесть недель Ной мертв.

Глава первая

Утром в день похорон своего мужа ни при каких обстоятельствах не стоит:


A. Мучиться похмельем.

Б. Лежать, завернувшись в спальный мешок, который пахнет леденцами «Веселый фермер».

B. Быть семнадцатилетней.

Г. Всё, перечисленное выше.


Мой телефон разражается перезвоном колокольчиков, от которого я, по идее, должна мирно проснуться. Спросонья тычу в экран, но телефон выскальзывает из моих неловких пальцев и, упав на пол, отлетает куда-то в сторону.

Вылезаю из спального мешка, который отыскала в подвале в коробке. Мешок маленький, для ребенка, и, судя по стойкому запаху леденцов, Ной не пользовался им с того лета, когда ездил в музыкальный лагерь в Нью-Гемпшире. Вообще-то называлось это не «музыкальным лагерем», а как-то круче, что-то вроде «Высокогорная школа по обучению технике импровизации и теории композиции».

Он выиграл право на бесплатное обучение и делал вид, что терпеть не может эту школу, хотя по его сумбурным письмам и сентиментальным открыткам я понимаю, что это и было для него воплощением рая: место, где день наполнен музыкой.

Интересно, можно ли обмануть саму себя и считать, будто он там? В лагере, которым руководил парень с Ямайки, в лагере с двухъярусными кроватями, с соседями, которые, кажется, никогда не были в душе, и с бесконечными джем-сейшенами, в лагере, где он научился «варить» майки, разжигать костер и писать песни.

В распахнутые незашторенные окна врывается солнце. Заниматься шторами поручили мне. Когда-то – всего лишь на прошлой неделе, но мне кажется, что это было тысячу лет назад, – я собиралась зайти в магазин тканей, а потом попросить Молли, мать Ноя, чтобы она помогла мне освоить старинную швейную машинку, которая стояла у нее в офисе. Ной утверждал, что ему понравится все, что я выберу. Я знала, что ему плевать на шторы, но радовалась, что передо мной поставлена важная задача. Таков был наш договор: Ной и его отец, Митч, строят наш дом. Молли помогает мне обустраивать его.

А теперь у меня есть лишь недостроенный коттедж с голыми стенами. Нет, еще с кроватью, на которую мне тошно смотреть. Еще у меня есть ванная без раковины и детский спальный мешок моего умершего мужа.

Глазам больно, я тру их кулаками и смотрю в окно. На стеклах снаружи еще сохранились фабричные наклейки. Я четко, как на фотографии, вижу дом Митча и Молли, ведущую к нему посыпанную гравием подъездную дорожку. Джипа возле дома нет, а вот грузовичок Митча на месте. Значит, они уехали вдвоем. Вчера вечером Митч оставил записку с предложением подвезти меня, но я углядела нечто неправильное в том, чтобы ехать на похороны Ноя с его родителями. Хватит и того, что я живу у них на заднем дворе. Самое меньшее, что я могу сделать, – это повести машину сама.

Торопливо одеваюсь. Вытаскиваю из полупустого чемодана на полу фланелевую рубашку Ноя и застегиваю потертые джинсы, которые последние четыре дня почти не снимала. Сдергиваю ключи с крючка на стене, стараясь отогнать воспоминание о том, как Ной сосредоточенно и радостно его прибивал. И о том, как он мягко напоминал мне, что вещи теряются гораздо реже, когда у них есть свое место.

Воздух снаружи липкий и плотный. В нем чувствуется напряжение, как будто собирается дождь, и мне очень хочется, чтобы он действительно пошел. Но на небе ни облачка, и это нечестно. Сегодня должно быть пасмурно. И солнце должно спрятаться. А оно красуется себе в вышине, гнусно хвастаясь ярким, непрошеным светом.

На противоположной стороне улицы хлопает входная дверь. Миссис Ходжсон ковыляет по расшатанным доскам террасы. Нечесаные волосы торчат в разные стороны, на ногах – толстые шерстяные носки и шлепанцы.

– Бёрди! – сложив рупором морщинистые руки, кричит она, подзывая своего древнего кота, похожего на свалявшийся комок шерсти.

Я представляю, как кот сидит на дереве или забился в какой-нибудь влажный и прохладный уголок под террасой. Представляю, как меняется голос миссис Ходжсон, когда она наконец слышит шорох. Представляю, как на крыльце состоится их радостное воссоединение, и в очередной раз думаю, как же это неправильно – что жизнь продолжается.

Но не моя. Моя жизнь остановилась несколько дней назад. В то утро, когда Ной не проснулся. Накануне он поздно вернулся с репетиции у Макса. Я слушала, как он на ощупь пробирается по темной комнате. Почувствовала, как он поцеловал меня в затылок. Слышала, как он двигает туда-сюда подушку. Он всегда так делает – делал – чтобы пристроить голову поудобнее. И в какое-то мгновение после всего этого, но до того, как я пришла к нему после завтрака – половинка банана на тосте с арахисовым маслом и медом, – его сердце перестало биться.

Почти все время мне кажется, что и мое сердце не бьется. Но я все еще здесь. И Митч с Молли тоже здесь. Миссис Ходжсон, Бёрди, спальные мешки, «Веселый фермер» – все это продолжает бесцельно существовать во вселенной и равнодушно занимать место. Я завожу машину Ноя, прислушиваюсь к звуку двигателя и в тысячный раз за неделю думаю, что с радостью отдала бы все это. Я согласилась бы жить в картонной коробке и никогда не видеть других людей, если бы это вернуло все на круги своя, вернуло то время, когда Ной был жив, и я могла спать, и мир не был таким мерзким.

* * * * *

Стоянка перед церковью забита. Хэтчбэки «Субару», ржавые пикапы и древние модели «Фольксвагенов» взбираются на травянистый склон и загромождают обочину узкой дороги. Я делаю круг, забиваю на парковку и нахожу местечко на детской площадке на противоположной стороне улицы. В скверике тоже не протолкнуться – как всегда в субботнее утро здесь толпы народу. Дети качаются на качелях, двое мальчишек в похожих флисовых курточках крутят пустую карусель, родители сидят на скамейках и не обращают на детей внимания.

Я вижу, как Росс и Юджин бегут через церковный сад. Такое впечатление, будто они одеты в одинаковые костюмы – на них нечто серое в «елочку». Наверняка это не их одежда, но выглядят они прилично. Лучше, чем я. Лучше, чем должны выглядеть после ночи, проведенной в подвале Росса, где все делали вид, будто репетируют, а на самом деле пялились на свои руки и рассуждали о том, как это плохо, что Ной умер, а мы нет.

Машины замедляют ход, и я перехожу улицу, не глядя по сторонам. Все, кто должен был прийти, уже внутри. Снаружи остались только зеваки – сидят в машинах, грызут ногти и сокрушенно качают головами. Я буквально слышу, как они громким шепотом рассказывают друг другу то, что им якобы известно. «Слыхали? Сын Митча Коннелли. Наркотики? Ужасно. Трудно. Такое. Представить».

Слухи на острове скачут туда-сюда, как шарики в пинбольном автомате, факты и выдумки сталкиваются, разбегаются и снова сталкиваются. Я сбежала из дома и стала сначала малолетней невестой, а потом вдовой, и поэтому хорошо разбираюсь в слухах. Знаю, как они зарождаются, когда для них есть основания, а когда это просто запутанный клубок, в котором нет ничего, хотя бы отдаленно похожего на правду.

А сейчас правда была дико скучной. Сердце Ноя перестало биться. Вот и все. Не было у него никакого «состояния здоровья». Вскрытие – как оказалось, оно полагается и реальным людям, а не только несчастным жертвам в сериале «Закон и порядок», – не обнаружило ни следов наркотиков, ни каких-либо отклонений. Врач «Скорой помощи», долговязый дядька с редким зачесом на лысине, объяснил: произошло, вероятно, то, что называют «синдром внезапной аритмической смерти». СВАС. Это официальная аббревиатура. Предугадать такое невозможно, и сделать ничего было нельзя. Мы лишь знаем, что эта внезапная аритмическая смерть, СВАС, обернулась для нас горем.

В церкви тихо, пахнет кофе и гардениями. Цветы повсюду, огромные букеты стоят у каждой скамьи и вокруг гроба. У меня дрожат колени, и на секунду кажется, что я сейчас вырублюсь. А еще я жалею, что надела джинсы. Больше ни на ком джинсов нет, а мне совсем не хочется давать еще один повод таращиться на меня.

Ной надел бы джинсы. Ной всегда носил джинсы. Поношенные, с дырами, потертостями и обтрепанным низом – почему-то они всегда отлично на нем сидели. Он надел джинсы и в день нашей свадьбы. Он называл их «мои крутые свадебные джинсы». Мы вместе купили их в аутлете JCrew на материке: темно-синие тертые джинсы с белой строчкой на карманах. Он делал вид, будто собирается отгладить их, хотя ни у кого из наших знакомых утюга не было. Ной надел их только на свадьбу, потом повесил на деревянную вешалку в нашей самодельной гардеробной. И ни разу больше не надевал.

Я ищу место на задних скамьях, но там свободных мест нет. Свободных мест вообще нет. Люди стоят вдоль стен в три ряда, и я подумываю о том, чтобы втиснуться между ними, но замечаю мисс Уолш, свою старую учительницу по углубленному английскому. Старую не в смысле возраста, на самом деле она молодая, и у нее потрясающие вьющиеся рыжие волосы. Я бы любила и ее, и ее уроки, если бы не была так одержима мыслью вообще бросить школу. Когда я призналась в своих намерениях, она расстроилась, долго сжимала мое плечо и спрашивала, уверена ли я, поэтому сейчас мне ужасно неприятно стоять у гроба моего мужа вместе с ней и всеми этими людьми.

Пастор Пол сидит рядом с Митчем и Молли в первом ряду, и все трое поворачиваются и машут мне. Я не была в церкви со дня свадьбы папы и Джулиет, да и тогда большую часть церемонии проторчала на крыльце.

Все во мне противится необходимости долго, в полном молчании идти по центральному проходу. Сланцы глухо шлепают по деревянному полу. Я ощущаю себя, как в кошмаре, когда оказываешься голой перед толпой, только в этой толпе люди не чужие, а знакомые, и я не голая, а в сланцах и очень хочу умереть.

В прошлую субботу мы с Ноем пошли завтракать в кафе, вдвоем. Обычно Молли превращает субботние завтраки в событие, но нам захотелось чего-то особенного. Мы праздновали месяц со дня свадьбы – отправились в «Таверну», заказали французские тосты с корицей и яйца по-флорентийски и разделили то и другое пополам. Решили, что превратим еженедельные свидания за субботним завтраком в традицию.

Митч двигается и освобождает мне место на скамье. Сегодня он, кажется, надел все черное, что есть у него в гардеробе. Черный жилет, черную водолазку и черные слаксы. Молли сидит справа от приготовленного для меня места, на ней черная юбка, черный пуловер и черные колготки, очень плотные, чтобы не просвечивала светлая кожа, – как будто это может оскорбить память сына.

По какой-то непонятной причине эта мысль вызывает у меня смех. Но я не смеюсь. Я сажусь, и Молли потягивает мне скомканный носовой платок. Секунду смотрю на открытый гроб, и желание смеяться тут же пропадает. Со своего места я вижу только его руки, сложенные там, где должна быть пряжка от ремня. То, как сложены руки, кажется мне неудобным и нелепым – вероятно, потому, что он никогда не носил ремень. Я почти вижу, как поблескивает его кольцо, и меня подташнивает. Отвожу взгляд и заставляю себя поверить в параллельную реальность, где мы с Ноем читаем меню, заказываем кофе и мечтаем о других таких же субботах.

Пастор Пол подходит к возвышению, произносит что-то вроде приветствия и говорит о трудных временах. Он говорит, что это нормально, когда появляются вопросы к Господу, но у меня нет никаких вопросов. Зато есть мятая тряпочка в руке, разношенные сланцы и комок в горле, размером с небольшой континент.

Я сглатываю, но вместо того чтобы исчезнуть, континент начинает расти и давить на легкие, и неожиданно – правда, слишком поздно – я понимаю, что это не комок. Это тошнота, самая настоящая тошнота, и она не проходит.

Зажимаю рот ладонями и быстро иду по проходу, стараясь не бежать и не шуметь. Очень боюсь, что меня вырвет прямо на сланцы, которые шлепают так противно, что пастор Пол замолкает. Хотя уверена, что ничего не расслышала бы, даже если он все еще говорит.

Я смотрю вперед, на витражные двери, толкаю их и вылетаю наружу. Идиотское солнце насмехается надо мной, пока я бегу к кусту гортензии, который сейчас будет испорчен. Сгибаюсь пополам и извергаю из себя все. Во всяком случае, надеюсь, что все. Все то, что сегодня было частью меня, то, что лишний раз подтверждает уже случившееся и происходящее сейчас. Я словно оставляю свою подпись, что была здесь, и меня выворачивает, пока не выходит все.



Глава вторая

Полгода спустя

Фигня получилась. – Мой единокровный Элби садится верхом на подлокотник дивана. К подбородку прилипла шоколадная глазурь, на колене угрожающе покачивается пластмассовый лук со стрелой.

Обычно гостиная в доме папы и Джулиет выглядит, как на картинке в каталоге – вышитые подушечки, сочетающиеся с ними покрывала, подобранные по цвету ящики для игрушек, аккуратно составленные в углу, – но сейчас здесь царит полнейший беспорядок. Везде разбросаны разноцветные колпаки и обрывки оберточной бумаги, на любимый ковер Джулиет с геометрическим рисунком вывалены конфеты – содержимое пиньяты в форме омара. Все это последствия праздника по поводу дня рождения шестилетки.

– А мне показалось, что было весело, – говорю я, пробираясь через горы игрушечного оружия, которое, вместе с луком и стрелами, будет сегодня же вечером, после того как Элби заснет, тихонечко переправлено в подвал.

– Нет, не было, – говорит Элби. – Получился полный бред. Я уже забыл, что было.

Комкаю остатки оберточной бумаги с медведями в галстуках и на одноколесном велосипеде и бросаю их в мусорный мешок, который таскаю за собой по этому хаосу. Наверху в ванной шумит вода и папа пытается убедить Грейси, что не надо лезть в воду в пачке. Пачка – это подарок от Элби. В том смысле, что пачку купила Джулиет, упаковала и велела Элби рано утром преподнести сестре, чтобы та не завидовала, когда брату будут вручать подарки. Очевидно, что Джулиет принесла эту традицию из своего детства – она росла же с тремя сестрами. Ребенок, который празднует свой день рождения, дарит подарки другим детям в семье, прежде чем раскрыть собственные. Я была единственным ребенком, во всяком случае, пока не появились Элби и Грейси, и видимо, поэтому к подобному не привыкла. Традиция кажется мне дикой и несправедливой.

– У меня идея, – я поворачиваюсь к Элби, который тем временем натягивает тетиву лука и целится мне в лицо. Тихонько отвожу резиновый кончик стрелы. – Ты быстро приготовишься ко сну и все мне расскажешь.

– О чем? – ноющим голосом спрашивает он и отпускает тетиву. Стрела с глухим «чпок» врезается в диванную подушку. – Ты же сама здесь была.

Я хватаю его за талию и тащу к лестнице.

– Знаю, – киваю я. – Но иногда, когда проговариваешь что-то вслух, можно многое вспомнить.

Элби вырывается и топает в свою комнату.

– Все это чушь, Тэм, – бросает он. – Жуткая чушь, и мне думать о ней противно. Я от нее тупею.

– Элби! – рявкает из кухни Джулиет. Запустив руки по локоть в воду, она моет в раковине грязные блюда из-под пиццы. – Слушайся сестру. И не огрызайся.

Я иду за Элби в его комнату и помогаю ему надеть теплую пижаму с Человеком-пауком. Пока мальчишка чистит зубы, он перечисляет с десяток видов съедобных растений. Я укладываю его, и приходит папа, чтобы почитать книжку на ночь.

– Тэм?! – кричит Элби, когда я выхожу в коридор. Заглядываю в комнату. – Помнишь, ты пришла завтракать, а мама приготовила «безумные яйца», потому что они мои любимые, и ты их ела, потому что у меня день рождения, хотя обычно ты их терпеть не можешь?

– Ну? – говорю я. «Безумные яйца» – это обычный омлет, плавающий в кетчупе, которым Элби в диком количестве поливает все, что ест. – Помню.

– Ладно. – Он машет, давая понять, что я могу идти, и через папины колени тянется за книгой. – Вот эту, пожалуйста, – объявляет он, выбирая книгу с картинками в твердом переплете. В ней рассказывается о том, как собирают чернику в Мэне. – Она для мелюзги, но меня успокаивает.

Папа смотрит на меня поверх головы Элби – светлые волосы мальчишки с застрявшими в них крошками от печенья похожи на грязную мочалку, но в день рождения ему разрешено не мыться, – и шутливо закатывает глаза. Иду вниз и слышу, как Грейси убаюкивает сама себя, напевая: «Мецай, мецай, звезочка моя».

– Ему нравится, что ты приходишь, – говорит Джулиет, не поворачиваясь ко мне. Я сажусь за кухонный стол. – Следующие две недели он только о тебе и будет говорить.

Никто не устанавливал правила, не составлял график того, как часто я буду приезжать на обед, но так уж получается, что я появляюсь здесь через воскресенье (не считая праздников и дней рождения). Папа или Джулиет обычно звонят в четверг или в пятницу и в разговоре как бы невзначай, так, будто эта мысль только сейчас пришла им в голову, бросают, что давно меня не видели, а потом выдумывают всякие предлоги, будто кому-то из детей якобы понадобилось увидеться с единокровной сестрой. Я не против – только рада, что не надо самостоятельно готовить обед для себя одной, это так муторно и противно.

Это была идея Митча – чтобы я осталась жить в коттедже, построенном им для нас с Ноем. Я же и не задумывалась о том, где теперь мое место. После похорон прошло несколько недель, прежде чем в моей голове появились какие-то другие мысли, кроме как о том, как занавесить полотенцами окна, чтобы не впускать в дом свет, или как выжить на сельтерской и крекерах. В один из вечеров пришел Митч и принес накрытую фольгой тарелку с моей порцией – их друзья, исполненные лучших побуждений, каждый день, сменяя друг друга, уже целую вечность готовили им обеды, – и сказал, что они всё обсудили. Он закончит утеплять подвал и поставит мне обогреватель. Я могу оставаться, пока не замерзну.

Джулиет складывает кухонное полотенце и вешает его на ручку духовки. Входит папа. Он открывает холодильник и достает остатки пиццы.

– Кто-нибудь будет? – спрашивает он.

Пока дом был отдан в распоряжение шестилетних разбойников, ни у кого из нас не было возможности съесть что-нибудь посущественнее, чем горсть «Золотых рыбок» и, может, ложку мороженого.

– Нет, спасибо, – отвечаю я, хотя и понимаю, что на репетиции у Макса, куда я сейчас отправлюсь, времени поесть у меня не будет. – Мне пора.

– Подожди минутку, – говорит папа, садится и загораживает проход, будто шлагбаумом, вытягивая длинные и худые ноги. «Как циркуль», – говорила про них мама. Я унаследовала от папы высокий рост, за что ему очень признательна. От мамы же мне достались пышные формы, чему я совсем не рада. То, что я выгляжу старше, помогает мне проникать в бары и клубы, однако я бы с удовольствием обменяла свою «женственную фигуру» на типичное для подростков компактное телосложение.

– У нас даже не было возможности поболтать, – говорит папа, отгрызая кусок холодной пиццы.

– Поболтать? – хмыкаю я. Мы с папой не болтаем. Мы орем друг на друга – во всяком случае, так было до того, как он женился на Джулиет и все стало выглядеть более цивилизованно. Мама тоже была любительницей поорать. Первые воспоминания моего детства – хлопающие двери, сотрясающиеся стены и следующие за этим долгие, сдобренные слезами объятия. Джулиет предпочитает обсуждать все ровным тоном, и я играла по ее правилам столько, сколько могла. Я не орала, когда она переехала к нам. Не орала, когда они поженились. Не орала, когда папа коротко подстригся, или сбрил бороду, или стал носить строгие рубашки, устроившись на работу в банке.

Я не орала до тех пор, пока Ной не попросил меня переехать к нему и выйти за него замуж. Я думала, что мне не придется орать. Папа с мамой поженились, когда обоим было по девятнадцать, то есть на год больше, чем Ною, когда он сделал мне предложение. И я до сих пор считаю, что на самом деле папу встревожило не мое замужество и не мой переезд к Ною. Он дергался из-за школы. Ему претила мысль, что я брошу учиться, хотя, опять же, сам он когда-то поступил точно так же.

– Ага. Ну, ты понимаешь. Чтобы быть в курсе, – говорит папа, старательно изображая безразличие. – Как дела?

– Дела замечательно, – осторожно отвечаю я. – А у тебя?

– Хорошо. Все в порядке. – Папа макает пиццу в лужу маринары на тарелке. – Чем занимаешься? Все еще работаешь у Макса?

«Работать у Макса» означает возить шваброй в единственном приличном баре острова, в том баре, где репетирует группа, в том баре, которым владеет бывший лучший друг папы (бывший, потому что у папы больше нет друзей, у него есть Джулиет, и двое малолетних детишек, и отглаженные брюки цвета хаки, и служба в банке). Едва ли это можно назвать настоящей работой, к тому же мне за нее практически не платят – так, Макс изредка подкидывает пару двадцаток и всегда кормит меня, но я там неофициально.

– Ага, – говорю я. – Кстати, он передает привет.

Это ложь. Макс больше никогда не спрашивает о папе, думаю, потому что знает: когда бы он ни спросил, ответ всегда будет одним и тем же. С тех пор, как произошла «Великая реформация» – так Макс называет жизнь папы после женитьбы на Джулиет, – у них не осталось ничего общего.

– Я все хочу заглянуть к нему. – Папа качает головой, словно просто не может выкроить время. Словно он все еще ведет прежний образ жизни, словно в том, чтобы вечерком после работы заглянуть в бар к своему другу и послушать новую группу, есть смысл. – Как-нибудь вечером, ладно, дорогая? Вызовем няню? Послушаем музыку?

Джулиет приводит в порядок гостиную и выдает в ответ фальшиво-бодрое «Заманчиво!». В доме полнейший разгром, но я вдруг замечаю, что Джулиет не просто так отсутствует на кухне. Она ходит туда-сюда достаточно близко, чтобы слышать наш разговор, но все же на расстоянии. Такое впечатление, что все подготовлено заранее и тщательно спланировано. И тут меня озаряет: я понимаю, куда ведет эта беседа.

Словно почувствовав, что я насторожилась, папа вдруг резко подается вперед и стучит по столу костяшками пальцев.

– Послушай, Тэм, – начинает он. – Мы давно не говорили об… этом. Я… мы… хотели дать тебе время, но…

– Время на что?

– Самой все решить. Знаю, год для тебя был нелегким…

Я смотрю на потертый линолеум, который выбирала мама. Она думала, что это стиль ретро. Джулиет говорит, что он безвкусный, и пытается заставить папу положить плитку.

– Не совсем так, – почти беззвучно бормочу я.

– Знаю. – Голос папы полон тепла и сочувствия. – Но… ты не можешь просто… в том смысле, что в какой-то момент ты должна… ну, ты понимаешь…

– Нет, пап. Я не понимаю, – говорю я, чувствуя, как у меня в груди просыпается то давнее, так хорошо знакомое желание заорать. – Честное слово, не понимаю. «В какой-то момент я должна»… что? Пожалуйста, я была бы рада, если бы кто-нибудь рассказал мне. Что дальше?

Я смотрю в папины водянистые голубые глаза и не отвожу взгляд. Не знаю, о чем это говорит – то ли о крахе наших отношений, то ли просто о неловкости ситуации, – но «разговор» у нас все не получается. Тот самый разговор, когда папа утверждает, что он «понимает», что я «чувствую». Человек, которого он любил, человек, с которым он мечтал прожить до конца дней, тоже умер неожиданно. Наверное, все дело в том, что он знает: я не самый большой поклонник той версии его жизни, которую он выбрал после смерти мамы. Если он хочет посоветовать мне «изменить себя полностью, стать другой и найти человека, который будет полной противоположностью тому, кого ты потеряла», то пусть лучше ничего не советует.

Папа вздыхает и проводит рукой по густым, песочного цвета волосам.

– Не знаю, – тихо говорит он наконец. – Не представляю. Но считаю, что ты должна вернуться в школу.

Я отодвигаюсь от стола и встаю, скрипит стул.

– Тэм, – останавливает он меня. – Подожди. Просто выслушай меня.

– Пап, я не хочу это обсуждать, – качаю я головой. – Честное слово.

– Не сомневаюсь, – говорит он. – Но ты не хочешь даже обдумать ситуацию. Ты не возвращаешься в школу. Ты не получаешь аттестат. Ты не поступаешь в колледж…

– И заканчиваю так, как ты?! – ору я. Я краем глаза вижу, как вздрогнула Джулиет, занятая чем-то у камина.

– Тэм, – предостерегающим тоном произносит папа.

– Прости, – говорю я. Я иду по узкому коридору, и с фотографий на стене у лестницы на меня смотрят десять пар глаз Элби и малышки Грейси. Чуть поодаль я замечаю Джулиет, замершую с метелкой в руке.

– Наверное, некоторое время мне не нужно приезжать.

– Тэм! – Папа выходит из кухни вслед за мной. Он сует руки в карманы брюк и приваливается к косяку. Он всегда так делает в подобные моменты: на какое-то мгновение он становится похож на себя прежнего, на того папу, которого я знала. Того папу, который не гнал меня в кровать, разрешая допоздна смотреть старые фильмы и есть бобы прямо из банки. Который позволял надевать в школу все, что я пожелаю, даже пижаму, и научился точно так же, как мама, собирать мне волосы в высокие «хвостики» с разномастными резинками. Папу, который пытался все склеить после того, как его мир – наш мир – рухнул. Только вот мой рухнул во второй раз. – Я просто хочу поговорить.

Хватаю с вешалки у двери куртку Ноя, ту, которая все еще хранит его запах, в карманах которой все еще лежат его чеки: холодный чай и шоколадный круассан, «Роллинг стоун» и три батончика «Твикс», которыми он так любил лакомиться по ночам.

– Ты все еще моя дочь, – говорит папа, когда я берусь за ручку. – Знаю, ты считаешь, что теперь это не важно, но ты ошибаешься.

Выжидаю мгновение, прежде чем открыть дверь. В лицо бьет влажный зимний ветер.

– Пока, пап, – выдыхаю я в промозглый холод, и дверь позади меня захлопывается.

Глава третья

Очередь в «Ройял» слишком длинная для воскресенья. Я пробираюсь к двери и пытаюсь поймать взгляд Макса. Он, как всегда, сидит на высоком табурете, бегло просматривает удостоверения личности и собирает пятидолларовые купюры – плату за вход. Длинные седеющие волосы заплетены в косичку.

Я машу ему и хочу проскочить мимо, чтобы не задерживать очередь, но он останавливает меня, чтобы поприветствовать быстрым объятием. Неряшливая рыжая борода колет мне щеку. Он пахнет так же, как когда-то папа: теплом, чем-то очень земным и таинственно-сладким.

– Как дела, Огурчик? – спрашивает он. – Всё в порядке?

Макс единственный, кто еще называет меня Огурчиком – это прозвище дала мне мама, когда я родилась. («Пока ждала тебя, я так много их съела, что не сомневалась – и ты родишься маринованным огурчиком».) Когда-то я ненавидела это прозвище, но сейчас ничего не имею против. Иногда мне кажется: все, что случилось, случилось не со мной и в другой жизни. И мне приятно знать, что я это не придумала.

Я киваю, слегка пожимая плечами, – в последнее время это мое любимое обозначение для: «Ну, ты знаешь. Терпимо».

Макс поворачивается к группе мужчин, похожих на каменщиков: коренастых, мрачных, с головы до ног одетых в «Кархарт». Они неловко роются в бумажниках.

– Твои в задней комнате, – говорит мне Макс, кивая на занавеску из бус в дальнем конце. Толпа, заполонившая бар, раскачивается в такт старомодному блюграссу, что несется с обветшавшей сцены в углу.

– Спасибо, – говорю я и, пробираясь через толпу, здороваюсь с завсегдатаями.

Не знаю, можно ли в семнадцать лет быть «легендарной», но если можно, то я самая легендарная на острове фанатка. Когда мама была жива, мы ходили в «Ройял» практически каждый вечер, чтобы послушать выступления папиных и маминых друзей, тоже бывших хиппи. Мы приходили сразу после ужина – обычно мама готовила вегетарианское, пахнущее тмином рагу, – и рассаживались за столиком в задней части. Столик стоял в полукабинке, и там было очень удобно засыпать уже на втором сете. Сейчас-то я понимаю, что нехорошо укладывать спать шестилетнего ребенка в баре, но тогда я принимала это как должное.

К тому же мне это нравилось. Мне нравилось темное дерево, липкий пол и пластиковые корзинки с арахисом. Мне нравилось смотреть, как танцуют родители: они раскачивались в такт музыке и выглядели ужасно счастливыми. Мне нравилось, что все называют меня по имени, мне нравилось, как все показывали на меня, когда я, скрестив руки на груди, вставала перед сценой и смотрела.

Но больше всего мне нравилась музыка. Неважно, какая. Друзей у родителей было много, и все они в основном исполняли фолк. Однако были еще и потрясающие джазовые группы, они играли песни, которые я обожала, песни Джеймса Брауна, Отиса Реддинга, в общем, всё в таком роде. Эти вечера были моими любимыми: никто не мог усидеть на месте, и родители не обращали внимания, что я не сплю до самых бисов.

Макс вырос вместе с моим отцом в штате Нью-Йорк, в маленьком городке на берегу Гудзона. После окончания школы они сложили вещи в папин фургон и перебрались на остров в поисках «жизни попроще». Пока мне не исполнилось пять, мы жили все вместе. Наша семья, Макс, его постоянно сменяющиеся девицы, а еще Скип и Диана со своей дочерью, Лулой Би. Думаю, это было что-то вроде коммуны. Мы жили у самой реки в старом ветхом доме, когда-то принадлежавшем бабушке Макса, и никто ни за что не платил. Ну, мне так кажется.

Именно Макс отвез моих родителей в больницу в ту ночь, когда я появилась на свет. Якобы он разогнал свой дряхлый «Фольксваген гольф» до ста пятидесяти. Он знает меня дольше, чем кто-либо из знакомых, и ему плевать, что формально я несовершеннолетняя и не могу находиться в баре. У нас с ним договор: пока я не пытаюсь купить выпивку и не вляпываюсь в неприятности, я могу приходить, слушать музыку и есть арахис сколько влезет.



Когда я наконец прохожу сквозь завесу из бус, ребята еще настраивают инструменты. Росс возится с регистрами на своем хаммондовском электрооргане – высокий, худощавый, он стоит, согнувшись огромной «С», и ногами жмет на педали. Тедди сидит за ударными, высунув язык в щель между передними зубами, мочалка желтых вьющихся волос свешивается на лицо. Юджин подбирает что-то на контрабасе – как обычно, повернувшись лицом к стене с таким видом, будто он здесь один.

Было время, когда Росс и Юджин поговаривали о том, чтобы отправиться в турне, и я собиралась ехать вместе с ними. В начале прошлого года, примерно тогда же, когда Ной сделал мне предложение, ребята подписали контракт с «ЛавКрафт», новым независимым лейблом из Детройта. Это был для них идеальный вариант: компания маленькая, но не слишком, довольно внимания к каждой группе, но при этом уже вышло несколько громких имен, служивших хорошей рекламой. Представитель компании говорили, что они оплатят все расходы на турне, если мы его планируем. Под «мы» подразумевалась я, де-факто директор группы. Единственная фанатка, сумасшедшая настолько, что готова была часами сидеть на телефоне, обсуждая площадки для выступлений и мотели, рассылать ролики с презентацией и «строить» всех, от бухгалтеров до барменов.

После смерти Ноя нам позвонили из Детройта и сказали, что очень сочувствуют нашей утрате, но разрывают отношения. Ной был сердцем группы, сказали в компании, он и являл собой тот «образ», ради которого и подписывался контракт. Никто из нас не знал, что делать дальше. Мы продолжали раз в неделю встречаться у Макса, ребята играли старые песни, импровизируя там, где должен был вступить Ной. Этого хватало, чтобы просто быть вместе, хоть что-нибудь исполнять.

Росс вступает со своим соло на клавишных, и звучит оно так долго, что я почти забываю, какую песню они играют. Одна из тех, что написал Ной, когда часто слушал «Бич Бойз», называется «Воскресное солнце». Пальцы Росса двигаются так судорожно, что мелодия практически неузнаваема – просто шквал нот, перемежающийся тяжелыми аккордами.

– Есть!

Я слышу позади себя незнакомый голос, поворачиваюсь и вижу сидящую у сломанного усилителя Симону, нынешнюю девушку Росса. Когда я пошла в девятый класс[1], она еще ходила в среднюю школу и носила одежду в цветочек. Да и сейчас носит. Летом – цветастые платья, осенью – цветастые комбинезоны. Длинное черное пальто, расшитое яркими цветами, – всю зиму. Сейчас это пальто брошено на колени, и из-под него виднеются колготки с цветочным узором.

– Привет, Симона.

Мы смотрим, как играют ребята. Музыка звучит слишком громко, чтобы говорить, и это к лучшему: у нас с ней никогда не было общих тем. Симона начала крутиться поблизости за несколько месяцев до смерти Ноя. Он называл ее Хищницей. Казалось, она кружит, выжидая удобного момента, чтобы броситься на жертву. Росс оказался легкой добычей: он серийный однолюб. Все его отношения длятся недолго, он переходит от одной девушки к другой, словно по списку. Вполне возможно, список у него и правда есть – у сцены никогда не переводятся девицы, готовые повертеть перед ним задницей. Однако Симона задержалась дольше, чем кто-либо из нас думал, – это и неловко, и трогательно.

Через несколько минут Росс потягивается и наклоняется, чтобы что-то сказать Тедди. Тедди показывает большой палец и пихает локтем Юджина, который наконец-то поворачивается к нам. Его непослушные черные волосы намокли от пота и прилипли ко лбу. Росс козырьком приставляет руку к лицу – свет здесь очень яркий, это якобы добавляет «сцене» аутентичности, – и вскакивает, увидев меня.

– Тэм, – говорит он, бросаясь ко мне. – Не знал, что ты придешь.

Я снимаю с себя куртку Ноя и прижимаю ее к груди. Я все еще в тех же грязных джинсах и слишком просторной фланелевой рубашке, которые надела на день рождения Элби, и рядом с похожей на цветущий сад Симоной вдруг чувствую себя чумазым уличным мальчишкой.

– А что тут такого? Я здесь каждую неделю. Росс чешет бритый затылок – в старших классах он носил отвратные дреды и за это поплатился ранними залысинами, поэтому теперь бреет голову. Вдруг он встревоженно хмурится и сжимает губы.

– В чем дело? – спрашиваю я.

Симона грациозно встает, выполняет какую-то растяжку в стиле йоги – сгибает одну ногу и упирается ступней в бедро другой – и складывает руки в молитвенном жесте.

– Ничего-ничего, – отвечает Росс. Позади него покашливает Тедди, Юджин делает вид, будто его вдруг заинтересовала какая-то выпуклость на ячеистой стенке. – Просто… в общем, мы сказали Симоне, что ей можно сегодня посидеть с нами. Ну, в смысле попробовать.

Я кошусь на Симону. Глаза у нее закрыты, и она, беззвучно шевеля губами, словно читает какую-то мантру на санскрите.

– Что попробовать? – спрашиваю я, хотя сердце уже ухнуло в пятки в ожидании ответа.

– Я подумал, что было бы круто, если бы она пела с нами, – добавляет он. – Ну, знаешь, для прикола.

Глаза Симоны распахиваются, и она улыбается мне.

– Для прикола, – повторяет она, одним быстрым движением сжимая мне руку.

Она запрыгивает на сцену и, откинув на одну сторону вьющиеся рыжеватые волосы, постукивает по микрофону кончиками пальцев.

– Тэм, прости, – тихо говорит Росс, прислоняясь к стене. – Мне следовало бы сказать тебе, но я думал, что ты не придешь. Ты говорила, что сегодня идешь на день рождения, и…

– Ему шесть, Росс, – бормочу я. – Ты думал, мы будем кутить всю ночь?

Росс смотрит на сбитые носки своих высоких кроссовок.

– Прости, – повторяет он. – Но нам же надо серьезно решить, куда двигаться. Верно?

Так дальше продолжаться не может. Нам нужен солист. Только, и ежу понятно, я им быть не могу.

Росс фыркает, словно подбадривая себя, и ищет на моем лице какой-нибудь знак, что все будет хорошо.

– Будем рады, если ты тоже потусуешься с нами, – говорит он. – Ну, если это тебе в кассу. Было бы клево узнать, что ты думаешь.

У меня пересыхает во рту, в висках пульсирует, однако я ухитряюсь молча кивнуть.

– Конечно. – Сглотнув, выдавливаю из себя улыбку. – Без проблем.

Росс одной рукой обхватывает меня за плечи, на мгновение прижимает к себе и снова становится за электроорган. Я прислоняюсь к стене и судорожно втягиваю воздух. Ребята уже спорят, что играть дальше. Я знала, что рано или поздно это случится. Группа не может долго существовать без вокалиста. Но чтобы Симона? Даже если бы они годами проводили прослушивания, на острове они все равно бы не нашли человека, настолько несхожего с Ноем. Возможно, даже на всей планете.

– Как насчет «Ты и остальные»? – выкрикивает Росс.

Симона закатывает глаза, прижимает ладони к груди.

– Ой, можно? – молит она. – Я ее обожаю. Юджин берет несколько нот и начинает основную тему басов, взлетающее стаккато. Когда оно подходит к концу, вступают ударные Тедди. «Ты и остальные» – одна из немногих песен, которые Ной написал до нашего знакомства и которые группа продолжает исполнять.

В ней поется о его бывшей девушке, которая работала продавщицей в одном из музыкальных магазинов, пока тот не закрылся.

Симона начинает петь, и спазм сжимает мне горло с такой силой, что становится трудно дышать. Поет она неплохо, голос нежный и мягкий, но песня звучит неправильно. Для Симоны текст – просто слова. Она не понимает, что они значат, что они значили для Ноя, когда он писал их. У меня гудит голова, хочется закричать или хотя бы, как ребенку, заткнуть уши и раскачиваться взад-вперед. Сделать хоть что-нибудь, чтобы все это закончилось.

Но вместо этого я поворачиваюсь и выхожу сквозь занавеску. Наталкиваясь на теплые неуклюжие тела пьяных, я пролагаю себе путь к двери.

Глава четвертая

– Тэм, подожди!

Петляю узкими переулками, ледяной ветер обжигает ноздри. Даже не понимаю, насколько быстро бегу, пока, обернувшись на голос, не вижу догоняющего меня на всех парах Юджина. Лечу дальше в надежде, что он отстанет, когда я заверну за угол.

На противоположной стороне улицы, позади просторной лужайки, освещенной полукругом фонарей, я замечаю силуэт флюгера, бешено вертящегося на самом высоком шпиле «Говарда». Говард-Хаус – одно из старейших зданий города и, безусловно, самое нарядное. Украшенное затейливой лепниной, словно красно-белой сахарной глазурью, оно напоминает пряничный домик на стероидах.

Я несусь по лужайке, Юджин силится догнать меня, рассекая по траве на своих коротких ножках. Добежав до края, ныряю в разрыв живой изгороди, обрамляющей дорожку, и спешу к разросшемуся саду. Ворота с кованым узором из переплетенных прутьев и ржавым замком заперты, но через них можно перелезть. Я уже не раз так делала.

После того как Ной получил аттестат, Митч уговорил его помогать на кровельных работах. Ной терпеть все это не мог – запах плавящегося на солнце битума, высота, – но деньги платили хорошие. А деньги были нужны для турне. Время от времени им перепадала работа на каких-нибудь нестандартных объектах, например, величественных летних резиденциях, принадлежащих богатым старинным семействам. Хозяева появлялись в них всего-то раза два в год. «Говард» был у Ноя самым любимым.

Как-то вечером он привел меня туда, чтобы сделать предложение. Мы пробрались на заднее крыльцо, поднялись на балкон и просидели там несколько часов. Ной прихватил с собой еду из китайского ресторанчика, но до ужина заставил меня съесть печенье с предсказанием. На одной стороне обертки поверх названия фабрики синей шариковой ручкой было написано: «Выйдешь за меня?» На другой виднелись китайские иероглифы, обозначающие «пельмень».

Мы вообще ни разу не говорили о том, чтобы пожениться. И Ной никогда не относился к импульсивным людям. Но группа готовилась к своему первому большому турне, а я собиралась только на первые концерты, на те, которые должны были состояться поблизости. Он хотел, чтобы я знала: я – его семья, сказал он. Хотел, чтобы я знала: он всегда будет возвращаться домой.

Когда в тот вечер он сделал мне предложение, я не плакала. Не орала и не верещала.

Я поцеловала его. Я сказала «да». Потому что, какой бы дикой ни была идея – пожениться до того, как мне исполнится восемнадцать, – я знала, что это обязательно произойдет. Знала, что хочу провести свою жизнь с Ноем. Так зачем ждать?

Поднимаю голову и смотрю на балкон, как будто там мы, только лучше, такие, какими были тогда, уверенные, что вместе обуздаем будущее. Уверенные, что это будущее у нас есть. Я взбираюсь на изогнутую арку ворот и перекидываю ногу через шипастый верх.

– Что ты делаешь? – спрашивает Юджин. Я чувствую, как меня дергают за щиколотку. – Тэм, спускайся.

Спрыгиваю на землю по другую сторону, у меня подворачивается нога, и колено пронзает острая и горячая боль.

– Я в порядке! – кричу ему. – Возвращайся, ладно? Все замечательно.

Молчание, потом какой-то шорох. Сначала я решаю, что он уходит, идет докладывать, что ничего поделать не смог. «У Тэм поехала крыша, – скажет он им. – Девица тронулась, окончательно и бесповоротно».

Но тут я вижу, как за верхушку ворот хватаются руки, а затем появляется нога в зашнурованном ботинке.

– Что это за место? – спрашивает Юджин, с глухим стуком спрыгивая вниз и отряхивая ладони.

Двор вылизан и украшен топиарием – причудливыми замершими фигурами, которые в темноте напоминают демонов. Я осторожно поднимаюсь на деревянное заднее крыльцо, просторное, сделанное в форме носа корабля. Мощные раскрашенные колонны увиты плющом, по дощатому полу змеей извивается шланг для полива. У сдвижной двери составлены перевернутые глиняные горшки. Встаю на один из них и заглядываю внутрь дома.

Прохожу мимо Юджина и дергаю спиральную латунную ручку. Дверь заперта, поэтому проверяю окна. Два кухонных тоже заперты, а вот одно маленькое со скрипом поддается. Пододвигаю к нему горшок и пытаюсь открыть окошко пошире. Но створка не двигается.

Я оглядываюсь на Юджина, который стоит, привалившись к колонне.

– Что? – спрашивает он.

– Если ты со мной, то мог бы хотя бы помочь. – Я спрыгиваю на пол.

Юджин оглядывается по сторонам. Вздыхая, осторожно встает на горшок, протягивает руку и без малейшего труда открывает створку. Затем снимает москитную сетку и аккуратно прислоняет ее к стене.

Я отпихиваю его, подтягиваюсь на локтях, залезаю внутрь и вижу, что это маленькая гостевая ванная. Окно расположено прямо над унитазом. Ногой опускаю крышку и спрыгиваю на плиточный пол. Наткнувшись на деревянный комод, в темноте добираюсь до кухни. Лунный свет пыльными потоками падает на глубокую металлическую мойку. Я нащупываю щеколду на входной двери и отодвигаю ее, но дверь не открываю.

Крадусь по кухне к длинному коридору, который ведет в холл. Я слышу, как Юджин медленно ступает за мной. В конце коридора расположена лестница, и под ней есть маленькая дверца. Открываю ее, и в нос мне ударяет знакомый острый запах хлорки.

Когда Ной рассказывал мне о бассейне, я ему не верила. Хотя это типично для летних резиденций на острове: с одной стороны, хозяева одержимы историей и стремятся сохранить растрескавшиеся фасады сказочных домиков, с другой же – они хотят, чтобы внутри особняк был со всеми современными удобствами.

Я шарю по стене в поисках выключателей. Плавательный бассейн подсвечивается голубым неоновым светом, между двумя дорожками покачиваются буйки. Рядом с бассейном оживает, пуская пузыри, маленькая овальная джакузи.

– Офигеть, – говорит Юджин. – Как ты узнала, что он тут есть?

– Да какая разница, – отвечаю я, скидывая ботинки.

Воздух в комнате влажный и липкий. Я снимаю куртку, потом рубашку, быстро расстегиваю джинсы. Кучей сваливаю одежду возле металлической лестницы. Оставшись в лифчике и трусиках, я замираю на краю, глядя в неподвижную воду. А потом ныряю. Прохладная вода бодрит.

Я не выныриваю как можно дольше. Открываю глаза и вижу расплывающиеся зигзаги света на скользких стенках бассейна, украшенных волнами из белой и голубой плитки. Слышу резкий свист, а затем мерный гул воды в ушах прерывается встревоженным голосом Юджина. Чувствую, как в груди нарастает давление, почти боль. Жду до тех пор, пока боль не становится невыносимой, пока не начинают гореть глаза и пока не появляется ощущение, что уши вот-вот лопнут, и только после этого выныриваю.

Слышится всплеск, и мои ноги касаются Юджина. Он выныривает позади меня, черные пряди облепили лицо.

– Какого черта? – Он сплевывает, с ресниц капает вода, голубые глаза широко раскрыты, взгляд бешеный. – Думал, ты утонула.

Подплываю к бортику и, опершись на него локтями, судорожно глотаю воздух. Юджин кое-как догоняет меня, неистово молотя руками по воде. Он в одежде, и вокруг него пузырится тяжелое шерстяное пальто.

– Господи, Тэм, – говорит он. – Зачем все это?

– В каком смысле? – спрашиваю я. Откидываю голову и улыбаюсь дельфинам и русалкам, нарисованным на потолке. – Ты не любишь плавать?

– Я люблю плавать, – отвечает он. – Но не люблю вламываться в чужие дома, нырять в одежде в чужие бассейны и, похоже, вытаскивать тебя из суицидального ступора.

– Я тебя с собой не звала, – говорю я. Юджин хватается руками за бортик.

– Знаю. – Он пожимает плечами. – Просто… я хотел сказать… прости. Я знаю, как это хреново, когда берут кого-то новенького, но…

Я набираю в грудь воздуха и опять ныряю в голубизну. Отталкиваюсь от стенки и скольжу к другому краю узкого бассейна. Глаза закрыты, и я жду, когда вытянутые вперед руки коснутся под водой шершавой стенки. Однако вместо стенки под пальцами невесомое ничто, и я жалею, что так не может продолжаться вечно.

Раздается глухой грохот, и, вынырнув, я вижу, как по стенам пляшут лучи. В первое мгновение мне кажется, что дело во мне. Что я слишком долго пробыла под водой, и мир изменился. Стал волшебным. И далеким.

Но сердитые голоса вполне реальны, и Юджин, пытающийся поймать свое пальто, которое плывет рядом с ним, хватает меня за руку и тащит к бортику.

– Отлично, – шепчет он.

У входной двери светят фонариками два толстых копа. Один из них щелкает выключателем. Джакузи замирает, а все помещение погружается в холодную и неумолимую тишину.

– Вечеринка окончена, – говорит коп.

Глава пятая

Джулиет смотрит вперед, «дворники» с мерным скрипом без устали скользят туда-сюда по лобовому стеклу. Град начался, когда мы добрались до полицейского участка. Твердые и острые, как гравий, градины били нас по плечам, пока мы в наручниках шли к двери.

Оборачиваюсь и смотрю на бледно-желтое окно кабинета, где, ссутулившись, все еще сидит Юджин. Ему двадцать один, что означает: по закону Юджин совершеннолетний и должен провести эту ночь в тюрьме, прежде чем утром нам предъявят обвинение. Хотя на острове «тюрьма» – это два кабинета и крохотная камера позади них, но тем не менее. В том, что мы оказались здесь, виновата я, но меня – потому что мне семнадцать и я еще не пересекла черту, отделяющую малолеток от взрослых, – отпускают домой.

Домой.

Джулиет тычет наманикюренными пальцами в кнопки радио, пытаясь выключить саундтрек к диснеевским мультикам, который вечно крутится на повторе в ее округлом, безукоризненно чистом минивэне. Должно быть, ей домой позвонил кто-то из участка. Она приехала прежде, чем против меня возбудили дело, и я наблюдала из-за стеклянной перегородки, как она сидела на краешке пластмассового стула, стиснув на коленях сумочку.

Раньше меня никогда не арестовывали. Раньше я не попадала в настоящие неприятности. Вся эта суета казалась мне настолько бессмысленной и нелепой, что я едва сдерживала смех. Пока женщина-офицер прижимала мои пальцы к прямоугольной чернильной подушечке, я спросила – неужели у нас школьная экскурсия в полицейский участок? Она надавила на мою руку чуть сильнее.

– Ты слышишь меня? – спрашивает Джулиет.

Она останавливается на перекрестке и склоняет голову набок. Вижу, как в свете фар приближающейся машины поблескивают «шармы» на ее браслете. Эту толстую серебряную цепочку папа вручил ей накануне свадьбы и теперь по каждому поводу дарит «шарм»: сердечко на годовщину, инициалы на рождение детей, собачку, очень похожую на ее крохотного безмозглого терьера Мака. То ли она спала в браслете, то ли задержалась, чтобы найти его в шкатулке, прежде чем ехать за мной. Не знаю, какой из вариантов более странный.

– Нет, – отвечаю я.

Сую руки в карманы Ноевой куртки. Всё еще мокрые волосы заправлены за ворот, и я чувствую, как по спине текут ледяные ручейки.

– Что произошло? – повторяет свой вопрос Джулиет. – О чем ты думала?

Я устремляю взгляд на ботинки и пожимаю плечами. О чем я думала? Впервые за много месяцев я вообще не думала. И это было здорово.

– Где папа?

Джулиет сдерживает тяжелый вздох.

– Ему нужно время, чтобы остыть, – признается она, и я чувствую странное удовлетворение. Представляю, как, поговорив по телефону, папа сидит на кровати и, обращаясь к стене, выкрикивает ругательства. Представляю, как он мечется по комнате, пытаясь одеться в темноте, как Джулиет настаивает на том, что ехать нужно ей. Ловлю себя на том, что снова смеюсь: у меня вырывается какой-то булькающий звук.

– Тэмсен, здесь нет ничего смешного, – говорит Джулиет, и мы сворачиваем на подъездную дорожку.

Рядом на боку валяется трехколесный велосипед Элби, и я наблюдаю, как в глазах Джулиет вспыхивает раздражение. На кухне горит свет, и в окно мне виден край столешницы, рейка с подвешенными в алфавитном порядке баночками для специй и корзина с выложенными пирамидкой клементинами – так мог их выложить только неврастеник. Порядок после вечеринки восстановлен.

– Я здесь не останусь, – говорю я.

Джулиет выключает двигатель.

– Тэм, уже поздно. – Она вынимает ключ из замка и зажимает его в изящной ладони.

Я таращусь на перчаточный ящик и пытаюсь угадать, что внутри. Инструкция. Свидетельство о регистрации. Аккуратная стопка салфеток. Пакетики с чипсами для детей.

– Почему бы тебе не переночевать в своей старой комнате? – Джулиет кладет руку мне на колено и «шарм» в виде буквы «Г», подаренный на рождение Грейс, опускается мне на бедро. – Утром мы могли бы поговорить обстоятельнее.

Я поворачиваюсь к ней, мои глаза устали, веки отяжелели.

– Мы не будем ни о чем говорить, – качаю я головой. – Хватит с меня разговоров. Неужели вы оба не можете этого понять?

Джулиет хочет что-то сказать, но я распахиваю дверцу коленом, вылезаю и захлопываю ее за собой. Сверху сердито сыплется мокрый снег, я слышу, как Джулиет зовет меня. Она открывает свою дверцу, и ее голос становится громче, но я уже бегу, я уже в середине квартала. Перебегаю на противоположную сторону улицы и углубляюсь по тропе в лес.

* * * * *

Мокрый снег превращается в моросящий дождь. Уже час, как я в темноте, замерзшая, иду прочь от города, все дальше в ту часть острова, где растет густой лес. В окрестностях участка Ноя сплетается множество извилистых, раскисших грунтовок, и в укромных уголках разбросаны дома. Выйдя у подъездной дорожки, я стараюсь не попасть в зону действия датчика, включающего прожектор на крыше. По выложенной камнем тропе, сворачивающей за гараж, я иду к своему маленькому коттеджу.

Поднимаюсь по двум пеноблокам и толкаю входную дверь. В нос ударяет химический запах бензина и грунтовки. Посреди гостиной стоит верстак с циркуляркой, а на кухне, там, где должен быть стол для завтрака, сложены доски.

Ной настоял, чтобы мы перебрались сюда, как только наверху доделали спальню – во всяком случае, настолько, чтобы на пол можно было положить матрас. До самой его смерти мы хранили вещи в чемоданах, а душ принимали снаружи. Я даже пристрастилась к тому, чтобы смывать с волос шампунь, глядя в небо, и после того, как поработал сантехник, мне понадобилось несколько дней, чтобы отвыкнуть выносить наружу полотенце.

Я переступаю через разноцветную паутину удлинителей и осторожно поднимаюсь по лестнице, которая еще, по сути, не настоящая, а приставная. Мансарда застлана брезентом – похоже, Митч начал красить. Смутно вспоминаю, как на прошлой неделе меня спрашивали о расцветке, но вопрос цвета меня волновал меньше всего, мне было наплевать на него даже тогда, когда Ной был рядом. Митч выбрал нечто нейтральное из серо-коричневой гаммы, но почему-то мне кажется, что этот оттенок сюда не подходит.

Сразу после того, как мы сообщили о своей помолвке, и до того, как ребята уехали в турне, Митч объявил, что отдает нам этот участок земли. Время было выбрано не случайно. Митч никогда и не думал отговаривать Ноя от участия в группе – напротив, он страшно гордился, когда слышал, как сын исполняет собственные песни, разглядывал его фотографии в газетах, собирал рекламные листовки с его концертов, – однако ни для кого не было секретом, что он ужасно боится. Боится, что однажды Ной уедет и никогда не вернется. Боится, что музыка откроет перед сыном мир настолько огромный, что остров просто растворится в нем.

В идее построить дом всегда присутствовало нечто, лишавшее меня равновесия, словно мы ехали в поезде, а он неожиданно, без предупреждения, свернул на другой путь. Ведь мы хотели расширить свой мир. Именно об этом мы говорили практически каждую проведенную вместе ночь, начиная с первой – на крыше Говард-Хауса. Нашим билетом отсюда были гастроли – во всяком случае, билетом Ноя. Я ехала лишь за компанию.

Но мы просто не могли сказать «нет». Решение Митча все меняло. Ной видел, как много оно значит для отца, причем главным для того была не уверенность в том, что сын хоть изредка будет жить по соседству, а сам процесс совместного строительства. Митч выглядел ужасно счастливым, когда каждое субботнее утро заявлялся к нам с двумя дымящимися чашками кофе в руках и с поясом для инструментов на бедрах, готовый тут же приступить к работе.

Трудно было не поддаться радостному возбуждению. Ведь мы собирались пожениться. Уезжая от папы и Джулиет, я предполагала, что все время между разъездами нам предстоит жить у Митча и Молли. Теперь же получалось, что у нас будет свой дом. То место, куда мы вернемся после долгих месяцев, проведенных в дороге, после ночевок в убогих мотелях или в списанном школьном автобусе, который Росс переделывал в РА[2], чтобы однажды повезти всех нас в путешествие через континент.

У меня сжимается сердце. Сколько же всего умерло! Ничто не доставляет столько боли, сколько смерть Ноя, но всё вместе причиняет страшные мучения. Все, что мы мечтали совершить. Все планы, которые мы строили, все города, которые мы хотели посмотреть, все парки, в которых мы собирались встать палаточным лагерем, все блюда, что мы рассчитывали попробовать. Каждый час, что я тратила на изучение маршрутов, на составление перечня знаменитых ресторанов и достопримечательностей, которые попадутся нам по пути, таких как, к примеру, парк динозавров в Калифорнии или имитация Стоунхенджа из списанных автомобилей. Все это умерло. Ничто из этого не случится. Ничто уже не будет так, как в те дни, когда Ной был здесь и мы только начинали.

В ванной я снимаю отсыревшую одежду и оставляю ее кучей на полу. Включаю душ, делаю воду погорячее. Стою под обжигающими струями и чувствую покалывание в каждой косточке, когда тело начинает оживать.

Я думала, что у меня получится, думала, что смогу здесь жить. Я начала привыкать к странному уединению, которое создала для себя сама, к своему маленькому Клубу юных вдов из одного человека. Несколько вечеров в неделю я провожу с группой или забегаю в «Ройял» проведать Макса. Но большую часть времени, дни и ночи, я наедине с собой, запоем смотрю любимые сериалы Ноя и слушаю написанные им песни, снова и снова.

Но сейчас картина становится ясной. Мне больше нет смысла оставаться здесь. Я живу в доме без мебели. У папы новая семья, новая жизнь. Группе я не нужна. Я могу идти куда хочу. Ничто не держит меня здесь.

Я вытираюсь и беру одну из своих старых футболок. Смотрю на кровать, и на секунду мне кажется, что я так устала, так физически измотана, что у меня получится. Что я смогу лечь в нее. Но даже полгода спустя на одной из подушек все еще виднеется вмятина от головы Ноя. Я ни разу не прикасалась к кровати с тех пор, как «скорая» увезла его тело. Беру спальный мешок и расстилаю его рядом с кроватью. Сначала, когда я только начала спать на полу, я просыпалась с больной спиной и затекшими плечами, но сейчас привыкла. Засовываю ноги в мешок, и сон накрывает меня, как туман.

Глава шестая

– Пончик?

Митч включает заднюю скорость, и мы пятимся по неровной подъездной дорожке. Должно быть, ему позвонил папа: Митч, с кофе в стаканчиках на вынос и пропитавшимся маслом пакетом пончиков, был у моей двери в половине девятого. Он настоял на том, чтобы отвезти меня в суд. Молли все еще спит – так она проводит почти все дни. Если не спит, то бесцельно бродит по дому, коктейль из валиума и водки с тоником туманит ей голову. Митч же старается чем-то себя занять, работает в нашем коттедже или допоздна задерживается на стройках, хотя он и раньше задерживался. Кажется, он думает, что Молли нужно больше времени, чтобы прийти в себя. Я стараюсь не показываться им на глаза – во всяком случае, насколько это возможно на одном участке, – и очень надеюсь, что Митч прав.

– Нет, спасибо, – тихо отвечаю я.

Чувствую, как у меня горят щеки, и хочу еще раз извиниться, но все утро я только этим и занималась. Митч обычно немногословен, и то, что он сейчас везет в суд идиотку-жену своего умершего сына, уже вывело его далеко за пределы зоны комфорта. Так что молчание, решаю я, действительно золото.

Мы паркуемся позади здания суда и идем по бетонной дорожке к величественным дверям. Я оглядываюсь по сторонам в поисках Юджина, но его нигде не видно. Спрашиваю себя – а вдруг ему уже предъявили обвинение? И какой приговор вынесли? У меня холодеет сердце, и я зажмуриваюсь. Юджин меньше всего заслужил наказание. Он боготворил Ноя. Он сделал бы все, чтобы помочь ему и, по определению, мне. Он пошел за мной, потому что беспокоился, а я, в качестве особой благодарности, подвела его под монастырь.

Адвокат ждет у автомата с газировкой. Его зовут Джеральд, фамилию не помню, и он знаком с Джулиет с детства, они выросли на одной улице. Папа и Джулиет появляются через несколько минут – они дождались школьного автобуса для Элби и завезли Грейс в детский сад. Рукав пальто Джулиет испачкан фиолетовым средством для чистки труб. Все переговоры с Джеральдом быстрым шепотом ведет она, а я скармливаю автомату мятые долларовые купюры в обмен на диетическую колу.

– Все знакомы с ситуацией, – говорит Джеральд. У него густые кустистые брови и квадратные, как у боксера, плечи, он скорее похож на торговца машинами, чем на адвоката. На коленях у него лежит желтый блокнот, на обложке – мои имя и фамилия и сегодняшняя дата. Почерк у него хуже, чем у Элби. – Постарайся не волноваться, – говорит он, хлопая меня по коленке огромной волосатой ручищей. – У меня ощущение, что все закончится очень быстро, мы войдем и сразу выйдем.

Джеральд ведет нас по коридору, мимо зала заседаний, в маленькую угловую комнатку – выглядит она как библиотека или личный кабинет.

– Здесь проводятся слушания по делам несовершеннолетних, – объясняет он. – В очень неформальной обстановке.

Он указывает мне на пустой табурет перед столом, а сам усаживается на мягкий стул рядом. Папа, Митч и Джулиет садятся на скамью позади нас. За ними стоят шкафы с книгами в кожаных переплетах, такими важными и солидными на вид.

Открывается боковая дверь. Входит высокая женщина с недлинными вьющимися черными волосами. На ней полосатый брючный костюм, а через руку переброшена темная мантия. Женщина закрывает дверь и вешает мантию на крючок. У меня возникает смутное ощущение, что я ее откуда-то знаю, но не могу вспомнить.

– Доброе утро, – приятным голосом говорит она, не глядя на нас.

Она устраивается во вращающемся кресле за столом. Вероятно, это ее рабочее место, потому что на столешнице в рамке стоит фотография, где она, еще какая-то женщина и двое азиатских детей улыбаются на фоне тыкв и стогов сена.

– Доброе утро, судья Фейнголд, – говорит Джеральд.

Сидящие сзади хором бормочут приветствие.

– Что ж, посмотрим. Тэмсен Бэрд. Семнадцать? – Она смотрит на меня и впервые оглядывает зрителей. – Бэрд. Кажется, мне знакомо это имя. – Она улыбается папе. – Стивен. Как дела?

– Лори, – тихо произносит папа и прокашливается. – Судья Фейнголд.

Судья Фейнголд убирает за ухо густую прядь и на мгновение смущается. Неожиданно все встает на свои места. Вечеринки на заднем дворе у Макса. «Лори» в сарафане, спутанные вьющиеся волосы и громкий командный голос.

– Сколько лет, сколько зим.

Я снова бросаю взгляд на фото и пытаюсь вспомнить, как долго она и Макс были вместе. Интересно, а тогда она уже знала, что лесбиянка? В ней всегда ощущалось некоторое непостоянство, как будто она понимала, что просто временно подстраивается под образ жизни Макса. С другой стороны, в те времена ни одна подружка не задерживалась у Макса дольше, чем на несколько месяцев, так что она не стала исключением.

– Тэмсен. – Судья снова произносит мое имя, и я соображаю, что она смотрит на меня. – Ты меня помнишь?

Я киваю, но она, кажется, ждет чего-то еще, и выдавливаю:

– Да, – а потом добавляю «ваша честь», потому что так обычно говорят по телевизору. Я отбрасываю за спину свои уныло повисшие светлые волосы и пытаюсь выпрямить спину.

– Ваша честь, это первое правонарушение мисс Бэрд, – заговаривает Джеральд, забрасывая ногу на ногу, причем так, что лодыжка одной ноги оказывается на колене другой. На ногах мокасины из золотисто-коричневой замши и белые спортивные носки. Между задравшейся брючиной и носком видна полоска волосатой кожи. – Она прибыла в сопровождении отца и мачехи, а также свекра. Тэмсен была замужем за Ноем Коннелли, который, как наверняка вам известно, скончался примерно полгода назад.

Позади меня кашляет папа. Судья Фейнголд заглядывает в свои бумаги. Она берет ручку и что-то пишет на полях. Я пытаюсь угадать, что именно. «Первое правонарушение». Или: «Муж. Скончался».

– Хорошо, – говорит она. – Так что конкретно произошло?

Джеральд подается вперед.

– Вечером двадцать первого числа мисс Бэрд находилась…

– Я хотела бы, если вы не возражаете, услышать все от самой Тэм.

Джеральд откидывается на спинку, одергивает брючину. У меня дико стучит сердце. Я стискиваю колени и набираю побольше воздуха.

– Гм, – говорю я, чувствуя себя полной дебилкой. – Ладно. Вы имеете в виду, что случилось…

– Просто расскажи, почему мы здесь. – Судья Фейнголд снимает очки и принимает расслабленную позу.

– Ладно, – тихо говорю я. – В общем. Мы здесь потому… что я хотела поплавать.

– Нет. – Она качает головой, будто я провалила тест. – Мы здесь, потому что вы нарушили границы частных владений. Вы проникли в дом, который вам не принадлежит, и вас застали в чужом бассейне, кстати, после полуночи. – Она не мигая смотрит на меня, а потом сверяется с документом на столе. – Все правильно?

Я сглатываю. Взгляд утыкается в желтоватую бахрому темного персидского ковра, торчащую между пузатыми ножками стола. Сердце в груди бухает, как барабан.

– Да, – наконец шепчу я. Макушкой я чувствую взгляд судьи.

– Как понимаю, у нас есть определенный выбор. В обычной ситуации я бы приказала, чтобы тебя взяли под стражу и ты некоторое время провела в воспитательной колонии на материке, или…

– Э-э, судья? – Позади меня кашляет Митч. Мы все поворачиваемся. Он подается вперед. – Я хотел бы сказать, в общем, я знаю Тэм… Тэмсен… достаточно давно. Она хорошая девочка. Добрая, умная…

– Она не умная, – перебивает его судья. Я слышу, как Джулиет тихо ахает, и мои щеки обдает огнем. – Если бы она была умной, нас бы в этой комнате сейчас не было. Если бы она была умной, она продолжала бы учиться в школе.

– Ваша честь, – говорит Джеральд, кладя свою лапищу мне на плечо. – Тэмсен и ее… и Ной были музыкантами, и…

– Ты музыкант? – Она с наигранной сосредоточенностью листает дело, как будто ищет факты, ускользнувшие от ее внимания, но явно знает, что ничего не найдет.

Во мне начинает закипать ярость.

– Нет, – почти выплевываю я. – Я не музыкант.

– Значит, ты бросила школу из-за того, что твой приятель был музыкантом.

Повисает тяжелое молчание, и я щекой чувствую, как Джеральд смотрит на меня. Часы на стене бесстрастно отсчитывают секунды.

– Он был мне не приятелем, – шиплю я. – Он был моим мужем.

Судья Фейнголд ерзает в своем кресле, и я опять слышу скрип ручки по бумаге.

– Ясно, – говорит судья, намеренно глядя поверх моей головы. – Вот мое предложение: Тэмсен соглашается вернуться в школу.

– Что?! – вскрикиваю я. В школу? А при чем тут школа? – Нет! Это не…

Судья поднимает руку.

– Она также дает свое согласие раз в месяц посещать группу психологической поддержки молодых вдов. У меня есть брошюра социальной службы. В июне, если ей удастся успешно сдать выпускные экзамены и если до этого у нее не возникнет никаких неприятностей, запись о правонарушениии будет удалена. Надеюсь, все считают такой вариант приемлемым?

От изумления у меня отвисает челюсть. Я поворачиваюсь и смотрю на папу, Митча и Джулиет. Джулиет кивает. Митч сидит, упершись руками в колени, и разглядывает пальцы, темные от въевшегося битума. Папа откашливается и наклоняется вперед.

– Судья, Лори, а могу я внести еще одно предложение?

Она вертит в пальцах ручку.

– Да?

– Последние девять месяцев Тэмсен жила с семейством Коннелли. Митчелл и Молли проявили безграничное великодушие, они разрешили ей остаться даже после того, как Ноя… не стало. Учитывая… обстоятельства… мне кажется, было бы лучше, если бы она вернулась домой, ко мне и мачехе.

Раздается скрип – это кресло судьи отъезжает назад.

– Мистер Коннелли? – спрашивает она. Я разглядываю потертости на джинсах. – У вас есть возражения?

Наступает долгое, мучительное молчание. Митч чешет локоть.

– Нет, – наконец произносит он. – Если всех это устраивает, пусть так и будет.

– Хорошо, – говорит судья, встает и протягивает Джеральду стопку скрепленных листов. – Я рассчитываю, что этот договор о правилах поведения подпишут и ваша клиентка, и ее законный опекун, и документ будет у меня на столе к концу рабочего дня.

Джеральд кивает, а судья Фейнголд снимает мантию с крючка и надевает ее. Я смотрю, как темная тяжелая ткань обвивает ее ноги.

– Была рада видеть вас всех. – Судья кивает и поворачивается ко мне. – Тэмсен, – она берется за ручку двери, – я искренне надеюсь, что больше тебя здесь не увижу.

Глава седьмая

Папа и Джулиет настаивают, что они сами отвезут меня обратно в дом Ноя. Сегодня понедельник, но оба взяли отгул – думаю, чтобы помочь мне переехать и обустроиться. Вещей у меня не очень-то много – вся разнокалиберная мебель, которой мы пользовались, принадлежала Ною, он перетащил ее из подвала родительского дома, – так что втроем, да еще с Митчем, мы справляемся довольно быстро.

Последнюю поездку мне предстоит совершить одной в минивэне Джулиет. Я увожу с собой коробку всяких мелочей: фотографии в рамках ручной работы, непарные сережки, старые блокноты и журналы. Пролистываю один из блокнотов и съеживаюсь, когда вижу страницы с перечеркнутыми крест-накрест текстами песен. Я никогда не показывала Ною эту слащавую муть, потому что знала: он сделает вид, будто ему нравится. Есть еще записи, которые я делала в Пенсильвании по вечерам после его концертов. Когда ребята развлекались или Ной спал (во время поездок он умудрялся засыпать в любом положении), я записывала свои впечатления о других группах. Что мне понравилось, что нет, рассуждения о важности живой музыки в цифровую эру, и все в таком роде. Эти записи я Ною тоже не показывала. Я вообще никому их не показывала. Я всегда считала, что делаю их для себя, просто потому, что в голове крутится слишком много идей. Сейчас я бросаю блокнот в коробку и волоку ее вниз.

По дороге к машине я вижу, как Молли склоняется над побитым морозом кустом гортензии. На свекрови коричневая парусиновая куртка Митча и тренировочные штаны, заправленные в отороченные мехом сапоги. За многие недели она впервые выбралась из дома.

– Вот, последнее, – говорю я, осторожно закрывая коробку.

Молли поднимает взгляд от поломанных веток и улыбается.

– Удивительно, правда? – говорит она, глядя куда-то сквозь меня – я могу лишь смутно представить эту мрачную даль. Она отламывает ветку и выставляет ее перед собой. – Ты думаешь, что они погибли. Думаешь, уже не вернутся. А они каждый год возвращаются.

Молли была – и осталась – ландшафтным архитектором, и время от времени полуденные грезы уносят ее в мир садоводства.

– До свидания, Молли, – говорю я, обнимая свекровь. Я стараюсь не вспоминать ту открытую, радушную женщину, которую когда-то знала, ту, которая однажды, после нашей с Ноем первой ночи, застала меня у него в ванной и тут же пригласила на завтрак. Ной иногда заговаривал о том, что прежде «бывали плохие времена», когда его мама еще пила, но мне всегда казалось, что он вспоминает кого-то другого. Теперь же я вижу, с какой легкостью можно скользнуть в недосягаемое, особенно когда нет веских причин выбираться обратно.

– Тэм, подожди. – Я слышу, как открывается дверь на террасе и меня окликает Митч. Он бежит ко мне от дома и, остановившись возле машины, обхватывает себя руками, чтобы не замерзнуть. – Ты все забрала?

– Наверное. – Я киваю.

К горлу подступают рыдания, и я стараюсь думать о чем угодно, только не о том, что происходит. Это не прощание. Это не я уезжаю от людей, которые с первой минуты знакомства приняли меня как с члена семьи.

– Не забывай нас, ладно? – Митч берет меня сначала за одну руку, потом за другую, как будто хочет притянуть меня к себе. Но вместо этого мы просто стоим у машины, а Молли бродит по заснувшему на зиму саду и беседует с растениями.

– Имей в виду, здесь все еще твой дом, – говорит мне Митч, когда я сажусь в машину и опускаю стекло. – Я закончу отделку, и он твой. Как только будешь готова. Когда решишь двигаться вперед. Хорошо?

Митч барабанит пальцами по крыше машины и грустно, с надеждой улыбается мне. Я киваю.

– Хорошо, – говорю я. – Спасибо. За все. Митч салютует мне, когда я выезжаю на улицу, и я почему-то жду, пока его силуэт в зеркале заднего вида не станет смутным пятном, и только тогда даю волю слезам.

* * * * *

На следующее утро папа по дороге на работу отвозит меня в школу. Он даже не предлагает мне ехать на автобусе, потому что, вероятно, не верит, что я доеду. Если честно, у меня нет сил думать о побеге. Будто ничто на свете теперь не стоит неприятностей. Я очень далека от той Тэм, которая забралась в чужой дом, – кажется, будто ее высосали из меня и оставили лишь заторможенную, неуклюжую оболочку.

Вместо того чтобы высадить меня на парковке, как это делает большинство родителей, папа подъезжает прямо к широко распахнутым двойным дверям. Это не нравится вставшим за нами автобусам. Папа сознательно игнорирует их гудки. Я подумываю о том, чтобы предложить другое место для встречи после уроков, однако решаю, что нечего париться из-за такой ерунды.

– Развлекайся, – без особого энтузиазма напутствует он меня, прежде чем неторопливо тронуть машину с места. – До вечера.

Я несколько секунд стою на тротуаре, а потом из автобусов высыпает ребятня, и меня поглощает толпа в наушниках и с ранцами за спиной, шаркающая кроссовками и уггами.

Еще рано. Я не захожу внутрь, а поворачиваю за угол и направляюсь к пустующему клочку газона за столовой. Вероятно, когда-то здесь предполагалось устроить летнюю веранду, сейчас же это жалкая, почти облысевшая лужайка, усыпанная окурками и заставленная грязной пластмассовой мебелью.

Я пристраиваюсь на влажном углу шаткого стола и достаю свой телефон. Просматриваю старые сообщения от Ноя в надежде отгородиться от характерной утренней суеты в стенах столовой и избежать необходимости с кем-то общаться. Последнее время я практически ни с кем не разговаривала, поэтому и не нервничала, сейчас же вдруг начала дергаться. Я чувствую себя так, будто все забыла. Как вести себя в школе, как быстро переходить из кабинета в кабинет, как узнавать, куда идти. Раньше это было так же естественно, как дышать, а сейчас я ощущаю себя учеником по обмену, пришельцем с другой планеты, где обучение происходит исключительно на дому.

Раньше я любила школу. Не знаю точно, когда мое отношение стало меняться, но в начале прошлого года я словно остыла. Как раз в то время, когда нужно было начинать «вкалывать». Думать о поступлении в колледж, участвовать в работе всяких комитетов, в благотворительных акциях и все в таком роде. Все указывало на то, что я пойду по стезе дальнейшего изучения английского, поступлю в гуманитарный вуз где-нибудь в Мэне, или в Вермонте, или на северо-западном побережье Тихого океана. Но вдруг курс изменился. Мне стало плевать на колледж. Меня заботило только одно: вырваться отсюда.

Тем более что к тому моменту Ной уже школу закончил. Я тогда думала лишь о том, чтобы быть с ним. Целыми днями, изо дня в день. Однако я бросила школу не из-за Ноя. И то, что он музыкант, не имело к этому никакого отношения. Просто в душе я уже давно была далеко.

Я чувствую, что у меня джинсы на заднице намокли, и одергиваю рубашку Ноя. У входа теперь затишье. Я незаметно проскальзываю в дверь. Из столовой доносится неистовый и почти осязаемый гул. Я иду по длинному коридору к кабинету директора.

Мисс Келли на месте нет. Я оглядываю доску объявлений позади ее стола. Разноцветные постеры сообщают о музыкальных прослушиваниях, о пробах для набора в команду по плаванию и о весеннем бале. (Тема этого года – «Великий Гэтсби»). В задней комнате ворчит копировальный аппарат. В мою сторону степенно идет женщина, которую я вижу впервые. Она отодвигает серое вращающееся кресло и аккуратно усаживается за стол мисс Келли.

– Да? – спрашивает она. Голос у нее хрупкий и переливчатый. – Чем я могу тебе помочь?

У нее на голове берет, сдвинутый набок, она немолода и чем-то раздражена. Называюсь, и она говорит, что мистер Петерсон ждет меня в кабинете. Я удивлена, и мне немного грустно от того, что мисс Келли, прежняя секретарша, уволилась. Она всегда мне нравилась – в основном, потому, что всегда сквозь пальцы смотрела на кучу фальшивых медицинских справок и талончиков об освобождении от занятий, которыми я в буквальном смысле заваливала ее загроможденный бумагами стол.

Поразмыслив немного, я понимаю, что ее увольнение меня совсем не удивляет.

Мистер Петерсон – школьный психолог, а еще инструктор по строительным профессиям и тренер по теннису. Стучу в открытую дверь, и он жестом предлагает мне войти. Он начинает с объяснения сути блокового расписания. Новшество введено только с этого года, и если судить по многословию и ожесточенному тону директора, педсостав, очевидно, принял идею абсолютно без энтузиазма.

– Я имею в виду, что, по существу, речь идет просто об уроках, которые длятся в два раза дольше, а проводятся вполовину реже, – говорит он, расхаживая перед окном с видом на школьную парковку, не прекращая подбрасывать и с громким «чпок» ловить теннисный мячик.

Мистер Петерсон думает, что сидеть – вредно, поэтому в кабинете нет стульев. Пока он расхаживает, я переминаюсь с ноги на ногу у двери и тереблю пуговицу на рукаве рубашки. С плеча у меня свисает холщовая сумка – сегодня утром я в последний момент запихала в нее старую тетрадь, чтобы на уроке можно было сделать вид, будто я пишу.

– Я распечатал для тебя расписание занятий, а также даты выпускных тестов и консультаций. Мы решили, что разумно будет, если ты сначала нагонишь то, что пропустила, а потом мы обсудим летние курсы. – Он протягивает мне стопку скрепленных листков, еще теплых от принтера, и прекращает расхаживать. Морщится и чешет затылок мячиком. – А еще, гм, знаешь ли, если тебе нужно будет о чем-то поговорить… ну, в смысле, про твоего приятеля… про случившееся… ну, ты понимаешь…

В этом месте я, по идее, должна бы кивнуть, или поблагодарить его, или хотя бы откашляться – в общем, сделать что-то, чтобы избавить его от необходимости заканчивать предложение. Но вместе этого я просто смотрю на него.

– Итак, – наконец говорит он. – Да. Мы договорились? – Он подбрасывает мячик и ловит его за спиной.

– Договорились, – вздыхаю я и кладу бумаги в сумку, даже не посмотрев, что там.

* * * * *

Остальную часть дня я, как и обещала, сижу на сдвоенных уроках. А еще все время делаю вид, будто не замечаю, как меняется атмосфера, когда я захожу в класс. Все вокруг леденеет. Народ либо замолкает, либо понижает голос. Одни вертятся около меня, ловят мой взгляд, запинаясь, что-то бормочут и повторяют одно и то же. Другие шарахаются от меня и, переговариваясь друг с другом, произносят «Ной» так, будто были с ним знакомы.

На настоящем общении настаивают именно те, кого я предпочла бы не замечать. Например, Аддисон и Ава, две девчонки с блестящими волосами, – я пять минут тусовалась с ними в начале девятого класса. Аддисон ловит меня по время обеда, в длинной очереди к кассе. Я с деланной сосредоточенностью смотрю на развешанные на колоннах разноцветные постеры, призывающие меня есть местные продукты и рекламирующие сегодняшнее меню: «куриные пальчики», приготовленные из филе свободно выгуливаемых кур, и суп из сезонных овощей. Аддисон просовывает руку мне под локоть, я чувствую, что позади меня топчется Ава. Каждая из девиц весит едва килограммов сорок, но я чувствую себя загнанной в угол.

Глубоко дышу и фокусирую взгляд на одной из буфетчиц, которая как раз наполняет контейнер яблочным пюре.

– Мы так рады, что с тобой все нормально, – с заговорщицким видом шепчет Аддисон где-то возле моей щеки. Она выше Авы, и у нее очень короткая челка, такое впечатление, будто она стрижет ее каждое утро. Аву я все еще не вижу, но представляю, как та кивает, – она всегда кивает, когда Аддисон говорит. – Я не в смысле, что все так уж норм. А в том, что ты здесь. И мы этому рады. Просто не представляю…

Ава встает в очередь впереди меня и хватает с витрины пакет чипсов из печеной картошки.

– И я не представляю, – соглашается она и кивает.

– Такое дерьмо не должно случаться. – Аддисон качает головой, и мы медленно продвигаемся к раздаче, где в стеклянной витрине стоят горячие блюда. – Понимаешь?

Я сглатываю и деликатно освобождаюсь из ее цепкой хватки.

– Да, – с трудом выговариваю я. – Понимаю.

– Если тебе что-то нужно, – говорит Аддисон, – ну, в смысле, что угодно. К примеру, если тебе надо выговориться, или просто потусоваться, или еще что-то…

– Что угодно, – вторит ей Ава.

Я тупо таращусь на носки их ботинок – у Авы они ковбойские, из потертой замши, а у Аддисон черные, байкерские. Я пытаюсь представить, каково это – тусоваться дома у одной из них. Вряд ли так уж ужасно. Ава живет недалеко от родителей Ноя, от ее дома тропинка ведет прямо к бухте. Мы бы пошли гулять, выкурили бы по сигаретке, они бы засыпали меня вопросами и рассказали бы, что говорят другие. Уверена, они были бы со мной очень милы. Почти по-дружески. Только мы не друзья. У нас нет ничего общего. И никто в этом не виноват. Так получилось.

– Спасибо, – говорю я.

Подходит моя очередь, и я покупаю батончик с мюсли и бутылочку смузи «Одвалла» и иду со всем этим по длинному коридору к «Семейному центру». «Семейный центр» – это детский сад, где воспитателями работают студенты педагогических факультетов. В те дни, когда я в обед не сбегала на свидания с Ноем, я ела именно здесь. Я уверяла себя, что мне здесь нравятся банкетки, они мягче, чем жесткие икеевские стулья в столовой. Но, думаю, среди детских воплей и музыки, льющейся из игровых приставок для малолетних, я просто не чувствовала бы себя такой одинокой.

Последний на этот день идиотский урок – общественные науки для старшеклассников. Это не урок, а насмешка, что-то вроде смеси из азов поведенческой психологии с игрой «Правда или вызов». Играть в которую мы будем целый семестр. Последние двадцать семь лет этот предмет ведет мистер Олден, рыхлый дядька с козлиной бородкой. Он кратко и без надобности извещает класс о моем омрачающем жизнь присутствии и вручает мне тяжелую книгу в голубой мягкой обложке с огромными красными буквами: «Эмоциональная зрелость». На доске он пишет слова «сострадание» и «сопереживание» и просит Леона Бакнелла, капитана команды по борьбе, меньше всех в классе склонного к проявлению каких-либо чувств, объяснить разницу.

Мой взгляд утыкается в затылок Лулы Би. Она пришла чуть позже, одарила меня фирменной полуусмешкой-полуулыбкой и плюхнулась на большую подушку возле стола мистера Олдена. В классе общественных наук нет парт, только огромный круг из кресел и подушек – вероятно, чтобы создать интимную атмосферу и заставить нас забыть, что нам ставят оценки.

Прямые как палки волосы Лулы выкрашены в темно-малиновый цвет, только краска уже успела поблекнуть и у корней стать бледно-оранжевой. Когда-то нас часто принимали за сестер – у обеих были пушистые светлые волосы и по паре косичек с одинаковыми бантиками.

Я слушаю вполуха, как Джи-Джи Вонг объясняет Леону и всем остальным, почему сопереживание является самым ярким эмоциональным откликом. Наблюдаю за мистером Олденом, который сидит в своем вращающемся кресле, положив ноги на подоконник. У него на коленях стоит контейнер с нарезанной мускусной дыней, и он время от времени выуживает оттуда кусочек и кладет в рот.

Меня вдруг наполняет некая темная бурлящая энергия, будто заменили батарейку или в спину мне вставили ключик и завели пружину. Все это, все, что я делала за сегодняшний день, кажется абсолютно оторванным от реальности. Не от моей реальности, а от реального мира, места по ту сторону этих бетонных стен, где у людей есть свобода воли и ответственность, а в груди бьются живые сердца. Ощущение такое, будто меня затянуло в водоворот взятых с потолка расписаний и заданий, туда, где некоторые из нас существуют исключительно для того, чтобы рассказывать остальным, что и как читать.

Я ерзаю, пытаясь устроиться поудобнее, но у меня от долгого сидения затекли ноги, а голова раскалывается. Открываю учебник, чтобы занять себя чем-нибудь безобидным, но текст расплывается, от одного его вида меня начинает тошнить. Мне не хватает воздуха. Настоящего воздуха, а не той кондиционированной, насыщенной кислородом дряни, которая ежедневно циркулирует в легких сотен человек, вдыхается и выдыхается в процессе разговоров и только усиливает коварную, размывающую мозги скуку.

Прежде чем я успеваю вразумить свои ноги, они несут меня прочь из круга. Задеваю плечом колонну с постером. На нем – похожий на пропойцу Альберт Эйнштейн и дурацкая цитата о силе тяготения и о влюбленных, слова, которых, я уверена, он никогда не произносил. Я с силой толкаю дверь. Сдерживая дыхание, спешу по коридору, и ботинки на каждом шаге с громким чавканьем отлипают от давно не мытого пола. Я открываю первую попавшуюся дверь и оказываюсь на сырой лестнице, которая ведет вниз, к туалетам и пожарному выходу.

Небо скрыто плотными облаками, за которыми прячется солнце, но дневной свет куда лучше вызывающего припадки флюоресцентного мерцания в кабинете Олдена. Я нахожу укромный уголок на стадионе, позади тренерской – здесь я спокойно дождусь звонка и увижу, как подъедет Джулиет.

– И все?

Ветер, резкий и колкий, приносит с парковки чей-то голос. Прищурившись, вижу, как ко мне на велосипеде с широкими шинами едет Лула Би. Велосипед облеплен наклейками со свирепого вида панк-группами конца восьмидесятых.

На губах у Лулы кроваво-красная помада, глаза жирно подведены угольно-черным. Иногда мне трудно соотнести ее с той маленькой девочкой, которую я когда-то знала. Пока она подъезжает, я пытаюсь вспомнить, когда в последний раз мы с ней нормально общались. Уверена, что это было в восьмом классе, сразу после того, как я начала официально встречаться с Ноем. Но до того, как она покрасила волосы и сделала себе татуировки. В те времена Лула была робким ребенком со стрижкой «под горшок», она носила свитера домашней вязки, и у нее вечно текло из носа.

В детстве мы с ней всегда были вместе, даже после того, как разъехались: папа тогда начал строить дом поближе к городу, а родители Лулы перебрались вглубь острова, на ферму, и там мы с Лулой проводили много времени, дразня поросят или совершенствуя курятник: надстраивали из веточек новые уровни с потайными комнатами. У меня дома мы катались на велосипеде и пробирались тайными тропами на берег, где играли в археологов – охотились за наконечниками для стрел и акульими зубами, реликвиями первобытного прошлого.

Но все изменилось, когда я начала встречаться с Ноем. После уроков, вместо того чтобы на автобусе ехать к Луле, я шла к зданию старшей школы и ждала, когда закончатся уроки у Ноя. По выходным ездила на велосипеде туда, где собиралась группа (обычно у кого-нибудь в гараже). Я все же старалась видеться с Лулой, когда появлялась возможность, но домашняя живность и археологические находки почему-то вдруг перестали меня интересовать. Как будто я через потайной ход пробралась в другую вселенную, а прежняя потеряла для меня всякий смысл.

И вот сейчас я сижу, разинув рот, и таращусь на Лулу, которая тормозит на границе между травой и тротуаром. «И все?» У меня в голове эхом отдаются ее слова.

– В каком смысле? – спрашиваю я.

– Один день, и тебе уже невмоготу? – Лула собирает волосы в неряшливый узел, и я вижу две бритых полоски по обе стороны головы и длинную вереницу «гвоздиков» в виде костей, поблескивающих по краю ушной раковины. – Уж больно все это мелодраматично.

Я разглядываю хрупкие пуговицы на ее черном тренче, перевожу взгляд на неопрятные шнурки винтажных «док-мартенсов».

– Пусть так, – бормочу я.

Лула сжимает рукоятки ручного тормоза, и под широкими рукавами тренча видно, как напрягаются мышцы ее предплечий. Лула всегда была крепкой и маленькой. Есть фотография, на которой нам обеим лет по пять-шесть, и Лула держит меня на коленях, как куклу, хотя я тогда была на целую голову выше нее.

Холодный ветер теребит ворот моей рубашки, и я поплотнее запахиваю полы.

– Я что-то пропустила? – спрашиваю я. Лула перекидывает вперед рюкзак, черный и с приклеенной к ткани огромной, от верха до низа, металлической Х, и расстегивает «молнию» на кармане. Достает сложенный вчетверо лист бумаги.

– Это групповой проект, – говорит она. – Мы тоже в нем участвуем, причем в паре. Это идея Олдена: у нас обеих пары не было. Постарайся сдержать радость.

Она протягивает мне листок, и я принимаюсь разворачивать его, но она продолжает громко, лихорадочно говорить, и я замираю.

– Я тоже не в восторге, но тут нет ничего эпохального. Просто глупое исследование, общественное развитие, формирование идентичности и подобная ерунда. Все это здесь. – Она указывает на листок.

Я смотрю на напечатанный текст и вижу всякие «исследования основ жизни современного подростка» и наказ «Мысли нестандартно!» в самом низу.

– Гм… ну, – произношу я, но Лула уже забрала листок и спрятала его в рюкзак. Она нажимает на педаль, и колеса ее велосипеда начинают вращаться. – Даже не знаю…

– Если у тебя проблемы, тогда иди к нему сама, – говорит она, уезжая прочь. – До встречи, Огурчик.

Я смотрю, как она вылетает на проезжую часть, создавая на дороге переполох. Водители резкими, испуганными гудками выражают свое недовольство. Какой-то юнец, наверняка недавно получивший права, показывает ей средний палец, а она, ответив бодрым, жизнерадостным взмахом, сворачивает на лесную тропинку и исчезает за деревьями.

Глава восьмая

Встречи группы поддержки молодых вдов проходят по вечерам в первый четверг месяца в старом заброшенном театре, примыкающем к мэрии. Я прихожу рано, потому что «новый» папа всегда рассчитывает время с большим запасом, даже если ему нужно всего лишь дойти до почтового ящика, и поднимаюсь по низким ступенькам на тускло освещенную сцену, где уже собралась небольшая группа людей.

На краю сцены спиной к рядам обитых алой тканью кресел, скрестив ноги, сидит полная женщина с густыми седыми волосами. Ее зовут Беатрис, но мне было велено называть ее Банни. Она читает библиотечную книгу, вставленную в пластиковую обложку, на которой изображены два голубка. Читая, она теребит бессчетные складки на своей стеганой юбке и слегка раскачивается взад-вперед.

– Горе – оно как погода, – читает она. Голос у нее – нечто среднее между басом Майи Энджелоу[3] и хрипом заядлого курильщика. – Оно постоянно – и постоянно меняется. Оно способно влиять на наше настроение, восприятие вещей и явлений, саму нашу суть – каждый божий день. Горе витает в воздухе, и нам не остается иного выбора, как вдыхать его.

Горе, витающее в том самом воздухе, которым я сейчас дышу, приторно пахнет пачулями и черничными кексами. В центре круга, на жалкого вида скатерти, стоят эти самые кексы, а также два пластмассовых кувшина с яблочным сидром и миска с солеными орешками. Я крепко сжимаю кулаки, так, что ногти впиваются в ладони, и прикидываю, сколько раз разрешено выходить в туалет за те два часа, что длится собрание.

Гнетущая тишина время от времени прерывается глубокими, резкими всхлипами. Сидящая на противоположной стороне круга женщина с красным лицом то и дело вытирает нос скомканным бумажным платком. Когда я училась в начальной школе, она работала у нас в библиотеке, и сейчас ей как минимум пятьдесят. Интересно, а есть группа поддержки старых вдов? И какого возраста надо быть, чтобы приняли туда?

Банни изучает плотные страницы открытой книги, прежде чем закрыть ее и бросить на пол. Книга скользит через круг и останавливается перед стройной темноволосой женщиной в пуховой жилетке и лосинах.

– Лиза, – говорит Банни и кивает, при этом у нее дергается отвисший подбородок. – Каков твой прогноз горя? Восемнадцать и солнечно? Пасмурно, возможны осадки?

Лиза слабо улыбается и крутит на безымянном пальце кольцо с огромным, как булыжник, бриллиантом. Я быстро оглядываю круг. Все мы продолжаем носить обручальные кольца, причем самые разные, с камнями и простые золотые ободки. У единственного в группе мужчины, опрятного вида парня лет двадцати восьми-тридцати – Ной называл таких типов хипстерами, – платиновое кольцо надето на правую руку, а не на левую. Как я понимаю, это тоже считается.

Если не считать «хипстера», все в группе среднего возраста: библиотекарша, Лиза и еще две менее ухоженные версии Лизы. Мне было сказано, что я пропустила первое собрание, и сейчас я гадаю, будем ли мы заниматься той фигней, когда все по очереди называют свое имя и рассказывают, почему оказались здесь. Кажется, этого избежать не удастся, хотя для всех нас «почему я здесь» – это своего рода данность.

– Сегодня к нам присоединилась новенькая. – Банни улыбается мне, обнажая разнокалиберный набор поразительно белых зубов. По моему опыту, белоснежные зубы должны быть до ужаса прямыми. Но только не у Банни. Они настолько же блестящие, насколько кривые, а идеально острые клыки опасно торчат в разные стороны. – Тэмсен. Ты хочешь, чтобы тебя называли Тэмсен?

Я расстегиваю и застегиваю молнию на своем полосатом худи.

– Пусть будет Тэм, – говорю я, таращась на кусок синей изоленты, приклеившийся к полу рядом с одним из кожаных сабо Банни.

– Тэм, – послушно повторяет Банни. – Итак, давайте поприветствуем Тэм.

Банни встает и проходит вперед, делая пассы руками, словно колдует. Она оглядывает членов группы. Некоторые бормочут: «Добро пожаловать, Тэм», а библиотекарша лениво машет мне, слегка приподняв руку над коленями.

– Давайте, друзья, – подгоняет их Банни. – Нужно постараться получше. Тэм одна из нас, и сегодня она делает большой шаг вперед. Кстати, Тэм, обычно мы начинаем с того, что немного рассказываем о себе. Откуда мы. Кого мы потеряли. В общем, говорим о том, чем нам хотелось бы поделиться.

Банни улыбается мне тепло и ободряюще, и я вдруг начинаю «плыть». Мне десять лет, я сижу на обитой кожей банкетке в залитом солнцем кабинете на дому. Доктор Пеппер (так его звали, хотя он и настаивал, чтобы его называли доктор П.) был детским психологом, с которым я виделась раз в неделю в тот год, когда умерла мама. Он мне сразу понравился: мне нравились книги в его кабинете, то, что он слушает и одновременно делает записи, то, что он грызет ластик на своем карандаше и наблюдает, как я играю в игры, которые, по идее, должны были каким-то образом выявить мое эмоциональное состояние. Понравился настолько, что мне ужасно хотелось, чтобы он поверил: со мной все в порядке, поэтому я довольно быстро вычислила, какие слова мне надо говорить, чтобы он написал радужный отчет. Мне меньше всего было надо, чтобы у папы появились новые поводы для тревоги, поэтому я с самого начала решила, что буду пациентом-мечтой. Суперзвездой выздоровления. И у меня получилось.

Во мне просыпаются те же филантропические инстинкты, и я ловлю себя на том, что подаюсь вперед и говорю:

– Конечно. Я Тэмсен Берд. Я прожила на острове всю свою жизнь. – Банни приподнимает брови, как будто это мой личный подвиг, и жестом дает понять, чтобы я продолжала. – Человек, который… Я здесь из-за Ноя. Он был моим… моим мужем. Мы поженились прошлым летом. Он умер во сне. – Некоторые кивают, пожилая женщина с коротким светлым каре похлопывает меня по коленке. – Последние месяцы дались мне нелегко. Я пытаюсь смотреть на жизнь позитивно. Я вернулась в школу – когда-то бросила ее, а сейчас вернулась. Думаю, мне это будет на пользу. Думаю, мне нужно менять привычный образ жизни.

Слова звучат неуклюже, как чужие, – прошло слишком много времени с тех пор, как я была вынуждена говорить идеально здоровым голосом. Доктор П. был мастером по смене привычного образа жизни, и Банни, как я понимаю, тоже.

– Замечательно, Тэм, – говорит она, сияя. – Добро пожаловать к нам. Мы посылаем тебе свет и исцеление.

Свет и исцеление появляются в виде шести пар помахивающих рук и чуть более сердечного дружного приветствия. Я поднимаю голову и вижу, что «хипстер» сидит с закрытыми глазами.

Банни хлопает в ладоши, и под арочные своды зала уносится эхо.

– Итак, – говорит она. – Как я уже предупреждала на прошлой неделе, сегодня у нас последний общий круг. Больше никаких чтений. Как наставник в горе, я сделала за вас всю работу, я знаю, что́ по ту сторону. А как обычный человек, который, как и вы, испытал на себе горе утраты, меняющее всю жизнь, могу сказать, что большая часть этого – просто куча мусора. Всем ясно?

Банни заглядывает нам в глаза, медленно сканируя круг. Она точно из тех, кто превыше всего ставит зрительный контакт. Когда она доходит до меня, я уверенно выдерживаю ее взгляд.

– На следующей неделе мы с вами приступим к выездным испытаниям, а сегодня быстренько пробежимся по первому этапу «Активной скорби». Кто хочет ввести Тэм в курс дела? Колин?

Банни поворачивается к «хипстеру». Колин. Я буквально слышу смех Ноя. «Почти угадал».

– Запросто. – «Хипстер» Колин выпрямляется. Жесткий воротник его клетчатой рубашки заправлен в вырез мягкого темно-синего пуловера. Он трясет рукой, чтобы тяжелые часы съехали на запястье. За свою жизнь я видела только одного человека, носившего часы, – это мой папа, – и носил он их только потому, что маме, которая отыскала их на блошином рынке, очень нравилась гравировка. «Приходи вовремя», – было написано на часах. Но это папе не помогало.

Колин смотрит на путаницу проводов, свисающих с потолка.

– Дело вот в чем, – говорит он тихо и медленно, как будто взбирается на гору. – Банни хочет, чтобы мы проработали наше горе, все его стадии. Стадии следующие: отрицание, гнев, торг, депрессия и принятие. Банни считает, что скорбь – это не пассивный процесс. Банни ощущает чувства всем своим телом. Я ничего не упустил?

Банни смеется, отвисшая кожа у нее на подбородке дрожит, а плечи под разноцветным пончо подпрыгивают вверх-вниз.

– Замечательно. – Она улыбается. – Очень хорошо. Урок первый: смех из мира не исчезнет. Хотя вселенной безразлично, оценим мы по достоинству юмор или нет. Юмор, скорбь, страдание, любовь – все это часть игры. Спасибо, Колин. Я чту твой опыт.

Банни кланяется в его сторону. Колин грызет заусенец на большом пальце. Я опускаю взгляд на свои руки и задумываюсь, не является ли привычка грызть ногти типичной для вдов. И вдовцов.

– Отрицание! – восклицает Банни и с усилием, отдуваясь, поднимается на ноги. – В соответствии с моделью Кюблер-Росс, отрицание – это первая стадия горя. Ну, а по моему профессиональному мнению, эта «шкала горя» – полная чушь, ничего общего с реальной жизнью, однако она служит великолепной отправной точкой. Приступим?

Те, кто еще сидит, неуверенно оглядывают остальных.

– Снять обувь! – вопит Банни. Она сбрасывает сабо и идет к краю сцены. Неровный подол ее толстой юбки волочится по полу. – Что мы отрицаем? Почему мы отказываемся принять определенные события или их последствия как реальность нашей жизни? Мы грустим. Мы теряем надежду. Мы больше не находим радости в том, что раньше доставляло нам удовольствие. И таким образом мы создаем новую реальность. Реальность, в которой наши близкие не покинули нас. Миры, в которых мы не одиноки. Мы в каком-то смысле играем роль.

Внезапно Банни прекращает расхаживать взад-вперед и встает к нам лицом. И гримаса на ее лице, по идее, должна означать изумление или насмешку, но на самом деле вид у Банни такой, будто у нее болит живот.

– Играем! – повторяет она, на этот раз сопровождая свою речь широким взмахом руки, при этом ее пончо приподнимается, как крыло. – Сегодня мы будем строить друг для друга миры, свободные от добровольного затворничества, в которое нас загоняет отрицание. Если мы хотим быть… жирафами… – Банни приподнимается на цыпочки и вытягивает толстую шею к воображаемой ветке. – Мы будем жирафами! Если я хочу быть учительницей, и чтобы… гм… – Я темечком чувствую, как ее взгляд останавливается на мне. – Тэмсен… прости, Тэм… чтобы ты была моей ученицей, я буду учительницей. – Банни скрещивает руки под грудью и смотрит на меня поверх воображаемых очков. – Ну, а ты, Тэм, кем ты будешь?

Пару секунд я стою не шевелясь, руки по швам. Неожиданно у меня в голове что-то щелкает, и я вижу себя со стороны. Как я тут оказалась? Я жила, делая только то, что хочу, изо дня в день, и вдруг мне приказывают сидеть на бессмысленных уроках, ходить на групповые занятия, изображать эмоции. Как так получилось?

– Тэм? – окликает меня Банни. – Твоя очередь.

Я внезапно приседаю, как будто мое тело решило действовать без согласования с мозгом. Притворяюсь, будто сижу за выдуманной партой. Открываю и закрываю на коленях воображаемый учебник.

– Вашей ученицей, – громко и четко произношу я. – Я буду вашей ученицей.

Банни аплодирует.

– Браво! – восклицает она. – Ты все правильно поняла! А теперь мне нужно несколько добровольцев. Мы исследуем подводную пещеру. Лиза, ты будешь медузой.

* * * * *

Занятие заканчивается рано, и я жду папу на холоде. Женщины одна за другой медленно подходят к своим машинам, некоторые все еще шмыгают носом и сжимают в кулаке платочки. После игр-импровизаций Банни попросила нас вернуться в круг и закрыть глаза. Предполагалось, что мы должны представить лица тех, кого мы потеряли. Она велела нам вообразить, будто мы сидим напротив них за кухонным столом или лежим рядом с ними в кровати. Она попросила, чтобы мы поговорили с ними, рассказали им то, что не успели, когда была возможность. Если нам хочется, сказала она, мы можем разойтись по разным углам зала и говорить вслух. Никто не двинулся с места, что явно расстроило Банни, однако она выпрямила спину и зазвонила в ржавый колокольчик, который все это время держала на коленях.

– Начали, – прошептала она.

Я попыталась увидеть Ноя. Я представила, как мы сидим за круглым кухонным столом, за тем самым, что стоял в их доме, пока Ной рос и усердно обдирал его края. Я смогла увидеть все те светлые места, где шпон отслоился уже сам, каждую трещинку, все дырки от гвоздиков на обшарпанных стульях, покрывшихся в подвале многолетним слоем пыли, все засохшие на обивке остатки еды, которые мы с таким усердием отдирали. Я увидела все это, а вот Ноя увидеть не смогла. Может, потому, что мы так и не ели за этим столом – ведь мы притащили его в дом всего за несколько дней до смерти Ноя, но даже тогда предпочли завтракать на диване.

В какой-то момент у меня начали болеть и дергаться глаза, и я открыла их – просто чтобы отдохнули. Я оглядела наш круг и неожиданно наткнулась на взгляд Колина, однако тут же поспешила зажмуриться.

Выходит Банни и спрашивает, не подбросить ли меня куда-нибудь. Она садится в пыльный, красно-коричневый «Омни». На зеркале заднего вида болтаются какие-то бусы и что-то вроде карт Таро.

– Хорошо поработали, – говорит Банни и уезжает.

Я улыбаюсь, сую руки в карманы куртки Ноя и вглядываюсь вдаль, проверяя, не едет ли папа.

– Куришь?

Поворачиваюсь и вижу Колина. Он сидит на бетонных ступеньках мэрии. Двери закрыты, и здание кажется заброшенным и населенным призраками.

– Нет, – отвечаю я. Он прячет пачку сигарет в карман темно-серого, похожего на бушлат пальто и прикуривает.

– Я тоже, – сообщает он и кашляет, выпуская изо рта густое белое облако, смесь дыма и пара.

Я поднимаю брови и скептически хмыкаю, облокотившись на перила.

– Серьезно?

Он пожимает плечами.

– Мерзкая штука эти сигареты. – Парень склоняет голову набок и смотрит на меня, словно ждет подтверждения.

– А, значит, ты куришь для видимости, – шучу я.

Он неловко держит сигарету подальше от лица, в зимний воздух поднимается ровная струйка дыма.

– Нет, – отвечает он. – Я готовлюсь к этому. Вот сегодня я зажег сигарету. Может, завтра у меня получится затянуться.

Я прячу волосы под воротник пальто.

– В этом есть смысл, – сухо говорю я. Руки в карманах замерзли, я стискиваю их в кулаки и приподнимаюсь на цыпочки, чтобы заглянуть подальше за поворот дороги. По улице в нашу сторону едет машина, но скорость не сбрасывает.

– Я как раз это и пытаюсь сделать, – говорит он. – Не искать смысл.

Я внимательно смотрю на него. Он перекладывает сигарету из одной руки в другую, оранжевый огонек мерцает под столбиком пепла. Джинсы у Колина новые, жесткие и на вид дорогие, на блестящих кожаных ботинках нет ни одного залома.

– Зачем? – спрашиваю я. Он опять пожимает плечами.

– А почему бы и нет?

Я оглядываю почти пустую парковку.

– Разве у тебя нет машины? – спрашиваю я. – Или некурение на холоде – это тоже часть того, чего ты пытаешься не делать?

– Я беру мамину, – говорит Колин, указывая на «БМВ» в ретро-стиле с яппи-наклейками на бампере. – Она водит ее, только когда приезжает сюда на лето, но уж тогда носится, как акула, унюхавшая жертву.

– Не знала, что у акул есть нюх, – говорю я. – Вот здорово.

– Акула способна унюхать каплю крови в тысяче кубометров воды, – машинально отвечает Колин. Вероятно, его смущает мой недоверчивый взгляд, потому что он пожимает плечами и добавляет: – Я много времени провожу в «Википедии».

Я улыбаюсь.

– Заметно.

Доносится тихий шум двигателя, и я вижу, как на парковку медленно заезжает папин грузовичок. Сбегаю по ступенькам и поплотнее запахиваю куртку.

– Это за мной, – бросаю я через плечо. – До встречи.

– Как у тебя это получается? – несется мне вслед.

Я останавливаюсь, ступив ногой на бордюр.

– Что?

– Делать вид, что все хорошо, – отвечает Колин. Он наклоняется вперед, опираясь локтями на колени, и стряхивает пепел с так и не выкуренной сигареты на бетон.

– Делать вид? – тупо повторяю я. Не знаю почему, но у меня начинают гореть щеки и шея.

Колин затаптывает окурок и глядит на меня со странной понимающей улыбкой.

– Ведь ты там ни с кем не разговаривала. И на самом деле ты не веришь ни в какую «смену образа жизни», ведь так?

Папа останавливается рядом со мной. Он гудит без всякой надобности и щурится через затемненное стекло. На секунду я замираю, ощущая, как внутри меня бурлит обжигающая ярость. Этот тип, этот хипстер, который не только не удосужился принять участие в работе группы, но даже сидел с открытыми глазами, – этот тип критикует меня?

– В следующий раз попробуй затянуться, – говорю я, взглядом указывая на раздавленный окурок.

Дверца заедает, и я с силой дергаю ее, забираюсь на сиденье и смотрю прямо перед собой. Изо всех сил делаю вид, будто не вижу краем глаза темный силуэт Колина, и папа трогает с места.

Глава девятая

– Здесь не занято?

Скоро прозвенит звонок на большую перемену. Я пользуюсь тем, что у меня «окно», а в столовой никого нет, и решаю подготовиться к первой контрольной по математике. На привыкание к школе ушло некоторое время, но вскоре я уже втянулась в новый ритм и теперь каждые девяносто минут, как зомби, перехожу от всемирной истории к органической химии, а затем топаю в крыло профподготовки и там изучаю кухни мира. Я пропустила шесть недель этого семестра – уже не говоря о предыдущем, – и когда не зависаю в библиотеке или не штудирую учебники в своей комнате, пытаясь наверстать упущенное, то сижу в классе с каменным лицом и делаю вид, будто уже наверстала.

Я снова начала обедать в столовой, и это большой прогресс. Причем прогресс, главным образом, в том, что остальные чувствуют себя значительно комфортнее, а мне только это и надо. Чем комфортнее чувствуют себя окружающие, тем меньше они будут расспрашивать меня о Ное, о том, как я пережила все это, и о планах на оставшуюся жизнь. И меня вполне устраивает обед в одиночестве за столиком в углу – это важная, но целесообразная уступка.

Конец тем тоскливым перекусам в коридоре положила мисс Уолш. Еще она убедила меня ходить на ее факультатив по творческому письму. Она говорит, что у меня есть потенциал, но мне кажется, что ее просто грызет совесть за то, что в прошлый раз она не сделала все возможное, чтобы удержать меня в школе, хотя тогда у нас складывались неплохие отношения. Как бы то ни было, факультатив дает мне возможность не ходить на физкультуру, так что я против этой идеи не возражаю.

Но сегодня главное – это математика, и я так увязла в производных и дифференциалах, что не сразу соображаю, что кто-то пытается привлечь мое внимание.

– Эй, привет! – снова слышу я голос и поднимаю голову. К своему удивлению, я вижу рядом Юджина.

– Привет, – откликаюсь я, закрывая учебник. – Что ты здесь делаешь?

После суда Юджин и Росс по очереди звонили и писали мне. Но мне все еще было неловко, поэтому я не отвечала. В эсэмэсках они убеждали меня непременно заглянуть на ближайшую репетицию, и так постоянно, из недели в неделю, и я уверяла себя, что вот скоро обязательно загляну. Однако каждый раз, когда наступал вечер воскресенья, под каким-то предлогом оставалась дома. Слишком много уроков. Что-то интересное по телику. На самом же деле я чувствовала себя очень странно. Я понимала, что группе нужно двигаться дальше, но сомневалась, что у меня хватит сил смотреть на это. А вот позвонить Юджину мне следовало бы. Прошло уже несколько недель, а я так и не разобралась, за что мне стыдно сильнее: за то, что в ночь, когда нас арестовали, я вела себя, как последняя идиотка, или за то, что так и не извинилась за свое поведение.

Юджин плюхает на длинный оранжевый стол сумку из искусственной кожи и хлопает по ней ладонью.

– Заменяю учителя словесности, – говорит он. – Я впервые здесь после окончания. Пахнет тут так же.

– Ага. – Я улыбаюсь. – Жареная картошка по-каджунски и гормоны.

У Юджина всегда был очень забавный смех, какое-то глухое буханье, слишком мощное для его хрупкого телосложения.

– Точно, – говорит он и бросает взгляд на мой учебник. – Как оно все? Странно снова чувствовать себя ребенком?

– Вроде того, – отвечаю я. – Погано.

– Ведь тебе осталось чуть-чуть, верно? – пытается он подбодрить меня. – В том смысле, что тебе не надо начинать сначала.

– Может, и придется, – говорю я, указывая на закрытый учебник. – Такое впечатление, будто все написано каким-то шифром, а ключ к нему я забыла.

Юджин кивает и барабанит пальцами по столу. Повисает тяжелая пауза, и слова вдруг сами выплескиваются из меня, как лава.

– Прости, я так виновата, – бормочу я. – В смысле… зря я втянула тебя в неприятности.

Это все моя вина. Я пыталась объяснить им, что ты ни при чем. Делала что могла…

Наконец поднимаю взгляд и вижу, что он улыбается.

– Не переживай из-за этого. – Он пожимает плечами. – Я получил пять часов общественных работ. Соорудил изгородь в государственном лесу. Ерунда.

Я пристально смотрю на него и вижу того тихого, неуклюжего подростка, чью игру случайно услышал Ной. Юджин, который казался гномом рядом со своим неповоротливым контрабасом, тогда принес из дома запись какой-то старой песни Майлза Дэвиса и стал ей подыгрывать. В то время Ной и Росс как раз только задумались над созданием группы и искали музыкантов. Росс считал Юджина чересчур «правильным», это означало, что у того слишком свободные джинсы и слишком чистые волосы. Ной же бился за Юджина с самого начала.

Я рисую темные круги на полях тетради.

– Это не ерунда, – еле слышно говорю я. – Ты же просто пытался помочь.

Юджин пожимает плечами.

– Не надо было лезть не в свое дело. В любом случае, я здесь по другому поводу.

Он открывает сумку и достает рекламную листовку фестиваля – я помню, как в прошлом году собирала по нему материал в сети. Он называется «Местные таланты» и проводится каждую зиму. В нем участвуют группы из Бостона и окрестностей, играющие альт-блюграсс.

– Круто, – как можно беспечнее говорю я. Группа движется дальше, и мне трудно понять, как я сама вписываюсь в этот процесс, трудно понять, что я должна по этому поводу чувствовать.

– Нам нужна твоя помощь, – говорит Юджин. – Росс считает, что нам не по статусу звонить самим. А ты знакома с организаторами – в прошлом году уговорила их, чтобы нам дали выступить на том фестивале на Мысе, помнишь?

Я киваю. Дело было за неделю до свадьбы. Я тогда надеялась, что после выступления нам с Ноем удастся ускользнуть в гостиницу. У нас не было денег на медовый месяц, и я знала, что это – наш единственный шанс выбраться летом с острова. Однако все закончилось обычной палаткой, куда мы набились как сельди в бочку: я, вся группа, еще Симона и какая-то девица с попугаем, которую Тедди подобрал, когда стоял в очереди к торговому шатру. Конечно, романтического вечера на двоих не вышло, зато получилось классное приключение. С группой все становилось приключением.

– Я знаю, что тебе с Симоной стремно, – осторожно говорит Юджин.

– Н-нет, это не так, – сразу возражаю я, запинаясь.

Юджин окидывает меня быстрым понимающим взглядом.

– Ладно, неуютно немного, – признаюсь я. – Но какое значение имеет то, что я думаю?

– Об этом и речь, – говорит Юджин. – Имеет, очень даже. Ты нужна нам. Нам нужен новый лейбл, и без тебя нам его не найти. Ты хоть раз слышала, как Росс говорит по телефону? Он превращается в робота-продавца. А я? Я практически становлюсь заикой.

Я смеюсь. Это правда. Пусть ребята и до жути одаренные, но разговаривать с людьми они не умеют.

– Так что скажешь, Тэм? – не унимается Юджин. – Вернешься? Можешь воспринимать это как пробный прогон, если хочешь. Мы поедем в Бостон, посмотрим, что там будет. Если не придется по душе, тогда все. Договорились?

Я опускаю взгляд на паутину уравнений и цифр на обложке учебника. Предполагается, что я начинаю все сначала. Сосредоточиваюсь на учебе. Но Юджин прав. Это всего лишь один концерт. И если он пройдет хорошо и на группу посыплются приглашения, то никто не говорил, что я не смогу заканчивать школу и одновременно работать у ребят директором. Я бы и дальше ходила на вдовьи собрания, хотя от одной мысли о том, что придется сидеть напротив источающего осуждение, ухмыляющегося Колина и говорить о своих чувствах, меня передергивает.

Я обхватываю колени и притворяюсь, будто размышляю, хотя на самом деле приняла решения практически сразу.

– Ладно, – говорю я с неуверенной улыбкой. – Я в деле.

* * * * *

Дома после школы я швыряю на пол своей комнаты распухшую от библиотечных книг и компенсационных тестов сумку и плюхаюсь на неубранную кровать. Учебник по истории лежит там, где я его бросила утром, – в складках сбитой простыни, и я тоже скидываю его на пол.

Я вытаскиваю одну из коробок, привезенных из коттеджа, ставлю ее на колени и роюсь в ней. Вставленный в рамку наш с Ноем снимок на «свадебном обеде»: столики на причале, жареные моллюски и роллы с омаром, с нами группа и родители Ноя. Я достаю комок скрученных шарфов, перепутавшиеся ожерелья и док-станцию для айпода, которую мы использовали в качестве будильника – по утрам играла наша любимая «Аллилуйя» Леонарда Коэна в версии Джеффа Бакли.

Наконец я нахожу то, что ищу: папку на молнии. Ной хохотал, когда я принесла ее. Он сказал, что мы единственная группа, которая с концерта на концерт таскает с собой дебильный школьный портфель. Но именно в этой папке я держала все свои записи, от контактов импресарио и фирм по аренде машин до плей-листа, списка тех, с кем мы познакомились в других городах и к кому могли бы завалиться, газетных вырезок… В общем, все важное. Росс называл эту папку «нашей Библией». Мы никогда без нее не путешествовали.

Я втыкаю в розетку вилку от док-станции и устанавливаю время. Знакомый тускло-красный свет возвращает меня в наш коттедж, и у меня на мгновение сжимается сердце. В другом мире мы с Ноем обсуждаем, что приготовить на ужин. Ной наигрывает новую песню, а я ищу в сети рецепт. Ребята удобно расположились на разношерстной мебели, собранной по подвалам и барахолкам, и выкрикивают свои пожелания по части еды и музыки.

Я роюсь в папке, пытаясь отыскать листовку с прошлогоднего фестиваля. Помню, мне тогда через общего знакомого удалось раздобыть номер личного мобильника одного из организаторов. Единственный способ устроить для ребят (и Симоны) приемлемую рекламу за такой короткий срок – это поднять старые связи, правда, связей-то особых практически не осталось. В дверь стучат, и сначала я не обращаю внимания: Элби быстро надоедает стучать, если ответа нет. Но дверь со скрипом приоткрывается, и я едва не вскрикиваю, когда вижу в щель папин мокасин.

– Эй, – говорит папа из-за двери, – ничего, если я войду?

У папы и Джулиет есть одно неоспоримое достоинство: они свято чтут личное пространство. Они никогда не врывались ко мне в комнату, не попросив разрешения. И до того, как я уехала, и сейчас, когда я вернулась.

– Конечно, – отвечаю я, как раз найдя нужную листовку. Я загибаю уголок, застегиваю папку и быстро сую ее под подушку, потом поднимаю с пола учебник истории, открываю его и кладу на колени.

– Занимаешься? – спрашивает папа, подходя к изножью моей кровати. Он приваливается к столбику балдахина, тому самому, у которого отсутствует верхняя часть в виде резного ананаса, и вся конструкция натужно скрипит. Кровать старинная, в ней спала в детстве мама, а еще раньше – бабушка. Когда-то я ненавидела эту кровать – она скрипела на разные голоса, когда я ворочалась в ней, и мне казалось, что вокруг собираются призраки, – но сейчас я понимаю, как мне ее не хватало, когда я уехала.

– Ага, – отвечаю я деланно усталым голосом. – Завтра большая контрольная.

Папа кивает, мои слова произвели на него впечатление.

– Ведь ты и в самом деле взялась за ум, да? – Он улыбается.

– Вряд ли у меня был выбор, – говорю я. Папа осторожно присаживается на край кровати.

– Ужин почти готов, – говорит он, разглядывая постеры на стенах, – я начала собирать их в восьмом классе, когда стала встречаться с Ноем. Графический, немного мультяшный плакат с концерта Боба Дилана и Джоан Баэз 1965 года. Рисованная обложка альбома «Десемберистс» со странного вида парой, держащейся за руки. Черно-белый постер с женщиной, которая, держа трубу и чемодан, выглядывает из-за угла. Он называется «Жена трубача» и всегда был моим любимым. Мне нравится таинственная улыбка женщины, и я представляла, как она ждет на тротуаре, пока ее муж, знаменитый джазовый музыкант Дональд Бэрд, ловит такси.

– Спущусь, когда закончу, – говорю я, наугад открывая страницу с Великим расколом 1054 года. Очень надеюсь, что на контрольной эта тема мне не попадется – ведь я даже не представляю, о чем речь.

Папа кивает и чешет затылок.

– Вообще-то я хотел кое о чем поговорить с тобой наедине, – говорит он. – Понимаю, последние недели дались тебе нелегко, и у меня нет желания подбрасывать тебе новые проблемы, но я решил… мы с Джулиет решили… мы продаем дом.

– Какой дом? – спрашиваю я, делая вид, будто читаю. «Греческая православная церковь». «Римская католическая церковь». Гонения, противоречия и так далее, и так далее.

– Этот дом.

Я отрываюсь от учебника и поворачиваюсь к папе.

– Наш дом?

Папа трет колени.

– Сегодня утром мы встречались с подрядчиком, и оказалось, что работ по дому гораздо больше, чем мы думали, – отвечает он. – И Джулиет считает, что нам нужно что-нибудь побольше, ведь дети-то растут.

– Джулиет считает? – подкалываю его я.

– Мы оба считаем, – твердо говорит папа. – Я понимаю, что для тебя это все непросто, Тэм. Я не хочу приукрашивать ситуацию. Ты выросла в этом доме. У тебя с ним связано много воспоминаний. Твоя мама…

– Всё, – говорю я, откидываясь на стопку подушек и выставляя перед собой учебник, как щит.

– Всё? – Папа выпрямляет спину и откидывает со лба густые волосы.

– Ты же уже принял решение, ведь так? – Я пожимаю плечами. – В том смысле, что здесь, похоже, нечего обсуждать. У тебя есть новость. Ты ею поделился. О чем еще говорить?

Папа несколько секунд не отрываясь смотрит на меня, потом медленно встает. У двери он оборачивается и прочищает горло.

– В ближайшие месяцы к нам будут приходить люди. Осматривать дом. У Джулиет есть подруга-риэлтор, и она сказала, что не повредит, если в доме будет… убрано.

Я невесело смеюсь. Так вот ради чего все. Чтобы я убиралась в комнате.

– Слушаюсь, сэр.

Насмешливо отдаю честь его спине. Папа плотно закрывает за собой дверь. Я оглядываю комнату – здесь я жила с тех пор, как мы переехали от Макса. Смотрю на бледно-фиолетовые стены – мама сама выбирала этот цвет и сама красила, переодеваясь в старый папин комбинезон и повязывая голову шарфом.

Достаю из-под подушки папку. Какая разница, думаю я, какая разница, где мы будем жить? К тому же, как только я закончу школу, а с группой подпишут контракт, мы снова отправимся в путь. Навсегда.

Глава десятая

– Это же абсурд.

Лула Би лежит на полу в своей комнате и разглядывает фосфоресцирующие в темноте наклейки на потолке. Под головой у нее сложенное шерстяное пальто, а на животе две фигурки героев «Доктора Кто» – меня уже обозвали «жалкой обывательницей» за то, что я не смотрела этот сериал. Листок с заданием для нашего проекта по общественным наукам прислонен к ее согнутым коленям, и она мечет в него пластмассовые фигурки, одну за другой.

– «Эффект принцессы и диснеевские мультфильмы»! Да кому это надо? Не надо их смотреть, вот и все, – ворчит Лула, комкая листок и швыряя его под кровать.

Я вытягиваю ноги поперек кровати и закрываю глаза. Все в комнате Лулы не так, как в моих детских воспоминаниях. В шкафу, там, где сейчас выстроились грязные кроссовки, раньше стояли изящные туфельки с Винни-Пухом, постеры с Гарри Поттером сорваны со стен – они уступили место фотографиям «Секс пистолз» и «Клэш», изрисованным граффити.

Только вот пахнет почему-то как прежде: сгоревшим попкорном, грязным бельем и немного – ладаном, вероятно, аромат просачивается из родительской комнаты напротив.

– Надо выбрать тему, – наконец говорю я. – И побыстрее.

Свои предложения по проекту мы должны изложить в понедельник, однако пока нам с Лулой Би удалось сойтись только в том, что этот предмет – полнейшая муть и что каждая из нас предпочла бы работать в одиночку. У меня и так дел по горло: надо сделать для группы массу звонков по непрерывно растущему списку, а меньше чем через час я должна быть на репетиции у Макса. Но сроки проекта поджимают, маячат над головой, как мультяшная туча, и в сознание закрадывается мысль, а не попросить ли Олдена поставить меня в пару с кем-то еще. Эта мысль все прочнее закрепляется в моем мозгу, когда я слышу тихое блямканье и, открыв один глаз, вижу, что Лула запускает свой компьютер.

– Что ты делаешь?

– А на что это, по-твоему, похоже?

Она кликает на иконку и открывает на ноутбуке iTunes.

– На то, что ты смотришь сериал об инопланетянине, который путешествует во времени в телефонной будке, а это, веришь или нет, не имеет никакого отношения к нашему проекту.

– Выбери тему сама, любую, – говорит она, роясь в списке сохраненных серий. – Мне все равно.

Я с неохотой встаю с кровати и пытаюсь разгладить мятый листок с заданием. Она права: предложенные темы ужасны. Бросаю листок на пол и подхожу к книжным полкам. Когда мы были маленькими, то часто устраивались в гамаке, висевшем на участке Макса, и Лула читала мне свои любимые книги – она предпочитала фэнтези. Я никак не могла уследить за сюжетом, понять смысл разных слов и запомнить героев, и она страшно бесилась, если я задавала слишком много вопросов. На ее одиннадцатый день рождения мама помогла мне купить ей всего «Гарри Поттера» – до этого Лула брала книги в библиотеке и так часто забывала вернуть их, что ее внесли в черный список.

Сейчас Гарри Поттер сослан на верхнюю полку, пылится рядом с прозрачной коробкой, куда сложены наши сокровища – акульи зубы, стеклышки, наконечники стрел, – которые мы в детстве собирали на берегу. Я беру коробку и открываю ее. Моя коллекция где-то в подвале, в ящике с прочим барахлом, убранным Джулиет после моего отъезда. Я уже не помню, когда в последний раз держала в руке наконечник. Он прохладный на ощупь, а края острые.

– Как насчет острова? – бормочу я, обращаясь скорее к самой себе.

– А что насчет острова? – спрашивает Лула. Экран ее компьютера мерцает голубым, титры сопровождает зловещая электронная музыка.

– Можно взять тему, связанную с островом. Изучить, как жизнь здесь влияет на взросление, сравнить с материком.

– Что тут изучать? – кривится Лула. – Тошнилово. Край.

Я закрываю коробку с сокровищами и ставлю ее обратно на полку.

– Я в том смысле, если найти что-то еще, кроме надоевших морских путешествий и отсутствия торговых центров. А вдруг на острове рождаются особые школьники?

– Ага, – кивает Лула. – Такие, которые смотрят блокбастеры, только когда они появляются на DVD.

– Я серьезно, – говорю я, наклоняясь к Луле и загораживая экран компьютера. – А вдруг мы все «заточены» на то, чтобы многое делать по-другому, быть другими, не такими, как дети, выросшие на материке.

Лула притворяется, будто игнорирует меня, но я вижу, как крутятся шестеренки у нее в мозгу. Она уже собирается высказать свое мнение, когда снизу раздается крик:

– Лу! Тэм! Ужинать!

Лула закатывает глаза и захлопывает компьютер. Она выходит в коридор, оборачивается и спрашивает:

– Ты идешь?

– Ой, – говорю я, поспешно вылавливая свою куртку и сумку из кучи на полу. – Мне срочно надо в другое место.

– Куда? – ровным голосом спрашивает Лула, скрестив руки на своей маленькой груди.

– На репетицию, – отвечаю я. – Группы. Я снова стала их директором.

– Зачем? – удивляется она.

– Они меня попросили.

Лула пропускает сквозь пальцы похожие на солому волосы, и на ее запястье звякают серебряные браслеты-змейки, скатываясь к локтю.

– Поступай, как хочешь, – со вздохом говорит она. – Но тебе придется самой сказать об этом Диане. Она всю неделю ждала тебя, как Второе пришествие.

Вслед за Лулой я спускаюсь вниз. Диана стоит у плиты и помешивает в кастрюльке нечто, пахнущее расплавленным шоколадом. Ее волосы, как всегда, заплетены в длинную, до бедер, толстую косу, только сейчас в каштановой массе видны седые нити.

– Тэмсен Бэрд, – говорит она, оборачиваясь. – Ну-ка, иди сюда.

Я прохожу на тесную кухню. Все поверхности заставлены грязными мисками и керамическими банками всех размеров, повсюду лежат пластиковые пакетики со специями, на каждом наклеена этикетка с небрежно написанным названием. Диана открывает мне объятия и долго прижимает к себе. Объятия Дианы ни с чем не сравнятся, и я таю, вдыхая ее такой знакомый, теплый запах, сдобренный поднимающимися от плиты ароматами.

– Жуть как долго я тебя не видела, – говорит она, отодвигая меня на расстояние вытянутой руки, чтобы получше разглядеть. – Ты посмотри на себя. Да ты женщина. У тебя есть сиськи.

– Мама! – рявкает Лула.

– Что? – отмахивается от нее Диана. – Я сказала что-то, чего мы все не знаем? В моем доме всегда будут отдавать должное великолепной женской фигуре. Даю слово.

– Ну и грозная же ты, – говорит Лула, открывая холодильник и доставая большой стеклянный кувшин с непонятной коричневой жидкостью, которая может быть чем угодно, от чайного гриба до экстракта плаценты, потому что Диана работает акушеркой и является сторонницей домашних родов, а кроме того, ей нравится ставить людей в тупик. – Кстати, не обольщайся. Она не остается на ужин.

Диана театральным жестом швыряет поварешку на старинную плиту, и на оштукатуренную стену летят брызги. Дом Лулы представляет собой мешанину архитектурных стилей, каждая комната отделана в соответствии с настроением, которое было у Скипа на тот момент. Гостиная напоминает лыжную базу, кухня – саманную хижину. Это немного сбивает с толку, но вместе, как ни странно, выглядит органично.

– Это ведь шутка, да? – Диана обращает ко мне искаженное страдальческой гримасой лицо. – Я же приготовила тофу в молее!

– Правильно говорить «моле́[4]», любимая, – звучит позади меня пронзительный тенор. Скип, оторвавшись от кормления коз, заходит в дом, открывает кран и подставляет руки под воду. Он обнимает Диану за крепкие бедра и на мгновение прижимает к себе. Она на целых двенадцать сантиметров выше него, и обоим это, кажется, нравится. – Тэмсен. – Он кивает мне. – Какая радость.

– Она собирается уходить, – обиженно говорит Диана. – Хотя это даже здорово. Я приготовила тортильи, и мы сами будем наслаждаться ими.

– У нее свои планы, – говорит Скип, подмигивая мне. – Как дела с проектом?

– Прекрасно, – с каменным лицом отвечает Лула, доставая с открытой полки стопку тарелок.

– Неплохо, – вставляю я. – Думаю, у нас наконец-то есть тема, если Лула Би перестанет дуться.

– Удачи, – говорит мне Скип. – А она тебя не предупредила? Теперь она Лу. Просто Лу.

– Я скучаю по «Луле Би», – задумчиво говорит Диана, доставая из духовки тяжелое блюдо со свернутыми тортильями и сыром. – Тебе идет.

Лула берет стопку полотняных салфеток с неотстиранными пятнами и небрежно бросает их на стол.

– Оно идет четырехлетней малышке в костюме одуванчика, – с вызовом говорит она. – Или не носившей лифчик фолк-певице из шестидесятых. А вот мне не подходит ни под каким видом.

– Ты преувеличиваешь значение лифчиков, – возражает Диана, заливая тортильи густым соусом со сладким запахом. – Что скажешь, Тэм?

– Ой, гм. Лифчики? – лепечу я. – Их можно носить, можно не носить.

– Да нет, глупышка, – хмыкает Диана. – Я насчет ужина. Ты точно не можешь посидеть с нами? Быстренько поешь и беги. Лу всегда так делает.

У меня урчит в животе, и я думаю о том, что, прежде чем идти на репетицию, надо бы забежать в магазинчик по соседству с баром и купить стакан йогурта. Даже истекающая маслом жареная картошка, которую подают у Макса, бледнеет на фоне яств Дианы. Лула делает вид, будто не смотрит на меня, будто ей безразлично, что я решу, но я чувствую на себе ее взгляд.

– С радостью, – говорю я, бросая куртку на высокую спинку деревянного стула и вешая туда же сумку.

Диана обхватывает мое лицо ладонями и мокрыми губами чмокает меня в лоб.

– Ты ж моя девочка, – говорит она. – А теперь будь паинькой и помоги накрыть на стол. Все вилки грязные, так что их надо помыть.

Глава одиннадцатая

Снова наступает первый четверг месяца, и папа везет меня в город на встречу совсем не молодых вдов – теперь я называю их так. Сегодня утром Банни оставила голосовое сообщение об изменении места встречи. Почему-то голос ее звучал искаженно и с помехами, и я смогла разобрать только название улицы, Спринг-стрит, и требование явиться в «одежде для отдыха».

Папа высаживает меня у кондитерской, и я оглядываю улицу в поисках знакомых лиц. Группа людей топчется у входа в пивную на углу, споря, кому держать дверь, а кому заходить первым. Я смотрю на свои мешковатые джинсы и фуфайку на молнии, принадлежавшую Ною. В последнее время весь мой гардероб превратился в «одежду для отдыха», так что директива Банни не поставила меня в тупик.

– Тэм, верно? – слышу я голос и резко поворачиваюсь.

Одна из женщин – чуть помоложе остальных в группе – сидит на скамейке перед магазинчиком, в витрину которого втиснуто безумное количество разнообразных товаров, от средств по уходу за кожей до пылесосов и плюшевых зверей с мертвыми глазами. Типичная для острова история – этот магазин поглотил несколько других, оказавшихся на грани закрытия: лавку игрушек, бытовой техники и товаров для женщин.

– Лиза, – представляется женщина и протягивает руку.

Я сажусь рядом с ней и довольно неуклюже пожимаю ладонь – так бывает, когда оказываешься слишком близко к человеку, а на жест не ответить не можешь.

– Привет. – Я улыбаюсь. – Мы встречаемся здесь? – спрашиваю, оглядываясь по сторонам. Место для занятия группы поддержки кажется абсолютно неподходящим, но других предположений у меня нет, так как стоящий по соседству музей всякой всячины закрыт.

– Нет. В спортзале на той стороне, – отвечает Лиза, кивая на вереницу припаркованных машин.

У ближайшего к перекрестку здания на той стороне улицы весь нижний этаж представляет собой стеклянную стену, сквозь которую призрачно маячат зеркала и тренажеры. На витрине еще не отвалилась отслаивающаяся наклейка – какой-то качок со стероидными бицепсами, а над ней – надпись: «ОСТРОВ ФИТНЕСА. КАЧАЙСЯ!». Надо же – я никогда не замечала этот спортзал. Наверное, он новый, думаю я, но вытертый ковер на полу и устаревшая реклама специальных предложений – свидетельство того, что это заведение открылось здесь довольно давно.

– Мы встречаемся в спортзале? – спрашиваю я.

При мысли, что мы опять будем импровизировать и, возможно, изображать тренеров и инструкторов, меня охватывает паника. Я в ужасе представляю, что это станет воплощением навязшего в зубах призыва: «Занимайся спортом! Почувствуй себя лучше!». Мне меньше всего хочется заниматься спортом в обществе Банни и унылых чужаков.

Лиза кладет ногу на ногу. Она одета в лосины из блестящего спандекса, на ногах у нее удобные кроссовки.

– Очевидно, – с теплой улыбкой отвечает она. – Наша Банни одержимая, правда?

Я опять улыбаюсь. Достаю из кармана телефон и делаю вид, будто роюсь в списке голосовых сообщений. Лиза слегка толкает меня в плечо.

– Прими мои соболезнования, я так сочувствую тебе из-за того, что случилось Ноем, – говорит она.

Вероятно, у меня что-то происходит с лицом, потому что она принимается поспешно извиняться.

– Прости меня, тебе, наверное, неприятно, – говорит она. – Я работаю с двоюродной сестрой его мамы. С Мари. В «РЕ/МАКС» в «Плазе».

Я мысленно перебираю расплывающиеся в памяти лица дальних родственников на свадьбе и наконец вспоминаю Мари. Она подарила нам набор фужеров для «маргариты» и большой разноцветный графин и тут же ужасно смутилась, сообразив, что ни одному из нас еще не разрешается пить алкоголь.

– А, ясно, – говорю я. – Спасибо. И ты прими. В том смысле, что я… тоже сочувствую…

По улыбке Лизы я понимаю – ничего страшного, что я не договорила. Ее щеки округляются, как у херувима, и на одной из них появляется похожая на полумесяц ямочка. В ее вместительной канареечно-желтой сумке с массивной серебристой фурнитурой что-то гудит. Она достает из бокового кармашка телефон и смотрит на дисплей.

– Ребенок, – с извиняющимся видом говорит она. – Секундочку.

Лиза нажимает на экран и улыбается.

– Привет, дружище, – говорит она. – В чем дело?

Я слегка отодвигаюсь, намекая, что не хочу ей мешать, однако это ничего не меняет, так как мы сидим почти вплотную друг к другу. Лиза разговаривает с ребенком о домашнем задании и о времени, отведенном на просмотр телевизора, и тут я понимаю, что она мне нравится. Думаю, все дело в ее улыбке. Она теплая и искренняя, несмотря на то, что она потеряла не только мужа, но и отца своего ребенка. Мне нравится, что ей удалось взять себя в руки, и при этом я не чувствую себя рядом с ней неполноценной из-за своей поношенной фуфайки. Вероятно, маникюр и аккуратно собранные в «хвост» волосы – это часть ее плана выживания, и я уважаю ее за то, что она действует по плану.

– Извини, – произносит она, убирая телефон обратно в кармашек. – Логан. Мой младшенький. Он решил, что сегодня у него нет желания общаться с бабушкой, поэтому я вынуждена принимать массу чрезвычайных мер.

– А сколько их у тебя? – спрашиваю я.

– Чрезвычайных мер? – Она усмехается, и ямочка возвращается на ее щеку. – Как минимум шесть. В день.

– Н-нет, – заикаясь, уточняю я. – Детей.

– Я знаю, – кивает она. – Просто попыталась пошутить. Видимо, потеряла навык. У меня трое детей. Логану пять, Тео восемь, а Кейтлин одиннадцать.

Я мысленно произвожу кое-какие подсчеты.

– Ого, – качаю я головой, продолжая вычитать. – А ты не выглядишь… я в том смысле… – Я понимаю, что не существует безобидного способа напомнить, сколько ей лет, хотя она и так знает свой возраст.

– Мы просто рано начали, – говорит она. – Майк завербовался сразу после школы, поэтому мы поженились перед тем, как его переправили к месту службы. Мои родители были в ужасе.

– Представляю, – говорю я. Перевожу взгляд на тротуар, где в свете, падающем от пивной, что-то таинственно поблескивает. – Знаю об этом не понаслышке.

Едва я произношу эти слова, мне тут же хочется вернуть их обратно. Я, естественно, имела в виду родителей. А вот каково быть замужем за солдатом, я совсем не представляю. Я слышала, что двое ребят с острова отправились в Афганистан, но знакома с ними не была. В конце восьмого класса к нам пришел новый директор, он тогда только что вернулся из Ирака. У него всегда был немного отстраненный взгляд, как будто он постоянно переключался на другую частоту. Но он ничего не рассказывал. Для нас «война» была не столько событием, которое происходит в конкретном месте, сколько состоянием, когда некоторые люди исчезают навсегда.

– У Майка был рак, – говорит Лиза. – Опухоль в позвоночнике. Я чувствую, что об этом надо сказать, потому что в противном случае люди думают, будто он погиб там. А это совсем другое дело…

Я поворачиваюсь и вижу, что она похлопывает по коленям, снова и снова. Хотя это глупо и мелко, но я все же спрашиваю себя, а не разочарована ли она. Что, было бы лучше, если бы он погиб «там»? Или было бы хуже?

Я часто о таком думаю. Задаюсь вопросом, было бы лучше или хуже, если бы Ной болел. Очень многие – пришедшие на похороны, подруги Молли, навещавшие ее каждый день, даже учителя в школе – считают, что внезапность была своего рода подарком. «Он хотя бы не мучился», – повторяли они все с одинаково просветленными, полными надежды лицами. Сдвигали брови, поджимали губы и после короткого вздоха понимающе качали головой.

Часть меня понимает, что они правы. В глубине души я знаю: это превратилось бы в пытку – наблюдать, как Ной проходит через что-то страшное. Но другая часть меня хочет надавать всем этим людям по башке или хотя бы спросить у них, представляют ли они, на что похожа теперь наша жизнь. Жизнь Митча, Молли, моя и жизнь всех, кто предполагал, что он будет с нами еще шесть или семь десятилетий.

То, что мы не знали о приближении смерти, не делает ее менее ужасной. Или более справедливой.

– А вот и они. – Лиза встает и вешает сумку на плечо.

Я прослеживаю за ее взглядом и вижу, как у входа в спортзал Банни в неоновой ветровке и хлопающих на ветру штанах-парашютах приветствует группу женщин в брючках капри различной длины. Она открывает багажник своего игрушечного «Омни», достает огромную затягивающуюся сумку-мешок, ставит ее на землю и с преувеличенным радушием обнимает каждую женщину.

Позади них, вдали, я вижу бредущую по тротуару фигуру и, еще не различая черт лица, понимаю, что это Колин. На нем баскетбольные шорты до колена и серая толстовка с капюшоном и темно-бордовой надписью Harvard Law[5] на груди. На голове – полосатая вязаная шапочка с помпоном. Каким-то образом он ухитряется выглядеть одновременно и молодым, и старым, и когда наши взгляды встречаются, я замечаю в его глазах рассеянную грусть. Пока я решаю, выдержать его взгляд или отвести глаза в сторону, Банни бросает ему свою необъятную сумку. Он автоматически ловит ее.

В крошечном вестибюле у одной стены стоит стол, а на другой развешаны пожелтевшие плакаты с анатомическим строением человека. Колин со стуком опускает сумку на пол, а Банни заглядывает за угол.

– Энтони! – зовет она. – Ау! Мы здесь!

Лиза многозначительно смотрит на меня, Колин откашливается. Карен, школьная библиотекарша, изучает скелет на стене и плотнее запахивает шерстяное пальто вокруг широких бедер. Неожиданно в дверях появляется коренастый темноволосый мужчина в обрезанной футболке и трениках.

– Вот ты где! – восклицает Банни, заключая его в объятия прежде, чем тот успевает увернуться. Он обеими руками неловко похлопывает ее по спине, при этом блестящая ткань ее синтетической куртки шуршит.

– Привет всем, – говорит мужчина. – Добро пожаловать в «Остров фитнеса». Банни и раньше приводила сюда группы, и мы всегда отлично проводили время.

Банни сияет, остальные неуверенно переглядываются. «Отлично проводили время»? И чем занимались? Я таращусь на штаны Банни: они в морском стиле, повсюду алые и пурпурные штурвалы и якоря.

– Принесла инвентарь? – задает Энтони загадочный вопрос.

Банни указывает на сумку у своих ног, Энтони подхватывает этот здоровенный баул и жестом приглашает нас следовать за ним. Мы идем через «спортзал», который представляет собой просто пустую комнату с рядами эллиптических тренажеров и степперов. В затянутых паутиной углах под потолком подвешены крохотные телевизоры. Энтони открывает дверь в стене между двумя беговыми дорожками, и мы оказываемся в полутемном коридорчике. Там Энтони дергает шнурок, свисающий с лампочки на потолке, открывает стеклянную дверь, и мы вслед за ним входим в еще одно помещение. По пути он щелкает выключателями.

Здесь стоит тяжелый дух, в котором безошибочно узнается запах грязных носков и мужского пота. Жужжа и мигая, лампы освещают огромный боксерский ринг в центре.

– Та-дам, – произносит Энтони, что, вероятно, должно означать фанфары. – Вот тут и творятся чудеса.

– На ринге? – Карен скрещивает на груди руки и резким выдохом сдувает с лица пушистую прядь волос. – Вы серьезно?

Банни хлопает в ладоши и подает Энтони знак, чтобы он открыл сумку.

– «Активная скорбь», стадия вторая! Добро пожаловать! – говорит она, а Энтони достает из сумки пыльные черные боксерские перчатки, соединенные липучкой в пары. – Кто знает, что представляет собой вторая стадия? Марта?

Марта, тихая женщина со светлым каре и прозрачной кожей, поправляет очки в черной оправе.

– Это гнев, правильно?

– Гнев! – восклицает Банни. Она бросает пару перчаток Марте, и та в легкой панике отбивает их. Перчатки падают на пол. – Сначала мы отрицаем. Мы рассказываем себе сказки. Изобретаем предлоги, чтобы спастись от своих чувств. Но что происходит, когда это не срабатывает? Я вам отвечу. Мы приходим в дикое, необузданное бешенство.

Банни уверенным жестом тыкает перчатками в грудь Колину. Он пятится и упирается в стену, увешанную всякими табличками и фотографиями сражающихся боксеров в спандексе.

– Не знаю, как вы, – задумчиво говорит Банни, – но девять лет назад, когда я потеряла своего Родриго, я устала всем рассказывать, в каком я бешенстве. О, все говорили, что это нормально. Мне говорили, что это нормально – злиться. Они говорили: «Дай этому выход». Но у меня не было желания рассказывать о своих чувствах. Мне хотелось по чему-нибудь стукнуть. Или кого-нибудь стукнуть. – Она оглядывает нас с неистовым блеском в глазах. – И вот однажды мне в голову пришла идея позвонить моему старому другу Энтони и посоветоваться с ним, что можно с этим сделать.

Энтони достал откуда-то метлу и сейчас сосредоточенно подметает ринг. Он кивает, соглашаясь со словами Банни, а потом оттягивает и отпускает эластичные канаты, и вокруг него клубится пыль.

– Не беспокойтесь, – улыбается Банни. – Энтони профессионал. Он не допустит, чтобы кто-то из вас пострадал. Нам просто нужно выпустить пар. Подвигаться. Получить новые впечатления.

Я перевожу взгляд с кучи перчаток на ринг. Желтый пол уже сияет чистотой и выглядит почти волшебным. Не могу объяснить, сама себе поражаюсь, но ринг почему-то зачаровывает меня, даже притягивает.

– Кто первый? – оглядывает нас Банни и отфутболивает мне последнюю пару перчаток. – Тэм? Вид у тебя злой. Ты в бешенстве?

Все поворачиваются и смотрят на меня. У меня внутри начинает закипать что-то странное, и я понимаю, что смеюсь, только когда слышу, как с моих губ срывается незнакомый хохоток.

– Ага, – наконец отвечаю я, наклоняюсь, поднимаю перчатки, мои кисти проскальзывают в их прохладное нутро. – Я в бешенстве.

– Хорошо, – кивает Банни. – Так и должно быть. – Она прячет руки в карманы ветровки и медленно оглядывает нашу группу. – Кто хочет побоксировать с Тэм?

Я смотрю на наших дам среднего возраста, и меня охватывает сожаление. Я представляю сплошные осторожные уклоны и вялые тюканья в плечо.

– Я.

У меня перехватывает горло, я поворачиваюсь и вижу, как Колин застегивает перчатки. Перевожу взгляд на Банни, уверенная, что она вмешается. И дело вовсе не в комплекции Колина – нет, он ростом около ста восьмидесяти, среднего телосложения, хотя плечи немного широковаты, – просто как же так? Сначала он без всякого повода нападает на меня после занятия, а теперь решил подраться?

– Так держать, Колин! Молодец! – бодро заявляет Банни.

У меня начинают вызывать сомнение ее полномочия. Как тот, кто называет себя наставником в го́ре, может подталкивать людей, которые едва находят в себе силы встать с кровати, к рукопашному бою?

Энтони разводит канаты и помогает мне забраться на ринг. Вслед за мной карабкается Колин. Энтони выводит нас в центр и встает, уперев руки в бедра.

– Итак, – говорит он, – кто-нибудь из вас уже участвовал в поединках?

Я мотаю головой.

– Нет, с тех пор как откусил ухо тому парню, – бормочет Колин себе под нос. Я понимаю, что это шутка, потому что Энтони и Банни громко смеются.

– Ясно, – говорит Энтони. – Начнем с работы ног. Вы должны быть развернуты друг к другу вот таким образом. – Энтони заходит за меня и поворачивает мои плечи так, что я оказываюсь к Колину боком. – А теперь бей.

Я ошеломленно кошусь на Энтони.

– Что? – Разве мы не должны получить хоть какой-то инструктаж? – Бить?

– Нет, не его, просто бей. – Энтони показывает, как. – Я должен понять, какая сторона у тебя доминирует.

– А, – говорю я и, стараясь не задумываться, резко выбрасываю вперед правый кулак. – Вроде бы эта.

– Отлично, – кивает Энтони. – Теперь встань так, чтобы впереди была другая нога.

Энтони повторяет все то же самое с Колином, и вот мы уже скачем по кругу, нанося пробные удары в пространство между нами. Я чувствую себя нелепо – и одновременно мне кажется, будто это лучшее, что я делаю за много месяцев. Будто мышцы, рано ушедшие на пенсию, вдруг оживают и готовы приступить к чему-нибудь продуктивному. Вскоре я начинаю задыхаться, но продолжаю, как идиотка, молотить воздух, и мой взгляд прикован к цели: черным перчаткам Колина.

– Отлично, – кричит Энтони. – Перчатки вверх. Защищайте голову и шею. Мелкие толчки левой рукой, чтобы расчистить себе пространство. Вы как бы говорите: «Отступай, приятель».

Я смотрю поверх перчаток и вижу, что Колин прищурился, а его глаза приобрели магнетический янтарный блеск. Он смещается из стороны в сторону и вдруг, совершенно неожиданно, выбрасывает вперед руку и легонько ударяет меня в плечо. Вернее, даже не ударяет, а лишь чиркает перчаткой, но сквозь одежду все равно ощущается холод винила. Потрясенная, я резко втягиваю воздух.

– Молодчина, Колин! – кричит снизу Банни. Я вижу, как она хлопает в ладоши и кивает остальным в тщетной попытке завести их. – Ну-ка, Тэм, покажи нам!

Я закатываю глаза и продолжаю скакать. После нескольких кругов такого танца я выбрасываю вперед левую руку. Удар приходится в плечо Колина, рядом с шеей, чуть выше, чем я рассчитывала.

– Сожалею, – машинально говорю я.

– Ничего ты не сожалеешь, – кричит Колин, в его глазах горит огонь азарта.

Я отступаю на шаг, чувствуя, как каменеют мышцы лица, как растет в груди напряжение. Колин подается вперед, чтобы нанести мне еще один удар, на этот раз в ребра.

– Ага! Уже лучше! – заявляет Энтони. – А теперь кросс. Вы должны отвести доминирующую руку назад, и, когда будете готовы, нанести удар своему противнику, где бы он – или она – ни находился. Понятно?

Колин пляшет вокруг меня, у него на лбу поблескивают бусинки пота. Он делает насколько джабов, но я уклоняюсь, стараясь сохранить между нами безопасную дистанцию.

– Думаешь, я не понимаю, что ты делаешь? – шепчет он, выпрямляясь и нависая надо мной. – Я серьезно. Сколько еще ты собираешься продолжать в таком духе?

– Что продолжать? – цежу я между рваными вдохами.

– Колин! Ты первый, – говорит Энтони. – Нужно просто почувствовать движение. Можно даже без контакта. Просто поработай над дугой.

Колин кивает, несколько раз пружинисто подпрыгивает и дальней рукой наносит прямой удар. Вижу, как его перчатка режет воздух прямо передо мной, и инстинктивно отскакиваю. И выдыхаю – я даже не заметила, как затаила дыхание, набрав полные легкие. Я всем телом ощущаю бьющийся пульс: и в груди, и в венах на шее, и на лбу, и даже в кончиках пальцев, упрятанных в теплый кокон перчатки.

– …Свою маленькую игру, – продолжает Колин, возвышаясь надо мной. Он так близко, что я чувствую его запах – смесь геля для душа, шампуня и свежего пота. – Зря теряешь время.

Я опускаю руки.

– Чье время? – закипаю я. – И с каких это пор ты стал экспертом? Последнее собрание ты проспал!

Колин пользуется возможностью и наносит удар, его дальняя рука описывает четкую и правильную дугу и врезается мне в плечо. Мне не больно, но вот впечатление у меня такое, что он добивался как раз обратного.

– Отлично, Колин! – хвалит его Энтони, а группа вопит и хлопает.

Растерянная, я сдвигаюсь ближе к канатам.

– Итак, Тэм, – говорит Энтони, – теперь твоя очередь. Вот что главное. Брюшной пресс напряжен, плечи расслаблены. Рука должна стать твоим продолжением.

Голос Энтони превращается в глухое жужжание где-то в затылке. Все, что я слышу, – это биение моего сердца и свист воздуха, вырывающегося из моих легких. Мой мозг анализирует недавний диалог, и я сосредоточиваюсь на остром покалывании между ребер – теперь оно сопровождает каждый вдох.

Колин устремляется ко мне, выглядывая из-за выставленных перед собой перчаток.

– Я хотя бы честен, – говорит он. – Что ты за человек, если мошенничаешь на лечении?

Он слегка опускает перчатки, и я вижу на его лице понимающую ухмылку.

Мои глаза превращаются в щелочки, я стискиваю зубы, подбираюсь и всем своим телом подаюсь вперед, сопровождая бросок гортанным, рвущимся из темных и потаенных глубин стоном. Мой кулак впечатывается в мягкую щеку Колина, но по инерции скользит дальше и задевает переносицу. Раздается треск, негромкий, больше похожий на хруст тающего льда на поверхности водоема. Колин вопит, я опускаю руки и не верю своим глазам. Жирные капли крови падают на чистый ворот его трикотажной кутки. Энтони уже спешит к нему с полотенцем.

– Боже! – кричит Колин.

Меня тошнит. Я пячусь к углу ринга, в ушах будто бьют барабаны. Я боюсь поднять голову, мне страшно, что кто-нибудь вглядится в меня и все увидит. И поймет. Поймет то, что я поняла, только когда стало поздно. Это была не случайность.

Я действительно хотела причинить боль.

Глава двенадцатая

Вечером Джулиет готовит мои любимые блюда, фалафель и огуречный салат, но я к ним едва притрагиваюсь. У меня ноют руки и плечи, и стоит мне закрыть глаза, как я вижу ошарашенное лицо Колина, упершегося спиной в канаты. Он почти сразу ушел, а я сидела в углу и наблюдала, как остальные члены группы по очереди осторожно выходят на ринг. Атмосфера стала какой-то поганой. Мне казалось, будто все смотрят на меня и ждут, когда я совершу новое безумство. Время до половины восьмого тянулось ужасно медленно.

После ужина я устраиваюсь на кровати с ноутбуком. Проверяю почту и обнаруживаю, что наконец-то ответил организатор фестиваля. Он получил демо-ролик, который я отправила ему на прошлой неделе, и включил группу в число участников, втиснув ее в окно на пять вечера в воскресенье, на одной из малых сцен. Я тут же звоню Юджину, сообщаю ему хорошую новость и принимаюсь за подготовку к путешествию.

Сначала я бронирую для нас билеты на паром. Мы берем рабочий фургон отца Росса, – мы помещаемся в него всей командой, но это означает, что за машину нужно платить дополнительно. Я покупаю билеты, пользуясь своей «чрезвычайной» кредиткой, – папе объясню все потом, – и принимаюсь планировать обратный маршрут, но тут соображаю, что нам придется переночевать в городе. Мы никак не успеваем к последнему парому.

Легко нахожу для нас два номера в дешевом мотеле рядом с клубом, где будет концерт, и тороплюсь снова ввести данные карты, пока не передумала. Ребята обычно быстро возвращают мне деньги, остается только контролировать расходы. Я начинаю рисовать таблицу на пустой страничке в конце папки и вычерчиваю два столбца. Мозг работает быстро, пальцы едва поспевают за ним. Я очень давно не занималась организационными вопросами и в глубине души беспокоилась, не забыла ли я, как это делается. А еще я не знала, каково будет организовывать гастроли группы из своей детской спальни, без Ноя, который раньше проверял и перепроверял каждое мое действие. Выясняется, что я чувствую себя как рыба в воде, будто примеряю любимые старые джинсы и понимаю, что влезаю в них без проблем.

На тумбочке звонит телефон, и я тянусь за ним, продолжая в уме подсчитывать суммы. На экране бостонский номер, незнакомый. Я решаю, что звонят по поводу фестиваля, и отвечаю «директорским» тоном.

– Тэмсен Бэрд, – говорю я, зажимая телефон между плечом и щекой.

– Колин Корвин, – слышится на другом конце знакомый бесцеремонный голос.

Папка выпадает у меня из рук, и я выпрямляюсь.

– Колин? – Я бросаю взгляд на часы на стене – без трех минут десять. – Откуда у тебя мой телефон?

Долгая тишина, наполненная помехами, затем пиканье, будто в машине оставили дверцу открытой при работающем двигателе.

– Провел небольшое расследование, – говорит Колин. – Сказал Банни, что беспокоюсь за тебя, хочу проведать.

Я закатываю глаза и в сердцах захлопываю папку.

– Теперь я знаю, какова ее позиция в отношении личных данных, – бормочу я.

Колин смеется.

– Я уверен, что она чувствует себя виноватой передо мной, – поясняет он. – Разбитый нос и все такое.

Я делаю глубокий вздох и встаю перед высоким, в полный рост, зеркалом на двери. Мои волосы отросли ниже плеч, они, как и каждую зиму, приобрели безжизненный цвет грязной воды в раковине.

– Ты поэтому звонишь? – спрашиваю я. – Хочешь, чтобы я извинилась?

– Нет, – отвечает Колин. Где-то хлопает дверца, слышны шаги. – Для этого еще будет время. Я позвонил, потому что я внизу.

– Где внизу? – быстро спрашиваю я, подбегаю к окну и смотрю в темноту.

Ночь безлунная, но я все равно различаю силуэт на тротуаре.

– Видишь меня? – Он машет рукой.

– Что это значит? – спрашиваю я. В голос закрадывается предательская дрожь. – Она тебе сообщила еще и где я живу?

– Нет. – Я вижу, как он мотает головой. – Твой адрес есть в телефонном справочнике. Мне повезло: вы единственные Бэрды на острове.

– Что тебе надо? – Я поворачиваюсь спиной к окну, будто если я его не увижу, его там и не будет.

– Мороженого.

– Что? – Я хмыкаю. – Да сейчас почти минус восемь!

– И что с того? – спрашивает он.

– Ах, да, – вспоминаю я. – Ты же пытаешься не искать смысл.

– Ты быстро учишься, – смеется Колин.

Я снова смотрю на свое отражение в зеркале. Я уже переоделась ко сну, в старую футболку Ноя и черные лосины.

– Уже поздно, – говорю я. – Все закрыто.

– А я все учел, – не унимается Колин. – Запасся заранее.

Я выглядываю из-за гардины и вижу, что у Колина в руках термопакет из единственного на острове магазинчика, открытого после восьми вечера.

– Я предусмотрел несколько вариантов.

Я выпускаю гардину и долгую минуту смотрю на кружевную отделку, но вдруг меня охватывает панический страх, что Колин видит, как я стою здесь и мучаюсь, взвешивая все «за» и «против». Я поспешно отскакиваю от окна.

– Папа дома, – говорю я. – Тебе нельзя заходить.

– Тогда выходи ты, – предлагает Колин. Закатываю глаза, глядя на свое отражение.

– Ладно, – говорю я. – Позади дома есть сарай. Там и встретимся.

– Нет ничего лучше, чем глубокой зимой есть мороженое в сарае, – шутит Колин.

Я нажимаю отбой и достаю из шкафа длинный свитер. Набрасываю поверх него дутую синюю жилетку и добавляю клетчатый шерстяной шарф. Осторожно открываю дверь и на цыпочках спускаюсь вниз, прислушиваясь к звукам телевизора в комнате папы и Джулиет. Обычно Джулиет к девяти уже спит, чтобы вставать вместе с детьми, которые просыпаются на рассвете, а папе редко удается оторваться от какого-нибудь фильма, который идет после девяти вечера по кабельному каналу. Внизу я проскакиваю через кухню в одних носках и у двери надеваю зимние ботинки. Бесшумно открываю боковую дверь в сад и выскальзываю в ночь.

В саду стоит жутковатая тишина, тут и там на траве возвышаются слежавшиеся сугробы убранного снега. Я иду к темной фигуре, привалившейся к стене сарая, и под ногами похрустывает тонкий лед.

– Привет, – слишком громко говорит Колин.

– Ш-ш-ш! – осаживаю его я, открываю дверь сарая и, дергая за шнурок, включаю лампочку без абажура. Сломанные газонокосилки и ржавые грабли отбрасывают на стены причудливые тени. Я закрываю за нами дверь и снимаю ящик для инструментов со старых козел, оставшихся с тех дней, когда папа очень много делал по дому своими руками.

– Сядь, – командую я, освобождая себе место на пыльном подоконнике. От окна тянет сквозняком, и я заматываю шарф так, чтобы он закрывал мне щеки.

– Слушаюсь, босс, – откликается Колин. Он одет в парку North Face и штаны-карго с тысячью совсем не нужных карманов. Брючины закатаны, и из-под них видны кожаные ботинки с толстой фланелью внутри. Даже при слабом свете лампочки можно разглядеть фиолетовый синяк под глазом и красную распухшую переносицу.

– Боже, – бормочу я.

Колин морщится, открывая белый бумажный пакет и доставая два больших стакана мороженого от «Бен и Джерри»: «Слякоть Тенесси» и моего любимого «Вишня Гарсиа».

– Это только выглядит страшно, а так ничего, – говорит он, вынимая пару пластиковых ложек.

– Серьезно? – спрашиваю я, не в силах скрыть облегчение.

Я беру ложку и тянусь за «Гарсией». Мы с мамой часто лакомились этим мороженым, быстро расправлялись с большой порцией и даже иногда пропускали ужин ради того, чтобы устроиться на диване и попировать.

– Нет, – отвечает он. – Совсем нет. Болит дико.

Упираюсь ботинками в коробку со старыми игрушками для пляжа. Из нее выглядывает потрепанный зонтик, рядом, у стены, стоит стопка пластмассовых ведерок.

– Я не хотела, – бормочу я.

Я снимаю с картонной банки крышку и скребу ложкой твердую поверхность.

– Брехня, очень даже хотела, – беспечно заявляет Колин.

Кладу мороженое в рот и катаю его на языке.

– Ага, – соглашаюсь я, – хотела. Но не знала, что удар получится таким сильным.

– Я его заслужил. – Он пожимает плечами. – Не надо было говорить тебе все это.

Я глотаю и чувствую, как внутрь опускается холод. А в груди вдруг возникает странное трепыхание. Несмотря на то, что я основательно разбила Колину лицо, он сделал все возможное, чтобы угостить меня мороженым. Это озадачивает.

– Только это не извинение, – уточняет он. – Я не отказываюсь ни от одного слова. Просто, наверное, можно было сказать все по-другому, не так…

– По-свински? – подсказываю я.

Колин едва не давится «Слякотью Теннесси».

– Естественно. – Он улыбается. – Не так по-свински.

Я ем мороженое и понимаю, что мне грозит обморожение мозга. Конечно, полная дичь – есть холодное на улице в середине марта, но одновременно это дерзко и удивительно. Интересно, думаю я, чего он добивается со своей болтовней насчет отказа искать смысл?

– Не знаю, – говорит он, дергая себя за светло-каштановую челку. Посередине челки торчит упрямый вихор, он выглядит гуще и темнее, чем остальные волосы. Своей длиной этот вихор идеально подходит для того, чтобы в задумчивости теребить его, наматывая на палец. – Понимаю, я не образцовый участник группы поддержки, но могу точно сказать, что ты… Едва ты заговорила, тогда, на первой встрече… Это был вызов. Словно моя миссия – вынудить тебя совершить нечто реальное. Я выдавливаю из себя смешок.

– Миссия выполнена.

Колин кивает, но вид у него недовольный. Он смотрит в единственное окно сарая, темное, с маслянистым блеском.

– Ты была права, – наконец говорит он. – Я понятия не имею, как все это работает. Кто я такой, чтобы оценивать, правильно ты поступаешь или нет?

Его взгляд затуманивается, снова становится отстраненным, и на секунду кажется, что он сейчас продолжит, однако он молчит и ест мороженое.

– Думаю, здесь нет правильного или неправильного, – говорю я, решая, что пауза затянулась. – Главное, что тебе стало лучше.

Колин смотрит на меня, потом его лицо расплывается в улыбке. Кажется, он впервые на моей памяти улыбается по-настоящему, и улыбка делает его глуповатым. Может, тут дело в синяке и отеке, а может, и в том, что у него уж больно серьезный облик, что он весь такой правильный и прилизанный.

– Ну, не совсем, – говорит он. – Но все равно спасибо.

Я смеюсь и ставлю банку на подоконник рядом с собой.

– Можно тебя кое о чем спросить? – говорит Колин. Он приваливается к стене, раздвигая две старые сетки для ловли моллюсков – сетки висят тут лет десять, их уже давно не забрасывали в пруд.

Я сую замерзшие руки в карманы.

– Спрашивай.

– Ты по-настоящему была замужем? – Колин внимательно смотрит на меня, его глаза блестят в свете лампочки. – Ну, в том смысле, – продолжает он, – что ты же учишься в школе, то есть ты младше, чем выглядишь.

– Мне семнадцать, – говорю я.

– Семнадцать, – повторяет он. – И ты была замужем?

– Да, я была замужем, – твердо отвечаю я. – Шесть недель. Но мы соединились навсегда. Он был старше.

– Ого, – произносит он. – А это… и в самом деле круто.

– Разве? – спрашиваю я. – Ничего из этого не вышло.

– Это верно. – Он кивает. – Но зато вы успели побыть вместе, понимаешь? Как будто знали, что нужно использовать это время по максимуму.

Я большим пальцем нащупываю холодный ободок кольца. Я несколько раз снимала его, но каждый раз ненадолго. Мой палец, моя рука, все мое тело, кажется, скучает по этому кольцу.

– Никогда не думала об этом в таком ключе, – признаюсь я.

– Как бы то ни было, – говорит Колин, – я впечатлен. Когда мне было семнадцать, я все еще руководствовался детсадовскими догмами, что «у девчонок водятся вши». Мне ужасно нравилось дразнить их.

– Знакомая история, – фыркаю я. Колин подносит ложку ко рту, но мороженое не ест.

– Думаю, старые привычки уходят с трудом. – Он хмыкает. – Я скажу об этом своему психотерапевту.

– А у тебя есть психотерапевт?

– Ага, – отвечает он. – А у тебя нет?

– Нет, – говорю я. – Сейчас нет. Но был в детстве. – Я чувствую вопросительный взгляд Колина. – Когда мне было десять, у меня умерла мама.

– Шутишь. – От удивления он даже роняет ложку обратно в банку.

– Странно было бы шутить на такие темы.

– Да, прости. – Он наклоняется вперед, как будто хочет прикоснуться к моему колену, но все же отводит руку в сторону. – Я просто хотел сказать… чертовски много невезения для одного человека.

Я пожимаю плечами.

– Бывает, – говорю я. – Привыкаешь.

– Как она умерла? – спрашивает он. – Если тебе неприятно…

– Автомобильная авария, – отвечаю я. – Водитель сбежал с острова. Его так и не нашли.

– Прими мои соболезнования, – говорит он. Я жду, что он скажет еще что-то: обычно люди в таких ситуациях начинают рассказывать о собственном опыте, о знакомых, которых они потеряли, о знакомом одного знакомого, который погиб в результате точно такого же случая, но Колин молчит. Качает головой, подбирает ложку и ест мороженое.

– Как ты здесь оказался? – вдруг спрашиваю я. – На острове. Ну, у тебя же наверняка есть работа и все такое.

– Я взял отпуск, – отвечает он. – У родителей есть дом на берегу. Он пустует всю зиму. Они решили, что мне нужно… перестроиться.

– И как, получается? – не отстаю я.

– Ну, получалось неплохо, – говорит Колин. – Пока на меня не набросились в темном переулке. Какая-то фурия из «юных вдов».

Я хохочу. Я впервые хохочу от души, и это застает меня врасплох. Я откашливаюсь.

– Жуть какая, – говорю я.

– А ты? – спрашивает он. – Твои родители… твой папа… он опекает тебя?

– Ну, вроде того, – отвечаю я. – Мне пришлось переехать домой. Таково было условие. Но я опять начинаю работать, и это помогает.

– Работать?

– Я директор музыкальной группы, – говорю я. – Вообще-то… это группа Ноя… моего мужа. Я помогала им с самого начала.

– В чем? – спрашивает Колин.

– Все организовывала, ездила с ними на концерты. – Я пожимаю плечами. – Делала все, что требовалось.

– А как же школа?

– Еще не решила, – отвечаю я. – Первый концерт состоится в воскресенье. Не знаю, успею ли я к урокам в понедельник утром…

Колин кивает.

– И в этом плане ничего вроде бы не изменилось.

– В каком смысле?

Колин бросает ложку в пакет и сверху ставит банку.

– Просто это способ делать вид, будто все так же, как раньше, – говорит он. – У меня тоже были такие попытки. – Он кивает. – Не сработало.

Ловлю его взгляд. Колин держится, не отводит глаза. Еще один вызов. Я выдавливаю из себя улыбку и протягиваю ему мороженое.

– Спасибо за угощение, – говорю я. – Мне пора.

– Эй. – Он останавливает меня, кладя руку на плечо. – Прости. Я знаю, каково тебе. И не хочу быть еще одним из множества тех, кто постоянно говорит всякую ерунду…

– У тебя странная манера показывать это, – говорю я. Подхожу к двери, открываю ее и протягиваю руку. – Мне пора спать.

Колин встает, складывает все в пакет, выходит из сарая. Снаружи он ждет, когда я запру дверь, и вслед за мной идет к дому.

– Тэм, – говорит он, когда мы подходим к заметенной снегом террасе.

– Будь любезен, веди себя тише, – шиплю я ему. – Я даже не знаю, зачем ты пришел.

– Я же объяснил, – шепчет он. – Я хотел убедиться, что с тобой все в порядке.

Я смотрю на него, прищурившись, ветер хлещет меня шарфом по лицу.

– В полном, – говорю я. – В идеальном. Прости за нос. Это все?

Колин смотрит на меня, уголки его губ трогает печальная улыбка.

– Да, – говорит он. – Это все.

Он медленно уходит в темноту, туда, где слабо видны очертания его машины. Я смотрю, как он открывает дверцу и садится за руль. В салоне зажигается лампочка, подсвечивая короткие волосы на его макушке.

Я осторожно сдвигаю в сторону дверь, вхожу и тихо задвигаю ее. Колин заводит двигатель, и я поворачиваюсь к стеклу, чтобы посмотреть, как он уедет, но вижу только свое нечеткое отражение.

Глава тринадцатая

– Ты точно не хочешь, чтобы я подождал?

Папа заезжает на свободное место на парковке у супермаркета, и я поднимаю с пола свой рюкзак. Рюкзак набит всем, что мне понадобится для ночевки в городе, но я беру его легко – так, будто там учебники и тетрадки, и быстро открываю дверцу.

– Все в порядке, – говорю я. – Она всегда опаздывает. Я перекушу чем-нибудь, пока буду ждать.

Папа кивает и барабанит пальцами по рулю.

– Передай Луле Би от меня привет. – Он улыбается. – И Скипу с Дианой тоже.

– Обязательно, – говорю я и тут вспоминаю речь, которую репетировала все выходные. – Ой, пап, может случиться, что мы заработаемся допоздна. Понимаю, завтра в школу, но нам надо сдать тезисы по своему проекту, и, наверное, будет лучше, если я останусь на ночь. А утром попрошу, чтобы меня подбросили вместе с Лу. Ладно?

По лицу папы видно, как он борется с собой: и хочет поверить, и не верит, и надеется, что у меня действительно есть подруги и я действительно старательно занимаюсь.

– Конечно, – отвечает он. – Только позвони, если за тобой надо будет заехать.

– Хорошо, – обещаю я, замешкавшись. В последнее время у нас случаются такие моменты, когда вроде бы надо обняться на прощание, но кто-то должен сделать первый шаг. Никто из нас не двигается, и я захлопываю дверцу. – До завтрашнего вечера.

Папа дважды нажимает на клаксон и уезжает, а я впервые за несколько часов облегченно перевожу дух. На другой стороне парковки – причал, там из парома выгружается вереница машин и толпы пассажиров.

Я оглядываю парковку в поисках фургона Росса, большого белого автомобиля с надписью «Дэвидсон Электрик» на боку. Смотрю на часы в телефоне и понимаю, что еще рано – ребята обычно приезжают минут за пять до окончания регистрации на паром.

И это хорошо, потому что у меня много дел. Я ныряю в отдел бакалеи и по списку, забитому в телефон, начинаю складывать в корзинку лакомства: тянучки для Росса, хумус и крекеры для Тедди, нарезанный ананас и сырные палочки для Юджина. У прилавка гастрономии я заказываю сэндвичи, по одному для каждого, и еще один, из индейки на пшеничной булочке с беконом и авокадо, для Ноя, – это своего рода дань памяти. Я не знаю, что любит Симона, поэтому еще раз прохожу по рядам и беру яблоки, виноград и упаковку кокосового молока – мне кажется, что Симона не из тех, кто любит перекусы из пакетиков.

На улице я ставлю покупки на скамейку и собираюсь присесть, когда вижу знакомую фигуру на потрепанном велосипеде. Лула Би останавливается на углу и приковывает велосипед цепью к фонарному столбу, а потом заходит в тату-салон.

Я устремляюсь следом. Вчера я собиралась связаться с ней, чтобы объяснить причину пропуска уроков и договориться, как будем врать, – мне совсем не хочется, чтобы папа под каким-нибудь предлогом позвонил ей и обнаружил, что я у них и не появлялась, – но в суете сборов и репетиций совсем забыла об этом.

И вот я стою у салона, смотрю в окно и вижу Лулу, которая сидит в углу и сосредоточенно листает заламинированные страницы с рисунками. Я толкаю дверь, и звяканье колокольчика тонет в сердитой панк-музыке, льющейся из динамиков на стене.

– Лула Б… – Она вскидывает голову, и я замолкаю на полуслове. – Лу, привет.

В ее сильно накрашенных глазах мелькает растерянность.

– Ты что здесь делаешь? – недовольно спрашивает она.

На другом конце комнаты за наполовину отодвинутой занавеской я вижу крупного бородатого парня. Ему чуть за двадцать, и каждый сантиметр видимой части его тела покрыт разноцветными замысловатыми татуировками. Он склонился над длинной кушеткой, на которой лежит клиентка. Мне видны только ее волосы, длинные и вьющиеся, они свисают сквозь специальное отверстие в подголовнике. Она приглушенно вскрикивает, и я вздрагиваю.

– Я… я была в городе, – говорю я. – Увидела, как ты подъехала. Зашла сказать тебе «привет».

– Привет, – как попугай повторяет Лула, косясь на дверь. – Что еще? – Она скрещивает руки на груди и быстро переводит взгляд с меня на грозно жужжащую машинку и обратно.

– Мы можем поговорить? – спрашиваю я. – Снаружи?

Лула недовольно хмыкает и захлопывает альбом.

– Сейчас вернусь, Гас, – кричит она парню за занавеской. Тот медленно поднимает голову и кивает, а Лула идет за мной.

– Хочешь сделать татуировку? – спрашиваю я, как только мы оказываемся на улице.

– Нет, – отвечает она и, привалившись к окну, сдувает с лица неоновые пряди. – Может быть. Еще не решила. – Она неопределенно взмахивает рукой. – А что?

– Ну, – начинаю я, перекладывая тяжелые сумки с продуктами из одной руки в другую, – проект.

Лула сгибает ногу и ставит ботинок на низкий подоконник, а затылок прижимает к стеклу, на котором наклеен цветущий лотос, плавающий под словами «Татуировки Тайни».

– И? – произносит она.

– Завтра мы должны представить тезисы, – напоминаю я ей. – Только… так уж получается, меня, скорее всего, не будет.

– Почему? – спрашивает она.

Я ставлю сумки на тротуар и разминаю пальцы.

– Извини, – говорю я, – появилось одно дело, и…

– Дай-ка отгадаю, – хмыкает она. – Группа. Я киваю.

– Выступление, – объясняю я. – В Бостоне. Я добилась, чтобы их включили в программу, так что мне придется быть там…

Я замолкаю, а Лула мрачно смотрит на меня. В ее взгляде присутствует нечто знакомое – точно так же она смотрела, когда мы в детстве играли в какую-нибудь игру и она позволяла мне выиграть.

– Отправила тебе по «мылу» свои записи, – говорю я. – Можешь просто взять их с собой и зачитать. Скажи Олдену, что я заболела, в общем, придумай что-нибудь. Сможешь?

Она продолжает смотреть на меня, молча и напряженно, как на чужого человека. Которого когда-то знала, но долго не видела. Или всячески избегала.

– Спасибо, – говорю я, инстинктивно дотрагиваясь до ее локтя. Она переводит взгляд на мою руку, и вид у нее такой, будто моя рука заразная. – Я серьезно, – добавляю, убирая руку.

– Конечно, – бросает она, поворачиваясь, чтобы зайти в салон. – Развлекайся.

– Лула? – окликаю я ее, когда она толкает дверь. – Еще кое-что.

– Ну, я в этом не сомневалась, – говорит она, под звон колокольчиков закрывая дверь.

– Я тут сказала папе, что сегодня ночую у тебя, так что… Ну, ты понимаешь… если он спросит…

Лула хмыкает. Ветер треплет полы ее черного пальто.

– Ты хочешь, чтобы я ради тебя соврала? Смотрю на нее умоляющими глазами.

– Лула, пожалуйста, – прошу я. – Обещаю, в долгу не останусь. Когда вернусь, я сама доделаю проект, ладно?

Лула вздыхает, встряхивает головой и опять толкает дверь.

– Естественно, доделаешь, – беспечно говорит она. – Только не забудь вернуться, ладно? Я уже начала привыкать к тому, что ты рядом.

Я улыбаюсь и наклоняюсь за сумками.

– Тэм? – говорит она, одной ногой переступив порог.

– А?

Она кивает в сторону моря, в сторону материка, в сторону реального мира, лежащего за морем.

– Будь осторожна, – договаривает она. Мне хочется помахать ей на прощание, но у меня заняты руки, так что я просто пожимаю плечами, и хумус Тедди вываливается на тротуар.

– Со мной все будет в порядке, – говорю я и подбираю пластиковый контейнер, надеясь, что еда не пострадала. – Это всего одна ночь.

Лула смотрит, как я неуклюже перехватываю сумки, а потом скрывается в салоне. Через окно я вижу, как она подходит к Гасу и, глядя через его плечо, восхищается работой.

Я бреду к парковке и взглядом ищу фургон Росса, моля бога о том, чтобы мы не опоздали на паром.

* * * * *

До Бостона мы добираемся без приключений. Все довольно быстро входят в свои обычные роли. Росс ведет машину и на ходу возится со сложной музыкальной системой, которую они с отцом установили лишь недавно. Музыку он практически не слушает: даст прозвучать первым тактам какой-нибудь мелодии и переключается на следующую. Тедди сидит на пассажирском сиденье, высмеивает GPS и вгоняет всех нас в легкую панику, уверенно заявляя, будто мы пропустили поворот. Мы с Юджином сидим сзади, в кузове, пристроив ноги среди путаницы проводов, а за нами все время что-то дребезжит в ящике для инструментов.

Единственное отличие – если не считать вопиющего отсутствия Ноя – это присутствие Симоны. Несмотря на холодную погоду, она одета в мини-шортики в цветочек и абсолютно прозрачную белую блузку (чтобы лучше было видно цветочный рисунок на черном кружевном лифчике). С той минуты, когда мы выгрузились с парома, она не умолкает. Она рассказывает, как ей хочется побывать в новой блинной недалеко от фестивальной площадки. Рассказывает обо всех друзьях, которые придут на ее дебют. Рассказывает, по какому принципу она выбрала в поездку этот наряд, и о еще пяти других вариантах, от которых она отказалась. В конечном итоге Росс вежливо предлагает ей поберечь голосовые связки – ведь они понадобятся на выступлении. Я изо всех сил сдерживаю улыбку.

И вскоре все снова идет, как прежде. Тедди жалуется на то, что ему никак не удается заарканить одну девчонку, а я предлагаю ему дать ей больше свободы.

– Ты же играешь в группе, – напоминаю ему. – Достаточно привести ее на выступление. Остальное сложится само собой.

Росс изводит Юджина советами, как поскорее найти девушку, и я говорю ему, чтобы отстал от бедняги.

– Некоторые не спешат останавливаться на чем-то конкретном, – твердо говорю ему я. – Может, они хотят убедиться, что встретили правильного человека?

Росс бросает на меня в зеркало заднего вида свирепый взгляд и обеспокоенно глядит на Симону, но та не снимает наушники с тех пор, как он велел ей замолчать, что-то тихо напевает и смотрит в окно.

Когда конец пути уже близок, я раскрываю нашу «Библию» и сверяюсь с расписанием.

– Саундчек в полдень, – говорю я. – Потом у нас есть несколько часов на репетицию и подготовку. Я захвачу мерч, – кошусь на коробку с футболками и CD-дисками у моих ног, – и буду ждать вас в гримерке в четыре тридцать. Ваш выход ровно в пять, тик в тик, и выступление не должно длиться дольше сорока минут. Так что если вы хотите выступать на бис, – перелистываю страницу и смотрю на отпечатанный плейлист, – я бы перескочила через «Девушку из лифта» и «Ты и остальные» и сразу перешла бы к «Вдохнови меня, друг» и так далее. Как вам?

Ребята одобрительно кивают, и я вижу, как Симона вынимает из ушей наушники.

– Простите, – говорит она, легонько прикасаясь к моему колену двумя пальцами. Ее ногти выкрашены в разные цвета, и на каждый наклеено по крохотному цветочку. – А не разумнее ли оставить «Девушку из лифта» и спеть ее перед вызовом на бис? Она, знаете ли, такая мощная. Такая сильная.

Я чувствую, что у меня начинает гореть шея, но все же держу себя в руках. «Девушка из лифта» – это первая песня Ноя обо мне, о том, как я застряла в лифте, когда мы с классом ходили в музей естествознания. Его самого там не было, но он сочинил историю об этом, о том, как я заснула и ехала в лифте, пока не нашла его во сне.

Нервно кручу на пальце кольцо. При мысли, что Симона будет петь мою песню – нашу песню – мне хочется на ходу выпрыгнуть из машины и добираться домой автостопом.

– Она права, – тихо соглашается Тедди. – Это потрясающая песня. – Я чувствую, как сбоку на меня смотрит Юджин, спереди, в зеркало заднего вида – Росс. Никто больше ничего не говорит, и повисает тяжелая, гнетущая тишина.

– Ну, ладно, – наконец говорю я, делая пометки на полях списка.

Росс вслед за большим автобусом-столовой медленно въезжает в зону разгрузки. Тедди оборачивается и задорно улыбается.

– Ну что, вперед. Давайте всех сделаем.

Глава четырнадцатая

За сценой в темных комнатках с низкими потолками толпятся исполнители и их помощники. Я смотрю выступление из-за кулис, и от того, что я слышу голоса одновременно и вживую, и через динамики и вижу одновременно и затылки ребят, и радостные лица толпы, во мне оживают знакомые ощущения. Исполнение безупречно, никто бы и не догадался, что Симона поет с ребятами недавно. Сначала от ее присутствия на сцене мне неуютно, но потом я даже забываю, что когда-то было по-другому. Все так, как надо. И как ни больно мне признавать, в свете прожекторов она держится очень естественно.

Во время исполнения «Девушки из лифта» я ухожу за сцену, но все равно отлично слышу сильный, чистый, красивый голос Симоны. Песня звучит по-другому – темп ускорился, появился новый, почти джазовый свинг. Голос у Симоны легкий и приятный, он совсем не похож на низкий, с хрипотцой, голос Ноя, но даже стоя у передвижного бара-столовой, я понимаю, что публике нравится.

Выступление заканчивается, и ребята с Симоной уходят со сцены. Толпа вскакивает и провожает их восторженными криками. Один из звукотехников одобрительно хлопает Росса по спине, друг Симоны, ударник с дредами из другой группы, обнимает ее. Юджин пробирается ко мне. Его черные волосы взмокли от пота.

– Что скажешь? – спрашивает он, прислоняя контрабас к стене. – Нормально?

– Нормально? – смеюсь я, подавая ему бутылку воды из переносного холодильника. – Да вы, ребята, отжигали так, что дух захватывало!

Я беру еще несколько бутылок и отдаю их Россу и Симоне, устроившимся на потертом диванчике.

Подходит Тедди, раздвигая занавеску из бус. По обе стороны от него двое парней постарше в дорогих футболках и модно потертых блейзерах.

– Чуваки, – говорит Тедди, вставая между нами. – Смотрите, кто пришел.

Я не сразу соображаю, кто это такие – мы встречались лично только один раз, на концерте в Провиденсе, а так общение ограничивалось телефонными разговорами или перепиской по электронной почте. Это ребята из нашего лейбла, из «ЛавКрафт». Джон и Джеремайя.

Дальше следуют объятия и похлопывания по спине. Симона подскакивает, чтобы представиться, и получает свою долю похвал.

– Новое звучание очень чистое, – говорит Джон, а может, Джеремайя. – Строится на том же фундаменте, но приобретает аутентичный, этнический оттенок. И при этом абсолютно свежий.

– Мы очень заинтересованы, – соглашается с ним другой. – Во всем.

Тедди почти кричит:

– Они хотят, чтобы мы вернулись!

Ребята обмениваются быстрыми ошеломленными улыбками, и в следующее мгновение в комнатке начинается самый настоящий хаос. Хохот смешивается с радостными воплями, слышны звонкие хлопки, когда все обмениваются жестами «дай пять». Юджин хватает меня в охапку, хотя такой взрыв чувств для него не характерен.

– Получилось! – кричит кто-то. – У нас все получилось!

Джон и Джеремайя уже обсуждают детали.

– Ребята, я знаю, что вы планировали турне, до того как Ной…

– Кстати, прими наши соболезнования…

– Я понимаю, что вы трудились изо всех сил, но дело в том, что одна наша серьезная группа ищет коллектив для «разогрева».

– «Люсия и Кикс»?

У Росса глаза вылезают на лоб, а Симона вопит так, будто наступила на крысу.

– «Люсия»? – повторяет она. – Да вы прикалываетесь.

– Мы не прикалываемся, – говорит Джон.

– Дело в том, – продолжает Джеремайя, – что гастрольный тур начинается через две недели. Та группа, которая должна была открывать концерт… В общем, у них возникли какие-то разногласия. Так что если вам интересно…

– Нам интересно! – кричит Тедди.

Росс ерошит Юджину волосы, а Тедди подхватывает меня и кружит.

– Ладно-ладно, – смеюсь я.

Ощутив под ногами твердую почву, я принимаюсь размышлять. Если все это реально, нам предстоит много работать. Я достаю из сумки, брошенной в углу, свою папку, открываю ее и, встав между парнями из компании, готовлюсь обсуждать с ними деловые вопросы.

– Через две недели? – говорю я, разыгрывая целый спектакль: вот я сосредоточенно изучаю наш график и тут обнаруживаю, что есть «окно». – Думаю, мы сможем. Вы перешлете мне детали по электронной почте? Я могу взять на себя аренду машины, гостиницу и все такое прочее.

– Нет надобности, – так и сияет Джеремайя. – Все уже улажено.

– У нас в офисе сидит одна классная девчонка, Рея, она и занимается всем этим. – Джон кивает. Вероятно, на моем лице отразились тревога и замешательство, потому что он поспешно кладет руку мне на предплечье и говорит: – Не беспокойся. Они в хороших руках. Даю слово.

Я сглатываю и отхожу от него, а Тедди предлагает переместиться в закусочную на углу, где можно сесть и спокойно обсудить все детали. Росс и Симона сидят на диванчике и в честь такой новости увлеченно обнимаются, а Юджин пакует свой контрабас. Неожиданно мне кажется, будто они все застыли, или это я застыла, наблюдая за ними как за проекцией на экране, искусственной и далекой.

Я им не нужна. Они уедут, а я останусь. Только жизнь начала входить в нормальное русло, только все начало приобретать смысл, как меня тут же отбросило туда, где я оказалась восемь месяцев назад. В пустоту. В скорбь. В одиночество.

– Ты идешь? – спрашивает Юджин, когда все выходят в переполненный коридор.

Склоняюсь над своей сумкой и собираю еду, которую никто не ел. Я боюсь поднять на него глаза или заговорить. Я не доверяю себе, ощущая жжение в глазах, чувствуя, как непроизвольно сжимаются зубы.

– Тэм, – весело говорит Юджин, – пошли поедим.

Мотаю головой и упорно смотрю на потрепанные шнурки его ботинок.

– Это же только одно турне, – говорит Юджин. – Мы же не расстаемся навсегда. Кроме того, у тебя школа.

Я незаметно вытираю слезинку в углу глаза.

– Знаю, – говорю я, но мой голос звучит глухо.

– Ведь Ной именно этого и хотел, – говорит он. – Правда?

По-прежнему не поднимаю глаз. Внутри у меня все горит, и неожиданно вспыхивает дикое желание врезать Юджину. Я едва сдерживаюсь, чтобы не заорать: «Это не то, чего хотел Ной! Ной сам хотел бы быть здесь. И он должен был быть здесь. Вы все у него в долгу!».

Но вместо этого я откашливаюсь.

– Наверное, пойду встречусь с друзьями, – ровным голосом говорю я. – Увидимся в мотеле. Номер заказан на мое имя. Вам нужно будет получить ключ.

Я вешаю на плечо сумку, одергиваю платье, простенькое, черное, с угловым вырезом и бирюзовым ремешком с большой серебряной пряжкой, тем самым, который очень нравился Ною. Прохожу мимо Юджина и попадаю в толпу музыкантов – кто готовится выйти на сцену, а кто уже празднует успешное выступление. У меня горит лицо, невидимый обруч сжимает грудь, но я иду вперед, все быстрее и быстрее, и наконец вижу дверь на улицу.

* * * * *

Снаружи морозный воздух обжигает. Несколько кварталов я иду с опущенной головой, на холодном ветру глазам больно от слез. Я останавливаюсь у первого попавшегося на пути обшарпанного бара. С кронштейна, раскачиваясь, свисает кривая вывеска. На ней написано «Счастливчик», хотя с первого взгляда видно, что счастливчики в это заведение не заходят. Бар расположен на углу, напротив круглосуточного магазина, и дверь освещает одинокая лампочка уличного банкомата.

Я выбираю этот бар потому, что у входа нет вышибал. Внутри у двери стоит пустой табурет, а у стены – бильярдный стол. Из музыкального автомата в дальнем углу звучит бодрое кантри. Бар очень напоминает заведения из плохого фильма, где два брата дерутся из-за какой-нибудь роковой красотки или полиция накрывает банду торговцев наркотой.

В баре жарко и многолюдно. Снимаю куртку и держу ее перед собой, как щит. Я плохо представляю, что здесь делаю, просто мне некуда деться, а на улице слишком холодно. Но от мысли о том, чтобы сидеть с ребятами и парнями из лейбла в тесной кабинке, обсуждать план гастролей и составлять плейлисты над тарелкой с недожаренной картошкой, мне становится жутко. С другой стороны, сидеть в пустом номере мотеля и ждать возвращения ребят я тоже не могу – уж больно жалко я буду выглядеть.

Я направляюсь прямиком к туалету, потому что меня вдруг начинает тошнить. Там очередь из трех женщин, но я проталкиваюсь вперед, игнорируя возмущенные возгласы. Когда дверца открывается, врываюсь внутрь и быстро задвигаю щеколду.

Крохотное помещение выкрашено в кроваво-красный цвет, его освещает единственная лампочка в треснувшем плафоне над зеркалом. Я склоняюсь над унитазом, и меня сотрясают рвотные спазмы, однако результата никакого. Я жду, жду и вдруг начинаю кричать, потому что мне кажется, что в настоящий момент это лучше всего. Кричу, пока горло не начинает саднить. Поворачиваю кран и сую руки под воду. Смотрю на свое отражение. Тушь потекла, кожа бледная и тусклая. Выгляжу я ужасно. Да и чувствую себя тоже ужасно. Мне не верится, что я здесь.

Делаю несколько глубоких вздохов и собираю волосы в небрежный пучок. Под гневные взгляды женщин я возвращаюсь в зал, нахожу свободный табурет у стойки, рядом с двумя тетками средних лет. У теток автозагар из спрея и блузки с низким вырезом. От одной из них пахнет, как от кондитерской фабрики – то ли это духи такие, то ли она и в самом деле работает на фабрике. От запаха у меня тут же начинает пульсировать в голове.

Я оглядываюсь по сторонам и понимаю, почему выбрала барную стойку: здесь я чувствую себя в своей тарелке. Не знаю, как меня характеризует то, что для меня зона комфорта – это место с громкой музыкой и липким полом, но так оно и есть. Хотя в этом заведении мне знакомы только сорта пива на стойке. Я скучаю по Максу и многое отдала бы, чтобы услышать, как он сурово отчитывает меня и зовет Огурчиком.

Я кладу голову на руки. Почему-то сейчас мне хуже, чем было за все прошедшее время. Да, я потеряла Ноя, потеряла маму, но тогда мои страдания были осмысленны. Понятны всем.

У меня внутри все горит, и я принимаюсь медленно, раз за разом, лягать ножку табурета. Правда давит на меня, как холодная бетонная плита. Кого я хочу обмануть? Неужели я и в самом деле думала, что смогу вечно таскаться за группой? Естественно, ребята обязательно двинулись бы дальше, нашли бы другую компанию, настоящего директора, и надобность во мне бы отпала. Ведь это их жизнь. Их будущее. А я просто ребенок. Как можно быть такой наивной?

В музыкальном автомате запускается новая песня, дурацкая баллада в стиле кантри. Я закрываю глаза и почему-то вижу Колина. От стыда у меня вспыхивают уши. Он был прав. Я думала, что могу прыгнуть обратно в прошлое. Он действительно был прав. По идее, мне надо бы разозлиться, ощутить ту самую кипящую ярость, как тогда, когда он осмелился критиковать меня после первого собрания. Но вместо этого я чувствую опустошение.

– Привет.

Поднимаю голову и вижу парня, который протиснулся к стойке между мной и теткой с кондитерской фабрики. Внешне он ничего, не страшный, на вид ему лет двадцать пять-тридцать. Крестообразный шрам между глазами придает его лицу то ли смущенное, то ли агрессивное выражение, но парень улыбается – хитрой, кривоватой улыбкой. Выглядит он так, будто его зовут Такером[6].

– Привет, – говорю я и отодвигаюсь от него как можно дальше, но так, чтобы не упасть с табурета. Я отворачиваюсь, но с другой стороны от меня стена, и мне остается смотреть на вставленные в рамки сертификаты санитарной инспекции. Я таращусь на них с таким усердием, что у меня начинает болеть шея и слезятся глаза.

– Там, между прочим, есть крючки, – говорит парень. Я поворачиваюсь к нему, и он указывает на пару серебряных крючков под столешницей барной стойки, а потом – на куртку у меня на коленях. – Если надо.

– А, – говорю я. – Все в порядке. Холодно. Парень смеется.

– Вот невидаль.

У него красивые, ровные зубы, довольно длинные светло-каштановые волосы завиваются в колечки над ушами. Он очень похож на тех ребят, которые стесняются заговорить с девушкой в баре, но работают над этим. Или которые знакомятся на спор. Я быстро оглядываюсь, ожидая увидеть в углу перешептывающуюся группу поддержки, которая наблюдает за его успехами и не дает ему пойти на попятный.

– Можно угостить тебя чем-нибудь? – спрашивает он.

Я опускаю взгляд на свои руки, стиснутые на коленях. Думаю о Молли и вижу отстраненность в ее глазах, окутывающий ее туман небытия. Я моргаю и вижу лицо Ноя. У меня сжимается сердце. Я не хочу ничего чувствовать. Я хочу выпить. Чего-нибудь крепкого. Одну порцию, чтобы опять оцепенеть.

– Конечно, – отвечаю я. – Водкой с содовой, – заявляю я с таким видом, будто только это и пью. – С лаймом. Спасибо.

Парень улыбается и несколько раз кивает, при этом волосы падают ему на глаза. Потом поворачивается к стойке и делает заказ.

Бармен смешивает мне напиток, и парень достает из кармана двадцатку. В ожидании сдачи он поворачивается ко мне и придвигает ко мне стакан.

– Прошу, – говорит он.

Я обхватываю запотевшее стекло.

– Спасибо.

Парень наблюдает, как я подношу стакан к губам.

– Тебе ведь еще нет двадцати одного, – с ухмылкой говорит он. Он не спрашивает, он утверждает.

Я делаю большой глоток и чувствую, как холодная едкая жидкость проваливается в желудок. В голове пульсирует, меня начинает тошнить. Меня тошнит от того, что я слишком молода. Я слишком молода, чтобы жить одной.

Слишком молода, чтобы работать директором группы. Слишком молода, чтобы покупать себе выпивку или чтобы выпивку мне покупал парень, который мне даже не нравится.

– Да, – вздыхаю я и хмыкаю, но выходит жалко. – Для тебя это проблема?

Он смотрит на меня, и в его глазах появляется нечто новое, нечто, похожее на жалость.

– К несчастью для тебя, это большая проблема, – тихо говорит он, лезет в карман и на этот раз достает блестящий жетон размером с ладонь. У меня падает сердце, когда он осторожно берет меня за запястье и стаскивает с табурета. Без единого слова он ведет меня сквозь равнодушную ко всему толпу к выходу. Распахивает дверь ногой, и мы оказываемся на холодной городской улице, где его терпеливо ждет полицейская машина.

Глава пятнадцатая

– Бэрд. Тэмсен.

Я слышу свое имя будто сквозь сон, хотя мне трудно поверить, что я заснула. Я переворачиваюсь на фанерной койке, грубое шерстяное одеяло сбилось и скомкалось в ногах. Я полностью одета: на мне ботинки, платье, куртка и даже шарф. Вероятно, подсознательно я решила, что если не раздеваться, то все затянется ненадолго или окажется сном. Но сейчас уже утро, и сквозь зарешеченное окно льется унылый серый свет, а я все еще здесь.

У моей кровати стоит широколицая тетка в форме.

– Готова?! – рявкает она.

Я спускаю ноги на пол. Напротив еще одна койка, и на ней силуэт спящей девушки. Она не шевельнулась, когда меня привели вчера вечером, просто таращилась на меня из кокона колючих одеял, и ее белки блестели в свете уличного фонаря.

Это не тюрьма, сказал коп, когда вел меня к выходу. В его голосе звучало едва ли не сожаление, когда он рассказывал, что, работая под прикрытием, постоянно «заметает» бессчетное множество таких вот девчонок, как я. Он не рассчитывал, что придется ехать в центр для содержания под стражей несовершеннолетних правонарушителей, расположенный в обветшалом здании в трущобах, туда, где за окнами, забранными ржавыми решетками, томится множество сбежавших из дома детей. Я шла по коридору и думала, сколько среди этих детей тех, кто рад, что есть где переночевать, и тех, кто, как я, попал сюда по глупости.

– К чему готова? – бурчу я, а тетка нетерпеливо притоптывает.

У меня дико болит голова с тяжелого похмелья, хотя я знаю, что выпивка тут ни при чем. Все гораздо хуже. Это похмелье от жизни. В ушах нудно гудит тошнотворный отзвук всех совершенных мною глупостей, гудит, как задыхающийся двигатель.

– К выписке из гостиницы, – сухо отвечает тетка и топает к лестнице. – Не забудь дать чаевые коридорному.

Я не поднимаю глаз и смотрю на выщербленные доски пыльного пола. По обе стороны прохода смутно маячат силуэты лежащих на койках людей. Некоторые уже проснулись и причесываются или глазеют в окно. Я чувствую на себе их взгляды, они ненавидят меня за то, что я ухожу. «Уходите сами, – хочется мне сказать им, – а я останусь».

Иду по веренице коридоров сквозь череду дверей, и наконец мы оказывается на проходной, в той тусклой комнатке, куда вчера меня привел коп. Тогда здесь в руках двух усталого вида полицейских билась девчонка с разбитыми губами, кричала что-то о своих правах и о каком-то типе по имени Доменик. Сейчас ни следа драки не видно, кругом порядок, желтые стулья стоят рядком у стены, стол завален стопками брошюр, рассказывающих о пользе медосмотра и разъясняющих, где можно бесплатно получить носки.

У двери стоит судья Фейнголд. Она почти потерялась в огромной пухлой парке. Я оглядываю комнату, ожидая увидеть папу. Вероятно, судья здесь из-за кого-то еще, решаю я и при этом отлично понимаю, насколько это маловероятно.

Я молча смотрю, как судья подходит к стеклянной перегородке. Та самая тетка уже стоит по другую сторону и протягивает толстый конверт.

– Ты получишь извещение о дате заседания суда по почте, – говорит она. – Не выбрасывай его. Люди думают, что это мусор, и выбрасывают. Но это не мусор. Это важный документ. Поняла?

Она заговаривает с судьей, но при этом смотрит на меня.

– Да, – отвечаю я, хотя ни в чем не уверена.

– Это все? – спрашивает судья Фейнголд, указывая на сумку, которая каким-то образом оказалась на грязном линолеуме у моих ног. Вчера как раз здесь ее у меня отобрали – во всяком случае, я так думаю, потому что все это время я ее не видела.

– Ага, – отвечаю я и, медленно наклоняясь, подбираю сумку.

Судья идет к выходу и достает из кармана пару толстых шерстяных перчаток.

– Пошли, – говорит она, указывая кивком путь.

Молча перехожу улицу вслед за ней и иду к ее машине – зеленому, как мох, «Аутбэку». Она садится за руль и наклоняется, чтобы открыть мне дверцу. Осторожно забираюсь внутрь, кладу сумку на колени и заговариваю только после того, как мы трогаемся с места.

– Как вы здесь оказались? – спрашиваю я, когда мы выезжаем на шоссе.

– Думаю, это означает «спасибо», – говорит она, не отрывая взгляда от дороги.

Еще рано, машин почти нет, впереди ровное шоссе и пыльное утреннее небо.

– Спасибо, – тихо говорю я.

Судья включает радио, Эн-пи-ар[7], и всю дорогу до парома не произносит ни слова. Я вполуха слушаю истории о росте цен на газ, о вымирании ястребов-скоп и о политических баталиях в городах, которые я даже не смогу отыскать на карте. Я смотрю в окно на постепенно исчезающий вдали город и пытаюсь понять, что же пошло не так.

* * * * *

Час спустя мы въезжаем в гавань, и по указаниям дежурного оператора судья Фейнголд ставит машину на полосу первоочередной загрузки, перед началом очереди. Судья куда-то уходит и возвращается с пассажирским билетом, который передает мне.

– Мне выйти? – спрашиваю я.

За окном терминала я вижу пассажиров, укрывающихся там от непогоды и холода.

Судья бросает ключи на колени и глядит в ветровое стекло. Перед нами расстилается море, белые барашки разбиваются о корпус гигантского парома, которому предстоит доставить нас на остров.

– Я раньше никогда так не делала, – говорит она. – Я хочу, чтобы ты кое-что уяснила. Обычно я не встаю на рассвете и не еду за сотню километров, чтобы разгребать завалы чьих-то проблем.

Я таращусь на свои голые коленки, на подол платья. То, что я все еще в платье, кажется мне худшим наказанием, я чувствую себя так, будто меня часами с позором водили по улицам, чтобы все увидели, что я неудачница, сплошное разочарование, проблема.

– Я приехала, чтобы сделать одолжение другу, – говорит она.

– Максу, – догадываюсь я.

Из-под ее шерстяной шапочки выбилось несколько темных прядей, и сейчас я могу разглядеть, что у судьи теплые карие глаза. Без мантии, без массивного письменного стола перед ней она выглядит не такой грозной, хотя низкий голос звучит отстраненно и холодно.

– Я пришла к одному чиновнику в Бостоне и договорилась, чтобы тебя отпустили под мою ответственность, – продолжает она. – Это означает, что мы вернемся к условиям нашего первоначального соглашения. Только на этот раз тебе не будет никаких поблажек.

На душе вдруг становится легко. А потом в голове появляются разные мысли, и они сбивают с толку. Еще один шанс? А почему кто-то решил, что я его заслужила?

Машины начинают двигаться, и судья заводит мотор. Я возвращаю ей свой билет, и она в окошко отдает его оператору. Мы заезжаем в трюм парома на место между трейлером для лошадей и фурой. Я жду, что сделает судья, выйдет из машины или нет – все проводят время на пароме по-разному, в зависимости от своих предпочтений. Путь от Вудс-Хоул занимает чуть меньше часа. Одним нравится сидеть в баре с порцией какой-нибудь дорогущей похлебки и таращиться на горизонт через грязное стекло. Другие считают, что нужно обязательно выйти на открытую палубу, постоять на сильном ветру под океанскими брызгами, независимо от погоды. Но те, кто часто переправляется через пролив, предпочитают оставаться в машинах, надеясь избежать неизбежного трепа с попутчиками или неловких встреч с теми, кого лучше бы не видеть. Когда судья Фейнголд берет сборник кроссвордов и откидывает спинку сиденья, я понимаю, что у нее-то как раз есть веские причины оставаться в машине.

Поплотнее запахиваю куртку и прижимаюсь лбом к стеклу. Паром вздрагивает и медленно выходит из гавани.

– Когда-то ты задавала кучу вопросов.

Я открываю глаза. Она крутит в пальцах карандаш, который завис над черными и белыми клеточками.

– Когда была маленькой, – добавляет она. – Кажется, я в жизни не встречала более любознательного ребенка. Ты сводила нас с ума.

Раньше на каждый день рождения папа дарил мне энциклопедию – по одному старому, потрепанному тому – и брал с меня слово, что я сначала прочту статью, прежде чем спрашивать его о чем-то, чего он не знает. К сожалению, каждый том охватывал всего несколько букв, а мне было трудно проявлять любопытство в алфавитном порядке.

Судья стучит по рулю ластиком карандаша.

– А вот твоя мама была святой, – с улыбкой продолжает она. – Она могла ответить на любой вопрос. Даже когда плохо представляла, о чем ты спрашиваешь. «Откуда берутся слова? Почему луна плывет за мной?». Она обязательно что-нибудь придумывала.

Судно качает, и фура рядом с нами дребезжит. Я закрываю глаза и пытаюсь увидеть маму. Когда-то у меня это получалось. Я могла закрыть глаза и выбирать воспоминания из бесконечной череды. Вот она дергает сорняки в общественном садике, и поля шляпки хлопают на ветру. Вот она танцует на кухне с папой, или с Максом, или с Дианой. Она всегда протягивает ко мне руки, усаживает на колени, всегда убирает волосы с моего лица.

– Тебе выпали крапленые карты, – говорит судья. – Я в этом не сомневаюсь. Никто не должен проходить через то, что успела познать ты. И избавиться от этого знания это ты уже не можешь. И не надо притворяться. Не надо подделывать свой путь.

Я судорожно сглатываю. Интересно, а она получает доклады от Банни? Неожиданно я слышу голос Колина. А действительно ли я мошенничала? Неужели я всегда мошенничала? Что еще я должна сделать?

– Все реально, – говорит судья. – Это твоя жизнь. Ты еще в самом ее начале, и от тебя зависит, что будет дальше. Я не так много знаю, чтобы советовать тебе, что делать или как делать. Но кое-что все же следует изменить. Других возможностей больше не будет. Ты меня понимаешь, Тэмсен?

Я закрываю глаза и жду ее, жду маму. Но она не приходит. Я не понимаю. Я не знаю, как меняться. Но я знаю, что должна измениться.

– Да, – тихо отвечаю я. Я берусь за ручку дверцы.

– Я приехала сюда не ради Макса, – неожиданно говорит судья, когда я вылезаю из машины, из тишины в гулкий рокот работающего двигателя. – Она была твоей матерью – и моей подругой.

Глава шестнадцатая

Судья Фейнголд высадила меня у школы, и я предположила, что сейчас она поедет к папе и расскажет ему о моих похождениях. Но вечером за ужином все вели себя как обычно. Папа спросил о проекте (о котором я ничего не знала, так как добралась до школы только в обед), и я осторожно соврала, рассказав, что все прошло хорошо и Лула была на высоте. После того, как я все это произнесла, мне показалось, что воздух наэлектризовался и в нем сгустилась угроза, как будто судья вдруг обрела способности Зевса и теперь могла в любой момент поразить меня молнией. Это последняя ложь, пообещала я себе и всем, кто меня слышал. Только правда, только истина, отныне и впредь.

Следующее собрание вдов проходит в Сельскохозяйственном павильоне, и папа с Джулиет подвозят меня туда по пути в ресторан. После моего возвращения домой четверги превратились в «романтические вечера»: сестра Джулиет приходит посидеть с детьми, а папа ведет Джулиет в один из пяти ресторанов со средиземноморской кухней, работающих в «мертвый сезон». Сегодня я говорю Джулиет, что у нее красивые волосы (и это так – наверное, покрасилась иначе), и вижу, как они с папой пораженно переглядываются.

В Павильоне полно народу и товаров – сейчас проходит ежегодная Пасхальная ярмарка, а вдобавок здесь еще и блошиный рынок. Все пространство длинного, похожего на пещеру амбара разделено проходами, вдоль которых стоят столы, заваленные всяческими поделками. Прохожу через тяжелые деревянные двери, останавливаюсь, чтобы размотать шарф и спрятать в карман перчатки, и оглядываю толпу в поисках Банни.

Я не догадываюсь, зачем мы сюда пришли. Мне трудно представить, как в альтернативной терапии можно использовать всякое барахло: давным-давно устаревшую бытовую технику, выцветшие гобелены, ношеную одежду, кустарные поделки и дешевые цацки. Но я уверена, что у Банни, как обычно, есть козырь в складках ее пончо.

Я вижу Лизу и библиотекаршу Карен, они стоят у стенда с шарфами и галстуками, разрисованными спринтом из комиксовых картинок. Подхожу к ним и тут замечаю, что к нам через толпу протискивается Банни в объемном пуховике.

– Вот вы где, – отдуваясь, говорит она. – Надо было назначить конкретное место встречи. Просто я подумала, что к вечеру народу будет поменьше, но, похоже, все любят поторговаться.

– Я тебе говорила, – говорит Карен, многозначительно кивая Лизе.

Банни кидается к другим членам группы, слоняющимся возле самовара с горячим сидром.

– Что ты ей говорила? – спрашиваю я. Глаза у Карен красные и опухшие, и мне кажется, что я влезла не в свое дело.

– Торг, – объясняет Лиза. – Это следующая стадия горя. Карен думает, что мы здесь именно поэтому.

– Терпеть не могу блошиные рынки, – бурчит Карен, скрещивая на груди руки. – Здесь все воняет бабушкиным сундуком.

Лиза тайком улыбается мне.

– Сегодня не ее день, – тихо говорит она, отворачиваясь от ворчащей Карен. – Ты выглядишь лучше. – Она бегло оглядывает меня с ног до головы. – Только это не значит, что раньше ты выглядела плохо.

– Спасибо, – невозмутимо говорю я. – Я приняла душ.

А еще я откопала несколько юбок и платьев, которые хорошо на мне сидят, и стала надевать их вместо единственных джинсов и любимых рубашек Ноя, в которых жила все это время. Плюс к тому сегодня утром я расчесала волосы, чего давно не делала, и заплела их в косу – они снова отросли.

Я не понимаю, как сильно хочу увидеть Колина, пока не замечаю его у входа. Он топает, стряхивая снег с ботинок, и озадаченно оглядывается по сторонам. После возвращения я думала о нем довольно часто. Я даже поймала себя на том, что ищу его аккаунты в разных социальных сетях – на аватарах он улыбается рядом с маленькой и пухленькой блондинкой. На вебсайте адвокатских контор выложена краткая биография: Колин занимает должность младшего юриста, трудится волонтером в «Старшем брате»[8] и участвует в марафонах.

Я вижу, как Банни перехватывает его на пути к столу со старинными картами. Она вцепляется ему в плечо и ведет к галстукам.

– Это нечто, – говорит он, когда Банни загоняет его в наш угол.

– Ведь правда, да? – восклицает Банни, вешая на плечо большую расшитую сумку и роясь во внешнем кармане. Наконец она достает желтый квадратный конверт. – Как я понимаю, вы догадались, почему мы сегодня оказались здесь. Третья стадия горя – это торг, вот такая штука. – Банни подмигивает и вскрывает конверт. – Торг начинается, когда мы снова чувствуем себя полезными, но еще не готовы принять новую версию своей жизни. Мы можем обманывать себя и пытаться делать то, от чего, как мы надеемся, нам станет лучше или что вернет нас к прежнему порядку вещей. Но понимаем, что все наши усилия тщетны. У кого-нибудь есть такой опыт?

Банни оглядывает группу. Карен то скрещивает руки на груди, то их опускает. Марта делает вид, будто заинтересовалась галстуком с рисунком из «пузырей» с «БУХ!», «ТРААААМ!», «БА-БАХ!». Я наклоняюсь, чтобы перевязать шнурки.

– Ну, раз так, теперь вы его получите, – продолжает Банни. – В качестве практического занятия мы сегодня открываем охоту за скидками. – Она достает из конверта купюры и раздает их нам. – Каждый получает по десять долларов. Задача – купить на десять баксов как можно больше. Но есть условие: вы ни за что не должны платить полную цену. Не важно, сколько просят, пусть всего пятьдесят центов, вы должны сбить цену до двадцати пяти. Ясно?

Карен, опуская деньги в карман, закатывает глаза. Марта аккуратно укладывает банкноту между страничками чековой книжки. У Лизы загораются глаза, она что-то шепчет насчет мыла из шоколада и исчезает в толпе.

Беру у Банни банкноту и смотрю, как Колин сует в карман свою. Я пытаюсь поймать его взгляд, но он быстро уходит. Еще несколько мгновений вижу переброшенный через руку серый бушлат, а потом Колин сворачивает в ряд с винтажными сокровищами.

Я следую за ним, издали разглядывая товары. Сначала Колин останавливается у маленького круглого столика, заваленного пуговицами. Продираюсь к нему через толпу возмущенных покупателей.

– Привет, – говорю я, делая вид, будто изучаю пуговицы. Их тут великое множество – всех размеров, форм и цветов, одни выложены аккуратными рядами, словно передают сообщение специальным пуговичным кодом, другие ссыпаны в прозрачные пакетики.

– И тебе привет, – бросает он.

– А выглядишь ты получше, – говорю, указывая на его лицо.

Он осторожно касается переносицы.

– Разве? – спрашивает он. – А мне уже стало нравиться. На почте меня считают крутым.

Я смеюсь и придвигаюсь поближе.

– У меня идея, – театральным шепотом произношу я. По другую сторону столика сидит женщина с седеющими волосами и в зеленом, как лайм, халате. Она то и дело запускает шишковатые пальцы в гигантскую миску «Тупперваре», полную… пуговиц. – Давай добавим пикантности нашему соревнованию.

Колин изгибает соломенную бровь.

– Да? И как же?

– Тот, кто на свои десять баксов накупит больше, угощает другого кофе, – говорю я.

Колин внимательно изучает меня, и на мгновение мне кажется, что я опоздала. Тот интерес, что он проявлял ко мне, уже успел угаснуть. Но тут он улыбается.

– А давай.

Он осторожно берет пакетик с пуговицами всех оттенков зеленого. Некоторые из них однотонные, некоторые с рисунком, все они разных форм и размеров. Я понимаю: эта женщина не только любит пуговицы, ей нравятся скрытые в них возможности. Ей нравится фантазировать, где они могут оказаться: например, на свитере, а может, на декоративной подушке.

– Ты, наверное, чувствуешь себя такой великодушной, – вдруг говорит Колин.

– Почему? – спрашиваю я.

Он поворачивается ко мне, и я вижу лукавый блеск в его глазах. Колин кладет пакетик с пуговицами на раскрытую ладонь и, слегка отодвигая меня в сторону, наклоняется над столиком.

– Прошу прощения, мисс?

Я переключаю внимание на соседний прилавок, где выложены руководства по шитью.

– У вас очень грамотно составлена экспозиция, – говорит Колин елейным голосом.

Женщина смотрит на него поверх очков для чтения.

– Спасибо, дорогуша.

– Моя мама любит вязать, а у брата только что родился ребенок. Она вяжет Леоне – так зовут малышку – кофту, и, мне кажется, именно такого цвета, – добавляет он, подбрасывая пакетик с зелеными пуговицами. – Как вы думаете, это подходящий размер? Я знаю, что она вяжет кофту на вырост.

– Очень мудро, – кивает женщина. – Дети растут, как сорняки.

– Именно так. – Колин фыркает и незаметно пихает меня локтем. – Значит, эти подойдут, да?

– Идеально, – сияя, отвечает женщина.

– И во сколько они мне обойдутся?

Женщина быстро оглядывает потенциальных покупателей, наклонившись вперед, прикасается к рукаву кремового свитера Колина и шепчет:

– За счет заведения. – А потом, подмигнув, добавляет: – Поздравляю с прибавлением.

Колин пожимает ее руку, обтянутую похожей на пергамент кожей, и кладет пуговицы в карман.

– Ты плохо представляешь, во что ввязалась, – говорит он, проходя мимо меня. Иду за ним, и хотя я смеюсь, во мне растет уверенность, что он прав.

Вслед за Колином я подхожу к прилавку, где все сделано из бутылочных крышек: от ремней до украшений. Он выбирает набор подставок под стаканы и убеждает продавца, парня с волосами, забранными в «хвост», продать его за один доллар. Главное оружие Колина – исключительная вежливость и обаяние, которое дается ему без труда. К концу сделки оба хохочут, как давние школьные приятели, и продавец благодарит Колина за то, что он избавил его от подставок.

– Тебе просто везет, – настаиваю я, когда мы вливаемся в поток слегка одуревших покупателей.

Я указываю на вертикальный стенд с природными маслами и духами под началом воинственного вида матроны в накрахмаленной блузке, застегнутой до острого подбородка.

Час спустя, имея в активе охапку купленных по дешевке сокровищ и несколько неудачных попыток поторговаться за оттиски обложек винтажных альбомов, я официально объявляю, что Колин победил. Мне кажется, что только так можно его остановить, – ведь от выданных денег у него осталась еще пара долларов. Краем глаза я вижу нашу группу – все уютно расположились у огня, – и мы идем к ним.

* * * * *

– Два «Тающих во рту брауни», пожалуйста. И пряный чай латте.

Колин возвращается от холодильника с пузатой бутылкой органического шоколадного молока.

– И одно детское молоко, – добавляю я. Это была моя идея – зайти после собрания в «Пекарню». Я позвонила папе, сказала ему, что знакомый отвезет меня домой (больше никакого вранья), и запрыгнула на пассажирское сиденье в машину Колина.

«Пекарня» была любимым маминым кафе, оно специализировалось на вегетарианских сладостях и альтернативах молочным блюдам задолго до того, как это стало модным. В этом кафе есть уютный уголок с подушками на полу и маленьким столиком, и я повела Колина именно туда, прихватив по дороге несколько лишних салфеток и серебряный кувшинчик с соевым молоком.

Колин пытается поудобнее устроиться на груде подушек в «турецких огурцах», но у него все никак не получается, потому что некуда девать острые коленки.

– Милое местечко, – говорит он, потягивая через миниатюрную соломинку шоколадное молоко и стараясь не уронить качающееся на бедре блюдечко с брауни. – Уютное.

Я смеюсь, беру у него блюдечко с пирожным и ставлю его на стол.

– Здесь лучшие брауни на острове, – уверенно говорю я. – Вот увидишь.

– Должен признаться, я настроен скептически, – говорит он. – А что, если я не хочу пирожное, которое тает во рту? Что, если я хочу пирожное, которое сопротивляется таянию?

– Тогда тебе не повезло, – пожимаю я плечами. – Это пирожное капитулирует.

– Этого-то я и боюсь, – вздыхает Колин. – «Никогда не сдаваться». Еще один мой девиз.

– «Не искать смысл», «Никогда не сдаваться», – перечисляю я, разламывая пирожное на липкие кусочки. – У тебя много девизов.

– А у тебя нет?

– Нет, – отвечаю я, щурясь от света лампы с абажуром из цветного стекла.

– Девизы нужны всем, – настаивает Колин.

Я размышляю над его словами, смакуя кусок бархатистого шоколада.

– Ладно, – говорю я. – Как насчет «Просто сделай это»[9]? Я могу взять себе такой девиз?

Колин смеется.

– Тогда у тебя может возникнуть проблема с копирайтом.

– Ты ведь адвокат, да? – спрашиваю я. – Будешь меня представлять.

Колин салютует своей бутылкой с шоколадным молоком.

– А откуда ты узнала? – прищурившись, спрашивает он, приваливается к покрашенной губкой стене и вытягивает ноги. – Откуда ты узнала, чем я занимаюсь?

Я чувствую, что краснею, и, пытаясь спрятаться за огромной чашкой, принимаюсь дуть на чай так, что пена брызгает мне в лицо.

– Твоя толстовка, – наконец нахожусь я. – Один раз ты был в толстовке с эмблемой факультета права. Плюс твоя коварная торговля на блошином рынке. Ты выдал себя с головой.

– Ясно, – кивает Колин. – Ты искала меня в Гугле. И знаешь про меня все.

– Ничего подобного!

– Это здорово, – говорит он. – Тут нечего стыдиться. В том смысле, что если бы я не заглянул к тебе на страничку, я бы никогда не узнал о твоем пристрастии к «Вишне Гарсии».

Я удивленно таращусь на него и тут вспоминаю свой старый аккаунт, открытый года три назад. Я морщусь, лихорадочно соображая, какими еще привычками и пристрастиями я тогда решила поделиться с миром. Наверное, там была целая куча лирики «Брайт Айз»[10] и цитат из Э. Э. Каммингса[11].

– Как вы съездили? – спрашивает Колин, высасывая остаток шоколадного молока.

Я делаю вид, будто меня заинтересовал последний номер местной газеты, забытый кем-то на столе. Мои щеки все еще горят, а шея покрывается капельками пота.

– Нормально, – отвечаю я.

– Хороший концерт?

Я отпиваю чаю и вытираю рот тыльной стороной ладони.

– Ага, – киваю я. – Выступление прошло хорошо. Их прежний лейбл хочет, чтобы они вернулись. Так что все получилось отлично.

Колин внимательно смотрит на меня.

– Что-то твой голос звучит не очень радостно.

Я кошусь на газету, на рекламное объявление магазина инструментов в гавани.

– Это означает, что они на этой неделе уезжают на гастроли. С новым директором, – говорю я. – Я им больше не нужна.

– А, – понимающе произносит Колин.

Он кладет в рот кусок пирожного и смотрит на доску объявлений, где развешаны листовки групп медитации, секции тайчи и предложения услуг по выгулу домашних животных.

– Сейчас самое время сказать: «Я тебе говорил», – напоминаю я.

– Разве? Я киваю.

– Ну, вот это вот всё, – подсказываю я, – «Это была плохая идея, жизнь продолжается, и ты должна двигаться дальше вместе с ней, времена меняются» и так далее.

– Тебя послушать, получается, что я постоянно цитирую песни Боба Дилана, – усмехается Колин.

– Ты совсем не похож на Боба Дилана, – прищуриваюсь я.

– Ой, – улыбается он. – Ладно. В общем, я хочу, чтобы ты знала: я ничего такого говорить не собирался. – Он смотрит на меня, и взгляд его янтарных глаз смягчается. – Но мне жаль, что ты расстроена.

– Я не расстроена. – Пожимаю плечами. – Ну, расстраивалась, конечно. Но думаю, что ты был прав.

– То есть Боб Дилан был прав.

– Точно, – улыбаюсь я. – Боб Дилан был прав. Правда, теперь я плохо представляю, что делать дальше.

– А никто не представляет, – говорит Колин. – Почему, по-твоему, я все еще здесь?

– Из-за родителей?

– Я не могу вечно осуждать их, – говорит он. – Никому не рассказывай, – он наклоняется вперед и шепчет: – но мне двадцать шесть лет.

– Не может быть! – ахаю я, изображая крайнее удивление, хотя я именно так и прикидывала, опираясь на информацию, собранную в интернете. – Так почему ты все еще здесь?

– Не знаю. – Он разводит руками. – Раньше во всем был смысл. Мы с Анной стали встречаться после колледжа. Наши родители дружили. Они спланировали нашу свадьбу еще до нашего первого официального свидания, – говорит он. – Что до адвокатской конторы, в которой я работаю, так она принадлежит моей маме.

– Серьезно? – говорю я, вспоминаю журнальную обложку с фотографией холеной пожилой женщины со строгим каре.

– Серьезно, – отвечает Колин. – Мне никогда не надо было париться из-за работы. И вообще ни о чем задумываться надобности не было. До настоящего момента. И сейчас, не знаю, я чувствую, будто…

– Ни в чем нет смысла, – заканчиваю за него я.

– Именно. – Он доедает пирожное и вытирает пальцы салфеткой.

– И? – спрашиваю я. – Каков вердикт?

– Вердикт?

– Пирожному, – объясняю я. – Слишком податливое?

Колин улыбается.

– Нет. Иногда капитуляция бывает вкусной.

Я смеюсь.

– Новый девиз?

– Можешь взять его себе, – говорит он. – Бесплатно.

Глава семнадцатая

В субботу утром я беру минивэн Джулиет и еду к Луле. У дома я вижу Скипа, на подъездной дорожке с помощью баллончика краски и трафарета он рисует на боку своего выцветшего голубого грузовичка новую ярко-оранжевую надпись. «КОЗЫ ДЛЯ ЛАНДШАФТНОГО ДИЗАЙНА СКИПА» – гласит она. Скип бодро приветствует меня и приглашает зайти в дом.

– В последний раз, когда я заглядывал, она еще спала, – говорит он. – А все дело в фильмах про вампиров. В последнее время она перешла на ночной образ жизни.

Я улыбаюсь и, перескакивая через две ступеньки, поднимаюсь в комнату Лулы. Сначала я стучу тихо, потом громко. Никакого ответа. Я осторожно открываю дверь и жду, когда глаза привыкнут к темноте.

Скип не шутил. Окна занавешены пледами, которые Лула закрепила скотчем, возле кровати мерно работает генератор природного шума. Сама Лула спит под целой горой темных одеял и даже не шевелится, когда я вхожу в комнату.

Я сдергиваю «шторы», отрывая скотч, и пледы падают на пол у моих ног. В комнату врывается ослепительный солнечный свет, и Лула, перевернувшись на другой бок, накрывает голову подушкой.

– Какого… – бурчит она.

– Это я, – говорю, ногой выключая генератор. – У меня есть идея.

– Убирайся, – бормочет она, натягивая на себя одеяла.

Стаскиваю подушку с ее головы. Рыжие волосы Лулы намокли от пота.

– Уже двенадцатый час, – говорю я. – День замечательный.

Лула открывает глаза и скептически изучает меня.

– Ты кто? Я смеюсь.

– У меня есть мысли насчет проекта. Лула пинает меня, не высовывая ногу из-под одеяла.

– Хватит с меня проектов, – стонет она.

По мнению мистера Олдена, она сделала отличную презентацию – в середине недели мы получили официальный отзыв, полный восклицательных знаков, с примечанием, что в окончательный вариант было бы неплохо включить «мультимедиа». Несколько раз за обедом на нашем месте, в тихом уголке возле мусорных стоек в столовой, я пыталась вывести разговор на эту тему, но проект, кажется, Лулу не интересовал.

– Знаю, что бросила тебя одну, и знаю, что поступила по-свински, – говорю я.

– Абсолютно по-свински, – соглашается она.

– И я прошу прощения, ладно? – продолжаю я. – Я пытаюсь все исправить. Ты не могла бы вылезти из своей берлоги и вместе со мной сходить на тропу?

Лула, зевая, откидывает одеяла и приподнимается на локтях. На ней огромная черная футболка с красными мультяшными взрывами на рукавах, и она с видом мученицы вытягивает вверх тощие руки.

– На тропу? На твою? – Она зевает. – А зачем? Холодно.

– Надень свитер, – говорю я, направляясь к двери. – Я на машине.

Пока Лула спускается вниз, я успеваю обсудить с Дианой все подробности родов в воде, которые она недавно сопровождала, и различные углы наклона таза.

Я тащу Лулу к машине.

– Зачем в ландшафтном дизайне нужны козы? – спрашиваю я, когда мы машем на прощание Скипу, переместившемуся под днище своего грузовичка.

– Кто знает, – бормочет Лула. – Какая-то новая затея Скипа. Он собирается сдавать в аренду коз тем, кто не хочет косить траву на своем газоне. Очевидно, они жрут ядовитый плющ. Он говорит, что дело прибыльное.

Скип всегда придумывает «прибыльные дела». Ему нравится быть фермером, но этого мало, чтобы хорошо обеспечивать семью, поэтому он хватается за все, что можно. Он работал каменщиком, водил самосвал, держал карету и лошадиную упряжку для обслуживания свадеб. Некоторое время на переднем дворе у него была лавка, где Диана продавала средства для ухода за кожей, собственноручно приготовленные из водорослей и трав.

Я поворачиваю к своему дому и останавливаюсь на площадке. Мы вылезаем, но идем не в дом, а за него, вниз по склону к тому месту, где начинается спуск к пляжу.

Апрельское небо застыло где-то между зимой и весной: в разрывах плотных серых туч видна синева, оттуда упрямо льется солнечный свет. Коричневая земля, уставшая от обилия снега, начинает просыпаться.

Лула нехотя тащится за мной по тропинке.

– Вспоминаешь? – спрашиваю я, идя по холодной, мокрой траве.

– Ага, вспоминаю, – говорит она, когда мы видим пещеру. – Только все равно не понимаю, зачем мы здесь.

Пещера – это образование из древнего вида камней. Она всегда была здесь. После переезда в наш новый дом мы с Лулой обследовали его окрестности, играя в потерпевших крушение пассажиров: их выбросило на берег, и они нашли приют в пещере.

Я встаю на колени перед зевом пещеры и вглядываюсь в темноту. Как обычно, там валяется несколько ржавеющих пивных банок и разбросаны пожелтевшие «бычки». На стенах граффити: «Кэт+Зеб навсегда» и «“Дикие кошки”, вперед!». Согнувшись вдвое, я залезаю внутрь и принимаюсь копать.

– А теперь? – спрашиваю я, выгребая пальцами твердую землю. Я жалею, что не сообразила захватить лопату.

– Что теперь? – спрашивает Лула, опускаясь на колени снаружи. – Ты хочешь выкопать тот мусор, что мы зарыли здесь в детстве?

Я улыбаюсь и беру толстую сучковатую палку. Хотя прошли годы, я легко нахожу нужное место. Разгребаю землю палкой до тех пор, пока не слышу знакомый стук дерева по металлу.

– Угу, – говорю я. – Олден напоминал, что мы должны искать нестандартные решения.

– Вряд ли он имел в виду коробку с мусором, – шутит Лула.

Я очищаю от грязи сломанную металлическую защелку. Во время одной из наших «эпопей» с кораблекрушением мы играли в контрабандистов, перевозивших драгоценные камни и скрывавшихся от властей. Стащили у моей мамы старую шкатулку для драгоценностей и сложили в нее ожерелья из конфет, заколки для волос и нитку дешевых бус, которую получили за купоны, выигранные в зале игровых автоматов. Мы закопали шкатулку и поклялись не рассказывать о нашем тайнике ни одной живой душе – будто кому-то было дело до наших сокровищ.

– Мы не станем писать доклад, – говорю я.

– Я вообще ничего не собираюсь писать, – заявляет Лула. – Это твое шоу.

– Замечательно. – Я пожимаю плечами, протягивая ей шкатулку. – Я тоже не буду писать. Все только и твердят: «Показывай, а не рассказывай».

– И? – спрашивает Лула.

– И, – отвечаю я. – Мы ему и покажем. Что это значило для нас. Покажем, как мы взрослели.

* * * * *

– Тебе понравится, – обещает Лула, переключая каналы на телевизоре в гостиной своего дома.

– Сомневаюсь, – возражаю я.

– Если не понравится, тогда дела у тебя точно плохи, – говорит она. – Причем настолько, что нужно обратить на это внимание. Воспринимай это как важный психологический тест.

– Мне как раз этого не хватало, – говорю я, поуютнее устраиваясь в углу дивана. – Новой порции лечения.

Хотя всю дорогу до дома Лула не переставая ворчала, она все же настояла, чтобы я осталась и вместе с ней посмотрела «Доктора Кто» по каналу Сай-Фай[12]. Я бы предпочла поработать над проектом – у меня куча идей, как через «охоту на мусор» правильно раскрыть этапы нашего взросления на острове, – но я знаю, что я еще в опале, поэтому остаюсь, чтобы реабилитировать себя.

Диана приносит нам миску домашнего попкорна, присыпанного розмарином и пармезаном. Я сижу на диване, а Лула Би устроилась на полу и нажимает кнопки на пульте.

– Поехали! – радостно объявляет она.

– Кто этот чувак? – спрашиваю я, указывая на типа в «бабочке» и с падающими на лоб волосами.

– Никаких вопросов, – огрызается Лула, бросая в меня зернышко попкорна. – Скоро сама все поймешь.

Я закатываю глаза и, глядя на экран, изо всех сил стараюсь ухватить идею.

Три серии спустя у меня достаточно информации, чтобы различать героев и понять суть сюжета, в котором, естественно, присутствует добрый Доктор (так уж случилось, что он на самом деле инопланетянин). Он путешествует во времени и пространстве в своей волшебной телефонной будке, исправляет зло и спасает цивилизацию, как и положено Повелителям времени.

Во время рекламы Диана говорит, что уходит на занятия йогой, и Лула просит ее на обратном пути захватить нам буррито из мексиканского ресторанчика по соседству.

– У нас на вечер еще как минимум пять серий, – говорит Лула, когда Диана уходит. – Можешь остаться переночевать.

Мой первый порыв – придумать предлог, чтобы не оставаться. Слишком много домашней работы. Семейный ужин. Я не то что бы не хочу остаться, просто я уже привыкла уходить. Привыкла к одиночеству. Звоню папе и спрашиваю разрешения. Он очень старается не показывать свою радость, да и Лула тоже, когда я сообщаю ей, что разрешение получено.

После ужина Лула приносит из своей комнаты одеяла и стелет их на пол, мы прислоняемся к снятым с дивана подушкам и лакомимся пирожными из молотого печенья с арахисовым маслом – их принесла на подносе Диана.

– Значит, вся эта затея стать директором группы провалилась? – спрашивает она, когда в конце серии на экране появляются титры.

– Почему ты так решила?

– А что еще можно подумать, если ты здесь?

Не знаю, что она имеет в виду под «здесь»: то ли на острове, то ли в ее доме. Но в любом случае чувствую себя полной дурой.

– Я им больше не нужна, – констатирую я. – У них впереди большие свершения.

Лула пожимает плечами.

– Сами виноваты, потом поймут, что потеряли, – говорит она, снова включая звук.

По телевизору рекламируют мужской крем против облысения. После нескольких фото «до» и «после» и страстных заверений я хватаю пульт и нажимаю кнопку «без звука».

– Извини, – неожиданно говорю я. Лула озадаченно смотрит на меня, потом закатывает глаза и пытается отобрать у меня пульт, но я не отдаю.

– Ты уже это говорила.

– Нет, – возражаю я, убирая с лица волосы. – Я не по поводу проекта. Я прошу прощения за все. Что было раньше.

Лула молчит, и на мгновение мне кажется, что она сделает вид, будто ничего не случилось. Как будто это абсолютно нормально, что я исчезла с лица земли только потому, что у меня был парень, а у нее нет.

– А, – наконец произносит она. – Ты об этом.

У меня в груди тяжело бухает сердце.

– Не знаю, что случилось, – говорю я. – Нет, конечно, случился Ной, но я не знаю, почему вела себя как самая настоящая сволочь.

– Всякое бывает, – говорит Лула.

– Не всякое, – мотаю я головой. Вспоминаю, как она смотрела на меня у тату-салона, как она смотрит на меня в последнее время. Словно пытается прикинуть, сколько осталось от меня настоящей. – Я не хочу притворяться, будто все замечательно, когда на самом деле все плохо. Ты наверняка все еще злишься…

– Я не злюсь, – перебивает меня Лула. Она тянется ко мне за пультом, и я прячу его за спину.

– Эй, – возмущается она, косясь на экран. – Начинается!

Я пожимаю плечами и зарываю пульт поглубже в подушки.

– Прекрасно, – шипит она. – Я злюсь. Так лучше?

– Значительно, – отвечаю я.

– Но не на тебя, – говорит она. – Не все крутится вокруг тебя, знаешь ли.

Она бросается мне за спину и хватает пульт. Я слишком ошеломлена, чтобы ей помешать, слишком занята осознанием того, что она права. Мне никогда не приходило в голову, что в ее жизни могут происходить и другие события. В той жизни, что продолжалась после того, как я ушла из нее, в той жизни, что принадлежит только ей.

– Ох, – говорю я. – Ладно. Хорошо.

– Хорошо что? – напористо спрашивает она. – Хочешь поговорить об этом? Рассказать тебе о моих проблемах с мальчишками, чтобы мы были на равных?

Я начинаю что-то обиженно бормотать, но замолкаю на полуслове.

– Подожди, – говорю я. – Проблемы с мальчишками? Какие проблемы?

– Забудь об этом.

– А ну, рассказывай! – говорю я, встаю и заслоняю собой телевизор, да еще раскидываю в стороны руки, чтобы уменьшить обзор. – Иначе я не сдвинусь с места.

Лула закатывает глаза.

– Да я уложу тебя на лопатки за шесть секунд, – заявляет она. – Ладно. Есть один парень. В тату-салоне.

– Тот самый татуировщик? – смеюсь я. – Здоровенный парень, что там работает?

– Он не здоровенный, – хмурится Лула.

– Извини, – говорю я. – Я просто имела в виду…

– Не важно, да, тот самый, – говорит она и прижимает к груди диванную подушку. – Гас.

– Ладно, – говорю я. – Гас. Итак…

– Что итак?

– Итак, что у тебя с Гасом?

Лула краснеет и устремляет взгляд в потолок.

– Ничего, – стонет она. – У меня с Гасом ничего нет. Я оттуда не вылезаю. Сказала ему, что хочу у него учиться.

– Действительно хочешь? Лула пожимает плечами.

– Наверное, – отвечает она. – Ну, это круто, я раньше об этом не думала. Но мне нравится там. Он добрый. Веселый. Я не знаю.

– Ладно, – снова говорю я и осторожно продвигаюсь дальше: – Так в чем проблема?

Лула смотрит на меня, как на малолетнего недоумка.

– Так это и есть проблема, – говорит она. – Проблема в том, что есть проблема. Ничего не происходит. Все тянется, наверное, несколько месяцев, а рассказывать не о чем.

Я киваю.

– А ты хотела бы, чтобы что-нибудь происходило?

– Да, Капитан Очевидность. – Она швыряет в меня подушку. – Я хотела бы, чтобы что-нибудь происходило. Ясно? Ты рада? Теперь мы можем смотреть кино?

Закусываю нижнюю губу, чтобы не рассмеяться. Я знаю, что вытянула из нее все, что она готова была рассказать. Пока.

– Конечно, – отвечаю я и сажусь рядом с ней.

Она пристально всматривается в экран, и по ее лицу скользят голубоватые блики.

Глава восемнадцатая

– Тэм, у тебя есть минутка?

Мисс Уолш стоит у доски и стирает задание еженедельного словарного диктанта. Звенит звонок на большую перемену, и все несутся к двери. Я убираю в сумку стопку глянцевых «Нью-Йоркеров», по которым готовилась к уроку документалистики, и иду к двери.

– Конечно, – бормочу я.

Смотрю на коллекцию пальчиковых кукол, аккуратно разложенных на столе мисс Уолш. Это всякие литературные деятели: Шекспир, Диккенс, женщина с грозным бюстом, которая может представлять любую из писательниц викторианской эпохи. Еще там впечатляющая коллекция кошек в шляпах.

– Это не то, что ты думаешь, – говорит мисс Уолш, прилепляя губку к держателю с липучкой и собирая свои огненно-рыжие волосы в узел. – Все началось с вот этой, – добавляет она, беря усатую куклу. – Однажды в разговоре я упомянула свою кошку, и тут пошло-поехало. Как будто мне было мало того, что меня считают сумасшедшей кошатницей, я еще и превратилась в королеву пальчиковых кукол. – Она сердито трясет головой. – Вот с тех пор я и несу свой крест. Я смеюсь.

– Кто-то же должен.

Мисс Уолш присаживается на краешек своего стола и жестом предлагает мне составить ей компанию. Я присаживаюсь на парту и ставлю сумку на колени.

– Как дела? – спрашивает мисс Уолш. – Все в порядке?

У меня внутри все холодеет. За последнюю неделю ко мне никто еще не лез в душу. По сути, школа на удивление быстро перешла в разряд мест, которые не вызывают у меня полного отвращения. И случилось это просто потому, что здесь легко затеряться. В школе я лишь одна из многих, кто выполняет задания, посещает уроки и так далее. То, что я раньше люто ненавидела – бездумность жизни по расписанию – сейчас оказалось достоинством. Я как будто стою на движущейся дорожке, как в аэропорту. Заходишь на нее с одного конца, сходишь с другого, а в промежутке от тебя требуется только оставаться в сознании и стоять прямо.

– Все в порядке, – говорю я. И для большей убедительности добавляю лучезарную улыбку.

Ответ кажется мне фальшивым, однако это не совсем ложь. Факультатив мисс Уолш – единственный урок, который доставляет мне удовольствие. Особенно мне понравилось последнее задание, являвшееся частью темы художественной критики. Нам выдали список критиков и попросили найти их последние статьи. Я выбрала Сашу Фрер-Джонса, музыкального критика, пишущего для «Нью-Йоркера», и прочитала его статью о Бейонсе. Потом я писала эссе о песне Дилана, которая больше всего нравилась Ною, «Не задумывайся, все нормально». Эссе сочинялось долго, я чувствовала себя косноязычной. Мне никак не удавалось найти слова, чтобы описать чувства, которые вызвала во мне эта песня. Уверена, мисс Уолш попросит меня переделать эссе или выбрать другую тему, но ничего страшного. Задание дало мне повод подумать о Ное, не отрываясь от домашней работы.

– Ты написала великолепное эссе, – говорит мисс Уолш, роясь в стопке проверенных работ на своем столе. – Я раздам их завтра, а вот тебе хочу отдать сегодня, пока написанное еще свежо у тебя в голове.

Она передает мне те самые странички, которые я вчера утром распечатала в библиотеке, только наверху стоит ярко-алая, обведенная кружком «А».

– Почему ты так потрясена? – спрашивает мисс Уолш. – Ведь ты наверняка и раньше писала подобные работы.

Я мотаю головой.

– Нет, – отвечаю я. – Я думала, это отвратно. То есть… – смущенно лепечу я.

– Это не отвратно, – перебивает меня мисс Уолш. – Писать о музыке очень трудно. Ну, ты же знаешь, «танцевать об архитектуре» и все такое…

– Что?

– Кто-то так однажды сказал. «Писать о музыке все равно, что танцевать об архитектуре»[13].

– А как можно танцевать об архитектуре?

– Нельзя. В том-то и суть. – Мисс Уолш улыбается. – Как бы то ни было, я хочу, чтобы ты по электронной почте связалась с моей подругой. Она пишет для нескольких вебсайтов и журналов и преподает музыкальную журналистику в Бостонской консерватории. Мы вместе учились в колледже. Думаю, она тебе понравится, и, возможно, у нее появятся какие-то мысли, что делать с твоим эссе.

Я смотрю на листки в руке.

– В каком смысле «делать»? – непонимающе спрашиваю я.

Я написала работу, сдала ее, получила хорошую оценку. На мой взгляд, домашняя работа прошла свой полный жизненный цикл.

– Думаю, его можно предложить каким-нибудь изданиям, – говорит мисс Уолш. – Если хочешь.

– Предложить?! – удивленно восклицаю я. – То есть попытаться опубликовать?

Мисс Уолш кивает.

– Да, – отвечает она. – Только не говори, что ты об этом никогда не думала.

– Я никогда не думала об этом.

Мисс Уолш внимательно смотрит на меня, как будто пытается разглядеть истину, запрятанную в глубинах моей души.

– О чем же ты думаешь?

Я неуверенно хихикаю.

– Вообще? – спрашиваю я.

– Нет. – Она скрещивает руки на груди. – Не вообще. Я спрашиваю, о чем ты думаешь, когда думаешь о следующем годе? Где ты себя видишь?

Я изучаю потемневшие швы между черными и белыми керамическими плитками пола. После своего возращения из города я сосредоточилась исключительно на настоящем. Старалась просто делать, что должно, но не просто потому, что должна. Оказывается, чтобы жить полной жизнью, требуется много сил. И у меня особенно не оставалось времени, чтобы заглядывать в будущее.

– Наверное, нет, – говорю я. – В смысле, что я об этом не думала. Пока.

Мисс Уолш кивает.

– У тебя впереди есть целый семестр, так? Я морщусь.

– Летние курсы, – признаюсь я. Еще одно из того, что я пыталась запихнуть в темные уголки своей памяти. Мысли о том, что придется сидеть в кондиционированном классе, когда весь остальной мир будет нежиться на пряже, достаточно, чтобы мне захотелось опять все бросить. – Во всяком случае, план такой.

– Ясно, – кивает она. – А что потом? Ты хочешь остаться на острове?

Когда-то ответ на этот вопрос не вызывал трудностей. Я хочу быть там, где Ной. Если он на гастролях, я хочу ехать на гастроли. Если он здесь, я хочу быть с ним. Я уже давно не думала о том, чего я хочу и где хочу быть, именно я, независимо от кого-либо.

– Не знаю, – честно отвечаю я. – Не представляю, куда бы могла поехать.

– А как насчет колледжа? – спрашивает мисс Уолш. – Хочешь поступить в колледж?

Я вспоминаю, как впервые увидела брошюру какого-то колледжа. Ее прислали Ною, когда он учился в выпускном классе, – вероятно, он попал в список рассылки, когда записывался на SAT[14]. Он не сдавал этот тест, да и на дни открытых дверей не ходил – он знал, чего хочет, и это не имело никакого отношения к тому, чем занимаются в классных комнатах. Но я стащила брошюру и тайком прочитала ее, пуская слюнки над фотографиями тенистых площадей, старых, увитых плющом зданий и извилистых мощенных булыжником дорожек. Столиков для пикника, за которыми дружная многонациональная компания весело пьет смузи. Высокотехнологичных компьютерных лабораторий. Микроскопов. Седовласых профессоров за внушительными письменными столами, на которых аккуратно разложены многочисленные труды. Конечно, все это были постановочные снимки, рекламный глянец, но какая-то частичка меня решила, что это самое счастливое, самое теплое, самое живительное место на земле.

– Когда-то хотела, – отвечаю я.

Мисс Уолш опять долго смотрит на меня, а потом пишет что-то на «кубике» для заметок, открывает листок и протягивает мне.

– Вот адрес, – говорит она. – Напиши ей, что ты моя ученица. Она, наверное, захочет взглянуть на твои работы, так что подготовь их заранее. Кто знает? Может, она поможет тебе снова задуматься.

Глава девятнадцатая

– Что с тобой? – спрашивает Колин, захлопывая за мной дверцу. – Ты сегодня молчишь с тех пор, как села в машину.

Привести Колина в «Ройял» было моей идеей. Я узнала, что там состоится концерт, на котором я хотела побывать: сольное выступление одной девицы по имени Лорел Рейнс, которую Макс всячески нахваливал, называя новой Бонни Рэйтт. Я решила, что это хороший повод, чтобы снова начать писать – то, что мне будет не стыдно показать подруге мисс Уолш.

Но чем ближе мы подъезжали к городу, тем сильнее становилось мое замешательство из-за того, что Колин окажется там, где для меня все дышит Ноем. И то, что Макс был моим другом еще до появления Ноя, что бар стал моим вторым домом практически с тех пор, как я научилась чистить арахис, не имело значения. Ведь после того, как ребята начали там репетировать, я никогда не бывала в баре одна.

И вот сейчас я приду с… Даже не знаю, как закончить эту мысль. С другом? С компаньоном по горю? С кавалером? От всех этих мыслей у меня внутри поднимается нервная дрожь. Я сглатываю и пытаюсь вслушиваться в глухой стук моих ботинок по тротуару.

– Извини, – вяло говорю я, когда мы проходим через старую аркаду.

На улицах народу побольше, чем зимой, но все равно значительно меньше, чем летом. Стайка ребятишек крутится у кондитерской с пончиками, несколько человек курит у дверей паба. Девушки поспешили достать из шкафов короткие юбки и блузки с короткими рукавами и теперь ежатся от холода.

Группа сейчас на гастролях – я получила от Юджина открытку, в которой он рассказывает, что они ночуют в сети «Мотель 8» и съели кучу завтраков в «Денниз». («Мы теперь большие шишки!», – пошутил он). На душе куда легче от мысли, что сегодня я ни с кем из них не столкнусь и мне не придется знакомить их с Колином. А еще у меня такое чувство, что выступление протеже Макса, его Бонни Рэйтт, привлечет в бар посетителей постарше, а не молодежь до тридцати, типичных друзей и приятелей Росса и Тедди. Но все же. Бар был нашей территорией, моей и Ноя, и когда мы подходим к двери, я вынуждена напомнить себе, что нужно дышать поглубже.

– Огурчик! – восклицает Макс, отодвигая в сторону мужчин среднего возраста, стоящих в голове очереди. – Проходи.

Я вежливо протискиваюсь вперед и маню за собой Колина.

– Привет, Макс, – говорю я, обнимая его.

– Кто этот хлыщ? – шепотом спрашивает он.

– Макс, это мой… друг Колин, – с трудом выговариваю я. – Колин, это мой… Макс. Он тут главный.

Колин уверенно протягивает руку.

– Для меня честь познакомиться с вами, сэр, – говорит он.

Мы с Колином проходим внутрь, и я предпочитаю не замечать многозначительное выражение на лице Макса.

Публики не так много, но она в отличном настроении. Мы успеваем занять места за маленьким столиком недалеко от сцены. На более энергичных концертах их обычно убирают к стенам, но сегодняшнее выступление будет солидным и спокойным. Я выбираю столик чуть в стороне, где потише и где я могу спрятаться за колонной с афишами прежних концертов.

– Классно, – улыбается Колин, приподнимая маленький латунный подсвечник, стоящий в центре столика.

– Макс действительно выкладывается на все сто, – говорю я.

Колин наклоняется вперед, и его лицо словно плывет рядом со свечкой, на шею падают резкие тени. Он вроде бы хочет что-то сказать, но тут шумная музыка в стиле хаус, звучащая в зале, неожиданно стихает, а единственный стул, стоящий на сцене, оказывается в круге света. Под негромкие, неуверенные аплодисменты выходит девушка. По виду она моя сверстница, но двигается, будто зрелая женщина. В одной руке у нее гитара, в другой бутылка воды. Кто она по происхождению, понять трудно: кожа у нее цвета карамели, волосы рыжевато-русые, черты крупные и четко выраженные, губы пухлые, а овал лица в форме сердечка. На ней высокие ботинки с ремешками и пряжками, длинная газовая юбка, а на хрупких плечах – свободный топ с глубоким круглым вырезом.

– Спасибо, – смущенно говорит она и берет первый аккорд.

Нечто в ее манере сразу напоминает мне о Ное. Девушка точно так же заполняет пространство вокруг себя. Она начинает петь, и этого достаточно, чтобы забыть обо всем. Голос у нее глубокий и гибкий, он звучит то как раскат, то как шепот, то как страстная мольба. Она поет о поездах, и мне хочется ехать куда-то.

Ее выступление длится час, и этот час пролетает как одно мгновение. Я слышу, как Колин спрашивает меня, хочу ли я содовой. Я вижу, как он идет к бару. Я все еще под впечатлением, все еще плаваю в теплых волнах голоса, в трепетных напевах гитары. Мое сердце будто бежит, догоняя само себя. Я понимаю: мне больше ничего не хочется, кроме как сидеть в темном зале с совершенно чужими людьми и слушать прекрасное пение.

На бис Лорел Рейнс исполняет акустическую версию «Стеклянного сердца», красивую до мурашек, аж дух захватывает. Мама очень любила эту песню группы «Блонди». У меня неожиданно сдавливает грудь, и мне кажется, будто за мной наблюдают. Но это хорошее чувство.

Я сосредоточенно жую кончик соломинки, чтобы не заплакать, и каким-то образом ухитряюсь дослушать песню.

Когда зажигается свет, Колин встает и подает мне куртку. Я надеваю ее и вслед за ним выхожу на заснеженное крыльцо. Я все еще нахожусь под действием музыки, поэтому делаю несколько глубоких вдохов. Жду, что Колин заговорит, но мы идем к машине в уютной тишине. Интересно, спрашиваю я себя, а он сам что-нибудь почувствовал? Или хотя бы догадался, что я – не здесь? У меня чешутся руки – так захотелось что-то написать. В голове роятся мысли.

Колин молча ведет машину. Я рассеянно замечаю, что он поворачивает не туда и едет в противоположную от моего дома часть острова, где стоят летние дома. Там горизонт шире, а лес менее густой. Полная луна низко висит над землей, на небе красуются ярко мерцающие созвездия.

– Куда мы едем? – наконец спрашиваю я, когда Колин поворачивает на узкую грунтовку.

– Увидишь, – смеется он. – Уже близко. Дорога упирается в маленькую, заросшую травой парковку, и Колин глушит двигатель. Мы тут же погружаемся в плотную тишину, характерную для побережья. Она наполнена мерным шумом прибоя.

Колин вылезает из машины, я следую его примеру и иду за ним к скамейке, которая стоит над подковообразной бухтой.

– Никогда здесь не была, – говорю я, удивленная тем, что на острове есть уголки, которые я не успела изучить как свои пять пальцев.

– В детстве я обожал здесь все исследовать, – Колин усаживается на скамью и сдвигается, чтобы освободить мне место. – Дом родителей вон там. – Он кивает на ряд величественных домов с ухоженными живыми изгородями, многочисленными балконами, разноуровневыми террасами и дорогостоящими видами на залив и океан.

– Здесь так мирно, – вздыхаю я.

– Ты не видела, как все здесь выглядит днем, – смеясь, говорит он. – Там спуск для рыбацких лодок. А эгоист-инспектор кружит поблизости и требует права от всех, кто на воде. Это целый спектакль.

Я улыбаюсь, представляя, как отдыхающие рассаживаются в своих патио и пьют коктейли под аккомпанемент споров о вкусовых качествах устриц и моллюсков.

– Раньше я постоянно там ошивался, – продолжает Колин. – Сидел на берегу и наблюдал. Мои родители ужасно ругались, говорили, что там «дурно пахнет».

Я слышу всплеск и вскакиваю. Я уже давно не бывала на берегу ночью. Мы с Ноем порой ставили палатку на пляже возле дома, хотя бы раз за лето. В прошлом году мы не успели, так что после его смерти я практически не подходила к воде, так, лишь проезжала мимо.

– И именно здесь я сделал предложение, – кашлянув, говорит Колин. – Это было четвертого июля, в День независимости. Кажется, мне каким-то образом удалось убедить ее, что это я устроил салют в ее честь. Отсюда он и в самом деле воспринимался, как наше личное шоу.

Поднимается ветер, и я поплотнее заматываю шарф.

– С тех пор я сюда не приходил. – Колин скрещивает на груди руки. – Дорога идет вокруг поселка, и теперь я езжу более длинным путем. Даже несмотря на то, что она была здесь лишь однажды, в тот самый день. Не знаю. Как будто она все еще здесь.

Я выпрямляюсь. Ведь я точно так же чувствовала себя в «Ройяле». Забавно, до какой степени некоторые места могут пропитываться духом другого человека. Словно этот человек все еще там, словно он был там всегда, ждал, когда ты вернешься.

– В общем, – говорит Колин, – я представляю, насколько трудно тебе было сегодня вечером. У Макса. Я знаю, что для тебя было важно привести меня туда. И я рад, что у тебя получилось.

Я вожу носком ботинка по плотному песку, сырому от холода.

– Ярко было, правда? – Колин улыбается. – Я имею в виду концерт. Здорово она пела.

– Гм, – мычу я.

Мне всегда было тяжело обсуждать музыку, которая мне нравится. Наверное, отчасти поэтому мне так нравится писать о ней. Мне нужно сначала «переварить» то, что я услышала или увидела. Музыканты проводят много времени с теми песнями, что дарят нам. Думаю, будет справедливо поступать точно так же и с нашим откликом на их творчество.

– Кажется, будто оказался где-то далеко, – говорит Колин. – Словно остальной мир перестал существовать. Наверное, еще ничто не вызывало у меня таких ощущений.

В голову мне приходит мысль: бывали времена, когда я считала, что именно такие чувства вызывает у меня Ной. Он настолько заполнял мою вселенную, что там не оставалось места для чего-то другого. Но допускаю, что я ошибалась. Возможно, так действовала на меня музыка, а Ной был ее частью. Музыка была первым языком, которому я выучилась – у родителей с их записями, у Макса с его концертами. Вероятно, размышляю я, именно поэтому в окружении музыки я по-прежнему как дома.

– Расскажи мне о нем, – неожиданно просит Колин. Он меняет позу, поворачиваясь ко мне, и его колено упирается мне в бедро.

– О Ное? – спрашиваю я. Колин кивает.

– Если хочешь, – добавляет он. – Извини. Я просто… иногда у меня такое чувство… Я знаю, некоторые находят помощь в нашей группе, но… иногда, мне кажется, лучше просто поговорить. С другим человеком, наедине. В этом ведь есть смысл?

– А я думала, что ты не стремишься искать смысл.

– Ты права. – Он кивает и усмехается. – Ты меня уела. Не стремлюсь.

Я вспоминаю первое собрание группы в театре. Колин тогда держался отстраненно, отказывался включаться в общую работу. Он казался ужасно замкнутым, создавалось впечатление, что он не нуждается ни в Банни, ни в нас. Но он прав. Вероятно, методы Банни действуют не на всех. Я еще не решила, действуют ли они на меня. То есть на меня настоящую. На ту, которая не мошенничает.

– Ладно, – храбро говорю я. Это тоже, должно быть, часть сделки. Если я и в самом деле собираюсь рассказывать, то придется заговорить. И почему бы не сегодня? – Уж больно много всего, – продолжаю я с нервным смешком. Колин смотрит на мои руки, и я обнаруживаю, что лихорадочно кручу на пальце обручальное кольцо. Поспешно зажимаю руки между коленями. – Даже не знаю, с чего начать.

– Как вы познакомились, – подсказывает Колин.

– Я знала его всегда, – говорю я. – Здесь все друг друга знают. Ноя точно знали все. Он был вундеркиндом. Всегда участвовал в конкурсах талантов, писал песни, когда еще ходил в подгузниках, и все такое. Но официально мы стали встречаться, когда я училась в восьмом классе. Он – в выпускном. Я пела в объединенном хоре – средние и старшие классы, – а он играл в группе. Однажды я осталась на пробы для соло – кстати, я их не прошла; я все время пыталась получить сольную партию, но мне ее не давали, – а Ной играл на пианино…

– А разве не на гитаре? – спрашивает Колин.

– Он играл на чем угодно. Стоило ему взять какой-нибудь инструмент, он уже знал, что с ним делать. Это было внутри него. В общем, в тот день он попросил меня прогуляться с ним до дома, что было странно. Мы жили не по соседству, а на улице стоял февраль, было холодно. Но мы выдержали. А после этого почти все время были вместе.

Колин вытягивает ноги и вздыхает.

– Странно это, правда?

– Что?

Он пожимает плечами.

– Есть люди, с которыми я не могу общаться. Короткого разговора с ними достаточно, чтобы у меня закипели мозги. И таких людей девяносто девять процентов. И вдруг появляется один человек, с которым говорить легко и просто. С которым не надо себя ни к чему принуждать. С которым чувствуешь себя будто наедине с самим собой.

– Да, – соглашаюсь я, – но лучше, чем наедине.

– Значительно лучше.

Колин смотрит на луну, дрожащую в воде, а я кошусь на его профиль. Его черты будто именно такие, какими должны быть: нос, лоб, подбородок – все сочетается в идеальных пропорциях. Лицо из тех, какие трудно запомнить с первого раза, потому что в них нет ничего особенного или странного. Но, понимаю я только сейчас, оно очень приятное – на такие лица можно смотреть долго, от них не устаешь.

– И что было дальше? – тихо спрашивает Колин, не отводя взгляда от луны.

– С Ноем? – спрашиваю я. – Он умер во сне. Какая-то дурацкая штука с сердцем. Врач сказал, что такое может случиться с кем угодно.

Колин щурится, как будто хочет разглядеть что-то в темноте. Его рот кривится, как будто от боли.

– Ничего подобного, – говорит он. – Такое не случается с кем угодно.

Моей шеи касается прохладный ветер, а в горле встает комок. Я сглатываю его и плотнее запахиваю куртку.

– А у тебя? – спрашиваю я. – Ее звали Анна, да? Ты говорил, что ваши родители дружили.

Колин откашливается.

– Но росли мы не вместе, – отвечает он. – Наши мамы были соседками по комнате, когда учились на юридическом факультете, а после окончания поддерживали отношения. Она выросла в Нью-Йорке. А мы жили в Бостоне. Я встречался с ней раза четыре или пять, когда мы ездили в гости. Мы все вместе ходили в рестораны, и нас с ней заставляли сидеть рядышком. Она была прекрасна. Явно мне не по зубам, и я, естественно, решил, что она дура и вертихвостка.

Я смеюсь, поднимаю ноги на скамью и обхватываю руками колени.

– Ну, а она такой не была, – говорю я.

– Естественно, не была. – Он улыбается. – После колледжа наши родители были на чьей-то свадьбе, и мы с ней там снова увиделись. На тот момент ни она, ни я ни с кем не встречались, так что весь вечер мы с ней провели вместе, танцуя и разговаривая. Она была такой же красивой, какой я ее помнил, но стала еще и очаровательной. Умной. Все время говорила правильные вещи. Каждый раз, когда я выдавал какую-нибудь чушь, а это, как ты понимаешь, случается часто…

– С тобой? – смеюсь я. – Никогда не поверю.

– Она спасала меня. Она превращала это либо в шутку, либо во что-нибудь поумнее. Она была волшебницей. Она изменила мою жизнь… Даже не знаю. Просто повернула ее в правильную сторону.

Я сдираю алый лак – вчера, когда была у Лулы, я, поддавшись порыву, решила покрасить ногти. Это была плохая мысль: яркий лак лишь привлекает внимание к тому факту, что я постоянно грызу ногти, постоянно копаюсь в проблемах и этим только ухудшаю дело.

– Мы узнали, что у нее рак яичников, через год после нашей свадьбы, – говорит Колин. – Сначала мы не восприняли это как катастрофу. Она не хотела детей и никогда не скрывала этого. Мы даже шутили, что она идеальный кандидат для рака. Она была молода. В хорошей форме. Да, она согласна лишиться яичников. Что тут такого? Они просто занимают место. – Колин грустно улыбается. – А потом началось ухудшение, быстро. В апреле у нее закончился курс «химии», а в июне она умерла, – продолжает он. – Ты читала, как это бывает? Все было еще страшнее. Сначала она изменилась внешне. Потом изменилось ее поведение. Нужно было облегчать боль, но так, чтобы при этом она хоть немного бодрствовала. Это превратилось в борьбу. В конечном итоге она сдалась.

Я судорожно вздыхаю. Колин сует руки в карманы, откидывается на спинку и поднимает лицо к небу. Мы сидим так несколько минут, молча, не говоря ни слова. Я жду, когда между нами возникнет неловкость, но она не возникает. Ощущение такое, будто мы спрятались в большом пузыре, наполненном мягким, уютным воздухом, доступным только нам.

Я тоже откидываюсь на спинку и закрываю глаза. Колин случайно толкает меня локтем, вытаскивая руку из кармана, и берет мои беспокойные пальцы в свои. Мы глядим на неподвижную воду, на безмолвную луну, владевшее мной беспокойство наконец стихает, и я перестаю думать, перестаю ждать подвоха.

Глава двадцатая

– Ты думаешь, что делаешь заявление, но это не так.

Лула в черном кружевном лифчике и обтягивающих черных джинсах стоит перед моим шкафом. Сегодня вечер пятницы, и мы собираемся тусоваться, во всяком случае, Лула. Я же сижу на своей кровати и роюсь в коробке с мамиными вещами, найденной в подвале. Я искала записи, что-нибудь, что поможет мне с эссе, которое я должна написать и отправить в Бостон, как и было обещано мисс Уолш. На дне коробки я нахожу несколько выцветших фотографий и раскладываю их перед собой на кровати.

– Какое заявление? – спрашиваю я, перебирая снимки, на которых наши родители, в светлых полотняных брюках, лежат в гамаке, играют на гитаре, расчесывают друг другу волосы. Мне обидно сознавать, что на «семейных фото» детей мало. В те дни наши родители, кажется, и сами были детьми.

– Ты считаешь, будто тем, что ты носишь грязные джинсы и безразмерные рубашки, ты заявляешь: «Мне плевать на ваше мнение, я выше всего этого», – говорит Лула, театрально бросая в кучу на полу одну фланелевую рубашку за другой. – А на самом деле ты заявляешь: «Я не умею одеваться. Я овечка, заблудившаяся в лесу. Кто-нибудь, пожалуйста, помогите».

– А вот это? – спрашиваю я, поднимая фотографию, на которой мы с Лулой, шестилетние, бегаем голышом по пляжу. – Я вот такие заявления должна делать?

Лула бросает на меня быстрый взгляд.

– Так уж наверняка было бы лучше, – язвит она. – Разве тебе нужны семнадцать пар одинаковых джинсов? А вот эти фуфайки тебе велики.

– Они остались от Ноя, – говорю я, не поворачивая головы. Я почти чувствую, как Лула хмурится.

– Извини, – говорит она, – но от этого они лучше не становятся.

– Я тебе сказала – надену все, что скажешь. Я овечка, заблудившаяся в лесу.

Все это с самого начала было идеей Лулы Би. Она где-то проведала, что старшеклассники устраивают вечеринку в Ветропарке, на уединенном поле рядом с самой высокой точкой острова, там, где возвышаются два ветряка. Празднуется чей-то день рождения – а может, и несколько дней рождения, Лула точно не знает, – но главное то, что, по слухам, будут выступать Ава и Аддисон, которые познакомились еще в детстве, в секции хип-хопа, и с тех пор вместе танцуют. Лула не смогла объяснить, что это будет за представление, но четко заявила, что никакая сила не помешает ей и, соответственно, мне взглянуть на то, что наверняка окажется унизительным зрелищем и просто катастрофой.

Она пришла после уроков и согласилась дать мне поработать над моим эссе при условии, что потом я составлю ей компанию. Цена была завышенной, если учесть, что придется стоять на холоде, стараться не обращать внимание на окружающих или терпеть их безразличие и пропахнуть костром. К тому же все это не входило в мои планы на выходные. А вот над эссе мне поработать хотелось. Я уже знала, с чего начать – с Лорел Рейнс, с «Блонди», с Эллы Фитцджеральд и с мамы. А затем рассказать, какой микс мама заставляла нас слушать в машине: настоящую мешанину из разных стилей, начиная с Эллы Фитцджеральд, с ее «скатов» и слащавого A-Tisket, A-Tasket, и кончая живенькой «Висеть на телефоне» в исполнении группы «Блонди». Я знаю, что она любила музыку, любую, и хотела, чтобы я тоже ее полюбила. Но во всем это было и нечто большее. Она хотела, чтобы я поняла: я могу делать что угодно. Могу петь тихо или громко, в чулках и кружеве или в черных кожаных штанах, и как бы я ни пела, меня услышат.

– Ты не оставляешь мне поля для деятельности, – вздыхает Лула. Наконец она вытаскивает белую прямую рубашку, оставшуюся, думаю, от школьных концертов. Надевает ее – на Луле рубашка скорее напоминает сексуальное платьице. Застегивает ее так, что остается видно кружево лифчика и верхняя часть ее крохотных грудок.

Для меня она выбирает платье до колен, серое с черными горизонтальными полосами.

– Как насчет этого? – спрашивает она и принимается что-то искать на моем столе.

Я рассеянно смотрю на платье.

– Никак, – отвечаю я. – Джулиет заставила меня надеть его в гости к ее родственникам.

Я возвращаюсь к записям и просматриваю заметку на обратной стороне обложки «Эллы в Берлине», того самого концерта, на котором Элла до смерти очаровала немецкую аудиторию, забыв слова «Баллады о Мэкки-Ноже» и тут же сочинив новые. Я слышу громкий треск, резко поднимаю голову и вижу, что Лула уже успела надрезать платье ножницами, а теперь отрывает от подола асимметричную полосу.

– Что ты делаешь? – кричу я.

– Помогаю, – отвечает она. – Доверься мне. – Бросает мне платье и достает черные ботильоны до щиколотки, еще одно приобретение Джулиет. Та где-то прочитала, что они в моде, и явно рассердилась, когда эта модная обувка заняла место в дальнем углу моей гардеробной. С тех пор она больше ничего мне не покупала.

Я заставляю себя слезть с кровати и примеряю платье. Недовольно гляжу на свое отражение, но в глубине души поражена тем, как здорово оно смотрится укороченным. Мои ноги кажутся более длинными, но, как это ни удивительно, не тощими, а полоски – я боялась, что они увеличат и без того пышные бедра и грудь – очень удачно подчеркивают мои формы.

Лула красится в ванной, пока там купают детей, что Грейс воспринимает как дополнительное развлечение, а Элби – как величайшее оскорбление.

– Девчонки, прочь из ванной! – то и дело выкрикивает он, пока Джулиет не напоминает ему, что как мальчик он тут в меньшинстве. Наконец он обматывает бедра полотенцем, так же, как папа, и топает в свою комнату, что-то бормоча насчет «отсутствия уважения» и «личного пространства».

Когда мы уходим, папа и Джулиет сидят в гостиной и делают вид, будто читают журналы, которые они ради такого случая, должно быть, вытащили из мусорного ведра. (У Джулиет каталог «Л. Л. Бин», у папы дико старый «Спортс Иллюстрейтд».) Ясно, что спектакль устроен для того, чтобы дать мне последние наставления.

– Не пей, за руль не садись, – говорит папа, подавая Луле пальто. – Позвони, если нужно будет за тобой заехать. И не задерживайся допоздна.

Я беру с комода шарф и улыбаюсь. Такое впечатление, что за то время, пока я жила у Ноя, они переполнились родительскими указаниями, и теперь эти инструкции буквально хлещут из них фонтаном.

– Знаешь, как я поступала в таких случаях? – Джулиет улыбается, отрываясь от тонких глянцевых страничек с пуловерами и одеялами с вензелями. – Брала стакан пива и тянула его весь вечер. Так к тебе никто не будет приставать.

– Значит, вы предлагаете нам пить пиво? – спрашивает Лула.

– Притворяться, – уточняет папа. – Просто держите в руке стакан и делайте вид, будто пьете.

– Да, это многое объясняет, – говорю я. – Только мы опаздываем.

Я подталкиваю Лулу к двери, даю еще порцию обещаний и почти бегу к машине.

– Итак, вперед, веселиться? – спрашивает Лула, когда мы трогаемся с места. – Добро пожаловать в мир американской молодежи.

* * * * *

Ветропарк распложен в самом конце длинной и ухабистой грунтовки. На одном конце поля стоят машины, рядом толпа подростков, и дымится только что разожженный костер. Лула ставит грузовичок Скипа на свободное место и что-то кричит в открытое окно.

– С неприметностью покончено, – бормочу я, когда мы вылезаем из машины.

– Куртку оставь, – командует Лула. – Я столько времени откапывала тебе приличное платье не для того, чтобы ты весь вечер прятала его под курткой.

Со стоном бросаю куртку на переднее сиденье. Мне сразу же становится холодно, и я обматываю шею и плечи шарфом Ноя.

Лула тут же устремляется к кулеру, протискиваясь между двумя жалкого вида парнями, которых я встречала на уроках химии. У каждого в руке по пиву, а на лицах – вечное выражение озадаченного удивления.

– Смотри-ка, – смеясь, говорит один из них. – А вот и Малышка Лула.

Лула выхватывает у них из рук стаканы и передает мне один.

– Истинные джентльмены, – сияя, объявляет она, берет меня за руку и тащит к костру.

Мы находим местечко рядом с ветряками, и Лула настаивает, чтобы мы легли на землю и снизу взглянули на гигантские сооружения.

– Они похожи на роботов-динозавров, – говорит она.

Она права. Мельницы выглядят одновременно и доисторическими, и футуристическими, рядом с ними легко почувствовать себя крохотной песчинкой.

– Я не была на тусовках с… – Я замолкаю и задумываюсь. – В буквальном смысле не могу вспомнить, когда в последний раз была на вечеринке.

– Ной не любил тусовки? – спрашивает Лула.

Она садится, делает большой глоток пива, с отвращением морщится и выливает остатки на землю.

– Мы все время проводили с группой, – оправдываясь, отвечаю я. – Репетировали. Или просто гуляли с Россом и его компанией. А чаще просто были вдвоем. Смотрели фильмы. Ничего особенного.

– А я, ребята, всегда считала вас настоящими рок-звездами, – хмыкает Лула.

– Едва ли, – улыбаюсь я. – Но все равно было здорово.

Лула ерошит себе волосы на затылке.

– Я время от времени заваливаюсь на подобные мероприятия, просто чтобы напомнить себе, почему я не бываю на них чаще, – говорит она.

– И тебя ничего не смущает? – спрашиваю я.

– А что меня должно смущать? – с вызовом бросает она. – То, что меня не пригласили? Неуютно себя чувствуешь, только когда волнует чье-то мнение, а мне-то плевать. Я бы тоже не пригласила никого из тех, кто сейчас здесь. Поле – общественное место. Мне нравятся ветряки. Точка.

Я смотрю на Лулу и прикидываю, какая часть из того, что она сказала, правда. Нет сомнений, что-то ее все же волнует. Но она изо всех сил старается этого не показывать. Я оглядываю знакомые лица. Ребята смеются и шутят, пихаются локтями и склоняют друг к другу головы – в общем, делают вид, будто не таращатся на нас. А ведь это довольно приятно – быть среди людей, пусть даже они тебе не друзья.

Через некоторое время кто-то выключает музыку, звучавшую с айпода через портативные динамики, и все собираются в стихийный полукруг у костра. Слышится улюлюканье, крики, и неожиданно между ветряками возникают две фигуры. Они одеты в комбинезоны из металлизированного спандекса, на лицах африканские маски. Если бы я не знала о выступлении Аддисон и Авы, я бы никогда не догадалась, что это они.

Двигаясь словно на шарнирах, они выходят в центр полукруга и в тишине замирают на несколько мгновений. Лула шепчет:

– Вот. Прикольно.

Я пихаю ее, чтобы она замолчала, и, как могу, вытягиваю шею, чтобы видеть поверх растущей толпы.

Опять звучит музыка, пульсирующий электронный ритм, и девчонки начинают танцевать. Сначала их движения механические и намеренно дерганые, а потом, постепенно замедляясь, они становятся более плавными, переходя в хорошо поставленный, красивый современный танец. Одна из девушек – судя по росту, Аддисон – делает несколько переворотов вперед, и толпа реагирует на это восторженными воплями. В какой-то момент музыка замедляется, и девчонки очень грациозно исполняют короткий балет.

В финале музыка опять меняется, и на этот раз звучит быстрая и заводная песня, слова которой знают все. Мы с Лулой вскакиваем – это получается как-то само собой – и хлопаем вместе со зрителями, а девчонки подпрыгивают и извиваются, прежде чем упасть на траву и замереть в изнуренных позах.

– М-да, неутешительно, – говорит Лула, когда мы садимся на землю под оглушительные аплодисменты и одобрительные возгласы.

– В каком смысле? – смеюсь я. Выступление было безупречным, а само зрелище увлекательным.

– В том смысле, что потрясающе, – отвечает она. – И где же тут веселье?

Я тыкаю ее в плечо и улыбаюсь.

– Может, иногда веселье – это просто веселье, – говорю я.

– Вульгарно. – Она закатывает глаза. Неожиданно она вся подбирается и прячется за меня.

– Что? – спрашиваю я, оглядываясь по сторонам. – Что случилось?

– Гас, – шепчет она у меня за спиной.

– Где?

– Не смотри! – пихает она меня локтем в поясницу.

– Сядь нормально, – ровным голосом говорю я. – Ты должна сесть нормально.

– Нет, не сяду, – отвечает она. – Мне здесь вполне уютно, мы можем разговаривать, и я не двинусь, пока…

– Пока он не подойдет к нам вплотную и не помашет? – цежу я сквозь стиснутые зубы и машу бородатому великану, идущему к нам.

– Нет, – впадает в панику Лула. – Не-е-ет. Я незаметным движением подпихиваю ее вверх, и тут подходит Гас. Он улыбается и с удивительной ловкостью садится на землю.

– Лу, – говорит он. – Ты пришла.

– В каком смысле я пришла? – почти рявкает Лула. Я тыкаю носком ботинка ей в ногу. – То есть, – запинаясь, лепечет она, – разве я говорила тебе, что собираюсь сюда?

– Нет. – Гас пожимает плечами. – Я просто предположил, что ты можешь быть здесь. Тусовка старшеклассников и все такое.

– Но это все равно не объясняет, почему здесь ты, – криво усмехается Лула. Я толкаю ее локтем, и она вскрикивает. – Проклятье. Я в том смысле, как ты здесь оказался? Ради ветряков?

– Что? – Гас вопросительно изгибает темную бровь. – Нет. Знаешь Деклана из салона? Он парень одной из танцовщиц, кажется, той, что поменьше. Она нас и пригласила, – сообщает он. – Надеюсь, ничего страшного?

Лула фыркает.

– Я, что, полиция нравов? – заявляет она.

– Н-нет, – запинается Гас. – Просто я думал, что это, как бы сказать, твоя территория…

– Нет у меня никакой территории, – отрезает Лула, и Гас неловко отодвигается.

– Привет. – Я перегибаюсь через ноги Лулы и быстро протягиваю руку. – Я Тэмсен. Подруга Лу.

Мы обмениваемся рукопожатием, и Гас улыбается. Теперь мне видно, что у него глаза глубокого голубого цвета, и когда он улыбается, в уголках собираются милые морщинки.

– А я и не знал, что у Лу есть подруга.

– Она у нас своего рода одинокий волк. Но мы работаем над этим.

– Мы? – уточняет Лула.

– Ага, – киваю я. – Между прочим, – и я посылаю Луле коварную улыбку, – мы как раз обсуждали ее день рождения. Он на следующей неделе.

– Нет, – грозно заявляет Лула, – ничего мы не обсуждали.

– У тебя день рождения? – спрашивает Гас. – Ты мне не рассказывала.

– У нее день рождения, – подтверждаю я. – И мы как раз решали, кого пригласить и как отпраздновать. Устроить тусовку на берегу, например. Ты тоже приходи, обязательно. Что скажешь, Лу?

Мы с Гасом оба смотрим на Лулу, но та либо заснула с открытыми глазами, либо впала во внезапный и полный ступор.

– На твой день рождения? Заманчивое приглашение. – Гас срывает пучок травы. – Ну, если ты хочешь видеть меня, естественно.

Лула вцепляется в края своих джинсов и театрально пожимает плечами.

– Решай сам, – бормочет она, но я абсолютно уверена, что на ее губах мелькает крохотная улыбка, даже не улыбка, а намек на нее.

– Отлично, – говорю я, обнимая ее за плечи. – Вот и договорились.

Гас встает.

– Рад был познакомиться, Тэмсен, – говорит он. – Лу, увидимся завтра в салоне?

Он протягивает руку, и Лула отвечает ему неким гибридом из удара кулаком и «дай пять». Как только он отходит на безопасное расстояние, Лула вскакивает и тащит меня за собой.

– Вот и доверяй тебе, – выдавливает она из себя по дороге к машине.

– Думаю, это означает «спасибо», – отвечаю я, вспоминая то утро, когда судья Фейнголд вытащила меня из полицейского участка.

Лула в сердцах хлопает дверцей грузовичка, и на секунду я пугаюсь, что зашла слишком далеко. Но вскоре, когда поле остается позади и в зеркале заднего вида отражаются только ветряки, бесшумно вращающие лопастями, Лула начинает прикидывать, какой наряд она наденет на грандиозное празднование своего дня рождения.

Глава двадцать первая

На следующее утро после типичного для Дианы завтрака из омлета с тофу и вегетарианского орехового пирога Лула отвозит меня домой. На площадке стоит чужая машина, какой-то блестящий седан, и я решаю, что кто-то из подруг заехал за Джулиет, чтобы вместе с ней, как обычно по субботам, отправиться в тренажерный зал.

Я открываю дверь и сразу понимаю: что-то изменилось. И дело не только в том, что в доме царит идеальная чистота. Раз в неделю Джулиет исступленно доводит дом до блеска, и вполне возможно, я как раз застала двадцатиминутную паузу перед тем, как дети вихрем пронесутся по дому и вернут беспорядок.

Я чувствую какую-то неживую, напряженную тишину и понимаю, что Грейс и Элби дома нет. Наверное, их на полдня забрала сестра Джулиет, что странно, так как папа и Джулиет очень трепетно относятся к семейным выходным.

Наверху скрипит половица, я слышу отдаленный шум голосов. Подхожу к «островку» на кухне, чтобы поставить на зарядку полностью севший телефон. Начинаю подниматься по лестнице, и тут телефон жужжит. Возвращаюсь к нему и вижу, что есть непрочитанное сообщение. Оно от папы: «Сег утрм приходят смотреть дом. Задержись до обеда. Папа».

Оставляю телефон на столе и в тысячный раз задаюсь вопросом, когда же папа перестанет подписывать свои эсэмэски. Слышу шаги наверху и пытаюсь вспомнить, в каком состоянии моя комната, не оставила ли я на виду что-то неподобающее? Вероятно, отвергнутая Лулой одежда так и валяется кучей на полу. Ну и пусть.

Застегиваю куртку и прикидываю, а не стоит ли позвонить Луле и попросить ее забрать меня. Но шаги наверху приближаются к лестнице, и я понимаю, что визитеры – а их, кажется, трое или четверо – спускаются вниз.

Почему-то вместо того, чтобы уйти или остаться и представиться, как цивилизованный человек, я решаю спрятаться. Быстро забираюсь в шкаф для верхней одежды и, оставив в двери крохотную щелочку, ставлю ноги между аккуратными рядами обуви и надписанными коробками со шляпами и перчатками.

– Как видите, работы тут немало, – говорит женщина, когда все оказываются внизу. В щелочку я вижу кусочек ее платья цвета лайма с каким-то белым рисунком и высокие коричневые сапоги. Еще двое, мужчина и женщина, идут за ней, держась за руки. – Но расположение выше всяких похвал. До города близко, можно дойти пешком, а до берега пять минут на машине.

– Он частный? – спрашивает женщина. Она кладет руку мужчине на талию, и я вижу, как на ее пальце сверкают бриллианты. – Берег?

– Формально нет, – отвечает риелторша. – Но место уединенное, народу немного. К тому же есть второй вход, тропинка, о которой мало кто знает. Она начинается здесь, сразу за забором. Могу показать вам перед отъездом.

У меня сжимается сердце. Я думаю об этой тропинке в лесу, о пещере, о неспешных прогулках с мамой, о том, как по дороге мы собирали морские сливы на варенье, которое она варила каждое лето.

– Бытовая техника, конечно, устаревшая, – говорит риелторша, цокая своими каблуками по кухне. Я слышу, как с чпоканьем открывается и закрывается дверь холодильника. – С установкой посудомоечной машины проблем не будет. Как только в наше время люди живут без посудомойки?

Я закатываю глаза. Джулиет через день жалуется на то, что у нее нет посудомойки, а вот меня ее отсутствие никогда не волновало, к тому же мытье посуды – это моя обязанность. Есть нечто приятное в том, чтобы стоять у раковины, чувствовать, как теплая вода струится по рукам, и смотреть в окно. Это своего рода медитация.

– А вот неординарность отделки мне нравится, – продолжает риелторша. По тени я понимаю, что она у плиты. – Этот фартук за плитой просто восхитителен. Думаю, он выложен настоящей мексиканской плиткой.

С трудом сдерживаю смех, вспоминая, как мама целый месяц расписывала дешевый кафель, а папа клеевым пистолетом приклеивал плитки к стене. Они потом еще несколько недель падали на стол и разбивались, пока папа наконец-то не нашел мастера, который посадил их на цементный раствор. Ту плитку, которую расписала я, желтую с ярко-фиолетовыми цветами, по настоянию мамы установили в самом центре, хотя она и не сочеталась с общим стилем.

– Да и встроенная мебель в гостиной высочайшего качества. – Я слышу, как они заворачивают за угол, и догадываюсь, что риелторша указывает на книжные полки, которые папа устанавливал вместе со Скипом, пока мама и Диана специальными губками красили стены в коридоре, а мы с Лулой Би строили крепость из упаковочных коробок в моей новой комнате. – Она идеальна для летнего дома.

Сердце екает, когда я представляю, что дом будет целых девять месяцев стоять пустым. Да, конечно, остров выживает только потому, что прослыл туристическим раем, но наш дом никогда не был частью той беспечной круговерти. Он пережил ссоры и слезы, радость и объятия, и множество перемен, поэтому это не просто временное пристанище на лето. Он – Дом.

– Если честно, – впервые заговаривает мужчина – все это время он не вынимал руки из карманов брюк с защипами, – если мы согласимся на предложение, то, вероятно, снесем его. Вы правы, место, конечно, идеальное, но все остальное…

– Совсем не в нашем стиле, – осторожно заканчивает женщина.

Я теряю равновесие и заваливаюсь на висящую на штанге одежду. Ухитряюсь не упасть на дно шкафа и прислоняюсь к стенке. Повисает тишина, и я не дышу, пока по шагам не понимаю, что визитеры идут к двери.

– Великолепная идея, – говорит риелторша. – Расположение – вот что делает этот участок особенным. Воспринимайте его как белый холст. И нарисуйте на нем дом своей мечты!

Я жду, когда захлопнется дверь и заработает двигатель седана, и только после этого выбираюсь из шкафа. Из панорамного окна гостиной я с бешено бьющимся сердцем наблюдаю за уезжающей машиной. Снести дом? Я иду мимо книжных полок, на которых все еще стоят любимые мамины книги – викторианская классика, детективы в дорогу, легкое чтиво для пляжа, – и на глаза наворачиваются слезы.

На кухне я провожу рукой по гладким керамическим квадратикам над плитой. Мама выбрала причудливый рисунок – она скопировала из какой-то книжки танцующие скелеты в сомбреро.

Я думаю о своей комнате, о своей кровати. Маминой кровати.

Беру телефон и убираю его в карман. Выбегаю из дома, оставляя дверь открытой. Какая теперь разница? Теперь уже ничто не имеет значения. Все, чем мы были когда-то, скоро исчезнет. Будет разрушено. И забыто.

* * * * *

– Прости, что не позвонила.

Колин стоит у двери. На нем гарвардская толстовка, в которой он был в тот день, когда я едва не сломала ему нос. У воротника красновато-коричневое пятно, и я делаю вид, будто не замечаю его.

– Тогда было бы неинтересно, – улыбается он. – Проходи.

У моих ног скачет маленькая коричневая собачка с жесткой шерстью и длинным, похожим на сосиску, телом.

– Лежать, Герти, – строго командует Колин, но Герти с еще большим энтузиазмом крутится у моих ног. – Герти, место! – приказывает он, и, как это ни удивительно, собачка семенит к своей подушке и сворачивается в аккуратный клубок.

Я иду за Колином через холл. Дом длинный, очень современный, он похож на соединенные между собой коробки. Одна стена просторной гостиной представляет собой сплошное окно, выходящее на залив.

– Милое местечко, – говорю я и надеюсь, что столь заниженная оценка спасет меня, если я уставлюсь на что-нибудь с отвисшей челюстью.

Колин ведет меня через кухню – залитую светом, с бронзовой фурнитурой, встроенными разделочными досками и двумя посудомойками – к обитым кожей креслам перед величественным камином.

– Мама читает много книг по дизайну, – говорит Колин, указывая на невысокий столик с глянцевыми журналами и толстыми альбомами в солидных переплетах. – Не эти, – добавляет он. – Эти для красоты.

Я смеюсь и смотрю на книги на столике. Некоторые из них мне знакомы: та, которая о фермах острова, и та, которая о местном художнике-пейзажисте, всеобщем любимце. Это летний дом, думаю я. Место, куда наезжают время от времени.

– Что случилось? – спрашивает Колин, усаживаясь в одно из кресел. Он одет в спортивные шорты, на щеках румянец – похоже, он только что с пробежки. – Ну, я не в том смысле, что должно случиться, но вид у тебя…

– Какой? – усмехаюсь я.

У меня все еще стучит в голове, в глаза словно песку насыпали, а кожа на кончиках пальцев саднит, потому что я сгрызла ногти до мяса, пока шла к Колину. Представляю, какое впечатление я произвожу.

– Встрепанный, – отвечает Колин. – Все в порядке?

Пытаюсь кивнуть, но почему-то это короткое движение вызывает у меня поток слез, и вот я уже горько рыдаю, утираясь бумажными салфетками, которые Колин одну за другой достает из коробки в форме ракушки.

– Извини, – бормочу я. – Да. Все в порядке. Колин смеется и садится рядом со мной на диван.

– Ну и слава богу, – говорит он, вздыхая с преувеличенным облегчением. – А я-то подумал, что ты чем-то расстроена.

– Нет, – улыбаюсь я и рукавом куртки вытираю мокрые щеки. – Все замечательно.

Колин откидывается и кладет руку на спинку позади моей головы. Я тупо смотрю на комок смятых салфеток и делаю несколько глубоких вздохов.

– Они продают дом, – говорю я. – Мой дом. Дом, где я выросла.

Колин кивает.

– Ты только что об этом узнала? Мотаю головой.

– Нет, – отвечаю я. – Знала давно. Но думала, что не буду переживать. Думала, что меня здесь уже не будет, когда все случится. Что уеду с группой или еще как-нибудь. А сейчас… сейчас я не знаю, куда мне деваться, что делать. И вообще… они хотят снести его. – Я чувствую, что глаза снова на мокром месте, и принимаюсь медленно дышать через нос.

– Кто хочет его снести? – удивленно спрашивает Колин.

– Я спряталась в шкаф, когда дом сегодня показывали покупателям, – объясняю я. – Мерзкой паре дачников в начищенных ботинках и брюках с защипами. – Испуганно кошусь на него. – Без обид.

– Я и не принимаю на свой счет. – Он пожимает плечами. – Мне защипы не идут.

Выдавливаю из себя смешок и качаю головой.

– Глупо. Я знаю, что это глупо.

– Это не глупо, – возражает Колин. Чувствую щекотку, и до меня доходит, что он перебирает волосы у меня на затылке. Пряди выбиваются из пучка и падают мне на лицо. Откидываю их назад. Колин убирает руку и чешет свой локоть, будто это и собирался сделать, а моей головы коснулся случайно.

Кашляю и устремляю взгляд на камин. Отделочный камень гладкий и девственно чистый, будто очагом ни разу не пользовались.

– Знаешь, все говорят, что часть тебя умирает?

– Прошу прощения?

– Ну, после… вместе с кем-то…

– А, – говорит он, улыбаясь. – Это один из сотен перлов, которые я слышу ежедневно. Мой любимый – «Всему свое время». Разве можно позаимствовать чужое? Вот было бы здорово. Если получится, позови меня.

– Обязательно.

Я понимаю, что меньше всего ожидала от себя разговоров на эти темы. Это все равно что прыгать через горящий обруч. Однако, похоже, в самом деле помогает.

– Не знаю, – продолжаю я. – В общем, я жалею, что это не так. Я бы очень хотела, чтобы часть меня умерла с Ноем. Но она не умерла. Я все еще здесь. Целиком. И только порчу себе жизнь. Несмотря на свои многочисленные обещания измениться, стать лучше. В конце дня я прихожу к одному и тому же: снова пытаюсь разобраться со всей этой мерзостью. – Я нервно сплетаю пальцы. – Это несправедливо. Как будто меня вынуждают сдать какой-то экзамен. – Я смеюсь. – Это нормально?

Колин наклоняется вперед и кладет руку на мои сцепленные пальцы.

– Нет ничего нормального. – Он на мгновение сжимает мои пальцы и убирает руку. – И это лучшее из того, что с нами случилось.

Я хмурюсь.

– То есть?

– Ты получила пропуск. Тебе как бы дали право делать что хочешь. – Он опять откидывается и кладет голову на спинку. – Ты можешь чувствовать что хочешь и как хочешь. Если не желаешь вылезать из кровати, можешь не вылезать. Если хочешь что-то изменить, можешь менять. Ты можешь быть такой, какой тебе хочется, и не обращать внимания на остальных. Хотя бы временно.

Я задумываюсь. Его взгляд настолько нестандартный, настолько сильно отличается от всего, чему меня учили. До настоящего момента мне казалось, что все – папа, Джулиет, судья и даже Лула Би – ожидают, что, что моя скорбь примет какую-то определенную форму. Что я буду чем-то занимать себя. Двигаться дальше.

– И как долго длится это «временно»? – спрашиваю я.

– Для меня – почти год, – отвечает он. – Сначала я с головой ушел в работу. Но потом понял, что работа не помогает. Радости не прибавилось, в офисе от меня не было никакой пользы. Мне нужно было просто… сбежать от всех. Понимаешь, люди дают тебе кучу советов, но надо помнить о двух вещах: все хотят тебе помочь. И никто не представляет, о чем говорит. Ни твой отец. Ни Банни. Ни я. Ты единственная, кто знает, что ты чувствуешь или чего хочешь. Доверяй своему знанию. И делай то, что подсказывает сердце.

Рука Колина снова лежит на спинке дивана, и я откидываю на нее голову. Я думаю о тех случаях, когда делала именно то, что хотела. Каждый из них заканчивался катастрофой.

– Помнишь, когда я тебе врезала? – спрашиваю я.

– Врезала? – Колин смеется. – Ну, скажем, слегка тюкнула.

Улыбкой вынуждаю его замолчать и указываю взглядом на пятно крови.

– Ничего подобного, – говорит он. – Видишь ли, все дело в том, что у меня была дикая простуда, и… нос уже был сломан, так что когда я лицом наткнулся на твою перчатку…

Я от души смеюсь.

– Ладно, – смягчаюсь я. – Пусть так. Может, от этого ты будешь лучше спать. Но суть в том, что ты огреб от девчонки.

Колин выпрямляется.

– Ты на что намекаешь? Хочешь реванша? – с вызовом спрашивает он.

– Может быть. – Я пожимаю плечами. – Только нам надо договориться, какое увечье считать достаточным. Чтобы мы были квиты.

Колин притягивает меня к себе.

– Мне синяки жить не мешают.

Я смеюсь и вдруг замолкаю. Я чувствую, что он смотрит на мой профиль. Какая-то сила, как магнит, притягивает меня к нему, и кажется, будто все во мне хочет этой близости. Поворачиваюсь и вижу его лицо. С его щек еще не исчез румянец, взгляд нежный и ищущий. Наши лица рядом, и неожиданно мои руки начинают двигаться сами по себе. Одна опускается ему на колено, другая касается его щеки, теплой и гладкой.

В глазах с золотистыми крапинками что-то мелькает, я чувствую, как сжимаются зубы Колина, как будто он увидел нечто, что испугало его. Однако в следующее мгновение он успокаивается и прижимается к моей ладони, причем так, будто только моя рука и может удержать его на этом свете. Я боюсь дышать, боюсь шевельнуться. Меня давно ни к кому не тянуло. Мне приятно ощущать ладонью тяжесть его головы, это и волнует, и успокаивает. И внове, и очень знакомо.

Нога касается его бедра, он кладет руку мне на талию. Обхватываю его лицо обеими руками и вдруг устремляюсь вперед. Наши рты приоткрываются, губы соприкасаются. В первое мгновение меня смущает стук наших зубов, но потом тело начинает таять, по нему растекается знакомое тепло. Я и не знала, как сильно скучала по всему этому. Как сильно скучала по ласке.

Я все еще тянусь к Колину, когда он внезапно отстраняется. Резкими, неловкими движениями встает с дивана, и я едва не валюсь туда, где он только что сидел, но ухитряюсь удержать равновесие.

Лицо Колина покрывает мертвенная бледность.

– Прости, – говорит он. – Я… это не…

Не сразу понимаю, что происходит, а когда понимаю, мне становится жарко от стыда. Прячу лицо в ладонях.

– Нет, – говорю я, – это я виновата. Это я… я думала… – Я вскакиваю. – Я пойду.

– Нет, – мотает он головой и хватает меня за руку. – Не уходи.

Стряхиваю его ладонь и иду к двери.

– Я предупреждала тебя, – шепчу я. – Я все только порчу.

– Ничего ты не портишь, – говорит Колин. – Просто я… я не хотел, чтобы ты думала… – Он спешит за мной, но я уже у двери. – Пожалуйста, остановись и послушай!

Замираю, держась за ручку двери.

– Я все время думаю о тебе, – признается Колин. – Это не метафора. В прямом смысле: едва у меня появляется какая-то мысль, она обязательно связана с тобой. Я действительно прошу прощения, просто я от этого теряю голову.

Я выпускаю дверную ручку. Чувствую руку Колина на своем плече и непроизвольно прижимаюсь к ней.

– Эй, – говорит он, – прости меня. Только не думай, что я все это спланировал.

– Спланировал? – Удивленно смотрю на него. – Я без приглашения заявилась к тебе. Рыдала у тебя на диване. Поцеловала тебя. А что же сделал ты?

Я не рассчитывала, что мои слова прозвучат как вызов, но они звучат именно так. Я не успеваю опомниться, как Колин обхватывает мое лицо, и мы снова целуемся, только на этот раз без малейшей неуклюжести. Не цепляемся носами. Не стукаемся зубами. Мы целуемся, как должно, словно для нас это абсолютно естественное дело, словно все остальное – это лишь шум и пустота.

Глава двадцать вторая

– Мы будем загорать?

Библиотекарша Карен вылезает из минивэна и смотрит на клочок бумаги с адресом. Такой же адрес я получила в эсэмэске от Банни, и вот сейчас мы все здесь, перед обветшалым домиком в промзоне около аэропорта.

Марта стоит под выцветшей до серости вывеской с некогда желтыми мультяшными солнышками.

– Сомневаюсь, – отвечает она, улыбаясь мне.

Марта добралась первой, я вслед за ней. Мы с Колином приехали по отдельности, хотя послеобеденные часы провели вместе на пляже недалеко от его дома. Теперь, после того дня, когда я заявилась к нему без предупреждения, мы почти всегда вместе. Сидим на пляже, или ходим в экспедиции с Герти (если можно назвать экспедицией неторопливую прогулку в лесу в ожидании, когда коротконогая собачка все обнюхает), или просто бездельничаем у него на террасе. Мне уже трудно представить, что были времена, когда я после уроков занималась совсем другим. Если думать об этом слишком много, становится страшно, но чаще я слишком счастлива, чтобы думать.

Пытаюсь сдержать глупую улыбку, когда Колин останавливает свой старый «БМВ» на поросшем травой пятачке. Банни и Лиза приезжают сразу вслед за ним, и вскоре мы все собираемся у крыльца и ждем дальнейших инструкций.

Банни лезет в свою сумку и достает пять повязок на глаза. Колин смеется, и я незаметно пихаю его в бок. В ответ он щекочет мне ребра, и я стараюсь не ежиться. Негоже флиртовать на собрании группы психологической поддержки вдов.

– Сегодняшняя «Активная скорбь» связана с депрессией, – говорит Банни, раздавая нам повязки, из гигиенических соображений упакованные в прозрачные пакетики. – Я долго думала, как обуздать эту негодницу. Обычно я предпочитаю подбирать тот вид деятельности, который иллюстрирует нужную мне стадию – ну, как вы понимаете, пробуждает ее, что ли. Но у меня такое чувство, что с этой вы все знакомы не понаслышке, и у меня нет желания добавлять вам депрессии.

– Слава богу! – с преувеличенным облегчением вздыхает Карен, и мы смеемся.

– Поэтому я подумала: а почему бы не сделать противоположное? – Банни поднимается по ступенькам.

В одной половине здания – мастерская по ремонту электроники, в витрине выставлены обновленные ноутбуки, планшеты и смартфоны. Интересно, говорю я себе, а вдруг противоположностью депрессии будет новенький айпад или «читалка» «Киндл»?

Банни ведет нас мимо входа в мастерскую ко второй двери, и я снова вижу мультяшные солнышки – с помощью трафарета они нарисованы на стене на уровне глаз. Банни достает ключ, вставляет его в замок и отпирает дверь. За дверью помещение, напоминающее компьютерную лабораторию.

– Добро пожаловать на светолечение, – говорит Банни.

Мы заходим в комнату, маленькую и темную, с плотными белыми шторами на высоких окнах. Сильно пахнет лавандой, и вскоре я понимаю, что запах исходит от многочисленных масляных диффузоров, стратегически расставленных возле вентиляторных обогревателей. В комнате тепло, но не жарко, перед необычными мониторами стоят мягкие кресла с откидной спинкой.

– Что это за место? – спрашивает Лиза у меня за спиной.

– Знаю-знаю, – улыбается Банни. – Вид немного безумный. Вот это – кабинки для светолечения. Наука утверждает, что свет помогает. Я впервые использую для группы этот метод, так что мне интересно узнать ваше мнение. Садитесь и устраивайтесь поудобнее. Сейчас посмотрим, как запускать эти штуковины.

Я выбираю место напротив Колина и запихиваю свою джинсовую куртку под стол. На мониторе ничего нет, и пока Банни просматривает заламинированную и вставленную в рамку инструкцию, я понимаю, что особой сложности в управлении устройствами нет, так как кнопка всего одна – «вкл./выкл.». Нажимаю на нее, экран оживает и начинает светиться белым, медленно разгораясь до ослепительного сияния.

– А теперь наденьте повязки, – говорит Банни. Колин подмигивает мне из-за своего монитора, а я пихаю его под столом, но пинок не достигает цели, потому что нога натыкается на переплетение проводов. Банни бросает на меня строгий взгляд и продолжает: – Придвиньте свои кресла к столу и откиньтесь так, чтобы вам было приятно. Верно. Расслабьтесь. Успокойте свое сознание, и пусть свет омывает вас, как теплая вода. Я вернусь через полчаса, но вы можете продолжать сеанс и дольше. Наслаждайтесь. – Банни щелкает переключателем на стене, и из динамиков над головой слышится белый шум. Дверь захлопывается, и мы остаемся плавать в потоках света и тишины.

Сначала мне не сидится спокойно, я чувствую трепыхание в груди, как и каждый раз, когда Колин рядом. Но вскоре успокаиваюсь, тело расслабляется в уютном кресле. Свет ласкает меня теплом, кожу начинает пощипывать, но не противно, не как от чего-то едкого. Такое ощущение, будто все поры раскрываются, свет проникает сквозь них и струится в самые темные, злые уголки, до которых я никогда не могла добраться.

Когда Банни возвращается, я испытываю своего рода разочарование, и если бы не услышала, как Колин встает, возможно, еще бы посидела. Снимаю повязку, жду, когда глаза привыкнут к полумраку. Все собирают свои вещи и, как зомби, движутся к двери, все, кроме Лизы, которая продолжает сидеть перед своим монитором, купаясь в сиянии.

Снаружи Банни рассаживает нас на ступеньках и просит высказаться. Марта заметно отдохнула, она использует такие слова, как «плыть» и «освобождение», а Карен от души улыбается. Банни, несмотря на то, что она сама не сидела перед монитором, радуется, упивается нашими явными достижениями и, обходя всех по кругу, нежно дотрагивается до головы каждого, словно играет в «Утка, утка, гусь».

Через какое-то время Марта встает и уходит, за ней уходит и Карен. Пока Банни подолгу задерживает каждую из них в прощальном объятии, Колин придвигается поближе ко мне.

– Что думаешь? – спрашивает он. Я улыбаюсь.

– Еще не знаю, – отвечаю я. – Но точно как-то действует.

– Да? – Он многозначительно изгибает бровь. – А я все никак не мог найти удобную позу. Все думал, как было бы забавно, если бы кто-нибудь нас сфотографировал. Мы наверняка были похожи на каких-то диких солнцепоклонников, боящихся, как ни странно, самого солнца.

Я пихаю его коленкой.

– Ты все пропустил, – говорю я. – Эта штука, между прочим, действительно работает.

Колин пожимает плечами, встает и протягивает мне руку.

– Вероятно, тебе придется убедить меня в этом, – говорит он. – За порцией брауни.

Я улыбаюсь и иду за ним к машинам, но тут понимаю, что оставила свою куртку под столом. Мы договариваемся встретиться в «Пекарне», и я возвращаюсь в ту самую комнату, где проводился сеанс светолечения.

Лиза сидит спиной к двери, экран перед ней все еще излучает яркий свет. Сначала я вижу, что повязка валяется рядом с монитором, а потом замечаю характерное подергивание плеч. Наклоняюсь за курткой и иду к двери, но тут слышу сдавленные всхлипы. Я останавливаюсь, решая, как быть. А вдруг Лизе не понравится, что я нарушаю ее одиночество? Однако все же подхожу к ней.

– Лиза? – осторожно окликаю ее.

Она вздрагивает и смущенно прижимает ладони к щекам.

– Извини, – шмыгая носом, говорит она. – Пора уходить?

– Нет, – отвечаю, садясь на стул рядом с ней. – Нет. Забыла куртку. Я… я просто хотела убедиться, что с тобой все в порядке.

Лиза с трудом улыбается и стирает потеки туши.

– И зачем я только крашусь, – говорит она и смеется сквозь рыдания, смахивая темные кляксы с блузки. – Ведь дня не проходит, чтобы не плакала. Я в том смысле, что давно надо было сообразить. С тушью только хуже.

Улыбаюсь и придвигаю свой стул поближе. Я никогда не умела утешать. А вот мама была в этом мастером. Она всегда точно знала, какое количество ласки необходимо и где ее нужно применить. Нежно погладить по лбу. Уверенно сжать плечо. Похлопать по спине. Когда Ной из-за чего-то расстраивался, я делала то же, что обычно папа. Предоставляла его самому себе. Тогда мне казалось, что он именно этого и хочет, правда, сейчас я в этом не уверена.

– А ведь эта штука работает, верно? – говорит Лиза. – То есть работала… Несколько минут. Несколько минут мне действительно было… хорошо. Как раньше. Как будто ничего не случилось. Как в те короткие мгновения, когда просыпаешься. И еще не можешь понять, что реально, а что нет. Я люблю эти мгновения. Живу ради них, – грустно говорит она. – А потом встаю, готовлю завтрак и обед, обнимаю детей и рассказываю им истории об их отце. Рассказываю им то, что, как мне кажется, ему хотелось бы, чтобы о нем помнили. О тех днях, когда с ним было особенно весело, или когда он проявил особую храбрость, или особое внимание. Я делаю это, потому что хочу быть рядом с ними, я хочу, чтобы они знали: если им станет грустно, я буду рядом. Это моя работа, – говорит Лиза. – Ну, а если честно? Если бы я могла оставаться в кровати и жить только в этих мгновениях? До того, как они встанут? До того, как я им понадоблюсь? Я бы оставалась. Осталась бы там навечно.

Лиза достает из кармана платок и вытирает нос.

– Наверное, все это звучит жутко, – говорит она.

– Нет, – поспешно возражаю я. – Не жутко. Это звучит как правда.

Память возвращает меня к утренним пробуждениям после похорон – там, в коттедже. Я выглядывала из своего спального мешка на полу, обводила взглядом некрашеные стены, окна без штор, длинный пустой коридор. Задавалась вопросом, когда же Ной удосужится навесить двери, а потом вспоминала: никто их не навесит. Я одна. Это точно была худшая часть моего дня.

Я кладу руку на предплечье Лизы и принимаюсь поглаживать его сквозь мягкий хлопок джемпера. Она останавливает мою руку и слегка сжимает ее.

– Я отлично справляюсь до ночи, – говорит она. – Ночью почему-то тяжелее всего. Когда дети спят и в доме тишина. Сегодня, наверное, была худшая из ночей.

– Что-то случилось? – спрашиваю я.

Не хочу совать нос в чужие дела, но помню свои чувства, когда разговаривала с Колином в тот вечер у залива. Наверное, есть нечто, что обязательно нужно произнести, просто чтобы выпустить наружу.

– Да мой идиот-домовладелец, – машет рукой Лиза. – Он на лето поднимает аренду. Мы уже семь лет круглый год живем здесь, и вдруг он заявляет, что либо мы платим больше, либо выкатываемся. – Она пожимает плечами. – Я понимаю, такое случается повсеместно. Он сможет получать раз в десять больше, чем платим мы, за неделю. И все же. Горько ужасно. На несколько месяцев переехать куда-то с тремя детьми и всем нашим скарбом? Да и куда переезжать? У моей мамы не дом, а скворечник.

Лиза качает головой и наклоняется вперед. Вспоминаю, как мы с ней заговорили впервые, на скамейке напротив тренажерного зала. Она показалась мне такой собранной. А я тогда была в полной растерянности. Говорят, что скорбь накатывает волнами, что она, по сути, никогда не покидает человека. Интересно, к ней можно привыкнуть? Или она каждый раз накрывает, как цунами?

– Прости, – снова извиняется Лиза. – И зачем только я гружу тебя своими проблемами?

Я улыбаюсь.

– Уж лучше грузить кого-то, чем быть одной, – говорю я. – Разве не в этом суть? Я в том смысле, что разве мы ходим сюда не для этого? Те из нас, у кого есть выбор?

Лиза поворачивается ко мне, крепко-крепко обнимает, затем разжимает объятия и улыбается.

– Можно, я расскажу тебе еще кое-что? – спрашивает женщина. – Действительно жуткое? Иногда я смотрю на тебя, и мне становится завидно. Ты молода. То, что случилось с тобой, что случилось с Ноем, это, конечно, кошмар. Но ты справишься. Ты никогда его не забудешь, но переживешь свое горе. И из-за этого мне иногда хочется ударить тебя.

Я смеюсь.

– Давай! – говорю я, шутливо защищаясь, как на ринге. – Нападай.

Лиза легонько тюкает меня в руку.

– Не-а, – говорит она. – Ты мне слишком нравишься.

– Ты тоже мне нравишься, – улыбаюсь я.

– Спасибо, – отвечает она.

Я беру куртку и направляюсь к двери.

– Ты идешь?

– Наверное, посижу еще минутку, – отвечает она. – Не зря же платила деньги.

Она вытирает глаза и снова поворачивается к экрану. Выхожу из комнаты и закрываю за собой дверь, оставляя Лизу наедине с мерным, тихим гудением лечебного света.

На парковке я бросаю куртку на переднее сиденье минивэна Джулиет. Уже собираюсь сесть за руль, когда слышу позади себя голос.

Это Банни.

– Я здесь, – кричит она с переднего сиденья своей игрушечной машинки. На коленях у Банни спицы и недовязанный шарф. Она дергает головой в сторону домика. – Как там дела? Нормально?

– Ага, – отвечаю я. – Вернее, не совсем. Но к этому идет.

Банни перегибается через сиденье, открывает пассажирскую дверцу и манит меня к себе. Поколебавшись, я медленно усаживаюсь рядом.

– Ну, а ты как? – спрашивает она. – Как у тебя дела?

Пожимаю плечами.

– Нормально, наверное, – говорю я. – Лучше. Мне кажется.

– Я рада. – Она кивает. – Сначала я за тебя беспокоилась. Ты казалась мне крепким орешком, который не так-то просто будет расколоть.

– Серьезно? – смеюсь я.

Банни многозначительно поднимает брови.

– Уф! – всплескивает она руками. – Да, ты была будто в броне. У меня сложилось впечатление, что ты здорово в этом поднаторела.

– М-да, – произношу я. – Можно и так сказать.

– Я рада, что ты даешь нам шанс, – говорит она. – Это работает, если ты работаешь над собой. Разве не это тебе вдалбливали в голову в школе?

– Не уверена.

– Точно, это, – говорит Банни. – Как бы то ни было, я хотела, чтобы ты знала: я все заметила. И хочу предостеречь тебя.

– Предостеречь?

– Будь осторожна с Колином, – говорит она. – Он милый. Честное слово. Но он еще не дошел туда, куда добралась ты. Пока. Я бы никому не стала советовать, с кем связывать свою жизнь, это не в моем стиле. Что я знаю? Вы сможете когда-нибудь стать идеальной парой. Но я точно вижу, когда человек готов к чему-то, а когда нет.

Я ошеломлена и сижу не шевелясь. Банни похлопывает меня по коленке, и на ее толстых пальцах звякают кольца с выпуклыми прозрачными камнями.

– Это так, между делом. – Она пожимает плечами. – Ну что, до встречи в следующем месяце?

Я киваю, выбираюсь наружу и тупо наблюдаю, как машинка с шумом сдает назад и уносится прочь.

Глава двадцать третья

– Здравствуйте, могу я поговорить с Тэмсен?

В трубке звучит строгий незнакомый голос. Бросаюсь уменьшать громкость старого папиного магнитофона, недавно почищенного, надраенного и занявшего место посреди гостиной. Когда я дома одна, я слушаю старые мамины альбомы и включаю звук так громко, что любимые фотографии Джулиет, в рамках из «Поттери Барн»[15], начинают подскакивать на стене.

– Это Тэмсен, – говорю я.

Мне редко, а по сути, никогда не звонят на домашний телефон, поэтому я не представляю, кому я могла понадобиться, тем более в субботу. Папа и Джулиет повели детей на дневной киносеанс – это уже стало традицией в дождливые дни – и вернутся домой только к вечеру. Они предлагали присоединиться к ним за ужином, но мне не захотелось делать вид, будто я интересуюсь их поисками совершенного «семейного гнезда» в идеальном уголке пригорода, – эта тема не способствует моему аппетиту. Они все еще ждут ответа от тех людей с защипами и, кажется, совсем не расстроились, когда я рассказала о подслушанном разговоре и о намерении снести дом. «Досадно», – сказал папа, а выражение на лице Джулиет так и осталось безразличным. Вот и все.

– Тэмсен, это Валери Уэст из Бостонской консерватории, – говорит женщина, и у меня екает сердце.

Vwest@cityconservatory.edu. Тот самый адрес, на который неделю назад я отправила письмо с двумя вложениями – с эссе о песне Дилана, написанным для школы, и с еще одним, о маме и ее любимой музыке. Я отправила их вечером в воскресенье и четыре последующих дня как одержимая проверяла почтовый ящик. Но так как там не было ничего, даже краткого извещения о том, что письмо дошло, я сделала над собой усилие и выкинула эту историю из головы. Дурацкая была идея. Какое дело профессору из колледжа до случайных заметок о песнях, которые, как мне кажется, стоит послушать?

– Извини, что звоню в субботу, – продолжает женщина. – У нас сессия, и тут творится полнейший хаос.

– Ничего… страшного, – запинаясь, бормочу я.

– Твой телефон мне дала Карла, – говорит она. Не сразу соображаю, что Карлой зовут мисс Уолш. – Я решила поговорить с тобой, прежде чем отвечать по почте. Все еще предпочитаю общаться по телефону, когда хочу с кем-то познакомиться поближе, хотя я, кажется, в меньшинстве. – Валери фыркает, я смеюсь вместе с ней. Сердце громко бухает в груди, и я почти не сомневаюсь, что Валери слышит эти удары.

– Как бы то ни было, – говорит она, – Карла моя давняя подруга, и если она направляет ко мне своего ученика, я знаю, что на него стоит обратить внимание. Я прочитала твои работы. – «Работы». В ее устах это слово звучит очень профессионально, и я вдруг пугаюсь, что плохо вычитала тексты.

– У тебя и вправду великолепный стиль, – продолжает Валери. – Очень естественный. Сразу видно, как много значит для тебя музыка. Как горячо ты ратуешь за то, чтобы музыку слушали вживую. И мне это нравится. Писать о музыке – тяжелое испытание.

– Как танцевать об архитектуре, – вставляю я.

Буквально слышу, как Валери улыбается.

– Верно, – говорит она. – Все обожают эту цитату. Хотя, если честно, никогда не понимала почему.

– Я тоже! – восклицаю я. – Между прочим, я совсем ее не поняла.

Она хохочет, но никак не комментирует мои слова, и я воспринимаю это как позволение говорить дальше:

– В том смысле, что о музыке можно писать так же, как о чем угодно еще. Я просто пытаюсь объяснить, что слышу, что вижу, почему на что-то откликаюсь, а на что-то нет. Понимаете?

Валери вздыхает.

– Отлично понимаю. И поэтому ты должна учиться. Сейчас существует немало школ с хорошими программами по журналистике, причем многие, как и наша, сотрудничают с консерваторией. В них как бы соединяется лучшее от двух миров. Какие у тебя планы на следующий год?

– На следующий год? – повторяю я. – Еще не знаю. Я… не знаю, говорила ли вам мисс Уолш, то есть Карла, что я… некоторое время не посещала школу, и…

– Она говорила, что у тебя есть кое-какие проблемы, – отвечает Валери. – И я знаю, что тебе надо догонять класс. Но у меня есть идея. Когда ты составишь свое заявление, черкни мне пару слов или позвони – в общем, дай знать. Я напишу сопроводительное письмо с рекомендацией принять тебя после сдачи обязательных экзаменов и окончания летних курсов. Вот тогда и решим, как быть дальше. Что скажешь?

Машина, несущаяся за окном по мокрому асфальту, вдруг начинает двигаться, как в замедленной съемке. Воздух вокруг меня гудит. Заявление?

– Прошу прощения, – бормочу я, – вы имеете в виду… заявление на поступление в консерваторию?

После того разговора с мисс Уолш я особо не думала о колледже. И тем более не планировала поступать в консерваторию – ведь я не играю ни на одном инструменте, а про мое пение всегда говорили, что мне лучше заниматься этим в ванной.

– Тэмсен? – окликает меня Валери. – Ты здесь?

– Да, – отвечаю я. – Да, я здесь. Просто… я не уверена, я еще не решила, подавать документы или нет.

– А, – коротко произносит Валери. – Извини. Я просто предположила… обычно, когда Карла направляет ко мне какого-нибудь ученика, она хочет, чтобы я помогла ему с поступлением.

– Нет, – говорю я, – я имею в виду не только консерваторию. Я еще не решила, поступать мне куда-нибудь или нет.

– Ясно, – говорит Валери.

Грудь постепенно сжимает в тисках, и я принимаюсь говорить, слишком быстро, как будто поток моих слов поможет ей понять, что я не очередная безмозглая неудачница:

– Просто я надеялась, что у вас появятся какие-то идеи насчет… публикации. – Произношу это так, будто и в самом деле думала об этом. – Может, на каком-нибудь сайте, где я могла бы размещать то, что пишу. Или что вы даже… свяжете меня с каким-нибудь журналом. В общем, я рассчитывала, что вы поможете мне двигаться в верном направлении.

Я слышу шелест бумаги, потом Валери откашливается и говорит:

– Тэмсен, я не хочу повторять азбучные истины, но верное направление – это колледж. Уверена, ты неоднократно слышала это.

У меня по спине бегут мурашки. Я сажусь на краешек дивана и пытаюсь выровнять дыхание.

– Это верное направление, но по другой причине, не по той, что ты думаешь, – поспешно, почти скороговоркой добавляет Валери, будто ожидая, что я начну возражать. – Если тебя действительно интересует журналистика, в частности, возможность писать о музыке, тебе нужно окружить себя теми, кому интересно то же самое. Твои преподаватели, твои одногруппники – это те самые люди, которые однажды помогут тебе в твоей карьере. Как и в любой области, в журналистике есть определенные… трамплины. Конечно, без них можно и обойтись, но я не уверена, что тебе этого захочется.

У меня ощущение, будто мне следует и дальше убеждать ее, что учеба не для меня. Но правда в том, что я не знаю, что именно – для меня, а что нет. Я почти не думала о колледже, потому что решила: уже поздно что-то планировать. А если не поздно? Я вспоминаю брошюры, которые стащила у Ноя. Все вот это… и музыка? А что, если у меня еще есть шанс?

– Я не говорю, что не буду читать твои работы. И могу попытаться связать тебя с некоторыми редакторами. Им безразлично, учишься ты в колледже или нет, если то, что ты пишешь, их устраивает. Но это не повод для того, чтобы не учиться.

Я смотрю на магнитофон, где беззвучно крутится запись – слышны только ритмичные щелчки.

– Решать тебе, Тэмсен, – говорит Валери. – Но я надеюсь, что ты передумаешь.

* * * * *

– Что в пакете?

Колин сбрасывает резиновые сапоги и ставит их у стены, затем несет тяжелый на вид бумажный пакет в гостиную и садится рядом со мной на диван.

– Ты говорила, что у нас праздник, – говорит он и принимается рыться в пакете. – Я подошел к вопросу творчески.

Первым делом он достает запотевшую от холода бутылку игристого яблочного сидра.

– Сидр? – хмыкаю я, когда он устремляется на кухню за стаканами.

Время раннее, еще нет шести. Поговорив с Валери, я тут же отправила Колину эсэмэску. Я думала, что он заберет меня и мы поедем к нему, но вместо этого он заявился с гостинцами и, судя по всему, чувствует себя здесь вполне уютно.

– В общем, так, – говорит он, расставляя фужеры для шампанского – подарок на годовщину папе от Джулиет. По всей видимости, он собирается произнести тост. – Я слегка… шокирован. Тебе раз плюнуть – соблазнить меня при свете дня…

– Соблазнить тебя? – смеюсь я.

– Но нам лучше остаться в зоне «детям до шестнадцати», – говорит он, разливая золотистый сидр и подавая мне один фужер. – По крайней мере в доме твоих родителей.

– Разумно, – говорю я и чокаюсь с ним.

– Подожди. – Он отодвигает свой фужер. – За что пьем? Я ничего не понял из твоего сообщения.

Я улыбаюсь. «Хорошие новости, – написала я. – С колледжем заметано. Ведь правда?».

– Мне позвонила профессор из консерватории в Бостоне, – объясняю я. – Она говорит, у них запустили программу двойного высшего образования, по музыке и журналистике. Сказала, что если я хорошо сдам выпускные и закончу летние курсы, она поможет мне поступить.

Колин откидывается на спинку дивана.

– Ого, – произносит он. – Это… – Он сияет, на лице широкая и радостная улыбка, и я вижу, с каким усилием он сдерживает чувства. – А ты этого хочешь?

Пусть внутренний голос упорно твердит, что это ошибка, но последние недели я постоянно сравниваю Ноя и Колина. Будто заново открываю главу из истории папы и Джулиет. Там, где Ной сдержанно молчал, Колин напрямую высказывает свое мнение. Где Ной был оригинален, подход Колина предсказуем. Но у них есть одна общая черта, причем настолько важная, что я удивляюсь, как раньше не обратила на нее внимания: ни один из них ни разу не посоветовал мне, что делать.

Когда я ссорилась с папой или когда у меня в школе были неприятности, Ной просто спрашивал, что случилось, выслушивал меня, а потом задавал вопросы типа «И что ты собираешься делать дальше?» или «Чем я могу тебе помочь?». Иногда, когда мне хотелось, чтобы он так же завелся, как и я, вопросы доводили меня до бешенства. Но в большинстве случаев они просто заставляли меня свернуть с накатанной колеи. Чтобы взглянуть на ситуацию по-новому и задуматься.

– Наверное, – отвечаю я Колину. – Но больно все стремительно. И выглядит слишком просто. Такое впечатление, что мне сейчас перезвонят и скажут, что все было шуткой. – Я тяжело вздыхаю. – Скорее всего, я завалю выпускные или не закончу летние курсы.

– Как раз то, что нужно, – кивает Колин. – Пессимизм. Откроет перед тобой все двери.

Я пихаю его коленом.

– Знаю, – говорю я. – Я должна бы радоваться.

– Ничего ты не должна, – возражает он. – Забыла? У нас зона, свободная от долгов.

Сквозь стекло журнального столика я разглядываю ломаный узор на ковре. А что, если бы все сложилось по-другому? Я буквально слышу собственную мысль: «А что, если бы Ной был здесь?». Я тусовалась бы с группой, моталась бы с ними на гастроли, а в перерывах между разъездами строила бы с Ноем жизнь на острове. Не было бы это ложью? Не боялась ли я признаться себе, что хочу чего-то другого? Чего-то для себя?

– Не знаю, – продолжаю сомневаться я. – А что, если я поступлю и возненавижу учебу?

Колин пожимает плечами.

– Будешь ненавидеть, – говорит он. – Иногда. В первом семестре я каждую неделю думал о том, чтобы куда-нибудь перевестись. Но потом привыкнешь. Познакомишься с людьми, которые тебе понравятся. Или не привыкнешь, и займешься чем-нибудь еще. – Колин заправляет мне за ухо прядь волос. – Так что давай праздновать. Что бы ты ни решила, это все равно хорошая новость. Согласна?

– Согласна, – киваю я.

Колин лезет в пакет и достает картонную коробку с едой и два пластиковых контейнера. В одном дюжина устриц и приправы в маленьких баночках. В другом – приготовленные на пару, еще горячие мидии и мисочка с топленым маслом. В коробке – два огромных ролла, набитых сочным розовато-белым мясом омара.

– Давай есть.

– Зачем все это? – ошарашенно спрашиваю я.

– Я же говорил. – Колин пожимает плечами. – Я думал, что у нас праздник. А какой праздник без устриц?

Мы относим все эти деликатесы на заднюю террасу. Идет теплый дождь, поливая мамин разросшийся сад и качели Элби, его смертельный аттракцион. Я нахожу льняные салфетки и даже старую ароматическую свечу. Разложив салфетки на столе, зажигаю ее. Колин в восторге до тех пор, пока мы не понимаем, что от нее пахнет ванильным мороженым, а этот аромат совсем не сочетается с морепродуктами.

После ужина мы собираем мусор в пластиковый пакет. Колин усаживает меня к себе на колени и растирает мои руки в пупырышках гусиной кожи. Я кладу голову ему на плечо и вдыхаю его запах. От него всегда пахнет чистотой и свежестью, как будто он только что вышел из душа.

– Ты нюхаешь меня? – спрашивает он.

Утыкаюсь носом ему в шею.

– А это запрещено?

– Не знаю. – Колин смотрит в потолок. – Надо свериться.

– С чем свериться?

– С моей инструкцией по свиданиям с несовершеннолетними, – отвечает он.

Резко выпрямляюсь, хватаю его за плечи и смотрю прямо в глаза.

– Можешь сделать мне одолжение? – спрашиваю я.

– Любое.

– Прекрати.

Он склоняет голову набок.

– Что прекратить?

– Прекратить дергаться из-за всего, – отвечаю я. – Из-за нас. Нам из-за многих вещей может быть неуютно вместе. Мы можем копаться в этом каждый раз, когда видим друг друга, а можем просто… не копаться.

Колин смотрит на меня, и я вижу, как его лицо становится озабоченным.

– Вот я, – продолжаю свою мысль. – У меня и так масса поводов для беспокойства. И мне бы очень хотелось, чтобы эта часть моей жизни обходилась без постоянного анализа. Ясно?

Взгляд Колина сосредоточен и ничего не выражает. На одно короткое и жуткое мгновение мне кажется, что я все разрушила. Тем, что произнесла вслух то, что каждый из нас думал. Что вела себя как слон в посудной лавке, что зашла слишком далеко. И завела нас слишком далеко. Вот сейчас он передумает. И уйдет.

Но Колин не уходит. Вместо этого он крепко обхватывает меня за талию. Поднимает, встает, идет через кухню в гостиную и укладывает меня на диван.

– Сколько времени? – шепчу я.

Я протягиваю руку и беру с журнального столика свой телефон. Он опять разрядился. Я перевожу взгляд на приемник кабельного сигнала – шесть двадцать семь. Фильм уже заканчивается. Они будут дома примерно через час.

– Все в порядке? – спрашивает Колин, когда я откидываюсь на подушку.

– Даже лучше, – отвечаю я. Притягиваю Колина к себе и расстегиваю его полосатую рубашку. Так приятно приводить в беспорядок его безукоризненную одежду. Стягиваю с плеч хрустящую ткань и провожу руками по гладким предплечьям, по выпуклым трицепсам, по теплой ложбинке между лопатками.

Мы целуемся, Колин расслабленно ложится на меня и просовывает руки мне под пуловер. Немного щекотно. Я жду, когда перед глазами возникнет лицо Ноя, когда придет ощущение, что все неправильно. Но нет. Я закрываю глаза, словно для проверки, и все равно вижу лишь Колина. И чувствую только Колина, пахнущего чистотой и теплом.

Я слегка приподнимаю бедра и сдвигаю юбку к лодыжкам.

– Ты уверена? – спрашивает он. Киваю, ногой стягиваю юбку до самого низа и отбрасываю ее на пол. Ремень Колина поддается мне не сразу, я с трудом вытаскиваю его из шлевок, и он падает, ударяясь пряжкой о ножку столика. Затем расстегиваю его брюки, и он, извиваясь, быстро снимает их. Принимается расстегивать мой лифчик, но не справляется с крючками, и мне приходится делать это самой.

– Извини, – шепчет Колин мне в шею, – давно не практиковался.

У меня вдруг сводит шею, я пытаюсь поменять положение и случайно коленом ударяю Колина в пах. Он морщится, а я смеюсь.

– Я тоже, – говорю я.

Мы ласкаем друг друга и целуемся, настолько глубоко и нежно, что кажется, будто эти поцелуи никогда не закончатся. Наши тела подлаживаются друг под друга, и это абсолютно новое ощущение. Я снова закрываю глаза и стараюсь почувствовать теплое, уверенное прикосновение рук Колина к своей коже.

Снаружи слышится приглушенный хлопок.

– Что это? – спрашивает Колин, выпрямляясь и глядя в окно.

Сажусь и из-за его плеча пытаюсь хоть что-то разглядеть через закрытые жалюзи. Слышны шаги, это точно, а вот папину машину я не вижу. Я хватаю лифчик, но путаюсь в бретельках, поэтому отшвыриваю его и надеваю пуловер. Быстро натягиваю юбку, жестами прошу Колина прибраться, а сама на цыпочках иду в коридор.

В дверь стучат, потом, чрез несколько мгновений, звонят. Папа не стал бы звонить. Меня охватывает непередаваемое облегчение. Кто бы ни стоял за дверью, он скоро уйдет.

– Тэм? – слышу я голос. У меня падает сердце. – Есть кто дома?

В узенькое окошко у двери мне удается разглядеть размытый дождем силуэт. Ной часто одалживал этот плащ, старый рыбацкий дождевик, когда погода портилась. Он называл его «классикой».

Мне хватает секунды, чтобы решить: не ответив Митчу, я признаю свою вину более явно, чем если просто открою дверь. Я берусь за ручку и делаю глубокий, но совсем бесполезный вздох.

– Митч, – говорю я с такой широченной и фальшивой улыбкой, что больно щекам.

Отец Ноя стоит, засунув руки в карманы плаща, и по его спине стучат капли дождя.

– Привет, детка. – Он улыбается улыбкой Ноя, кривой и ласковой. – Можно мне зайти?

Меня охватывает паника. Я торопливо оглядываюсь. Колина нигде не видно, в гостиной тишина и порядок.

– Э-э, конечно, – говорю я, отступая в сторону.

Митч снимает дождевик, стараясь не закапать ковер.

– Извини, что без предупреждения, – говорит он. – Мы давно не виделись, я хотел, чтобы ты знала…

Он замолкает, и я обнаруживаю, что он изучает меня. Я чувствую, как этикетка царапает мне шею и понимаю: пуловер надет задом наперед. Митч переводит взгляд мне за спину и мрачнеет, затем смотрит на ботинки, ботинки Колина, стоящие у стены.

– Просто хотел сказать тебе, что я закончил дом, – глухо говорит Митч. – Ваш дом. Он готов. Если он все еще тебе нужен.

Митч перебрасывает плащ через руку и толкает входную дверь. На мгновение он замирает, и кажется, будто он хочет еще что-то сказать. Однако быстрым шагом уходит под дождь.

– Митч, подождите! – кричу я ему вслед.

Я не представляю, что скажу ему, если он остановится. Не знаю, хочу ли я, чтобы он остановился. Но решать что-либо уже поздно, потому что Митч проходит несколько шагов по блестящему от воды тротуару, открывает дверцу грузовичка и забирается на водительское сиденье.

Глава двадцать четвертая

– Как это не заметил?

У меня кружится голова. Колин топчется у камина. Он без рубашки, стоит сложив руки на груди, будто защищаясь от меня. Мой бюстгальтер висит на спинке кресла, и от входной двери хорошо видны его мятые чашечки и дурацкие перепутанные бретельки. Хватаю его и в сердцах комкаю.

– Прости, – говорит Колин. – Я думал, что собрал все.

– Просто не верится! – пронзительно взвизгиваю я, охваченная первобытной яростью.

Колин делает несколько шагов ко мне и останавливается.

– Ничего страшного, – ласково говорит он. – Все…

– Все полетело к чертям, – перебиваю его я. – Ты это хотел сказать? Ведь другого варианта закончить фразу просто нет.

Колин достает из-за дивана свою рубашку, надевает ее, а затем медленно и молча застегивает каждую пуговицу, тщательно разглаживает каждую складочку на подоле. От всего этого меня бросает в жар. Моя жизнь погублена, я разочаровала единственного человека, который ни разу в жизни не сделал мне ничего плохого, только добро, а Колина волнуют лишь складки на его рубашке?

– Тебе стоит уйти, – цежу я тихо и злобно. В висках пульсирует боль, и я чувствую, что мне надо побыть одной. И подумать. У меня такое ощущение, будто я тону и мне нужно плыть к берегу.

Колин поднимает с пола ремень, плотно наматывает его на руку – так, что пряжка оказывается в ладони. Без единого слова проходит в коридор.

– Я знаю, что ты расстроена, – говорит он, стоя у своих ботинок.

– И что из того?

– Прости, – повторяет он. – Я уйду, если хочешь, но я считаю, что это несправедливо.

Я смеюсь, резко и громко.

– Ты считаешь, что это несправедливо?! – ору я. – Да ты хоть понимаешь, кто это был? Кто застал меня полуодетой? Это отец Ноя.

– Ну, я догадался…

– О, отлично, – говорю я. – Тогда ты, наверное, просто пошутил. Потому что ты ничего не понимаешь, если считаешь все это несправедливостью. Несправедливость как раз в том, что он пришел рассказать мне о том, что дом готов. Тот самый дом, который он строил с Ноем. Дом, который был оставлен мне. Мой дом! – Я уже кричу во все горло, из моих глаз текут слезы. – Дом готов. А я все испортила. В очередной раз.

Колин робко подходит ко мне и осторожно берет за локоть. Я рыдаю, сопли и слезы смешиваются в клейкую массу, но мне плевать на это.

– Тэм, – говорит Колин. – Я не хочу уходить. Я хочу помочь.

Я мотаю головой.

– Не получится, – говорю я. – Я думала… думала, что все это… что все это не настоящее, понимаешь? – Я небрежно вытираю лицо тыльной стороной ладони. – Я была сбита с толку. Ты был сбит с толку. Мы оба… мы оба пытались превратить все это в какую-то другую реальность, которой не существует.

Колин убирает прядь моих волос и притягивает меня к себе.

– Ты ошибаешься, – бормочет он мне в щеку. – Ты ошибаешься. Я не сбит с толку. Я еще никогда не был так уверен в себе. Все это настоящее. И ты сама знаешь. Я знаю, что ты знаешь.

Я с удовольствием втягиваю в себя его запах и отстраняюсь.

– Ты еще не готов, – шепчу я. – Банни была права.

– Банни? – Колин хмурится. – А при чем тут эта полоумная?

– Она не полоумная! – кричу я. – Ты закрыл для себя все возможности. Ты слишком напуган, чтобы хоть что-то чувствовать. Тебе хочется одного: забыться, затеряться на острове, во мне. Со всеми твоими отказами искать смысл или «зонами, свободными от долга». Для тебя это способ уйти от реальности.

Колин отступает на шаг, пятится, словно потерял равновесие.

Я сердито смотрю на него.

– И вообще, что ты здесь делаешь? – грозно спрашиваю я. – У тебя есть работа! У тебя есть своя жизнь! Ты не можешь вечно прятаться со мной.

Наступает долгое болезненное молчание, затем на лице Колина появляется странная мрачная улыбка. Он медленно качает головой, затем надевает ботинки и поворачивается к двери.

– Это перебор, – говорит он, стоя ко мне спиной. – Это перебор и для тебя, и…

– Это перебор для любого, – говорю я. – Кроме тебя.

Колин быстро поворачивается и пристально смотрит мне в глаза.

– Ты не знаешь, что я на самом деле чувствую, – словно выплевывает он. – Не знаешь, потому что слишком увлечена своим дерьмом. Не страшно, пусть. Только не жди, что я, ради твоего желания жить так, словно ничего не изменилось, буду сидеть и выслушивать, как правильно я должен горевать и что я недостаточно настоящий.

Я скрещиваю руки на груди.

– Ничего не изменилось?! – рявкаю я. – В каком смысле?

– В том, что сначала ты была девушкой Ноя, потом женой Ноя, – говорит он. – А сейчас ты вдова Ноя, и если не поостережешься, то ею и останешься. – Он сверлит меня взглядом. – Ты этого хочешь?

Я смотрю на свои босые ноги и пытаюсь отдышаться.

– Может, ты и права, – уже спокойнее говорит Колин. – Может, я действительно боюсь двигаться дальше. Только не делай вид, будто ты не боишься.

Я закрываю глаза.

– Уходи, – прошу я. – Немедленно.

Какое-то время он выжидает. Я макушкой чувствую его взгляд. Затем слышу, как клацает дверной замок.

После ухода Колина я смотрю в одну точку, прислушиваясь к тому, как хлопает дверца, как начинает глухо работать двигатель, как машина с визгом покрышек срывается с места.

* * * * *

Я кручу педали, под шинами мокрый асфальт, и ночной ветер гоняет в темноте прошлогодние листья.

Я не смогла заснуть. Слышала, как папа и Джулиет с детьми вернулись домой, слышала, как они топали по всему дому, укладывались спать. Я не вышла к ним в надежде, что они решат, будто я занимаюсь. Сидела в темноте на кровати и проигрывала в голове все, что произошло, все, что было сказано. И видела перед собой только Митча, ту тень разочарования, что исказила его ласковое лицо, так похожее на лицо Ноя.

Наконец, после всех метаний, мой мозг зацикливается на самобичевании, и я решаюсь. Я должна уехать. Я должна вернуться домой.

Шестеренки на велосипеде проржавели, задняя шина спущена и ритмично чавкает по лестной тропинке, ведущей от нашего участка к дому Ноя. Рюкзак Элби, украденный из кладовки, ездит по спине туда-сюда, а на выбоинах ванильная свечка с нашего ужина, брошенная в рюкзак в последний момент, довольно чувствительно бьет меня по ребрам. Из своей комнаты я забрала вставленную в рамку нашу с Ноем фотографию и зачем-то еще одну пару джинсов. Не представляю, сколько я там проживу, но меня вдруг начинает неудержимо тянуть в этот дом. Как будто это единственное на свете место, где мне на самом деле нужно жить.

С тихим шорохом шин я поднимаюсь по мокрому асфальту вверх, к дому, и спешиваюсь, когда начинается гравий. Прячу велосипед в розовых кустах и иду к коттеджу. Митч вымостил дорожку камнем, и теперь она, ровная и гладкая, вьется вокруг новой, крытой веранды.

Осторожно открываю входную дверь. В домике темно и тихо. Я боюсь включать верхний свет. Поэтому достаю из рюкзака свечку и зажигаю ее от спичек, украденных из папиного не слишком секретного тайника в кабинете.

Быстро обхожу кухню, проводя рукой по столешнице, по полированной стойке, по новой плите и большой металлической мойке. Ладонью я чувствую прохладу свежепокрашенных стен, гладкость балясин лестницы, ведущей на второй этаж.

Свечка отбрасывает блики на выпуклые потолочные балки, на уютную зону отдыха, на стиральную и сушильную машины у стены, поставленные друг на друга. Я медленно иду к спальне, где стоит новая широкая кровать. Лампы на прикроватных тумбочках подобраны с большим вкусом, гардеробная теперь проходная, дверцы в обоих торцах, как и мечтал Ной.

Сбрасываю с себя одежду и ложусь на мягкое покрывало. В открытые окна с шелестом врывается свежий ветерок, и по спине вдруг бегут мурашки. Шторы. Наверняка Молли помогла. Митч не смог бы все это сделать сам.

У меня тяжелеют веки, слипаются глаза. Голова нежится на подушке. Я вожу рукой с той стороны, где был Ной, и представляю, будто могу чувствовать стройные изгибы его тела, мягкую линию подбородка. Представляю, что он лежит на боку рядом со мной, забросив руку мне на талию, и, как всегда, целует меня в макушку.

Из глаз струятся слезы, и я не сдерживаю их. Меня трясет от изнеможения, как будто я только что взобралась на вершину горы или переплыла штормовое море. Вскоре сказочные видения исчезают, и не остается ничего, только я и тьма, пустота, в которой я плыву, прежде чем заснуть.

Глава двадцать пятая

Вой сирен.

– Я нашел тебя. Оранжевые всполохи. Красные. Чернота.

Стена. Движется. Невыносимый жар.

– Все в порядке. Ты в безопасности. Меня сложили вдвое. Перекинули через плечо.

Легкие слиплись.

Горло как открытая рана.

– Я нашел тебя.

Чьи-то руки у меня на спине, на ногах.

Ночное небо кружится в диком вихре.

Оранжевые всполохи.

На помощь.

Красные.

На помощь.

На помощь.

Помогите мне.

Чернота.

Глава двадцать шестая

– Ну, вот ты и пришла в себя.

Ощущение такое, будто мою голову резали ножами, царапали когтями и драли клыками, причем одновременно. Глаза жжет, все кажется размытым. Хочу поднести руки к вискам, но это движение тоже вызывает острую боль – на этот раз в груди. Я в комнате с бледно-желтыми стенами.

– Осторожнее, – бросается ко мне папа.

– Что? – Я закашливаюсь. Пытаюсь сесть, но сил хватает только чтобы приподнять голову. Снова откидываюсь на подушку. Во рту странный неестественный привкус – то ли машинного масла, то ли яда, то ли металла.

– Лежи спокойно, не двигайся. – Папа похлопывает по моему колену, будто ласкает спящую кошку. – С тобой все в порядке. Слава богу, с тобой все хорошо.

– Что случилось? – Безболезненно я могу двигать только глазами, поэтому активно этим и занимаюсь, жадно изучая обстановку.

В комнате два окна, по сторонам развешаны фотографии в рамках. Парусники. Девочка с воздушным шариком у океана. Натюрморт с фруктами и чайником.

– Ты в больнице, – отвечает папа.

Он барабанит пальцами по подлокотникам кресла, словно играет на воображаемом пианино.

– Это я поняла, – говорю я.

Глядя в окно, пытаюсь прикинуть, который сейчас час, но не понимаю, где солнце. Хотя какая разница, это мне все равно не поможет. В сознании на мгновение вплывают жуткие картины. Я закрываю глаза.

Огонь. Дым. Митч.

– Митч, – хриплю я.

– С ним все хорошо, – торопится сказать папа. – Все целы. Это была случайность.

– Что было случайностью? – спрашиваю я. Папа смотрит на меня так, будто ему хочется, чтобы он моргнул – и мы оба исчезли.

– Пожар, – тихо отвечает он. – Ты не погасила свечку. Загорелась штора. Слава богу, Митч подоспел вовремя и спас тебя.

Я открываю глаза. На потолке мокрое пятно. Оно похоже на круассан.

– Что тебе дать? Пить хочешь? – Передо мной мелькает розовый пластиковый поднос. Папа подносит к губам розовую чашку с такой же розовой соломинкой, и я делаю глоток. – Пока хватит, – останавливает меня он, и я выпускаю соломинку.

Я шевелю пальцами ног. Ощупываю руки. Все цело, но все болит.

– С тобой все в порядке, – говорит папа, беря меня за руку. – Ты надышалась дымом, но цела и невредима.

Подмышки покалывает от выступившего пота, и это странно, потому что на мне нет ничего, кроме бесформенной хлопчатобумажной сорочки, а накрыта я тонкой больничной простыней. Руки и ноги покрыты гусиной кожей.

– Пап, – вдыхаю я.

– Отдыхай, – отвечает он, его голос звучит тихо и глухо от сдерживаемых чувств. – У тебя куча времени.

Я хочу повернуть голову, чтобы взглянуть на него, но мешает боль в шее. Это и к лучшему, ведь когда я увижу, как он смотрит на меня, обязательно расплачусь.

– Я все испортила, – шепчу я. – Дом. Отношения с Митчем.

С Колином.

– Ничего подобного, – возражает папа, гладя мою руку большим пальцем. – Дом цел. Огонь не пошел дальше спальни. Самое главное, что ты в порядке. Ясно?

Я понимаю, что он просто успокаивает меня, но я-то успокаиваться не хочу. Мне хочется вскочить. Хочется орать во все горло, вопить и крушить все вокруг. Хочется, чтобы в этой стерильной палате, в этих крашеных стенах, в этом счастливом мире царил такой же беспорядок, как в моей измотанной и сломленной душе.

Я закрываю глаза, и на щеку скатывается несколько запоздалых слезинок. Медленно вдыхаю и выдыхаю, проверяя возможности своих легких. И жду, когда пройдет ярость.

– Как у тебя это получилось? – спрашиваю я, не открывая глаз.

– Что получилось? – не понимает папа.

– Ну, когда мама… – отвечаю я. – Ты не расклеился. Ты был сильным.

Я слышу, как папа дышит – шумно и резко. Открываю глаза и вижу, что его взгляд устремлен в окно. За окном проплывает паром, величественный и спокойный.

– Я не был сильным, – наконец говорит папа. – Я разваливался на части каждый день.

Мысленно переношусь в наш дом, пустой, неестественно тихий. Сдавленные рыдания за стеной. Папа, с утомленными красными глазами, готовит мне завтрак. Везет меня в школу, не забывая взять ранец, помня о моих тренировках по футболу и отборочных соревнованиях. За ужином – легкий оживленный разговор. «Как прошел день?».

Я была ребенком. Я была ребенком без матери. Меня не интересовало, как прошел день у него. Мне и в голову не приходило спросить.

– Что изменилось? – допытываюсь я. – Что произошло?

Папа на мгновение задумывается.

– По сути, ничего, – отвечает он. – Время. А еще Джулиет. – Он смотрит в пол, на свои туфли. – Я знаю, ты считаешь, что я поступил импульсивно. Что я забыл, кто я такой. Но она спасла меня. Встретила меня, когда я был в полной растерянности, и вернула к жизни. Без нее я бы никогда не стал тем, кто я сейчас. Тем отцом, которым я стал. – Он пожимает плечами. – Возможно, я не очень хорошо объясняю, но это так.

Я снова закрываю глаза и вижу Колина. Вспоминаю, как он смотрел на меня, когда я говорила ему все те гадости. Вижу боль в его глазах.

– Нет правильного рецепта, – продолжает папа. – И хитростью тут не поможешь. Все это… худшее из худшего. Зря я… не надо было делать вид, будто мне легко без твоей мамы. Я привел тебя к доктору и решил, что этого достаточно. Я думал, что у нас все хорошо.

– У нас и было все хорошо, – говорю я.

– Не было, – качает он головой. – И сейчас нехорошо.

Он проводит рукой по подбородку, там, где у него когда-то была борода. То, чего мне не хватает. Без бороды он больше похож на самого себя.

– А мне бы хотелось, – тихо говорю я. – Мне бы хотелось, чтобы было хорошо.

– Мне тоже, – повторяет папа. – Мне бы тоже этого хотелось.

Глава двадцать седьмая

На следующий день папа привозит меня домой, и я вижу у забора велосипед Лулы. За последние двое суток я почти все время спала, напичканная снотворным, и мне снились странные сны. И почему-то в основном о Луле. Вот она стоит надо мной и сверлит меня сердитым взглядом. Вот она в школьном коридоре, проходит мимо, как будто мы чужие. Вот мы снова маленькие, и она запирается в своей комнате и отказывается выходить.

Едва я вижу ее велосипед, как все понимаю: день рождения. Я пропустила ее день рождения. Конечно, я была в больнице, но разве это меня оправдывает? Выскакиваю из машины еще на ходу и несусь к дому.

– Побереги себя, Тэм, – кричит мне вслед папа, но я не обращаю внимания.

Я бегу наверх, и у меня начинают болеть легкие. Дверь в мою комнату закрыта. Осторожно открываю ее и вижу Лулу до того, как она замечает меня. Лула рядом со шкафом, берет мою одежду из кучи, оставленной на полу, аккуратно расправляет ее и вешает на «плечики».

– Лула?

Она резко оборачивается и роняет платье.

– Я так виновата, – скороговоркой бормочу я, – прости меня, я…

Не успеваю договорить, потому что Лула бежит ко мне через всю комнату, быстро перебирая своими крохотными ступнями, и бросается мне на шею. Она так сильно стискивает меня, что мне трудно дышать, но я молчу. Я тоже обнимаю ее, и жесткие от краски волосы царапают мне подбородок. Слышу всхлип, но не знаю, свой или ее.

Лула резко отстраняется, вытирает мокрые глаза и ощутимо пихает меня в плечо.

– Эй! – вскрикиваю я.

– О чем ты думала, черт побери?! – кричит Лула. – Ты же могла умереть. Неужели ты на уроке не видела тот фильм о пожарной безопасности? О свечах и шторах? Прямо устроила какой-то спецвыпуск сериала про школу!

Я покрываюсь мурашками при воспоминании о том, как Митч вытаскивал меня из спальни, как окно было окутано дымом, и его лизали языки пламени, но пронзительные нотки в голосе Лулы заставляют меня улыбнуться.

– Прости, – говорю я. – Это было…

– Это было полнейшим идиотизмом, и в следующий раз такое не повторится, – командует Лула. – Точка.

– Точка, – соглашаюсь я.

Лула кивает, как будто мы заключили договор, и плюхается на мою кровать. Позади нее я доползаю до подушки и вытягиваюсь.

– Так что произошло? – спрашивает Лула.

Зарываюсь лицом в наволочку, мягкая ткань холодит пылающие щеки. Как ни удивительно, но у меня нет ожогов, хотя кое-где еще здорово саднит.

– Твой день рождения, – отвечаю я приглушенным подушкой голосом.

– Мой день рождения? – удивляется Лула и ласково гладит мои ноги своими. – Кому какое дело до моего дня рождения?

– Мне, – говорю я.

– Ты была занята. – Она закатывает глаза.

– Вот это-то и плохо.

Лула резко встает с кровати и начинает копаться в ящиках комода.

– Я очень хотела быть с тобой.

– Серьезно? – хмыкает она. – Забудь. – Она опускается на колени и роется в коробках, стоящих у одной из стен.

Я приподнимаюсь на локте, шею пронзает боль.

– Что ты ищешь? – спрашиваю я.

Из кучи школьного барахла под моим столом она вытаскивает ту самую шкатулку, которую мы выкопали для своего проекта. Стряхивает с нее пыль и ставит на кровать, потом достает телефон и делает снимок.

– Ведь сама коробка ему не нужна, правда? – говорит Лула.

– Кому? – спрашиваю я. – Олдену?

– Пошли, поджигательница, – зовет она. – У меня идея.

Лула открывает дверь и выходит в коридор.

– Подожди. – Она останавливается, возвращается к шкафу и берет одну из фланелевых рубашек Ноя. Одну из его любимых, бело-зелено-синюю. Прежде чем я успеваю запротестовать, она хватает со стола ножницы и вырезает кусок из подола.

– Вот так, – говорит она. – Теперь мы во всеоружии.

Я молча иду за ней вниз, потом через кухню, где папа на мобильном проверяет рабочую почту. Он провожает нас взглядом, но ничего не говорит. Лула открывает входную дверь и бежит через лужайку, к тропе.

Мы добираемся до пещеры, садимся на влажную траву, и Лула открывает шкатулку. Внутри фотография, одна из тех, что я нашла в маминых вещах. На ней мы с Лулой, на параде, и Лула держит меня на коленях. Я раза в два выше нее, и мои ноги свисают почти до земли, но на лице Лулы написана твердая решимость. У нас в руках по леденцу на палочке, лица раскрашены в патриотические цвета. На заднем плане наши мамы, молодые, беззаботные, с длинными волосами.

– Твой папа рассказал мне о доме, – говорит Лула.

Я тереблю в пальцах лоскут от рубашки Ноя, ткань выцветшая и мягкая.

– Ага, – говорю я. – Обидно до чертиков. Лула пожимает плечами.

– Бывает, – говорит она. – Многое меняется. Но это не значит, что ты забываешь.

Она роется в кармане и достает две маленьких фигурки: Доктор Кто и телефонная будка для путешествий во времени. Бросает их в коробку, а затем протягивает коробку мне.

– Твоя очередь, – говорит она.

Я еще на секунду задерживаю клочок рубашки в руках и передаю его Луле. Она аккуратно кладет его поверх фигурок и фотографии, как бы накрывает одеялом. Затем она опускает крышку шкатулки и защелкивает замочек.

Мы вместе принимаемся копать. Испачканными руками Лула ставит шкатулку на дно ямки, но едва начинает засыпать ее землей, как я останавливаю ее.

– Подожди, – говорю я.

Лула наблюдает, как я стаскиваю с пальца обручальное кольцо. Я не снимала его с того дня, когда Ной надел его, и оно слезает с трудом. Наконец кольцо оказывается у меня в ладони. Я смотрю на него: простой золотой ободок, купленный в ювелирном магазине в городе, самое дешевое колечко, что мы сумели найти.

– Ты уверена? – Лула вытягивает руку, чтобы остановить меня, когда я открываю коробку. – Ты не обязана…

– Уверена, – отвечаю я. Я действительно уверена.

Лула кивает и ждет. Кольцо звонко падает на дно шкатулки, мы закрываем ее и принимаемся засыпать землей.

– Когда-нибудь мы вернемся, – говорит Лула. – Что бы ни случилось. Договорились?

– Договорились, – отвечаю я.

Лула садится спиной к пещере, вся в тени, только на ногах блики света.

– Ты не хочешь спросить, как все прошло? Я смотрю на бледную полоску кожу там, где раньше было кольцо.

– Ты о чем?

– О моем дне рождения, – говорит Лула. – И о Гасе.

Я резко поднимаю голову.

– Вы встречались? – спрашиваю я, вглядываясь в ее лицо в поисках ответа.

Сегодня она впервые без косметики – уже и не помню, когда такое было в последний раз, – и в ее голубых глазах появилось нечто новое.

– Естественно, встречались, – отвечает она с деланным безразличием.

– И что было? – улыбаюсь я. – Быстро рассказывай.

Лула тоже улыбается, несмотря на все усилия оставаться бесстрастной.

– Он позвонил и спросил, как насчет того, чтобы выйти в свет. Я сказала, что едва ли – я уже поговорила с твоим папой, и у меня не было настроения, – но Гас очень настаивал. – Лула смеется. – Было… даже не знаю… сначала было неловко. Он пригласил Деклана и Аву, и…

– Аву? – ошеломленно вскрикиваю я. – Нашу Аву, из школы?

– Нет, другую, – шутит Лула. – Естественно, нашу, из школы.

– Эх, – говорю я, – жаль, что меня с вами не было, я бы ее хотя бы отвлекла.

– Она не такая противная, когда сама по себе. Мы пошли в тайский ресторанчик. Между прочим, было прикольно.

Прикольно?

– Ну-ну, – качаю я головой. – И что Гас?

– Гас, – говорит она. – Гас был… даже не знаю. Гас был великолепен.

Ее голос звучит странно, настороженно. Лула вдруг сосредоточивается на сухих веточках, принимаясь строить из них нечто вроде крепости.

– Лула, – с улыбкой говорю я. – Что-то произошло?

Она тоже улыбается.

– Можно сказать и так.

Я смеюсь и толкаю ее босой ногой.

– Хорошее, да?

– Угу. – Она осторожно кивает. – Хорошее.

Некоторое время мы молчим, затем Лула бросает в меня веточкой.

– Ладно, – говорит она. – Твоя очередь. Что конкретно случилось в тот вечер? В смысле, из-за чего ты расстроилась?

Я издаю стон, откидываюсь на камень и закрываю глаза.

– Я типа… вообще-то мне не хочется говорить об этом, – бурчу я.

Лула поднимает голову.

– Смешно, – говорит она. – А мне плевать, хочешь ты или нет.

Сначала говорить тяжело, но в конечном итоге я все рассказываю. Я рассказываю ей о консерватории и о Валери Уэст. Я рассказываю ей о Колине, о том, как у нас с ним в одно мгновение все пошло наперекосяк. Я рассказываю ей о Митче и о том, что помню. О пожаре в коттедже.

Лула палочкой чертит что-то на земле и слушает, не говоря ни слова. И когда я заканчиваю, мы продолжаем сидеть там же, у той же пещеры, где мы в детстве играли, под тем же солнцем, пока не наступает время обедать.

Глава двадцать восьмая

– Как все прошло? – спрашивает папа, когда мы с Джулиет вылезаем из машины. Сегодня последняя суббота мая, и весна властвует в полную силу. Папа из шланга поливает кусты, посаженные Джулиет по совету риелторши. По ее же совету покрасили забор в яркий, сияющий белый цвет, и дом заиграл. Просто удивительно, как сильно такие мелочи изменили вид.

– Не знаю, – отвечаю я честно. Я думала, если сдаю SAT позже всех, то окажусь в одиночестве, но в школьной столовой было не протолкнуться, такое впечатление, будто там собрались все тинейджеры острова. Нам долго давали инструкции, потом мы заполняли бесконечные ряды обязательных граф. Некоторые задания выглядели так, будто их составляли люди, плохо владеющие английским, зато в других разделах я чувствовала себя как рыба в воде. – Нужно подождать. Скоро узнаем.

Папа подтягивает шланг к крыльцу и закручивает вентиль. Джулиет, пробегая мимо, целует его.

– Я приготовлю обед, – говорит она. – Десять минут потерпишь?

Папа кивает. Я усаживаюсь на ступеньках и наблюдаю, как он наматывает шланг на декоративную катушку, которую на прошлой неделе принесла Джулиет. Он, как всегда по выходным, одет в свободные шорты с кожаным ремнем и рубашку с короткими рукавами и карманом, украшенным поддельной эмблемой «Поло».

Я много думаю о маме, о Ное, о том, где они сейчас. Я никогда особо не верила в загробную жизнь. Даже в детстве, когда мне ужасно хотелось верить, что мама не умерла. Но иногда мне приятно представлять, будто они смотрят на нас. Я спрашиваю себя, что бы сказала мама, если бы сейчас могла видеть папу. Наверное, порадовалась хотя бы тому, что он опять стал заботиться о доме и саде.

– Ты готова к следующей неделе? – спрашивает папа.

Следующая неделя будет последней учебной неделей в этом году, и еще через неделю состоится вручение аттестатов. Нам с Лулой Би предстоит защитить наш проект, но в остальном обычную школьную жизнь можно считать оконченной. Только множество собраний, представления альбомов выпускных классов, раздача всяких информационных материалов для выпускников. Мне, если честно, не верится, что у меня все получилось. Мне не верится, что я заканчиваю школу, пусть в каком-то смысле окончание и откладывается на пару месяцев – до конца летних курсов.

– Наверное, – отвечаю я. Папа вытирает руки о шорты и садится рядом. – А ты?

– Ты имеешь в виду дом? – спрашивает он. Та пара, которая хотела снести дом, так и не объявилась. Очевидно, они нашли что-нибудь покруче, куда можно въехать сразу и откуда открывается более красивый вид. Однако потенциальные покупатели приходят к нам постоянно, и риелторша уверена, что на этой неделе нам обязательно поступит выгодное предложение. На этот раз от местных. Эти люди осматривали дом в мое отсутствие, но мне о них рассказал Элби. У них есть маленький мальчик, ровесник Грейс, а осенью ждут еще прибавления. У Элби, как всегда, были претензии: у тетки слишком большой живот, да и форма у живота странная, а дядька не снял солнцезащитные очки. Однако, по его словам, им все понравилось, в том числе и тропа к пляжу. Они даже обсуждали варенье из морских слив – знаю, мама была бы просто счастлива, услышь она этот разговор.

Папа опирается рукой на старые доски. Меня удивляет, что пол террасы еще не включен в список первоочередной перестройки.

– Между прочим, – говорит он, – я как раз хотел с тобой об этом поговорить.

Зажимаю ладони между коленями. Я знала, что это неизбежно. Джулиет давно бредит одним домом поближе к городу, с большой кухней и игровой для детей. Они ждут, когда продастся наш дом, чтобы внести аванс. Тот дом пустует с прошлого года, когда хозяева уехали. Мне известно, что Джулиет хочет поскорее переехать туда, если получится, в начале лета.

– Знаю, – говорю я. – Переезд – это стресс, и тебе нужна моя помощь. – Я не рассчитываю на полные безделья летние каникулы и уже сейчас в свободное от занятий время пакую вещи в коробки. Но это меня не пугает, даже хорошо, что я чем-то занята. Чем больше у меня дел, тем меньше я думаю о Колине и о том, что он ни разу не ответил на мои звонки и не перезвонил.

Я даже специально несколько раз проезжала мимо его дома. Сначала его машина стояла на месте. Однажды я видела его за большим окном гостиной, он бросал мячик Герти. Потом машина исчезла, и свет в доме больше не горел. Это будет довольно жестокая шутка – если я его больше не увижу. Но знаю, что такое вполне возможно. Вернее, это наиболее вероятный итог. После всего, что наговорила, я практически не осуждаю его за желание исчезнуть.

– Мы никуда не переезжаем, – говорит папа. Сперва я не сомневаюсь в том, что просто ослышалась.

– То есть?

– Ну, я много думал, мы с Джулиет говорили на эту тему. В общем, этот дом достаточно большой, – отвечает он. – И, что важнее, это твой дом. Ты здесь выросла, и я знаю, как он тебе дорог.

– Пап, – пытаюсь перебить его, но он останавливает меня, кладя руку мне на плечо.

– Для тебя этот год был ужасным, и я не всегда знал, что правильно говорить или делать, – продолжает он. – Если честно, все это, Ной… Это так сильно напомнило мне твою маму, то, через что я прошел… Мне не так-то просто жить дальше.

– Знаю, пап.

– Но это жалкое оправдание, я понимаю. – Папа качает головой. – Ты мой ребенок. И моя задача – по возможности облегчать тебе жизнь. И если тебе станет легче от того, что мы останемся в этом доме, или если это хотя бы прибавит тебе уверенности… я хочу остаться здесь. Ради тебя.

Смотрю на заживающую кожу вокруг ногтей. Я их не грызла целых три недели. Для этого потребовалось немного силы воли, а еще один прием с лаком для волос и скотчем, который показала мне Джулиет.

– Нет, – говорю я. – То есть спасибо. Это… и в самом деле здорово. Но… ты не обязан.

– Знаю, что не обязан, – говорит папа. – Я просто так хочу.

– Мы хотим, – слышу голос позади себя, и Джулиет открывает летнюю дверь. Я оглядываюсь. – Серьезно, – с улыбкой кивает она. – Дети любят дом. И тебя они любят. Мы все тебя любим. Что бы ты ни решила – в следующем году или когда-нибудь, – мы хотим, чтобы ты знала: у тебя есть дом. Твой дом.

Джулиет встает за спиной у папы, и он одной рукой обхватывает ее ноги. Я вспоминаю то, что он сказал в больнице, когда я пришла в себя. Это правда. Она действительно спасла его. Пусть она не в моем вкусе, пусть она не заменила маму, хотя вряд ли кому-то такое под силу. Ведь папа нуждался не в этом. Он нуждался в том, что дало бы ему повод жить дальше. В напоминании, что жизнь длинная, в ней так много всего, и только от человека зависит, чем ее наполнить.

– Нет, – повторяю я, на этот раз твердо. – Я не кривлю душой. Я тоже много об этом думала. Этот дом маловат для вас четверых. Вам нужен более просторный. Где было бы хорошо семье, – говорю я. – Всем нам.

Папа смотрит вперед, на обновленный забор. Он приваливается к ногам Джулиет и, подняв голову, заглядывает ей в лицо. Джулиет же, прищурившись, смотрит на меня.

– Ты уверена? – спрашивает она.

– Уверена, – отвечаю я. – Это же всего лишь дом.

Чувствую, что папа пристально наблюдает за мной, взгляд у него задумчивый. Джулиет наклоняется ко мне и обнимает.

– Спасибо, – шепчет она мне на ухо.

Я обнимаю ее в ответ, вернее, похлопываю ее по рукам и вдыхаю цветочный аромат ее духов.

Джулиет выпрямляется и открывает летнюю дверь.

– Обед готов, – весело объявляет она и исчезает в доме.

Мы с папой сидим еще несколько мгновений. Он откашливается.

– Ты действительно этого хочешь? – спрашивает он.

Я пожимаю плечами.

– Кто знает? – Я улыбаюсь. – Но вот вы этого хотите. И если все будет хорошо, я здесь надолго не задержусь.

– Не говори так, – обиженно говорит папа, пихая меня плечом. – Ты же будешь приезжать.

– Конечно, буду, – говорю я, пихая его в ответ. – К тому же вам и в самом деле нужен дом с посудомойкой. Ведь вы лишаетесь своей нынешней. – Я выставляю перед собой руки и показываю их папе как большую ценность. Он смеется и обнимает меня, мы встаем и вместе идем в дом, чтобы помочь Джулиет накрыть стол к обеду.

* * * * *

– Тебе бандероль.

После обеда Джулиет роется в стопке почты на столе у двери.

– Совсем забыла за всеми переживаниями. – Она улыбается и протягивает мне пакет, оранжевый квадратный конверт с моим именем и фамилией, написанными маркером. По весу и по тому, что содержимое завернуто в пузырчатую пленку, я понимаю, что это такое, и память тут же переносит меня в подвал дома Росса, где я раскладываю по конвертам демонстрационные записи, а потом наклеиваю стикеры с заранее напечатанными адресами всех лейблов, радиостанций и продюсерских агентств, которые мне удалось разыскать в сети.

Я поднимаюсь к себе в комнату и там вскрываю бандероль. На кровать выпадает диск в белом бумажном конверте, за ним – листок с логотипом «Холидей Инн» в Нэшвилле. «Тэм, – написано на листке аккуратным почерком Юджина, – вот то новое, над чем мы работаем. Ребята из компании “в улете” от этого. Надеюсь, ты тоже. Ю.».

Я улыбаюсь, вставляю диск в свой компьютер, достаю из ящика наушники Ноя и надеваю их. Сначала я слышу шепот, потом ленивый голос Тедди, отсчитывающего удары палочек: «Раз, два, три, четыре…».

Песня неожиданная, на жизнерадостную мелодию с легким ритмом ребят наверняка вдохновила Симона. Однако в эту непритязательность часто врывается какая-нибудь фраза на клавишных Росса или несколько тревожащих душу аккордов на контрабасе Юджина, и благодаря всему этому песня обретает смысл. Они смогли приблизиться к тому, чем они всегда хотели стать, и при этом не растерять то, чем были раньше. Симона поет, как она прямо в одежде прыгнула в воду, ушла на дно и вынырнула, все сразу. Я понимаю, что стихи наверняка написал Юджин.

Закрываю глаза и вспоминаю ту ночь в бассейне. Чувствую, как на меня давит вода, ощущаю равнодушное желание исчезнуть, а потом жажда жизни снова тянет меня к поверхности. Все это есть в музыке, история взлетов и падений, но не ясно, с чего все началось, и лишь намек на нечто лучшее в конце.

Когда мелодия заканчивается, я ложусь на кровать, слушаю песню снова и одновременно сочиняю ответное письмо.

Глава двадцать девятая

Последнее собрание нашей группы проходит в помещении театра, там же, где все и началось. Банни превратила сцену в своего рода алтарь. Нам всем было велено принести фотографии тех, кого мы потеряли, и мы раскладываем их в центре круга рядом со свечами и разноцветными шарфами, которые Банни разложила для пущей торжественности. Идея в том, говорит Банни, что сейчас нам комфортно друг с другом, и теперь нашего доверия друг к другу достаточно, чтобы мы «удержались в рамках». Она часто так говорит – «удержаться в рамках». Думаю, так называется то, когда ты даешь другому говорить, не перебивая его, не задавая вопросы и не пытаясь давать советы.

Я сижу рядом с Банни, стул с другой стороны от меня пустует в ожидании Колина. Последние три недели я гадала, как пройдет наша встреча. Станем ли мы делать вид, что ничего не случилось? Насколько неуютно будет каждому из нас раскрываться перед группой, зная, что другой слушает?

Мне не суждено это узнать.

– Колину неожиданно пришлось уехать, – объявляет Банни, закончив с обустройством «алтаря». – Он просил меня передать вам – ему очень жаль, что не удалось попрощаться с вами и пожелать всем света и исцеления.

Я смотрю на свои руки, лежащие на коленях, и во мне поднимается буря эмоций. Ярость из-за того, что он не удосужился попрощаться с группой. Облегчение из-за того, что он вернулся к своей прежней жизни, в свой настоящий мир – если он действительно вернулся туда. Но сильнее всего меня мучает подозрение, а говорила ли с ним Банни вообще. Маловероятно, что она лжет, но что-то с трудом верится, что он мог упомянуть свет и исцеление.

Банни спрашивает, готовы ли мы, мы киваем, и воцаряется торжественное молчание. Первой начинает Лиза. Она говорит о том, как сильно боится забыть всякие мелочи из прошлого. Как разрывается между двумя желаниями: чтобы дети помнили отца и чтобы жили нормальной жизнью и были счастливы. Еще она не знает, как ей быть, когда в конце месяца их выкинут из дома. Она рада, что у нее появилось столько добрых друзей. Она знает, говорит Лиза, что если проявит терпение, жизнь наладится. Я закрываю глаза и мысленно говорю ей, что считаю ее очень храброй, что она отличная мать. Мне ужасно хочется обнять ее.

Следующая – Карен. Ей жаль, что они с мужем так мало путешествовали, она дает слово, что обязательно поедет туда, где они мечтали побывать вдвоем.

Марта, которая чаще всего отмалчивалась, удивляет нас тем, что говорит дольше всех. Она сбивчиво рассказывает о своем муже, который был дантистом, о том лете, когда они переехали на остров и он открыл здесь свою практику. Рассказывает, как была молода и любила, что изменилось за долгие годы, а что – нет. Рассказывает, как скучает по хлопанью дверцы его машины в конце дня, по его шагам. Она плачет и говорит, как ей жаль, что дети еще не вступили в брак, как трудно ей представить, что они создадут свои семьи.

Когда каждый из нас заканчивает, никто не произносит ни слова. Тот, кто говорил, ложится в середину круга, остальные собираются вокруг и прикасаются к нему, просто кладут на него руку, куда придется. Многие плачут, но это не нарушает тишины. Все выглядит чересчур сентиментально, но при этом, как ни странно, очень трогательно. Правда, говорить в такие моменты нечего. «Все будет хорошо. Ты справишься. Жизнь продолжается». Все это слова, которые говорятся с добрыми намерениями, но ничего не значат, и никто, по сути, в них не поверит, пока они не сбудутся.

Все уже высказались, и Банни спрашивает, готова ли я. У меня нет выбора.

– Готова, – отвечаю я.

В комнате какое-то неуловимое движение, и я понимаю, что все ждут. Мне предстоит чем-то заполнить это пространство. Странно, я все еще не знаю этих людей. Я знаю их имена. Знаю, как умерли их супруги. Немного знаю, чем они занимаются, как они борются. Но я не знаю о них ничего по-настоящему личного, такого, что знала бы о близкой подруге или о своем парне. Однако почему-то мне с ними хорошо и уютно.

Как будто тот факт, что одна и та же беда сломала нам жизни, облегчает взаимопонимание. Как будто мы члены одного клуба – причудливого клуба печальных, юных в смысле опыта, но совсем не юных в смысле возраста вдов.

– Думаю, сегодня я чувствую себя нормально, – начинаю я, потому что так начинали все остальные. – То есть мне лучше. Этот год был… очень странным.

Раздаются тихие смешки, и я быстрым взглядом окидываю круг. Это так противоестественно – говорить с людьми, которым запрещено реагировать на твои слова. Это все равно что кричать в каньоне. Я решаю, что если смотреть в пол, будет легче.

– Я это делать не люблю, – наконец продолжаю я. – Рассказывать. У меня плохо получается. Никогда не получалось. Вы бы об этом не догадались, потому что я много говорю. Это своего рода… думаю, это защита. Я научилась этому, когда умерла мама. Я была маленькой, и мне все твердили, что нельзя держать переживания в себе. И тогда я стала много говорить. Научилась говорить то, что люди хотели от меня услышать. Но это не означало, что я понимаю, о чем говорю. Или верю в то, что говорю. Это не означало, что я исцелилась.

Банни издает нечто вроде «гм», я поднимаю голову и вижу, что некоторые кивают. Я уже замечала, что в такие короткие мгновения взаимосвязи люди показывают, что они все еще здесь. То, что они не реагируют, не значит, что они не понимают. И они хотят показать, что ты не одна.

– Одно я уяснила точно: скорбь не проходит, – говорю я. – В последнее время я думаю о маме больше, чем когда она умерла. И о Ное… Знаю, что даже не начала понимать, как на меня подействовала его смерть. Продолжаю думать, будто мне становится лучше, будто я разобралась в себе. И вдруг – ба-бах! – совершаю какую-то глупость или слишком бурно реагирую на чьи-то слова, и тогда мне опять очень тяжело, я чувствую вокруг себя безнадежность и несправедливость. Я как будто зациклилась, бегу и бегу по кругу, и что бы ни делала, выскочить мне из него не дано. – Мой голос дрожит, и я сглатываю. Потом делаю несколько глубоких вдохов. – Один человек как-то сказал, что мне повезло, потому что я так молода. Потому что у меня впереди много времени, чтобы начать сначала. – Я вижу, что Лиза улыбается. – Выслушав вас, все ваши истории, я жалею, что мы с Ноем прожили так мало. Ной был… Я знаю, что больше никогда не встречу такого, как он. Я знаю, что обязательно встречу кого-то, может, и не одного, но никто не будет таким, как он. Я никогда не узнаю, как мы жили бы, если бы у нас было побольше времени. И от этого… и от этого больнее всего.

Я оглядываю группу. Глаза Карен закрыты, Марта кивает своим коленям. Молчание затягивается, и я чувствую на себе взгляд Банни. Я набираю в грудь побольше воздуха и продолжаю.

– С осени я собираюсь учиться в колледже, – говорю я. – Если поступлю. Я чувствую… даже не знаю. Мне радостно. И в то же время как-то дико. Как будто я предаю Ноя. И дело не в том, что он не дал бы мне поступать, если бы я захотела. Как раз напротив. Просто все по-другому, все это сильно отличается от той жизни, которую мы бы построили. И иногда я спрашиваю себя, что бы он почувствовал. Что он чувствует, если знает.

У меня по щекам текут слезы, и я вытираю их. Я думала, что сегодня буду сильной. Я видела, как все наши ломаются один за другим, но не сомневалась, что со мной будет иначе. Но теперь я знаю, что иначе не получается.

– Я продолжаю работать над собой, – говорю я. – Я думала, что если пройду через все это – через группу, школу, в общем, через все то, чего от меня хотели, – думала, что тогда я все разложу по полочкам. Преодолею, что ли. Но не раскладывается. Почти всегда я чувствую себя так же, как после смерти мамы, когда мне было десять. Я очень тоскую по ним. Мне не хватает Ноя, – сдавленно произношу я. – И я ужасно скучаю по маме.

Я не сразу понимаю, что плачу, мне кажется, что громкие, уродливые всхлипы издает кто-то другой. Раздается шорох, и я чувствую, что все подходят ко мне. Я чувствую их руки – на своих коленях, плечах, макушке. Я так и не легла в центр круга, но никого это, кажется, не волнует. Иногда люди могут встретить тебя на полпути.

* * * * *

– Мне понравилось, – говорит Банни. Я забыла забрать фотографию Ноя и, вернувшись за ней, увидела, что Банни в одиночестве задувает свечи и собирает шарфы. Без нас, сидящих кружочком, зал кажется меньше. – Все, что ты говорила, было в нужной струе. Ты казалась очень искренней.

– Я и была искренней, – говорю, стараясь не раздражаться.

Я прошла долгий путь с группой, с Банни, с ее штанами и благовониями, но временами мне очень хочется, чтобы она заговорила как нормальный человек.

– Знаешь, иногда я спрашиваю себя, зачем я этим занимаюсь, – продолжает Банни. – Этими группами. Я думаю, они и в самом деле помогают. Ведь человек оказывается среди тех, кто понимает, через что он прошел, но я уже говорила в начале – книги, теории… Никто не знает, что сказать.

Я киваю. Думаю о Колине, о том вечере, когда мы поцеловались. Он знал, что ни у кого нет ответов. Помню, как Банни в машине предупреждала меня, что он еще не готов. А я хотела, чтобы он был готов. Я нуждалась в этом. Мне было нужно, чтобы он оправился от горя и имел возможность сказать мне, что со мной тоже все будет хорошо. Но он не оправился, и это не его вина. А моя, потому что я не дала ему достаточно времени.

– Эти стадии горя – депрессия, гнев, принятие – они скорее как фазы. Это не уровни, – говорит Банни. – И они не следуют друг за другом в четком порядке. Они наваливаются сразу. Иногда скопом, иногда по очереди. И никогда не проходят. Просто со временем они растворяются в повседневности. «Я ненавижу своего мужа за то, что он умер, я влюбилась в новую схему для лоскутного одеяла. Я обижена на ребенка за то, что он мне не звонит, я дико боюсь стареть в одиночестве». Со временем все выравнивается, и вскоре в твоей жизни уже не только горе. Вот так, честное слово.

– Спасибо, – говорю я. Обнимаю ее за мягкую, как подушка, талию. Она, кажется, ошеломлена, и я спрашиваю себя, когда в последний раз хоть кто-то «держался в рамках», чтобы дать ей выговориться.

Глава тридцатая

Сегодня пятница, последний учебный день, причем день укороченный. Мы с Лулой наконец-то представляем свой проект. Наша презентация превращается в старое доброе слайд-шоу: детские снимки и фотографии артефактов, комментарии и разъяснения, а также саунд-трек, составленный из маминых записей. Как выясняется, жители острова во многих отношениях похожи на детей маленьких материковых городков. Мы пытливы. Мы общительны. Мы заводим друзей, теряем их и снова заводим. И иногда мы уезжаем с острова. Но где бы мы ни оказывались, остров всегда остается с нами. Возможно, такие чувства в отношении своей малой родины возникают у всех, однако мне кажется, что остров накладывает определенный отпечаток на тех, кто здесь вырос, на нас взрослых.

После уроков мы с Лулой договорились встретиться возле тату-салона. У них с Гасом все идет нормально, она помогает ему после занятий. Забавно смотреть на то, как она общается со своим парнем. Удивительно то, что она подпускает его к себе, не отвергая при этом всех остальных. Принимаю это к сведению.

На пути в город неожиданно для себя сворачиваю в сторону. Я много думаю о Митче, о Молли и о коттедже. Митч навестил меня в больнице, но большую часть его визита я проплакала, уткнувшись в рукав больничной сорочки. Разговор у нас не получился, и я хотела бы попробовать еще раз.

Подъездная дорожка вымощена новой плиткой, траву на лужайке недавно скосили. В саду появился огородик, обнесенный заборчиком, и я на мгновение решаю, что Митч занялся ландшафтным дизайном. Но потом вижу Молли, склонившуюся над упаковкой с саженцами латука. По развороту плеч, по тому, как движутся мышцы у нее на руках, я понимаю – что-то изменилось.

Когда я останавливаюсь и заглушаю двигатель, Молли выпрямляется, снимает садовые перчатки и бросает их на землю.

– А вот и ты! – Она улыбается.

Делаю глубокий вздох и иду к ней. Я стараюсь не смотреть на коттедж. Мне тяжело видеть его. Пока.

– Решила заехать, чтобы извиниться, – запинаясь, говорю я. – Еще раз.

Повисает долгая напряженная пауза, Молли смотрит на меня, а затем одной рукой обнимает за плечи.

– Проходи, – говорит она и ведет меня к большому дому. – Съешь пирога.

В доме Молли усаживает меня за обеденный стол в столовой. Стол круглый – Молли твердо верит в то, что есть надо в кругу, – в центре стоит голубая ваза с оранжевыми и золотистыми тюльпанами. После похорон я старалась держаться от большого дома подальше, но каждый раз, когда я оказывалась внутри, Молли спала на диване под грудой одеял или перебирала фотографии, и взгляд у нее был стеклянный, отсутствующий.

Одеяла все еще лежат кучей на диване, да и пол довольно грязный, как будто его месяцами не мыли, но шторы раздвинуты, и комната залита светом. Молли моет руки, и я вспоминаю, как впервые ела в этой комнате. Вспоминаю, как Молли учила меня мыть чугунную сковородку. Я вижу у беспроводного телефона тот же яркий блокнот для записей и тот же керамический стакан с шариковыми ручками. Я вспоминаю, как было тепло и уютно в этой комнате, где у всего было свое место.

Молли отрезает два куска пирога – с клубникой и ревенем, ее коронное блюдо – и приносит их на стол. Садится напротив и передает мне вилку.

– Лето пришло, – говорит Молли с улыбкой. – Наконец-то.

Киваю и отрезаю кусочек. Мне многое хочется сказать. Я хочу сказать ей, что не забыла. Ничего. Я не забыла ни ее, ни Митча, не забыла все, что они сделали. Я не забыла Ноя, хотя изредка вела себя так, будто хочу его забыть. Еще мне хочется сказать ей, как много ее семья привнесла в мою жизнь, и как сильно изменило меня время, прожитое с ними.

Но вместо этого ем пирог. Молли рассказывает мне о саде, о новых сортах помидоров, которые собирается посадить в этом году.

Она в приподнятом настроении, но в ее глазах таится тьма, в них, как силовое поле, висит тень прежнего отчаяния. Пусть на столе стоят цветы, а в духовке печется пирог, однако скорбь маячит повсюду как постоянное напоминание о том, что человеку никогда не исцелиться.

Наверное, я сижу, уставившись в одну точку, потому что Молли вздыхает и говорит:

– Я опять хожу в группу.

Я беру ее за руку и хочу обнять, но не делаю этого, так как она продолжает есть, а соревноваться с пирогом Молли мне не под силу.

Когда я убираю со стола, приходит с работы Митч. Он обнимает меня в уголке у раковины и категорически пресекает все мои попытки извиниться.

– Такова жизнь, – только и говорит он, прижимая меня к себе. – То лучше. То хуже. То снова лучше.

– И она чертовски длинная, – вздыхает Молли. – Такая длинная, что представить невозможно. – Мы все стоим вокруг кухонного «островка» с той самой встроенной разделочной доской, на которой я резала овощи, помогая Молли делать салат, пока Ной и Митч работали допоздна. – И проживать ее приходится с пустотой внутри, которую тщетно пытаешься заполнить. Уж кто-кто, а я это хорошо знаю, – говорит Молли.

– Но дом, – слышу свой дрожащий голос. – Вы вложили в него столько сил, отделали его…

– Это всего лишь дом, – говорит Митч. – Хочешь – верь, хочешь – нет, но выглядит он, между прочим, не так уж плохо.

Он жестом подзывает меня к окну, отодвигает в сторону бело-голубую полосатую штору и указывает на коттедж. Я собираюсь с духом и смотрю туда. В одном из окон верхнего этажа вместо стекла – бумага, а рама обуглена.

В остальном же коттедж в полном порядке.

– Мы могли лишиться всего дома, – говорит Митч. – Но пожарные сработали быстро. Так что мы лишились только окна, ну и еще придется привести в порядок две стены и потолок. На это уйдет неделя или две. А потом, как я уже говорил недавно вечером… – Я вижу, как Митч судорожно втягивает в себя воздух, и у меня сжимается сердце. «Недавно вечером». – Как я уже говорил, – продолжает он, – он в твоем распоряжении. Ной хотел бы, чтобы было именно так и никак иначе.

Я поворачиваюсь спиной к коттеджу и прохожу вперед. Молли сидит на подлокотнике дивана, Митч остается у окна.

– Я не могу здесь жить, – наконец говорю я. – Не потому, что не хочу. Мне всегда нравилось жить здесь. Я люблю этот дом. Но я уезжаю. Я решила осенью поступать в колледж.

Молли и Митч переглядываются у меня над головой.

– Знаю. – Я широко улыбаюсь. – Я сама потрясена.

– Это же замечательно, Тэм! – восклицает Молли. Она встает и обнимает меня. – Отличнейшая новость. Правда, Митч?

Митч кивает. Он все так и стоит у окна.

– Конечно, – через силу произносит он. – Ну, мы тут будем скучать по тебе.

– Я вернусь, – даю я такое же обещание, что дала папе.

Митч смотрит в окно на лес, окружающий землю, на которой они жили, строились и работали с тех пор, как он унаследовал ее от бабушки много-много лет назад.

– Отсюда трудно уехать, – задумчиво говорит он. – Во всяком случае, навсегда. – Он переводит взгляд на коттедж. – Досадно, что там никто не будет жить.

Нащупываю в кармане телефон.

– Кстати, – говорю я, – я уже об этом думала. Я ходила в эту группу, ну, в группу поддержки для тех, кто… для вдов. – Молли смотрит в пол, Митч прокашливается. – Там я познакомилась с отличными людьми, Например, с Лизой – она осталась одна с тремя маленькими детьми. Семья много лет снимала жилье у одного и того же хозяина, и вдруг он решил поднять плату просто потому, что понял: за лето можно выручить значительно больше.

Молли щелкает языком, Митч ерошит волосы на затылке.

– Шутишь, – качает он головой.

– Я все понимаю, – говорю я. – Она… она вам очень понравилась бы. Я тут подумала, что, может… Наверное, слишком много народу да еще в таком маленьком домике, но это только до осени, пока они не найдут что-нибудь побольше.

Я чувствую, как Митч и Молли снова переглядываются у меня над головой.

– Конечно, – наконец говорит Митч. – Мы с радостью познакомимся с ней.

Я улыбаюсь.

– Я очень надеялась, что вы так скажете.

Молли вырывает листок из блокнота, и я списываю со своего телефона номер Лизы. Они провожают меня до двери, мы прощаемся, и я обещаю, что перед отъездом в колледж обязательно приду к ним на ужин. Обнимаю их обоих и даю себе слово прийти, чего бы мне это ни стоило.

На пути к машине я останавливаюсь перед коттеджем. В ноздри мне ударяет запах горелого дерева, и желудок скручивает спазм. Заставляю себя подняться по новым ступенькам, зайти внутрь и оглядеться. Внизу никаких признаков бедствия нет, если не считать сваленных в углу мокрых и грязных ковров.

Я закрываю глаза и вижу Ноя, как он вместе с Митчем затаскивает матрас наверх. В тот день мы ночевали здесь впервые, формально у нас и переезда-то не было, потому что нам нечего было перевозить. Тот вечер был особенным. Мы ели пиццу на полу в гостиной, слушали на моем компьютере любимые песни Ноя, мечтали, как расставим мебель. Диван, когда он у нас появится. Стол, когда он у нас появится. Пианино, когда оно у нас появится. (Хотя ставить пианино в такой крохотной комнате было абсолютно непрактично, оно занимало первые строчки в нашем списке приоритетов.)

Открываю глаза и пытаюсь представить топот крохотных ножек в коридоре наверху. Или через летнюю дверь – в маленький садик. Как Лиза будет готовить на кухне завтрак и приглядывать за детьми в окно над мойкой. Представляю, как Лиза помогает Молли в саду. Предчувствую, что они быстро найдут общий язык, тот самый тайный, негласный язык, на котором общаются люди, повидавшие худшее и знающие, как трудно жить дальше.

Митч был прав. Ной действительно хотел бы, чтобы я жила здесь. Он построил этот домик для нас и мечтал, как мы будем взрослеть здесь, рядом с семьей, которую он так любил. Он видел в этом доме убежище, где можно отдохнуть от гастрольных переездов и выступлений.

Но Ной точно не хотел бы, чтобы дом, которому так и не суждено было стать нашим, превратился для меня в якорь, чтобы память о нем сковала бы меня, как цепью, особенно если бы у меня появились другие жизненные цели, если бы я мечтала побывать в других местах. И если бы он узнал, что я кому-то помогаю, например, Лизе, кому-то, кто любит остров так же, как его любил он, то гордился бы мною, я уверена.

Плотно закрываю за собой дверь и иду к машине. А может, вот оно, спрашиваю я себя. А может, это то самое, что поможет мне? Колин был прав. Я не могу жить ради Ноя. Не могу вечно быть его вдовой. Но могу сделать так, чтобы он гордился мною. И чтобы моя мама тоже гордилась.

Во всяком случае, могу попытаться.

Глава тридцать первая

Из-за горизонта медленно выползает туча и постепенно отъедает по кусочку ослепительно синего неба. Мы с Лулой стоим в толпе выпускников и обеспокоенно поглядываем в ту сторону, прикидывая, с какой скоростью приближается гроза.

В прогнозе говорилось о «ливневых дождях» – очевидно, это особый погодный феномен, изобретенный специально для сегодняшнего дня. Однако директор Моррис и школьный инспектор настояли на том, чтобы церемония, как всегда, проводилась на открытом воздухе, на лужайке перед мэрией.

– Как же, согласятся они перепрыгнуть через часть выступлений, – тихо бормочет Лула, и я смеюсь.

Чип Ласситер, наш лучший выпускник, произносит прощальную речь, нудно и неинтересно перечисляя все те аспекты, в которых его личность претерпела изменения за прошедшие четыре года. Я вспоминаю, каким Чип был четыре года назад: неуклюжим очкариком. Он постоянно баллотировался в школьный совет с программой, которая предусматривала установку торговых автоматов с более здоровой едой и включение фрисби-гольфа в школьную программу по физкультуре. Насколько мне известно, он так ни разу и не победил, но каждую осень предпринимал новую попытку, и это мне в нем нравилось. Я слышала, что он будет учиться в Стэнфорде и получать полную стипендию, и очень надеюсь, что там он быстро найдет счастливых (и неуклюжих) единомышленников по фрисби-гольфу.

– Разве они не знают, что мы должны быть в белом? – шепчу я, почти не разжимая губ.

Почему-то школьная традиция требует, чтобы вместо мантий и шапочек выпускники надевали белое. Поэтому девочки – в белых платьях, мальчики в белых рубашках и брюках цвета хаки. Естественно, нашлись те, кто захотел выделиться. Одна девочка заявилась в белом бюстгальтере от купальника-бикини, и учительница быстренько заставила ее прикрыться.

Как это ни дико, но Лула соблюдает дресс-код, правда, в своем особом стиле. На ней белые лосины и белая просторная кружевная туника, а на голове – плотная белая повязка. Для церемонии Джулиет купила мне новое белое платье. Ничего особенного, но я его не ненавижу. Даже надела с ним ботильоны, которые она купила мне в прошлом году. Джулиет сказала, что я выгляжу «очень взрослой», да и Лула одобрила мой наряд. Меня такая похвала вполне устроила, о большем я и не прошу.

В отдалении раздается раскат грома, мы все подскакиваем и хихикаем. На сцене суета, члены президиума быстро совещаются, решают отменить одно выступление и немедленно приступить к выдаче аттестатов. Мистер Петерсон зачитывает фамилии в алфавитном порядке, ребята по очереди встают со своих мест и поднимаются на сооруженную специально для церемонии сцену, и тут сверху начинают падать огромные капли дождя.

К тому моменту, когда мистер Петерсон добирается до буквы «Б», дождь усиливается. День жаркий и душный, и сначала даже приятно, но вскоре лужайка пропитывается водой настолько, что появляются лужицы, и по рядам пробегает волнение. Девочки нервничают: тонкая ткань платьев намокла настолько, что прилипла к телу, и сквозь нее просвечивает нижнее белье. Учителя на сцене сбились в кучку, но мистер Петерсон продолжает зачитывать фамилии. Во мне поднимается тихая паника: почему-то мне очень важно, чтобы назвали и мою фамилию, причем побыстрее.

– Анна Бакман, – слышу я и вижу, как Анна поднимается по мокрым ступеням и поскальзывается на сцене.

– Брент Бэгли.

– Тэмсен Бэрд.

Я улыбаюсь, Лула на мгновение обнимает меня за талию. Я шлепаю по мокрой лужайке, поднимаюсь по ступенькам и шагаю по сцене. В мои ботильоны натекла вода, и теперь при каждом шаге я слышу хлюпанье. Мистер Петерсон вручает мне аттестат – вернее, чистый лист бумаги, свернутый так, чтобы он был похож на аттестат, – и мы улыбаемся друг другу.

Поворачиваюсь и ищу глазами папу, Джулиет и малышей. Я знаю, что они должны сидеть где-то в задних рядах, но сейчас среди гостей полная сумятица: кто-то спешит к укрытию, кто-то забивается под тент, кто-то бежит к машине.

Мой взгляд перемещается влево, где сбоку от сцены под большим кленом собралась кучка любопытных. Я вижу, что мне кто-то машет, и, прищурившись, понимаю: это судья Фейнголд, спасающаяся от дождя под красным зонтиком. Она слишком далеко, поэтому я плохо вижу ее лицо, но предполагаю, что она улыбается. Поднимаю руку и машу ей в ответ, а потом стремглав бегу прочь с лужайки, туда, где можно спрятаться от дождя.

Слышу, как позади меня директор перестает зачитывать фамилии и объявляет, что все ученики должны собраться в холле мэрии и что продолжение торжественной церемонии откладывается.

Я с победным видом потрясаю своим фальшивым аттестатом, хотя никто меня не видит. Мою фамилию зачитали последней.

* * * * *

В мэрии душно, царит страшная суматоха, родители и дети пытаются разыскать друг друга. Радостное волнение от того, что трудный путь наконец-то пройден, начинает утихать. Нас официально отпускают, и Лула с Гасом зовут меня на пляж, где, как только закончится дождь, устраивается вечеринка и всех желающих приглашают напиться в стельку. Папа и Джулиет ждут меня у окна. Они запланировали праздничный обед в ресторане и обидятся, если я не пойду с ними.

– Присоединюсь к вам попозже, – говорю я Луле. – К тому же какой смысл напиваться, если это разрешено?

Лула пожимает плечами. Гас берет ее за руку и тянет к двери.

– Иногда веселье – это просто веселье? – хмыкает она и, от души чмокнув меня в щеку, следует за Гасом на улицу.

Грейс дергает меня за подол платья, и я беру ее на руки.

– Мокро, фу, – с отвращением говорит она, осторожно дотрагиваясь ладошкой до моего рукава.

Я подхожу к взрослым и обнимаю Скипа и Диану. Я застаю только конец разговора, но успеваю понять, что Скип и Диана приглашали папу и Джулиет к себе на жареную свинину. Джулиет в ужасе, а папа радостно соглашается.

– Ну что, выпускница поневоле? – спрашивает он, обхватывая широкой ладонью мой затылок. – Каковы ощущения?

– Не хотел бы сам попробовать? – подначиваю его я.

Он смеется.

– Еще есть время.

– Время есть всегда, – слышу я позади себя, поворачиваюсь и вижу Макса. На его лице широченная, от уха до уха, улыбка.

– Ты пришел! – издаю громкий вопль и бросаюсь ему на шею.

Макс ненавидит любые церемонии, и я была уверена, что он не придет.

– Чтобы я не пришел? К тебе? – спрашивает он. – Да я обязан был прийти. Поспорил с твоим отцом на двадцать баксов, что ты свинтишь прежде, чем назовут твою фамилию. Папа улыбается.

– Я ни секунды не сомневался в тебе. – Он смеется.

– Голодные есть? – спрашивает Макс. – Приглашаю всех вас отведать бургеров. У меня там репетирует одна группа, думаю, она вам очень понравится.

По лицу Джулиет я вижу, что ей совсем не по душе идея вести детей в бар, но папа и Макс уже строят планы. Они идут вместе, ежась под дождем, будто ничего не изменилось – именно так друзья, которые помнят друг друга молодыми, обмениваются старыми шутками и обсуждают повседневные проблемы, сколько бы лет ни прошло.

– Ребята, я присоединюсь к вам попозже, – говорю я.

Сегодня утром, чтобы поехать в город, я одолжила машину у папы, и сейчас она припаркована на другой стороне улицы. Я быстро иду под дождем, то и дело натыкаясь на белые мокрые фигуры. Очень напоминает один из Лулиных любимых фантастических фильмов, где все герои одеты одинаково, а какая-нибудь катастрофа переворачивает общество вверх тормашками.

Прохожу мимо медленно отъезжающих машин. Они гудят, доносится разномастная музыка, кто-то окликает меня через открытые окна. В этом фильме, решаю я, пришельцев нет и умирать никто не собирается. Справедливо, что в ближайшие несколько часов самой важной новостью будет то, что у всех есть повод для праздника и людям хорошо.

Спешу открыть дверцу и в последнюю секунду бросаю взгляд на лужайку. Мне показалось, что меня кто-то окликнул, но в этом шуме и гаме невозможно понять, откуда меня позвали. Оглядываю проезжающие машины, решив, что это могла быть Лула, но ее нигде нет.

Я уже собираюсь сесть в машину, но тут внутренний голос подсказывает мне, что нужно посмотреть еще раз. И я вижу его. Он стоит под деревом и держит над головой скомканную спортивную куртку. Колин.

Хочу бежать к нему, но он опережает меня и спешит ко мне через проезжую часть. Какая-то машина тормозит в дюйме от его колен, и Колин жестами извиняется перед водителем.

– Забирайся внутрь! – кричу я, сажусь на водительское сиденье и открываю пассажирскую дверцу. Он плюхается на сиденье и быстро захлопывает дверцу.

– Замечательный денек, – говорит он, проводя рукой по не успевшим отрасти после недавней стрижки волосам.

Неожиданно в машине повисает полная тишина, нарушаемая лишь шуршанием мокрых ботинок Колина и мерным стуком дождя по крыше. Я вдруг с ужасом вспоминаю о своем платье, ставшем почти прозрачным, и непроизвольно складываю руки на груди. Почему-то в таком виде, когда тело облеплено мокрой тканью, чувствуешь себя более раздетой, чем когда на тебе ничего нет.

– Я и не знала, что ты еще здесь, – наконец говорю я.

– А меня здесь и не было, – отвечает он. – То есть я уехал. И вернулся.

– Ради вот этого? – спрашиваю я.

– Нет. – Он упирается руками в колени, обтянутые мокрыми джинсами. – Нужно было забрать кое-какие вещи. Чтобы подготовить дом к сдаче, – объясняет он, глядя на потоки воды, текущие по лобовому стеклу. – Все это враки.

Я улыбаюсь.

– Ты не обязан был приходить.

– Знаю, – говорит он. – Я долго и трудно решал, как это будет выглядеть, дико или нет. Хотел увидеться с тобой. Я всегда хотел тебя видеть, но…

– Это не дико, – заверяю я его. – Рада, что ты пришел.

– Я тоже, – говорит он.

– Я звонила тебе. Писала эсэмэски, – говорю я.

– Знаю, – кивает он. – Я полный идиот. Сначала я слонялся без дела, хандрил. Потом решил, что хватит себя жалеть, и заставил себя уехать домой.

– Прости, – говорю я. Интересно, я когда-нибудь перестану извиняться? И существует ли пожизненная квота на извинения? И если существует, может, я свою уже израсходовала? – Зря я тебе наговорила…

– Все, что ты сказала, правда. – Он поворачивается ко мне. – Просто мне давно никто не говорил об этом вслух. Когда Анна умерла… Не знаю. Те месяцы были такими долгими, и часть меня радовалась, что все закончилось. Во многих отношениях к моменту смерти ее уже какое-то время не было. Я скучал по ней, я, естественно, тосковал по ней, но… – Он мотает головой. – Часть меня думала, что вот теперь все у меня пойдет по-другому. Что я превращусь в человека, который все может держать в своих руках. Я не нуждался в помощи. Родители подталкивали меня, а я сопротивлялся. Временами я искренне верил, что случившееся подействовало на них сильнее, чем на меня… – Он смеется. – Я тупица. Мне пытались втолковать, что все гораздо глубже. А я боялся все это принять. Они были правы. И ты была права. – Он делает глубокий вздох. – М-да, последние недели были совсем не веселыми. Я кладу ладонь на его руку.

– Я знаю, что ты имеешь в виду.

Колин улыбается.

– Ты очень многое знаешь, – говорит он. – Но не все.

– Вот как? – с шутливым вызовом осведомляюсь я.

– Ты была права в том, что я прячусь, – уточняет он. – Но ошибалась насчет кое-чего другого. У меня было время подумать, в том смысле, что подумать по-настоящему. И пусть все остальное правда – скучная работа, тоска по Анне, утрата той жизни, которую я рассчитывал прожить… Все равно. Я понял. Что бы это ни было. – Он берет меня за руку. – Что бы это ни было, все это по-настоящему.

Я чувствую в горле ком и отвожу взгляд, смотрю на склонившиеся под тяжестью воды ветки деревьев, на поредевшую толпу, на продолжающийся дождь.

– Правда, время оказалось самое неподходящее, – беззаботным тоном добавляет Колин, сжимая мои пальцы. – Но все было по-настоящему.

Я выдавливаю из себя смешок.

– Знаю, – тихо говорю я.

Мы сидим вот так, держась за руки, несколько долгих минут. Я представляю нас вместе, и это будущее начинается так: мы уезжаем, прямо сейчас, и не оглядываемся. Селимся на новом месте, там, где никто не знает, что с нами произошло, через что мы прошли или где мы жили раньше. Живем в маленьком домике, у нас есть любимая работа, и на закате мы выводим на прогулку Герти. Замечательная жизнь. Причем реальная.

Но, представляя все это, мечтая об этом, я понимаю: это не моя жизнь. Моя жизнь здесь. Куда бы я ни поехала, моя жизнь все равно будет здесь. И мне от этого никуда не деться.

– И что дальше? – робко спрашиваю я.

– Не знаю. – Колин пожимает плечами. – Я решил уйти из фирмы. Устроить себе отпуск на все лето. Может, попутешествовать, съездить туда, куда не получилось после колледжа, до того, как все произошло. – Колин смотрит сквозь ветровое стекло. – А потом, осенью, ты поедешь учиться, – говорит он. – Ведь ты едешь в колледж, да? – спрашивает он.

– Надеюсь, – вздыхаю я. Колин кивает.

– Посмотрим, что выйдет, хорошо?

Я улыбаюсь. Заправляю за ухо прядь, выбившуюся из косы. Колин мне помогает, потом обхватывает ладонью мою голову, и я поворачиваюсь к нему. Мы целуемся, нежно и быстро.

– Посмотрим, что выйдет, – соглашаюсь я, когда он отстраняется.

Я предлагаю подвезти его до машины, но он говорит, что совсем не прочь прогуляться. Он сжимает мою руку, и я обещаю позвонить, когда устроюсь в общежитии. До того места, где он сейчас живет, можно доехать на электричке, от кампуса всего несколько остановок, и он знает одно замечательное местечко, где готовят великолепные суши.

– Можно там и встретиться, – говорит он.

– Ты как будто назначаешь мне свидание, – говорю я, хотя знаю: мы оба не уверены, что это будет свиданием.

Я смотрю, как он уходит в дождь, и пытаюсь представить его в городе. Ведь на своей территории люди обычно выглядят чуть по-другому. Нравится им это или нет, но там они становятся выше, что ли, или просто солиднее.

Ищу ключи в своей бездонной сумке. Думаю о папе, о Джулиет, о малышах, о Максе – они все сидят в кабинке и слушают выступление какой-то новой группы, которой так не терпится похвастаться Максу. Элби макает картошку в кетчуп, Грейси жмет на все кнопки музыкального автомата, Джулиет раздает салфетки… А папа с Максом сидят над кружками с пенистым пивом и со смехом вспоминают те времена, когда Макс закрывал бар раньше времени, брал гитару, папа садился за ударные, мама пела песни «Блонди» – она почти все знала наизусть, – а я танцевала, кружась по залу, пока не засыпала прямо на липком, измазанном арахисовой пастой полу всего в нескольких дюймах от огромных вибрирующих колонок.

Наконец я завожу двигатель и медленно трогаюсь с места.

Благодарности

Эта книга написана под руководством двух самых терпеливых и самых вдумчивых в мире редакторов Уэсли Адамс из Farrar Straus Giroux и Джоэль Хобейка из Alloy Entertainment. Словом, на этой кухне оказалось правильное количество поваров. Спасибо!

Отдельная благодарность моему агенту Фэй Бендер за то, что терпеливо отвечала на мои многочисленные письма, даже когда я продолжала спрашивать об одном и том же.

Еще благодарю своих бойфрендов-однокурсников. Один из вас ушел из жизни совсем молодым. Один из вас познакомил меня с творчеством Дональда Бёрда и Эллы Фитцджеральд. Я так много узнала от вас.

Моя признательность Веронике Коновер, которая любит моих детей и читает мои книги.

Я благодарю свою семью: Марию, Брюса, Джорджа и Джона. Моих детей Эви и Уайли. Моих родственников Мэди, Багза и Кали. И всех друзей с Мартас Виньярд, которые тоже стали для меня семьей. Нет лучше места на земле, чтобы назвать его домом.

И моя самая большая благодарность Элиоту, за все.

Примечания

1

С девятого класса начинается обучение в американской старшей школе. Здесь и далее примеч. перев.

2

Рекреационный автомобиль, транспорт для отдыха.

3

Энджелоу, Майя (англ. Maya Angelou) – настоящее имя Маргарит Энн Джонсон, американская писательница и поэтесса, общественная деятельница.

4

Мексиканский шоколадный соус с чили и специями.

5

Гарвардский институт права (англ.).

6

Специальный сленговый термин для обозначения поведения, описанного ниже. Молодой человек, который с трудом знакомится с девушками или делает это только при поддержке друзей.

7

NPR – «Национальное общественное радио» (англ.).

8

Американская организация, помогающая мальчикам, выросшим в семьях без отца или в проблемных семьях.

9

Отсылка к знаменитому мотивационному ролику голливудского актера Шайи Лабафа.

10

Американская рок-группа.

11

Американский поэт, писатель, художник, драматург. Имел обыкновение писать свои инициалы с маленькой буквы.

12

Американский кабельный телевизионный канал, специализирующийся на показе научно-фантастических, мистических и т. д. сериалов.

13

«Говорить о музыке – все равно что танцевать об архитектуре», высказывание приписывается Фрэнку Заппе, музыканту.

14

Scholastic Assessment Test (дословно «Академический оценочный тест») – стандартизованный тест для приема в высшие учебные заведения в США.

15

Магазин товаров для дома.


Купить книгу "Клуб юных вдов" Коутс Александра

home | my bookshelf | | Клуб юных вдов |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу