Book: Завтрак палача



Завтрак палача

Андрей Бинев

Завтрак палача

* * *

Одно из главных отличий правды от лжи состоит в том, что правду не поколеблют никакие последствия, даже самые жестокие. Она в этом смысле похожа на льва. А ложь всегда в беспокойных мыслях о последствиях, потому-то она гибкая и изворотливая, как змея. Так что же ближе сердцу – жестокость или гибкость? Оттого лжи в мире больше, чем правды, как популяция змей неизмеримо многочисленней, чем популяция львов.


Спросили волка и льва: «Кто учил вас рвать зубами овцу?» «Голод», – ответили звери. И съели вопрошающего.

* * *

Я наблюдал, как полный господин с печалью смотрит в синеющую даль моря, словно размышляя о том, сколь долго оно будет радовать его стареющее сердце и юные голубые глаза, необычайно точно отражающие аквамарин воды и неба.

Я давно уже привык, что мои клиенты задумчивы и печальны, и в этом (быть может, лишь в этом) они честны перед Богом. Кто знает… Возможно, лишь я один так о них думаю, потому что притерпелся к их быту, страстям, вкусам, привязанностям и прочим слабостям человеческой натуры.

– Синьор Контино[1], не желаете еще что-нибудь? – спросил я у полного господина, вежливо склонившись у него за спиной.

Синьор Контино медленно поднял к небу свои аквамариновые глаза и произнес отстраненно, словно обращался к небу, а не ко мне:

– Знаешь ли ты одну забавную историю?

И небо, и я почтительно молчали.

Синьор Контино пожевал полными губами и тем же спокойным, даже чуть отрешенным голосом доверил нам с небом нечто важное, навеянное, видимо, лазоревой далью моря…

– Один итальянец подозвал к себе чернокожего официанта и спросил, знает ли тот, почему он весь черный, как ночь, а ладони у него белые. Тот удивленно пожал плечами. «А вот потому, – сказал итальянец, – что, когда я тебя красил в черный цвет, ты упирался в стену ладонями». Чернокожий промолчал. «А знаешь ли ты, почему у тебя белые пятки, в то время как все, кроме ладоней, черней ночи?» – не унимался мой веселый соотечественник. «Не отвечай! – строго велел итальянец. – Я отвечу за тебя. Это потому, что, когда я тебя красил и ты упирался ладонями в стену, я позволил тебе стоять ногами на земле». Чернокожий официант покачал головой и наконец задумчиво изрек: «Знает ли господин, почему он весь белый, а сфинктер у него темный?» Мой соотечественник не успел возмутиться, как чернокожий закончил свою мысль: «А все потому, белый итальянский господин, что после того, как вы меня покрасили, я стал вас иметь, но у меня к тому времени еще не просох член от вашей краски».

Синьор Контино энергично повернул голову в мою сторону, качнув шезлонг, и затрясся всем своим тучным телом. По его огромному белому животу прошли мощные тектонические волны. Я некстати подумал, что, наверное, именно так и выглядит настоящее землетрясение, а живот синьора Контино вполне мог служить школьным глобусом для визуального объяснения того, как происходят в природе столь разрушительные явления.

Я вежливо улыбнулся. Синьор Контино издал хлюпающие звуки и вновь отвернулся к бесконечному небу и бездонному морю. Он неосторожно махнул полной рукой и задел полупустой кубок с его привычным коктейлем: одна треть русской водки, одна треть «Джонни Уокер», одна треть сухого мартини и яичный желток. Безо льда. Синьор Контино называл эту убийственную бурду, на рецепте которой настаивал с самого начала, La strada della vita[2]. На мой же взгляд, это вело, скорее, от жизни, нежели к ней. Впрочем, в жизни все весьма абсурдно – что ни делай, все ведет в обратную от нее сторону. Так что, может быть, он и прав.

Почему он рассказал мне этот анекдотец? Потому что я официант, потому что я мулат? Думаю, нет. Это его наивный пасс в обратную сторону от расизма по тому же принципу реверсного движения, что и в жизни. Или наоборот? Кто ж его поймет, этого синьора…

Я придержал кубок и успокоил его возмущенную пляску на гладкой поверхности круглого белого столика. Меньше минуты назад, вероятно, так же стоило угомонить и сотрясающийся живот итальянца.

– Иди, марокканец! – одними губами произнес синьор Контино. – Мне надо подумать. – Он вновь уставился в синюшную даль, отражая ее лучший спектр в своих юных глазах.

Я не марокканец. Но это не важно. Здесь многое не имеет значения. Все или почти все сводится к единому знаменателю, как всех объединяет английский: у кого-то хуже, у кого-то лучше, а в конечном счете это тоже не важно.

Я неслышно отошел от итальянца и бросил быстрый, внимательный взгляд на немца – худого седого старца, слепленного господом словно в укор сдобному итальянцу. Глаза герра Штрауса карие, щеки впалые, шея худая, морщинистая и длинная, будто уворованная у страуса, живот подведен под выпирающие ребра, коленки ног торчат кверху бильярдными шарами, а длинные пальцы худых рук постоянно шевелятся, как ленивые червяки.

Немец все же поймал мой быстрый взгляд и недовольно поджал сухие бледные губы. Я прозрачно улыбнулся и приветливо кивнул.

Герр Штраус медленно поднял кверху костлявую, как у египетской мумии, длань и щелкнул в воздухе своими ленивыми тощими «червяками». Он недолюбливал меня, как, впрочем, и все остальное человечество. Пожалуй, герр Штраус – самый древний член нашего клуба. Он появился здесь за пару лет до меня.

Этот щелчок означал, что ему следует немедленно подать бокал белого сухого чилийского вина и стакан ледяной воды. Его костлявые ноги нетерпеливо шевельнулись на шезлонге. Но он вовсе не собирался вставать и бежать за вином. Скорее, хотел бы двинуть мне шаровидным своим коленом под задницу для ускорения. Я даже почти почувствовал, как крупный белый бильярдный шар (такой же, как в русском бильярде) попал мне в задницу, словно в лузу.

В холле номер четыре стояли три русских бильярдных стола – огромных, как вертолетные площадки. Администрация держала их для русских. Сейчас их в парк-отеле проживало двое. Они не любили друг друга, и в бильярд каждый из них играл сам с собой: просто с озлоблением катали шары, выкрикивая странные слова. Один стол всегда простаивал.

Одного русского называли Товарищ Шея, или Genosse Hals, что по-немецки это же и означало, но, говорят, на самом деле его когда-то звали товарищем Шеиным. Как ни странно, этот серенький невысокий человечек симпатизировал лишь одному герру Штраусу, а тот, судя по скупым ужимкам рептилии, отвечал взаимностью. Они словно происходили из одного племени, но общественные катаклизмы развели их семьи по разные стороны, и родство ютилось теперь лишь в холодной крови.

Я зашел под навес пляжного бара. Каменно-молчаливый, будто глухонемой, бармен, бельгиец Юм, как всегда, молча поставил мне на поднос бокал запотевшего сухого белого чилийского вина и стакан ледяной воды. Он со своей служебной точки видел все, что происходит на пляже, и знал, так же, как я, когда, что и кому подавать. А еще он всегда был в курсе, кто на кого и как посмотрел, что и как сделал, какое движение произвел, даже самое неприметное. Мне кажется, он к тому же еще и читал по губам. Во всяком случае, сделал вдруг неприличное движение указательным пальцем левой руки и пальцами правой, заключенными в кольцо, надевая это кольцо на тот напряженный палец. И тут же покосился на полного итальянца. Потом усмехнулся краешками губ, но так, что лучше бы просто расхохотался.

С ним я не должен быть предупредительным и вежливым, поэтому я тоже чуть заметно оскалил свои крепкие белые зубы. Бармен Юм не платил здесь за удовольствия. Он получал их, как видно, дозированно, тайком. Я бы сказал, воровал. Собственно, мы все, работающие здесь, воровали свои удовольствия.

Товарищ Шея в синих шортах, в расстегнутой розовой гавайской рубашке с изображенными на ней кораблями и рыбами сидел тут же на высоком табурете и вертел в руках пластиковую карту-ключ от своих совершенно не нужных ему апартаментов. Он потер кончиком карты нос и хмыкнул что-то невнятное. Юм тут же плеснул ему водки в матовый стакан и швырнул туда три кубика льда в виде сердечек. Русский зачем-то повертел стакан в руках, завороженно прислушался к звону ледышек и тут же наотмашь выпил водку.

Он выпивал в день не меньше литра своего крепкого национального напитка. К вечеру чуть розовел, под цвет своей неизменной рубашки, и спал как убитый до утра там, где его заставала черная южная ночь: на пляже, в холле корпуса на кожаном диване, под пальмой на паркинге для электромобилей или в апартаментах, если успевал доползти до них и не валился навзничь в гостиничном коридоре. Часто прямо на полу или в сухой джакузи в ванной. Мне приходилось приносить ему ранним утром водку во время обычного похмелья, но я ни разу не видел в его спальне разобранную постель. Его личный бар в апартаментах всегда был пуст и скучен. Хотя мы заполняли его дважды в день.

Второго русского звали, как и положено, Иваном. Фамилия у него была странная – Голыш. Будто и не русская. Ивану, огроменного роста и неопределенного возраста, на вид можно было дать лет сорок пять или больше. Бритый наголо, до синевы, круглый, правильной формы череп, маленькие светлые усики под мясистым носом, серые невыразительные глаза, очень мелкие и очень нервные. Он не употреблял спиртного и, по-моему, даже боялся его. Наверное, когда-то лечился и теперь отчаянно сражался со своей национальной бедой – непросыпным пьянством. Как и остальные, он был сказочно богат, но встреть такого человека где-нибудь в портовом городе, сразу подумаешь, что это не то заезжий моряк, не то местный портовый грузчик или даже просто мелкий бандит.

Мне кажется, Товарища Шею он не любил за то, что тот постоянно сдавался на милость их общему врагу – зеленому змию – и тем самым позорил нацию.

Голыш почти весь день с озлоблением лупил по шарам на своем русском бильярде, очень редко загоняя их в лузы. Товарищ Шея, наоборот, играл в бильярд всегда полупьяным (между двумя крупными заправками) и редко мазал. Он победно поглядывал на высоченного соотечественника, а тот лишь тихо рычал и сквернословил, не сводя своих маленьких глаз с очередной пары белых шаров и сжимая кий в руках так, словно это копье, а шары – головы врагов.

Во всех остальных случаях эти люди никогда не оказывались рядом.

Я вообще заметил, что русские словно недолюбливают друг друга, избегают общения между собой за границей и даже стараются не разговаривать громко на своем языке при посторонних. Не знаю точно, с чем связано такое их странное упрямство, но видимо, они смертельно надоели друг другу за всю их историю. А может, стесняются чего-то, как если бы на них на всех лежала общая печать векового проклятия.

Я никогда не замечал такого ни у немцев, ни у англичан, ни у итальянцев, ни у других европейцев. Хотя нет. Припоминаю, раз или два встречал таких же закомплексованных французов и еще, пожалуй, американцев.

Французы чрезмерно спесивы и раздражительны. Это, видимо, от какой-то застарелой обиды. Кто-то их когда-то недооценил или унизил, причем всех сразу…

А вот американцы обычно беспардонны, резки и крикливы. Это, видимо, от настойчиво скрываемого ими смущения. И еще я вот что думаю: когда их предки дали деру из Европы, то поклялись, что сделают все не так, как их веками учили дома. В Англии, например. И правда, получилось нечто иное… Но им оно, по-моему, самим тоже не очень-то и понравилось. Вот и смущаются теперь. А чтобы никто не догадался, орут все время и руками размахивают, да еще всем кулаками грозят.

Я тут на них на всех нагляделся. Да и не только тут.

Я наконец вернулся к немцу и поставил на столик перед ним вино и воду. Немец еле заметно кивнул и сделал движение клешней, чтобы я убирался к чертовой матери. И я убрался. Клиент всегда прав. Особенно в таком месте, как это.

Но уйти далеко не мог – это мой пост от завтрака до обеда. Потом я перемещался в основной ресторан, менял сорочку, бабочку, белый короткий смокинг на светло-серый дневной пиджак с бордовыми глянцевыми отворотами и с коротким черным галстуком. К вечеру я уже облачался в строжайший черный фрак наподобие тех, в которых размахивают палочкой дирижеры, с белой манишкой и бабочкой под подбородком.

Однако сейчас я должен оставаться здесь, в тени бара, за тростниковой ширмой, и не спускать глаз с ослепительно желтой полосы пляжа, с двух десятков шезлонгов и кресел, с белых широких зонтов, с кромки сочной изумрудной травы вдоль берега, с пальм и цветистых клумб и, главное, с людей, очень немногочисленных, гнездящихся в этом земном раю.

Со стороны моря постоянное наблюдение вели спасатели с двух мощных катеров, хотя в двадцати пяти метрах от берега, сразу под водной гладью пляжной бухточки, была натянута мелкая сеть, чтобы ни туда, ни обратно не проникло ни одно не зарегистрированное и не позволенное администрацией живое существо.

Однажды здесь утонула дама, а следом за ней солидный господин. Глубина (до сети) составляла не более ста семидесяти сантиметров, но они умудрились захлебнуться. Дама была трезвая, а господин смертельно пьян. Кто-то сказал, что они утопились намеренно – сначала она, а спустя два дня он. Она была полькой, а он аргентинцем; ей было чуть за сорок, а ему пятьдесят четыре. У них был тихий, уютный пляжный роман. Они шептались о чем-то подолгу под одним зонтом, пили «Дайкири», сидели за одним уютным столиком в ресторане, за ширмой, в восточном, немного навязчивом, стиле, ночевали то в ее, то в его апартаментах. Однажды она зашла в воду и больше оттуда не появилась. Он напился в тот же вечер коньяку, потом повторил это на следующий день, а утром третьего дня, смертельно пьяный, захлебнулся в этой же огороженной сетью и берегом аквамариновой луже.

Со спасателей и береговой охраны спросили всерьез: уволили сразу восьмерых, включая двух шефов – спасательной службы и службы специального берегового наблюдения. Потерять такую работу – величайшая трагедия. Это как быть изгнанным из рая ангелом.

Я в те дни не работал – приболел и валялся в своем двухкомнатном служебном номере, поглощая россыпи разноцветных таблеток. За нами, за обслугой, неусыпно наблюдала специальная немногочисленная группа медицинского персонала: любое подозрение на банальную простуду – и мы попадали в беспощадный карантин. Дорогих клиентов нельзя подвергать риску заражения!

Так что тут мне повезло. А мог ведь тоже оказаться в числе восьмерых неудачников, ведь официанты входят в систему берегового наблюдения. Как и бармены, уборщики пляжной полосы, садовники, водители электромобилей, обслуга теннисных кортов, гольф-поля, пяти бассейнов, банщики в четырех банях, охрана вертолетных площадок, складов, ангаров, двух пристаней и даже кинозала.

Мы все наблюдаем за тем, чтобы нашим клиентам ничто не угрожало. Они должны быть здоровыми и довольными своим пребыванием в нашем раю, который даже на вездесущих картах Google виден лишь как молочное, туманное пятно.

Здесь ведь и Интернет, и мобильная связь, и мировая пресса, и телевидение, и радио строго лимитированы. Они предназначены лишь для очень узкого круга обслуживающего персонала, с которого берут подписку о неразглашении того, что узнают на стороне или внутри комплекса. Клиентов решено было не беспокоить мировыми новостями. Пусть всемирная помойка бурлит и смердит далеко в стороне от райских кущ нашего гигантского парк-отеля, нашего клуба счастья, этой синекуры избранных. Каждый клиент, а их всегда не более семнадцати богатейших и крайне одиноких людей, знал это правило: он может все, что пожелает, кроме связи с миром. С грязным, безжалостным, завистливым, ржавым, разлагающимся миром.

Женщин среди нашей клиентуры мало – всего пятеро, да и те в большей степени бальзаковского возраста. Не считая утопленницы-польки (ее звали – Ева Пиекносска[3]), здесь обитали две англичанки (Кейт и Джулия), украинка Олеся Богатая и испанка Мария Бестия[4].

Сейчас на пляже, в стороне от всех, нежилась в тени самого широкого белого зонта загорелая пятидесятилетняя красотка, черноокая брюнетка Мария. Она взмахнула загорелой ручкой, и я тут же оказался у нее за спиной, тайком, с наслаждением наблюдая за великолепными шарами у нее под лифом плотного белого купальника. Голову даю на отсечение, она знала, что всякий мужчина, оказывающийся рядом с ней, не в состоянии оторвать взгляд от этого божественного великолепия.

Нам, обслуживающему персоналу, эти естественные удовольствия строго запрещены. За такое можно поплатиться местом, как за утопленницу или утопленника. Но что я мог поделать со своим либидо! Я же мулат!

– Бой! – произнесла она низким прокуренным голосом. – Закажите мне массаж по-тайски до обеда… в восточной бане, в турецкой. Кишасу туда покрепче, как я люблю, и виноград. И чтобы сахар только тростниковый, бразильский, в вазочке. Еще лимон, можно испанский. Да, и не забудьте, что для кишасы положены бразильские martelinho[5]… по пятьдесят грамм, не больше и не меньше.



– Слушаюсь, синьора! – Я еле оторвал взгляд от ее груди и тут же подумал, что сам бы с удовольствием сделал ей массаж.

Пятьдесят лет, а такая великолепная дама! Чуть полновата, бедра, может, слегка тяжеловаты, ноги могли быть длиннее, но общее впечатление все равно умопомрачительное. И волосы – воронье крыло с синевой. А глаза… Чернее ночи эти ее глаза.

Но я всего лишь официант, мулат и милейший парень средних лет.

* * *

Утром следующего дня в своих апартаментах повесился здоровяк Иван Голыш. Он висел на длинном шнуре, оторванном от тяжелых гардин в гостиной. Шнур зацепил за трубу в малой ванной комнате, накинул петлю на свою бычью шею и мужественно подогнул ноги. Когда его обнаружила горничная, он уже был весь синий и холодный.

В то утро я впервые увидел, как плачет Товарищ Шея. Но главное, я впервые увидел его трезвым! Товарищ Шея стоял на пляже один, лицом к ласковому, тихому морю, и слезы неудержимо катились по его серым щекам. Он даже не утирал их, а только громко хлюпал носом. В десятке метров от него сзади в своем пляжном кресле сидел старый немец, похожий на рептилию, и сокрушенно покачивал своей маленькой ядовитой головкой.

Все это очень удивило меня. Русские упрямо избегали взаимного общения, но, оказывается, друг другу прямо-таки до слез сопереживали.

Нет, странный, однако, народ. При жизни готовы на всякую мерзость в отношении своего же соотечественника, а перед лицом смерти вдруг становятся до смешного сентиментальными и слезливыми. Мало того, они вдруг начинают самым жестоким образом мстить друг за друга. Поразительно!

Но вот что мне еще бросилось в глаза: лучше других все это о русских знают немцы. Поэтому, наверное, немцы с русскими то целуются в засос (помните эротичную фотографию Хонеккера и Брежнева?), то рвут друг друга на части (как Гитлер и Сталин). В кровь рвут, на куски! А потом опять целуются и пьют вместе. А еще любят вместе воровать и делить мир – это тебе, это мне… Одни ходят с точной логарифмической линейкой, а другие меряют пьяными шагами. А получается одно и то же.

Меня вызвал мистер Камански, наш утренний шеф, и попросил написать докладную записку о том, когда я в последний раз видел живым здоровяка Ивана.

– Почему я?

– Потому что только ты ему прислуживал в ресторане. Он предпочитал лишь тебя. Вас что-то связывало?

– Ровным счетом ничего. И потом… Когда я отсутствовал, за ним прислуживали другие.

– Они тоже напишут докладные записки.

Я пожал плечами, сел за маленький столик в углу его роскошного кабинета и написал, что в последний раз видел живым мистера Голыша вчера за ужином. Я, как обычно, подошел к нему и подал то, что он заказал, – русский винегрет, стакан газированной воды, свиную отбивную гигантского размера, потом яблочный пирог и чайничек черного английского чая. Он все смолотил за милую душу, словно собирался перекусить перед дальней дорогой. Теперь ясно, перед какой именно.

– Почему он называл тебя по-русски «Кушать подано»? – спросил Камански, поляк по происхождению, хоть и настоящий американец.

– Меня так называют многие. Я обычно подаю и говорю: «Кушать подано». На всех известных мне языках. Не только на русском. И называют клиенты меня так каждый на своем языке. Они сговорились…

– Они никогда ни о чем не сговариваются. Они презирают друг друга и в упор не видят.

– Видят. Двое видели. Они утонули.

– А этот повесился. Большая потеря для нас. Он был одним из самых состоятельных и щедрых клиентов.

– Не могу ничем помочь. Я не снимал для него шнур с гардин, не завязывал петлю, а он не оставил мне наследства.

В этот же день специальная бригада техников заменила во всех апартаментах механизмы для тяжелых гардин. В новых механизмах шнуров уже не было. А по-моему, их пеленать всех надо перед сном и связывать руки, как младенцам, чтобы не оцарапали себя случайно. Все-таки они очень дороги нам.

Мы без них никуда, а они – без нас. Мы связаны невидимой цепью их предыдущих жизней, которые свели всех их в нашем общем доме, на нашем «острове покоя». Не будь нас, давно бы уже не было их. Но не будь их, не появились бы мы.

Впрочем, я бы появился. У папы с мамой.

Кем бы я стал? Официантом, как теперь? Военным? Полицейским? Торговцем? Продавал бы штучный товар? Например, хорошеньких девочек и мальчиков? Или торговал бы наркотой?

Американца польского происхождения мистера Камански интересовало, почему я произношу чаще по-русски свое «кушать подано». Я же ответил ему, что не только «по-русски». Но ведь не из-за этого же повесился на шнуре от гардин Иван Голыш. И не из-за того, что не умеет попадать белым бильярдным шаром в строптивую лузу русского бильярда.

Может, ему просто надо было выпить один раз как следует со своим соотечественником, с Товарищем Шеей, и сейчас он бы не мерз в морге нашего лазарета, Товарищ Шея не ронял бы свои скупые слезы на пляже, в песок, старый немец не качал бы сокрушенно своей змеиной головкой, а глаза наших остальных немногочисленных клиентов не сочились бы тоской, за которой прячутся ужас и отчаяние. Они все сказочно богаты и фантастически удачливы.

Да, я говорю им каждый раз: «Кушать подано!»

Dinner is served!

Es ist gedeckt!

Vous etes servi!

Il pranzo e servitor!

Comer es dado!

Псти подано![6]

Но впервые я это произнес по-русски. А потом пошло-поехало. Им всем понравилось!

Я – мулат. Мой родной язык – португальский. Моя первая родина – Бразилия. Моя вторая родина – Россия. Это потому что мой отец – чернокожий бразильянец, а мама – белокожая русская. Получился я – русский бразильянец.

Хотя во мне течет и африканская кровь – именно оттуда, из черной Анголы, португальцы привозили в Бразилию рабов. Однажды отец, когда мне удалось увидеть его и даже перемолвиться парой слов, сказал, что наш род происходит от народа овимбунду, с запада Анголы. Он при этом надувал щеки и многозначительно поигрывал бровями.

Я не произношу «кушать подано» по-португальски, потому что здесь нет клиентов ни из Португалии, ни из Бразилии, ни из Анголы. Я произношу это только на тех языках, которые представлены сейчас у нас.

Но обо мне потом. Может быть, это кому-нибудь и интересно – особенно дамочкам, не спускающим глаз с цветных. Они все время смотрят на мои штаны, на мои плечи, на мою грудь, на шею, на руки. Я хорош. В свой сорок один год я в самом расцвете мужской мулатской красоты. И все же – потом.

Единственное, что я скажу: по природе я человек очень внимательный, а мозги у меня устроены так, что они постоянно анализируют все, что видят глаза и слышат уши, и даже то, что чувствует моя смуглая кожа.

Эти люди, тоскующие здесь по оставленному ими миру, друг другу не доверяют ни на йоту, а вот нам, безгласной, глухой и слепой прислуге, порой сообщают о себе такое, в чем не сознались бы даже самим себе. Я спрашиваю себя: «Почему?» И отвечаю: «Мы их единственное оконце в прошлое, одушевленные дневники, неотвратимое настоящее, и мы – молчуны».

Мне приходилось слышать от проституток, что есть особая категория клиентов, которые платят за час или даже за ночь лишь для того, чтобы излить изболевшуюся свою душу, а не опустошить свои яйца.

Одна такая, звали ее Мадлен, рассказывала, что к ней раз в месяц приходил крепкий на вид мужик, французский военный моряк, и всю ночь, обняв ее за обнаженные бедра, повествовал о том, как страстно любит свою легкомысленную жену-немку, как несчастен в браке и как не представляет себе жизни без той потаскухи. Он так увлекался, что начинал называть Мадлен именем жены – Эльзой. Он признавался ей в любви, корил за бесконечные измены, обещал убить, потом просил прощения, безутешно рыдал, размазывая по роже сопли и слезы. И наконец засыпал в объятиях проститутки, даже не стянув с себя штаны.

Она как-то решила проверить, способен ли этот француз на обычный коитус. Может, в этом его проблема? Дождалась, когда он заснет, и со свойственными ей изяществом и любовным опытом (мне-то хорошо известно, на что способна умопомрачительная Мадлен!) проникла к нему в штаны. Реакция наступила мгновенно и более чем великолепно. Он очнулся в самый пикантный момент, глубоко вздохнул от наслаждения, а спустя минуту врезал ей по уху.

Больше он не приходил. Видимо, решил, что она не достойна его тонкой душевной организации, потому что вколачивать свой член он мог в любимую супругу-изменницу, в любую другую довольную этим бабу, а вот доверить себя мог лишь девственнице – пусть не в прямом смысле, а лишь – купленной «девственности» по заниженной цене доступного общественного влагалища.

Ее это чрезвычайно оскорбило. Как же, платит за влагалище, а лезет в душу, во всяком случае, навязывают свою. А тут ведь уже другие расценки! Он понял, что его раскусили, и вмазал ей кулаком в ухо. Она еще месяца полтора ни черта не слышала им – была повреждена барабанная перепонка. Правда, француз бросил в постель ее месячный заработок, и она, утерев кровь, не решилась жаловаться на него администрации борделя.

Так вот, мы тоже для наших клиентов своего рода проститутки. Мы не лезем к ним в штаны или под юбку, а они требуют от нас девственности – молчаливой и сочувствующей.

Парк-отель, где я работаю и живу в двухкомнатном служебном номере, уникален. Думаю, он единственный в своем роде и известен в очень узком кругу как парк-отель «Х». Понять, что это, можно, лишь если приглядеться к нашим постояльцам.

Тут, как ни странно, нет VIP-клиентов и VIP-зон. Все потому, что здесь все поголовно VIP-клиенты и все вокруг VIP-зона – от строго охраняемого периметра этой гигантской территории, девственно чистой прибрежной полосы и даже воздушного пространства. Семнадцать огромных апартаментов предназначены семнадцати постояльцам, ротация среди которых является вопросом особой политики нашей администрации. Я беру на себя смелость (а скорее, неосторожность!) рассказать о некоторых наших клиентах, но я никогда, даже под угрозой четвертования, не стал бы откровенничать об администрации и принципах ее существования. Кому она подчинена, как и кем назначается и кто в действительности владеет всеми этими богатствами – вопрос до такой степени закрытый, что только безумец стал бы об этом не то что рассуждать, но даже просто фантазировать.

Когда я исчезну (а это непременно случится в один «прекрасный» день), после меня ничего на свете не останется. Даже памяти! Но я убежден, что мы – это наши дела. Все сотворены по одному образцу и мало чем отличаются друг от друга. Только делами!

Я уже стал частью деловой биографии тех, кому я много лет говорил «кушать подано», потому что они помнили меня, пока были живы, хотя и считали бессмысленным существом наподобие проститутки Мадлен.

Так обычно относятся, например, к муравьям. Увидят какое-нибудь слабенькое, невзрачное создание неопределенного цвета, ползущее ниоткуда в никуда, и совершенно бездумно раздавят его пальцем. Потом даже руки не вымоют, настолько им безразлична никчемная жизнь этих крох. Только малые дети, душа которых еще не замутнена самовлюбленным осознанием своего человеческого величия, вдруг с замиранием сердечка упадут на животики рядом с ползущей молчаливой божьей тварью и изумятся тому, что, оказывается, есть на свете еще какой-то невидимый мир, в котором живут и страдают крошечные живые существа. Но дети быстро взрослеют, и вот их окрепшие пальцы уже давят все, что мельче их.

Итак, я начинаю ткать своего рода коврик. Нити его состоят из чужих воспоминаний и из моих впечатлений, а вот узелки скрыты на уродливой тыльной стороне.

Если кому-то вдруг покажется, что орнамент на коврике чем-то напоминает политическую карту мира, немедленно забудьте это. Все абсолютно случайно! Одни лишь ничего не значащие совпадения.

Но, главное, все же детали, потому что дьявол скрывается, как известно, исключительно в них. Ведь любая карта ценна именно деталями. Чем она подробнее, тем ценнее.

Мой первый рассказ о том, почему вдруг повесился на шнуре от гардин в своих безумно дорогих апартаментах один наш состоятельный клиент. Об Иване Голыше, огромном русском парне с бритым черепом, маленькими нервными глазками и со светлыми усиками под мясистым носом. Он не умел играть в свой русский бильярд, зато очень многое другое, что привело его к нам, делал блестяще.

Иван Голыш

Иван рассказывал мне, что родился он в семье обыкновенного шофера и портнихи маленькой провинциальной фабрички по пошиву рабочей одежды. Кроме него, то есть Ивана, была еще старшая сестра. Звали ее тоже очень по-русски – Надей. Я вообще-то имена и даты запоминаю плохо, но уж что помню, то помню. Тем более эта самая Надя потом сыграла в судьбе Ивана такую важную, даже роковую роль. Так что хочешь не хочешь, а имя запомнишь.

Папаша у Голышей был человеком обыкновенным для России – не в меру пьющим, не в меру молчуном, не в меру скандалистом, но и не в меру беспомощным. Думаю, он был очень завистливым и страшно страдал от безысходности своего полуживотного существования. Оттого и пил, и дурил, и лупил всех подряд, и молчал, как немой, даже когда требовалось сказать хоть словечко.

Многие принимают молчунов за умных. Они и сами так думают. На самом деле любое животное – молчун: из него ведь ни слова не выжмешь, хоть лопни! Если верить материалистам (я им сам не очень-то доверяю), то человек стал человеком, когда взялся за орудия труда. То есть не рвал все когтями и клыками, а приспособил для этого природные инструменты. Может, так оно и есть, а может, и нет. Все-таки, мне кажется, человек окончательно отошел от своего косматого предка, когда впервые смог выразить членораздельными звуками свою мысль. Потом слить эти звуки в слова, слова соединить в предложения, а дальше составить из предложений разумные и не очень речи, написать разные бумаги, сочинить законы, которые сам же мог нарушать. Именно – нарушать! Потому что зверь никогда законы природы, по которым существует он и все, что его окружает, нарушать не станет, ведь он их не сочиняет, а живет по ним. На это у него табу! А вот для человека никаких запретов нет.

Разве не в этом наше главное отличие, как и в том, что человек выражает себя не столько делом, сколько словом? Пусть даже уродился немым, все равно слово, не высказанное, а лишь написанное или обозначенное условными движениями и особыми знаками, есть его главный признак отличия от животного. Потому-то у человека нет никаких табу! Он ведь всегда может оправдаться или наврать.

Мне когда-то, очень давно, все это рассказывал учитель в школе в Сан-Паулу. Любил порассуждать про орудия труда. Этот молодой человек почему-то считал, что из нас, из отвязной шпаны в двух нищих кварталах, можно что-то приличное слепить. Из всех «орудий труда» тем не менее мы знали и держали в руках только нож, пистолет, кастет и презервативы.

Он, этот наш очкарик-учитель, у которого голова была похожа на стог прелого сена после бури, каждый день пытался вколотить в наши обезьяньи башки, что бог не мог быть изобретателем этих орудий. А вот ручка, бумага, книга, глобус, атлас и прочая ерунда – если и не его изобретения, то уж точно подсказаны им людям. Он был убежден: все, что постоянно находится в наших карманах и всегда готово к применению, выдумано сатаной.

Я уже стал склоняться к этому, но однажды учителя самого застали в постели с малолетней дочкой хозяйки квартиры, где он снимал малюсенькую комнатушку. Бедолагу выволокли на глазах у всех на улицу, и отец той девчонки просто зарезал его.

Вот вам и глобус! Вот вам и книги, и бумага, и ручки, и даже его дурацкие очки! Как такому лжецу верить?

А девчонка, когда подросла, стала санитарным врачом, ушла делать бизнес в страховую компанию и уперла у стариков из нашего и двух соседних районов все деньги, которые они откладывали на старость и на лечение. Потом сбежала с любовником, юристом из Рио, в США. Кажется, в Лос-Анджелес. Этот юрист, настоящий прохиндей, лихо открутил ее от суда. Говорят, они дали взятку одному типу в судебной коллегии, и тот объявил, что старики сами же и виноваты во всем. Дескать, нечего было уши развешивать и подписывать важные бумаги не читая. Там мелким-мелким шрифтом, оказывается, было напечатано, что все их сбережения при определенных условиях переходят в пользование страховой компании. А вот когда наступают эти «условия», решали тот юрист и та девчонка.

Что тут скажешь… Она ведь в карманах и в сумочке ножей и пистолетов не носила. Презервативы, наверное, были, а оружия – нет. Зато уважала глобус, ручки, бумагу и умные книжки.

Так кто и что изобрел? Бог или сатана? А законы кто якобы чтил и кто их умел изящно обходить? А иной раз даже просто перечеркивать! Вот то-то и оно…

Что касается папаши нашего Ивана, он с великим трудом перешел в первое состояние человека разумного, то есть «Homo sapiens», о котором постоянно говорят очкарики-материалисты, а именно: приспособил к своим рукам технические орудия. Например, руль грузового автомобиля. А дальше – остановился.



Никогда бы не вспомнил об этом, если бы Иван, рассказывавший мне (как француз той проститутке Мадлен) свою историю, сам бы не назвал своего папашу «вшивым орангутангом».

Иван пошел в него ростом, силой, раздражительностью и мстительностью, а еще завистью. А ведь зависть может как разрушать, так и созидать. Не знаю точно, почему это происходит. Скорее всего, оттого, что за этим следует – пепел или закаленный в огне камень. Так мне в слезах говорил когда-то один старик – чернокожий художник, которому сожгли картины накануне его единственной выставки в Рио. Он эти картины всю жизнь рисовал, бедняга.

Так вот, Иван пошел в отца, в том числе в зависти ко всему на свете. Отец, однако, переживал все молча, сжав зубы. А вот Иван молчуном не был (дерзил даже отцу), за что не раз получал от папаши увесистые тумаки. Однажды тот даже зуб ему вышиб, правда, еще молочный.

Сестра же его, Надежда, была хрупкой, миловидной и умненькой. Она была старше Ивана на три года и внешне походила на мать. Хорошо строчила на швейной машинке, помогая матери зарабатывать на левых заказах от соседей и случайных знакомых. Вокруг нее всегда крутились понимающие в женском обаянии многоопытные мужчины, что, по-моему, вызывало у Ивана почти неконтролируемые приступы ревности. Он и сам не понимал, что это за чувство такое!

Когда Иван рассказывал мне все это, его маленькие глазки заметно теплели. Он любил и мать, и сестру. Жалел их по-своему, считал себя их единственным защитником.

Жила семья Голышей в малюсеньком провинциальном городке районного значения. Где-то недалеко от Смоленска. Он называл городишко, но с памятью на имена и названия у меня большая проблема. Не укладываются они в моей цветной голове. А тут все-таки странные русские названия. Они что-то означают, но мне это неведомо.

Вот моя мать, например, была из Сибири. Из города Омска. Там мой папа, инженер по каким-то станкам, черный бразильянец родом из Сан-Паулу, и нашел ее в студенческом общежитии. Это все я запомнил, а вот откуда именно были Голыши, хоть режь меня, нипочем не вспомню! Знаю точно лишь то, что где-то в районе Смоленска, и все.

Иван рассказал, что однажды он в очередной раз сильно поссорился с отцом, перед самым призывом на действительную службу. Между ними случилась драка, да такая, что Ивану отложили призыв на полгода: образовалась трещина в ключице, и были сломаны два пальца на правой ноге.

Что такое русский армейский призыв, я тоже точно не знаю, но, если судить по собственному опыту в Бразилии, вряд ли служба в вооруженных силах в обеих странах сильно отличается. Я служил год и вовеки веков не забуду! Еле ноги унес! А у нас ведь океан теплый и погода куда комфортнее, чем в России, где еще и океаны ледовитые, а погоды ядовитые! То зной, то холод! А если уж дожди зарядят – держись! И мать, и отец рассказывали. Они, пожалуй, только в этом совпадали друг с другом.

Иван все же в армию попал и пробыл там не два года, как у них положено в сухопутных войсках, а три. Это потому, как он мне объяснил, что служил на Северном флоте. Один раз сказал, что где-то недалеко от их ледяного города Мурманска, а потом упоминал еще и Новую Землю.

Они, русские, почему-то все время доказывают миру, что льды Северного Ледовитого океана, аж до самого полюса, их Родина. Там минус шестьдесят градусов по Цельсию почти круглый год, ни один человек не может выжить, а они готовы за это биться до смерти!

Тут, конечно, что-то другое – не то нефть, не то газ возлежат там на страшной черной глубине, а еще определенно есть что-то, связанное с военной доктриной. Я бы не стал так думать, если бы не шлепнутые американцы, канадцы, норвежцы и даже тихие датчане тоже бы не претендовали на этот полюс вечной мерзлоты.

Вот там и служил моряк Иван Голыш. Там и закалялся. А потом, много-много позже, повис у нас, в теплом краю, на шнуре от гардин.

За три года его службы папаша сильно сдал, и когда Иван наконец вернулся, тот уже был совсем не тем злобным и сильным мужиком, который провожал сына во флот тычками и пинками под задницу. Да еще ключицы и пальцы ему ломал!

Да и мать заметно состарилась. Досталось им с сестрой Ивана за те три года от стареющего монстра-папаши!

Иван решил не оставаться в их нищем городишке, тем более тогда в России многое уже поменялось. Вроде бы и страны уже такой не стало, то есть СССР. Все скукожилось, сжалось, окончательно обнищало. В общем, уходил Иван служить в одной стране, а возвращался со службы уже в другую. Кроме того, он не хотел жить в маленьком городе, в котором и нормальной-то работы нет. Тут и раньше ничего путного нельзя было найти, а теперь-то уж и подавно.

Мне лично это знакомо. У нас ведь так же: маленький город – это почти приговор к нищете. Никуда толком не устроишься, разве что запишут в какую-нибудь шайку и, если не грохнут на уголовных разборках, непременно упрячут на полжизни в тюрягу.

Я как-то попал в такой же переплет в нашем огромном Сан-Паулу. А случись это в провинции, точно бы пропал! Там ведь все на виду, под кустом не спрячешься. А тут Россия…

Словом, уехал Иван Голыш в Москву, а через три месяца туда прибежала и его сестричка Надя. Вся в соплях, в слезах. Рассказала, что папаша их начал очень сильно пить, лупит мать, а та боится его и даже к ментам не обращается.

Иван пригрел сестренку в общаге, где сам только накануне пристроился, и поехал в их славный городишко договариваться о новых правилах поведения с отцом.

Как они там договаривались, я не знаю, но результатом стал арест Ивана за жестокое отношение к родителям (это он мне так сам сказал). Насколько я понял, жестокое отношение было к одному из родителей. Однако этот родитель вскоре сам пришел к ментам и попросил прекратить дело.

Чем там закончилось, не знаю, но к судьбе папы с мамой он в своих рассказах больше не возвращался. Думаю, померли они после этого очень скоро.

В России вообще это дело, как я понимаю, обычное и очень частое. Один моряк, русский, мне рассказывал, что похоронил мать на кладбище, на новом участке. Там, кроме могилки матери, было еще с десяток, не больше. Городок у них тоже не очень большой. Так вот, через семь месяцев он приехал, пошел на могилу и рот разинул от изумления. Он ее с трудом нашел – вокруг кладбище разрослось так, словно атомная война прошла. Мрут и мрут! Будто им больше делать нечего.

В России все это время что-то очень странное происходило, пугая весь мир и даже порой забавляя его. Пугались, когда соображали, что в руках этой гигантской страны ядерные боеголовки и ракеты, а забавлялись, когда обнаруживалось, что свои боеголовки и ракеты они сами же не знают, куда девать, и вообще, что с ними и с собой дальше делать.

Мне непонятно, как Иван Голыш, человек без образования, без прошлого, без будущего и с сомнительным настоящим, вдруг попал в руководство какой-то промышленной компании и занял там место главного охранника или что-то в этом роде. Мне кажется, дело в его сестре Наде.

По всей видимости, именно ей, женщине несомненно умной и обаятельной, попался на пути влиятельный человек, и она, одарив того особым вниманием, поделилась интимным успехом с братом Голышом.

У нас такое тоже иногда случается. Женщина ведет за собой стаю сильных агрессивных хищников и в какой-то момент выбирает из них для себя вожака, а он, в благодарность за то, что оценен в серьезной конкурентной среде, платит золотой монетой. Даже президентами становятся такие бабы в Латинской Америке! Уж не говоря про первых леди…

Голыш показал мне однажды фотографию его сестры Надежды. Действительно впечатляет! Небольшая, даже компактная, с умненькими карими глазками, правильным носиком, будто нарисованными аккуратными губками, впалыми милыми щечками с ямочками, ладненькой фигуркой и роскошной копной волос каштанового оттенка.

Но главное, все-таки мозги! Они у нее через глаза просвечивали.

В отличие от братца, Надежда успела поучиться за эти годы в университете на филологическом факультете, овладеть двумя языками и даже сесть за научную работу. Очень скоро они разъехались из общежития – он в огромные апартаменты в центре их столицы, а она – в миленький коттедж, подаренный ей одним страшно важным и влиятельным типом. Замуж не вышла, но, по-моему, она к этому даже и не стремилась. Иван не сказал, но я догадался: тот был женат и, возможно, имел наследников.

Иван же оставался холостяком. Вокруг него в это время крутилось немалое количество очаровательных хищниц. Но все останавливались и тут же стачивали зубки, как только появлялась Надя.

Как-то он сказал мне, вспоминая первые свои успехи:

– Я с самого начала очень, очень, очень хотел денег! И чем дальше, тем больше хотел. А когда их становилось действительно больше, я хотел еще больше. Прямо паранойя развивалась. Это не просто алчность. Это сумасшествие. У кого-то тихое, что крайне редко, а чаще все-таки буйное. Сначала я думал, главное – это деньги, даже единственное, а все остальное не имеет смысла, остальное просто мура. Но когда денег стало действительно очень много, так много, что они уже переливали через край, я бросился скупать активы различных предприятий, в том числе не имеющих ни малейшего отношения к нашей промышленности. Это были и всевозможные массмедиа, и огромные концертные площадки, и стадионы, и даже одна наша и одна испанская футбольные команды. Я не мог себе уже представить визуально всего объема денег, которых я лично стоил. Даже ради прикола попросил одного из близких помощников посчитать, во сколько грузовых вагонов бабки, в которые я оценивался, могли бы поместиться. Получился целый состав. И тогда деньги вдруг стали для меня просто коэффициентом успеха: чем больше таких виртуальных вагонов, тем выше мой личный коэффициент. О политике я сначала не думал. Но кое-кто явно думал за меня.

Когда я это от Ивана услышал, очень удивился точности такого наблюдения. Ведь он вроде бы малообразован, простоват. А такой тонкий анализ!

Думаю, именно в это время около него появились прагматичные и очень неглупые люди, которые поставили на него не только как на перспективного скакуна – фаворита своего рода, но и взялись развить его интеллектуальные способности. И даже как-то образовывать его. По существу, он, видимо, был одарен природой, как и его сестра.

Его предыдущий образ жизни, несложное происхождение и то, в каких обстоятельствах он оказался в будущем, с одной стороны, воспитывали в нем сильного, безжалостного зверя, а с другой – приучали к тонкому анализу. Это все равно как образовать вождя племени людоедов. Дикаря непреодолимо тянет жрать человечину, однако уже появляется чувство брезгливости и, главное, понимание этого. Ведь важно не столько само чувство, сколько осознание его. Чувства, наверное, есть и у животных, а осознание их – только у людей. Вот еще одно наше отличие! Это я опять вспомнил учителя-очкарика с его теорией о том, что в нас от бога, а что от сатаны.

Но с Иваном мы все-таки очень похожи. Многое мне в нем понятно и близко, потому что я сам происхожу из плебеев, хотя у меня и мать, и отец когда-то получили образование. Однако матери оно не понадобилось, а отец жил так далеко от меня, что его будто и вовсе не было. А вообще он на меня плевать хотел! Так что я тоже из плебеев. Если родители, кем бы они ни были, плюют на своих детей, они настоящие плебеи. И их дети плебеи, и внуки. Они все обречены!

У меня кое-что в жизни однажды поменялось. Правда, довольно поздно. Но тем не менее я знаю, что такое оглянуться назад и увидеть другими глазами то, что раньше даже не колыхнуло бы. Не могу сказать, что это истинное «прозрение», но все же лучше, чем ничего.

От Ивановой жизни моя отличалась еще и тем, что у меня никогда не водилось столько денег, сколько у него. Но ведь на меня ставили совсем другие люди и учили не тому, чему учили его. Мои клыки затачивались не для того, для чего затачивались его клыки.

Зато я теперь тот, кто я есть, а он повесился на шнуре.

Однако вернемся к нему – пока еще живому.

Вскоре Иван стал вице-президентом громадной промышленной компании и даже возглавил совет директоров гигантского объединения заводов, соизмеримого по объему произведенной продукции со средней европейской страной. И все Надя! Да, именно от нее все и пошло.

Вдруг обнаружилось, что у Ивана, оказывается, есть образование магистра в какой-то русской высшей школе. Я не без удивления посмотрел на него, когда он, страшно смущаясь, сказал мне об этом. Но тут же отмахнулся и промычал, типа, у них так принято: есть большая должность – должно быть большое образование. А как и что – дело десятое. Но когда он мне пытался что-то нарисовать или написать, я понял, что в его лапе даже золотой «Паркер» неуместен. А голова тем не менее работала явно неплохо.

Так часто удивляет зверь – отвратительный оскал пасти, и вдруг ошеломляющая ясность в умных, мелких глазах. Я часто видел подобное, и не только у русских. У нас, в Южной и в Центральной Америке, это в порядке вещей. Это вообще свойственно тем местам, где важную роль порой играет не происхождение, а реальная способность выдающейся личности выжить в чудовищных условиях каменных джунглей, нефтяных прерий, дремучих лесов безграмотности и нищеты, лагерной тайги. Поэтому там криминал играет первую скрипку. Ярость оскорбленного зверя и интеллект человека, заключенные в одном сильном теле. Это даже, скорее, правило, нежели исключение. Отсюда и революции в «слабых звеньях» надменных держав, и гражданские войны, и кровавые подавления тех же революций вчерашними их вождями. Именно так и есть – кровавый звериный оскал и умные глаза безжалостного хищника.

Так что Иван Голыш не был особенным. Если бы не он, был бы кто-нибудь другой или другие. Хотя вот английский язык он с трудом постигал несколько лет. В конечном счете он заговорил с жутким акцентом, однако смело и образно.

Как и что там развивалось дальше в его финансовой карьере, не знаю. Но вскоре он уже не отвечал ни за какую безопасность, а строил самую что ни на есть промышленную гиперимперию, строительным материалом которой были бешеные деньги и политическое влияние его патронов.

Начались скандалы, загремели выстрелы, народ стали отстреливать. Отстреляли в конце концов и президента их компании. Иван сразу занял его бриллиантовый трон.

Когда он мне это сказал, я посмотрел на него с недоверием и, может быть, даже со страхом. Он тут же поднял кверху две свои гигантские ладони и, нисколько не смущаясь, заявил:

– Ко мне это имело такое же отношение, как и к каждому члену совета директоров. То есть я не принимал самостоятельных решений… тогда еще. И действовал так, как решит уважаемое общество. В конечном счете я же не нанимал убийц, не платил за это деньги… Какие ко мне претензии?

Это мне напомнило историю, случившуюся в Сан-Паулу лет двадцать назад. Я тогда еще был юнцом. У нас один крутой перец подмял под себя целый район – доил его так, будто это корова в его скотнике. Меня сделали его охранником. Почему меня, не знаю. Ну, крепок, ну, с отмороженными мозгами подростка (я из-за плохого образования и дурной компании сильно отставал в развитии). Но стрелять, бить ножом, вязать петли, поджигать и вершить прочие мутные дела я как следует тогда еще делать не умел. То есть делал кое-как, по-дурацки, в общем, делал. Дважды чуть не попался – сначала копам, а потом конкурентам. А тут этот крутой перец берет меня в охранники. И еще троих таких же отморозков. Через полгода предлагает стать его заместителем в одной сатанинской фирмочке, через которую проходили немалые суммы от торговли проститутками-иностранками, в том числе из России и Украины, и колумбийской наркотой.

У меня появилась тачка, белая, с откидным верхом, вся в бордовой коже, в дереве. Квартиру мне сняли в самом центре, костюмов накупили аж дюжину. В общем, я тоже стал перцем!

А тут однажды моего благодетеля взяли да пристрелили. Да не кто-нибудь, а двое продажных копов, которые работали на одного из наших конкурентов. Вроде как приехали пригласить его на допрос, а он заартачился. Ну и влепили ему полную обойму в голову.

Не стал бы он артачиться! У него адвокаты были прямо звери какие-то! Один бывший прокурор даже. Их все боялись.

И что вы думаете, я сделал? Правильно! Сразу дал тягу! Бросил и квартиру, и автомобиль с кожей и с деревом, и костюмы эти чертовы, и даже в банк не заскочил перед отъездом. Меня там точно с нетерпением ждали. Возможно, те же копы. Просто я сел на один маленький кораблик и уплыл в Нью-Йорк, где жил папин дальний родственник, врач-психиатр. Он и сам был сумасшедшим старикашкой. Я у него в клинике устроился работать санитаром, в Нью-Джерси. Там, в Штатах, и пересидел семь лет, пока в Сан-Паулу не забылась вся эта дрянная история. А когда вернулся, узнал, что и конкурента пристрелили, и следующего потом, и еще двоих. Обо мне, конечно, в такой кровавой каше все давно забыли.

Поэтому я более или менее понял то, что мне рассказал Иван, но вот почему он не дал деру сразу, когда хлопнули его шефа, не знаю. Выходит, сам хлопнул? Я, кончено, понимаю разницу в масштабах: Бразилия – Россия, шайка по торговле всякой дрянью – и крупная великосветская банда по производству и торговле чем-то очень важным и большим. Но все же, как говорил старый тощий немец в нашем парк-отеле, герр Штраус, алгоритм один и тот же. То есть формула верна как для мелких дождевых червяков, так и для крупных питонов. Поэтому я имею право делать выводы. У меня тоже есть свой опыт, какой-никакой. И позитивный, и негативный. Как мои белые зубы на фоне кожи цвета замши.

А тут в России стали происходить очередные события. Они сильно повлияли на расстановку сил в той части общества, которое, по существу, все и решает. Что-то там с родиной моей матери стало твориться роковое. Один президент, престарелый, забавный такой, под самый Новый год у всех слезно попросил за что-то прощения и благополучно смылся. Я когда-то видел по «ящику», как он в Германии дирижировал спьяну каким-то оркестром и танцевал, а еще, как в Белом доме в Вашингтоне над ним хохотал до слез весельчак Билли. Билли вообще-то и сам был хорош! Но этот куда лучше!

По словам Ивана, того президента попросили отскочить в сторону от кормушки, но он настоял, чтобы у раздаточного прилавка остался кто-то из его родни или друзей. У нас такого не бывает! Приходят генералы и бьют по жирным мордам. Потом кто-то бьет по их мордам. Треск стоит страшенный! И никто не хохочет, хоть оркестрами и дирижируют. Тут у нас, конечно, разница. А у них, то есть на далекой маминой родине, больно щиплют под столом, до синяков, до крови, и шипят, как змеи.

Тогда от их стола отвалились многие. Разбежались по всему свету, стали письма писать, жалобы, угрожать. Кого-то посадили надолго, кому-то посоветовали дать деру, как я тогда метнулся в Нью-Йорк к сумасшедшему родственнику-психиатру. Кто не понял намеков или не поверил, тот сел. Надолго.

А еще тот, кто приходит на смену Первой Заднице, обычно сразу вычисляет самого вероятного конкурента, то есть, по существу, Вторую Задницу, и тут же отправляет его за решетку. Очень далеко!

У нас тоже так часто бывает. Конкуренция – она и есть конкуренция! Как в животном мире, так и у людей. Не признавать этого – значит противиться природе.

Но у людей это выражено по-своему. Скажем, если у кого-то много денег, а он не собирается ими делиться или же ставит особые условия, их просто отнимают. По возможности все. При этом непременно делают вид, будто все по закону.

А как же, конечно, по закону. По закону природы, если хотите. Ну и что с того, что не в мире зверей, а в сообществе людей! Один суд накладывается на другой, соответственно и тюремные сроки растут. А если обнаруживается множество друзей, то и им находят место где-нибудь подальше. Например, вблизи вечной мерзлоты.

Получается, в их стране всегда два «царя», как два полюса: плюс и минус. Один – на троне, другой – на нарах. За того, кто на троне, руками и ногами (не обязательно – головой) перепуганное насмерть разношерстное большинство, а за того, кто на нарах, – настороженное, хоть и просвещенное, меньшинство. Один как мышцы эпохи, а другой как совесть, то есть дух. А вот что нужно народу – мышцы или дух? Я не знаю.

У них, в России, уже был такой случай в истории, когда двое вдруг поменялись местами: тот, что был на троне, пошел на нары, где его потом благополучно шлепнули вместе со всей семейкой, а тот, что был на нарах и в эмиграции, пересел на трон. Известно, что из этого вышло! Мир содрогнулся. Лучше бы уж каждый оставался на своем месте, честное слово!

А еще у них всегда имеются важные, незаменимые сумасшедшие. Но их не сразу разберешь. Это потому, что они вместе со всеми идут в политику, а там ведь все поначалу выглядят более или менее одинаково. Это уже потом становится ясно, у кого из них еще с рождения крыша поехала.

Возьмите, скажем, Александра Македонского, или вот еще – Чингисхана, или Наполеона Бонапарта. Да хотя бы и Гитлера, Сталина, Муссолини, Франко, Мао или даже этого упыря Ким Ир Сена, или, например, Фиделя Кастро… С добром ведь будто все поначалу идут. Кроме как о справедливости, ни о чем больше и не говорят. Только люди уши развесят, а они хлоп по планете кулаком (да даже пусть лишь по своей собственной земле!), и из нее, как из рождественского поросенка, кровь брызжет. Хорошо еще, когда такие только на вторых ролях оказываются, а если – на первых…

Это мне все именно так Иван Голыш говорил. Возможно, и его бы самого постригли на целую голову, как некоторых непонятливых. Но он увернулся.

У меня мама, как я уже говорил, из Сибири. Она мне про тамошние красоты время от времени даже что-то рассказывала. Но в Сибири есть еще одна уникальная особенность – лагеря для тех самых непонятливых.

Я ведь в Сибири и родился – у белой мамы и у черного папы, бразильского инженера, которого почему-то именно туда послали немного подработать. Замшевым я получился, необычной расцветки для ослепительно белых русских снегов. Но я не помню этих снегов, потому что меня увезли в Бразилию совсем еще маленьким.

А ведь русские, которых укорачивают на голову, все местные! Что же они намеков-то не понимали?

Иван как раз понял. И сразу слинял в Англию. Правда, сначала полгода пожил в Швейцарии, в Женеве. И только уже потом решил, что в Англии лучше. Именно в это время он стал крепко выпивать и почти втянулся в это легкое и вольное дело. Однако что-то внутри него крепко нажало на тормоза, и он вообще отказался от спиртного. Вокруг все думали, что Иван в прошлом алкоголик, а он никого и не разубеждал.

Может, он и был алкоголиком по рождению, но вовремя сам об этом догадался и надавил себе на глотку. Потому-то, проживая уже в нашем парк-отеле, он с такой брезгливостью относился к постоянным запоям другого русского – Товарища Шеи.

Однако вернемся в те годы.

К нему в Англии подкатил беженец из России, сказочно богатый тип. Этот неутомимый интриган предложил употребить все силы и средства, чтобы тех, кто им намекал уплыть из родины подальше, тоже выставили из России. То есть поменяться с ними местами.

Иван сказал мне, что сначала он тоже очень сильно рассердился, ведь столько риска было на родине, столько крови там утекло, столько денег прошло через его руки, что обидно было до слез все это терять. Поэтому он поначалу и снюхался с тем интриганом.

Кроме того, привычка срывать банк, вопреки правилам и лишь благодаря близости к высшей власти, тут оказалась почти неприличной. Впрочем, и здесь подобное иной раз происходило с местными выскочками и прохиндеями, но рано или поздно другие выскочки и прохиндеи хватали их за задницу и тянули в тюрьму на целую человеческую жизнь, а то и на несколько. Там же, где привык жить и хватать все, что плохо лежит, Иван, тюрьмы можно было избежать. Для этого необходимо было не отступать от двух обязательных условий: делиться (это первое правило), и делиться только с конкретными людьми, надежно держащими политическую власть в своих крепких руках (это – второе условие). Стоило нарушить первое правило, а следом за ним почти автоматически – второе, и вот ты уже в беде.

Когда-то тот властный приятель его сестры сказал Ивану:

– Советский социализм отличался от западного капитализма одним принципиальным условием: у них деньги делали власть, а у нас власть делала деньги. Социализма не стало, мой друг, а принцип сохранился. Не стоит с этим конфликтовать. Себе дороже. Это ведь система, а не просто внутренний договор. Целая система, с которой уже давно согласились все. В том числе западные партнеры. То есть с нами они стараются играть по нашим правилам. Потому любая эмиграция в их сторону – дело ненадежное и всегда временное.

Но Иван это на какое-то время забыл, тем более тот интриган развивал совершенно другую теорию – собственную, лукавую. Впрочем, он всегда был человеком лукавым.

А тут прилетает на помеле из Москвы сестрица Надежда. Свеженькая такая, не тронутая неприятностями, даже наоборот, прямо-таки цветет. Оказывается, ее главный доброжелатель и сердечный друг теперь уже очень комфортно сидит у подножия трона и страстно лобызает главную ручку. Она и говорит братцу своему, дескать, хватит лить слезы и якшаться с разными шутами, особенно с отставными, потому что в жизни еще не все сделано и не все от нее взято.

Стал Иван Голыш задумываться – как тут быть. С одной стороны, Надя клянется, что ее приятель соорудит нашему Ивану крепкую «крышу». У них есть такое выражение. Мы бы сказали не так. Но они говорят только так. А с другой стороны, денег у него полным-полно, на сто жизней хватит, и чего от добра добро искать?

Надя стала нервничать.

– Ты, – говорит, – со мной совсем не считаешься! Я тебе все это устроила, а ты сразу полез со своей признательностью к тому старому уральскому пьянице, который дирижировал иностранным оркестром под хохот всего мира, да еще потом потешал американского президента в Белом доме. Спьяну, как всегда! Теперь вот и у меня будут неприятности, – сказала она. – И у моего друга. А нам они совершенно ни к чему.

Очень кстати в это время в Англии умер скандальный русский парень: то ли его свои отравили, то ли чужие, но парень этот был связан с тем отставным интриганом.

Там вообще-то запутанная история, грязная. О ней много везде писали, говорили, выступали политики, дипломаты, разведчики, прокуроры. Но все это так ничем и не кончилось. И главное, не кончится! Ведь вся цивилизованная история человечества неразрывно связана с жестокими отравлениями и резней во дворцах. Травили и резали царей, королей, принцев, принцесс, их придворных, верных слуг и даже рабов. А кого не успевали отравить или зарезать, вешали, душили, обезглавливали, топили. И ничего, человечество продолжало жить и даже не особенно тужить.

Важно, чтобы это происходило не с тобой, а с кем-нибудь другим, очень далеким. Но когда это вдруг случается с кем-нибудь близким или хотя бы находящимся с тобой в одном пространстве, делается не по себе.

Иван смекнул, что пора выбирать, с кем ты и для чего.

У нас тоже был такой случай. В Нью-Джерси, в психбольнице. Попал туда пожилой химик. Он стал заговариваться, изобретать что-то необычное, ругаться со всеми подряд. Его проверили, и родственники решили, что он болен на всю голову. Отправили в Нью-Джерси, в клинику к моему сумасшедшему родственнику. Так этот химик и там умудрился пробраться в лабораторию и из подручных средств соорудить какое-то химическое оружие. Не знаю, что он там слил одно с другим, но вышло что-то жуткое. В результате отравилось насмерть семь человек, включая одного санитара и одного интерна.

Иван, конечно, о нашем химике так никогда ничего и не узнал, но сообразил, что случиться с ним может всякое, и выбрал худшее из двух худших – вернулся домой. Кроме того, Надю было жаль. Все же, наверное, единственная родня. О родителях же Иван больше не вспоминал.

Как только Иван вернулся в Москву, его пригласили куда-то (он не говорил, куда именно) на долгий разговор. Разговор длился месяца полтора, без выхода на свободу. Выжимали из него все соки, как из апельсина.

У нас так же давили до полной усушки того старика химика. Тоже приезжали серьезные ребята из Вашингтона и забрали его с собой. Его, правда, вернули через месяц, но очень уж сломленным. Он еще полгода прожил и умер. Сердце подвело. До этого был суд, который окончательно признал его идиотом.

Над Иваном никакого суда, разумеется, не было. Его, наверное, было за что судить и даже казнить. Бывший шеф-то был все-таки убит кем-то, а деньги его пропали до последней копейки. Там родня очень лютовала, но почему-то вся вдруг разом заткнулась.

Вернули нашего Ивана на все его должности и обязали поддержать какие-то важные политические проекты. А еще разоблачить всенародно того лондонского интригана как вора и мерзавца. Вот это последнее Иван делал очень неохотно и не лично, а через свою Надю. Она давала интервью, очень умно и доходчиво все рассказывала, а чтобы не возникло сомнений в том, что имеет право представлять брата перед общественностью, сконструировали какую-то партию, где Иван стал главным человеком, а его сестра возглавила политический пиар.

А потом она даже какое-то время занимала его место. Он вроде бы устал от политики и политиков, а она еще нет.

Перерыв в его политической карьере официально объяснили тем, что он где-то повышал свою деловую квалификацию и вообще совершенствовал себя как промышленника.

Опять бойко пошла торговля его продукцией, время от времени прерываемая пыльными ссорами с партнерами, скандальчиками с дорогими проститутками и содержанками, которые везде сопровождали нашего Ивана, как первого жениха королевства. Руку и сердце ему предложила одна довольно молодая светская дамочка, так или иначе связанная с властью. Иван эту трепетную руку отверг, вследствие чего разгорелся еще один скандал, потому что не отвергать ему настоятельно советовали на самом верху. Дамочку надо было срочно правильно пристроить – она стала много и довольно бойко болтать. Нервничала дамочка и капризничала.

Но Иван где-то на севере Франции, под самое Рождество, познакомился с другой очаровательной дамой, наследницей какого-то европейского титула. И тут за него взялись уже европейские адвокаты и стоящие за ними прохиндеи-политики. Миллиардное состояние Ивана (а к тому времени даже уже многомиллиардное) интересовало абсолютно всех.

Теперь Надя прилетела к брату уже в Париж, где он наслаждался любовью с молодой принцессой или герцогиней, и категорически потребовала вернуться. Тем более наверху было решено начинать очередной важный политический проект, в котором ему отводилась хоть и периферийная, но все же вполне ответственная роль. Могли опять возникнуть проблемы с его счетами, недвижимостью, с двумя огромными яхтами, стоящими одна в Монтенегро, а вторая в Швеции, с тремя личными самолетами, которые вдруг все разом лишились летных лицензий, с продукцией, с ее отгрузкой и погрузкой, с хранением, продажей, а главное, со стоимостью акций.

Угроза была нешуточная.

Я этого никак не могу усвоить. У нас ведь такое невозможно. Не потому что нет завидущих глаз, просто если ты чем-то всерьез владеешь, никто и никак указывать тебе ни на что не имеет права. Даже если он президент, или премьер, или генерал какой-нибудь со своей армией. Плати налоги, и больше ровным счетом ничего!

Это все потому, что отнять доллар у нищего можно безболезненно для себя, а миллиард у богача – очень и очень опасно и, главное, неразумно. Ведь доллар нищего ни с каким другим долларом не связан, а миллиард богача так плотно связан с миллиардами других богачей, что эта акция может очень дорого стоить всем – даже тем нищим, у которых пока не отняли их единственный доллар.

Но это тоже система. Или она есть, или ее нет. У нас есть. А у них нет. Потому что, как я уже сказал, у них власть делает деньги, а у нас наоборот. Вроде бы так…

Я не стал говорить все это Ивану, потому что я для него был как та Мадлен, как проститутка, которая не должна иметь ничего, кроме ушей. От Мадлен ведь тот французский военный моряк тоже ничего больше не требовал, а когда она попыталась проявить инициативу, получила в ухо. Хорошо хоть, не оглохла на всю жизнь.

Европа и мир тогда сотрясались первой волной кризиса. У нас это умники называли рецессией. Повсюду было заморожено строительство, падали акции, дешевела недвижимость, нефть, то тут, то там возникали маленькие и большие войны, хватали каких-то диктаторов, судили, убивали, росла цена на золото, на камни. С металлами опять же начались проблемы. Так что Ивану Голышу торчать теперь в Париже и забавляться с хитрюгой подружкой и с ее пройдошными адвокатами было уже совсем ни к чему. Тут Надя, как всегда, оказалась права.

Словом, Иван вернулся домой окончательно. И стал, с легкой руки Нади и того ее приятеля, который долго лобызал главную политическую ручку страны, заметным конкурентом решительного и смелого обладателя той ручки. Многих это испугало, а многих, наоборот, обнадежило.

Но вот ведь странность для меня: у Ивана сразу поправились все дела в бизнесе. Надежда его всюду выступала, расклеивались его портреты, распускались, порой очень забавные, сплетни, вспыхивали разные скандальчики, по большей части, правда, мелкие, а дела ведь все равно шли в гору. Он продал бывшему партнеру часть их общего большого бизнеса, из-за которого они последние несколько лет здорово ссорились, зато прикупил что-то важное и крепкое.

Он мне, конечно, все рассказывал урывками. Больше замалчивал. Но я тут повидал стольких молчунов и таких уникальных личностей, что Иван Голыш мог бы вообще молчать – мне и этого хватило бы, чтобы многое понять и оценить.

Я вот помню, как тот мой, позже пристреленный, шеф однажды договорился со своим приятелем и партнером, что они разыграют у всех на виду комедию – якобы они теперь враги, делят бизнес, угрожают друг другу и тому подобное. А все для того, чтобы выиграть время и успокоить настоящих врагов. Те, конечно, заглотили наживку и кинулись к дружку моего шефа составить с ним заговор против нас.

Пока суд да дело, шеф и его дружок захватили весь рынок проституток-иностранок и наркоты на четверти территории Сан-Паулу, а двух конкурентов, участников липового заговора, грохнули прямо в их собственном баре. Потом, правда, моего шефа самого грохнули полицейские, да еще не без помощи его дружка, но тогда они точно всех обскакали.

Так что я все понимаю. Каждый должен знать, что от него требуется, и делать все по договору.

Думаю, Надя была надежным передаточным звеном. Она спускала на их семейном лифте вниз, к братцу, все, что требовалось, а от него на том же лифте поднималось обратно то, чего хотели там, наверху. Но лифт был глубоко спрятан в здании, и никто не видел, как он ходит вверх-вниз, вверх-вниз. Догадывались, конечно, как и я, когда он мне кое-что рассказывал, но этого недостаточно. Нужны доказательства. А их нет и никогда не будет.

Но тут стряслось такое, что разрушило все.

Однажды Надю нашли мертвой в ее новом загородном доме (тот, старенький, она давно продала). А за полмесяца до ее смерти застрелился на охоте ее приятель, который всю эту жизнь им с Иваном и устраивал. Взял вот так и пустил себе пулю в рот из карабина.

Иван дал кому-то большие, очень большие деньги, и ему достали результаты вскрытия. Оказалось, ствол карабина был так далеко ото рта несчастного, что даже не оставил там пороховых частиц. То есть стреляли в него метров с полутора, а то и с двух. Стреляли очень точно, очень метко, очень профессионально. Он был человеком небольшого роста, и с такими длинными руками, что держать карабин в полутора метрах впереди себя, да еще выстрелить, никак не мог. Да и зачем так мучиться!

Ивану принесли распечатку мобильных звонков, и оказалось, что именно в это время, то есть когда егеря услышали единственный выстрел (один из них зафиксировал это на своих часах – для истории, так сказать), кто-то «неизвестный» позвонил самоубийце, то есть попросту отвлек его. Тот, разговаривая, приоткрыл рот, и в этот момент ему туда и влетела пуля из его собственного карабина.

«Значит, – рассуждал я, – он оставил карабин без присмотра, а сам отошел в сторону, чтобы ответить на звонок. Тут кто-то взял карабин и пальнул из него в рот несчастному».

Выходит, там был еще кто-то, кого не видели егеря. И этот «кто-то» так же незаметно, как появился, исчез. И тот, кто звонил, тоже не объявился. Оказывается, телефон числился за каким-то бездомным. Да и сам бездомный пропал. Помер, наверное. До звонка или после, тут уж не разберешься. Скорее, до звонка – что-то мне подсказывает…

А еще через две недели Надя неожиданно утонула в своем бассейне. Просто захлебнулась. Она очень переживала смерть старого приятеля, перестала выходить из дома, то есть из коттеджа, истерично кричала по телефону Ивану, что он ей надоел, как и вся их игрушечная партия, и весь его чертов бизнес.

Иван приехал в ее дом, когда труп, еще влажный, лежал около бассейна и над ним стояли два печальных врача, два охранника (один рыжий, другой блондин) и какая-то ее новая подруга-спортсменка, которая почему-то оказалась в тот же час в том же бассейне.

Подруга со слезами на глазах уверяла, что обнаружила утонувшую Надю, только когда наконец остановилась после долгого, утомительного заплыва от одного конца бассейна до другого и обратно. Километров пять проплыла в общей сложности эта акула! Без остановки.

Она божилась, что тут больше, кроме них двоих, никого не было. Это же утверждали и охранники. Подруга-пловчиха для того в конечном счете и была нужна, чтобы позже общественность не усомнилась в естественности смерти Нади. А может, и еще для чего-нибудь? Как-то все же Надя утонула…

Но вот местный старичок, который постоянно ходил мимо дома Нади к пруду ловить рыбу, утверждал, что ясно видел, как из ворот выехала машина, а в ней сидел один из охранников Нади, рыжий, с перебитым носом. Именно тот, что стоял потом над ее телом. Куда он уезжал, зачем вернулся и почему не сказал об этом Ивану, когда тот тряс их всех за грудки? А это ведь точно был он, потому что рыжий мужик с перебитым носом там был один и дед его знал в лицо.

Дед, правда, через три дня тоже утонул – пошел пьяным на рыбалку (а он все время был пьяным) и свалился в пруд. Там было очень мелко, но ему, видимо, хватило.

Я помню, у нас точно так же захлебнулся капитан одного грязного, вонючего кораблика, который возил живой товар по Амазонке в глубь страны и однажды потребовал от моего шефа увеличить ему гонорар, иначе якобы он всех сдаст с потрохами. Пьяный был, вот и угрожал. На следующий день упал за борт своего суденышка и захлебнулся. Его вообще пираньи объели, дурака этакого. Так что таких случаев, я имею в виду, конечно, несчастных случаев, сколько угодно. Особенно в бизнесе или в политике.

После смерти Нади и ее дружка у Ивана начались настоящие проблемы. Те, что случались раньше, теперь казались мелкими неприятностями.

Иван к тому времени успел перевести огромную часть своих средств на далекие европейские и не всегда европейские счета, заложить там свою недвижимость, акции и еще что-то дорогое и важное, и тут очень вовремя его нашел адвокат той парижской знакомой, герцогини или принцессы.

А по-моему, этот адвокат тоже странный фрукт. С чего это он вдруг именно тогда объявился?

У нас тоже был такой. Дон Марио его, кажется, звали. Как только кого-нибудь где-нибудь из его клиентуры грохнут или даже просто пришлют черную метку, этот тут как тут. Давайте, мол, я ваши средства помогу сберечь и даже умножить. Он раз пять такое делал. На шестой его самого грохнули. Уж больно суетливый.

Этот парижский адвокат, правда, успел насоветовать что-то Ивану, но однажды, вскоре после этого, его нашли задыхающимся в своей роскошной квартире в районе Монпарнаса. Хороший, надо заметить, райончик. Там испокон веков живут многие известные люди. Этот адвокат, правда, там недавно обосновался, но все же присоседился к славе сначала живых, а потом уже и мертвых.

Позже, как рассказывал Иван, судебные медики, которые исследовали тело, никак не могли определить, отчего здоровый и счастливый человек вдруг посинел после завтрака и через три или четыре часа отдал богу душу. Вскрывали его со всеми предосторожностями, чуть ли не в скафандрах. И все равно один из медиков потом долго и мучительно болел чем-то непонятным. Говорят, старорежимный был дядька и не любил всяких новшеств.

Но Иван не стал дожидаться окончательных выводов экспертизы, сразу решив с осторожностью подойти к советам покойного адвоката.

Тут к нему вновь приезжают очень компетентные люди и говорят с апломбом, что у всех впереди много счастья. Не нужно никуда ехать и ничего ни от кого скрывать. Иван, дескать, совершенно необходим как человек новой либеральной формации в скользком избирательном процессе России.

Я их очень хорошо понимаю, потому что мой покойный бразильский шеф тоже баллотировался в парламент от одной новой партии. Его неожиданно поддержали самые нищие слои сан-паулского общества. Это потому, что он не жалел денег на благотворительность. Он вообще-то простой был парень, из тех же, можно сказать, слоев. И сентиментальный по-своему. Но не дожил до выборов. Как только на телевидении стало известно о его неожиданной популярности, многие переполошились. Тут же выступил один важный прокурор и со слезами на глазах поведал общественности, что мой шеф настоящий злодей и что его место в тюрьме, а не в парламенте. Можно подумать, для тех, кто уже был к тому времени в парламенте, не нашлось бы места даже в камере смертников! Да для многих это просто их дом родной! Последнее пристанище, можно сказать!

А вскоре его грохнули. Вроде приехали к нему честные и мужественные полицейские, а он первый начал стрелять. Впрочем, об этом я уже упоминал. Но как-то не дает мне это покоя до сих пор. Хотя я и сам много чего понаделал за это время.

Иван, конечно, сообразил, что совет прилетевших к нему людей и не совет вовсе, а самый что ни на есть приказ. Тут вновь появились телевидение, радио, газеты, Интернет. И обнаружилось, что он очень даже неплохо выглядит на фоне главного претендента. И вроде не пьет давно (считалось ведь, что когда-то пил!), и с шалыми девками больше не валандается, и педофильской порнухой не балуется, и вообще очень родину любит. Просто до зубовного скрежета!

Однако откровенно не любили его именно патриоты, которые родину любят, конечно же, больше всех. То есть настоящие патриоты. Это те, кто всегда мрачен, нелюдим и необыкновенно зол. Для них патриотизм – всегда непереносимая душевная мука оттого, что кто-то очень плохой и продажный существует с ними в одном территориальном пространстве. А плохие и продажные – все, кроме них.

Я как-то подумал… если бы у этих «истинных патриотов» не было идейных противников, они посходили бы с ума от тоски. Почему такой патриот не видит радости от любви к родине, а только лишь горечь и печаль? А еще он страстно желает, чтобы его почти физические страдания и душевные муки были непременно официально признаны таким же святым государственным актом, как гимн, флаг и герб. Он всегда враждебен, даже к своим, которых неустанно подозревает в двуличности. Всегда непримирим, а потому крайне конфликтен. Он убежден, что так любить Родину, как он, не может и не хочет никто другой. А значит, всякий другой – враг.

Для такого патриота обыкновенный «скромный, тихий патриот» – тот же враг, потому что он соглашатель и слабак. Что может быть хуже для родины, чем слабаки? Ничто, по его разумению. Даже откровенные враги лучше, потому что они такие же патриоты, но – своих собственных стран и своим непримиримым патриотизмом питают «наш» непримиримый патриотизм.

Вот эти патриоты и ополчились на либерала Ивана. А это не шутка! Его приходилось строго охранять. Но ведь любая охрана еще и соглядатай. Уж Иван-то это знал очень давно – и по своей судьбе, а главное, по судьбе несчастной сестры.

Я догадался по его словам, что на этот раз речь уже шла не о парламенте, а о президентском троне. Парламент – ведь это просто скользкий паркет к нему. Только полируй вовремя, натирай и покрывай лаком нужного цвета и тона.

Иван всерьез струхнул и в последний момент заявил в одной главной телевизионной программе, что ни во что больше не верит и потому не может принять участия в этом важном деле. На него тут все обрушились: и те, кто денег давал, и те, кто, наоборот, ничего никому не давал, но на что-то всерьез рассчитывал. И даже патриоты, которые злорадно усмехались – мол, мы же предупреждали, что он слабак и соглашатель. Родине такие не нужны.

Опять те же люди, здорово обидевшиеся на Иванову трусость, приехали и потребовали вернуть обратно все, что он вывез и где-то там заложил. Иван уперся. Даже стал грозить, что все-таки пойдет на выборы и все расскажет общественности. Он, по-моему, искренне думал, что она у них там есть, эта «общественность». У нас ведь тоже так многие думают.

Как раз в этот момент появился другой адвокат, но не из Парижа, а из Москвы. Лощеный такой тип, бывший мелкий шпионишка, а теперь прямо звезда экрана, ни больше ни меньше. Дает интервью направо и налево, по всякому поводу скандалит, дорогим одеколоном пахнет.

Вот этот самый «душистый» адвокат, этот красавчик, и две его холодные, как айсберги, помощницы настоятельно повторили совет их покойного парижского коллеги. Ну, того, который почему-то задохнулся в своем доме в Монпарнасе. Не знаю, что это был за совет такой, но, видимо, дело не в нем, не в его смысле, а в том, от кого он исходит. То есть от какого адвоката – от своего или от чужого. Речь-то шла о миллиардах!

Я мало читал в жизни. А в нежном возрасте так вообще, кроме комиксов, в руках ничего изданного в типографии не держал. Но однажды моя русская мама, которая упрямо учила меня своему языку, сказала, что я просто обязан прочитать несколько важных русских книг, иначе, мол, когда-нибудь непременно захочу поехать жить на ее родину. И вот чтобы этого никогда не случилось (можно подумать, на родине моего отца она как сыр в масле каталась!), мама дала мне одну очень смешную книжку со страшным названием. Я ее прочитал и, представьте, кое-что даже усвоил.

И вот теперь, вспоминая Ивана, я убеждаюсь, что самое точное определение его родине дал почти двести лет назад русский писатель Гоголь в той самой книжке со страшным названием – «Мертвые души». Он сравнил их страну с птицей-тройкой, которая летит, несется вперед, не давая ответа, куда и зачем.

Я сказал Ивану об этом. Он вздрогнул и умолк на некоторое время (а ведь тогда он как раз рассказывал мне свою историю). Мне показалось, Иван что-то мучительно вспоминает.

– Вот, – вновь заговорил Иван и печально уставился на меня своими мелкими стеклянными глазками, – тройка несется во времени и пространстве, слушаясь упрямой и жилистой руки очередного своего долгожителя-ямщика. А VIP-пассажиры этого волшебного средства передвижения с разбойничьим свистом ударяют оземь свои бобровые шапки и лукаво щурятся на остолбеневший простоволосый народ. Вот уже и снежная пыль за полозьями рассыпалась в морозном воздухе, и храпа коней уж не слышно! Унеслись! К звездам, в будущее, так удивительно похожее на прошлое, что изумленному стороннему наблюдателю кажется, будто стоит эта лихая тройка на месте и лишь остервенело бьет копытами об усталую, мерзлую русскую землю.

Я, конечно, точно не знаю, что такое «морозная пыль», «бобровые шапки», «ямщики» и прочие русские слова, которые он произносил, но все же кое-что понял. Главное, видимо, было не в том, что сказал мне Иван (смысл этого до меня плохо доходил), а в том, что он при своей природной одаренности был человеком крайне зависимым. Разве он сумел бы вот так сложно, так философски мудро выразить свои ощущения, если бы кто-нибудь не вбил ему это в голову? У Ивана была чудесная память (она поддерживала его, но и губила!), на нее «записывалось» очень многое. Причем запись вели необыкновенно умные циники. Не случайно в него втравили все эти мысли из далеких «Мертвых душ», и даже по-своему развили их. Ведь мертвых действительно всегда больше, чем живых. Это уж точно! А если это естественное и ясное понятие соединить в его сознании с предельно циничным авторитетным определением их родины, получается интересная картина. Интересная уже тем, что позволяет манипулировать на подсознательном уровне кем угодно, и, разумеется, прежде всего самим Иваном.

А если это или нечто подобное внушить целому народу, эффект превысит все ожидания. Депрессия в настоящем и неверие в будущее становятся главной педалью, на которую можно давить и давить. Пока не лопнут подпруги и кони не разбегутся.

Я только после этих его заумных слов догадался, с кем он имел дело и почему в конце концов накинул себе на шею петлю. Все это было одной циничной программой, предназначенной ему и, возможно, еще многим и многим.

Иван уже тогда, когда к нему прилетели гонцы из Москвы, понял: если не последует и на этот раз их совету, потом даже не успеет оценить последствий своей нерасторопности, ведь мертвецы не обладают аналитическими способностями. Просто лежат себе безучастно и разлагаются. Как его сестра, например, или тот ее важный дружок. Или парижский адвокат и еще те, о которых Иван успел позабыть. Ведь он тоже когда-то, в самом начале, сменил своего шефа по тем же причинам и, возможно, тем же способом.

Но что-то уже сломалось и в Иване, и в тех людях. Не знаю, лопнули ли подпруги, но то, что у всех сторон лопнуло терпение, это точно. Его родина опять стала другой, при этом сохранив все основные черты прежней.

Так нежданно-негаданно появился в жизни Ивана наш роскошный, закрытый со всех сторон парк-отель. А средств у Ивана жить тут по-королевски еще вполне хватало. Как и у других наших немногочисленных постояльцев. Я же говорил, кажется, их всегда не больше семнадцати. Но таких, как Иван, вообще не так много на планете. Я имею в виду, конечно, что не так много таких, которых и разорить трудно, и казнить нельзя, и помиловать нет возможности.

Вот они и собираются здесь. Каждый по своим причинам. Но это уже история не Ивана, а других людей.

Спустя недельки две после нескольких наших с ним разговоров (то есть он ныл, а я слушал и молчал, как проститутка Мадлен), он повесился на шнуре от гардин.

Хоронить Ивана увезли на континент (тут так называют всю остальную планету) ранним утром, после довольно торопливого вскрытия. Просто погрузили на вертолет в запаянном цинковом гробу и отправили на родину. Думаю, в тот городок, где от безысходности когда-то лютовал папаша, где похоронены его обворожительная сестра Надя, мамаша, да и папаша.

Они опять собрались все вместе. От судьбы не уйдешь!

* * *

Я мог бы рассказать о втором русском, то есть о Товарище Шее, но не стану, потому что считаю это бестактным: он ведь прослезился, когда узнал о смерти соотечественника. У него для этого были свои причины. Если получится, позже вернемся к этому человеку.

А пока меня позвала к себе волшебная красотка Мария Бестия. Я уже говорил, что этой испанке пятьдесят лет. Но такой цыпочке может позавидовать даже сочная двадцатилетняя девчонка. Одаренная дама! Во всех отношениях.

Мне и раньше приходилось встречать таких, как она. У нас ведь тоже женщины хороши и соблазнительны до тех пор, пока сами того желают. Как только им надоедает, они немедленно начинают стареть, покрываться морщинами, седеют, теряют зубы. Зады становятся тяжелыми, груди – отвислыми, тянутся сосками к земле. И вообще такие женщины сами уже смотрят в землю. Они точно знают, когда пора. Нечего им это говорить, себе дороже.

Вот моя мама этого правила не знала, потому что она была русской, из Сибири. У них там свои привычки. Им скажут: «Ты уже старая и никому ненужная», и они тут же становятся древними старухами. А нашей женщине такого не скажешь, не посмеешь. Я же говорю, себе дороже.

Моя мама уехала в Сан-Паулу из Сибири со страшным скандалом и со мной, новорожденным. А папу к тому времени уже давно выставили из СССР как мужчину с неуправляемым бразильским либидо. Ведь его нанимали инженером, а не любовником и тем более не мужем. Зачем он им кровь портил? К чему в снежной Сибири бразильские мулаты?

Но об этом немного позже. Если к слову, конечно, придется.

Я подошел к столику в основном ресторане, за которым сидела в одиночестве сеньора Бестия, потому что увидел, как она поманила меня пальчиком. Я почтительно пригнулся, подставив свое темное мулатское ухо к ее роскошному алому ротику.

– Послушай, Comer es dado, – прошептала она. – Я тут наболтала тебе что-то… Так ты забудь.

– Я ничего уже не помню, сеньора Бестия, – чуть слышно, совершенно искренне ответил я. – У меня плохо и с памятью, и даже со слухом.

– Надеюсь, это не мешает тебе служить здесь?

– Ни в коем случае. Здесь это у всех. В этом смысле обслуживающий персонал – инвалидная команда. Ни слуха, ни зрения, ни памяти. Даже обоняние притуплено.

– Несчастные! – Она совершенно серьезно и даже сочувственно посмотрела на меня, словно мне нельзя было не поверить.

Сеньора Бестия вообще была дамой серьезной и решительной. И, как обнаружилось, доверчивой.

Никогда бы не вспомнил ее пикантную историю, будь она еще жива.

Синьора Мария Бестия

Родилась она очень далеко от Испании. В Китае. Правда, оба родителя были испанцами. Отец – видный дипломат, заметный общественный деятель, неплохой писатель и драматург и вообще большой душка. Мать – наследница княжеского титула, из давным-давно разорившегося аристократического семейства, работала на скромной технической должности в испанском посольстве в Пекине.

Они познакомились еще в Мадриде, на европейской политической конференции. Дипломат был уже женат, но как-то очень неудачно. Это всерьез мешало его карьере, его творчеству писателя и вообще было отвратительно его нраву. А нрав у него был шумный, общественный, заметный. Его же первая жена была, по-моему, просто тихо помешанной дурой. Очень была ревнивая и в то же время холодная дамочка, дочь крупного промышленника из Барселоны. Ее все запомнили как серое существо с крепко поджатыми бледными губами и с блуждающим взглядом. Плоскогрудая, беззадая, но фантастически богатая наследница. Это и сгубило первую половину жизни шумного и любвеобильного дипломата.

Незадолго до китайской командировки будущего отца синьоры Марии его первая жена заболела раком гортани и умерла. Промучилась она, говорят, очень недолго. Все ее богатство досталось неутешному супругу. Детей у них не было.

В Пекин вдовец приехал, разумеется, один, тут же встретил в посольстве и сразу узнал совершенно очаровательную молодую женщину, на которую обратил еще внимание пару лет назад в Мадриде на конференции. Она там что-то за кем-то записывала, успевая одаривать его, тогда еще женатого человека, несмелой легкой улыбкой.

Вскоре они поженились, и в следующем году у них родилась дочь Мария. В Мадрид семья вернулась лишь через четыре года – закончился контракт родителей. Вскоре закончилась и их совместная семейная жизнь.

Как-то дипломат задержался в заштатной стране, которую свора дружных и гуманных государств собиралась разбомбить и разрушить до основания во имя невнятных высоких международных принципов, а дипломат должен был убедить общественность, что им и его друзьями по большому и сильному военному блоку сделано все возможное, чтобы отложить бомбежку на целых пять дней. Другая страна, расположенная восточнее остальных, настаивала на новых переговорах и на ракетно-бомбовой паузе еще дней на десять, даже, по-моему, на пятнадцать. Но вопрос был совершенно принципиальный. Сойтись никак не могли. Пока суд да дело, страна, которая была восточнее всех, срочно вывозила из страны, которую собирались превратить в руины, какие-то важные агрегаты, секретные документы и особо ценных друзей.

Дипломат закончил свои бессмысленные переговоры и вернулся усталый, но очень довольный собой: он всегда был доволен, когда выматывался в пустых разговорах и бесполезных миссиях. В голове крутились сюжеты новой книги о том, как трудно быть интеллигентом в стае хамов и мерзавцев.

С этими мыслями он и отпер дверь их семейного гнездышка, а там, в его постели, крепко спал его же начальник и ближайший друг, а жена, не заметив возвращения мужа (все телеканалы утверждали, что он день и ночь продолжает битву за то, чтобы другая битва, кровавая и смертоносная, состоялась как можно быстрее и эффективнее), сидела на кухне и попивала кофе с коньячком. Она очень любила после страстных ночей кофе именно с коньячком. Он бодрил и в то же время успокаивал.

Муж был горячо возмущен не столько изменой, сколько бесстыдной верностью интимным традициям его ветреной жены. Кофе после него – это ничего, это – законно, а после любовника – крайне возмутительно и даже гадко!

Произошел разрыв. Взаимная неприязнь дошла до того, что почти одновременно с бомбежкой той страны (мирную паузу продлили на целых три дня, что было верхом взаимного уважения между Западом и Востоком) дипломат покинул семью: он переехал в пригород Мадрида к своей старой приятельнице-актрисе, постоянно снимающейся в фильмах Альмодовара.

В руинах уже лежала чужая беспомощная страна на границе Европы и Азии, в руинах лежала и семейная жизнь дипломата и писателя.

С тех пор синьорита, в дальнейшем синьора Мария Бестия, была предоставлена сама себе. В материной постели за время взросления дочери перебывала вся дипломатическая, военная и часть культурной элиты страны. Были пролиты литры слез и как будто даже несколько капель чей-то крови. Отец, видный дипломат и талантливый литератор, известный во всех интеллектуальных кругах Испании светский человек, однажды был повержен обыкновенным инсультом. Такие инсульты случаются со всеми – и с плебеями, и с аристократами. После них все выглядят одинаково жалко и несчастно.

Страна, которую разбомбили, успела к тому времени вновь отстроиться и даже стала претендовать на достойное место в своре стран, когда-то не желавших дать ей передышки хотя бы еще на пару дней. То есть много воды утекло. А для старого дипломата и литератора время превратилось в заплесневелый пруд.

Мария часто приезжала к отцу в загородную клинику, где он прозябал годами, и сидела рядом, нежно держа в своей ладони его дрожащую исхудалую старческую руку. Не знаю, сколько времени это длилось, но Мария успела вырасти, похоронить мать, окончить факультет политологии в Барселоне, выйти замуж и развестись. Старый дипломат все еще коротал свои безрадостные деньки в той же клинике. Его еще дважды разбивал инсульт и один раз поразил обширный инфаркт. Но очень, видимо, живучий был этот мужик.

Незадолго до смерти он позвал к себе дочь и поведал ей историю своих богатств, которые позволили ему находиться все это время в одной из самых дорогих клиник Европы, содержать дочь и даже материально помогать бывшей жене, когда та была жива.

Новоиспеченному политологу Марии откровенность отца пришлась очень кстати. Она оставила за собой на всю жизнь фамилию своего первого и последнего мужа. О нем рассказывала очень неохотно: пьяница и бабник, младший сын богатого фермера с севера Испании, а вообще-то дрянной человечишка. Словом, от себя ей он оставил только свою странную фамилию.

У нас, в Сан-Паулу, тоже была такая девка. Взяла фамилию самого крутого парня в городе и убила его. Вот так взяла однажды утром мачете, с которым он обычно ходил в сельву, и отрубила ему голову. Приревновала к своей подруге. Если бы не отец жестокой стервы, ей бы точно несдобровать. Однако отец у нее был видным полицейским чином. Его очень уважали судьи, прокуроры и крупные бандиты. Когда такие люди все вместе заступаются за человека или его семью, жизнь у всех непременно сложится счастливо. Он и помог ей выкрутиться. Как – не знаю. Она потом еще раза два выходила замуж. Оба ее мужа выжили, но мне кажется, их обоих воспитала ее непростая биография. К тому же тот ее первый муж здорово насолил многим накануне своей смерти. Последующие мужья были куда скромнее!

Однако Мария не пошла по тому же пути, как та моя знакомая в Сан-Паулу, а построила собственную судьбу. Ей не нужно было мачете, хотя связи отца очень и очень пригодились.

Она быстро постигла секреты его успеха в Китае и поняла, откуда прибывало богатство. Паралитик назвал ей имена двух друзей, с которыми когда-то имел дело. Один из них англичанин, второй – китаец. Англичанин жил то в Лондоне, то в Вашингтоне, а китаец – практически везде. То есть он пребывал то в одной стране, то в другой, всегда, правда, возвращаясь в Пекин или в Шанхай, где имел влиятельную корпорацию по каким-то высоким, в том числе секретным, технологиям. У этой корпорации был многомиллиардный бюджет.

Сеньора Бестия не называла имен. Я сам их прозвал по-своему: англичанин Том и китаец Бэй, что означает «белый». Том был темноволосый, черноглазый, смуглый. А Бэй – с молочной кожей, лысый, как колено, и с бесцветными глазами, что вообще редкость для азиатов. Англичанину Тому было к тому времени сорок пять лет, а китайцу Бэю – немногим за пятьдесят.

Все последующие годы сеньора Бестия спала с тем и с другим. Это было безопасно, потому что по условиям работы эти два крутых парня друг друга видеть вообще не должны были. Они даже как будто и не знали друг друга.

«Кто такой этот мистер Том?» – мог спросить с удивлением ксьеншенг[7] Бэй. «А что это за ксьеншенг Бэй?» – вполне мог изумиться мистер Том. И всякий следователь, прокурор или судья в растерянности развели бы руками.

А все потому, что знакомство этих двух влиятельнейших в мире людей проходило через посредника. Им был отец сеньоры Бестии. А когда его разбил паралич, посредником стала сама синьора. Обе стороны не могли не согласиться с этим, потому что в руках у нее оказалось достаточно доказательств, чтобы на взаимный вопрос «Это кто такой?» даже рядовой следователь смог бы легко и непринужденно оживить их память. К тому же такого рода дела рядовым следователям обычно не поручаются. Ими, как правило, занимаются государственные комиссии, международные трибуналы и даже главы крупнейших разведок мира.

Так что возражений сторон не последовало. Место паралитика заняла его очаровательная дочурка.

Я долго ломал голову: что так роднило англичанина Тома и китайца Бэя? Неужели только глазки, губки, плечи, грудь, бедра и ножки прекрасной испанской дамы? Ну и еще некоторые чарующие атрибуты ее нестареющего тела… Сейчас я уже могу ответить на этот вопрос, но нужно ли? Она ведь мне все это рассказывала, как беспамятливой, молчаливой, даже глухой проститутке Мадлен. Как в свое время Иван Голыш. Разве такой инвалид может о чем-то догадаться или кому-то что-то передать? Разумеется, не может!

Поэтому не имеет смысла придираться к подробностям моего рассказа и искать им подтверждения в нашей честнейшей и добрейшей реальности. Все это лишь догадки и всякие глупости.

Ну кто поверит, что сначала один очень влиятельный в мире человек, а именно наш англичанин Том, облаченный особой властью и страшно уважаемый мировым сообществом политиков, толстосумов, военных и юристов, ставит перед самыми компетентными учеными задачи планетарного масштаба, а потом, получив блестящие результаты, передает их абсолютную копию мало кому известному посреднику. Даже если этот посредник и отмечен в своей жизни чем-то славным, то уж точно не тем, что получает за свою тайную деятельность весьма нескромные проценты от конечного результата работы ученых. Там ведь и одного процента всего от одного научного проекта хватило бы на безбедную жизнь нескольким поколениям. А тут – не один процент и не одна золотая идея!

Дальше посредник передает посылку в руки лысого китайца Бэя. Тот устремляется в поездки по миру, проверяя то один, то другой узел предлагаемого изобретения. Для этого на него работают все те же профессиональные разведчики, политики, ученые, полицейские, экономисты, журналисты и прочий деловой и творческий люд. После этого он возвращается в Пекин, проводит тайные переговоры с правительством Китая, заручается поддержкой и гигантским бюджетом и запускает секретную технологию в дело. Она дробится на многие «неузнаваемые» части. Однако государственные заводы и даже крупные частные компании все же объединяются в один большой проект, и вот миру наконец предлагается свежий продукт высоких технологий, страшно похожий на тот, что выпускается где-нибудь в США, или в Японии, или в Германии, Швеции, Норвегии, а иной раз в России. В отношении России по большей части в области наступательных вооружений и противовоздушной обороны.

По тем же каналам приходила инсайдерская политическая информация из министерств иностранных дел многих стран, из министерств обороны, из разведок и контрразведок, из крупных корпораций, научных институтов. Такая важная информация имела способность в каких-то случаях приостанавливать крупные конфликты и даже войны, либо, напротив, возбуждать их на ровном месте. А значит, активно влиять на международные цены на нефть, газ, электричество, металлы, камни, драгоценности, недвижимость, продукты питания, лекарства, одежду, моду, кинематографию. То есть влиять на жизнь!

Публика эта, в том числе сеньора Бестия, занималась эффективными маневрами на всех политических полях. Это и технологии заброса нужной дезинформации в массмедиа, то есть прямо в глотку к человечеству, и игра с процентами инфляции в годовых отчетах целых государств, и решение о выдаче многомиллиардных кредитов или погашении долгов. Причем всего лишь пара каких-нибудь инфляционных процентов в масштабе огромной нищей страны или даже целого континента способна уморить голодом или болезнями тысячи обыкновенных людей. Это как катастрофа пассажирского поезда – сколько село, столько и погибло. Зато жирные коты снимают с этого свои обычные сладкие пенки.

Мой родственник, старик психиатр, у которого я в свое время скрывался в Нью-Джерси, как-то сказал, что настоящая политика живет в невидимом пространстве и сама она невидима. Это, говорил он, как работа внутренних органов. Они ведь отвратительны на вид, но ведь и не предназначены для всеобщего обозрения. Обычным людям достаточно лишь знать, что они существуют. К тому же, если бы органы вдруг открылись для всех, то есть стали бы доступны и видны, организм сразу бы загнулся от сепсиса.

Тут он, этот древний чудак, хитро так посмотрел на меня и продолжил с кривой ухмылкой:

– То же и с политикой. Например, те, кого люди каждый день видят на экранах, слышат по радио, читают о них в Интернете или в газетах, – всего лишь зловонные газы, испускаемые тем самым закрытым и отвратительным ливером, который и является истинной политикой. Настоящих политиков и истинных хозяев не видит никто. А это им и не нужно! Они для этого слишком умны. Злы ли они? Не знаю. Что такое – зло? А вдруг – это добро? Самое настоящее божественное добро. Пути господни неисповедимы. А коли так, то что есть добро, а что зло? Все – лишь его инструмент. Зловонные газы – тоже.

Один заметный аналитик, крупный специалист по PR, который очень недолго тоже был нашим постояльцем и закончил, как они все, то есть не самым лучшим образом, как-то поделился со мной одной из своих эффективных технологий.

– Пиарщики, – сказал он, – люди самоуверенные и потому недалекие. Они быстро привыкают к тому, что под ними всегда смертельная бездна, и забывают, что она когда-нибудь поглотит их самих. Но им-то кажется, что они застрахованы от личной катастрофы, поэтому смело ведут к ней остальных. Считают себя главными в этом доверчивом мире, и, надо сказать, не очень ошибаются.

Дальше он рассказал: чтобы вызвать мировой скандал и даже развязать вооруженный конфликт, достаточно подкупить мелкое провинциальное агентство и разместить на его сайте скандальную дезинформацию. А потом подтолкнуть крупное агентство эту информацию опубликовать у себя. Иной раз достаточно небольшой взятки редактору. Этот золотой крючок заглатывают политики, начинают комментировать или опровергать. Их обличают во вранье, и кто-то где-то на всякий случай объявляет мобилизацию. Кто-то другой, с расшатанной нервной системой, убивает кого-то попавшегося под руку. Уже другие политики с горящими лживыми глазами требуют сатисфакции. То есть выстрел в старого эрцгерцога беспринципным идиотом Принципом наконец произведен. Тут все может и затихнуть, а может ахнуть так, что будущие поколения еще долго будут пересчитывать кости своих предков.

Бывает, к следующему Рождеству никто уже не в состоянии вспомнить, с чего начался скандал и почему на какой-то границе или в каком-нибудь жалком селении вдруг грохнули десяток-другой ни в чем неповинных людей. Тем временем шайка дельцов, оплативших PR-агентству ту непыльную работку, уже сняла навар. Какой-то затратный торговый или гнилой политический бренд пробил себе дорожку и уже собирает собственный урожай. Где-то пало правительство, или к власти пришел заведомый мерзавец и упырь.

Дело сделано! Осталось лишь разнести огромные денежные массы по совершенно конкретным карманам. Расползаются по своим интимным ловушкам миллионные взятки, падают на счета прохиндеям из тех же агентств солидные денежные призы.

Теперь все можно начинать сначала.

Вот такая фантастическая по масштабу и отвратительная по содержанию деятельность очень увлекла сеньору Бестию. Она искренне удивлялась, что ее отец, умерший наконец от очередного инсульта, не сумел когда-то развернуться еще шире. Она не придавала должного значения тому, что он был человеком не то что без всяких принципов и вообще без малейших симптомов совести, а просто крайне осторожным и компетентным. Известно ведь: принципы и совесть находятся на противоположном полюсе относительно предусмотрительности и невозмутимости. Это вполне здоровое чувство. Он всегда понимал, где начинается вечность, а где и как она вдруг заканчивается. Вот этот секрет он не успел доверить дочери. Тут ее и поджидала беда.

Но сеньора Бестия, несмотря на ее крепкую мужскую хватку, тем не менее обладала исключительно нежным и, я бы сказал, изящным женским умом. А это вещь особенная.

Я не имею ничего против «женского ума»! Наоборот, он мне даже больше нравится, чем примитивный мужской. Ведь женский ум всегда направлен на сохранение естественного баланса в природе, а мужской – исключительно на его разрушение, во всяком случае, на постоянное колебание. Это все потому, что мужчины всегда находятся в состоянии взаимоуничтожающей войны, даже если входят в один узкий, казалось бы, дружеский круг. Такая война, возможно, не всегда выглядит как открытые боевые действия, но, как и всякая война, способна менять свои внешние формы, так или иначе сохраняя для себя цели. Природа заложила в мужчинах непоколебимый принцип соперничества. Он примитивен, а потому вечен.

Женщины, напротив, друг в друге заинтересованы как самым естественным образом конкурирующие особи. Они понимают на подсознательном уровне, что эта их конкурентность лишь дает им необходимые преимущества отбора в среде взбесившихся самцов и, главное, объективную оценку амбиций мужских особей. Самые крепкие и стойкие самцы (по очень личным критериям самок, разумеется) получают, в свою очередь, в качестве приза самых способных к развитию человеческого вида носительниц плода. Самки ведь не желают привести дело воспроизводства к упадку.

Поэтому они в естественном сговоре друг с другом, в то время как самцы не имеют ни единого шанса заключить какой-либо долгосрочный союз между собой. Они увлечены лишь взаимным уничтожением (прямо или косвенно). Они – пленники своего гормонального идиотизма.

Мужчина всегда маниакально ищет свой идеал, думая, что, пока ищет, он вроде бы еще мужчина. Женщина же куда более практична – она в идеалы не верит и потому нередко просто довольствуется банальным гендерным типажом – «мужчиной», агрессивным существом с соответствующими гениталиями. Поэтому ее справедливо возмущает, когда и этого, самого примитивного и естественного, не может найти.

Но беда поджидает женщин, когда они вдруг начинают игнорировать мощный зов своей природы и мыслить исключительно мужскими категориями. Женская, и в то же время совершенно «неженская», амбициозность рано или поздно ложится надгробным камнем на ее судьбу. На том печальном камне я бы начертал такую эпитафию: «Здесь лежит та, которая забыла о божественной силе своих природных преимуществ и предпочла им земную мужскую слабость».

У меня была одна знакомая молодая кореянка, с которой нас свела случайность. Может, и моя судьба сложилась бы иначе, доверься она своей природной силе, а не реши, что ее следует заменить мужским бессилием, только внешне похожим на силу.

Когда мы с ней встретились, я окончательно решил покончить с губительным для души и тела образом жизни и начать все с белого листа. На том белом листе я аккуратно вывел ее имя и нарисовал ее изящный профиль. Представьте, я даже всерьез взялся за изучение философии и немедленно порвал со старыми дружками, с этими гормональными идиотами-воинами.

Каково же было мое изумление, когда я узнал, что моя тонкая, изящная и, казалось бы, по-женски мудрая кореянка сама связалась с моими старыми друзьями и даже заявила им, что я, мол, «спекся», а вот она вполне может заменить меня в одном сугубо грубом мужском деле – в убийствах по найму.

Сначала они посмеялись, а когда она грохнула из моего же пистолета самого смешливого и несдержанного из них, жутко расстроились. Они не нашли в себе силы долго терпеть такую печаль. Их хватило минут на пять, не больше. В общем, мы с ней так или иначе бы расстались, думаю, даже если бы она осталась жива.

А ведь могла родить мне полдюжины сыновей и дочерей. Красавцев и умниц кофейного цвета с раскосыми карими глазками. Я бы стал приличным господином, который распускает хвост перед своей самкой не ради себя, самовлюбленного кретина, а ради нее единственной. Но она предпочла грязную мужскую смерть святой жизни женщины.

Вот как мы от них зависим! Вот с какой стороны, а вовсе не с той, которую выбирают амбициозные дамочки с мужскими мозгами, а вернее, с мужской безмозглостью.

Так что сеньора Бестия сама накликала беду. Ничего она в жизни так и не поняла.

Однажды случилось непредвиденное. Мистер Том на очередной ежегодной сессии ООН в Нью-Йорке встретился с арабским шейхом, имени которого сеньора Бестия не назвала, как, собственно, и других имен. Но я решил, что ему вполне подходит что-то вроде шейх Ислами Максуд Мухаммед абу Аббас, или просто ИММА, – аббревиатура из выдуманных имен. Пусть так и будет – Имма.

Так вот с этим живописным молодым бородачом, завернутым в чистейшие белые простыни, с золотыми перстнями почти на всех его холеных пальцах, у мистера Тома состоялся важный разговор. Суть его сводилась к тому, что мистер Том располагает подлинными технологиями по производству какого-то страшного оружия будущего. Стоимость технологий оценивалась почти в миллиард долларов. Мистер Том, видный общественный деятель с высочайшим дипломатическим статусом, любимец журналистов, человек с тонким чувством юмора, стал торговаться с молодым шейхом, как последний спекулянт, потому что тот пытался уменьшить стоимость услуги вдвое.

Шейх Имма вправе был не доверять информации мистера Тома: уж слишком она была дорогая и эффектная. Это с одной стороны. А с другой стороны, как не доверять такому правдивому человеку? Да еще известному честностью и искренностью всему цивилизованному миру. Да он только что делал доклад на сессии ООН по поводу бескомпромиссности в борьбе с мировым терроризмом, в первую очередь с исламским. И вдруг такое предложение, а главное, такая зоологическая алчность!

Шейх Имма попросил несколько дней для обдумывания неожиданного предложения и стал размышлять. До него уже доходили слухи, что очень многие технологии давно утекают куда-то на Дальний Восток, но все время минуют Ближний Восток, как бы перелетая через его голову. Ему даже докладывали, что попадают эти технологии в алчные лапы некоего ксьеншенга Бэя. Тот их раздает по разным китайским и некитайским предприятиям, а потом собирает щедрый урожай.

Шейх Имма предположил, что мистер Том является как раз тем источником, из которого пьет лысый китаец Бэй. Поэтому он решил: неплохо бы привлечь опытного китайца к этой покупке, поделить затраты и соответственно разделить ожидаемые прибыли. Он так и сделал – послал к ксьеншенгу Бэю своего человека.

Ксьеншенг Бэй был поражен до самого мозжечка. Тем более имени мистера Тома ему человек шейха Имма, конечно же, не назвал, потому что и сам его не знал. Китаец решил проверить, не новый ли это источник, который вполне может заменить старый, да еще даст возможность продиктовать более выгодные условия партнерам. Во-первых, он избавится от навязчивой сеньоры Бестии, а во-вторых, отодвинет подальше от себя непомерные амбиции мистера Тома. Он ведь не знал, что это один и тот же источник!

Но все в конце концов вылезло. Как сказано в Библии, «Все тайное становится явным». Этого многие не понимают. А напрасно.

У нас тоже такое было однажды. Один сан-паульский торговец крупными партиями кокаина из Баготы решил поменять поставщика, а заодно и посредника – наглого американского парня, сотрудника службы безопасности в посольстве в Лиме. Как-то они там все связывались между собой.

Для этого он попытался выйти на еще одного посредника – своего племянника из Рио. А тот возьми да выведи его на того же поставщика в Боготе. Он и сам этого не знал. Тот тут же пожаловался американцу в Лиме, американец доложил своим в Вашингтон, что якобы вышел с помощью своей агентуры на целый наркокартель, назвав того жадного хитреца их бароном.

Из США немедленно прилетела шайка спецназовцев, которым уже давно наскучили однообразные операции в Афганистане и Пакистане (там к тому же слишком жарко и почти нет растительности), и их натравили на того жадюгу и кроилу. В общем, грохнули его, всю его банду и еще кого-то на всякий случай – не то соседей, не то друзей детства. Парень из Лимы получил повышение – его перевели на должность политического советника в Баготу. То есть буквально пустили козла в огород. Получателем кокаина стал племянник покойного в Рио, а цены возросли настолько, что всем участникам операции хватило на дорогие рождественские подарки (это как раз случилось под Рождество) и на щедрые медицинские страховки для их семей лет на пять, не меньше. Там еще какие-то бонусы были. Вот что значит жадность!

Но мистер Том был все же куда более востребованным звеном в той цепи, чем жадюга наркоторговец у нас там. Того быстро заменили племянником, а этого кем заменишь? И чтоб знал все-все, и чтоб уважали в высших кругах, ценили, а главное, доверяли. Ну, еще чтоб был обаятелен, умен, образован и, конечно же, бесовски продажен! Поэтому было решено его пощадить, хоть и наказать понижением персональной прибыли на эту сделку в несколько раз.

Каким образом вся эта гадкая история дошла до синьоры Марии, не знаю. Она не сказала. Но думаю, отец передал ей не только секрет своих финансовых источников, но и кое-какие связи в разведках. Она, конечно, не знала истории с американским посредником в Лиме, потому что жила совсем в другом на первый взгляд мире, но мысли ей в голову тем не менее пришли те же. Тут, сообразила синьора, даже шайкой спецназовцев из Лэнгли не обойдешься.

И решила Мария Бестия сыграть ва-банк.

Ее предавали обе стороны – и двойной предатель мистер Том, и беспринципный злодей ксьеншенг Бэй, этот лысый чертяка. Другая бы подумала, пора остепениться, забыть все к чертовой матери и устроить себе спокойную жизнь. Тем более за эти годы она накопила столько деньжищ, что хватило бы на пару зеленых островов в Тихом океане, тройку каменных островков в Балтийском море, на остров в Атлантике, на виллы на всех континентах, на апартаменты во всех столицах и еще на многое-многое другое, совершенно необходимое человеку. Собственно, у нее многое из этого уже было.

Следуя какому-то изощренному плану, она вдруг обзавелась молодым любовником – журналистом из серьезного американского издания. Этот парень прилип к ней на Гавайях и очень скоро стал ее тенью. Долго ли она проверяла его лояльность к себе, не знаю, но однажды он позвонил в редакцию и заявил, что располагает подтвержденной информацией, способной подорвать устои современного мира до основания. Еще обмолвился, что уже пишет книгу, главным героем которой станет роковая женщина, владеющая особыми знаниями.

Имени этого парня сеньора Бестия мне тоже не назвала, но я припоминаю, что года полтора назад один американец, молодой плейбой, начинающий писатель и репортер из крупного издания, рухнул вместе с ее же вертолетом в Средиземное море. Тогда погибли два пилота и он. Обломки вертолета нашли не полностью. Утонули в море «черные ящики», двигатель и все трупы. На испанский берег, недалеко от Малаги, вынесло лишь лопасть винта и спасательный плотик.

Вертолет вылетел рано утром в середине апреля из аэропорта Малаги, из того терминала, который находился в восьми километрах от города. Куда летело это винтокрылое воздушное судно, никто так и не сказал.

Газеты и Интернет писали о том, что туда вскоре прилетел отец журналиста – бывший военный моряк американского флота, а по-моему, военный разведчик с погонами морского офицера. Он дал интервью серьезному испанскому телевизионному каналу, рычал в объектив, плевался и грозил вывести на чистую воду всех, кто причастен к гибели сына. Рядом рыдала его жена, мать покойного молодого американца. Отец заявил, что вертолет сбила ракета в пятнадцати километрах от Малаги, в открытом море, и что его мальчик скрывался от кого-то с помощью его приятельницы-испанки, которой и принадлежал вертолет.

Возможно, отец бы раскопал что-нибудь, но он и его жена попали в автомобильную катастрофу в пригороде Малаги уже на следующий день после интервью. И тут же появились сообщения, что он был пьяницей, скандалистом, когда-то с треском уволенным с флота, и вообще с матерью молодого журналиста был давно в разводе. А она, в свою очередь, имела врожденное психическое расстройство, передавшееся сыну. Сообщалось также, что они были весьма странной семейкой, постоянно вынашивавшей различные маниакальные идеи. Какие именно, не говорилось.

Все, что в одночасье появилось в массмедиа, походило на грубо соструганный пиар-проект. Сквозь каждую строчку просматривался недвусмысленный политический заказ, направленный на то, чтобы запутать общественное мнение и внести вирус недоверия в любую информацию, в том числе в обоснованную. Небылицы и факты выстраивались в один ряд, тасовались между собой, налезали друг на друга. Это быстро привело к тому, что всем осточертела эта мутная история. По ее поводу даже стали появляться насмешливые высказывания.

Мне приходилось и раньше сталкиваться с подобной дезинформационной практикой. У нее такие же стройные законы, как и у истины, с той лишь разницей, что истину порой не имеет смысла доказывать, как любую аксиому, а ложь, она же дезинформация, требует обстоятельной, логичной и развернутой теоремы. Однако в такую теорему незаметно вносится какое-нибудь искажение, и все окончательно запутывается. А самое главное искажение, и самое проверенное, – грязная сплетня. Как, например, о семье этого неудачника.

Потом, в довершение ко всему, сообщили, что вертолет, оказывается, никакой испанке не принадлежал, а был нанят журналистом для съемок берегов Малаги, так как он якобы составлял туристический гайд по заказу немецкого издательства. Появился даже и договор с этим издательством, никому раньше не известным. Если бы кто-нибудь вздумал проверить юридический адрес издательства, то был бы немало удивлен тем, что оно образовалось по несуществующему адресу и просуществовало там ровно столько, сколько понадобилось для заключения того самого договора о туристическом гайде. Учредителем этого издательства числился немец, полжизни проведший в брюссельской психиатрической больнице и умерший в ней за день до той катастрофы от кровоизлияния в усталый мозг.

К синьоре Марии Бестии срочно подъехали журналисты из крупной мадридской левой газеты, но она не приняла их, сказавшись больной. Они хотели задать ей все эти вопросы. Хотя ответы на них и так были ясны – как раз на уровне аксиомы. Но встреча так и не состоялась. А она как будто даже угомонилась. Но в конечном счете оказалась неисправимо упрямой, а потому, разумеется, недалекой. Женщина редко соглашается с тем, что ее бросают. Она должна иметь преимущество первой уйти от любовника или мужа. Иначе станет мстить. Нередко месть оборачивается на нее же острием.

Так случилось и с синьорой Марией Бестией.

Мистер Том, ксьеншенг Бэй и шейх Имма сделали ее существование на планете Земля несовместимым с жизнью. Так говорят про смертельные раны, но к ней это тоже вполне подходит. А все потому, что она сообщила двум своим приятелям – мистеру Тому и ксьеншенгу Бэю, что все-таки соберет огромную пресс-конференцию в Нью-Йорке и расскажет всем, кто такие англичанин мистер Том и китаец ксьеншенг Бэй и как погиб молодой американец вблизи Малаги.

Но заполучить таких врагов, как эти двое, да еще шейха Имма в придачу она все же не была готова. А если учесть, что кроме этих трех джентльменов в делах принимали посильное участие десятки, если не сотни заметных и компетентных во всех отношениях людей, то можно себе представить, как рад был бы деловой мир ее исчезновению. Очень сомнительно, что кто-нибудь решился бы просто заглянуть на эту пресс-конференцию, а уж разместить ее результаты в своем медиапространстве, так это уж точно вряд ли. Она могла бы знать, что владельцами большинства средств массовой информации являются люди, так или иначе связанные с теми, кто должен был рано или поздно стать объектом ее откровений. Во всяком случае, это задело бы всех. Я бы даже сказал – современное мироустройство. В этом покойный молодой американский журналист был абсолютно прав.

Был и у меня знакомый американец, который когда-то работал в политической разведке. Что-то там анализировал, сортировал, записывал, изучал. Однажды он вдруг решил, что с этим вселенским обманом пора заканчивать, и упер из своего служебного электронного хранилища тысяч семь или восемь самых скандальных документов. То есть не в виде бумаг, конечно, а – файлов. Собственно, он и отвечал за сортировку этих файлов в системе.

Этот американец позвонил своему приятелю в шведскую газету в Стокгольм и отправил ему серию файлов. Не все, разумеется, а что-то около сотни или чуть больше. Тот, тоже полный дурак, опубликовал два десятка самых ярких из них – причем и на электронных, и на бумажных страницах газеты. Там было что-то об электронном шпионаже за самыми известными людьми в мире, за правительственными чиновниками, за дипломатами, банкирами, даже за священниками католической церкви. Получалось, американцы никому не доверяли. А видные европейцы все как один – взяточники, дураки и двуличные ублюдки. К тому же сквернословы и извращенцы. Там всем досталось.

Разразился грандиозный мировой скандал. Дело запахло международным трибуналом и отставками. Мир дал легкий крен. Испугались даже русские, о которых там почти ничего дурного не говорилось. За редким, правда, исключением. Думаю, испугались они даже не самой информации этого сбрендившего анархиста (она во многом им была выгодной), а того, что дурной пример заразителен и, неровен час, какому-нибудь такому же правдолюбцу у них тоже захочется сомнительной славы.

Ни в коем случае нельзя потакать подобным истерикам! Лучше чего-то не знать о противнике, чем поддержать опасный прецедент, который рано или поздно обернется режущей частью против тебя самого. В этом случае противников не бывает, а есть одна сторона и другая. На той, другой, – всегда один лишь правдолюбец. Это принципиально! Система должна быть нерушимой. Только тогда она будет служить всем. А как же иначе успешно воевать друг с другом и праздновать общие победы?

Этот американец сразу ударился в бега. Меня с моими парнями из Сан-Паулу (тогда наш офис располагался в самом центре города в высоченном небоскребе) наняла его невеста, чтобы мы переправили жениха в колумбийскую сельву и спрятали у тамошних отмороженных на всю голову партизан. Ей почему-то казалось, что эти никого никому не выдают и вообще не такие уж они отмороженные, как о них говорят. Всего лишь в этом смысле – «отмороженные».

Парень очень собой гордился, пока не умер от укуса змеи во время сна в доме одного из партизан, в той самой сельве, в забытой богом деревушке. По-моему, змея не только укусила его, но и сожрала без следа все его флешки, на которых были аккуратно записаны остальные документы. Во всяком случае, их при нем так и не нашли. А еще какая-то змея, неверное, уже другая, умнее той, что из сельвы, поглотила и все оставшиеся файлы.

Думаю, сеньора Бестия тоже напрасно решила рассориться со всем миром.

Ей дали это убедительно понять. И вот однажды появился представитель нашего парк-отеля, очень самоуверенный юрист, который предложил ей защиту на продолжительное время в обмен на перечисление огромной суммы на счет компании, то есть парк-отеля. Она теперь якобы ни в чем не будет нуждаться, ее никто никогда не найдет, потому что тут нет электронной связи с продажным человечеством, нет выхода во всемирную паутинную помойку. Зато у нее будет время все обдумать и решить.

Не знаю, что еще ей сказал наш человек, но она очень быстро оказалась здесь. Со всеми своими деньгами и со своей тоской.

Ее уже нет среди живых. Поэтому я и решился кое-что рассказать, но кое-что все же слегка приврал. О том, как она покинула наш беспокойный мир, расскажу чуть позже, потому что это не менее важно, чем то, как она жила в нашем общем мире пятьдесят лет. Особенно последние двадцать.

* * *

Большинство клиентов уже заканчивали трапезу. Почему-то они, не любя друг друга и редко доверяя друг другу хотя бы слово или даже простой кивок, являются в основной ресторан почти одновременно. Это меня раздражает, так как мне и еще четверым официантам смены приходится крутиться вокруг их столиков и удовлетворять гастрономические капризы. А они у всех разные, порой даже странные.

Покойный Иван Голыш, например, любил исключительно русскую кухню, и нашим поварам пришлось близко познакомиться с изысками этого стола. Впрочем, назвать изыском, скажем, их винегрет, язык не поворачивается. Это просто мелко нарубленный салат, в котором превалирует хорошо проваренная свекла. В европейской кухне свекла вообще крайне редко употребима, а у русских она присутствует во многих блюдах. Еще он любил русский борщ и селедку «под шубой», или просто натертую свеклу с чесноком и майонезом. Кроме него и Товарища Шеи этого никто никогда не заказывал.

Впрочем, вру, немец. Сухой старец рептилия герр Штраус. Он тоже имел склонность к некоторым блюдам русской кухни. Во всяком случае, иной раз хлебал их борщ или капустные щи, а порой даже закусывал рюмку шнапса жирной селедкой. Из-за них мы держали одного специалиста по русской кухне и закупали необходимые продукты.

А еще для немца варилась жуткая штука, которую русские у себя называют студнем, или холодцом. Это такой застывший говяжий или свиной бульон с кусками мяса и чеснока. Одного нашего француза однажды прямо-таки вывернуло наизнанку, когда он ненароком увидел это русское блюдо на столе у старого немца. Я однажды его украдкой попробовал. Если бы не слишком аппетитный вид, то после третьей рюмки водки вполне сошло бы. Припоминаю, что моя мама делала нечто подобное раз или два. Но у нас это не оценили должным образом. Все-таки эти русские очень уж особенные натуры. И в кухне, и в жизни.

Меня удивляло, что немец с удовольствием лакомится русской кухней. Однако наш шеф-повар, нидерландец, сказал мне, что русская кухня подходит немцам, а немецкая – русским.

– Они все одинаковые, – говорил он, покачивая огромной, тяжелой башкой в белом крахмальном колпаке. – Только немцы богаче каждый в отдельности, а русские – лишь в целом, зато по отдельности русские в большинстве своем нищие.

Я, пожалуй, соглашусь с нидерландцем. Тем более он по происхождению еврей, недавних предков которого казнили наполовину в Германии, а наполовину в советской России. Хотя в советской России они до этого еще и революцию сделали.

Он говорил, что русские не умеют делиться. Могут лишь отнимать, даже выдирать с кровью, с мясом. Немцы же отнимают только у других, зато делятся со своими.

Вот до каких выводов может довести обыкновенный поверхностный анализ национальных гастрономических предпочтений. Ну, где связь? А оказывается, есть.

Вообще-то и другие клиенты доставляли нашим поварам много проблем. Каждый требовал свое, каждый надувал губки и давал понять, что платит достаточно, чтобы любой его каприз исполнялся точно и вовремя.

Мы люди пунктуальные. Это очень важно, иначе предприятие под названием «парк-отель “Х”» перестанет быть нужным. Мы все выполняем так, как того требует контракт, состоящий из официальной и секретной частей.

Нас не пугает даже пунктуальность немцев, которых здесь немного – трое. Двух других я знаю плохо, зато имел честь общаться со старой рептилией, с герром Штраусом. Он с теми двумя немцами, по-моему, и взглядом не обменялся.

Боюсь, передать его историю почти так же точно, как истории покойных Ивана Голыша и синьоры Марии Бестии, я не сумею, потому что этот древний змей неразговорчив и даже упрям в своем молчании. Правда, иной раз он что-то из себя выдавливает. Но не следует забывать: место, где скрываются от мира семнадцать богатейших людей, представляет собой некую сложную машину, владеющую собственными возможностями выжимать из клиентов информацию, как сок из лимона. Хочет он или нет, а потечет.

Не стану говорить, как и кем это делается, потому что это и есть одно из того, что входит в секретную часть наших контрактов. Скажу лишь, что люди обычно не теряют надежды до самого конца. А надежда – самый мощный пресс, выдавливающий из человека отчаяние. Правда, иной раз вместе с жизнью…

Обед заканчивался, когда герр Штраус сделал мне знак рукой подойти. Он посмотрел на меня, казалось бы, невидящим взглядом холодных, слезоточивых глаз и прошамкал:

– Es ist gedeckt, я все думаю, кто вы на самом деле?

– Герр Штраус, я ваш официант и… друг. Здесь все друзья.

Он недоверчиво усмехнулся, и его рассеянный взгляд приобрел смысл.

– В мире нет друзей, есть лишь партнеры… временные.

– Как угодно, герр Штраус. Только я не понимаю, почему вы вдруг усомнились во мне?

– Я заметил, еs ist gedeckt, что многие клиенты почему-то именно с вами откровенны. Почему?

– Возможно, цветных и проституток не воспринимают всерьез, герр Штраус?

– Насчет проституток не знаю, а с цветными вы явно переборщили. Да бог с вами, еs ist gedeckt! Я ведь тоже кое-что сболтнул вам как-то. Надеюсь, это не пойдет нам с вами во вред? Впрочем, мне уже ничто не сможет быть более вредным, чем сама жизнь. Стоило ли так за нее биться, так набивать ее удобствами для себя, если верхом успеха стал ваш парк-отель? Странная карьера для везучего человека, не правда ли?

Я пожал плечами, не зная, что ответить. Пожалуй, этот немец всегда был тут самым загадочным клиентом.

Герр Штраус

Герр Штраус родился почти в самом конце Второй мировой войны, в ноябре 1944 года. О том времени он, разумеется, ничего помнить не мог – и того, как однажды ночью отец вернулся с Западного фронта в разбомбленный, почти полностью уже сожженный Берлин. И как испугалась, увидев дезертира-мужа, его супруга, деятельнейшая в свое время участница геббельсовских идеологических проектов. Она была молодой светловолосой учительницей, поставленной нацистами над старшеклассниками из гитлерюгенда. Состояла в той же партии – в Национал-социалистической, как и ее отец, и свекор, и два брата свекра, и муж, и сестра мужа.

Герр Штраус не знал тогда (и знать не мог), что его папа и мама вместе ним, младенцем, три недели скрывались в подвалах Восточного Берлина от русской контрразведки, как семья эсэсовского офицера. Кто-то из бывших сослуживцев отца (тоже дезертир) помог им перебраться из русской зоны в союзническую – западную часть Берлина. Уже позже, когда на месте их ночного перехода действовал известный чекпойнт «Чарли» (на Фридрихштрассе), герр Штраус, будучи еще подростком, приходил туда и пытался себе представить, как темной дождливой ночью его родители с ним на руках ползли в грязи к западу. Они не могли пойти открыто, как другие, потому что не было нужных документов. Вообще уже никаких документов не было. И денег, и сил, и веры в удачу. Их сразу бы схватили русские.

Отца герра Штрауса арестовали американцы. Он сознался, что служил в эсэсовских частях на офицерской должности, что участвовал в боях во Франции, два месяца охранял какой-то небольшой лагерь для военнопленных в районе города Кельна. В казнях не участвовал, хотя и присутствовал на некоторых из них в качестве командира взвода охраны. Однако лично никого не убивал и убийствами не командовал. Он был солдатом и честно исполнял свой долг. Ну да, ему заморочили голову, как миллионам других немцев, но он сам никому голову не морочил и даже старался как можно реже и безболезненней снимать ее с чужих плеч. Если поступал приказ, разумеется.

Для солдата приказ – это все. Это дороже жизни. Не понимать такого может позволить себе только штатский. А штатских американцев в Западном Берлине тогда почти не было. Разве что появились предприимчивые, смелые дельцы, похожие на авантюрных коммивояжеров, – из тех, что всегда заводятся в разрушенных селениях и даже на медленно остывающем поле брани, когда еще не похоронен последний солдат. Их порой невозможно отличить от обычных штатных жуликов из интендантских служб и скучных, педантичных служак из тыловых команд.

Контрразведчики в эти мрачные дни и ночи разыскивали военных преступников, диверсантов, шпионов и ученых, совсем недавно работавших на последнюю гитлеровскую идею «оружия возмездия». Союзнические и русская контрразведки стремились обойти друг друга, постепенно превращаясь из союзников во врагов. Уже созревала следующая большая война, которая неминуемо должна была растащить по противоположным окопам вчерашних друзей.

Другого рода авантюристы бросились искать родовые ценности, антиквариат и ювелирные шедевры, большую часть которых нацисты когда-то сами утащили из разоренных аристократических и буржуазных домов Германии и Западной Европы. Все понимали, что часто законными владельцами этих сокровищ были раздавленные алчным нацистским катком состоятельные, традиционные еврейские семьи. Понимать-то понимали, но вслух старались не произносить, потому что огромное богатство, разграбленное национал-социалистами, должно было либо возвращаться наследникам, либо выставляться на открытые, в том числе благотворительные, аукционы. Но война, как известно, начинается с золота, продолжается кровью и золотом же и заканчивается.

Папашу Штрауса продержали в западноберлинской каталажке чуть больше года. Проверяли показания, устраивали допросы, проводили очные ставки. Он изобличал, его изобличали. Потом состоялся суд на ними и еще несколькими бывшими эсэсовцами. Двоих повесили, четверо получили по пять лет тюрьмы, а девятый, то есть отец герра Штрауса, был освобожден прямо в зале суда как уже отбывший одногодичный срок. Суд учел время, которое он провел под следствием, и ограничился этим. За лишних полтора месяца следствия ему даже присудили скромную денежную компенсацию. Это был справедливый и гуманный суд. Во всяком случае, что касалось его судьбы.

Больше отец герра Штрауса никогда не занимался ни политикой, ни военной или полицейской службой. Он устроился в почтовое ведомство, где прослужил на скромной должности до самой своей смерти от рака простаты в 1976 году. В наследство сыну осталась небольшая тетрадь в кожаном переплете, в которой бывший офицер СС записывал кое-какие свои мысли и отмечал непонятные встречи и впечатления от них. Сын еще в подростковом возрасте попытался прочитать там хоть что-нибудь любопытное для себя, но дурной почерк отца, путаница в текстах, непонятные значки и подпорченные влагой странички быстро наскучили мальчишке. Тем более особой любознательностью он не отличался, что самым неприятным образом сказывалось на его учебе. Однажды отец, увидев, что мальчишка лениво перелистывает странички, влепил ему пощечину и вырвал дневник из рук.

– Рано тебе еще, – пробурчал отец, – интересоваться взрослыми мыслями. Научись накапливать собственные.

Дневничок исчез в армейском сундучке отца. Больше он не вызывал у мальчишки, а в дальнейшем у юноши и зрелого человека ни малейшего интереса.

Мать герра Штрауса, фрау Генриетта Штраус, работала в западноберлинской школе учительницей музыки младших классов. Она всегда неплохо музицировала на пианино и на скрипке. При Гитлере же преподавала немецкий язык и литературу.

Фрау Штраус пережила мужа всего на шесть лет. У нее в последнее время было плохо с сердцем – приступ следовал за приступом. Ничего не помогало – ни таблетки, ни народные средства и отвары, ни консультации с серьезными врачами. Однажды в воскресенье она умерла прямо у домашней плиты, на которой пекла смородиновый пирог. Ойкнула и осела на пол.

К тридцати восьми годам бобыль герр Штраус окончательно стал сиротой. К тому же был весьма небогат, потому что назвать богатством обладание небольшой квартиркой в Западном Берлине, скромным автомобильчиком марки «Фольксваген» и невысокой зарплатой в частном адвокатском бюро, где он даже не был партнером, никак не возможно.

Однако герр Штраус не имел никаких амбиций. Сухой, даже почти костлявый череп обтянут пергаментной, всегда морщинистой сероватой кожей, ручки тонкие, длинные кисти, узловатые пальцы. Герр Штраус не нравился женщинам, не нравился мужчинам, не нравился детям, а также – старикам, зрелым и молодым людям. Он никому не нравился. И если бы не его исполнительность и немногословность, то герр Штраус не понравился бы и двум владельцам адвокатского бюро.

Возможно, так бы и прожил он в Западном Берлине, дотянул бы до разрушения в ноябре 1989 года «великой стены», разделявшей два враждебных и в то же время родственных мира, потом вышел бы на пенсию и коротал последние деньки в какой-нибудь богадельне, а квартиру продал бы или сдал за небольшую плату. Или, в конце концов, женился бы на своей соседке – вдове фрау Энгельгардт, и они промолчали бы рядом друг с другом до смерти, не имея ни детей, ни наследников, которым и наследовать-то было бы нечего. Скромный юрист – один из многих клерков, ничем не запомнившийся людям. Даже клиенты смотрели на него с жалостью. Уж больно он был пресен, скучен и педантичен в их недорогих рутинных делах.

Но однажды, через два года после смерти матери, все вдруг изменилось. Через пять лет он уже стал одним из самых состоятельных людей в Западном Берлине, а через десять – богатейшим человеком на планете.

Он не открыл залежи драгоценных самородков, не купил акции алмазных компаний, не качал нефть, не добывал газ, не лил металл, не вырубал лес, не растил стада овец и коров, не владел сетью ресторанов, магазинов и супермаркетов. Нет! Всего этого он не делал. Он просто нашел огромный клад. Почти как в авантюрном пиратском романе мистера Стивенсона. Я еще в детстве, по настоянию матери, прочитал «Остров сокровищ» и все пытался уяснить, далеко ли тот остров от моей Бразилии. Фантазировал, мечтал, грезил найти пиратский клад. Но не знал, где его искать.

Герр Штраус тоже не знал. Но нашел. Об этом он мне ничего не рассказывал. Зато один мой приятель из службы безопасности нашего парк-отеля поведал мне его историю, которая хранилась в закрытых досье наших клиентов. Говорил, чтобы доказать мне, что сам чего-то стоит. Я потом, правда, слышал кое-что и от самого герра Штрауса, очень мало, отрывочно, но то, что услышал, так или иначе подтвердило ту историю.

Не буду называть имени приятеля-болтуна, чтобы не навредить ему (он сам это когда-нибудь сделает, несомненно), не стану приводить тут карт и прочей стивенсовской чепухи, а вот историю расскажу. Уж очень авантюрная.

Богатство чаще всего приходит в современные семьи как «законное» наследство от грабежей и разбоев, совершенных когда-то предками или даже ближайшими предшественниками. Потомки обычно забывают или, во всяком случае, стараются забыть это, если только память не является своего рода раритетной исторической ценностью, экзотической подробностью авантюрного прошлого. Тогда пафосные портреты беспощадных пиратов, разбойников, ростовщиков украшают великосветские гостиные и кабинеты нынешних снобов. Но все же чаще о происхождении сокровищ стремятся не вспоминать. Если что-то вдруг невзначай вылезает из мрачной мглы прошлого, тут же, справедливо негодуя, заявляют о том, что в каждом древнем шкафу хранится свой скелет. Правда, забывают сказать, что у кого-то этот скелет облачен в нищенское тряпье, а у кого-то – в вельможные кафтаны, заляпанные кровью и облитые слезами.

Итак, наш рептилиеподобный герр Штраус трудился в адвокатской конторе.

Как-то ранней весной он вышел из своей конторы, как обычно, ровно в 17.00 и медленно побрел к небольшому магазинчику, где привык покупать недорогие продукты. В те годы он довольствовался скудным и однообразным меню, которое предлагала пожилая владелица лавки фрау Хельга.

Герр Штраус сразу заметил, что за ним след в след идет светлолицый тучный пожилой мужчина среднего роста в серой мятой шляпе и в поношенном габардиновом пальто с неуместным рыжеватым меховым воротничком. Мужчина чуть прихрамывал на левую ногу, а точнее, слегка подволакивал ее. Он явно боялся отстать от герра Штрауса. Из-за этого суетился, громко сопел, обливаясь потом.

Герр Штраус, будучи хладнокровным и рассудительным, к тому же малообщительным, не торопился с выводами при встрече с незнакомцами. Он априори полагал, что в людях не может быть ничего любопытного, что они заинтересованы лишь в собственных успехах и потому всегда преследуют лишь эгоистические цели.

Останавливаясь время от времени возле витрин, герр Штраус рассматривал пожилого незнакомца в отражении, а один раз даже украдкой обернулся. Ему показалось, что незнакомец особенно и не скрывается, а только раздумывает, как подойти к герру Штраусу, чтобы не отпугнуть его.

Когда герр Штраус покупал у фрау Хельги пакет картошки, подмороженный кусок свинины, пяток яиц и бутылочку Dunkel[8], незнакомец стоял на противоположной стороне улицы и нетерпеливо переминался со здоровой ноги на больную. Потом опять пристроился за герром Штраусом и довел его до самого дома.

Герр Штраус, открывая своим ключом дубовую дверь в подъезд, на этот раз откровенно и с вызовом обернулся. Его глаза и глаза незнакомца встретились. Тот засмущался и, выдавив на губах нечто наподобие улыбки, весьма вымученной, суетливо приподнял шляпу. Герр Штраус постоял немного в створе двери, потом медленно переложил из рук в руки пакет с покупками и не спеша вошел в подъезд. Он захлопнул дверь и припал глазом к прозрачному пятну в матовом стекле, вставленном в верхний каркас двери. Он увидел, как незнакомец остановился напротив подъезда, потоптался немного, потом задрал кверху голову, придерживая рукой шляпу, глубоко вздохнул и захромал прочь.

Все это я рассказываю так подробно, потому что ту первую встречу с Юджином Колесником герр Штраус запомнил навсегда. Мне он, правда, фамилию незнакомца так никогда и не назвал. Я знаю ее от своего приятеля из службы безопасности, которая, бог знает каким образом, собрала на нашего клиента герра Штрауса столько ничего не значащих подробностей.

Герр Штраус упоминал мне о той встрече вовсе не потому, что Юджин Колесник в дальнейшем сыграл в его жизни роковую роль, а потому, что пытался мне объяснить, почему неплохо относится к русским и не разделяет взглядов своего покойного отца о том, что русские, англичане, американцы, евреи и французы, как, впрочем, канадцы, австралийцы, чехи, венгры, румыны и поляки, – все без исключения дрянь. Он и немцев считал такой же дрянью, но с оговоркой, что среди них еще можно иногда найти неплохих собеседников и нескучных собутыльников.

– Русские, даже те, кто бросил свою родину, не так уж и плохи, Es ist gedeckt. Вы, должно быть, это заметили по вашим русским клиентам. Они бывают сердечны, сентиментальны, правда, порой не в меру. Они вообще многое делают не в меру – нищают, богатеют… Слишком щедро живут. Не то что много тратят, а как бы сказать… много тратятся. То есть затрачивают себя на пустяки. Но это не говорит о них слишком плохо, на мой взгляд. Вот был у меня знакомый… Юджин… русский. На самом деле его звали Евгением, но американцы в лагере для перемещенных лиц называли его по-своему. И он привык…

Герр Штраус замолчал. Я к тому времени уже знал, что все у него началось как раз с этого Юджина Колесника. Знал, но промолчал, потому что я всего лишь официант, который так же услужлив и уступчив, как проститутка. Помните мою приятельницу Мадлен?

– Я многое понял в этом народе благодаря Юджину, – продолжил герр Штраус задумчиво, почесывая длинными пальцами кончик носа. – Германия всегда воевала с Россией, потому что считала ее земли своей законной собственностью. Не очень, правда, обоснованно, но все же… Немцы втайне полагают, что когда-то те, кто жил на территории нынешней России, были их вассалами, рабами, а может быть, даже несмышлеными младшими братьями, неудачниками и лентяями. Немцы якобы дали им государственность, научили ремесленным премудростям, преподали науки, обучили воевать, обороняться. Даже царей, цариц и их фаворитов давали, не говоря уж о том, что учредили целый университет. А те все забыли! То есть проявили черную неблагодарность. Вот и воюем… с тех пор. Так ли это, не знаю.

Он опять задумался. Словно хотел вспомнить что-нибудь особенно приятное. Потом вздохнул и тихо продолжил:

– Я был знаком с одним необыкновенно умным и компетентным человеком. Поручал ему кое-какие исследования. В прошлом он был ученым, историком, у него издано несколько серьезных монографий, а однажды его имя даже внесли в список претендентов на Нобелевскую премию в одной научной номинации. Там он, правда, ничего не получил, но попасть в тот список – уже величайший успех, уже завидная карьера. Однако общался я с ним по другим причинам. Так вот он мне что-то подобное говорил. А ведь был евреем, а вовсе не немцем. Самым что ни на есть евреем!

Я знал, о ком говорит герр Штраус. О профессоре Якобе Шнеерзоне. На самом деле у него другая фамилия, но не стану же я втягивать в историю столь уважаемого человека, хоть теперь и покойника. Да и Нобелевскому комитету будет не слишком приятно, полагаю. Мне его буквально шепотом, оглядываясь на дверь, назвал мой приятель из службы безопасности. Это именно он, историк и искусствовед, был впоследствии главным консультантом нашего клиента герра Штрауса.

Но об этом чуть позже.

На следующий день после того, как герр Штраус понаблюдал на улице за растерянностью незнакомца, в его крошечный кабинетик в адвокатской конторе, ближе к полудню, постучали. Он как раз заварил кофе и с наслаждением отхлебывал его из своей обычной треснутой чашки. Герр Штраус ее очень любил: в ней сохранялся дурманящий запах бразильского кофе и долго не убывала температура.

В дверях стоял вчерашний незнакомец. Он стянул с головы шляпу, и теперь к низкому серому потолку тянулись наподобие тонких антеннок его редкие светлые волосики. Другой хотя бы ухмыльнулся, настолько все это выглядело забавно, но сухая рептилия герр Штраус был всегда строг и серьезен, не делая никаких исключений.

Не знаю, как складывался их первый разговор (это никем с точностью до фраз не зарегистрировано, потому что они оба тогда никого не интересовали и их никто не подслушивал), но предмет известен хорошо. Настолько хорошо, что именно он стал в дальнейшем причиной внезапного подъема герра Штрауса и всех его последующих неприятностей.

Оказалось вот что.

Незнакомца звали, как я уже говорил, Юджином Колесником. Он был молодым учителем географии и биологии в небольшом городке на границе с Польшей. Там его в июне 1941 года и застала война. Впрочем, мир начал воевать еще в тридцать девятом, а Советский Союз по-настоящему влез в эту кровавую кашу только летом сорок первого.

В 1942 году Колесник попал в плен к немцам. На фронте он командовал саперным взводом. А в плену вдруг вспомнил, что неплохо знает немецкий язык (учил когда-то в институте), и тут же предложил себя в качестве переводчика между военнопленными русскими и немецкой администрацией лагеря. А может, и не предложил – это они ему сами предложили, услышав, как он разговаривает с охранником из СС.

Тогда у немцев оказался и русский генерал Власов. Большой был человек! Его сам Сталин любил. На разные важные должности назначал. Он у него и армией, и даже каким-то большим фронтом командовал. Говорят, очень успешно. Но однажды он со своей изголодавшейся армией, всеми брошенной, тоже попал в плен, как Юджин Колесник. В общем, стал генерал Власов работать на немцев и набирать в свою новую русскую освободительную армию таких же голодранцев и неудачников, как Колесник.

Про карьеру Колесника у немцев, вернее, у генерала Власова, мне тоже неизвестно. Знаю лишь, он очень быстро дослужился до капитана освободительной армии, а в Красной армии был всего лишь младшим лейтенантом.

Почему его отправили в конце войны во Францию, понятия не имею. Сначала, по-моему, он был в Чехословакии, в Праге, и потом только уже во Франции. Он и там работал переводчиком между русскими пленными и немцами. Русские пленные туда привозились специально, чтобы делать шахты для новых немецких ракет. Среди них были даже инженеры и техники. Но чернокожего там все равно ни одного не было! Это точно.

Когда Юджин пришел к герру Штраусу, то с порога заявил, что хорошо знал его отца, офицера СС, помогал ему в общении с русскими строителями. Оказалось, отец герра Штрауса на следствии не рассказал главного – для чего был нужен тот лагерь, где он был командиром роты охраны. Ну, лагерь и лагерь где-то на границе Германии и Франции или, может, Бельгии, потому что Кельн как раз там недалеко. А он все время упоминал именно Кельн.

Врал, конечно. Под Кельном он действительно был, но потом их перебросили куда-то в сторону Шварцвальда. Там много лесов, а ближе к Франции – угольные разработки. Эльзас и Лотарингия, кажется. Я не слишком разбираюсь, что и где находится. Однако в рассказе Юджина упоминались именно эти географические названия. Он все-таки был учителем географии, значит, ему хотя бы в таком деле можно доверять?!

По словам Юджина Колесника, собрать и спрятать в тех шахтах новое оружие возмездия нацисты не успели. Некоторые шахты даже затопили, некоторые взорвали. Народу погибло громадное количество – и пленных, и охраны, и диверсантов из союзнических войск. А одну шахту, как раз ту, в которой находились отец герра Штрауса и капитан русской освободительной армии, власовской то есть, Юджин Колесник, сохранили. Это была огромная штольня с множеством запутанных ходов, с различными ловушками вроде неожиданных ям и глубоких колодцев. Там и не собирались размещать ракеты. Предназначалась шахта совсем для другого.

Что стало с пленными, среди которых были и русские, и поляки, и французы, и нидерландцы, неизвестно. Ни один из них больше нигде никогда не появился. Поэтому рассказать об этой секретной шахте было некому.

Колесник утверждал, что после завершения работ в шахте всю охрану отправили в другие дальние шахты и там они якобы погибли вместе с рабочими. Все погибли. Да их и не очень-то много было. Человек тридцать, не больше. Какая-то особая зондер-команда.

Вроде бы туда незадолго до прихода основных союзнических сил пробились английские диверсанты. Кто-то из эсэсовского командования, когда понял, что игра проиграна, приказал взорвать дамбу, сдерживающую огромное количество воды. Вода, конечно, хлынула в шахты, где находились секретные заводы и склады, и похоронила там всех: и пленных, и охрану, и весь отряд диверсантов.

Местные горные рабочие и крестьяне даже видели, как из шахт, бурля и вскипая, поднялась черная вода. Там еще долго булькало громадное болото, а над ним звенели полчища злющих голодных комаров. Да еще мальчишки видели огромных черных крыс с горящими желтыми глазами. А может, выдумывали – пугали себя и других.

Остались в живых, по словам Юджина, только двое – папаша герра Штрауса и он сам. Первый, потому что был легко ранен и его отправили в тыловой госпиталь, откуда он дезертировал и добрался до Берлина к семье, а Юджин вовремя драпанул к американцам. Они уже тогда прорвали оборону во многих местах и шли в направлении Гессена, Баварии и, конечно же, на Берлин. Большой был фронт, растянутый. Союзники очень торопились захватить побольше германских земель, иначе бы они достались русским. Поэтому назад не оглядывались, а хватали то, что лежало под рукой.

В этой неразберихе о старых заброшенных шахтах, половина которых была взорвана или затоплена, никто и не вспомнил. Но об одной шахте знали Юджин Колесник и отец герра Штрауса.

Там был какой-то особый секрет, как найти шахту, попасть в нее, обойти разные ловушки и мины, а затем вскрыть тайник. Все это точно знал только офицер СС Штраус. Русскому капитану освободительной армии, переводчику Юджину Колеснику была известна лишь самая малость – географическое местоположение шахты и то, что в ней надежно спрятано. Это он видел в свое время собственными глазами. У него даже список имелся с инвентарными номерами. Немцы ведь народ дисциплинированный, и прежде чем что-то куда-то спрячут, сначала проведут инвентаризацию, составят подробную опись, а уж потом зароют. Да так, что, кроме них, никто никогда не найдет.

Вот этот многостраничный список с инвентарными номерами и описями, а также с ценами на тот период, когда все это пряталось, и положил перед герром Штраусом старый знакомый его покойного отца.

Когда герр Штраус пробежал глазами бумаги, он, и без того человек неразговорчивый, окончательно потерял дар речи. Дело в том, что ценности, о которых писал когда-то выдумщик и фантазер Дюма в своем романе «Граф Монте-Кристо», могли бы составить лишь сотую часть того, что было спрятано в шахте где-то на границе Германии и Франции.

Герр Штраус определенно сначала подумал, что русский старикан Юджин Колесник просто умалишенный. Наверное, сошел с ума от тоски по родине. Он ведь остался в американской зоне после войны, получил немецкое гражданство. Все это время жил в Мюнхене, работал электриком, сантехником, таксистом, барменом и официантом (как я!). Обзавелся семьей, но жена его бросила, забрав дочь. Оказалось, это даже и не его дочь, а одного жирного американского вепря, служившего в Мюнхене на военной базе армейским кладовщиком. Юджин скандалил, ходил качать права сначала к жене, потом к американцу. Но американская солдатня, по просьбе кладовщика, отколотила его раза два, и он отстал. Так и состарился в одиночестве и тоске. Жил ведь совершенно один, как и герр Штраус.

Найти эту шахту он, конечно, мог, но попасть в нее и добраться до сокровищ, которые в ней спрятаны, не имел возможности. Не было ни плана, ни карты минных полей, ни какого-то специального кода на внутренних воротах. Да и просто найти ворота, которые впоследствии оказались огромным стальным люком, скрытым под толстым земельным настилом, он тоже не мог. Без отца герра Штрауса это было неосуществимо. А тот, видимо, затаился после гибели всех его солдат и пленных. Иначе бы определенно там появился. Так думал Юджин.

И вдруг в начале 80-х читает он в одной западноберлинской газетенке статью о деле по спорному наследству. Законным представителем одной из сторон фигурирует некий герр Штраус. Там еще была пропечатана его фотография. Редкий случай, когда такой скромный человек, мелкий юрист герр Штраус, вдруг попадет в газету. Он и сам этого не любил. Но проныра-фотокорреспондент все же запечатлел его.

Как только Юджин Колесник увидел фото, сразу понял: это сын того эсэсовца Штрауса – до того похож. Старше, конечно, уже, но сходство очевидное. Тот тоже был сухим, костлявым, похожим на рептилию. И разрез глаз тот же, и губы, и волосы… Словом, прямо он!

Юджин мигом собрался и полетел в Западный Берлин. Он подошел к конторе, где вкалывал герр Штраус, целый день прождал его в баре напротив, а когда тот наконец вышел и отправился в продуктовую лавку к фрау Хельге, последовал за ним. Больше никаких сомнений у Юджина Колесника в том, что это сын того офицера, не оставалось. Разумеется, по возрасту он никак не мог быть тем офицером, но все же сохранялся шанс, что тот еще жив или, по крайней мере, оставил сыну записи.

Герр Штраус, видимо, сразу сообразил, что в дневнике отца, за который тот когда-то двинул сыну по роже, и хранились те самые важные записи и, возможно, даже коды и карты минных полей в шахте. В принципе он мог обойтись и без Колесника, но, во-первых, без него не найти вход в шахту, а во-вторых, обидевшись, тот может обо всем разболтать. Да и заниматься кладоискательством в одиночку – дело опасное. Некому прикрывать тылы. К тому же Юджин сообщил, что в начале войны он был сапером, даже командовал взводом, а во власовской армии одно время занимался именно разминированием. Так что в шахте он тоже вполне мог пригодиться, там ведь кругом были натыканы мины.

Поэтому герр Штраус решил пригласить к себе Юджина и вместе с ним внимательно полистать дневник отца. Я ведь говорил, герр Штраус человек сообразительный и хладнокровный. В дальнейшем у них с Юджином сложились самые добрые отношения. Когда тот сильно сдал, герр Штраус относился к нему как к родному отцу. Ведь, по существу, он был единственным наследником доли Юджина Колесника. Ради него даже выучил какие-то русские слова, и они время от времени болтали на родном языке Юджина. Тот, правда, к концу жизни говорил по-русски с сильным немецким акцентом, но в таких необычных условиях и это сойдет. Вот оттуда и кулинарные предпочтения герра Штрауса. Так что они во многом сошлись.

Припоминаю, что у нас в Сан-Паулу был паренек, сын одного перуанца. Они дома всегда разговаривали по-испански. На перуанском диалекте, разумеется. А когда папаша помер от пьянства, сыну стало не с кем трепаться на родном языке. Он так страдал, что вообще перестал разговаривать. У нас-то португальский. Парень, конечно, его знал, учились-то мы в одной школе – он на год младше меня. Для полного счастья ему не хватало разговаривать на языке отца. А у нас с кем поговоришь? Случаются таксисты из Перу или Колумбии или чилийцы, забредет иной раз случайный турист… А так ведь не найдешь никого!

Так он отыскал себе девку, которую лично обучил испанскому. По этой причине даже женился на ней. Уродина была необыкновенная! Зато по-испански шпарила здорово. Они потом развелись – он нашел себе бабенку покрасивее. Та испанского не знала, но все остальное у нее было славным. Идет по улице, а мы на нее смотрим сзади. Пока не скроется за углом, глаз не оторвать. Зачем ей испанский язык? Это той он был нужен, чтобы замуж выйти. Вот и учила. Ну, наговорились они, и все!

Что касается герра Штрауса и Юджина Колесника, их, конечно, связывало совсем другое дело.

В тетради отца действительно нашлись все необходимые описания, коды и карты. Он их зашифровал, но так неумело, что герр Штраус и Юджин за один вечер расшифровали и прочитали.

Почему отец герра Штрауса никогда не предпринял и попытки добраться до сокровищ, которым цены просто не было, – на сотни миллионов марок, а то и на миллиард, сразу не поймешь. Жили-то Штраусы бедно, еле концы с концами сводили. А тут, в паре часов лета, в заброшенной шахте на страшенной глубине, под слоем песка и камней, за огромным стальным люком с кодовым замком скрывалось такое богатство, какого, наверное, ни у кого в мире не было.

Нацисты, как пылесос, собирали это по всем музеям и хранилищам Европы, в частных домах, в замках, во дворцах, ограбили и убили несколько миллионов евреев, а у тех ведь были и ценности, и предметы искусства, и золото. Все было! Столько жизней загубили, страшно подумать. Да еще вывезли часть сокровищ из своих же собственных музеев, из нескольких университетов. Там и древние фолианты были, и разные рукописи, старинные карты, рисунки…

Прятали, чтобы потом использовать для возрождения великой идеи реставрации нацизма. Вот для чего!

Отец герра Штрауса решил, что он избранный, что только ему, честному офицеру СС, доверили сохранение сокровищ. Он решил сберечь себя для будущего. Вот потому во время следствия и суда укрыл информацию не только об этой шахте, но даже и о том, что находился в тех краях. Не раскаялся, а, наоборот, еще больше уверовал в идею возрождения великого германского духа. Параноик он был и дурак. Так и помер, не сказав ни слова сыну. А тот до тридцати восьми лет жил более чем скромно и скучно.

Я убежден, что пленных и всю охрану он, отец герра Штрауса, и уничтожил лично. Нашел какой-то эффективный способ. Не из жадности, а по причине фанатизма и собственной дурости. Он бы и Колесника убил, если бы тот, почувствовав опасность, вовремя не смылся к американцам. Но Колесник, видимо, всегда причинным местом ощущал зреющую проблему. Сначала в лагере после пленения, потом, сбежав с Восточного фронта на Западный, а дальше – дав деру из этой шахты. Он, конечно, рисковал, разыскивая герра Штрауса, – а вдруг жив был бы еще его безумный папаша! Но тут, как говорится, не до того. Жизнь-то почти вся прошла в нищете и страхе! Если не сейчас, то никогда. И не ошибся. Старость он встретил в окружении такого богатства, какое ему и не снилось.

А сделали они очень даже просто. Юрист герр Штраус стал изучать земли вокруг шахты и обнаружил, что они продаются за бесценок. Никому они уже не были нужны. Герр Штраус обратился к местным картографам, те составили подробный план земель, и он, взяв в банке небольшой кредит, купил на свое имя кусок земли с той обрушенной штольней. Местные жители, в основном французы, потому что после войны это уже была территория Франции, посмеивались над странным сухопарым немцем и вертели пальцем у виска. Но мэру ближайшего городка покупатель нравился – от него сразу поступила в казну депрессивного городишки, которому принадлежала земля в округе, хоть и не очень большая, но все же определенная сумма денег.

Он ведь теперь и налоги будет платить в городе, решил, потирая руки, мэр. А еще мэр сказал, что этот странный немец хочет продолжить там дорогу и открыть скромный отельчик для любителей поохотиться или просто побродить по живописным горам и лесам.

С немцем приехал его дальний родственник (он так его представил), с которым они как будто и намеревались открыть свое небольшое дельце. Герр Штраус и герр Колесник. Французы не очень разбирались в звучании имен и потому совершенно не придали этому значения.

Но ни мэр городка, ни местные зубоскалы так и не дождались расцвета нового гостиничного дела в заброшенных горах. Эти двое со своего участка почти не выходили. Однажды они купили в Мюнхене огромный автобус с темными стеклами и с трудом добрались на нем до своей земли по узким горным тропам. Герр Штраус даже прошел специальные курсы по вождению автобусов и получил соответствующую лицензию.

На их участке к этому времени почти за бесценок строительная фирма соорудила просторный одноэтажный коттедж, надежный, вместительный, с металлическими воротами сарай, и обнесла его высоким забором. На территории, кроме коттеджа и сарая, был еще заросший зеленью огромный черный зев старой шахты. Местные рассказывали, что во время войны ее зачем-то подорвали американцы. Правда, неудачно – торопились, видимо, очень. Она и раньше-то никому не была нужна, потому что там ничего не добывалось еще с Первой мировой. Туда никто не ходил, боялись мин и неразорвавшихся снарядов.

Через полгода герр Штраус с родственником так же быстро исчезли, как и появились.

После войны в мире объявилось огромное количество неожиданно разбогатевших авантюристов. В основном представителей союзнических войск или тех, кто прилип к ним в самом конце войны. Я уже это вспоминал однажды. Но как вновь задумаюсь над этим, тянет поговорить на эту скользкую темку. И плеваться тянет неудержимо. Ведь вот что любопытно: количество богатеющих от войны ублюдков обратно пропорционально количеству нищающих. То есть обогащается несколько тысяч наглых свиней, а нищают миллионы. И чем больше нищают одни, тем энергичнее богатеют другие.

Даже такая дикая страна, как Советская Россия, страшно пострадавшая от припадочного фюрера и его недоносков, и та показала себя не лучшим образом в послевоенной Европе. Русские ведь тоже набивали карманы, а кое-кто даже увозил в свои бездонные тылы целые эшелоны европейского добра.

Мама рассказывала, что все их начальство в сибирском городе вернулось с войны так, будто побывало на золотых приисках. Только один человек, что-то вроде мэра в пригороде, на митинге стал орать, что это преступно, отвратительно, позорно. Его тут же арестовали, а потом отправили в психушку. Он, мол, не понимал сути войны и, главное, великой идеи справедливого возмездия. Этот странный человек всю войну провел в танке, четыре раза горел живьем, а с войны привез только свои сморщенные от высоких танковых температур задницу и рожу. И как будто еще один летчик, безногий, тоже что-то там орать стал. Мать говорила, он потом спился – от него ушла жена, увела детей. А в городах, в деревнях повсюду шатались отставные солдаты, калеки с медалями – и все нищие как церковные крысы. У них, кроме облезлой полевой формы, и одежды-то никакой не было. Тоже, видно, не поняли великой идеи справедливого возмездия. Мне именно тогда и хочется плеваться, когда я эти мамины рассказы вспоминаю.

Что касается немцев, то эти нищали скопом. То есть почти все разом! Сначала трясли всю Европу, включая Россию, выколачивая из нее богатство вместе с жизнью, а потом Европа, включая ту же Россию, стала выколачивать из них богатство, правда, все же сохраняя жизнь. Хотя и среди немцев порой встречались везунчики.

Так вот, из Европы герр Штраус и его партнер герр Колесник неожиданно исчезли, зато вдруг объявились в Америке. Вокруг них закрутились предприимчивые неглупые парни, они сразу почувствовали, что в руках у этих иностранцев много, очень-очень много денег.

Помню, как к нам в Сан-Паулу приехали из Аргентины, году уже в восьмидесятом, двое старых немцев. То есть приезжало-то много и немцев, и всяких разных. Но этих двоих я запомнил по особой причине. Они путешествовали по Латинской Америке и сдуру залетели к нам. Я тогда еще совсем ребенком был, но все равно кое-что помню. Например, большой скандал, связанный с ними. Тогда об этом все говорили, по телевизору показывали, в газетах, кажется, писали. Однако в основном мне потом старшие всю эту историю рассказали.

Дело было так. Остановились эти стариканы в громадном новом отеле в центре города. Тогда весь центр перестраивали, небоскребы росли как грибы, в дополнение к тем, что уже скребли небо над Сан-Паулу.

Этих старых немцев обокрали в их роскошном отеле. Они вызвали полицию, а сначала стали орать на персонал отеля, возмущаться. Мы, дескать, уважаемые люди, платим тут большие деньги, а всякая местная уголовная сволочь нас грабит и унижает. А полиция, мол, бездействует.

И нарвались, старые дураки! Инспектор полиции, на которого они тоже орали, оказался приемным сыном еврея, когда-то бежавшего из лагеря смерти Собибор в Польше. Папашу тогда чудом переправили через океан к нам. То ли у него тут родственники жили, то ли еще чего-то, но он спасся. Женился на местной еврейке-вдове, у которой от первого брака был сын. Парня еврей усыновил, а тот потом стал инспектором уголовной полиции.

Этот инспектор, наполовину еврей (его настоящий отец был бразильянцем, как мой, но только белым), страшно оскорбился, когда старики немцы сказали что-то о «скопище жидов» в Сан-Паулу, которые, мол, везде находят себе уютные гнезда, и с их легкой руки, мол, грабят порядочных людей.

Почему они так сказали, не знаю. Может, имели в виду самого инспектора? То есть угадали в нем половину крови, материнскую. Он сразу стал копаться в биографии потерпевших (видимо, энергичнее, чем искать воров) и почти сразу выяснил, что они совсем не те немцы, за которых себя выдавали. Оказалось, это бывшие нацисты, эсэсовцы, да еще беглые, скрывающиеся от возмездия. Их уже лет тридцать с чем-то разыскивала одна мощная израильская организация. Эти ублюдки, оказывается, сами были грабителями. Только грабили они когда-то не постояльцев в дорогих отелях, а в основном евреев, после чего отправляли их целыми семьями в лагеря смерти. Потом и сами работали в таком лагере. Они выбивали из евреев информацию о том, где и кто спрятал родовые сокровища, забирали все подчистую, а этих несчастных отправляли прямиком в газовую камеру. Вот такой бизнес наладили, сволочи!

За ними очень быстро прилетели из Израиля. Один из стариканов умер в больнице от сердечного приступа, а другого все же увезли. Говорят, у них в Аргентине, в Буэнос-Айресе, нашли много золота очень сомнительного происхождения. А тех, кто их обокрал, так и не нашли. Думаю, и не искали даже.

Вот тебе и заявили в полицию! Молчали бы уж лучше, старые дураки! С полицией вообще не имеет смысла связываться. Я в этом много раз убеждался на личном опыте. Особенно в молодости. А тут ведь старики опытные, сами похлеще грабителей. Идиоты!

У герра Штрауса и герра Колесника судьба с самого начала складывалась хоть и несколько похоже на судьбу тех двух старых немцев, но все же по-своему. Их никто пока еще не грабил, не обкрадывал, и они в полицию с дурацкими заявлениями не бегали. Да и герр Штраус лично не был эсэсовцем (разве что его покойный отец), а герр Колесник хоть и служил нацистам, но в казнях как будто участия не принимал.

Единственным человеком, кроме них двоих, кто мог бы рассказать о происхождении их богатств, был профессор Якоб Шнеерзон, о котором я уже говорил. Он вел курс по искусствоведению в Йельском университете.

Профессор Шнеерзон был допущен до хранилища, в котором теперь находились просто невероятные сокровища. Это был один из крупнейших нью-йоркских банков. Как туда все это притащили герр Штраус и Юджин Колесник из шахты и из своего сарая, даже не представляю. Ведь нужно было не только привезти объемный и страшно тяжелый груз, но и задекларировать на таможне. Да еще вывезти из Европы. Думаю, не обошлось без огромных взяток. Наверное, даже не деньгами, а произведениями искусства, золотом, драгоценностями. Ведь лучше отдать часть, чем потерять все.

У нас в Сан-Паулу был один бухгалтер, который работал как раз на таможне. Он постоянно брал взятки и устраивал контрабандистам сладкую жизнь. Платили ему, видимо, столько, что начальник таможенного терминала быстро раскусил источник его богатства. Он пришел к нему и потребовал свою долю. Это справедливо! Так потом все сказали. А бухгалтер от жадности сошел с ума. Может быть, тот слишком большую долю потребовал? Я не знаю. Но бухгалтер пожаловался контрабандистам. А они те еще были перцы! Я одного из них знал – мы когда-то вместе работали в охране моего покойного шефа. Ну, которого убили двое полицейских якобы за то, что он первый стал в них стрелять. Это я просто напомнил. Так вот, этого охранника хлебом не корми, дай кого-нибудь пришить. А уж если за дело, или копа, или таможенника, он это и бесплатно сделает, и еще всем будет хвастаться.

Не успел бухгалтер закончить ныть по поводу начальника таможенного терминала, как контрабандисты обстреляли его машину и ранили любовницу. Жена таможенника узнала, с кем он катался по пригородам Сан-Паулу ночью, и пообещала сама его кастрировать. И убить потом, конечно. Кому нужен кастрированный мужик? Уж точно не жене.

В общем, таможенник перепугался насмерть и сразу побежал в прокуратуру. Там он со всеми подробностями рассказал о своем алчном бухгалтере. Прокурор тоже, видимо, возмутился – как же можно не делиться с непосредственным начальством, да еще жаловаться на него всяким неумытым отморозкам, а те даже пристрелить по-человечески не могут. Только подставляют его в глазах ревнивой супруги! Какого черта стреляли в любовницу! А ведь как все было просто: отдай часть, потому что это лучше, чем потерять все.

Арестовали бухгалтера, разогнали шайку, а таможенника повысили. Он потом в правительстве отвечал за борьбу с коррупцией. А жена с ним помирилась. И любовница выжила. Зато бухгалтер сел на много-много лет. Вот какая поучительная история.

Герр Штраус был умнее того бухгалтера. Поэтому сумел перевезти сокровища в Америку и спрятать их в хранилище банка. Он только уже много позже допустил серьезную, непоправимую ошибку, из-за которой теперь живет тут, в нашем парк-отеле. Ему на воле теперь головы не сносить! Этот Юджин Колесник давно уже умер, сердце подвело, как того старого немца-нациста. Так что ему теперь все равно. А вот герру Штраусу нет. Не все равно.

Подробнейшую экспертизу драгоценностей, антиквариата и произведений искусства проводил профессор Шнеерзон. Он попал на золотую жилу, этот умник. С ним трудились двое его самых молчаливых помощников. Крупные аукционы наподобие Сотби несколько лет работали в поту на то, что вдруг появлялось на их лотах из хранилищ герра Штрауса. Он к тому времени создал целую компанию, занимавшуюся якобы хранением, реставрацией и оценкой редкостей, которые вроде бы принадлежали его анонимным клиентам. Запутанная была схемка.

Несколько раз эту компанию пытались вывести на чистую воду, в газетах появлялись разгромные статьи, но все в конце концов очень быстро утихало. Вокруг герра Штрауса, или, как его называли в Америке, мистера Штрауса, кормилось огромное количество мелких и крупных рыбешек и всяких паразитов.

В одной нью-йоркской газете появилась статья под длинным названием «Где тот загадочный остров Монте-Кристо, на котором родился немец Штраус?». Ответа так и не последовало, зато акции газеты на следующей за выходом статьи неделе купила его же компания.

Свои средства герр Штраус стал вкладывать в строительство отелей, а затем и в эксплуатацию греческих танкеров. Его капитал рос такими темпами, что о нем стали говорить, как о новом Аристотеле Онассисе. Особенно после того, как он купил сначала две верфи в Северном море, долю в порту Гетеборга, в Швеции, а потом еще и в Лас-Вегасе – контрольный пакет акций двух крупнейших казино. Гангстерская шайка, владевшая ими, даже не посмела задрать на него хвост – вот до какой степени он уже был богат и могуществен. А ведь эта шайка сначала не собиралась продавать свой пакет. Но кто-то им отсоветовал связываться с этим немцем. Себе, мол, дороже будет.

Возможно, он бы постепенно угомонился, но уже после смерти Юджина, который, видимо, как-то еще сдерживал его аппетиты, разгорелся страшный скандал. Думаю, можно еще кое-как совладать с американским филиалом коза ностра. Во всяком случае, с ними многие научились договариваться. Не все, разумеется, но кто-то все же постиг это сложное искусство. Но вот договориться с влиятельными евреями, обнаружившими, что какой-то немец, сын покойного эсэсовца, вдруг выкинул на торги предметы искусства, когда-то обильно залитые еврейской кровью, не может никто!

А это случилось. Профессор Шнеерзон как раз должен был фильтровать такого рода вещи и помогать сбывать их за полцены не через официальные аукционы, а частным коллекционерам. Тайно сбывать. Шнеерзон действительно был солидным и уважаемым в своем мире человеком и даже попал когда-то в нобелевский список. Именно поэтому на него обратил внимание в свое время герр Штраус.

Да он вообще, этот герр Штраус, никогда не был ни антисемитом, ни расистом. Даже открыто презирал эту публику. Он и с отцом, было время, спорил по тому же поводу. Боясь, что подслушают соседи, они подолгу шипели друг на друга. Папаша свистел, будто вся беда в том, что так до конца и не решили «еврейский вопрос», а только приступили к его решению, да вот не успели. А его сын настаивал, что именно из-за этого и проиграли войну в дым. Мол, если бы тот бесноватый художник-неудачник, этот чертов припадочный фюрер, не задрал бы свой вонючий хвост на евреев и не сжигал бы их заживо в своих дурацких печах, а наоборот, нашел бы с ними с первых дней общий язык и общие интересы, то неизвестно, как бы сейчас выглядел мир.

«Потому что нельзя, – говорил сын, – рубить сук, на котором можно долго и удобно сидеть. Свалишься и расшибешь свой оловянный лоб».

Герр Штраус определенно никогда не был антисемитом. Хотя можно ли называть лояльным в этом смысле человека, если вся его лояльность строится исключительно на прагматичном отношении к этой животрепещущей проблеме, а не на непреложных законах человеколюбия?

Профессор же Шнеерзон был во всех отношениях человеком поистине лояльным, но свой кусок хлеба очень долго хранил далеко за пределами нравственных принципов. Он полагал, что искусство не имеет национальности и географического адреса. Это помогало ему выполнять свои экспертные обязанности в компании герра Штрауса. Тем более за это ему и двум его помощникам, один из которых был его племянником, герр Штраус очень щедро платил.

Но вот однажды, разбирая очередной ящик, вывезенный много лет назад герром Штраусом и Юджином Колесником из старой шахты, он обнаружил четыре картины древних голландских мастеров и кучу фамильных драгоценностей, принадлежавших когда-то его покойной бельгийской тетке Изольде Шнеерзон.

Он очень хорошо помнил историю гибели всей их бельгийской ветви. Они, а было их семь человек, самому младшему из которых только-только исполнилось шесть лет, а самому старшему – восемьдесят один, были схвачены гестапо, растерзаны и отправлены в Польшу, в лагерь смерти Освенцим, в эту фабрику ужаса. Их сожгли в одной огромной печи. Говорят, даже не стали перед этим умерщвлять. Живыми сожгли.

Все эти вещи принадлежали им. Они были не только бережливыми и блестяще образованными коллекционерами, но и художниками, искусствоведами, преподавателями в университете. Все, кроме двоих детей – шести лет и двенадцати. Даже престарелый муж Изольды Шнеерзон до самой оккупации вел курс средневековой голландской живописи и писал умные статьи в нескольких европейских журналах. Его обожали студенты. Двое из них попытались предупредить семью о готовящемся погроме, но не успели, а только сами попали в лапы гестапо и были расстреляны прямо во дворе несчастного семейного дома Шнеерзонов как пособники евреев.

С этого злосчастного ящика, обнаруженного профессором, все и началось. То было роковой ошибкой герра Штрауса. Вообще-то, рано или поздно этим все и должно было закончиться.

Профессор Шнеерзон срочно вылетел в Израиль, встретился там с весьма компетентными людьми и предоставил им весь список распакованных и идентифицированных ценностей. Он сознался, что замалчивал подобные истории, потому что они не касались его семьи, но сейчас в нем окончательно проснулась совесть и он желает искупить свою вину. Он даже был готов перевести, куда будет велено, весь свой накопленный за несколько лет капитал (от экспертиз имущества герра Штрауса) и выступить свидетелем на суде.

Вот тогда, сначала тайно, а потом открыто, стали искать ответ на вопрос, когда-то заданный журналистом в нью-йоркском издании, – «Где тот загадочный остров Монте-Кристо, на котором родился немец Штраус?»

Хранилище было арестовано. Однако счета герра Штрауса все еще оставались в его распоряжении. Они все время пополнялись доходами от акций судостроительных верфей, от безостановочной работы семи крупных танкеров, полетов одиннадцати пассажирских самолетов, круглосуточных игр в двух крупнейших казино Лас-Вегаса и еще от очень многого другого, включая знаменитую консалтинговую компанию, сеть ночных ресторанов и увесистый пакет акций одного крупного европейского аэропорта, правда, через русского посредника.

Эта скандальная история вынудила его немедленно покинуть Нью-Йорк и очутиться в нашем парк-отеле, арендовав здесь семикомнатные апартаменты, самые обширные из всех имеющихся, и даже личный бассейн с морской водой. Он привез с собой два полотна итальянских мастеров эпохи Возрождения и три вазы эпохи династии Минь Цзиндэчжэнь. Герр Штраус вывесил полотна в своей спальне, а вазы поставил в гостиной. Откуда именно в коллекции его нищего отца взялись эти предметы, не известно. Свидетелей не осталось. Поэтому герр Штраус за них и за себя пока спокоен.

Однако такого количества бескомпромиссных врагов, которые теперь числились у тишайшего сухонького старичка герра Штрауса, не было, пожалуй, ни у кого на свете. Разве что у известного палача и идиота Эйхмана.

* * *

Солнце сползает за горизонт, оно тихо и печально утопает в море. Мне его даже жаль – такое оно беззащитное и нежное в этот вечерний час.

Я выхожу на берег и вижу, что мой утренний собеседник, полный итальянец с юными голубыми глазами синьор Контино, по-прежнему млеет в лучах солнца, теперь уже заходящего. Я видел его в ресторане на ланче, но синьор Контино только потыкал там вилкой во что-то (не я обслуживал на этот раз его стол) и, шумно дыша, слинял.

Он был так же задумчив и ироничен, как и утром.

Синьор Контино увидел меня и лениво помахал полной белой рукой. Я подошел и вежливо склонился.

– Приятель, принеси-ка мне бутылочку «Барбареско» от мудрого пьемонтского кудесника синьора Анджело Гайа. А то у меня до сих пор зловонная отрыжка от утренней бурды… от той крепкой гадости – La strada della vita. Надо мной, полагаю, здесь потешается даже обслуга? Не так ли?

Я пожал плечами и прозрачно усмехнулся.

– Знаешь ли ты, Il pranzo e servitor, – продолжил итальянец, не замечая моей усмешки, – что я некогда купил неплохой пакет акций гидроэлектростанции во Франции, в самом ее снобистском сердце? Туда вошли и водохранилище, и две плотины. А водопад достался мне даром – как живописное дополнение к тупому серому бетону и скучным энергетическим установкам. Я вспомнил это сейчас, потому что пьемонтское вино синьора Гайа напоминает мне бесноватые водопады и даже ту мощную гидроэлектростанцию. До него, до этого достойного человека, пьемонтские вина были похожи на глубоководные и спокойные темные речки, в которых можно было утонуть в полной тишине и безвестности. А синьор Гайа будто воздвиг плотины и гидростанции, пропустил мощный ток через тяжелые, емкие провода, и реки вдруг забурлили, задымили невесомой водной взвесью. Безудержная сила великана безумствует, вырываясь на волю. О, это уже совершенно другие вина! В них уже тихо не утонешь, в них захлебнешься и, счастливый, пойдешь не на дно, а вознесешься ввысь, живой ты или мертвый. Вот что значит его «Барбареско». Раньше, Il pranzo e servitor, то была тихая мещанская заводь «Бароло»[9], а теперь – веселая пиратская лагуна «Барбареско». Неси-ка мне самую лучшую, самую пыльную бутылочку… и садись рядом. Я угощу тебя тем, что вам, обслуге, пить не позволяется. Потому что каждая его капля стоит дороже ваших никчемных жизней.

Я кивнул, так как знал, что синьор Контино почти никогда не ошибается. Он всегда там, где ведутся масштабные земляные работы, укрощаются полноводные реки, образуются искусственные водоемы и возводятся плотины и гидростанции. А еще он там, где строятся виллы с видом на водопады и на прочие прелести природы.

Синьор Контино когда-то купил огромный лесистый склон возле Рейнского водопада, в сорока пяти километрах от Цюриха, и построил на нем три милые гостинички. Каждая их роскошная комната имеет божественный вид на кипящие воды Рейна и на безумствующую водную метель великого Рейнского водопада. Представьте, это приносит очень неплохой доход, как и все, чем когда-либо занимался синьор Контино.

Однако сейчас он с прежней печалью в ясных, юных своих голубых глазах говорит о трудах пьемонтского винодела синьора Гайа. Сравнивает высокое искусство винодела с прагматичным ремеслом предприимчивого бизнесмена. Хотя именно это ремесло позволяет ему наслаждаться дорогим детищем винодела.

Я поторопился к старшему сомелье за пыльной бутылкой пьемонтского «Барбареско», с которой неприлично сдувать ее заслуженную благородную пыль. Через минуту я уже украсил белый пластиковый столик возле шезлонга синьора Контино бутылкой семилетнего «Барбареско», ловко, одним наработанным движением, выкрутил пробку и плеснул ему на донышко хрустального фужера пробную капельку. Он замахал обеими руками:

– Марокканец, черт бы тебя побрал! Разве такое вино пробуют? Если кто-то вздумает это сделать, разбей эту драгоценную бутылку о его козлиные рога!

Я немедленно наполнил бокал, но он требовательно, вскинув правую бровь над юным аквамариновым глазом, указал полным пальцем на второй фужер. Я наполнил ровно наполовину и его, но синьор Контино еще строже посмотрел на меня, и я, с удовольствием подчиняясь, долил до верхушки и свой бокал.

– Вот так, марокканец! А ну-ка prosit! Salute! Но не залпом, мулат! Это тебе не ваша крестьянская кашаса, которая лишь дурит и без того дурные головы!

Я кивнул и сделал несколько мелких глотков. Вот это действительно вино! Чистейший водопад божественного вкуса, густые, бордовые брызги падающей с самого неба ангельской крови… Подарок господа! Такого мне пить еще не приходилось. Нам действительно запрещено прикасаться к винам, подаваемым клиентам. Разве что по требованию самого клиента. Как на этот раз.

– Il pranzo e servitor, почему ты не возражаешь, когда я называю тебя марокканцем? – вдруг спросил полный итальянский господин.

– Я всегда к вашим услугам, синьор Контино. Только и всего.

– Но ведь ты не марокканец? Ты – бразильянец. Мне говорили…

– Все верно, синьор Контино. Мой отец бразильянец, а мать – русская. Отец был черным, как сапог, а мать белая, как снег. Вот и получился снежный мулат.

Итальянец расхохотался, потрясая своим сдобным животом.

– Бразильский черный сапог раздавил нежный сибирский снежок? Согласись, марокканец, это тоже неплохо сказано! Тьфу, черт! Il pranzo e servitor! Ведь тебя так прозвали? Каждый произносит это на свой лад?

– Вы, как всегда, правы, синьор!

– Да, марокканец, я всегда прав!

Он печально, как утром, вгляделся в морскую даль и тяжело вздохнул, колыша полную курчавую грудь и складчатое жирное брюхо.

Синьор Контино

Этого итальянца еще называют на родине, в Неаполе, Дон Пепе. Потому что он Дон Джузеппе Контино, а не просто какой-то там обыкновенный синьор Контино.

Начинал свой путь Дон Пепе в мальчишеской шайке мелких воришек. Они вскрывали по ночам автомобили, вырывали с «мясом» радиоприемники, свинчивали рулевые колеса, даже утаскивали передние сиденья и салонные зеркала. На машинах, которые им особенно нравились, гоняли до утра по пляжам, а потом топили их в ласковой утренней морской волне. То, что свинтили, выдрали или уволокли, отдавали парням постарше за четверть цены, а те отвозили все это в соседние города и сбывали на летучих рынках, торгующих ворованным барахлом два-три часа в позднее вечернее время – под свет костров и фар грузовичков. Пока полиция хватится, что рынок образовался на таком-то пустыре, на такой-то дороге или в таком-то тупичке, почти все уже уходило с рук за бесценок. Иногда покупатели совершали обмены одного краденого на другое. Это была веселая игра, которую начинала на пустынных улочках Неаполя шпана из веселой, шумной шайки Джузеппе Контино, а заканчивали торговцы краденым.

Мальчишки любили пощупать девчонок, а те громко верещали, даже после того, когда все заканчивалось и эти бездельники и сорвиголовы укатывали на своих трескучих мотороллерах. Верещали, чтобы те вернулись и продолжили свои сладкие забавы, – так, во всяком случае, считали юные неаполитанцы, дружки Джузеппе Контино.

Мальчишки потом бахвалились друг перед другом своими легкими победами, надували щеки, еще не знавшие безжалостного постоянства бритвы. Захлебываясь, они сочиняли сладострастные сказки, источающие возмущенный дух их беснующихся гормонов. Они жили в душных, темных воронках своих любовных грез, образовавшихся от мощных зарядов вожделения, для которого не существовало в этом нежном и в то же время жестоком возрасте ни лиц, ни имен, а были притягивающие к себе тела и сводящие с ума запахи.

Мне знакомо это. Когда-то я был одним из них, хотя наши континенты разделяли огромное теплое море и два бездонных океана. Разделяли гигантские расстояния и безумные глубины, а соединяли возраст и нищета.

Отец Джузеппе Контино, по прозвищу Topo di fogna[10], служил на таможне, как тот бразильянец, о котором я уже рассказывал. Это был хмурый мужлан, низкорослый, тучный, с иссиня-черными глазами. Голубые глаза сыну достались от матери родом с севера Италии. Говорят, у нее в крови были не то австрийцы, не то французы, а может, те и другие. Захватчики всегда оставляют в истории два обязательных следа – пороховые шрамы на чужой земле и капли своей крови в потомках. Земля в конце концов зарастает, а кровь остается в лицах, в характерах и в судьбах.

Помню, когда я некоторое время жил в Рио (мне тогда пришлось в очередной раз дать деру из Сан-Паулу), моими соседями была семья одной яркой креолки. Эта томноокая бабенка, как рассказывали в квартале, каждый год рожала по младенцу – якобы от собственного мужика, кареглазого индейца из племени тупи, их еще называют тупинамба. Он будто вкалывал в порту грузчиком, а вообще-то чаще валялся вдребезги пьяным на заднем дворе ресторанчика «Паскудная барракуда», почти в том же порту.

Редчайший болван! Таких еще поискать. Так вот, у их детей были разные по цвету глаза: голубые, серые, зеленые, даже желтые, но ни одного томноокого и кареглазого. Этот тупи, как только напьется до поросячьего визга, несет всякую чепуху о том, что у его жены якобы в крови были северные европейцы и, мол, оттуда и цвет глаз детей.

Мы потешались над этими рассказами, потому что не раз видели всех этих светлоглазых североевропейских «родственников» входящими в дом к его жене, когда глупый индеец храпел на задах «Паскудной барракуды». Иной раз «родственники» приходили по двое, а один раз даже сразу трое. В основном «родня» креолки сходила на пару часов со шведских, финских и немецких рыболовецких шхун, пока те заправлялись, разгружались или ремонтировались в порту.

Тоже ведь, считай, захватчики! Не знаю, награждали они шрамами креолку в пылу «родственных» утех или еще чем-нибудь похуже, но то, что оставляли на память о себе ее будущим малышам северные цвета своих глаз, точно.

Кроме Джузеппе в семье было еще четверо детей – двое братьев и две сестры. Один из братьев попал в детстве в аварию на велосипеде и охромел на всю жизнь. В зрелом возрасте он почти спился. Работал мелким служащим в районной налоговой инспекции. Второй брат стал адвокатом, вляпался в грандиозный мафиозный скандал с одним своим клиентом из Сицилии и еле унес ноги в США. А то бы его посадили лет на двадцать за разные темные делишки. Впрочем, и в США его постоянно тягали в суд и допрашивали. Один раз даже арестовали на месяц, но кто-то внес за него залог, и парня выпустили. Пока он терпеливо и законопослушно ждал суда, один за другим умерли три свидетеля. Суд не состоялся.

Сестры рано вышли замуж: одна за водителя-дальнобойщика (он постоянно гонял свой Iveco по Европе, привозил домой гроши и триппер), а муж второй сестры большую часть своей трудовой жизни работал шеф-поваром в древнем неапольском ресторане. Они с женой очень дорожили экзотической славой заведения и потому сторонились сомнительной семейки Контино. За это их в семье не любили. Только Джузеппе, став уже заметным человеком, общался с сестрой. Он-то как раз именно ее и любил больше всех. И ее детей – неугомонных мальчишек-близнецов и старшую дочь, красивую и на редкость скромную брюнетку. Однажды человек, обидевший славную девушку, поплатился жизнью. Это узнали все, и к семье сестры Дона Пепе стали относиться с почтительным страхом. Старались обходить повара и его жену далеко стороной.

Отец семейства Контино, который был таможенником в порту, и научил Джузеппе ценить слово, деньги и кровь. За глаза его называли крысой, потому что мимо него невозможно было пройти ни контрабандистам, ни курьерам наркотиков, оружия, краденых драгоценностей и «грязной» наличности, разве что если не внести в статью обязательных транспортных расходов процент его постоянной доли – не менее двух от любой сделки. Бывало, правда, процент поднимался до пяти, а в некоторых случаях даже до семи. Это когда речь заходила совсем уж о поганых деньгах, от которых за версту несло кровью, слезами и уголовными помоями. Но выше семи процентов он не смел подниматься. Это ведь только крыса всегда получает свою долю от любого продукта. Что ни делай, она всегда на страже. Вот потому его крысой и прозвали.

Вот ведь знал же меру, старый хрыч! Однако своего никогда не упускал. Потому его и прозвали крысой, то есть как тот безжалостный зверек – что ни делай, он всегда откусит свой законный кусочек. В соответствии с размером пасти, длиной острых зубов и неизменностью природных хищнических инстинктов.

У нас в Сан-Паулу тоже были такие суровые типы в полиции, в таможне и в налоговой службе. Мы все знали их аппетиты, а они знали, что нельзя ни уменьшать, ни увеличивать свой желудок, иначе – смерть. Сколько захватишь своей пастью, данной тебе сатаной, столько и бери. Ни на йоту больше!

Один молодой налоговик как-то попытался внести коррективы в природные параметры своего желудка, то есть оказался совершенно ненасытным. И чем же, вы думаете, это кончилось? Правильно! Похоронами.

Отец Дона Пепе был умной крысой, а не бешеным зверем, и потому дожил до девяноста двух лет в покое и уважении. О том, что он берет свою долю, знали все – и судьи, и прокуроры, и полиция. Но знали и то, что он исправно несет свою службу, без которой в государственную казну не поступало бы достаточного количества налогов и платежей.

Некоторыми разумными людьми коррупция вполне обоснованно считается не мерзким пороком, а своего рода необходимым, скрепляющим раствором, без которого государственная и общественная конструкции рассыплются на сотни, даже на тысячи частей. Коррупция – это естественное связующее звено между нищими и богатыми, между калеками и здоровыми, между умниками-лгунами и честными дураками, между трусами и героями.

Те, кто борется с коррупцией не на словах, а на деле, не знают законов истории человечества и вообще не разбираются в природе как в единственно естественной, всепоглощающей субстанции.

Помните, я упоминал, как один учитель пытался вколотить в мозги своим ученикам полунаучный бред о разнице между животным и человеческим мирами? Тогда все закончилось для него плачевно – зарезали за разврат малолетней девчонки, которая, когда подросла, обобрала стариков и слиняла с их деньгами. Так вот, эта скользкая темка – об отличии нас от братьев наших меньших, по-моему, не закончена.

Борцы с коррупцией, в противовес тому учителю, считают, что человек во всем схож с животными. Мол, в том близком к нам зоологическом мире коррупции вообще не существует. Так почему же она, говорят они, должна быть у нас? Самое показательное деление в природе – на травоядных и хищников. У них там, дескать, все естественно и очень даже просто: самый сильный, а главное, толерантный среди травоядных признается вожаком, и стадо послушно следует за ним. Если же это не травоядные, а хищники, у них уже не стадо, а стая. Стаи хищников «пасут» стада травоядных, вырезая лишь слабых и таким образом сохраняя необходимый баланс в живой природе. Вот, дескать, и вся правда! Где же там коррупция?

А я утверждаю – есть! Льву, хищному бездельнику, львицы буквально носят в зубах самые жирные куски, а он, обожравшись, трахает утомленных львиц и дрыхнет, как ленивая сволочь, в тени. Лучшие куски достаются царю.

Между стаями мечутся посредники – хищники помельче, которые подбирают остатки от царских пиршеств, но они ведь тоже всегда готовы сожрать травоядных или, еще лучше, их зазевавшихся детенышей. Эти твари, правда, не брезгуют и падалью. За это мы уважительно (!) называем их санитарами природы, ее естественными утилизаторами. Крупные хищники, слыша зов той же природы, им это иной раз по-царски позволяют.

Но и они делают это совсем не даром. Ведь всякая кусачая мелочь наводит их прайды и стаи на цель. Почему бы не позволить им потом подтереть за царями и вождями кровавые следы больших пиршеств?

Что это, если не коррупция?

В человеческом сообществе тоже существуют свои травоядные и свои хищники – как крупные, так и мелкие. То есть народ, цари, они же вожди, и посредники.

У людей, кроме когтей, клыков и желудков, иногда, правда, бывают и мозги. Поэтому у нас коррупция выглядит хоть и не менее отвратительно, но все же несколько стройнее, чем в примитивном животном мире.

Разве с этим можно бороться? С самой природой!

Я утверждаю: вся история человечества замешана на коррупции. Я и раньше говорил, что каждый надменный аристократический род, если позволит себе хотя бы на мгновение оглянуться назад, в прошлое своих диких предков, непременно найдет там кучу предателей, стаи мародеров, грязных трусов, кровавых маньяков и вообще всякого рода сволочей, которые когда-то вырвали из глотки себе подобных сладкие куски, расставили на всех углах тварей помельче, но не менее жестоких – шакалов и гиен – и скрепили свои победы лживыми законами. Они объявили эти законы святыней и готовы за них кого угодно порвать на куски.

Шакалы и гиены в человеческом обличье, они же торгаши и ростовщики, оплатили охрану своим вождям, и теперь все вместе продолжают опутывать мир паутиной лжи. Одни, глупцы, называют это коррупцией, а другие, поумнее и прагматичнее, – единственно возможной правдой жизни, без которой мир бы рухнул ко всем чертям. Мы бы сожрали друг друга, вырезали бы подчистую! В полях бы паслись никчемные, разжиревшие травоядные, а хищники бы вымерли от собственной глупости.

Коррупция – это стражница на великой границе между плотоядными и травоядными, регулирующая пропорциональное количество жратвы и голодных желудков. Вот что это такое! К тому же еще и фактор естественного отбора. Есть, слава всевышнему, страны, где именно так все и понимают. И нечего с этим бороться! Пустая трата времени. Пусть никто не признает это открыто, но живут-то все именно так, черт возьми!

Так что старый мрачный таможенник, папаша синьора Контино, матерая хищная крыса, и был тем обязательным связующим звеном цепи, которая во все времена скрепляет сильных и слабых, пожирателей и еду. Да ведь, кроме этой цепи, в природе, по существу, ничего больше нет.

Попробуйте теперь скажите, что взяточники, казнокрады и солидное чиновное ворье не нужны природе! Они – незаменимая часть нашего зоологического вида. Жидкая смазка всех наших живых шестеренок, гарантия того, что природный механизм не заржавеет и не остановится когда-нибудь в растерянности. Они – несущая стена в большом доме человеческой истории, главный кирпичик в обмене веществ человечества, его незыблемая материальная основа.

Папаша Контино ни разу не отступил от своего правила, потому что считал его столь же святым для себя, как для других – Библия или Коран. Это обучило жить и богатеть самого удачливого из его детей – Джузеппе, ставшего впоследствии уважаемым Доном Пепе.

У нас в Сан-Паулу один строитель почти по тому же поводу как-то выразился очень точно. Вот что он сказал на празднике святого Иакова, брата господнего:

– Есть архитекторы, а есть строители. Архитекторы рисуют идеальные проекты и хотят, чтобы строители сооружали здания, не отступая ни на шаг. Но строители всегда видят, что большинство проектов содержат больше иллюзий, нежели трезвого расчета. Они вносят свои коррективы, тихо, молча, но непреклонно. Здание получается. Внешне оно чаще всего не отличается от того, что задумал мечтатель-архитектор, но внутренне это подчас совсем другая конструкция. Она выстоит, потому что ее делал человек с трезвой и расчетливой головой. А вот если бы он дал слабину перед истерикой амбициозного архитектора, здание бы рассыпалось, возможно, уже через год, да еще похоронило бы под руинами жильцов или других невинных обитателей. Так кто умнее, я вас спрашиваю? Теоретик или практик?

Вот как он сказал. На самом деле за столом вышел спор о том, правильно ли взимать плату за ночлег и питание с паломников, которые еще со Средневековья устремлялись в Испании по дороге святого Иакова к городу Сантьяго-де-Компостела, чтобы почтить его святые мощи. Это ведь христианская Мекка, третья по значению святыня католицизма после Иерусалима и Рима. Кто только туда не шел начиная с десятого века! Короли, цари, герцоги, папы… и толпы нищего народа. Все перлись за индульгенцией, позволенной папой римским Каликстом Вторым еще в двенадцатом столетии. Даже рыцарский орден учредили, чтобы уберечь паломников от разбоя по длинной и мучительной дороге. Уже в наши дни там побывал великий бразильянец Пауло Коэльо. Люблю его книги! В них, может, и нет правды жизни, которая близка мне, зато есть верная дорога к ней, как к мощам святого Иакова.

На паломническом пути десятки монастырей зарабатывали почти тысячу лет бешеные деньжищи на ночлеге и пропитании для тех, кто шел за индульгенцией, за верой, за истиной или просто из дурацкого любопытства. А может быть, как овцы в стаде за вожаком? За каким-нибудь хитрым, толерантным бараном.

Кто позволял это делать монастырям? Кто брал с них за это посредническую долю или прятал в складках сутаны взятки за высочайшее разрешение? Кто жертвовал во имя запретных, грязных мирских благ святой девственностью божественной веры?

Никогда не поверю, что все это делалось даром, от чистого христианского сердца. Никому не нужно дармовое добро, оно не ценится, как найденная в пыли монета: как досталась – так и ушла. Ценится лишь то, за что заплачено кровью, слезами или, если хотите, чистым золотом, а значит, все теми же кровью и слезами.

Разве это не коррупция? Да еще на мощах брата господня! А что было бы, если бы монастыри разорились или, скажем, отказали в помощи паломникам? Дорога бы обмелела, как иссохшая в засуху речка. Все бы забыли о мощах, и некому уже было бы жить ради великой иллюзии их могущества, и даже более того – величия христианской веры. Без грез не бывает веры, как без веры не бывает грез. Остается только мучительная, пыльная дорога с разбойниками и чумой. Вот что значит коррупция в разумных, природных пределах необходимого. Об этом и говорил тогда строитель, а не просто о своем ремесле. Потому что он не теоретик, а практик. Я-то знаю, сколько он наворовал на каждом объекте и с кем делился! Внешне все вроде красиво, все, как утвердили, а начинка – своя. Природная, можно сказать, начинка.

Вряд ли об этом думали синьор Джузеппе Контино и его суровый папаша, но поступали всю жизнь именно так, как монастыри на паломнической дороге. Они тоже давали веру в то, что все сбудется у простых людей, достаточно заплатить за дорогу, кров и еду. Пусть это были чаще всего пустые грезы доверчивых и несчастных, но ведь с ними легче прийти к развязке, чем без них. Душе спокойней, да и телу кое-что перепадает.

Первые шаги к славе Джузеппе сделал, возглавив шайку малолетних воров и угонщиков. Вторым шагом стало сколачивание банды из подросших воришек и трудный договор с неаполитанской каморрой о соблюдении их прав на территорию и бизнес. У прокуроров и полиции это называется юрисдикцией. Или как-то так.

Джузеппе добился разрешения на собственную семью, хоть и не влившуюся сразу в каморру, но и не противопоставленную ей. За ним закрепили право на «налоги» с мелкого бизнеса. То есть бизнес платил официальные налоги правительству и мэрии, а мафиозной семье Джузеппе отделял семь процентов от прибыли.

Самым сложным стало считать как раз прибыли, потому что многие торговцы заручались поддержкой других семей, и те предоставляли им негласные льготы. Очень часто это становилось поводом для войн между семьями. Такие войны могли длиться долго, а могли быть и скоротечными. Но всегда – кровавыми.

Среди членов банды Джузеппе не было образованных людей, и он стал вербовать в помощники бухгалтеров, экономистов и юристов, которые должны были считать прибыли торговцев и выводить их на чистую воду. Четверых своих друзей он отправил учиться в колледжи и в университет в Риме, чтобы в дальнейшем они смогли взять на себя всю эту бумажную и казуистическую работенку. Он понимал, что рано или поздно посторонние консультанты будут перекуплены конкурентами и обман продолжится.

Сам он платил каморре пять процентов от сборов. Таким образом, ему оставалось лишь два процента. Этого было явно недостаточно. Так считал и его престарелый отец, а он знал цену каждому проценту.

Однажды один из его недоброжелателей, входящих в каморру, натравил на него шайку хулиганов. Джузеппе подстерегли и здорово избили. Одну почку даже пришлось у него отнять, иначе мог начаться сепсис – она стала загнивать, так как была отбита и совершенно перестала функционировать. Резко подскочила температура, в крови нашли опасное подтверждение разрастающемуся воспалительному процессу. Но хватились очень вовремя.

Недоброжелателя, подославшего громил к дому Джузеппе, звали Доном Альберто. Его семья не была самой сильной в каморре, зато он получал от общей доли три процента, а это немало, потому что в эту общую долю вкладывал свои пять процентов и Джузеппе.

Однажды Люсия Асконти, темпераментная любовница Дона Альберто, которой он изменил с француженкой Нелли Роже, пришла к Джузеппе в больницу незадолго до выписки и принесла длинный список полицейских, прокуроров, судей и журналистов, что состояли на содержании у семейного клана Дона Альберто. Там были конкретные дела, прошедшие через их грязные лапы, и даже точные суммы выплат. Кроме того, и это было главным, Дон Альберто через этих людей выдавал правосудию мешающих ему других членов каморры. Он к тому же скрывал от совета каморры свои истинные доходы.

Оказалось, он обирал многих бизнесменов, в том числе в зоне влияния Джузеппе, даже не с прибыли, а с оборота. Люди были запуганы до такой степени, что боялись обсуждать это друг с другом, не то что с посторонними. Многие разорились, уехали из города. От этого доходы от сборов и в интересах каморры, и в счет государственных налогов резко упали. А это могло всерьез возмутить городское управление и вынудить его принять меры.

Я же говорю, коррупция не только всегда стоит на страже своих доходов, но и вынуждена проявлять заботу о тех обыкновенных людях, кто слишком долго терпит алчность чиновников и когда-нибудь непременно взорвется. Тогда многим не сносить головы. Все тайные договоренности между мафиози и чиновниками уже не будут стоить и ломаного гроша. Это надо быстро диагностировать и изъять загнивающий орган, как было с почкой Джузеппе.

Джузеппе пожаловался Дону Паскуале уже через день после выписки из больницы, кузену и партнеру самого Дона Марио, главы каморры. Тот посоветовал самому разобраться с зарвавшимся Доном Альберто и пообещал в случае удачи защитить интересы Джузеппе, а также соединить две семьи – Дона Альберто и Джузеппе – под патронатом последнего.

Джузеппе пришел в один из мелких банков, обслуживавших порт, и пообещал им в дальнейшем освобождение от налогов и передачу специально подобранных, состоятельных клиентов, если банк откроет ему на месяц крупный заем и никогда не спросит о его возврате. Президент банка уже слышал от своих людей о разговоре Джузеппе с кузеном самого Дона Марио и догадался, для чего нужен был заем. Он без колебания согласился.

Деньги от займа пошли на перекупку проворовавшихся ублюдков в полиции, в прокуратуре, в суде, в трех городских газетах, в одном из римских телеканалов и на нескольких местных радиостанциях. Всей этой своре пообещали, что в случае ареста и суда над Доном Альберто они сами не будут привлечены к ответственности за работу на него. Эту информацию скроют.

Однако Джузеппе оставил на растерзание семь громких имен их самых бесстыдных коллег.

В один прекрасный для Джузеппе день все неапольские массмедиа разразились убийственными материалами о деятельности клана Дона Альберто. Получалось, что именно он и его клан – самые отвязные гангстеры Неаполя, из-за которых разорялся бизнес, мельчал туризм, недоплачивались налоги.

Для верности Джузеппе заплатил огромные гонорары трем боссам профсоюзов, и те в один и тот же день, пятого апреля, вывели на улицы и площади города почти сто тысяч докеров, рыбаков, рабочих и торговцев с требованиями немедленно арестовать и судить бандита Дона Альберто. Документы, которые сгоряча отдала Джузеппе красотка Люсия Асконти, были отфильтрованы (как он и обещал) и опубликованы. Семь известных имен ответственных городских и федеральных чиновников были смешаны с помоями.

Суду некуда было деваться, кроме как арестовать Дона Альберто и двенадцать его помощников.

Это случилось ранним утром, сразу после празднования Доном Альберто дня рождения в штаб-квартире клана, в предместье Неаполя – на вилле Via Dolorosa. Кому пришло в голову назвать дворец одного из самых грязных неапольских бандитов святым именем Пути Скорби нашего Избавителя, я не знаю. Однако в первом же номере одной важной газеты сразу после ареста Дона Альберто и его двенадцати «апостолов» появилась издевательская редакционная статья под названием «Новая тайная вечеря закончилась, как и прежде в веках, Дорогой Скорби».

Тогда же по телевидению выступил один очень мрачный кардинал и потребовал не оскорблять истинно верующих столь неуместными сравнениями. Но с тех пор за глаза разоренный клан Дона Альберто так и прозвали – Via Dolorosa.

Накануне суда в город на всякий случай ввели дополнительный корпус карабинеров, присланный из самого Рима. Дело было поручено не неапольской прокуратуре, а командированным специалистам из Милана и Тосканы, имена которых порекомендовал суду через своих людей Джузеппе.

Дело пылило и смердело полгода. Закончилось оно несколькими решительными приговорами. Но главное, Дон Альберто получил двадцать два года тюрьмы и решение о конфискации всего его недвижимого имущества (в оплату по искам).

«Апостолов» приговорили к различным срокам лишения свободы – от пяти лет до восемнадцати, в зависимости от их близости к хозяину, по правую и по левую его руку. Один из них, как водится, оказался иудой – он предал Дона Альберто, дав показания на первом же допросе. Однако его нашли повесившимся в камере уже на следующее утро. «Апостольское» место новоявленного иуды тут же заменили другим «святым» человеком по имени Матео. Этого взяли в дополнение к уже арестованным. Он и получил самый длинный после Дона Альберто срок – восемнадцать лет.

Все разворачивалось по уже опробованному когда-то сценарию Евангелия. Кстати, именно Матео позже опубликовал воспоминания под литературным псевдонимом Матфей и заработал на этом кучу денег. Кто-то даже целый телесериал снял. Но это уже лет через пять или шесть.

Свидетелями выступили не менее сорока человек, неприкосновенность которых гарантировал лично Джузеппе. Он же гарантировал им беду, если откажутся от своего гражданского долга в суде Неаполя.

Конфискованную недвижимость выставили на торги. Никто так и не узнал, куда ушли вырученные средства. Известно лишь, что кузен Дона Марио Дон Паскуале остался доволен. Банк, предоставивший Джузеппе заем, получил обещанных клиентов и очень скоро выбился в первую сотню итальянских кредитных учреждений, а спустя три года даже вошел в «золотую» дюжину.

Бандитская семья самоуверенного Дона Альберто осталась сиротой и довольно быстро согласилась слиться с семьей Джузеппе. С этой минуты он стал называться главой клана и Доном Пепе. Клан был принят в каморру на равных с еще двенадцатью такими же дисциплинированными организациями.

Вот она, мистическая магия цифр! Двенадцать апостолов Христа, двенадцать бандитов главаря Дона Альберто и двенадцать мафиозных кланов великого Неаполя! Да еще та самая «золотая» дюжина банков, вобравшая в себя своего поначалу мелкого, но очень предприимчивого собрата-ростовщика из неапольского порта.

В Сан-Паулу тоже порой случалась такая же «магия». Один белый парень, наемный убийца и мерзкая, грязная сволочь, имел двенадцать любовниц. Он очень этим гордился. Они родили ему двенадцать детей. На это он, правда, плевать хотел – все его детки жили в нищете, без отцовской заботы. Однажды этого негодяя нашли мертвым на двенадцатом километре шоссе на Рио-де-Жанейро, а из его тела судебные медики извлекли двенадцать пуль. Магия!

Очередным карьерным шагом для синьора Контино стало его участие в крупных строительных проектах в центральной и южной Италии. В основном он интересовался энергетическими объектами, постепенно выползая даже за границы страны. На Балканах его люди провели тайные переговоры, после которых в Сербии, Албании, Македонии и Болгарии появились целые поселки ветряков, то есть ветрогенераторов. Навстречу балканским ветрам полетели миллионы евро на взятки тамошним чиновникам, чтобы они официально включили эти генераторы в сеть национальных энергетических систем. Это была своего рода электропрачечная.

Дон Пепе постепенно становился крупным производителем электроэнергии на юге и востоке Европы. Кругом жужжали его ветряки, на турбины его электростанций день и ночь лились бурные европейские реки, а в живописные бассейны низвергались его водопады, насыщаясь пресной водой его водохранилища. Каждая капля воды приносила ему доход, а этих капель было море, океан, вселенная! Он уже обратил свой неспокойный взор на строительство в Болгарии трех мощных блоков на атомной электростанции в пойме Дуная. Проект отливал чистым золотом, потому что, во-первых, на него выделялись бюджетные европейские деньги, исчисляемые миллиардами, а во-вторых, отработанное ядерное топливо по договоренности с Россией доставлялось в Сибирь в специальные могильники на более чем выгодных условиях. На это давались дополнительные средства, которые представляли собой такую гигантскую сумму, что она одна вполне могла заменить весь остальной бизнес и компенсировать любые затраты на него.

Он плевать хотел на такую «мелочь», что благодаря исключительно его усилиям и усилиям таких же, как он, иностранных дельцов электроэнергии производилось уже столько, что местные мелкие производители электричества были вынуждены сворачивать свой бизнес и срочно продавать дорогие установки по бросовым ценам даже в Африку. А ведь за них многие еще не успели выплатить дорогостоящие кредиты в своих и, чаще всего, в германских банках.

Президенты, кабинеты министров и парламенты этих хилых балканских государств буквально онемели от неуемной во всех отношениях деловой энергии наглого итальянца, как и его нахрапистых восточноевропейских партнеров.

Но тут новоиспеченный миллиардер синьор Контино допустил роковую ошибку. Он согласился «постирать» в водах своих водохранилищ деньги одной колумбийской банды, а если быть точным, наркокартеля самого Рыжего Льва. Все бы ничего, но Рыжий Лев в свое время здорово насолил самому Дону Марио. По его приказу лет за пять до этого пристрелили четырех людей Дона Марио во время переговоров в Бильбао о поставке доброкачественного кокаина. Там, по-моему, не сошлись в цене. Неприятность расцвечивалась в кровавые тона еще и потому, что Дон Пепе об этом знал. Дон Марио долго искал предателя каморры. И озверел, когда до него дошли слухи о сговоре Дона Пепе с Рыжим Львом об отмывке «грязных» трехсот миллионов долларов через строительные проекты, новые ветряки и солнечные батареи в Македонии, Сербии, Хорватии, Боснии и в Болгарии. Вот, значит, кто слил тогда колумбийским гангстерам информацию о его людях в Бильбао, среди которых был его племянник Рикардо! Слил, чтобы разрушить сделку и вынудить Рыжего Льва пустить свои бешеные бабки через его водяные и электрические фильтры.

Так ли было на самом деле, точно не знаю, но синьор Контино в этом мутном деле показал себя не с самой лучшей стороны.

У нас тоже такое было. Один политик, баллотировавшийся в Национальный конгресс Бразилии, решил убрать с дороги конкурента, довольно честного (тоже в рамках разумного, конечно) конкурента. Он устроил ему через своего человека неплохую развлекуху с несовершеннолетними девчонками и даже, по-моему, с мальчиками из приюта. Тот любил смотреть, как они играют друг с другом во взрослые игры. Всего лишь. Это все сняли на пленку и однажды запустили в прайм-тайм по самому популярному в Рио телеканалу. Упоительное было зрелище.

О выборах больше речи не шло.

Но это не понравилось другим конкурентам – ведь всегда обо всем можно договориться заранее, и совсем не обязательно сразу отправлять записи в эфир. Так ведь черт знает до чего дойдем! Кто не без греха! Но истинный грех – это рассказывать во всеуслышание о чужих грехах. Как будто сам ангел!

Хлопнули этого политика в постели его любовницы, вместе с ней. А на нем были надеты прямо-таки рыцарские доспехи, правда, из свиной кожи. Любил он это садомазохистское извращение не меньше, чем его враг обожал поиграть с несчастными детишками. Вот вам и возмездие!

Но хватит об этом. Самому противно.

Началась настоящая война, в которую были втянуты три самых решительных клана каморры и клан Дона Пепе.

Тут надо бы вспомнить, что Дон Пепе, как человек от природы темпераментный и позитивный, вел активнейшую личную жизнь. Она прежде всего выражалась в том, что он считал себя примерным семьянином и отцом семейства, имеющим святое право на нарушение семейного кодекса верности по мере роста его заслуг перед той же семьей.

Джузеппе женился в возрасте сорока одного года на оперной певице из Милана, фамилию которой не хочу даже упоминать. И не потому, что она была не очень добродетельна, просто не хочется полоскать в вонючих помоях семейного клана Контино непорочное имя Teatro alla Scala.

Нет, я не утверждаю, что супруга Дона Пепе получала блестящие партии в оперном репертуаре великого театра лишь потому, что ее супругу мог бы отказать только тихо помешанный. Но и потому тоже. Пела она не лучше многих других, но все равно – в достаточной мере неплохо. Именно так и писали поначалу осторожные критики – «в достаточной мере». Однако же самыми приметными ее природными заслугами были светло-карие глаза, нежный овал лица, пышные рыжеватые волосы, высокая, всегда молодая грудь, крутые будра, круглая попа и длинные стройные ноги. Все это гордо выносилось ею на великую сцену миланской оперы, а нанятые критики и журналисты в творческом экстазе орошали публику горячими слезами искреннего признания и любви.

Один из них как-то попытался усомниться в вокальных способностях примы и тут же был разубежден тремя молчаливыми ее поклонниками. Они подъехали к его скромному загородному домишке на пожарной машине, в баллоны которой почему-то вместо воды был закачан бензин. Видимо, перепутали на заправке. Я помню, как один мой приятель, бывший одноклассник, наоборот, путал бензин с водой – он работал на заправке. Для него это кончилось тем, что хозяин заправки с помощью двух своих сыновей закачал ему в задницу клизмой литр чистейшего высокооктанового бензина. Не пожадничал! У нас в Сан-Паулу вообще живут люди щедрые и справедливые.

Так вот, трое поклонников примы залили домишко того бездаря таким же безупречным горючим, какое в свое время хозяин заправки использовал в клизме для моего неосмотрительного одноклассника. Потом кто-то из поклонников этой оперной дивы неосторожно закурил, и домишко критика вспыхнул. А представляете, что могло случиться в Сан-Паулу, если бы хозяин заправки или хотя бы один из его сыновей курил? Но они вели здоровый образ жизни, все трое были убежденными спортсменами, защитниками и полузащитниками районной футбольной команды.

Словом, домишко сгорел вместе со всем скарбом, а критик и его подружка, тоже, между прочим, журналистка, все время пытавшаяся написать о семье Дона Пепе без должного к нему уважения, выскочили на шоссе в чем мать родила.

Больше никто ни разу не усомнился в творческих способностях супруги Дона Пепе.

Но со временем прима стала полнеть. Она ведь всегда была страстной любительницей всего мучного и сладкого. Сначала округлилось ее белое сдобное личико, потом попа, бедра, затем шея и руки, и, наконец, вывалился довольно заметный животик. Партии Дездемоны и Джульетты она уже исполняла на специально ради нее затемненной сцене. В театре скалозубы стали недобро подшучивать в «творческой мгле закулисья», что нужно попросить дух великого Верди написать для нее, в виде исключения, партию сдобной булки и поставить ее во все классические спектакли. А то ведь останется без ролей.

Неизвестно, чем бы все закончилось, если бы прима не стала рожать четыре года подряд наследников и наследниц Дону Пепе – одного за другим, по экземпляру в полтора года.

Сначала прима наняла нянек для первенца. Но все последующие отпрыски уже наблюдались ею лично. Не потому, что не хотелось доверять их чужим рукам, а потому, что эта забота самым естественным образом освобождала ее от вечного боя с завистниками за признание ее творческих талантов.

Дон Пепе наконец смирился с тем, что прима перестала блистать в потемках оперной сцены, и махнул на все рукой. Впрочем, не на все. Во-первых, он искренне, по-отцовски, любил своих сыновей и дочь, а во-вторых, не спускал голубых своих, всегда юных глаз с первых красоток экрана и сцены.

Если бы можно было вывесить в какой-нибудь славной галерее их живописные портреты, то получился бы приличный музейчик – по шесть-семь полотен на зал, а таких залов ведь было с десяток. Каждый зал – это год. Я бы назвал этот музей «большим десятилетием любви».

Бывшая прима устала бороться с пороками мужа-миллиардера и тоже завела себе дружка. От скуки и обиды. Им оказался ее шофер Джорджи Леоне. Потом ей стало неловко за то, что прима, пусть и ушедшая в творческий тираж, спит с необразованным водителем, и она настояла, чтобы его сделали владельцем модного антикварного салона.

Это Дон Пепе еще как-то сжевал. Морщился, но проглатывал кусочек за кусочком, постепенно привыкая к терпкому вкусу измены. Но когда выяснилось, что располневшая прима беременна от коварного усатого красавца Леоне, он буквально слетел с катушек. Дитя прима родила уже в муках – причем не совести, а страхов. Но несчастный отец, а именно Джорджи Леоне, так и не подержал в руках своего первенца, потому что утонул во время купания в бассейне на вилле, подаренной ему любовницей.

Мне это живо напомнило трагическую смерть Нади, деятельной сестры русского миллиардера Ивана Голыша. Но в отличие от того случая, Джорджи Леоне совершал заплыв в одиночестве и почему-то в роскошной пиджачной паре от Albione, в нежной хлопковой сорочке от Brianza, в тонких носках от Lorenz, в импозантном галстуке от Mondigo и в элегантной обуви от Fabi. Умер красиво, нечего сказать. Его даже переодевать к похоронам не было необходимости. Просто дали немного подсохнуть одежде, галстуку, носкам и обуви и тихо закопали. Вот гроб, говорят, был неприлично дешевым.

Тут как раз началась междоусобная война в неаполитанской каморре. Дона Пепе атаковали со всех сторон. Полилась кровь. Но главное было не в том, что погибали его солдаты, а в том, что влиятельные враги точно таким же способом, как в свое время Дон Пепе, вытянули на общее обозрение пренеприятнейшую историю с колумбийским наркобароном Рыжим Львом.

Обнаружилось, что Дон Пепе не только обязался отмыть огромные суммы денег в своих обширных энергетических владениях, но и предоставил заокеанским гангстерам три тайных склада в Германии, в Румынии и в Косово, где хранилось около полутора тонн чистейшего кокаина и семьсот килограммов опия. Было там еще около полтонны героина и чуть более тонны марихуаны.

Все это перевозилось на его малой авиации через Средиземное море в Испанию, а потом транспортировалось через всю Европу. Двухмоторные самолетики, а их было шесть штук, марки Cessna, брали груз в секретных портах Марокко, куда он доставлялся на сухогрузах из Аргентины. А в Аргентину его опять же воздушным путем перебрасывали из Колумбии. Пилотами почти во всех случаях, кроме аргентинского, были несколько американцев, немец и украинец. Все они состояли на службе у Дона Пепе.

Был там и один русский экипаж из двух человек. Но этих схватила береговая охрана США, когда они по личной инициативе решили сесть на одном из живописных Багамских островов, чтобы прихватить мешок с долларами для собственного заказчика во Франции. Там было двадцать пять миллионов «зелени», из которых им за транспортировку обещали сто пятьдесят тысяч на двоих.

Но самолетик неожиданно попал в эпицентр мощного грозового фронта, и его, как щепку, занесло в воздушное пространство США вблизи Майами. Американцы вынудили русских сесть на запасную посадочную полосу почти в черте города и тут же скрутили.

Русское правительство почему-то решило, что инцидент с захватом пилотов с российским гражданством на странном воздушном судне задевает национальное достоинство России, и начало громко скандалить через своих консулов. Летчики уже было решили во всем сознаться, то есть назвать имена и конечные адреса всех своих нанимателей, но тут все не на шутку переполошились, и пилоты заткнулись. Вдруг выяснилось, что они вообще не знали, что именно у них на борту. Один даже заявил, что был свято убежден, что перевозил сухое молоко для нуждающихся малюток в Западной Европе. Оба в пожарном порядке схлопотали по десять лет тюрьмы, и о них тут же забыли. Как будто их и не было вовсе.

А в Неаполе тем временем события продолжали развиваться весьма энергично.

Все газеты Италии писали об этом взахлеб. И вновь на улицы Неаполя те же профсоюзные вожди, но несколько состарившиеся, вывели тысяч пятьдесят докеров, рабочих и работников порта. Народ требовал крови самого Дона Пепе, опозорившего Республику в глазах мирового сообщества.

В Брюсселе поставили вопрос о правомерности владения корпорацией синьора Джузеппе Контино энергетическими ресурсами. Многие его счета в четырех крупнейших европейских банках и в одном американском были арестованы. Началось масштабное расследование.

Дон Пепе в отчаянии поехал к премьер-министру в его частную резиденцию на Сардинии. В дом премьера в этот день съехалось много гостей. Среди них самым именитым и желанным был президент одной очень большой восточноевропейской страны. Дону Пепе долго не разрешали сойти по трапу с его роскошной яхты на охраняемый берег, но наконец начальники службы безопасности премьера и иностранного гостя все же дали согласие. Их решительные парни дважды обыскали Дона Пепе, залезали ему в рот, в трусы, под майку, хлопали по животу, проверяя, действительно ли это подкожный жир, как у рождественского гуся, или все же замаскированная бомба.

Дон Пепе сначала хотел возмутиться, но потом понял, что здесь можно сразу, в одночасье, схлопотать неприятности, которые к нему вползали последнее время хоть и достаточно резво, но все же с некоторой поступательностью. Поэтому он не открыл рта, а дисциплинированно разводил в стороны руки, ноги и наклонялся вперед, с трудом обхватывая руками половинки зада. Во всяком случае, ему показалось, что все именно так и было – как в кабинете проктолога. Но он, как известно, человек с тонким юмором, поэтому, рассказывая потом об этой крайне унизительной процедуре, определенно что-то приврал для веселья слушателей. Правда, он говорил, что во время его нередких дружественных и деловых визитов к премьеру ни разу не был обыскан. Но тут ведь сейчас такой важный гость!

С премьером на этот раз поболтали минут двадцать, не больше. Тот тяжело вздохнул, осторожно поскреб голову с искусно наращенными рыжеватыми волосами и сказал, что сейчас ничем помочь не может. А все потому, что его самого гонит, как дикого кабана, свора профессионально обученных собак. То он не с теми спал, то не с теми дружил, то не тем давал взятки и не от тех брал. А еще оказалось, что не то и не там покупал.

Он покосился на дверь, за которой его ждал важный иностранный друг, и с печалью заметил, что на славной родине этого заметного человека такое себе даже в кошмарном сне представить невозможно. Делай, что пожелаешь, спи, с кем хочешь, бери и давай, что душеньке угодно, плюй на все, в том числе на толпы людей, на сторонников и на противников. Потому что ты там единственный, а значит, самый умный, уважаемый и важный. А еще у тебя в запасе всегда есть ядерная боеголовка, да не одна и не две. А это так же свято, как национальная идея, даже когда никакой идеи нет.

Шутил премьер или нет, но Дон Пепе тогда подумал, что и премьеру, и самому Дону Пепе со всем его бандитским кланом такое бы определенно пришлось по душе. Но бог не дал бодливой корове рогов. На этот раз. Так и уехал к себе в тяжелых раздумьях и в печали.

Клан Дона Пепе за пару месяцев обмелел так, словно Джузеппе Контино вновь вернули в беззаботное детство и он по-прежнему командовал немногочисленной веселой шайкой юных угонщиков и воришек. На гигантской волне этого убийственного шторма от него ушла супруга, забрав с собой всех детей, – бывшая прима Teatro alla Scala. Тут же в прессе появились критические статьи о непритязательности ее талантов. О том, что она сама посредственность. Больше всех брызгал ядовитой слюной тот тип, чью виллу сожгли когда-то мрачные почитатели таланта великой певицы.

Однажды синьор Джузеппе Контино, которого никто уже не называл Доном Пепе, появился у нас. От него прежнего остались только ясные голубые глаза, склонность к грубоватому юмору и невыясненные крупные счета в одном американском и в одном азиатском банках.

* * *

Синьор Контино давно уже не замечал меня. Он задумчиво вертел в руках свой бокал с чудесным пьемонтским вином синьора Гойя и тяжело вздыхал. Я на цыпочках отошел от него, забрав свой бокал с собой.

О чем сейчас думал этот неунывающий итальянец? О том, с чего началась его блестящая карьера, как она живо и феерично развивалась и в какую смертельную трясину рухнула?

А может, он думал о вине? Или о том, что жизнь подобна этому божественному напитку: сначала выращивают виноград особого сорта, потом давят, фильтруют и отправляют в путь по сложным технологиям. Хранят годами в бочках, сколоченных из ценных пород дерева, особенных, подобранных в специальных пропорциях, следом за тем разливают по бутылкам, которые складируются в строгих условиях с определенным процентом влажности, допустимых температур и правил возлежания. Лишь очень состоятельные эстеты могут отведать этого вина.

А потом… потом дорогое вино проходит путь от гортани до мочевого пузыря и выливается в унитаз в потоке мочи, так же, как это случилось бы, будь на месте вина самый дешевый портвейн или скороспелая крестьянская бурда, подаваемая в сомнительных кабаках.

Не такова ли сама жизнь? Младенца вынашивают, его ждут с нетерпением, потом над ним трясутся, его любят, ласкают, за него платят, льют слезы счастья или страха, учат, женят, дальше он старится, теряет волосы и зубы и наконец отдает концы, будучи немощным старцем или старухой. Его зарывают в землю, и черви жрут любимое когда-то кем-то тело. Куда девается душа, пожалуй, не знает никто, как не знает, есть ли она вообще. Так стоит ли все это столь мучительных трудов? Дорогие вина и дешевые жизни?

Возможно, об этом размышлял пожилой тучный итальянец, глядя на живописный заход солнца своими ясными аквамариновыми глазами.

А я тороплюсь обратно в ресторан, где меня ждет украинская красавица Олеся Богатая с заплетенной вокруг ее маленькой головки светло-русой косой.

Она увидела меня издалека и приветливо помахала рукой. Я приблизился к столику и заглянул в ее умные серые глазки.

– Э… как вас там… Псти подано, – вымолвила она, блеснув ровным рядом некрупных жемчужных зубов.

Голос у нее был грудной, акцент на английском мягкий, исключительно приятный. Она когда-то была учительницей английского языка в Киеве. Эти знания ей пригодились, но и погубили ее в конце концов.

– Я весь внимание, мэм!

– А правда, мой друг, что вы в прошлом пират или разбойник? – Она посмотрела на меня так искренне и с таким женским любопытством, что мне очень захотелось сознаться.

– Как вам угодно, мэм. – Я прозрачно усмехнулся.

– Я ведь не из праздного любопытства спрашиваю.

– Сожалею, мэм, но пиратом я никогда не был. Не довелось. Я очень сожалею. Меня укачивает, мэм. Что же касается разбойника, то все мужчины немного разбойники. Особенно цветные.

– Фу! – Она вытянула трубочкой свои хорошенькие губки и погрозила мне наманикюренным нежным пальчиком. – Вы намекаете на то, что я расистка?

– Ни в коем случае, мэм! Я всего лишь хочу быть вам полезен. Просто цветные в окружении белых выглядят несколько эпатажно с точки зрения белых, а когда они в своем обществе, то ведут себя точно так же, как белые в своем.

– Что вы имеете в виду?

– Всего лишь то, мэм, что порядочные остаются всегда порядочными, а мерзавцы – всегда мерзавцами.

– Вы преподали мне неплохой урок, Псти подано! Ведь вас так здесь прозвали?

– Это за мои профессиональные привычки. Мне нравится служить нашим клиентам и подавать им то, что они желают.

– Здесь скучно, мой друг. Почему?

– Простит ли меня мэм, если я выскажу свое личное предположение?

– Разумеется. Я же сама этого хочу.

– Мэм, там, где густо пахнет деньгами, на мой взгляд, всегда скучно. Чего еще желать от судьбы, если все уже взято и примерено? Это как воняет пылью в книгохранилище. Чем же там еще может вонять, мэм? Простите, бога ради, за это грубое слово, мэм!

– О да, именно так. Не стоит просить прощения, мой друг. Я обратила внимание еще в Лондоне: нет ничего скучнее элитных клубов, где делают обязательные годовые взносы, порой равные затратам одной средней семьи за целую жизнь.

– Мне не приходилось бывать в таком клубе, мэм.

– А разве наш клуб, то есть парк-отель, не такой?

– Как сказать, мэм… Здесь все же наблюдается некая ротация членов…

– Да, да. С тех пор как я здесь оказалась, исчезло человек восемь или девять. И тут же их апартаменты заняли другие скучающие зануды.

В ее прекрасных очах метнулся страх, но она все же сумела взять себя в руки. На мгновение даже прикрыла глаза, однако тут же распахнула их. Черные мохнатые ресницы, словно опахало, нежно поплыли по воздуху. Изящная колонковая кисть бровей легко взлетела ввысь, однако по гладкому высокому лбу не пробежала ни одна морщинка. Эта женщина была обворожительна и своей природной, почти варварской, красотой, и непонятно откуда взявшейся аристократической тонкостью, и острым неженским умом, и абсолютно женским эгоистичным лукавством.

В ней дышало бессмертием то же самое очарование ее прекрасного племени, как и у сеньоры Бестия, но, в отличие от испанки, сокровенные мысли, бродившие в ее аккуратной головке, поднимались много выше даже самых дорогостоящих человеческих слабостей и в то же время ее маленькие изящные ножки омывались в золотой ванне несметных богатств и совершенно земных амбиций.

Думаю, такой была сама Клеопатра. Пусть даже интриги великой царицы охватывали весь известный тогда цивилизованный мир, а интриги Олеси Богатой плескались в скромном провинциальном пространстве ее родины, их роднило одно общее чувство – властная, надменная мудрость их «слабого» пола, осознающего свою законную незаменимость.

Она постучала пальчиками по тонкому фужеру, наполненному до половины шампанским «Мадам Клико». Кверху вальяжно стали подниматься мелкие пузырьки. Они с легким шипением лопались на поверхности.

– Вы знаете что-нибудь обо мне, Псти подано?

– Ровно столько, сколько позволено, мэм. – Я склонил свою курчавую голову.

– А сколько позволено? – Она будто уже кокетничала со мной.

– Я знаю лишь ваши вкусы, мэм, ваши предпочтения.

– Тогда угадайте, чего я сейчас хочу?

– Английский чай Betford и ваш любимый пирог с тушеной капустой, мэм.

– Точно! – Ее глаза вновь задорно сверкнули. – А ведь я и сама не знала этого! Пока вы не сказали…

– Сию минуту, мэм.

Она уже откровенно кокетливо махнула рукой, отпуская меня. Я поторопился на кухню. Еще утром я заказал шеф-повару второго цеха этот пирог. На всякий случай еще с клюквой. Но почему-то я был убежден, что к вечеру она не откажется от пирога с капустой. Впрочем, если бы у нас его не было, я бы предложил ей тот, что есть. И она отреагировала бы точно так же. В этом смысле Олеся легкий человек. Пожалуй, самый легкий из всех моих клиентов.

Я наврал, что ничего о ней не знаю. Как раз о ней я знал очень и очень многое. Такие клиенты не должны вводить в заблуждение персонал. Это опасно прежде всего для них самих.

Олеся Богатая

Эта хорошенькая женщина сорока пяти лет большую часть жизни провела скромно и достойно, пока не заболела одной из самых опасных болезней, чаще всего заканчивающихся летально, – безумной страстью к безраздельной власти. Вообще-то, я думаю, это заболевание тлело в ней с того самого момента, когда она стала впервые осознавать себя. Но внешние обстоятельства очень долго не способствовали развитию недуга. До поры до времени.

Она, в девичестве Красовская, вышла замуж еще в студенчестве, родила дочь и сына.

Ее муж, историк, занимался изучением исторических корней их народа. Он защитил диссертацию, которую при старой власти сразу засекретили как вредную для изучения широкими доверчивыми массами. В соответствии с этой научной работой не Киев когда-то потерял свое значение и стал на долгие столетия вассалом Москвы, а очень даже наоборот. По работам историка выходило, что Москва всегда равнялась на Киев и, более того, отчитывалась перед ним и перед народом, живущим здесь, о своих делах и планах. Москвой же испокон веков владели либо бояре-дикари, они же убийцы и прихвостни Золотой Орды, либо, в более поздние времена, амбициозные иностранцы наподобие любвеобильной развратницы и масона-вольтерьянки Екатерины Великой.

Москва, мол, никогда не могла удержаться на плаву, потому-то в противовес ее сомнительным амбициям даже такой безумец, как Петр Первый, недавний предшественник той самой Екатерины, сбежал из самозваной столицы и построил, по существу, масонский город на холодных болотах, дав ему имя своего святого. А уже много позже некий Ленин со своим инородным, опять-таки масонским, правительством вернулся в Москву, где мог существовать только такой ренегат и злодей, как он.

Это все, дескать, складывалось лишь потому, что когда, очень давно, уже существовал великий Киев, Москва была невзрачной, утопающей в грязи деревенькой с неблагозвучным названием Кучка – по имени бояр-дикарей, владевших ею и небольшой пристанью на слиянии нескольких речушек и ручейков. Они потом зарезали во Владимире своего князя Андрея, а вернее, в его резиденции «Боголюбово», а тот князь, в свою очередь, похитил чудодейственную икону Святой Богородицы из отеческих киевских земель и тем самым положил начало междоусобию и предательству.

Князь Андрей, мол, попрал память своего великого деда-киевлянина – Владимира Мономаха, и северо-восточные народы, теперь называющие себя русскими, предки которых приняли ренегата Андрея, вынуждены расплачиваться за его неискупаемые во веки веков грехи. А Киев, мол, как был святым городом, так им и остается по сию пору.

Ему, молодому, мятежному ученому, многое казалось несправедливым в истории страны, и он доносил свои обиды до хорошеньких ушек супруги Олеси, учительницы английского языка в средней школе. Он был теоретиком, очень неосторожным, я бы даже сказал, легкомысленным, а она оказалась практиком, причем на редкость восприимчивым и деятельным.

Я ничего в их запутанной политической истории не понимаю, хотя по линии матушки происхожу как раз почти из того же народа. Как предки матери очутились за Уралом, в Сибири, я теперь знаю… Их туда сослали нищета и власть, душившая все, до чего дотягивались ее лапы.

Моя мать, от которой ушел мой отец почти сразу после того, как привез ее в Сан-Паулу, не решилась возвращаться в холодную Сибирь. Может, из-за меня? Из-за младенца-мулата, которому нет места в Сибири? Мать кое-как устроилась на работу официанткой в ресторане одного старого еврея, бог знает какими силами когда-то заброшенного в Бразилию, и надолго стала его любовницей. Вот ведь и он не захотел возвращаться в Палестину, а ведь тогда там уже был Израиль, новое государство.

Да бог с ним, евреем, но почему все-таки мать, страдавшая от безденежья в Бразилии, не пожелала вернуться к себе? Возможно, по той же причине, что и древние князья когда-то решили остаться на новых тогда владимирских, суздальских, ростовских и московских землях и даже сговорились с очередными варварами о взимании дани со своей древней родины, что крайне возмущало молодого историка. Может быть, они были обижены на землю предков? Или же именно так мстили ей, а заодно и самим себе.

Если бы не примеры из жизни моей семьи, разумеется, неизмеримо малые по масштабам, я бы не понял и того, что так сердило ученого историка Богатого и его очаровательную женушку Олесю.

Это как представить себе форму земли по маленькому, забавному глобусу. У меня был такой. Я на нем в детстве разрисовывал Сибирь. Вклеивал туда картинки с изображением медведей, в основном почему-то белых. Тоже ведь свою теорию выдумывал! Мне даже казалось, что все люди, живущие там, по большей части чернокожие, мулаты, индейцы или креолы. То есть все так, как у нас. Ведь снежно-белокожей в нашем крошечном квартале в Сан-Паулу была лишь моя мама. А почему иначе должно быть в Сибири?

Каждый видит мир таким, какой ему дорог. В этом беда человечества, потому что для всякого дорого что-то одно, а остальное враждебно. Лишь наивное детство позволяет смириться с чужими фантазиями, а в зрелости разрешить тлеющий годами конфликт возможно только силой. Отсюда и войны, и завоевания, и захваты земель, и присоединение обширных территорий всеми правдами и неправдами.

Вот, скажем, Гитлер, этот ополоумевший упырь. Он с чего начал? С аншлюса Австрии, с присоединения Судетов… А дальше его понесло, как пьяного матроса в чужом порту. Он уже сам не знал, где палуба его шхуны, а где чужая портовая земля и чужие корабли. Ну и что из этого вышло? Матросу бы просто морду набили, а тут дело другое, тут масштабы! Вот где, например, теперь Пруссия? У Польши, у России и даже у Литвы. Нужны ли были все эти маневры, если в результате их у твоей страны отняли даже то, что ей всегда принадлежало?

А сколько народу угробил, в том числе свой собственный! Сколько же гениев, сколько талантов не появилось на свет, так как от мертвых не то что гении, вообще ничего не родится! Это все потому, что его больные фантазии, да и вообще фантазии всяких масштабных скандалистов, не ограничиваются школьным глобусом, а расползаются, как вирусы, по земному шару. Прямо по живому!

Семья Богатых была уже давно зрелой, когда в их огромной стране все в очередной раз перевернулось и в конце концов расползлось по швам.

Историк Богатый продолжал уже официально развивать свою бескомпромиссную теорию независимости, а его жена Олеся принялась выступать сначала на небольших квартальных собраниях, потом на городских митингах, а дальше с республиканских трибун – с его далеко идущими тезисами. Жаждущая бури толпа подхватила ее на руки и радостно понесла во мглу будущего. Толпе-то казалось, что погода как раз очень ясная и дорога хорошо видна, каждая ее песчинка высвечивается и отражает свет солнца. Очень коварная иллюзия зрения! Большой обман. Незрячий должен знать, что он незрячий, и сообщать об этом стуком палочки по мостовой, иначе за ним доверчиво пойдут толпы других несчастных слепцов. Куда они придут? А главное, зачем?

Во мне тихо кипят и булькают горькие мамины обиды. А обижаться ей надо было на себя. Она умерла совсем недавно от рака матки. Просто тихо угасла. А когда умирала, велела мне искать в жизни надежную платформу по размеру моей же задницы, не больше и не меньше. Чтобы можно было на ней усидеть до смерти. Она опоздала с этими своими советами. Да и кто прислушивается к советам родителей…

Впрочем, вся эта философия нашей Олесе Богатой не очень-то и подходила. Ее место занял холодный математический расчет, складывающийся из упрямых цифр о годовых объемах добываемой электроэнергии, угля, о наполняемости труб, по которым с востока на запад через святые земли ее «независимой» державы идут газ и нефть.

Этим или чем-то таким же приземленным и расчетливым обычно и заканчиваются все добрые сказки. То есть этим они прерываются. Гасится свет, и на самом интересном месте строгий родитель приказывает закрыть глазки и спать до утра.

Страна крепко заснула, зато бывшая учительница Олеся Богатая неусыпно бодрствовала. Тут возле нее появился решительный мужчина (нет, вы не подумайте, не в интимном смысле, исключительно в общественном), который сколотил патриотическую партию и втянул в нее Олесю. Как раз в это время объявились решительные гонцы с запада и с востока. Восточные ребята платили деньги одной части общества, в основном страдающей от тоски по неясному прошлому, а западные сорили деньгами в другой части общества, с не меньшим отчаянием тоскующей по столь же неясному будущему.

Те и другие похожи друг на друга, как уши на одной голове. Только одно ухо всегда обернуто к западу, а другое – к востоку. Звук с обеих сторон попадает в «среднее» ухо, то есть в голову. Выбивается искра, которая бьет в мозг. В нормальном организме все сбалансированно, потому что в нем работает мозг, переваривающий «звуки». А в организме, в котором мозг ворочается лишь вполсилы или даже вообще дремлет, случаются коллапсы, подвергающие смертельной опасности все тело вместе с ушами.

К чести Олеси, ее мозг в то время работал достаточно эффективно, потому что она быстро сообразила, что собирать урожай можно на любом Поле чудес, в которое вкапываются золотые. И не важно, каким ветром принесены эти золотые – западным или восточным. Решительный мужчина, который прослыл главным патриотом, после шумного, продолжительного скандала на главных площадях древней столицы выскочил на самый верх и протянул ей руку. Она ухватилась за нее, подтянулась, и вот они уже вместе.

Восточные же ребята избрали себе собственного партнера из местных. Тот, правда, оказался парнем с греховным прошлым. Тут очень кстати для его поддержки тоже была создана партия, объединившая некоторые центральные, но в основном восточные территории нового государства.

Одни орали до чертей в глазах, что мир оранжевый, как заходящее солнце, а другие, до тех же чертей, – что он кроваво-красный, как утренняя заря. Первых прозвали «оранжевыми» революционерами (с ними как раз и была наша Олеся), а вторых, по привычке, – красными. С этими был тот сомнительный тип с уголовной биографией.

Столкнулись лбами толпы возбужденного народа, несущие впереди себя свои святые иконы, хоругви и знамена. Было ощущение безумного марша сомнамбул, а поводырями у них стали вполне зрячие и совсем не глупые парни и одна хорошенькая девчонка.

По трубам с востока на запад по-прежнему текли газ и нефть. Олеся Богатая, как многие говорили (может и врали!), якобы вовремя сообразила, что в трубы можно ввинтить собственные краники. Чем больше был объем газа и нефти по главной трубе, тем эффективнее капал краник в ее личное корытце.

Вот так святая теория независимости стала очень для многих разрушительной практикой зависти и зависимости. А зависть – это всегда зависимость. Как бы она ни рядилась. Зависимость от амбиций, от чистогана, от чувства мести, от алчности и от прочей вредной муры. Кстати, в русском языке «зависть» и «зависимость» имеют даже как будто один корень. Во всяком случае, слова очень похожи.

Обе стороны руководствовались именно этим чувством как в отношении друг друга, так и внутри своих шумных обществ. Но кроме этого, было и кое-что похуже: святая, почти искренняя уверенность в своей непогрешимости и даже в избранности. Для таких уже нет ограничений, нет стыда, нет суда.

Человек думает, он бог, по крайней мере, его вечный белый ангел, а на самом деле он – дырявый сосуд, куда наливает свои помои черный сатана. Сатана же многолик. Он ведь и с запада заходит, и с востока. Вранье, что человек не может его распознать! Не хочет! Потому что тогда придется от многого отказаться. А человек ведь уже привык к этому «многому». Человек смертен, а сатана вечен. В этом наша главная трагедия! Мы приходим и уходим, а он остается. Ждет нас, новых, лживых и алчных.

Как-то в дальнем предместье Рио случился скандал с молодым «доктором»-креолом. Он вдруг вообразил себя мессией. То есть получалось, что господь одарил его не столько знаниями в великом деле исцеления страждущих, сколько способностью исцелять их без всяких медицинских знаний. Это потом уже выяснилось, что он никогда и нигде не учился, а был меньше года всего лишь медбратом в маленькой сельской больнице на западе Бразилии.

«Доктор» не выслушивал больных, даже почти к ним не прикасался, а сразу, воздев к небесам глаза, ставил диагноз и тут же прописывал им всякую дрянь, начиная от бесполезных порошков и заканчивая длительными, мучительными молитвами и жертвоприношениями. Потом брал за это огромные деньги и выталкивал несчастных взашей.

Двое его жуликов-помощников разносили по округе весть о божественном даре «доктора» исцелять Словом. Доверчивые люди поползли к нему на костылях, на четвереньках, на пузе. Те, кто чуть посостоятельней, – на автомобилях. Приезжали даже на тракторах. В погоду и в непогоду шли, хромали, позли и ехали. Я не знаю статистики, сколько померло по дороге к нему, а сколько на обратном пути, но слышал, что во втором случае значительно больше.

Так вот, этот «доктор» точно так же, как красотка Богатая, врезал в две главные трубы, а именно – в веру и исцеление – свой персональный краник и присосался к нему. В конце концов его арестовали за смерть ребенка от перитонита: вместо того чтобы срочно отправить несчастное дитя в больницу в Рио, он устроил над его пылающим тельцем сатанинские пляски, да еще потребовал от нищих родителей, кроме денежной оплаты, жертвоприношение – золотую цепочку и перстень.

Состоялся суд. Там и выяснилось, что у «доктора», когда-то принятого местной администрацией на работу врачом, не было ни диплома, ни какого-либо приличного образования, в том числе религиозного. А главное, суд не обнаружил у него зачатков совести, как и у тех, кто его на эту работу принимал. На площади перед судом собирались толпы рыдающих людей, уверенных, что святого человека преследует безбожная судейская власть.

Зато в тюрьме его быстро раскусили. В тюрьмах люди обычно быстрее, чем на воле, теряют иллюзии. Я ведь тоже когда-то сидел по подозрению в убийстве одного торговца. Мне, правда, ничего предъявить не сумели. Я вышел из тюрьмы через полгода почти таким же, как вошел туда, разве что легче на небольшой невидимый мешочек с иллюзиями. Где-то там их успел растерять. Такой мешочек обычно у человека подвешен под сердцем. Но вот хватишься – а он уже пуст.

Иллюзии – это всего лишь заблуждения. Если на воле они вылетают, как монеты через прорехи в кармане, то в тюрьме сначала плавятся от тесноты и духоты, а потом само время размазывает их по стенам. Отвратительная картина!

С «доктором» случилось почти то же самое. Но, кроме того что он утерял веру в гуманизм человечества по отношению к себе, он научился до зеркального блеска мыть туалеты, до больничной стерильности стирать чужое белье и вообще быть полезным многим, кто на этом настаивал.

Вне тюремных стен его забыли довольно скоро. Так обычно и бывает. Публика ведь любит и чтит своего героя лишь до тех пор, пока ей напоминают об этом. Но с глаз долой – из сердца вон. Мирская слава проходит до обидного быстро. Никаких иллюзий по этому поводу быть не должно. Никаких заблуждений!

Олеся Богатая к своим заблуждениям привыкла довольно быстро, сжилась с ними. Дети подросли к тому времени, и забота об их будущем стала для нее главной: в какой стране они будут жить, чем владеть и, главное, как долго?

Она всегда знала, что в геополитическом пространстве ее страны и вообще стран со славянской идеей нет ничего стабильного; иными словами, нет постоянства как в территориальных границах, так и в управленческих режимах. Славяне на протяжении всей своей истории упрямо сопротивляются англосаксонской агрессии, как латиноамериканцы – вначале европейской, а потом и американской. Сопротивляться-то сопротивляются, но соединиться в этом сопротивлении, создав общий фронт, не в состоянии. Пока чуждый им мир постигает новейшие технологии, разрозненные народы сползают к своей средневековой основе, как дети с ледяной горки: ползут, ползут наверх, вот вроде бы и вершина, ан нет! Собственная сила тяжести властно тянет назад. И все повторяется вновь.

Вот это Олесю больше всего и приводило в отчаяние. Она была убеждена: на ледяную горку нужно непременно забраться, потому что якобы другой не существует в природе. А силы убывали и убывали.

Муж продолжал совершенствовать свою старую теорию. К тому времени он уже стал академиком (каждому ведь свои преференции) и получил в полное распоряжение новый научный институт, который принялся формировать какую-то совсем уж нелепую национальную идею.

Олеся стала премьер-министром, а тот решительный мужчина – президентом. Но в какой-то момент они вдруг стали отдаляться друг от друга. Многоликий сатана подъезжал к каждому из них со своей стороны – то с востока, то с запада. Причем к ней в равной степени как с востока, так и с запада, а к нему всегда с запада. Шептал сатана одно и то же, но на разных языках. И выглядел всегда иначе.

Куда более цельным оказался конкурент с сомнительным прошлым. Это потому, что к нему тогда наведывался лишь темный дух с востока. Проиграв первый раунд междоусобной войны, он вдруг на глазах у всех вновь воспарил ввысь.

Олеся стала биться в сужающемся пространстве, как чудесная птица в золоченой клетке.

Я неплохо отношусь к властным бабам. Есть в них что-то эротичное, даже острое, чувственное. Это как выбор позы: кто сверху, кто снизу, кто свободнее в движениях, а кто – лишь пассивное звено. Согласитесь, в этом что-то есть. Но беда в том, что немногие мужики уступают свое право доставлять наслаждение или боль. Тогда начинаются проблемы. Ну не могут оба быть сверху! Хоть лопни! Кого-то все равно подомнут. А уж когда активного партнера пакуют в клеть, дела вообще идут из рук вон плохо.

У меня была одна сладенькая подружка лет восемь или девять назад. Очень бойкая, с необыкновенно развитой фантазией. Личико раскраснеется, нежная кожа тела покроется мелкими пупырышками, глазки засияют страстью, как два черных озерца под полной луной.

Она все стремилась забраться на меня. Тесно ей, видимо, было подо мной. А однажды додумалась привязать мои руки и ноги к кровати. Я сначала согласился, а потом вдруг во мне что-то поднялось снизу, а вернее, из прошлого, из генетической темени моего пола, и даже – моей расы.

«Что же это такое! – возмутилось мое сознание. – Я что ей, глупая кукла с черным членом? Я – всего лишь инструмент для ее наслаждений?»

Я взбунтовался, стал срывать с себя веревки, а она обиделась и больно хлопнула меня ладошкой по роже. Ну, я в ответ ей тоже двинул. Здорово двинул! Так здорово, что на этом наша с ней любовь и закончилась.

Не могут двое находиться одновременно наверху, да еще один из них – со связанными руками. Кто-то должен быть терпелив и любить больше, чем другой. В политике то же самое. Или ты наверху, а остальные под тобой, или ты под ними, а кто-то из них – над всеми, в том числе над тобой. Вот и вся любовь!

Такая «эротичная» ситуация сложилась и тогда. Один из партнеров должен был уступить другому. Или оказаться сломленным, изнасилованным, униженным. Тут и начался последний акт их любви. Как у меня с той моей подружкой. Очень скоротечный и болезненный.

Муж Олеси вдруг потерял работу – то есть его научный институт перестали финансировать. Она сначала еще пыталась как-то сопротивляться, но парламент, где большинство постепенно перешло на сторону конкурента, заявил о незаконности этой бюджетной статьи. Ученый Богатый был отправлен в бессрочный творческий отпуск. Многие, даже те, кто еще радикальней, нежели он, смотрели на историческое прошлое новой страны, втайне потирали руки. Потому что все та же зависть, все то же чувство собственной неполноценности. Ведь люди значительно чаще в душе сами признают себя неполноценными, чем это делают за них другие вслух.

Следующим шагом стало разбирательство в парламенте: мол, почему ее дети учатся за границей, а не на родине. Правильно ли, задавались вопросом особенно неистовые парламентарии, что дети премьера подвергаются опасности подпасть под шантаж посторонних, например, западных недоброжелателей. Западных, потому что восточнее новой независимой страны почти никто уже учиться не ездил. Во всяком случае, из семей власть предержащих.

Президент, тот самый, с кем Олеся будто бы разделяла взгляды на национальный характер политики, по-прежнему был сориентирован в своих политических предпочтениях исключительно в сторону захода солнца, в отличие от своего конкурента, который внимал лишь восходам. Олеся же заняла нейтральную позицию, то есть ровно между ними. С одной стороны, разделяла некоторые визуальные преимущества захода, видя в этом, в определенном смысле, личную перспективу, а с другой стороны, понимала, что без восхода не будет и захода. Причем заход радовал ее цивильностью своей внешней эстетики, а восход – своим глубоким, холодным практицизмом, выраженным в совершенно конкретных для нее цифрах и счетах.

Госпожа премьер, благодаря этой своей гибкости, некоторое время еще оставалась в зените. Но однажды все закончилось. Восточный сосед стал проявлять упрямство и время от времени отключал то газ, то нефть, а еще начал пробивать новую дорогу к зарубежным покупателям, обходя территории новой независимой страны, премьером которой была госпожа Богатая. Западные соседи, недовольные скандальным поведением восточных соседей, тем не менее считали, что дело также и в неустойчивости взглядов на проблему со стороны премьера новой независимой страны, то есть посредника, через территорию которого проходит все то, чего ради вообще варилась вся новейшая история человечества – то есть цен на энергоносители.

Amicus Plato, sed magis arnica veritas[11] – произносилась в кулуарах двусторонних встреч Запада и Востока лукавая мудрость якобы времен антики. Следом за этим дружба с упрямой страной разменивалась на золотой доллар, который единственный знал, что чего стоит на этом свете. Акции очаровательного премьера и уставшего от постоянных проблем президента стремглав полетели вниз.

Началась чехарда из очередных и внеочередных выборов, сопровождаемых громкими скандалами. Одна часть общества по-прежнему требовала дрейфа на запад, а вторая – в сторону востока.

Президент и кабинет министров во главе с Олесей Богатой были в конечном счете низвергнуты, а их конкурент, о сомнительной биографии которого все успели уже позабыть, напротив, вознесен. Теперь в дело энергично включились прокуроры и судьи.

Все договоры и соглашения, подписанные в свое время мадам, были подвергнуты строжайшим экспертизам. Как и следовало ожидать, она оказалась виноватой во всем, кроме наступления ледникового периода два с половиной миллиарда лет назад. Также ей пока не стали вменять в вину извержение Везувия и гибель Помпей. Но все остальное, что происходило в этой части света, несомненно, было прямо или косвенно связано с ее недоброй волей.

Мадам арестовали и тут же начали судить. Солнце вновь восходило на востоке и заходило на западе. Это тоже было признано положительными последствиями гневного суда над мадам Богатой. Она, разумеется, отказалась признавать вину. Ни в чем! Но обвинения тем не менее множились и множились. Ее уже стали обвинять в организации политических убийств. Мадам всерьез разболелась в тюрьме.

Ее супруг и дети срочно убыли за линию горизонта – ту, что лежит в стороне заката, и оттуда искренне сопереживали ей.

Восточный сосед сначала сильно взволновался из-за того, что судебное расследование стало слишком энергично копать во всех направлениях. Но мадам Богатая стойко молчала и некоторые важные векторы своей политики в бытность премьером старалась держать при себе. Это, видимо, пока устраивало все стороны.

Однако новый глава государства вдруг закусил удила и проявил такие черты характера, которые напоминали некоторые острые углы его биографии. Вот тогда и встал вопрос о лечении болеющей в тюрьме мадам в свободной и демократичной европейской стране.

Но парламент, придерживающийся иных взглядов на пошатнувшееся здоровье бывшего премьер-министра и на методы ее лечения, на это никак не соглашался. Упрямствовал, и все тут! Пусть к черту идет лукавая западная помощь нищей стране, пусть катятся они со своим Европейским союзом и со своей валютой! Истина ведь дороже!

Новый президент бы не возражал. Однако глаза его бегали туда-сюда. Больно уж вся эта помощь выглядела заманчиво! Но голос подать он опасался. Восточные соседи могли здорово рассердиться.

Площади и улицы столицы и главных городов вновь забурлили, задымили, завопили. Появились другие лидеры и потащили дальше расшатанную телегу независимости по той же старой, разбитой дороге. Новый президент с сомнительным прошлым и с очень неясным на тот момент будущим вновь в панике заметался, парламент продолжал скандалить, а правительство то срочно принимало присягу, то вдруг срочно же уходило в отставку.

О бывшем премьере вспоминали все меньше и меньше. Она перестала быть нужной теперь уже всем. И однажды исчезла. Исчезла, чтобы появиться у нас, в парк-отеле «Х», территорию которого невозможно разглядеть на картах Google, куда не заглядывает Интернет, где не светятся экраны телевизоров и не мерцают шкалы радиоприемников. Мадам заняла один из семнадцати роскошных апартаментов.

Ее здоровье, как я успел заметить, быстро пошло на поправку. Однако в чарующих глазах мадам застыло трепетное ожидание своей судьбы. Впрочем, сегодняшним днем ее мятежная судьба не заканчивается. Я-то знаю!

Я ничего не говорю ей об этом. Не смею. Не мое это дело.

Там, у нее на родине, уже случился очередной кровавый скандал. Он бушует, как ураган, сметая все на своем пути. Так бывает в природе: сначала две-три крупные, полновесные капли, кажущиеся облегчением от зноя, но потом вдруг обрушивается на голову неудержимый ливень, и ревущий смерч рвет на куски землю.

Только кое-кто из нас, из обслуги, имеет возможность припасть к Интернету и понять, что происходит за пределами парк-отеля «Х».

Я уже знаю, что за Олесей Богатой летит самолет. Это решили хозяева. Ее отвезут домой и «обрадуют» тем, что страна с треском и болью дробится на три неравные части, над одной из которых, возможно, вновь вознесут ее. Она сначала станет кокетничать, уверяя, что с нее хватит, что устала, а затем начнет отчаянно биться за единство страны и за свое в ней место, но, если не остановится, задохнется от дыма, ослепнет от слез и оглохнет от воплей ненависти.

Но она непременно проиграет, потому что любой народ всегда следует жестокому правилу: с глаз долой – из сердца вон.

Ее старый партнер, бывший президент, давно уже растворился в дымном прошлом страны, а новые «друзья», пришедшие взамен всем своим не очень удачливым предшественникам, вылезли из дымного будущего. Они хитры, богаты, тщеславны, по-своему даже умны, но по-человечески, то есть по большому счету, все же неисправимо глупы.

Умны – потому что ищут поддержку лишь в стане сильных (как им кажется!), пусть даже чуждых их народу по духу и по конечным целям; а глупы – потому что в далеких краях найти возможно лишь хозяина или раба. Если ты сильнее, то найдешь раба, а если слабее – то хозяина.

Тот, что был с уголовным прошлым, считавший себя законным президентом, исчез где-то в политических зарослях восточных земель. Он тоже все время пребывал в поисках хозяина, но ведь и не каждому хозяину нужен трусливый раб. Иногда все лучше делать самому. Хозяин – он ведь и есть хозяин!

Так теперь складывалась жизнь для Олеси на воле.

Тем не менее госпожа Богатая – тот самый уникальный случай в нашем парк-отеле, когда еще отрыта дорога назад. Но назад ли это? Или в другой парк-отель, если он существует? Просто отложили до других нелегких времен.

Солнце-то все равно должно восходить только на востоке…

Я бы и забыл эту даму со столь драматичной историей, если бы не воспоминания, связанные даже не с ней, а с одной большой семьей у нас, в Бразилии. Дело в том, что история «независимой» страны, куда улетела наша очаровательная Олеся, очень живо мне напомнила историю той семьи. Там тоже кое-кто рвался в «независимый» загон… И дорвался, черт бы их сожрал, дураков несчастных!

Много лет назад, когда я еще был подростком и надоел всем в округе своим дрянным характером и дурацкими манерами, мать отвезла меня на крупную родовую фазенду в семью старика Аугусто Кордейро. Фазенда эта и прилегающие к ней плантации кофе, тростника и хлопка славились не столько тем, что были одними из самых богатых владений на западе страны, сколько тем, что великолепно управлялись всего лишь одним человеком – мудрым стариком Аугусто Кордейро.

Имел этот старик столько всякого разного, кроме плантаций, что потом в судах судьи и адвокаты тратили по целому дню, чтобы просто перечислить это. Это и гигантские загоны для лошадей, стада быков и коров, отары овец, две свиные фермы, птичник размером с дом, пастбища, угодья, скотобойня, похожая на целую фабрику, несколько громадных холодильников, две молочные фермы, дубильня, мельница и много-много еще всякого разного. А еще поля, свои дороги, громадные амбары для зерна, десятки хранилищ для сена и кормов… Говорю же, если перечислять, то и дня не хватит!

Но главное, что имел Аугусто Кордейро, так это его двенадцать взрослых сыновей (самому младшему из них, когда я приехал, исполнилось лет пятнадцать или шестнадцать), четыре дочери, сорок семь внуков и еще видимо-невидимо племянников и детей разных кузенов и кузин. Все молодые родственники были работоспособны и исполнительны. Никаких пьяниц, наркоманов или бандитов в двадцати трех постройках фазенды старика отродясь не было. В центре небольшого городка (а как его еще назовешь!) высился его огромный дом с колоннами, фонтаном, посадками, а вокруг разместились разные строения, где жили родня и работники.

Моя мать была знакома с женой Дона Аугусто. Та и предложила ей прислать меня. Мать потому согласилась, чтобы, во-первых, выбить из моей пустой башки сан-паулускую дурь, а во-вторых, заработать немного на учебу в следующем году, о которой она мне все время талдычила. Делать я ничего не умел, но супруга Дона Аугусто заверила, что, по крайней мере, к секретарскому и счетному ремеслу старик меня приучит. Ему якобы все время требовались более или менее грамотные работники в головную контору.

Вообще-то старик постоянно нанимал со стороны десятки людей для самых разных работ, предоставляя им кров и сносное питание. Единственное, что требовалось, – не болтаться попусту во владениях, не отказываться от дела, не пить спиртного, не принимать наркотики и не портить девок. А так – делай, что пожелаешь! Правда, я не знаю, что еще, кроме того, что нельзя, можно пожелать для души, но правила есть правила. И уж коли нанялся, делай, как велено. Иначе зачем ты сюда приперся?

Старика очень уважали не только в округе, но даже еще в двух западных штатах. Там ценили его продукцию: мясо, молоко, масло, шкуры животных, зерно, кофе, хлопок, тростник. Да и много чего еще. А какие лошади у него были! Загляденье прямо! А быки! Звери, а не быки! Их отбирали на главные «торадо» в году. У нас так корриды называют. Да что быки! А свиньи, птица, овцы… Все там было самым лучшим, самым чистым и здоровым.

Мудрец он был, этот Дон Аугусто. А ведь начал лет за сорок пять до этого с одного скромного загончика для лошадей и с маленькой одноэтажной фазендочки в тех же местах. У него тогда всего двое маленьких сыновей было, одна дочь и молодая красивая жена. Это потом они уже нарожали кучу детишек.

А еще старика уважали в банках. Ему давали кредиты, как у нас в Сан-Паулу, в нашем цветном квартале, девкам – поцелуи. Хочешь? На! Хочешь больше? На еще! Дай только немного подержаться за тебя. И сама подержись…

Всем, абсолютно всем командовал этот старик – невысокий седой худой человек с узловатыми крестьянскими руками и умными карими глазами.

Он был очень немногословен. Но когда требовалось что-нибудь сказать, Дон Аугусто умел вставить такое словечко, что после него вообще не имело смысла говорить. Вот какой был славный старик!

Сборищ он не любил, сам никуда не ездил и у себя редко кого принимал. Считал это пустым делом, лишней тратой времени и денег. Болтунов терпеть не мог. Гнал их прямо с порога. Зато для своих устраивал дважды в год целые фестивали. С артистами, танцами и даже с фейерверком.

Я на одном таком был, когда у него работал. Ешь, пей даром! Только на следующий день – марш на работу, трезвый и здоровый. У него и своя тюрьма была, для дураков. Подержит там какого-нибудь вредного болвана день или два, а потом под зад ему коленом. Иди куда хочешь, только на глаза не попадайся.

Очень был справедливый человек, этот Аугусто Кордейро!

Я тогда, между прочим, тоже кое-что заработать сумел и вернулся к матери в Сан-Паулу вполне собою довольный.

А потом, спустя лет пять, до нас стали доходить нехорошие слухи о том, что старик Аугусто здорово разболелся, а перед тем умерла его жена. Дело попало в руки к ее кузине, молодой и сильной бабе. Однако тут якобы взбунтовались сыновья, а затем и племянники, зятья и еще какая-то глупая родня.

На глазах у беспомощного теперь старика они стали делить его угодья, постройки, скот, птичник, бойню, плантации, кожевенную фабрику, зернохранилища. В общем, все что ни попадя!

Фазенда распалась сначала на четыре неравных куска, а потом вообще рассыпалась. Всего лишь за год знаменитая богатейшая фазенда превратилась в два с половиной десятка «независимых» нищих хозяйств, которые даже друг с другом уже не могли конкурировать, а только воевали за свою дурацкую «независимость» от смертельно больного старика.

Говорят, там даже убийства начались. То один истерзанный труп находили, а то и сразу несколько. Полиция с ног сбилась. А старик лежал себе в своей спаленке один-одинешенек и только мычал не то от боли, не то от горя.

Однажды туда из самого Рио-де-Жанейро приехали крепкие парни синьора Пинто, известного в столице как Хулио-Удав за то, что безжалостно душил и поглощал все, что ему, грязному ублюдку, попадалось. Сам он бразильцем был только по отцу, а по матери – костариканцем. И родился в Коста-Рике, в какой-то деревне. Это я точно знаю! Потом жил в Нью-Йорке и в Чикаго. Разбогател на торговле оружием и наркотой и только после этого приплыл на собственном судне в Рио. Ему уж тогда лет сорок было, а то и больше.

Он сразу стал всех покупать, а кого не сумел купить, придушил и проглотил. С ним очень быстро сговорились наши главные бандиты. Сила – она ведь и есть сила! Тут легче договариваться и делить рынки, чем воевать и гибнуть.

Я его видел всего один раз. Жирный такой, с красной пропитой рожей, в белом костюме и в белой шляпе, а еще с маленькими золотыми очками на мясистом носу.

Так вот этот Удав решил проглотить многие владения и фазенды на западе, аж в трех штатах. Это ему почти удалось. Но вот фазенду старика поначалу никак не мог сожрать.

Тогда старик еще был здоров и все держал в своих узловатых руках. Дети и родня старика вполне могли оказать жестокой банде серьезное сопротивление, да и сам старик, оказывается, разбирался не только в мясе, молоке, кофе и тростнике, но кое-что соображал и в военном деле. Кроме того, за него горой стоял один из самых крупных банков в стране, заинтересованный в выплате больших кредитов. А у банка были надежные связи в полиции и в судах. Если бы старик не разболелся, этого Удава самого бы слопали целиком.

Но не успел Дон Аугусто после смерти жены слечь в постель, как его сыновья, дочери, зятья и племянники стали отстаивать каждый свою долбаную «независимость». Вот тут дело у бандита Хулио Пинто по кличке Удав пошло как по маслу. Сначала этот гад сговорился с несколькими сыновьями и зятьями старика, потом одного за другим «проглотил» вместе с семьями и владениями. Словом, эти идиоты в конечном счете потеряли все.

Старик однажды помер, а кузина его жены, которая сначала взялась всем управлять, вышла замуж за чилийского военного и смылась с ним. Но сначала продала свою очень немаленькую долю буквально за бесценок людям Хулио-Удава. Они на нее наехали, как обычно, и заставили все отдать. Банк отказал распавшейся семье в кредитах и даже что-то у них тоже заграбастал. А потом продал долги семьи Хулио Пинто за сущие гроши.

Сыновья старика и зятья с племянниками, наверное, думали, что они унаследовали от достойного Дона Аугусто Кордейро не только фазенду, угодья, скот, плантации и прочее богатство, но и его необыкновенные мозги. На самом деле мозги и сердце имел только старик, а они, дураки, были всего лишь крепкими конечностями их общего семейного тела. А ведь решили, что могут запросто прожить сами, без помощи его мозгов и сердца. Уроды!

По миру они пошли, и их дети, и внуки, а значит, потом еще и правнуки пойдут. Старик-то об этом думал, потому и был строг с ними.

Я потом кое-кого из этих идиотов встречал в Сан-Паулу и в Рио-де-Жанейро. Кто-то из них служил в малюсеньком банке на технической должности, мелочь какая-то, в которой ни считать, ни писать как следует не требуется, кто-то в полиции, а чаще они просто мыкались от одного гиблого дела к другому. И наркотой занимались, и проститутками, и оружием пытались торговать. Троих из них очень быстро посадили. Один с какими-то отморозками-революционерами связался, так его убили.

Двое, старший и средний сыновья, спились и подохли, две внучки каждый вечер раздевались в портовом кабаке в Рио под свист матросни и шоферни, а старшая дочь, уже в преклонном возрасте, умерла от передозировки героина. Думаю, просто покончила с собой. А в юности, многие воспоминали, была просто картинкой, так хороша! Я ее, правда, помню уже зрелой. Говорят, это ее муж и средний брат первыми начали делить богатство еще живого отца и тестя.

Вот тебе и независимость. Без мозгов и сердца она называется просто нищетой. А еще дуростью.

Все плантации и собственность покойного старика, все его земли, фазенду и прочие богатства потом уже не менее трех раз перепродавали, пока не загубили все под корень. Больше на той фазенде никто не живет, потому что ее самой со всеми чудесными постройками уже давно нет.

Да и могилу старика, его жены и нескольких сыновей и дочерей на их семейном кладбище никто не посещает. Я в позапрошлом году случайно оказался там и нашел только обрушившиеся памятники и проваленные могилы. Все рассыпалось в прах. Меня поразило, что так быстро. Всего-то за какие-нибудь неполные два десятка лет. А я ведь еще помню их огромную семью, завидное богатство, веселый фестиваль и мудрые глаза старика. И детей его помню, и внуков, и зятьев…

Вот как бывает, когда кто-то думает, будто тоже может быть сердцем и мозгом большой семьи, как ее глава, а на самом деле он в лучшем случае желудок или обыкновенная глупая конечность. Я бы сказал, чаще он даже оказывается кишечником, из которого лезет на волю всякая смрадная гадость.

Если уж в одной семье такое может случиться, что говорить о распадающейся огромной стране! Дело даже не в том, что на всех хватит Удавов, а в том, что в каждой семье всегда есть свои несчастные дураки. Достаточно одного. А если их много?

* * *

В самом дальнем зале основного ресторана за большим столом, в тени цветистой арки, скромно сидели две англичанки: одна бледная, прозрачная и худая, как лист из гербария, Кейт, а вторая – полная и румяная, как сдобная булка, Джулия. Кейт было на вид года сорок два, а Джулии – не больше тридцати пяти. Впрочем, худым женщинам обычно дают на вид больше лет, чем они в действительности прожили, а полным – меньше. Но я точно знаю их возраст. А еще знаю, что они лесбиянки и любовницы. Причем та и другая официально состояли в браке с мужчинами. У Кейт есть сын Джеки, он студент медицинского колледжа в Лондоне.

Однажды я уже упоминал этих дам, когда перечислял самых заметных для меня клиентов. Если кому-то надо, пусть вспомнят, а если почему-то не сумеют – не беда.

Говорить о каждой из них в отдельности не имеет смысла – они словно единое целое: привязаны друг к другу, живут в одном обширном апартаменте, располагают одним банковским счетом и попали сюда по одной и той же причине.

Сейчас не принято замечать людей с отличной от привычных стандартов половой ориентацией. Мне это кажется оскорбительным прежде всего для них, ведь приблизительно так поступают и с инвалидами: неприличным считается даже просто отвести глаза, отвернуться, когда такой человек вдруг оказывается в обществе здоровых людей. Это все равно как привязать себе указательный палец к ладони, оставив свободными все остальные, и тем самым намекнуть, что этому пальцу есть куда и на кого указывать.

Все это оборотная сторона человеческой агрессии – та же, но с другим знаком или, если хотите, полюсом. А полюса, как известно, имеют свойство меняться. Поэтому я, когда вижу их, улыбаюсь как можно более обыкновенно, сдержанно. Мне при моей должности вообще предписано улыбаться и кланяться с достоинством.

Как-то я с одной белой цыпочкой, наполовину венгеркой, наполовину австриячкой, попал на пару деньков в один премиленький шведский городишко. Кажется, он назывался Вадстеной. Городок расположился на уютном берегу одного из многочисленных тамошних озер – Веттерн.

Мы приехали туда на роскошном древнем 12-цилиндровом «Паккарде» выпуска начала тридцатых годов прошлого столетия. Этот престарелый стальной король довоенных автомобилей принадлежал отцу моей полувенгерки-полуавстриячки (папаша как раз был австрийцем), когда-то унаследовавшему его почти из русского правительственного гаража.

Это совсем другая история, но я все же скажу, что отец моей подружки в молодости работал в гараже у советского посла в Вене, а тот купил этот автомобиль для русского министра иностранных дел Молотова. Но в первый же день испытаний на улицах Вены русский шофер задавил ребенка. Машину задержали в полиции. Господин Молотов, видимо, не захотел иметь дело с этой неприятной историей, тем более что шофер был пьян, и распорядился срочно продать «Паккард» кому угодно.

Отец моей приятельницы оказался находчивым парнем: он «подмазал» коменданта посольства как следует, и тот продал ему автомобиль за бесценок. Всю Вторую мировую войну машину прятали в альпийской деревушке в старом сарае для сена. Потом пришли русские, потом они ушли, и наконец роскошный 12-цилиндровый «Паккард» вновь почувствовал своими, все еще почти девственными, колесами автомобильное шоссе. Но хозяин машины постепенно старел, стал слепнуть, и вот за руль древнего лимузина села его хорошенькая дочурка.

Ну, тут на некоторое время объявился я, довольно молодой еще обольстительный мулат, прилетевший в Вену по делам из Бразилии. Мы пасли там одного типа – вечного должника нашего заказчика. А тип слег в венскую больницу, и мы, несколько человек, вынуждены были зависнуть в этом королевском городе.

Я случайно в демократичном ресторане познакомился с хорошенькой курносой девчонкой на «Паккарде», показал ей, как нужно ездить на таких американских автомобилях и как надо объезжать таких хорошеньких девчонок на «Паккарде». Ей все это пришлось по вкусу. Мне тоже.

В середине лета шведы устроили ежегодный фестиваль антикварных автомобилей в Вадстене на берегу озера, и папаша-австриец, уже почти ничего не видевший, и в том числе цвета моей кожи, сам предложил нам с его дочуркой съездить на его «Паккарде» на тот съезд доисторических развалюх.

Я вообще-то не пойму, с чего это папаша-австриец мне доверился. Я бы на его месте не был столь опрометчивым. Впрочем, может, она ему все же сказала, что я мулат, и он почему-то решил, что это станет неплохим развлечением для его дочурки. Все же это очень экзотично – белая курносенькая полногрудая милашка под крылышком бразильского цветного паренька отправляется в далекое путешествие на старом роскошном «Паккарде» с сомнительной историей на толерантный север Европы. В этом, согласитесь, что-то есть. Так или иначе, мы поехали. Мне потом за это здорово влетело от хозяина в Сан-Паулу.

В Вадстене, на берегу озера, скучала уже несколько столетий старинная крепость. А еще там были огромный католический собор с захоронениями средневековых рыцарей и небольшой яхт-клуб. На фоне всего этого мы со своим «Паккардом» действительно выглядели экзотично.

Как-то во время ланча мы с моей полногрудой цыпочкой завалились в малюсенькую кофейню рядом с тем собором. Столиков на восемь заведеньице, с недурным кофе, со скромным набором бисквитных кексов, но, правда, с неплохим перечнем травяных ликеров.

Посидели мы там минут сорок, почти в пустом зальчике, и пошли к выходу, на соборную площадь. В узких дверях неожиданно столкнулись с шумной группой юных даунов. Вел их туда на кофе и на кексы худющий высокий бородатый швед лет тридцати пяти. От неожиданности увидеть разом вблизи такое количество веселящихся даунов, одетых к тому же крайне небрежно и безвкусно, мы оторопели. Хорошенькая мордашка моей подруги залилась яркой краской. Это ей вообще в моменты возбуждения было очень свойственно. Я же от испуга (да-да, именно от испуга, хотя меня никогда не пугали даже стволы, направленные мне прямо в лоб) разинул пасть и забегал по сторонам карими глазами.

А вы бы не испугались, если бы в тесной полутемной прихожей кофейни столкнулись с плотной хохочущей толпой лупоглазых подростков, с губ которых не то от радости, не то еще от чего-то непонятного стекали вязкие струйки слюней? Не в кино это увидеть или прочитать где-нибудь, как сейчас, например, а вот так – лицом к лицу! Они же похожи на инопланетян или на диковинное шумное племя. Кто знает, что у них на уме! Все говорят, они – добрые. Но пойди разберись в этом за пару секунд в темноте, на сытый желудок, да еще в чужой холодной стране. Дверь распахивается – а оттуда прямо на тебя тяжело обрушивается орущая, хохочущая лупоглазая толпа толстых слюнявых подростков.

Сопровождающий их швед, оттопырив свою курчавую бороденку, впился в нас таким ненавидящим, презрительным, холодным взглядом, что я мигом почувствовал себя и свою подружку законченными негодяями и даже уродами, то есть худшими представителями рода человеческого. А ведь мы тут просто кофе пили с мятным ликером. Она еще, правда, смолотила кусок английского яичного кекса.

Чертов швед явно решил, что никто не вправе смущаться от неожиданной встречи с его воспитанниками, то есть с больными от рождения детьми. Наше секундное замешательство, наверное, по его мнению, было то же самое, как если бы мы указали на этих деток пальцем и заявили бы вслух об их неполноценности. Клянусь, он подумал именно так!

Я так захотел двинуть этому шведу в самый центр его бороденки, что аж вспотел. Ненавижу провокаторов! А он, этот идиот, был именно провокатором. Получалось, что это не мы, а он всегда держал в своей больной голове убежденность в том, что эти дети «неполноценные», и всегда ждал случая, чтобы свалить это свое презрение к ним, несчастным, на первого встречного.

У меня в голове пронеслось, что он и пошел в услужение к ним лишь для того, чтобы задавить это подлое чувство в себе самом. Они – его беззащитная жертва его же мерзкого нрава. При этом они этого не знают и никогда не узнают. Он – насильник! Провокатор! Любое замешательство вокруг этих детей он считает своей мелкой победой над своими же страхами и своей же брезгливостью к ним.

«Вот, – кричит все в нем, – есть же люди хуже меня! Они презирают и боятся этих несчастных, а я окунаюсь в их слюнявый мир с головой и выхожу оттуда очищенным от смертного греха гордыни!»

Он тайно наслаждается любой искренней реакцией непосвященных людей и готов метать в их сторону ненавидящие, холодные взгляды. Может быть, я тогда и ошибся, но мне показалось, это как раз та его реакция и была паническим указующим жестом на тех, кто действительно не похож на нас от рождения.

С отношением к гомосексуалистам у таких лицемеров и ханжей, как тот бородач, тот провокатор, происходит почти то же самое. Это даже подлее, чем просто открыто ненавидеть и презирать их.

Кейт и Джулия – кузины. То есть родная сестра отца Кейт является матерью Джулии. Это не помешало им лет десять назад понять, что они ближе друг другу, чем обыкновенные кузины. Просто их знакомство зависело не от слепой случайности, а было запрограммировано самой природой. Все, что случилось с ними за последние десять лет, по-моему, находится в прямой зависимости от их взаимного чувства. Что касается меня, мне их жаль больше, чем других. Хотя понаделали они столько, что этого век не расхлебать ни каждой по отдельности, ни обеим вместе.

Я довольно долго болтался в Рио. Нужно было в очередной раз найти одного типа и проследить за его делами. Меня именно для этого отправил туда мой шеф из Сан-Паулу. Тот тип ему здорово попортил кровь. Его звали Тимоти.

Почему я его сейчас вспомнил? Ах да… Он тоже был человеком нестандартной половой ориентации. То есть он был убежденным и неисправимым гомосексуалистом. Я знаю, что одних исправляет время, а других убеждает в обратном. Но это их дело. Хотя мне не нравится. Порой даже противно.

Один такой парень с усмешкой сказал мне: «Попробуй, а потом суди». Во-первых, я никого не судил, а во-вторых, какого черта я буду пробовать то, от чего меня тянет блевать? Вам нравится, вы и пробуйте. Мне все равно. Единственное, что могу сказать: мерзавцев среди гомосексуалистов я встречал куда меньше, чем среди таких, как я. Может быть, потому что их меньше? Или потому, что они заняты тем, что отнимает все их душевные силы и вообще очень напрягает эмоционально? Им не до нашей суеты. Она у них своя.

Этот Тимоти влюбился в одного женатого парня, а тот над ним посмеивался. Однажды Тимоти предложил ему все свое состояние (нешуточное!) в обмен на взаимность, хотя бы телесную. И тот вдруг согласился. Он в конце концов разорил несчастного Тимоти до дыр. Я вернулся к шефу и доложил, что с Тимоти больше нечего спрашивать. Его пустил по миру жуткий негодяй. А еще подсадил на наркоту. Намеренно, чтобы тот поскорее окочурился.

Мой шеф (я о нем уже не раз вспоминал) был человеком очень непростым. Вроде бы временами ничего себе мужик, а временами – зверь и даже, я бы сказал, падальщик. На этот же раз он просто сошел с ума. Мне кажется, от той обидной мысли, что Тимоти когда-то увел у него хитростью и коварством почти миллион долларов, а теперь у того другая сволочь увела больше чем миллион. Значительно больше! Раз в пять. Что теперь с него спрашивать, с нищего наркоши? От такой безысходности кто угодно рехнется.

Спросили с того, с другого. Не с Тимоти. Из его наглой глотки вырвали свое кровное вместе с гландами. Шеф так выразился. Вот что значит не уважать человеческие слабости и даже пользоваться ими во вред не только этому человеку, но и другому, которого тот человек обидел первым.

Кейт и Джулия тоже заработали себе врагов. Но тут уже речь не о каких-то жалких пяти миллионах долларов, а о суммах совершенно другого порядка.

Кейт и Джулия

Все началось, когда мужья, узнав о столь обидной и неожиданной измене, почти одновременно выставили их за дверь, и обе женщины вынуждены были задуматься о том, о чем раньше за них думали их благоверные, – о средствах к существованию. А о них думать приходится так же, как о жизни вообще.

Джулия имела небольшой домик в окрестностях Лондона, в модном райончике Notting Hill. В 1999 году голливудская кинокомпания вместе с англичанами сняла там фильм с Джулией Робертс в главной роли. С тех пор этот район стал привлекать снобов и гламурных девиц. Стоимость домов взлетела вверх так, словно под каждым из них закопан клад пирата Моргана.

Джулия унаследовала дом в Notting Hill, рядом с Portobello Market[12], задолго до того, как продюсерам пришла в голову мысль создать тут свой шедевр. Она посмеивалась, что Джулия Робертс снялась в фильме лишь потому, что знала о своей толстой тезке, владеющей здесь домом и магазинчиком курительных принадлежностей и табака. Магазинчик, скорее даже лавка, достался ей от покойного дядьки по линии отца – от мистера Генри Кроу, бездетного и тяжелобольного человека, имевшего в жизни лишь две горячие страсти, окончательно его сгубившие, – курение трубок и торговлю.

Раньше Джулия жила с мужем в Hampstead[13], рядом с кладбищем, на котором когда-то, в стародавние времена, упокоился величайший фантазер планеты Карл Маркс. Дом и магазинчик покойного мистера Кроу в Notting Hill они сдавали датчанам, которые уже давно прижились в Лондоне и теперь вели оживленную торговлю недорогим табаком и трубками. Аренда приносила семье Джулии неплохой годовой доход, хотя за магазин семья получала не фиксированную плату, а всего лишь 15 % от прибыли датчан.

После решения Джулии и Кейт основать общий семейный очаг Джулия отказала датчанам и даже перекупила у них за немалые деньги (ее личные последние накопления) бизнес со всеми их запасами табака, трубок и всевозможным сопутствующим товаром. К прилавку встала Кейт, а финансовыми расчетами и улаживаниями неприятностей с налоговыми органами занималась, на правах главы новой семьи, Джулия.

Они решили переехать сюда и заняться семейной торговлей, когда побывали на зажигательном местном августовском карнавале.

Я знаю, что такое карнавал, потому что бразильянец по отцу. Когда жил в Бразилии, не пропускал ни одного ежегодного карнавала и даже тосковал по нему во время изнурительной работы в сумасшедшем доме в Нью-Джерси, в США, у моего полубезумного родственника. Но тогда я не мог вернуться в Бразилию по известным причинам.

Все, кто когда-либо посещал наши карнавалы, клянутся, что всю оставшуюся жизнь проведут именно здесь. Это же я слышал от эмоционально несдержанных туристов в Венеции. Но карнавалы заканчиваются, ветер разметает по улицам мусор, а в памяти остаются бессонные ночи, пропавшие кошельки, расквашенные носы, а у кого-то еще и венерические болезни.

Но в Notting Hill дело обстоит не так. Это же Англия! Тут все начинается вовремя, проходит по расписанию и заканчивается так же в положенный срок, как и началось. Потом жди последнего воскресенья следующего августа.

Кейт и Джулия, получив сдержанный заряд бодрости на очередном таком карнавале, окончательно решили порвать с семьями и переехать сюда. Но торговля не пошла. То ли датчане, переехавшие на соседнюю улочку и оставившие Джулии не лучший свой товар, переманили покупателей, то ли ни Джулия, ни Кейт торговать в розницу не были приучены, то ли им было вообще наплевать на чадящих капризных джентльменов.

Джулия не сумела уговорить налогового инспектора отсрочить выплаты налогов хотя бы на полгода, а банк, в котором еще старыми хозяевами, оказывается, был в обход всех законов заложен магазин, не считал возможным пересмотреть условия заклада. Магазин отлетел банку, который тут же сделал в нем свое малюсенькое отделение, а налоговый инспектор навалил на плечи двух женщин непомерный долг.

Перспектива бесконечных, изнурительных и страшно дорогих судов с банком, с датчанами, с местными занудами из администрации была настолько туманной, что не хотелось не только начинать весь этот тоскливый процесс, но даже и думать о нем.

Обращаться к своим бывшим семьям ни Кейт, ни Джулия не желали из гордости. За душой у них больше не было ни пенни.

Дело чуть было не дошло до долговой тюрьмы. Джулия шутила, что это единственный для нее способ наконец похудеть, а Кейт заливалась слезами и жалась к ней под сдобный бочок по ночам. Так и засыпали лишь под утро – одна всхлипывая, а другая печально улыбаясь в серую муть лондонского рассвета.

Однажды в полдень к ним требовательно постучали в дверь. Кейт в тот день куксилась от никак не заканчивающегося ленивого гриппа. Дамы тревожно переглянулись, и Кейт истерично вскрикнула:

– Они пришли за тобой, Джу!

– Наконец-то, – ответила, тяжело вздохнув, Джулия, – в таком деле хуже тюрьмы может быть только ожидание ее, дорогая. Прости меня!

– Нет! – расплакалась несчастная Кейт, утирая покрасневший от насморка нос и воспаленные от горя глаза. – Это ты прости меня, милая!

– Иди, Кейт, и открой им. Уж коли они явились, нипочем не уйдут без нашей крови. Будь они прокляты, алчные ублюдки!

Кейт уныло побрела к входной двери, а для этого ей надо было спуститься со второго этажа их уютного старого дома по узкой извилистой лесенке. Она замерла перед дверью, искоса взглянула на себя в зеркало, еще раз всхлипнула, потом гордо вскинула голову и решительно щелкнула замком. Дверь, однако, распахнулась от толчка извне, отбросив Кейт на полшага назад.

На пороге стояла высокая светловолосая женщина лет пятидесяти с широким славянским лицом, светло-серыми глазами и с кожей лица такой ослепительной белизны, точно она присыпала его мукой. Перед ступенями порога, за ее спиной, стоял клетчатый, под шотландские национальные цвета, гигантский раздутый чемодан на четырех черных колесиках и с высокой выдвижной ручкой. На ручке легкомысленно болтался крошечный плюшевый Тедди[14], который должен был, видимо, смягчить тяжелое впечатление, которое производили чемодан и его владелица. Ведь этот Тедди в свое время даже умудрился смягчить американцев, искренне впечатленных тем, что творил с ними президент-охотник и нобелевский лауреат Теодор Рузвельт.

– Разве Джулия не здесь живет? – бесцеремонно спросила белолицая дама, возмущенно вскинув ко лбу тонкие, выщипанные темные брови. От контрастной разницы цвета кожи и бровей казалось, будто она цирковой клоун.

– Здесь, – растерялась Кейт.

Она так обрадовалась, что к ним в дом заглянула незнакомая забавная клоунесса, а не злой хилый старик – налоговый инспектор, или (еще хуже!) посыльный из суда с повесткой, что радостно заулыбалась.

– Джу наверху. А вы кто, леди?

– Я не леди. Я – из Финляндии. Разве вы не слышите по моему акценту, милочка?

Только теперь Кейт заметила, что клоунесса нелепо растягивает согласные и фальшиво распевает гласные, как это делают, должно быть, настоящие финны.

– О да! Простите. У вас милый выговор.

– Глупости! У меня противный выговор. У вас так даже деревенщина не говорит. А я ведь столичный житель. Я из Хельсинки. – Она вскинула голову с такой же высокомерной гордостью, как это только что, перед тем как отпереть дверь, сделала сама Кейт.

Кейт отступила и приветливым движением руки пригласила гостью войти. Та чуть покосилась себе за спину, вновь вскинув тонкие стрелки выщипанных бровей, повелительно указывая на свой гигантский чемодан с торчащей кверху ручкой с хитрюгой Тедди.

– Ну, что замерли? – воскликнула она. – Берите же чемодан!

Кейт, совершенно растерявшись, бросилась вниз по лестницам и, пыхтя, ухватилась за пластиковую ручку чемодана. Но тот от собственной тяжести качнулся в сторону и мягко завалился набок. Тедди недовольно вздрогнул.

– Да что же это, милочка! – воскликнула дама. – Вы безрукая?

– Она не безрукая, Ритва Рийтта, просто твой саквояжик весит раза в два больше ее самой, – послышалось из мрака прихожей.

На свет выплыла Джулия.

– О! Джулия! Сестричка! – обрадованно воскликнула финка и широко раскрыла объятия.

Но Джулия на редкость ловко для ее тучности увернулась и с явной неприязнью посмотрела на вдруг осекшуюся даму.

– Прости, Джулия, дорогая моя! – неожиданно всхлипнула та, готовая разрыдаться. – Это все он, все этот проклятый Аймо, жирный боров! Он обокрал меня, оклеветал!

– Он оклеветал? – зло рассмеялась Джулия. – А я думала, это ты нас оклеветала! Разве не от тебя пришло письмо с такими незаслуженными упреками, что я долго не могла понять, не ошиблась ли ты адресом, отправляя нам свою бесцеремонную писульку. Мой муж… мой бывший муж… даже предположил, что ты двинулась умом.

– О нет, дорогая! – уже почти рыдала Ритва Рийтта. – Если я и двинулась умом, как справедливо предположил твой муж… то есть твой бывший муж, то лишь потому, что не могла пережить подлости моего бывшего мужа, этого чертового Аймо, чтоб ему гнить в преисподней, проклятому! Все деньги унес, мерзавец! До последнего цента!

Она вдруг осеклась и тут же, неведомым образом в секунду подсушив свои серые глаза, с почти неприличным, даже каким-то алчным, любопытством спросила:

– Так ты развелась? То-то я позвонила ему, а он ледяным голосом сообщил этот твой адрес. Боже! Как я сама не догадалась! Это ведь родовое гнездышко дядюшки Генри! Несчастный инвалид! До нас дошли печальные слухи, что он наконец отдал концы… Как жаль! Хоть мистер Кроу и был несносным старым бобылем, но все же, как ни крути, человек ведь… В некотором смысле… – Она оглянулась на растерянную Кейт. – А эта худышка твоя новая прислуга? Зачем ты ее держишь, дорогая! Она же не крепче муравья.

Джулия вспыхнула той яркой краской гнева, какой умеют пылать одни лишь пышки.

– Замолчи! Это не прислуга, а мой… друг… самый близкий, самый родной мне человек. Удивляюсь, что ты ее не помнишь! Это ведь Кейт, моя кузина. Ты должна была ее видеть лет восемнадцать назад у нас в Hampstead. Правда, тогда Кейт была еще слишком молода… Она моя дальняя родственница по линии покойной матери.

– Ах да, – хлопнула себя по лбу финка. – Кейт! Мышка Кейт. Она встречалась тогда с высоченным парнем, он что-то там делал в вашем Кембридже.

– Не что-то, – вдруг обиделась за бывшего мужа Кейт, – а был штатным инспектором по пожарной безопасности.

– Ох, прости, мышечка, – уже с симпатией посмотрела на Кейт финка. – А ты меня разве не помнишь? Тогда меня все называли просто Ритой. Еще ни один иностранец не запомнил моего полного имени. Как будто это не финское имя, а китайский иероглиф. А ведь так просто… Ритва, по-нашему, значит березка. Вот такая я!

Они долго еще препирались на пороге, но потом все же ввалились в дом, вместе с трудом подняв тяжеленный чемодан.

С того появления финки и начался их долгий путь к нам.

На первых порах, правда, показалось, что она – их спасение. О! Если бы они тогда знали, что территория, на которой сейчас безвыездно живут, когда-то частично принадлежала ей и ее появление – дурное предзнаменование их будущей судьбы!

Парк-отель «Х» впервые заглянул к ним в тот полдень под видом шумной и бесцеремонной Ритвы Рийтты. Только ведь и она этого еще сама не знала, да и знать не могла.

Финка выслушала историю подруг, с каждой из которых состояла в каком-то очень дальнем родстве, и наконец лучезарно улыбнулась.

– Леди! – заявила она авторитетно. – Вы не с того начали.

– А с чего нужно было? – спросили дамы в один голос и совершенно одинаково округлили глаза.

Ритва Рийтта победно усмехнулась:

– Вы повесили на себя старую никчемную табачную лавку, поддались этим жуликам-датчанам. Впрочем, они кого угодно надуют, таковы они все. Похуже шведов и норвежцев. Уж вы мне поверьте. А хуже этих могут быть только латыши и, уж конечно, эстонцы. Если бы вы знали, сколько раз все эти мошенники пытались надуть меня! Меня!!! – Она многозначительно подняла кверху палец. – С ними нельзя иметь дело.

– А с кем можно? – наивно поинтересовалась Кейт.

В это время они пили чай с тостами. Чашечка даже опасно качнулась в руках финки.

– Со мной! Верить можно только мне! Никому больше!!!

Дамы недоверчиво переглянулись, но Ритва Рийтта на этот раз не дрогнула ни одним мускулом своего белого мучного лица.

– Да! Да, леди! Мне.

Ярмарка тщеславия, столь знакомое англичанам с незапамятных времен развлечение и воспетое еще Теккереем, шумно ворвалась в скромный дом двух уже почти отчаявшихся дам.

Ритва Рийтта пустилась в пространный рассказ о своих победах и поражениях (исключительно, конечно, по вине мошенников и дураков со всей Европы и из Северной Америки), и леди узнали о ней много любопытного.

Оказалось, все эти годы финка занималась скупкой и перепродажей недвижимости: сначала в Финляндии, потом в странах Балтии, затем в Южной и Восточной Европе, далее в штате Техас, в Таиланде и еще бог знает где. Она владела несколькими десятками мелких и крупных квартир в разных странах мира, кусками земли и сельскохозяйственных угодий, лесов, гор и даже обширной степной территорией в Крыму, в пяти километрах от восточного украинского побережья Черного моря. Что-то еще было у нее на узкой береговой полоске Монтенегро и Хорватии.

Поражало, как она удерживала в голове все это богатство.

Я припоминаю, у нас в Сан-Паулу был старик, который когда-то скупил в Бразилии, Чили и Перу десятка два земельных наделов. Потом его поразила болезнь Альцгеймера, и он не то что не помнил, где и что ему принадлежало, но однажды забыл, как его самого зовут. Все его земли оставались невостребованными и чаще всего неогороженными, хотя и оформленными на его имя. Многие из них уже давно были похищены и застроены различными наглецами, а кое-где местные крестьяне ежегодно, а где-то и дважды в год собирали на них урожай в свою пользу.

О том, что владельцем земель был этот странный старик, родственники (двое молодых парней, с одним из которых я когда-то делил одну разбитную девку) узнали только после его смерти. Они нашли в ящике древнего секретера документы на владения. Знали бы вы, что им пришлось пережить, чтобы вернуть хотя бы часть этих земель под свой контроль! Сколько денег потратили на адвокатов и на взятки полиции и чиновникам, сколько пота и даже крови пролили, сколько бумаг исписали… Кое-что они были вынуждены уступить или продать за бесценок: например, два куска земли в Перу и один в Чили. А кое-что все же отвоевали. Правда, один из парней потерял за это время ухо (отрезали крестьяне в поселке недалеко от Рио), а второй разошелся с женой и в дым разругался со своими же родителями.

Вот что значит плохая память и непредусмотрительность алчных людей, когда они ни с того ни с сего начинают скупать земли, дома и апартаменты. У нашего старика, правда, были только земли, а у финки в списке владений – еще и жилые постройки.

Вот тогда и выяснилось, что кусок земли, на котором сейчас живут Джулия и Кейт, а именно где теперь стоит парк-отель «Х», когда-то тоже принадлежал финке. Она купила его у одного болгарского жучилы-посредника буквально за бесценок. Ее кусок земли числился под видом сельскохозяйственных угодий и в годы кризиса совершенно потерял в цене. В стране вообще уже лет семь никто почти ничего не возделывал, а крестьяне разбежались по городам и теперь торговали на смрадных рынках всякой малосъедобной дрянью.

Я бы рассказал о том, как она за взятку местному мэру (за старый ржавый «Кадиллак», присланный ей всего за тысячу долларов ее приятелем-мошенником, тоже, между прочим, финном, из Техаса) перерегистрировала эту землю и получила разрешение на застройку на ней, однако, боюсь, придется припомнить всю историю с появлением парк-отеля «Х». Я это еще сделаю, но позже.

И все же не могу не сказать: этот кусок земли у Ритвы Рийтты буквально вырвали из глотки чуть ли не вместе с гландами. Ей, правда, заплатили, но не столько, сколько она рассчитывала. Хорошо еще хоть ноги тогда унесла.

Она предусмотрительно не стала распространяться об этом дамам. А напрасно! Может быть, они бы предпочли, под впечатлением лишь одного этого рассказа, реанимировать свою скромную табачную торговлю, а не пуститься во все тяжкие со скупкой и перепродажей земельных угодий в предкризисной Европе.

Так или иначе, дело закрутилось, завертелось и стало стремиться к жаркому своему зениту.

Финка на пальцах объяснила дамам, что скупка и перепродажа недвижимости – золотое дно, Клондайк, беспроигрышная лотерея исключительно в пользу смелых и решительных. Нужна лишь самая малость – заклад их лондонского имущества в банке, получение на основе этого финансового кредита, а дальше – смелость, решительность и расторопность.

Оказалось, ей самой уже нечего закладывать, так как все, что у нее было, полгода как арестовано за долги трем финским и одному немецкому банку, а то, что она сумела спрятать от общественности, украл ее жирный Аймо. Он тоже посчитал, что Ритва ему должна, потому что заложила их квартиру и виллу в Лахти в одном эстонском банке за очередной кредит, с помощью которого пыталась вывернуться из неприятностей по другому кредиту, уже в болгарском банке. Однако вывернуться не удалось, и семейные владения ушли с молотка.

– Но это была досадная случайность. – Она легкомысленно помахала крупной, как у крестьянки, белой ладошкой. – Все из-за этого осла Аймо.

Она в очередной раз посетовала на то, что он еще не горит в аду.

Джулия испугалась, что неожиданное появление дальней финской родственницы в их лондонском доме как раз и связано с необходимостью отхватить еще один мошеннический кредит и она уже почти втянула их в свои проблемы.

Но Ритва Рийтта всерьез обиделась. Даже вскочила со стула и опрокинула на дядюшкин персидский ковер чашку с остывшим чаем. Стала верещать, что пришла сюда не как неудачница и нищая, а как белый ангел, единственно способный выручить из долговой тюрьмы Джулию и ее никчемную мышь Кейт.

– Тебя посадят! – кричала она. – И это ты… ты… мне говоришь! Да как ты смеешь! Лично мне никто не угрожает, потому что во всех европейских банках знают, что я деловой человек и надежный партнер. За мной ведь не гоняются судебные приставы! Ну, как хочешь. Делай как знаешь.

Кейт с отчаянием схватила Джулию за полную руку и умоляюще заглянула ей в глаза. Она сейчас была готова на что угодно, лишь бы спасти подругу, а заодно и себя. Джулия тяжело вздохнула и мрачно ответила:

– Не ори, Рита! Сядь, черт бы тебя побрал! Ты уже испортила дядюшкин ковер. Хорошенькое начало нашего сотрудничества, нечего сказать! Ладно, я согласна. Но! Никакого самоуправства, никаких тайн от нас! Все должно быть точно рассчитано. Мне нужен подробный и ясный бизнес-план. Все переговоры с банками и с клиентами буду вести только я. Ты – лишь наш консультант… и партнер. Младший партнер. Вот так!

Последнее она сказала столь решительно, что и Ритва Рийтта, и Кейт ошеломленно переглянулись. Такой они ее еще не видели.

Ритва Рийтта сначала попыталась отбить себе кусочек влияния в новом предприятии, но Джулия посмотрела на нее так, что финка прикусила язык. Джулия отдавала себе отчет, что Ритва Рийтта авантюристка и даже, наверное, аферистка, но она, во-первых, не знала еще всех рифов в предлагаемом финкой деловом фарватере, а во-вторых, у нее не было выбора: или долговая яма в Лондоне, или свободное плавание по мировому океану кредитных страстей и дорогой недвижимости.

И плавание началось!

Два банка на удивление быстро выдали новому предприятию под названием «Три леди» гигантский кредит, который никак не окупался домом и лавкой в Лондоне. Думаю, этому поспособствовала Ритва Рийтта, у которой имелся близкий приятель в Техасе, пройдоха и расчетливый негодяй, по происхождению финн. Как будто они когда-то с Ритвой Рийттой вместе учились в выпускном классе в Хельсинки, и даже одно время он за ней, в молодости весьма миловидной девицей, ухаживал. У этого техасца были связи во многих банках мира. Он своим длинным носом чувствовал, где можно поживиться. Официально же за ним числился лишь салон подержанных автомобилей в Далласе. Одно время они с Ритвой Рийттой неплохо заработали на поставке американской авторухляди в Россию и Восточную Европу. Это и стало ее стартовым капиталом в первых авантюрах с недвижимостью и землей.

До этого Ритва была посредником в одной тихонькой фирмочке со штаб-квартирой в русском Петрозаводске по продаже деревообрабатывающих станков, биотуалетов и гробов.

В первой половине девяностых годов вдруг обнаружилось, что в России в огромном дефиците дешевые гробы. Что-то у них там происходило, и населению почему-то срочно понадобились гробы. Ритва Рийтта со своим кабаноподобным муженьком Аймо срочно скупали в окрестностях Петрозаводска самую дешевую разносортицу древесины, годившуюся лишь на растопку барбекю, протаскивали этот мусор через границу за мелкие взятки таможенникам с обеих сторон. А потом шестеро вечно пьяных рабочих, выходцев из так называемой русской Финляндии (этнические финны, вынужденно оставшиеся в СССР после Второй мировой войны в соответствии с какими-то земельными репарациями), сколачивали сотни гробов.

Дальше по цене на несколько порядков выше изначальной стоимости щепок, из которых и сооружались гробы, их продавали в России как качественный товар. Разумеется, через границу перевозили вновь за взятки, но уже куда крупнее!

Один из покупателей, директор небольшого московского кладбища, охваченного деловым бумом, как-то на глазах у Ритвы Рийтты и Аймо с возмущением проломил кулаком гнилую крышку одного из поставленных ими гробов.

Аймо, в стародавние времена работавший в Вологде бригадиром финской иностранной бригады наладчиков оборудования, неплохо знал не только решительную манеру русских плутов давить на партнера, но и помнил многие слова и словосочетания из русского устного словаря, которые сразу определяли местоположение каждого одушевленного и неодушевленного предмета во вселенной.

– Твою мать, так-растак, туда-сюда, сзади-спереди! – яростно заорал он, округлив глаза и скалясь во всю свою зубастую пасть. – Ваши долбаные покойники с какой стороны будут лупить по крышкам гробов, изнутри или сверху, как ты, чертова кладбищенская задница?!

Директор оторопело развел руками.

– Да у нас тут два покойника вывалились из гробов сквозь дно, когда их несли к ямам! Это из вашей прошлой партии товара.

– А еще говорят, в России голод! Перекормили народ… Из гробов уже вываливаются! – грубо прервал его Аймо, криво усмехнулся и вдруг потряс своим громадным кулаком в воздухе. – Если не хочешь этот первоклассный товар, мы с радостью отдадим его твоим конкурентам. Пусть они хоронят своих покойников на радость им, их близким и вашему мудрому правительству. Понял меня, умник?

Умник, разумеется, все понял, потому что они, сбросив самую малость за рассыпающиеся гробы, наконец ударили по рукам.

На этих дефицитных поставках Ритва Рийтта и Аймо заработали кругленькую сумму. Они с волнением просматривали газеты, не утихнет ли кавказская и уголовная бойня в России, не шагнет ли вперед, в мировую цивилизацию, ее бесплатная медицина. Их это беспокоило, потому что, если утихнет и шагнет, спрос на их гнилой товар резко упадет. То есть съежится спрос.

Но он еще очень долго не съеживался. Да и позже уже отмечался то резкими всплесками, то непродолжительными спадами. Однако серьезный бизнес не может постоянно зависеть от таких неустойчивых экономических элементов, как междоусобные войны, криминальные разборки, различные убийственные инициативы правительства, темпераментное законотворчество парламента, дичайший рост цен на все лекарства разом, обрушение той самой бесплатной медицины и прочее. Поэтому предприимчивая финская семейная пара, сняв верхушку со своего на редкость эффективного проекта, решила обратиться к той же физиологии, но уже для пока еще живых клиентов в России. Они начали торговлю биотуалетами.

Вот тут они погорели уже всерьез!

Как-то в самом начале этой серии деловых проектов они без всякой предварительной оплаты поставили в одно русское государственное ведомство, занятое установкой туалетов в общественных местах, огромную партию этих биогоршков. Изделия в Россию пришли в двадцати грузовых вагонах, но тут вместе с этим «туалетным» ведомством рухнуло все правительство. То есть сначала рухнуло правительство, а потом оно уже увлекло с собой самые разные ведомства, включая и это.

Очередной молодой премьер-министр, человек скорый на решения, одним из первых своих постановлений закрыл старое «туалетное» ведомство как нерентабельное и неперспективное, а до нового у него руки так и не дошли. Пришел следующий премьер, заметно старше первого, который об этом вообще ничего даже слышать не желал. Единственное, что он делал с утра до ночи, так это боролся с коррупцией и казнокрадством. То есть запрещал все подряд, без разбора.

Биотуалеты простояли около года в тех двадцати вагонах в самом дальнем тупике одной из железнодорожных станций столицы России, а потом кто-то очень ушлый из ближайшего окружения последнего премьера распродал их по всей стране, называя, правда, эту акцию «гуманитарной помощью». Еды, дескать, мало, а та, что есть, – слишком дорогая, так хотя бы отхожие места как-то компенсируют насущную продуктовую проблему. Как это возможно, то есть где тут логика, никто понять не мог, но почему-то «гуманитарные» туалеты были не подарены, а проданы по бешеной цене энергодобывающим компаниям и администрациям крупных городов. А Ритве Рийтте и ее мужу Аймо срочно, без объяснения причин, закрыли въездные визы. Деньги окончательно пропали. Не прошло и года.

Вот тогда Ритва Рийтта и обратилась за помощью к своему старому вздыхателю в Даллас. Первое время от него поступали лишь ржавые перекрашенные автомобили для продажи в Восточной Европе. Потом стали приходить модели поновее и поприличнее. А уже позже этот бизнес был заменен на скупку земель и недвижимости в том же дальнем углу Европы.

Громадный парень Аймо не то приревновал жену к техасскому финну, к этому усатенькому хлюсту, не то, пересчитав свои убытки, вдруг предъявил своим партнерам серьезные претензии. Между супругами начались ссоры. Дело доходило даже до драк. Однако Аймо одолел. Он просто украл все, что можно было украсть, и скрылся.

Всего этого англичанки не знали. Хотя обе чувствовали: финка что-то скрывает. Потому-то Джулия и запретила ей влезать на первых порах в дела новой перспективной компании «Три леди».

Джулия всерьез занялась изучением рынка недвижимости, динамикой цен, условиями, гарантиями и прочей чепухой. Я говорю «чепухой», потому что в действительности никто не знает, что, где и за сколько будет продаваться, кто и почему даст под это кредит и когда все рухнет к чертовой матери. Не знает, так как это зависит вовсе не от качества продукта, а от десятка других факторов, которые чаще всего работают на разных плутов, порой вообще очень далеких от материального продукта, потому что это – законченные прохиндеи, зарабатывающие на несчастьях совершенно посторонних для них людей, а главное, безразличные и холодные, как покойники.

Я не стану расписывать, что это за мерзавцы такие, но уж поверьте: большинство кризисов и разрушительных рецессий зарождаются не на земле, по которой мы все ходим, а в дорогих кабинетах, расположенных на высотных этажах всего нескольких известных всему миру небоскребов. Я бы сказал, пусть это останется на совести мошенников, но не скажу, потому что такой субстанции у них нет от рождения, иначе бы они не были теми, кем являются. Почему же тогда совесть должна быть у меня?

Как-то мой приятель в Рио влез в роскошную квартиру одного такого засранца, безжалостно разорившего за год до этого его семью, связал двух слуг и вывез оттуда все ценное, что нашел. А в квартире, в постели, лежал паралитик – отец хозяина, того самого засранца, тоже, говорят, редкий ублюдок. Сынок в него.

Так вот, мой приятель поднял старика паралитика на руки и аккуратно переложил на старый загаженный матрац, прямо на пол. Он нашел матрац в кладовке. Хозяин квартиры, оказывается, бережливая была сволочь. Кровать же, очень дорогую, с бронзовыми обнаженными фигурками баб на углах, вынес с помощью трех своих помощников.

Его потом спросили:

– Где была твоя совесть? Разве можно так обращаться с больным и беззащитным стариком?

А он спокойно ответил:

– А где была совесть его сына, когда он разорял моих стариков и жену с двумя детьми? Почему у меня она должна быть, а у него нет?

Думаю, он определенно в чем-то прав.

Дело у дам пошло угрожающе быстро. Ими скупались земли, апартаменты, виллы, а потом и дворцы в восточноевропейских странах, совсем недавно связавших свою судьбу с государствами – титанами Единой Европы. Их валюты обесценивались, продукция уже не могла конкурировать на общем рынке, рухнули промышленность, сельское хозяйство, наука, образование, медицина. Обнажились жирные задницы у армии и полиции. Однако в алчных руках больших и малых пройдох в этих странах оказались недвижимость и земля с лесами, озерами и даже с горами. Их хваленый коммунизм дал трещину не столько в экономике, сколько в их долбаных мозгах. Они у всех на глазах в одночасье растеряли то, чему так болезненно долгие десятилетия завидовал весь остальной мир. Каждый торопился поскорее набить деньжищами свои счета в банках, а банки, нередко становясь деятельными посредниками между скупщиками земель и покупателями, раскручивали этот убийственный маховик.

Чтобы дело не стояло на месте, дамы постепенно перепродавали кое-что из купленного, возвращали часть кредитов, брали новые и вновь покупали, продавали, закладывали, консервировали и так далее. Они давно выкупили свой первый заклад – домик в Лондоне, и теперь лишь наслаждались жизнью в европейских странах, где у них появились десятки дорогостоящих объектов. Постепенно они стали вкладывать деньги в строительный бизнес. И тут столкнулись с совершенно незнакомым им миром, контролируемым мафиозными группировками, испокон веков отмывавшими свои сомнительные бабки именно в этом бизнесе. Сначала случались ссоры, сыпались угрозы, но постепенно Джулия научилась ладить и с этими людьми, а те, почувствовав, что английские и финская леди весьма перспективны, даже стали доверять им некоторые свои секреты.

Интерес к предприятию «Три леди» проявила и полиция. Но Джулия наняла солидную юридическую фирму, которая начала обслуживать интересы новой компании, и, надо сказать, успешно.

За восемь лет трудов на счетах леди в общей сложности собралось несколько десятков миллионов евро, а их материальный багаж оценивался уже почти в полный миллиард. Джулия и Кейт почти не замечали, как идут по головам несчастных людей, вынужденных отдавать им последнее, лишь бы продлить свою финансовую агонию на пару лет.

Они наконец поняли, что деловая жизнь больше похожа на бескомпромиссную войну, чем на привычный им сентиментальный мир. Постепенно с этой мыслью свыклись, а вскоре вообще забыли свои прежние принципы. Дамы почти согласились с тем, что мир похож на ванночку, наполненную разбавленной всякими нечистотами кровью, и при определенной привычке в этом омерзительном коктейле вполне можно омываться и даже очень неплохо себя при этом чувствовать.

Во всяком случае, мысли о нравственности бизнеса, которым они были заняты, и вообще о принципах порядочности их больше не беспокоили.

Крах предприятия случился по вине Ритвы Рийтты. Она однажды пригласила к своим деловым подругам в Париж своего техасского дружка. За ними там числились три роскошных апартамента и обширный офис продаж с десятком работников – молодых, циничных и до неприличия расторопных жуликов. Высокий худощавый мужчина лет пятидесяти, со смешными рыжеватыми усиками, похожими на истрепанную зубную щетку, и с холодными светлыми глазами, выложил перед дамами папку с новым бизнес-планом.

Это был гигантский инвестиционный проект, в основе которого лежало ипотечное кредитование недвижимости в США и в некоторых развитых странах Европейского союза. Фактически дамам предлагалось войти в пиратский сговор с двумя крупнейшими американскими банками по обороту ипотечных кредитов. План был рассчитан, по крайней мере, на ближайшие пятнадцать лет.

Джулия долго копалась в документах, в интернетовских сайтах, вела осторожные переговоры с возможными партнерами, экспертами и в конце концов решилась на эту глобальную авантюру. Ей почему-то и в голову не пришло, что тяжелые кризисные тучи, давно уже ползущие по деловому небосклону, когда-нибудь размоют весь ее финансовый и материальный багаж. С другой стороны, спекуляции недвижимостью перестали приносить привычные прибыли, и теперь ей казалось, что ипотека позволит их компании пересидеть тяжелый период и когда-нибудь вернуть все средства сторицей.

Люди, когда-то проломившие собственным телом барьер между нищетой и богатством, больше всего страшатся обратного движения назад. Так сказать, реверса!

Наверное, так же, как чудом излечившийся раковый больной холодеет от мысли, что все когда-нибудь непременно вернется и в конце концов болезнь убьет его. Она лишь затихла в подлой засаде. Но все равно его тело принадлежит ей! Он постоянно прислушивается в тревожном рассветном холоде к своему организму, с волнением осматривает себя в зеркало, свою кожу, волосы, ногти, вглядывается в цвет белков глаз, в пупырчатую белизну языка. Все потому, что он знает – так повезти может лишь раз в жизни.

Нищета обычно забывается, сохраняя лишь тайные зарубки в памяти человека. Но именно они, эти неприметные горькие следы, будят страх перед тем, что все еще вернется. Страх этот непотопляем даже в безбрежном океане нового, когда-то совершенно неожиданного счастья. Он качается на его волнах как грубо сколоченный плот, то поднимаясь на волнах, то исчезая в глубоких пропастях между валами. Вроде бы забыл о нем, а он уже вновь на горизонте – мрачно чернеет ночным кошмаром. Не дает упустить себя из виду.

Джулия и Кейт хоть и не забыли своего скромного прошлого и особенно нешуточных угроз долговой тюрьмы, все же решили, что уже всему научились и этот новый опыт всегда вынесет их на большую воду при всех, даже самых неблагоприятных погодах. Самоуверенность нуворишей куда более опасный их враг, нежели чрезмерная осторожность и, в этом смысле, скромность. Тут бы на секунду задуматься, кинуть памятливый взгляд назад, чтобы вновь увидеть нетающие призраки уже забытой тобой нищеты! Но нет! Нувориш, самодовольно усмехаясь, пялится только вперед и даже не догадывается, что мир имеет свойство переворачиваться. То, что кажется будущим, на самом деле всего лишь стремительная дорога назад.

Техасец быстро заработал свои комиссионные, ведь именно это было им оговорено в секретном договоре с двумя крупными американскими банками. Другой договор он заключил с Ритвой Рийттой. Для того финка тогда впервые и появилась перед своими дальними родственницами в лондонском районе. Комбинация обещала быть очень эффективной исключительно для нее и для техасца. Нужно было только запастись терпением.

Почти все деньги компании оказались на счетах двух банков, которые очень скоро объявили о приостановке финансовой деятельности, а один из них даже поставил перед правительством США вопрос о своем частичном банкротстве.

Кризис рухнул на голову человечеству, как прогнивший потолок. Джулии и Кейт теперь угрожала не просто долговая тюрьма, а тотальный крах всей их жизни.

Ритва Рийтта и ее друг исчезли в одночасье. Вместо них вновь появились решительные кредиторы из трансатлантических мафиозных структур.

А дальше все развивалось с ужасающей быстротой.

Джулия и Кейт купили через посредника скромную виллу в немецком городке Констанц на берегу Боденского озера и небольшую американскую яхту со слабеньким двигателем. Они хотели пересидеть тяжелые времена в отдалении от людей и объявиться, лишь когда поправятся дела.

Но их нашли.

Однажды они прогуливались на яхточке по озеру, и, когда проходили мимо швейцарского берега с чистой, уютной пристанью, их неожиданно догнала мощная моторная лодка, и борт яхты взяли на абордаж трое мужчин с ярко выраженной южноевропейской наружностью. Один из них выстрелил из револьвера в голову единственному матросу-рулевому, симпатичному молодому хорвату. Матрос выпал за борт, успев лишь от ужаса вытаращить свои карие глаза и широко разинуть белозубый рот. Двое других пиратов схватили Кейт и тут же перебросили ее на свою лодку. Еще через несколько секунд ошеломленная Джулия увидела лишь бешеную пену за лодочным винтом и задранный к небу острый лодочный нос. Мгновение, и похитители исчезли.

Джулия не умела управлять яхтой ни с мотором, ни без него, поэтому она битый час просидела зареванная на корме и отчаянно размахивала руками, призывая кого-нибудь с очень недалекого швейцарского берега. Наконец оттуда отделился катер, и двое полицейских осторожно приблизились к яхте.

В швейцарской полиции Джулия взяла себя в руки и заявила лишь о том, что на нее напали какие-то люди, убили матроса и забрали деньги и кольца с сережками. О Кейт не сказала ни слова, понимая, что организатор нападения непременно будет ее разыскивать и выставлять свои условия. Она даже сказала, что не успела разглядеть нападавших и хотя бы приблизительно определить их число. Ей не поверили в полиции, но поделать с этим ничего не могли. Других свидетелей не было.

Джулия понимала, почему выкрали Кейт, а не ее. Во-первых, только она могла свободно распоряжаться их банковским счетом (Кейт в свое время от этого отказалась, а Ритве Рийтте Джулия не доверяла с самого начала), а во-вторых, затащить на лодку можно было только компактную Кейт, а не тучную и тяжелую Джулию.

Пока водолазы искали тело несчастного хорвата, Джулия вернулась на виллу в Констанце и стала ждать звонка от похитителей. Они позвонили на ее мобильный в середине ночи. Тот, что звонил, говорил с ужасающим итальянским акцентом.

– Ты, стерва, – сказал он, горячась, – отдашь нам деньги и перечислишь на фирму, которую мы тебе укажем, все свои активы. Если ты этого не сделаешь, мерзкая толстуха, никогда не увидишь свою костлявую уродину Кейт. Тебе ясно?

Джулия неожиданно почувствовала воодушевление. Она всегда воодушевлялась, когда ее называли стервой или толстухой. А уж если тем и другим, то держись.

У моей мамы была подруга – такая же толстуха, как Джулия, даже, по-моему, побольше. Бразильянки бывают очаровательными, худенькими и соблазнительными, а бывают таких объемов, что могут конкурировать даже с американками. Мамина подруга, пожалуй, могла дать фору кому угодно.

Однажды ее машину протаранил крутой парень из шайки рыжего Родриго по кличке Рыцарь. Он вылез из своего «Ягуара» и стал размахивать пистолетом перед носом маминой подруги. Она чуть не наделала в юбку со страху. Потребуй он от нее в тот момент луну с ночного неба, она бы точно согласилась. Но этот болван, вместо того чтобы заставить ее платить за то, что сам и натворил со своей машиной, назвал ее «толстой задницей» и «проклятым бочонком с дерьмом». Лучше бы он этого не говорил. Мамина подруга вдруг воодушевилась, выхватила пистолет из рук парня за ствол и двинула тяжеленной рукояткой по глупой его башке. У того раскололся череп. Он потом стал таким идиотом, что не мог пригодиться даже в шайке рыжего Родриго. А уж там такие орангутанги обитали, что подобных тупых зверей ни в сельве, ни в джунглях не сыщешь.

Вот что значит оскорбить слабую женщину!

Мой отец когда-то завещал мне одну из своих мудростей. Больше вообще-то ему завещать было нечего. «Здоровый мужик, – сказал он, – должен уметь вовремя делать всего лишь две важные вещи: поссать и подумать. Это только в глубокой старости забывают». Что касается меня, то с первым пока вроде бы все в порядке, а вот со вторым определенно имеются проблемы.

И у этого идиота Родриго-Рыцаря, кажется, было то же самое.

Джулия, тоже воодушевившись оскорблениями в свой адрес, вдруг прервала бандита и произнесла ледяным тоном:

– Эй ты, идиот! Заткнись! И слушай. Ты за всю свою жалкую жизнь не заработал и десятитысячной доли того, что есть у меня, ублюдок. Я на один завтрак трачу больше, чем ты на все свои обеды в месяц, пердун бобовый! Если грохните Кейт, я буду горевать недельки две, а потом решу, что так захотел господь. И все! Но сейчас мне ее жаль. Однако говорить, глупая скотина, я буду не с тобой, с итальянской недоучкой, а с твоим хозяином. Передай, что я пока ничего не рассказала полицейским, не сообщила ваших примет и даже не сказала, как выглядела ваша дурацкая лодка. Но я могу передумать. Поэтому пусть он поторопится и объявится.

Она первая положила трубку и, страшно волнуясь, принялась ждать.

Хозяин, а им оказался один из ее старых итальянских партнеров из Милана, некий Алессандро, позвонил часов в девять уже следующего утра. Договорились о встрече в Цюрихе, в его собственном ресторане итальянской кухни на набережной озера, в обед того же дня.

Пару лет назад Джулия и Кейт уже встречались с ним в этом заведении по поводу скупки недалеко от Женевы перспективного отрезка земли и нескольких старых вилл. Тогда они поделили затраты поровну, а ожидаемую прибыль от спекулятивной перепродажи этих объектов через несколько лет договорились делить в пользу Джулии, Кейт и Ритвы Рийтты со значительным коэффициентом. Бандиты отмывали свои грязные деньги и использовали чистые имена леди для легализации. За это всегда платят.

Мой бывший шеф, покойный, обычно отмывал бабки в модной телекомпании. Он оплачивал дорогостоящие проекты (что-то наподобие крутых шоу и всевозможной порнографической пошлости), с которых немало, в свою очередь, зарабатывали хозяева канала, а сам довольствовался лишь семьюдесятью процентами от вносимой наличной суммы. И считал это за благо! Он называл эту и многие другие телекомпании «TV-прачечной». Ну кто бы позволил перечислить на его официальный банковский счет прибыль от проституции и колумбийского кокаина! А тут – телевидение, культура какая-никакая, забава для болванов. Он же инвестировал наличность, а получал кругленький счет в банке, как порядочный.

Да у нас все телевидение на это припеваючи живет! И кино. И концертные залы. Туда сливают дерьмо, а высасывают конфетки. А люди уши развесили, смотрят, слушают, рукоплещут, идиоты. В это время их дети травятся наркотой и продаются в публичные дома. Бандиты свои проценты от отмывки бабок там и компенсируют. С лихвой!

Так же рассуждал и Алессандро – средних лет темноволосый миланский бандит с пустыми черными глазами и здоровенной лиловой бородавкой на левой щеке.

Джулия тут же заказала такси и уже через два с половиной часа была в Цюрихе. Она вышла на набережную, подошла к одному из мостов и увидела на обычном для этого времени дня месте двух незнакомых неряшливых клошаров, возлежавших на камнях. Тот, что моложе, лениво поигрывал старым замызганным мобильным аппаратом.

Между ней и клошарами произошел вот такой разговор.

– Эй, парень! – Джулия обратилась к похожему на кучу старого, поношенного тряпья. – Хочешь заработать триста евро?

Клошар лет пятидесяти, мелкий, жилистый, с пятидневной щетиной на впалых щеках, поднял на нее ленивые карие глаза. Они тут же вспыхнули неприязнью. Он пробежал наглым взглядом по тучной фигуре Джулии и ухмыльнулся:

– Маловато, мадам! Вы явно стоите дороже…

– Идиот! – спокойно парировала дама. – Сколько бы ни стоила я, твой хилый стручок никому не нужен и за десять центов.

– Почему хилый? – возмутился небритый мужчина.

Его обидел не столько ответ незнакомой дамы, сколько издевательский смешок приятеля, худого парня лет тридцати с небольшим. Клошар даже для верности тронул себя между ног грязной рукой с черными, как флаг корсаров, ногтями.

– Мне нужна твоя идентификационная карточка. А еще такая же карточка и мобильный телефон этого, смешливого. – Она надменно кивнула головой на высокого. – Ему я заплачу сто пятьдесят. Чего уставились! Я знаю, что у вас нет дома, но всегда есть чужие ворованные мобильники.

– Почему ему триста, а мне только сто пятьдесят? – искренне возмутился высокий.

– Потому что ты еще сможешь добыть себе свежий хлеб своим стручком, а этот разве что какой-нибудь заплесневелый сухарь, да и то… – Она брезгливо посмотрела на кучу старого шевелящегося тряпья.

Клошары переглянулись, стали суетливо шептаться.

– Набавьте еще двести евро, мадам, – начал было торговаться высокий и заговорщицки подмигнул товарищу.

– Еще минута, и вы не получите и половины этой суммы. Я пойду вон к тому мосту и куплю там то же самое куда дешевле, чем вы думаете. О том, что вы якобы потеряли документы, уже завтра можете заявить в полицию. Если вас что-то не устраивает, катитесь к дьяволу!

– Мы согласны! – поспешил закончить переговоры пожилой мужчина.

Джулия вошла в роскошный отель, боковые окна которого выходили на уютный домик в старом переулке. Там когда-то, очень-очень давно, задолго до ее рождения, держали под арестом одного известного русского авантюриста по прозвищу Ленин, прежде чем отправить его в запломбированном вагоне в Россию. Другие окна смотрели на зеркальные окна ресторана Алессандро, авантюриста помельче, чем Ленин, но тоже без стыда и совести. Фасад отеля выходил на небольшую площадь с фонтанчиком.

Насчет Ленина я знаю не столько от своей русской матери, сколько от одного древнего старика, бывшего террориста из одной безумной красной бригады в Барселоне. Этот старик лет семьдесят назад вместе с мексиканским художником Сикейросом много чего понатворил в Европе. Они кого-то взрывали, кого-то казнили, кого-то выкрадывали, и все с именем Ленина на устах. Старик рассказывал мне это, мечтательно щеря свою беззубую пасть.

– Эх, – шепелявил он, – Хосе был славным парнем! Если бы не он, я никогда бы не узнал, кто такой великий Ленин. Своего первенца я назвал Ильичом в его честь.

А моя мать, когда слышала имя «Ленин», только ворчала, что до него у ее семьи, у деда с бабкой, были свои хлебные лавки в Центральной России, а как того привезли из Цюриха, ничего не стало – ни лавок, ни денег, а в конце концов и самой жизни. Потому ее и занесло с обнищавшими родителями в Сибирь, в ссылку, где ее потом, много позже, обрюхатил мой чернокожий отец.

Джулия обратилась к услужливому белобрысому парню на стойке администратора:

– Послушайте, я секретарь консалтинговой компании Alessandro Shark&Brothers[15]. Могу ли я снять два номера для наших юристов? Вот их идентификационные карточки. Им предстоят переговоры в Цюрихе.

– Разумеется, мадам.

Она положила на прилавок две карточки клошаров, на электронных фотографиях которых те выглядели совсем не так, как теперь под мостом в ста пятидесяти метрах отсюда.

– Мадам пожелает с видом на озеро или площадь?

– Один номер с окнами на площадь. Господин постарше любит вечерами поглазеть на юных туристок в окно. На большее он уже не тянет.

Белобрысый понимающе и даже как будто сочувственно кивнул и улыбнулся краешками тонких губ.

– А вот этот, помоложе, – продолжила Джулия, не давая опомниться собеседнику, – в скромном номере, выходящем на узкую улочку. Он терпеть не может шума.

Джулия с Кейт дважды уже останавливались в этом отеле и занимали роскошные апартаменты с видом на площадь, а их прислуга, молодая молчаливая бельгийка, довольствовалась скромным номером с видом на переулок с домом, в котором когда-то держали русского скандалиста Ленина. У этой комнаты был собственный выход не в общий коридор, а на узкую лестницу, ведущую во внутренний двор отеля. Его, как правило, занимали слуги и водители состоятельных клиентов отеля. Оба номера (роскошный трехкомнатный и скромненький, с одной только спаленкой) были соединены неприметной дверью в прихожей.

Джулия получила ключи для своих «юристов» и тут же засела в номере с видом на площадь и итальянский ресторан.

Ближе к пяти пополудни туда подъехали огромный светлый «Мерседес» и черный джип размером с полицейский катер. Из первой машины вальяжно вышел мужчина с фиолетовой бородавкой на щеке и, осмотревшись, нырнул в ресторан. Из черного джипа вывалились четверо звероподобных мужчин. В трех из них Джулия сразу узнала тех, что напали на нее и на Кейт. Один из них последовал за шефом, остальные вызывающе агрессивно выстроились около входа. Они рыскали глазами по толпе туристов и зло щурились.

Я знаю подобного рода сволочей. Сам когда-то был одним из них. Это как боевые псы, вечно голодные и злобные, которые все время стремятся доказать хозяину свою верность и, главное, необходимость. А чтобы их «необходимость» была очевидной, они бесятся сами и бесят своей звериной агрессией окружающих людей. Среди тех, кого доводят до белого каления, всегда найдется какой-нибудь упрямец, решивший, что бешеная пена из пастей этих собак, их ненависть ко всему живому и животное тупоумие оскорбляют его лично. Та ничтожная часть общества, которую эти сторожевые псы охраняют от остального мира, и без того, одним своим существованием, оскорбительна для людей своей спесью, безответственностью, жадностью и безмерным эгоизмом. А главное, своей несменяемостью, гарантированной во многом ее грубой охраной.

Все это и нужно тем псам – любое, самое ничтожное, проявление недовольства окружающими они подают как опаснейший акт террора, вовремя ими прерванный. А хозяин, по их мнению, должен остаться довольным. Он как будто не напрасно кормит своих ненасытных чудовищ, в очередной раз «спасших» его шкуру.

Однако если опасность оказывается реальной, то есть нападение подготовлено и проведено профессионалами, подобные псы оказываются абсолютно бесполезными. Профессионалы такую мразь уничтожают совершенно безжалостно. Мразь это и сама хорошо знает, потому-то всегда готова слинять, поджав хвост.

Я именно так когда-то и поступил. Лучше иметь пустой желудок, чем подчинять себя самого своей пустой голове при полном желудке. Дольше протянешь!

Джулия, видимо, знала все это. Или, во всяком случае, догадывалась, что такие бешеные стаи опасны, лишь когда начинаешь играть по их дурацким бойцовым правилам. Поэтому она никогда и не заводила охрану – они опаснее для того, кого охраняют, чем для реального противника, потому что сами и провоцируют конфликты, порой на пустом месте. И совершенно бесполезны при настоящей угрозе!

Она когда-то много раз отсматривала известные кадры убийства JFK, то есть Джона Фитцджеральда Кеннеди. Ее более всего возмущало, что вроде бы блестяще подготовленные телохранители запрыгивали на открытый лимузин президента лишь спустя мгновения после того, как оборвалась несколькими меткими выстрелами его жизнь. Какого черта они не сделали это теми самыми мгновениями раньше, когда он еще лучезарно улыбался техасцам в их долбаном Далласе! Чего же стоила их собачья агрессивность, если она не сумела его спасти? А потом так же легко убили его убийцу – этого ублюдка Ли Харви Освальда! И брата JFK – Бобби Кеннеди грохнули. Что им тогда-то помешало защитить его?

Нет, не нуждалась Джулия в охране, даже после того, как три глупых пса похитили ее единственную подругу. Мысль о том, что будь у них с Кейт охрана, такого бы не случилось, ее не посещала ни разу. Она и свой план построила так, чтобы показать, насколько бессмысленна агрессия злобных, сытых ли, голодных ли, но в любом случае глупых псов.

Через несколько минут после появления Алессандро Джулия набрала со своего мобильного телефона его номер. Сразу, без паузы, сообщила, что готова вести переговоры в рамках, так сказать, «разумного», но настаивает, чтобы в апартаменты отеля, окна которого выходят на площадь и ресторан, немедленно доставили Кейт. Алессандро стал поначалу артачиться, но Джулия грубо оборвала его, заявив, что не любит, когда ее считают дурой, да еще называют толстухой.

– Я сейчас наплюю на тебя и твою шайку, Алессандро, и вы ничего не получите. Даже не знаю, как ты будешь оправдываться перед своими алчными боссами! А я уж постараюсь дозвониться до них и рассказать, как неосмотрительно ты себя ведешь. Думаю, ты не слишком надолго переживешь мою Кейт. А я как-нибудь смирюсь. Полагаю также, весь долг повесят на тебя и на твою дрянную семью. Ты это знаешь лучше меня. С тебя спустят штаны и славно поимеют в назидание другим ублюдкам из таких же шаек.

Алессандро подумал несколько секунд и ответил:

– В твоих словах, Джу… ведь так тебя называет твоя подружка… есть своя правда. Хотя ты бы могла все это сказать в куда более уважительной форме. Хорошо! Я прикажу привести ее в ту комнату, но мои парни встанут в коридоре и под окнами. Тебе понятно?

– Разумеется. От них не уйдешь…

– Вот именно. Как только Кейт будет в номере, ты сразу придешь ко мне в ресторан. Это тоже ясно?

Джулия думала, что Алессандро мог узнать, как ее называла одна лишь Кейт, а именно – Джу, лишь от Ритвы Рийтты или ее техасского дружка. Она даже вздрогнула от своего открытия. Получалось, финка и финский американец откупались от мафии их, с Кейт, имуществом, деньгами и, возможно, даже жизнями.

«Ничего! – решила Джулия. – Когда все закончится, а это случится в ближайшие полчаса, бандиты бросятся искать не только меня и Кейт, но и этих двух прохиндеев. Тех им найти будет куда легче и быстрее!»

– Я не знаю, как ты поймешь, что Кейт уже в апартаментах, плевать, но не вздумай сама опаздывать, – сказал под конец Алессандро мрачно. – Ты меня знаешь!

Джулия перешла в соседний номер с выходом на лестницу, заперла дверь и стала ждать. Вскоре она поняла, что в апартаменты вошли три человека. По шагам и взволнованному дыханию одного из них она догадалась, что среди этих людей Кейт. Джулия услышала, как человек с тем же произношением и тембром голоса, что звонил ей первым в Констанц, угрожал Кейт немедленной расправой, если та вздумает дать деру. Он с силой толкнул на всякий случай неприметную дверку в прихожей, за которой притаилась Джулия, проворчал что-то, и спустя мгновение входная дверь звучно хлопнула. Джулия тихо вышла из своего тайника и оказалась в апартаментах.

Через минуту они с Кейт уже спускались по задней лестнице. В уютном, тихом дворе отеля их ждал мини-вэн «Фольксваген» с темными непроницаемыми стеклами. За рулем сидел нанятый Джулией шофер. Машина въехала из боковой арки в узкий переулок и исчезла в лабиринте улиц старого города.

В роскошных апартаментах отеля в это время уже истерично трезвонил ее собственный мобильный телефон. Ей он больше не был нужен.

А спустя два месяца кто-то привез к нам в парк-отель двух измученных дам – Джулию и Кейт. Кто был этот человек, или что за организация, не знаю и знать не желаю. Мне лишь известно, что кое-кто все же сумел вычислить номер телефона второго клошара, которым пользовались несколько дней для связи дамы, а самого клошара нашли в озере. Но и первый клошар тоже исчез. Им обоим явно не на пользу пошла сделка с Джулией. Ведь из двух сторон в бизнесе одна непременно в убытке. Это как в любви. Один всегда любит больше, а второй, выходит, меньше. Второму не везет.

О Ритве Рийтте и ее приятеле я ничего не знаю. Возможно, они в Америке продолжают искать доверчивых дураков и дур. Или тоже где-то разлагаются и воняют.

Зато я слышал краем уха, что исчез и Алессандро со своими гориллами. Кто-то сказал, что их скормили хрякам на одной горной свиноферме их же боссы. Один из этих боссов как-то посмотрел фильм Гая Ричи «Большой куш», где именно так остроумные мафиози расправлялись со всякой сволочью, и очень был впечатлен таким рачительным способом утилизации неудачников, предателей и трусов. Человека весом девяносто килограммов чуть более дюжины хряков сжирают за восемь минут, не оставляя ни косточки. Этих, из шайки, было пятеро – Алессандро и четверо его крепких зверушек. Все приблизительно одного веса – от семидесяти пяти до девяноста пяти килограммов. Значит, со всей шайкой хряки справились минут за сорок. Представляю, как хряки хрюкали и урчали, а Алессандро с друзьями вторили им своим отчаянным визгом! Для начала бандитам переломали ноги и руки металлическими прутьями, чтобы облегчить задачу зверям.

Вот интересно, в каком ресторане потом подали мясо этих прожорливых свиней? Уж не в том ли, в Цюрихе, что принадлежал при жизни Алессандро? Вот забавно! А как поучительно!

Джулию бы хряки жрали дольше. Она больше весит. А с Кейт бы справились, пожалуй, за пару минут. Но на этот раз у зверушек было другое блюдо – менее изысканное, зато в сумме, то есть по общему весу, его больше. Но свиньи ведь не гурманы, а обжоры. Таков уж их взгляд на наш общий мир. Говорят, мы со свиньями друг от друга отличаемся всего лишь одной парой хромосом, или что-то такое. Я давно это подозревал. Еще до все объясняющих выводов ученых.

К тому же я всегда говорил: в бизнесе, как и в любви, одна из сторон всегда в относительном проигрыше.

* * *

Я подошел к столику, за которым сидели Джулия и Кейт.

– Привет, мой дорогой! – Джулия приветливо улыбнулась.

– О! Dinner is served! – воскликнула Кейт и тоже улыбнулась.

– Здравствуйте, дамы! – ответил я и склонил свою курчавую голову. – Пожелаете что-нибудь на десерт?

– Разве что покоя, Dinner is served, – печально покачала головой Джулия, а Кейт согласно закивала. – Впрочем, два скотча тоже не повредят. Ты как думаешь, Кейт?

– Разумеется. Только без льда, пожалуйста, Dinner is served. Боюсь, у меня опять разболится горло.

– О! Кейт! Это твое слабое место! – сочувственно отозвалась Джулия и опять печально вздохнула. – Без льда, дорогой! Уж будь так добр.

Я быстро пошел к бару, а когда вернулся, их уже не было за столиком. Они не дождались своего скотча. Видимо, предпочли другой десерт. Это дело вкуса!

В дальнем углу ресторана, за ширмой, сейчас пусто. Наши постояльцы, хотя всегда находятся в состоянии конкуренции друг с другом по части цинизма, большой интимный стол за ширмой в несколько вульгарном ориентальском стиле с некоторых пор будто не замечают. Это потому, что люди, кем бы они ни были, как правило, суеверны, словно дикари.

Кто же займет стол двух мертвецов! Хотя стол к этому не имеет отношения. Но и я не без опасения прохожу рядом с ширмой, когда на моих руках поднос с заказом для того, кто расположился в относительном соседстве с этим местом.

Все потому, что здесь обычно коротали вечера покойная полька Ева Пиекносска и ее аргентинский друг Лукас-Хьяли. Это имя, а не имя и фамилия. Так же, как у финки Ритвы Рийтты.

Еве, когда она умерла, было сорок четыре года, а Лукасу-Хьяли, который умер через два дня после нее, – сорок восемь.

Они никогда не звали меня «Кушать подано» ни на одном языке. Они вообще никак меня не называли. Просто он кричал издалека: «Эй!» – и призывно махал рукой. Это меня немного обижало, и я про себя тоже сократил их до Лукаса и Евы. Плевать, как его назвали родители и какие у них были фамилии, даже если ее фамилия по-польски означала «красотка». Она и была настоящей польской красоткой – среднего роста, стройная, со светло-русой шевелюрой и изумрудно-зелеными глазами. Он тоже был хорош: не очень высокий, чуть полноватый, зато с густыми, слегка вьющимися глянцево-черными волосами и с кофейными глазами. Она была ярко выраженной светлокожей европейкой, а он – истинным латиноамериканским типом мужчины. Она – холодна и сдержанна, а он – темпераментен и демонстративно, даже, я бы сказал, агрессивно упрям.

Познакомились они здесь. Сошлись очень быстро: ледяной ручей и кипящий гейзер. Получился ничего себе бассейнчик. Как будто холодная вода согревалась горячей, а горячая остужалась холодной.

Ева Пиекносска

Кем она была, из какой семьи, я так никогда до конца и не узнал. Отец ее был не то военным врачом, не то стоматологом, а мать учительницей или, возможно, медицинской сестрой. Знаю точно, что Ева жила в Варшаве, была когда-то замужем, имела ребенка, который погиб с ее бывшим мужем в автомобильной катастрофе в Нижней Силезии. Он забрал у Евы малютку под Рождество и столкнулся в своем автомобиле недалеко от Вроцлава с туристическим автобусом из Минска. Шоссе якобы было обледенелым, скользким, будто смазанное бараньим жиром. Ева с самого начала не хотела отдавать ребенка, но бывший муж настоял. Очень хотел познакомить дитя со своей новой женой, ведущей актрисой Вроцлавского драматического театра, известного как Teatr Polski we Wrocławiu[16].

С этого страшного дня жизнь Евы остановилась и обледенела, как то вроцлавское шоссе. Нежная красота Евы стала столь же бессмысленной, как у спящей красавицы из сочинений братьев Гримм.

Все, что происходило с ней в дальнейшем, словно утопало в бесконечном тоскливом сне – ни чувств, ни сострадания, ни доверия к людям.

У нее еще со школьной скамьи оставалась лишь одна подруга – Магда, полная, болезненно близорукая одинокая женщина. Однажды Магда, на свое несчастье, решила, что она влюблена в их одноклассника Марека Божецкого. Марек был славным парнем, бойким журналистом в одной варшавской газете, где он отвечал за спортивную колонку. Но вот беда, Марек был давно и очень удачно женат на девушке из параллельной школьной группы Ирэне. У них было двое мальчишек-близнецов, а когда со своей страстью вдруг появилась из школьного прошлого толстая близорукая Магда, Ирэна была вновь беременна, на восьмом месяце.

Страсть в душе Магды вспыхнула, как рождественская елка от упавшей, почти уже прогоревшей свечи. Она стала преследовать Марека. Довела его и беременную Ирэну до нервного срыва. Они ссорились, орали друг на друга, хлопали дверями, а Магда продолжала трезвонить к ним, являться под окна, писать на снегу под их квартирой короткие слова о любви и верности чувству. Словом, вела себя как законченная идиотка.

У меня тоже была такая истеричная подружка, бывшая актриса из театра комедии. Ее оттуда уволили за несносный характер и взрывную экзальтированность. Оказывается, это даже там никому не нужно. А уж в жизни-то…

Я в ту пору встречался с женщиной, которую жаждал назвать когда-нибудь своей женой. Почти получилось, но вдруг под окнами квартиры, которую мы снимали в Сан-Паулу, появилась та дуреха. Она устроила нам грандиозный скандал с битьем стекол и даже с расцарапыванием капота машины моей невесты. Эта дура написала на нем все ругательства, какие знала. А знала она их даже больше меня.

Все дело в том, что я когда-то, за год до этого, затянул ее, на нетрезвую голову, в свою постель. Мы крутились в одной компании, я здорово напился, а она оказалась рядом. Никак не соглашалась пойти ко мне, и я в качестве самого решительного, даже, наверное, последнего аргумента сказал, что влюбился в нее с первого взгляда и хочу на ней жениться. Она задумалась на мгновение и тут же согласилась.

Честно скажу, девчонка была сладкая, страстная и на удивление умелая в самых интимных вещах. Грудь, попка, бедра, шея… Все как требуется. А уж как верещала подо мной! Я даже затыкал ей ладонью рот, а то она могла разбудить весь наш район. Потом я еще раз пять с ней покувыркался у меня дома. Но мы очень быстро стали ссориться, бешено, без всякой причины, даже без серьезных поводов орать друг на друга, и я однажды спустил ее с лестницы в чем мать родила, а следом кинул ей ее кружевные шмотки. Она со вкусом была, стильная. Вся в кружевах и в оригинальных тряпках, едва прикрывающих задницу и грудь. Это меня с самого начала и раззадорило.

Но вот, спустя год, она явилась к нам и испоганила новенький автомобиль моей невесты. Та сбежала от меня, забрав мою машину, и вскоре вышла замуж за отвязного парня из нашего района. Мне в отместку! Его через три месяца зарезали в драке в пивном пабе. Я тут ни при чем, хотя зарезал его один мой закадычный приятель, которому я рассказывал всю эту историю. Но я ведь не просил его пропороть того дурака.

А истеричка испарилась. Я потом полгода ездил на испохабленном автомобиле моей несостоявшейся невесты, а мысли той истеричной актрисульки обо мне и о моей невесте вызубрили назубок все в нашем и в двух соседних районах. Там было много оригинальных идей.

В случае с Магдой все окончилось не совсем так и все же немного похоже. Во всяком случае, что касается лестницы.

Когда она в очередной раз позвонила в дверь к Мареку и к Ирэне и плюнула Ирэне на беременный живот, Марек двинул ей по роже. У Магды ошеломленно распахнулись глаза, она зарыдала в голос и бросилась вниз по лестнице. Но толстушка не рассчитала траекторию своего движения и стремительно слетела по ступеням на два пролета.

Вызвали врачей. Они констатировали перелом ребер и ушиб ягодицы, а еще реактивное душевное состояние. То есть с головой у нее, оказывается, было совсем плохо. Ребра и ягодица зажили, а голова так и осталась прежней. С тех пор она раз в год укладывалась на месяц в психушку, а когда выходила, вновь позванивала Мареку. Так продолжалось лет пять, а однажды Магда открыла газовый вентиль в своей квартире и померла от отравления.

Я почему так подробно рассказывал о Магде, а потому, что она была единственной близкой подругой Евы, и с ней была совершенно нормальным человеком, искренне соболезновавшим ей по поводу смерти ребенка. После кончины Магды Ева окончательно ушла в себя. Она больше не жила, а просто дышала, спала, что-то ела, что-то делала в одном небольшом турагентстве. И все!

Наверное, она так бы и состарилась раньше времени – одна, вне жизни. Но однажды все вдруг изменилось.

Ее очень жалели в турагентстве, где Ева проводила почти все свое время. Она не знала, чем заняться вне стен скромного офиса, и никогда не отказывалась ни от работы в выходные дни, ни от поздних сидений за рабочим столом в будни, когда все разбегались и забывали все на свете, кроме себя. Как я уже сказал, ее жалели, но ею и пользовались ровно в той же пропорции.

Сначала хозяин агентства Ян Кремер попробовал по-своему принять участие в ее жизни – он корчил скорбную рожу и будто случайно касался то ее груди, то бедер, то шеи или длинных, изящных кистей рук. Она не обрывала его, не вскидывала с возмущением глаз, не поджимала обескровленных губ, а попросту не замечала этого, как если бы к ней прикасался неудобно положенный листок бумаги или кусочек провода от компьютера.

Пана Кремера это наконец отрезвило. Другие сотрудники, а их было двое мужчин и две женщины (не считая самой Евы), поглядывали на него с тихими усмешками, а он смущенно покрывался испариной. Он совсем недавно женился на своей бывшей секретарше, ради которой бросил нервную жену-диетолога и двоих маленьких детей. Все становилось очень двусмысленным и крайне неприятным.

Однако пан Кремер оказался человеком неглупым. Он решил, что избавиться от Евы Пиекносской сейчас, по крайней мере, неприлично и в то же время невыгодно. Поэтому тоже стал относиться к ней, как листок бумаги, случайно оказавшийся рядом. То есть вполне естественно. Без эмоций и участия. Все поначалу расстроились, потому что потеряли повод для своих тайных развлечений, а потом свыклись.

Ева даже не заметила изменений. Она упрямо продолжала существовать в том последнем мгновении, когда отпустила ручку своего дитя, поудобней усадив его на заднем сиденье автомобиля бывшего мужа, и на прощание заглянула в глаза ребенку. Так дитя и осталось в ее памяти – маленькая, слабая ручка и чуть испуганные глазки, похожие на ее собственные. Жизнь для Евы замерла, казалось, навсегда в этой роковой точке.

Но однажды, поздним вечером, в офис, где она несла свое бессменное дежурство, вошла высокая статная шатенка лет сорока пяти, роскошно облаченная, с изысканным королевским макияжем, бесценными украшениями на руках, на шее и в ушах. Был конец февраля, и на плечах дамы элегантно возлежало нежно-голубое манто из русского песца.

Она остановилась на пороге, негромко стукнула высоченными каблуками о паркет и приветливо махнула Еве тонкой рукой. Ева подняла на нее безразличные ко всему глаза и будто очнулась от долгого сна. Ей показалось, что в ее серое, высохшее пространство смертной скуки заглянула пышная, наполненная роскошью и успехом жизнь из иного измерения, о котором она когда-то что-то слышала – еще до того, как в последний раз коснулась ручки своего ребенка. Она и тогда не была допущена в то загадочное измерение, но все же ощущала его далекое присутствие трепетными рецепторами своих фантазий. Тех легких фантазий, что оборвались в одночасье, так и не став реальностью.

Хотя такое вполне могло когда-то случиться, не будь той страшной катастрофы. Возле нее после развода с мужем долго крутился немолодой седовласый режиссер из польской национальной телекомпании. Некий пан Владек Радецкий. От него и его друзей веяло именно таким миром – элегантным, по-королевски небрежным, с оскорбительными для посторонних приметами снобизма и аристократичности, с роскошью вседозволенности и в то же время – ответственности за какое-то особенное, утонченное дело. Тот мир холодно источал гонор наследственной властности и богатства.

Но тогда, после гибели ребенка, и пан Радецкий, и его родовитые друзья, и вообще весь мир и все измерения исчезли для Евы, будто никогда не существовали. И вот теперь в дверь офиса, во мрак ее тоскливого вечера, вошел этот далекий фантазийный мир, обдав Еву запахом неведомых ей духов. Первый цвет, который этот мир внес в ее пространство, был нежным голубым цветом песцового манто, а уж затем – страстной густотой темно-карих глаз роскошной дамы.

Дама, покачивая округлыми бедрами, обтянутыми синим атласом узкого, сужающегося на щиколотках платья, не спеша подошла к столу Евы и медленно опустилась на стул из дешевого черного кожзаменителя. Еве показалось, что стул немедленно обратился в элегантную, родовитую мебель, даже не скрипнув своим неуклюжим металлическим каркасом, как обычно.

Ева и дама стали молча рассматривать друг друга.

Дама наконец приветливо улыбнулась и произнесла низким грудным голосом:

– Ну вот, милочка, в ваших глазах вновь сверкнула любопытством забытая вами жизнь.

Ева засмущалась этим неожиданным замечанием и, вопреки привычке последних лет, не побледнела, а вспыхнула. Похоже, жизнь действительно возвращалась к ней таким странным образом – в серой мути февральского вечера, в тоскливой атмосфере офиса небогатого турагентства. Тут ей очень некстати вспомнились «случайные» прикосновения пана Кремера, и она тоже усмехнулась от внезапности этого чувства.

Дама перегнулась через стол и осторожно притронулась к руке Евы.

– Я первая жена пана Радецкого. – Она внимательно заглянула в глаза Еве. – Называйте меня пани Эльжбета Зайончковская. Это моя девичья фамилия.

Ева смущенно отдернула руку и исподлобья посмотрела на пани Эльжбету.

– Ну что вы, пани Ева! Владек много рассказывал о вас. Мы ведь с ним остались друзьями. А вы знаете, милая Ева, что Владек теперь живет в Париже, бросил телевидение и занялся кинематографом? Режиссер он так себе, скучноватый, по-моему, а вот продюсер определенно хороший. Он шлет вам поклон, дорогая Ева.

Еву удивило, что пан Радецкий еще помнит ее, хотя она сама забыла не только его, но и всю жизнь, которая была до гибели ребенка.

– Видите ли, дорогая Ева, – объясняла пани Зайончковская, – я бы не стала к вам обращаться, если бы один наш общий знакомый… то есть ваш и наш с Владеком, не приобрел бы как-то у вас путевку в Китай, в Шанхай. Это – француз месье Адам Лурье. Возможно, вы его помните? Высокий такой красавец сорока пяти лет… Год назад ему именно столько было.

Ева пожала плечами и ничего не ответила.

– Ну как же, милая? Он еще пожаловался вам перед отъездом, что страдает хронической бессонницей. А вы посоветовали ему обратиться в Шанхае за помощью к партнеру вашей компании. Кажется, к доктору Ге Тьо?

Ева на этот раз кивнула. Она действительно рекомендовала доктора Тьо, старого знакомого пана Кремера, с которым они однажды из-за чего-то поссорились, но все же сумели сохранить партнерские отношения.

В туристическом бизнесе вообще очень трудно приобрести и сохранить партнера. Я это знаю, потому что лет восемь назад сам попробовал заняться этим делом. Партнеры подводили так часто и так по-крупному, что я не продвинулся ни на йоту в этом «веселом» деле. Более того, задолжал одному банку и вынужден был продать все, что у меня тогда было, чтобы не вздрагивать от каждого звонка или стука в дверь. Я поклялся больше никогда не встревать в эту индустрию. Так что партнер – это, пожалуй, самое важное.

Доктор Ге Тьо из Шанхая был тем не менее надежным партнером, хоть и плохим другом. Но партнер никогда не бывает другом. Другом может быть только тот, с кем у тебя нет расчетов. Дружба и прагматизм всегда находятся в непримиримом противоречии друг с другом.

Доктор Тьо сыграл в жизни Евы Пиекносской, по существу, роковую роль. Судьба чуть было не передала ее сначала в порочные руки пана Радецкого, а потом – его первой супруги, опытнейшей великосветской интриганки пани Эльжбеты Зайончковской. Поэтому важно понять, кто такой этот Ге Тьо.

Он взял фамилию матери-китаянки из семьи ученых-историков, пострадавших во время «культурной революции». Отец же его был греком, родом с Крита, долгие годы занимался археологическими раскопками в Сиане[17]. Поговаривали, что именно он первым предположил, что где-то в этих местах спрятана та самая знаменитая терракотовая армия, о которой из поколения в поколение передавались легенды. Но он так и не смог закончить свои исследования, потому что как раз незадолго до открытия той глиняной армии, в семьдесят четвертом году, был выслан из Поднебесной обратно в Грецию как шпион империализма. И это, несмотря на то что всю жизнь придерживался крайне левых взглядов и даже в свое время имел на родине крупные неприятности из-за этого.

Его незаконнорожденного сына, которому на момент высылки отца было всего двенадцать лет, родители назвали Гермесом. Оформить брак с китаянкой власти не позволили. Поэтому мальчишке дали фамилию матери – Тьо, а имя сократили до короткого звука – Ге. Он так и жил, называясь Ге Тьо.

Вскоре ученый грек умер – угорел во время пожара в своем доме в критском городке Aghios Nikolaos[18]. Приблизительно в то же время в Шанхае от воспаления легких скончалась мать Ге Тьо. Мальчишка остался на попечении дядьки по линии матери, ходил в школу, занимался английским, греческим и польским языками, а также мечтал последовать делу китайской и греческой родни, то есть заняться археологией и историей.

Преподавал ему языки бывший польский ксендз, осевший в Китае во время долгого правления великого кормчего Мао Цзэдуна. Бывший ксендз работал учителем рисования в школе, куда ходил маленький Ге.

Он не сумел научить Ге прилично рисовать (этот дар не был дан ребенку), зато обучил трем языкам, которые сам знал блестяще, – английскому, греческому и родному польскому. Но ксендза в конце концов уличили в склонности к педофилии и арестовали. Возможно, что-то такое и было, потому что Ге очень изменился в период своего созревания, став особенно чувственным, даже женственным, но в то же время и необыкновенно скрытным.

Во время расследования, которое проводила шанхайская прокуратура, в личных записях ксендза нашли сочинение, написанное изящной рукой Ге, об «этической зависимости древнегреческих и древнекитайских культур от интимной эстетики китайского изобразительного искусства и европейской античной скульптуры». Ксендза казнили, а Ге отдали на воспитание в специальный интернат для испорченных подростков.

Его призвали на службу в народно-освободительную армию Китая, но там у него обнаружилось серьезное заболевание глаз, якобы грозящее полной слепотой. Его уволили и вернули в Шанхай.

Каким-то образом – видимо, с помощью родни, когда-то давшей деру в США (как я в свое время из Бразилии), он приехал в Нью-Йорк и устроился работать секретарем к владельцу сети китайских ресторанов, известному своими симпатиями к юным гомосексуалистам. Единственным напоминанием об «опасной болезни глаз» стали очки против близорукости, которые не только не портили внешности юноши, но и даже по-своему украшали его. Видимо, в Китайской народно-освободительной армии среди военных врачей тоже были люди, симпатизировавшие юному солдату, похожему на очаровательную девчушку.

Ге действительно внешне напоминал изящную девушку, сочетавшую в себе оригинальные черты азиатской и южно-европейской крови. Представляю, какое это производило впечатление на не подготовленных к подобной экзотике некоторых добропорядочных американцев!

Молодого утонченного красавца, полукитайца-полугрека, приметил один из постоянных посетителей сети китайских ресторанов преподаватель Массачусетского технологического института доктор Джереми Крайст, который тогда часто приезжал в Нью-Йорк в свою квартиру в Манхэттене. Он и рекомендовал молодому человеку поступить на факультет здравоохранения, где вел курс по одному из необычных направлений в фармацевтике, а именно – по истории и процессу возникновения народных медицинских средств исцеления. Этого Крайста студенты в Кембридже прозвали Гей-Парацельсом, несмотря на то что он был женат и даже имел двух взрослых дочерей.

Доктор Гей-Парацельс быстро сумел убедить Ге Тьо, что его редкая научная специальность сочетает в себе основы различных искусств, древних философий, археологии, истории и, разумеется, химии, биологии и медицины. Он предложил молодому очаровательному красавцу поездить с ним на раскопки, где еще можно было найти следы классического древнего аптекарского ремесла и даже обнаружить неизвестные рецепты на полуистлевших документах средневекового периода.

Молодой человек очень обрадовался такому предложению, потому что первым же местом, куда его позвал на период летних каникул доктор Крайст, была родина отца – Крит.

Что там было дальше, я точно не знаю, но Ге Тьо как будто очень успешно окончил полный курс и уехал обратно в Шанхай. Там он почему-то не стал заниматься исследованиями по своей новой специальности, а организовал туристическую компанию, отправляющую любознательных китайцев в США и Европу.

Одно время власти к нему относились с недоверием – подозревали чуть ли не в шпионаже. Думаю, не без оснований, потому что доктор Крайст, его учитель и куратор в Кембридже, когда-то действительно служил в Лэнгли и даже воевал в составе одного секретного подразделения во Вьетнаме. Он тогда был известен лишь очень узкому кругу как специалист по вьетнамскому (одному из редчайших диалектов) и китайскому (тоже какой-то особенный диалект) языкам. Словом, был человеком с особенным набором знаний и необычной биографией. Так что подозрения китайской контрразведки в отношении его близкого друга и способного ученика Ге Тьо произрастали не на пустом месте.

Не могу сказать, на чем сошлись дотошные китайские контрразведчики и утонченный коммерсант с кембриджским образованием доктор Ге Тьо, но его туристическое дело вдруг расцвело пышным финансовым цветом. Господин Тьо довольно быстро расширил свою компанию и стал ездить по Европе в поисках надежных партнеров. Так он попал в Варшаву.

Где они познакомились с паном Яном Кремером, не знаю. Пан Кремер столь же скучен и однообразен в своих интимных предпочтениях, как и я, поэтому вряд ли это стало поводом для их сближения. Скорее всего, он был удивлен великолепными знаниями польского языка весьма оригинального китайца и понял, что они сумеют наладить взаимовыгодные деловые отношения. Все же – коллеги в туристическом бизнесе, пусть даже и разновеликие по своим личным данным.

Ссорились они дважды из-за несправедливого, по мнению одной из сторон, распределения годовых прибылей от совместной деятельности. Обида исходила, разумеется, от поляка.

Я думаю, пан Кремер был не прав – ведь его скромное агентство не могло по оборотам составить и десятой доли того, что делала компания доктора Ге Тьо. Одно лишь то, что доктор Тьо выбрал из тысяч мелких польских агентств именно это, уже можно было считать большим успехом, а уж скандалить с таким партером, как доктор Тьо, последнее дело.

Но китаец оказался разумным человеком. Ему не нужны были проблемы в конкурентной среде на анархичном туристическом рынке Польши. Вполне хватало того, что он здесь делал. То была калитка в огород, на котором произрастали самые разные культуры. А если прибавить к этому, что из скромного огорода можно было очень незаметно попасть на другое, пока еще плохо возделанное поле – в Россию, на Украину и в Белоруссию, то становится понятным, почему доктор Ге Тьо проявил скромность и уступчивость во время двух конфликтов с заносчивым паном Кремером.

Ведь доктор Ге Тьо занимался туристическим бизнесом всего лишь как средством доставки на обширные восточноевропейские территории других ценностей, а именно того, в чем он блестяще разбирался по окончании Массачусетского технологического института, – производством и продажей лекарств и биологических активных добавок, созданных якобы на основе волшебных тайн древних китайских и греческих целителей.

Вот это был бизнес! Обороты обещали стать (и стали, в конце концов) гигантскими.

Это ему, человеку, глубоко знавшему медицинскую и фармацевтическую сферу деятельности изнутри, говорят, принадлежат слова: «Жадней банкиров могут быть только врачи, фармацевты и наемные убийцы».

Его знакомство с Евой произошло после второй ссоры с паном Кремером. Тот обратился к Еве с просьбой взять на себя сопровождение китайца в поездке в Лодзь. Там якобы продавалось по дешевке старое фармацевтическое предприятие, а доктор Тьо хотел прицениться к сделке.

Ева сначала подумала, что пан Кремер хочет расшевелить ее и потому под благовидным предлогом соединяет с иностранцем. Дело в том, что раньше ей не приходилось видеть доктора Ге Тьо. Но при первой же встрече Ева поняла: это абсолютно не тот случай. Доктора Ге Тьо женщины не интересовали вообще. Однако он оказался очень милым собеседником, хорошо образованным, воспитанным и даже обаятельным.

За время поездки в Лодзь и еще в два небольших города (а она длилась в общей сложности пять дней) Ева привыкла к странностям доктора, а он – к ее суровости. Оказывается, пан Кремер когда-то рассказал ему о печальной судьбе ее ребенка и о том, как это отразилось на ней, и теперь доктор Тьо, человек очень тонкий и сердечный, проявлял особенный такт и понимание.

Однажды во время переговоров в Лодзи он резко оборвал многословного продавца фармацевтического предприятия, когда тот, закончив расписывать всю выгоду сделки, приступил к описанию инфраструктуры. Первым же пунктом был детский сад для работников предприятия. Ева вскинула глаза на доктора Тьо и впервые за все время с благодарностью кивнула ему. Он действительно оказался человеком тонким и тактичным.

На вид китайцу было не больше сорока, а на самом деле – уже за пятьдесят.

Как-то один из случайных клиентов турагентства, француз Адам Лурье (пришедший сюда по рекомендации пана Радецкого, еще помнившего Еву), после покупки тура в Шанхай пожаловался, что со сменой временных поясов теряет сон и всякая поездка оказывается мукой. Однако он никогда не обращался к врачам и не знает, что безопасно взять с собой в качестве успокоительного или снотворного средства. Ева тут же вспомнила об их шанхайском партнере, о докторе Тьо, и дала французу его телефон.

– Думаю, месье Лурье, этот достойный господин сумеет быть вам полезным в таком важном деле, – сказала она.

Лурье встретился с доктором Тьо в Шанхае. Сам он был довольно предприимчивым и хитроумным типом, поэтому тут же оценил потенциал китайца. Однако то ли доктор Тьо не доверился слишком уж скорому на решения французу, то ли действительно считал невозможным действовать за спиной своих варшавских партнеров, но он отказал месье Лурье в дальнейших деловых контактах. Хотя с проблемой бессонницы справился блестяще. Он подарил французу какие-то малюсенькие желтые шарики и рекомендовал принимать их два раза в месяц по три шарика сразу. Это сняло все проблемы месье Лурье на все последующие годы. Он стал крепко спать, даже более того, его нервная система изменила принципиальный тип – из неуправляемо холерического стала почти флегматичной.

На это обратил внимание Радецкий, у которого Лурье работал в качестве представителя кинокомпании в Варшаве. Радецкий поделился своими наблюдениями с бывшей супругой – Эльжбетой Зайончковской, а та, в свою очередь, после долгих расспросов месье Лурье, приняла решение ближе познакомиться с доктором Тьо. Единственный к нему ход был через Еву, потому что о натянутости отношений между Ге Тьо и Яном Кремером ей за небольшую плату донес один из сотрудников варшавского турагентства.

Предприимчивая и царственная дама Зайончковская навела справки и об оборотах в Европе шанхайской компании доктора Тьо. Выяснилось, что амбиций там много, а вот средств – не очень. Это и натолкнуло ее на мысль принять участие в одном из самых выгодных (после незаконного наркотического) бизнесов на земле – в производстве и продаже лекарств и медицинской техники. Самым интересным рынком были страны Восточной Европы – там проживало огромное количество нездоровых и доверчивых людей.

Зайончковская понимала и то, что выходцу из Китая не нужно разъяснять, как выгодно не только поставлять на голодный рынок уникальные средства восточной медицины, но и создать промышленную сеть по производству лекарств-двойников. Распространять их можно полулегальными средствами – в аптечные системы и компании в Восточной Европе. К этому прилагались поддельные сертификаты и взятки коллегам по бизнесу и государственным чиновникам на самом высоком уровне.

Нужны были очень большие деньги, которых у доктора Тьо не было. Зато они всегда присутствовали у одного солидного французского банка, с которым уже очень много лет работала Эльжбета Зайончковская по подобным аферистским проектам.

Однако помня, как доктор Ге Тьо выставил за дверь прыткого Лурье, пани Зайончковская решила подъехать к нему на этот раз с другой стороны. Тот же информатор в турагентстве рассказал ей о беде Евы Пиекносской, и план немедленно был приведен в действие. Пани Зайончковская о Еве слышала и раньше, но всех подробностей ее биографии не знала. Она вообще не очень доверяла впечатлительному пану Радецкому.

Пани Зайончковская посчитала необходимым быть искренней с Евой и сразу изложила ей свой план. Ева, которой эта царственная дама понравилась с первой минуты, решила захлопнуть печальную часть своей биографии, как первый том давно зачитанной книги, и открыть новый.

Через неделю она подала прошение об увольнении из турагентства пана Кремера, а еще через неделю сошла с трапа самолета в аэропорту, обслуживающем великолепный, уникальный Шанхай. Ее встретил лично доктор Ге Тьо.

Ева тут же изложила ему предложение пани Зайончковской. Доктор Тьо подумал немного и заявил, что готов попробовать начать этот бизнес с пани Зайончковской и с ее щедрым банком, но с тем условием, что связующим звеном с ними будет серьезная и надежная красотка пани Ева Пиекносска. Более того, он настаивал, чтобы в ее распоряжении был неизменный десятипроцентный пакет акций нового акционерного общества, дающий ей право на организацию ревизий в любое нужное время.

Дальше все закрутилось с неимоверной скоростью. Ни одно фармацевтическое предприятие еще не росло столь эффективно, как это. В Болгарии, в Словакии, в Венгрии, на Украине и в России появились фабрики-двойники, производящие самые востребованные лекарственные бренды. Продажи шли через представительства в Варшаве, в Минске и в Киеве. Радио и телеэфир были полны скороговорками каких-то специалистов и экспертов, пугающих слушателей и зрителей неминуемой смертью, если они немедленно не приобретут то, что производилось (помимо лекарств-двойников) на фабриках новой корпорации.

Ева очень быстро научилась заключать соглашения с мошенниками и даже с откровенными бандитами из стран Восточной Европы и России, увидевшими в этом бизнесе не меньшую выгоду, чем в торговле наркотиками или вооружением. С их помощью в карманы чиновников рекой потекли огромные деньги. Подкупались также и крупные статистические институты, которые должны были публиковать выгодные для корпорации «исследования». Опытные образцы совершенно непонятных и не прошедших никакого официального лицензирования лекарственных препаратов и биологических добавок внедрялись в практику больниц и лечебных центров. Устанавливались специальные премии лечащим врачам за выписывание больным именно этих средств.

Компания, скупавшая все, что можно и нельзя на рынке, превратилась в крупнейшую корпорацию, общеизвестным лозунгом которой стало: «Движение к гармонии разума и тела». Разум, я думаю, состоял на службе у хозяев корпорации, а миллионы больных тел расползлись по всем тупичкам и норам нищей Восточной Европы.

За семь лет Ева стала одной из самых заметных дам в Варшаве, а затем и в Париже. Она расцвела, похорошела, помолодела. Во всяком случае, на ней именно таким образом сказалась деловая близость к тайным рецептам древней китайской и античной медицины. Единственное, чего о ней ни в коем случае нельзя было сказать, так это того, что она утеряла сдержанность в общении с мужчинами.

Еву Пиекносску за глаза стали называть «Мадам БАД». В одном издании знаменитого «Форбс» появилось сообщение, что личный капитал некой доселе неизвестной пани Евы Пиекносской превысил два с половиной миллиарда долларов. Также сообщалось, что она приобрела древний замок в долине Луары, огромные квартиры в престижных районах Парижа, Лондона, Варшавы и Москвы, а также в ее безраздельной собственности числилось старое фармацевтическое предприятие в Болгарии. Она якобы вложила средства и в производство болгарских духов и лекарственных препаратов на основе розового масла.

Скандалы вокруг расширяющейся корпорации, в которой пани Пиекносска возглавляла Совет директоров, а доктор Ге Тьо и пани Эльжбета Зайончковская делили кресла генерального директора и президента компании, постоянно сотрясали медиапространство. Нескончаемой чередой шли судебные процессы и выставлялись гигантские иски. Но это шло на пользу корпорации, потому что расширялись ее рекламные возможности. Известно ведь, что стать знаменитым можно двумя проверенными способами – быть популярным человеком с мировым именем или же убить его.

Кто бы знал имена убийц Авраама Линкольна, Джона Кеннеди, Джона Леннона, Петра Столыпина или русского царя Николая Романова, если бы не то, что свершили душегубы – по большей части мелкие, ничтожные посредственности? Кто бы знал Иуду, если бы он не предал Христа? Кто бы помнил Понтия Пилата, если бы он не «умыл руки», когда обезумевшая, слепая толпа поволокла сына божьего на крест? Имена великих освещают своими муками имена посредственностей, коснувшихся ножом, пулей, веревкой или предательством их трагических судеб, а значит, и самой Истории.

В обыкновенной жизни все проще. В ней крайне редко встречаются великие личности, но зато самые низкие посредственности жужжат над ухом общества, как навозные мухи, нескончаемым тошнотворным роем. И тогда срабатывает то же правило, что и в тех колоссальных исторических трагедиях.

У нас в Сан-Паулу был один старый судья. Его знали и уважали все – и те, кого он простил, и те, кого он приговорил. Один парень из нашей шайки, совершенно тупой ублюдок, как-то услышал от своей подружки-танцовщицы, что длина и мощность его члена ничто по сравнению с одним лишь именем судьи. Так и сказала! О твоем члене знают все потаскухи Сан-Паулу, но все равно их неизмеримо меньше тех, кто знает имя старого судьи. И никто якобы не интересуется, каков его член, хорош или плох. Потому что судья – великий человек, уже при жизни вошедший в историю не только города, но даже и страны, а может быть, и целого мира.

Насчет целого мира она, конечно, преувеличила, потому что вряд ли где-нибудь за границей стали бы интересоваться сан-паульским судьей. Но этот ублюдок с мощным агрегатом возмутился таким, на его взгляд, оскорбительным сравнением, пришел к дому судьи и на глазах у всех изрешетил того из своего любимого золотого (именно золотого!) Smith-Wesson. Этот револьвер мы сами же подарили ему как-то на тридцатилетие, как самому жестокому и тупому отморозку в нашей шайке, и без того известной беспримерным сборищем законченных идиотов.

Так вот он прославился. Его вздернули, но уже – знаменитым болваном.

В большом бизнесе и в большой политике действуют, как я уже сказал, те же принципы – маленькие скандальчики не повредят маленьким компаниям, а большие скандалы – крупным.

В прессе, на радио и по ТВ разворачивались масштабные скандалы о деятельности корпорации. О, сколько политиков, парламентариев, юристов и журналистов сделали себе на этом имена! Возможно, такие же, по сути, отморозки, как тот наш стрелок из золотого револьвера. Но они не были отправлены на виселицу, гильотину или на электрический стул, а, наоборот, возвысились до небес.

Тем не менее это лишь укрепляло корпорацию. Она была далеко не единственной в своей среде, но одной из самых заметных и мощных, как тот член идиота из нашей шайки в Сан-Паулу.

Однажды выяснилось, что за самыми громкими и дорогостоящими скандалами стояла американская корпорация-конкурент, которой руководил профессор из Бостона мистер Джереми Крайст, известный еще как Гей-Парацельс. Тот самый доктор Крайст, который когда-то увлекся талантами юного Ге Тьо. Эта американская корпорация уже давно скупала долги мелких фармацевтических предприятий в Восточной Европе и теперь претендовала на полное владычество в этом гигантском пространстве.

Мистер Крайст уже был очень стар, но на здоровье не жаловался. Напротив, в нем укрепилось ощущение, что с возрастом пришла не только мудрость, но и вечность.

Он разыскал доктора Тьо и предложил тому, по старой дружбе, разделить сферы влияния, но доктор Тьо неосмотрительно отказал. И даже опубликовал в крупной вашингтонской газете отчаянные воспоминания китайского студента о грязном развратнике-профессоре. Имен он не назвал, но это все равно было уже угрозой нешуточной. Началась мировая война на лекарственном поле брани.

Не буду сообщать о подробностях, за исключением того, что доктор Ге Тьо однажды был обнаружен в своей ванной в Шанхае мертвым. Его убило током в процессе того, когда он якобы хотел излечить легкую простуду с помощью одного из самых продаваемых своих электрических аппаратов. Убито было сразу два «зайца» – доктор Ге Тьо и его современное средство, приносившее многомиллионные барыши корпорации.

Вскоре после его шумных и печальных похорон умерла в Париже от сердечного приступа пани Эльжбета Зайончковская. Одна крупная телекомпания во время обсуждения подробностей ее смерти (богатейшей дамы в Западной Европе) упомянула как бы вскользь, что смерть этой царственной особы вполне могла наступить вследствие приема ею серии биологических активных добавок из одного из самых популярных наборов ее же корпорации.

В адрес Евы Пиекносской, по словам одного скандального журналиста и его брата-папарацци, стали приходить серьезные угрозы. По всему было видно – она следующая.

Спустя полгода в нашем парк-отеле «Х» появилась пани Ева Пиекносска. Она прожила здесь не очень долго, потому что однажды отправилась купаться и утонула.

На следующий день утопился ее друг-аргентинец Lucas Healy, с которым они сошлись уже здесь.

* * *

Возможно, не имело бы смысла вспоминать и этого странного человека, не будь он связан с полячкой Евой. Хотя и он тоже был фруктом тем еще…

Они с Евой действительно познакомились лишь в парк-отеле «Х», подолгу валялись на пляже, под одним зонтиком, пили чаще всего «Дайкири», который я им и подавал.

Мне кажется, Ева заранее решила поквитаться с жизнью, но ей понадобилась, в определенном смысле, моральная поддержка, чтобы осуществить роковое решение. И потом, утопиться, да еще почти на мелководье, – для этого требуются немалые воля и решительность.

Когда меня допрашивал мистер Камански, наш «утренний шеф», я не стал напоминать ему, что Лукас-Хьяли, друг Евы Пиекносской, был когда-то неплохим пловцом, даже участвовал в каких-то чемпионатах. Кому, как не ему, было известно коварство воды! Кто, как не он, рассказал очаровательной полячке о возможности уйти из жизни таким образом! Кто, как не он, потом повторил то, чему научил ее! Повторил, я думаю, потому, что не мог простить себе, что не разгадал ее страшных планов и позволил обвести себя вокруг пальца. Правда, у него были на то и свои причины.

Ведь русский Иван Голыш избрал другой метод уйти из осточертевшего ему мира, куда более традиционный – шнур от гардин. Однако Иван все же был менее тонкой натурой, чем Ева, и, видимо, не дотягивал даже до аргентинца.

Lucas Healy (Лукас-Хьяли)

Жил когда-то в Конго героический человек – Патрис Лумумба. Он даже стал премьер-министром, а еще, по-моему, любил писать стихи. Его свергли империалисты и консерваторы, убили, а его именем на родине моей матери назвали целый университет. В этот университет стали приезжать учиться со всего мира те, кому не всегда были рады на родине или на кого рассчитывали русские политики в дальнейшем.

Я бы ничего и никогда не узнал об этом университете имени какого-то цветного (я и сам ведь цветной!), не окажись там аргентинец Лукас-Хьяли. Думаю, и он ничего бы не знал, если бы жил и мужал в своей Аргентине, в Буэнос-Айресе, в котором когда-то родился. Но его отец с матерью однажды, в начале шестидесятых, уехали в Никарагуа на заработки. Отец Лукаса-Хьяли был неплохим агрономом, и его наняли в одной американской компании на обширные кофейные плантации.

У Лукаса-Хьяли был старший брат – вконец отмороженный революционер. Его еще в Аргентине арестовывали несколько раз за связь с красными, нещадно лупили в полиции, отпускали, потом опять хватали, опять лупили, и так постоянно. Он поступил в какой-то колледж, но уже через полгода его отчислили за радикализм во взглядах.

К тому времени, когда семья переехала в Никарагуа, там уже давно правил жестокий клан упыря Сомосы. Может быть, кто-нибудь бы и пожалел об этом, но только не брат Лукаса-Хьяли. Вот где он мог разгуляться! Он и разгулялся. Сидел даже!

На этот раз все закончилось очень плохо – его насмерть забили в полицейском участке. Сначала он отсидел целых семь лет, вышел из тюрьмы, его вновь схватили и наконец все-таки убили.

Это, разумеется, не могло не повлиять на младшего брата – на Лукаса-Хьяли. Его отец, с утра до ночи вкалывая на кофейных плантациях, потребовал от младшего сына оставить мысли о мести за брата и готовиться заменить отца в деле. Но не тут-то было!

Лукас-Хьяли все же поступил на экономический факультет национального университета в Манагуа, хотя его из-за кровной связи с братом-революционером туда два года просто не подпускали – загадочным образом терялись документы. То есть он их собирал, сдавал в комиссию, а потом эти чертовы документы «терялись» в непонятных кабинетах. Таким образом, он не мог попросту участвовать в абитуриентских экзаменах. После их окончания документы вдруг находились, но это, как говорится, припарки к холодным уже ногам. Поздно!

Вроде бы ему не отказывали в праве на учебу, но результат все же был такой, как если бы отказали – учиться он не мог. Типично для бюрократического государства, в котором бюрократия – не случайное досадное явление, не раздражающий людей легкий недостаток, а строгая, непоколебимая система управления страной.

Почему эти его документы однажды «не потерялись» и он наконец был допущен до экзаменов, не знаю. Возможно, кто-то недоглядел или, наоборот, как раз «доглядел». Говорю же, у бюрократов не все так просто и примитивно, как кажется на первый взгляд! Они вдруг становятся либералами, и даже куда либеральнее, чем истинные либералы. Но в это не стоит верить. Что-то в очередной раз изменится, и они опять – бюрократы и консерваторы. Те же холодные глаза, тот же лед в надменном общении с беззащитными людьми, та же державная жестокость и та же любезная вседозволенность в отношении своих, близких по крови и нравам.

И все же молодой аргентинец, брат убитого в полицейских застенках революционера-левака, вдруг стал обыкновенным студентом.

Лукас-Хьяли непрерывно участвовал во всех забастовках и протестных акциях, залезал на студенческие баррикады, размахивая красной тряпкой, попадал в полицию вместе с такими же, как он, бунтарями, не раз был жестоко бит. У него на переносице именно с того времени остался заметный шрам – двинул ногой жирный полицейский во время драки на демонстрации.

Он уже проучился в университете полтора года, когда упырю Сомосе и его собачьей клике дали по загривку и власть в стране перешла к левакам – сандинистам. Однако вскоре в стране началась гражданская война с деятельным участием контрас – сомосовцев и таких же, как они, беспощадных консерваторов. А этих чертовых контрас поддерживали хитрозадые, двуличные американские политиканы из разряда холодных бессердечных ублюдков и еще какие-то грязные вурдалаки из Гватемалы и Гондураса, в том числе, между прочим, и из Аргентины.

Сандинисты же возглавлялись отчаянным парнем – Даниэлем Ортегой, когда-то крепко дружившим со старшим братом Лукаса-Хьяли. Их, нескольких человек, еще в шестьдесят седьмом году, когда брат Лукаса-Хьяли был еще почти мальчишкой, арестовывали по подозрению в ограблении отделения Bank of America. В семьдесят четвертом в обмен на захваченных партизанами заложников их всех освободили.

Но семь лет в тюрьме они все же просидели! Это ведь уже позже брата Лукаса-Хьяли забили насмерть в полицейском участке.

Потом я еще разок об Ортеге напомню, потому что именно он более всего повлиял на судьбу Лукаса-Хьяли. Может, он об этом до сих пор и сам не знает.

А в то время аргентинские полицейские разворачивали громадную операцию против левых движений в Латинской и Центральной Америке. Называлась она «Чарли». Я точно не знаю всех подробностей, но главное состояло в том, что «чарли» вербовали шпионов и провокаторов внутри левых движений, а тех, кого невозможно было стреножить, просто ликвидировали. Казнили то есть самыми разнообразными способами.

У нас в Бразилии они тоже вроде бы наследили. Помню, в соседнем квартале, в Сан-Паулу, объявилась одна жутко жестокая банда. Откуда взялись, мы так и не поняли. Грабили, убивали, вели себя бесцеремонно, никого не признавали, ни с кем ни о чем не желали договариваться. Их было человек двадцать или даже чуть больше. Они все были здорово вооружены. И машины у них были… очень мощные тачки!

А потом мы отловили двоих. Один сдох от пыток – этим у нас занимался крутой перец по кличке Добряк. Второму все же развязали язык (ему его потом, правда, свои же и вырвали). Так этот рассказал, что главная задача банды – заниматься активной марксистской и маоистской пропагандой, сеять страх и ужас среди населения. Обыкновенный террор против обыкновенных людей. Вот что это такое. За это им и платили. На самом деле это были провокаторы, которые должны были своей жестокостью восстановить людей против красных. Во всяком случае, мы это так тогда понимали.

Болтают о марксизме и какой-то там классовой справедливости и тут же убивают, сжигают, режут носы, уши, выкалывают глаза, насилуют, грабят… Таким образом вырабатывается условный рефлекс: красные – значит, неминуемая смерть для невинных и без того униженных людей. А дальше – выборы. Попробуйте угадать, за кого проголосуют избиратели: за умеренных левых (но все же левых!) или за правых с их американскими хозяевами и компаниями. Вот тебе и вся операция. «Чарли» называлась.

Можно подумать, наши доморощенные марксисты и маоисты нуждались в такой их поддержке! Они ведь и сами хороши были!

Нам-то тогда на политику было наплевать. Мы ведь только за влияние в нашем законном углу Сан-Паулу бились. А тут эти грязные идиоты с их ублюдочными марксистами-маоистами… Ну, вроде как марксистами… На кой черт они нам!

Это все было настоящей паранойей, исходящей, как ни абсурдно, в том числе от старых красных индюков, от взбесившегося маоизма кубинского замеса. Дурьи башки злобных маразматиков и их юной безбашенной поросли. На все, что угодно, были готовы. Видели же, что в их боевых подпольных отрядах полно провокаторов, и все равно делали свое «классовое» дело! В чью пользу-то?

Нет, не подумайте, мы тоже не отличались утонченной гуманностью, тоже порой не знали, где остановиться. Зато не вырубали весь лес под корень ради одного деревца. Лес безжалостно рубят и корчуют только безмозглые политиканы. А мы ведь для них – тот же лес, подлежащий уничтожению, как и все остальные. Поэтому уголовные банды порой становятся на сторону народа, который сами же и грабят в иные времена. Отсюда и вечные легенды про всяких там робин гудов.

Бывает и такое: уголовники на равных с революционерами и разведкой стран-освободителей участвуют в подполье против диктаторов, и весьма успешно! Вспомните хотя бы сицилийскую мафию и неаполитанскую каморру в Италии в период безумного Муссолини. Американцы потом в благодарность за поддержку после войны дали им у себя приют. Чуть позже, правда, здорово пожалели, но ведь тогда еще сидели с ними, считай, в одном окопе!

Уголовники очень удобны в борьбе с диктатурой или с террористическим подпольем, бредящим той же самой диктатурой, которая ни с кем не намерена делить власть и дойный народ. Уголовники безжалостны, решительны, беспощадны, хорошо знают правила конспирации, имеют собственную разветвленную агентурную сеть, обладают секретными складами оружия, деньгами. У них всегда в избытке есть верные люди, постоянно подрастает новая «армия» – из вчерашних детей, из сегодняшних подростков. Пока есть общий враг, уголовники необходимы либо власти, либо подполью. Но вот враг разбит, и все расползаются по своим вонючим норам. Все возвращается в самое начало.

Говорят, аргентинцы со своим «Чарли» множество народу повсюду перепортили. Думаю, и в том квартале их банда действовала. Хотя кто ее теперь разберет! Может, они такие слухи распускали, чтобы им американцы и аргентинцы от своих щедрот что-нибудь давали? Поди, неплохо! Кто бы отказался-то? Я же говорю, машины у них были классные. И оружие такое, что нам и не снилось. Все равно мы их всех пожгли и поубивали.

Но то, что тогда в Манагуа эти «чарли» положили глаз на Лукаса-Хьяли, это точно!

Однажды его выкрали после занятий в университете, и с ним за городом, в предместье Манагуа, встретился представитель «Чарли» в Никарагуа. Этот представитель, явно военный или, по крайней мере, полицейский, потребовал от Лукаса-Хьяли помощи, как от соотечественника и вообще «хорошего» аргентинца. Лукас-Хьяли наотрез отказался. Тогда «чарли» сказали, что они распустят слух, будто он предал революционное движение и стучит на бывших сомосовцев. Ну то есть предает сандинистов и самого Ортегу. А вокруг ведь уже действительная война шла – все воевали против всех. Так что поверят, никуда не денутся в такой-то неразберихе. А Лукаса-Хьяли все равно казнят или те, или другие. И семью его вырежут, то есть отца с матерью. А еще у него девушка была. Так «чарли» поклялись, что и с нее с живой шкуру спустят. А надо-то всего – правильно стучать, то есть сдавать своих, друзей старшего брата и даже самого Ортегу.

Это у них называлось «аргентинским методом». У нас в Бразилии развернуться им не дали, а вот в Боливии, Гондурасе и Никарагуа они себя показали! Столько крови пролили! Ужас!

Лукас-Хьяли тогда с трудом вырвался из лап отморозков, прибежал к самому Ортеге и все ему рассказал. Тут что-то стало ломаться в стране в пользу сандинистов. Они ведь потом еще 10 лет воевали, пока и самого Ортегу в конечном счете не скинули. Однако в две тысячи шестом году он опять выиграл выборы и держится до сих пор со своими братьями и друзьями. А тогда, в самом начале, вдруг появились русские военные инструкторы и шпионы-советники. Американцы же и их аргентинские «чарли» откатились назад. Как это все было, я точно не знаю, но Лукаса-Хьяли срочно отправили учиться в Москву – в тот самый университет имени цветного конголезского парня, на исторический факультет. Поспособствовал, между прочим, лично Даниэль Ортега.

Девушку его все-таки поймали и изнасиловали вшестером, а отца Лукаса-Хьяли так избили, что он до конца жизни не только не мог работать на плантациях, но даже и на горшок попроситься был не в состоянии. Вот такие были «чарли»! Слов на ветер не бросали.

Лукас-Хьяли не столько учился всяким наукам в Москве, сколько болтался по разным клубам и Домам дружбы, привык пить водку, не закусывая, и признаваться в вечной любви экзальтированным девчонкам и «товарищам по оружию» – в основном русским студентам с исторических, философских и филологических факультетов. Эти вечно пьяные и негодные для классовой борьбы в иных условиях, чем с водкой и с дешевым крепленым винищем, решили, что Лукас-Хьяли настоящий герой и революционер. Вообще-то они были недалеки от истины, потому что этот молодой аргентинец из Никарагуа действительно был способен на самые отвязные хулиганства.

Однажды он, напившись в какой-то московской забегаловке, устроил драку с двумя южанами, приняв их за шпионов «чарли», – почему-то они ему очень не понравились. Его бы зарезали в той забегаловке, если бы не вмешались какие-то крепкие парни с оловянными глазами и бычьими шеями, причем неизвестно откуда вдруг взявшиеся.

В другой раз он чуть не задушил таксиста, выразившего сомнение в том, что Россия должна помогать кому-то за границей, сама бедствуя и почти голодая. Таксист еле отбился, связал нетрезвого иностранца его же брючным ремнем и сдал в участок. Туда опять прилетели такие же парни с оловянными глазами (а может быть, даже те же самые) и увезли Лукаса-Хьяли к нему в общежитие. Потом они до утра дежурили у его комнаты, как будто он тяжелобольной.

Две девчонки – одна русская и одна венгерка, забеременели от этого буйного революционера и родили мальчишек. Почти одновременно, с разницей дней в десять. Венгерку сразу выслали в ее родной Будапешт вместе с малышом, а русской посоветовали не разевать рта в другой раз (или чего-то там еще!) и зарегистрировать ребенка без указания имени отца.

Революционера явно берегли для чего-то очень важного и большого. Почти в самом конце учебы он куда-то исчез на полгода, а потом появился посерьезневшим и повзрослевшим. В том университете многие привыкли к таким неожиданным исчезновениям и появлениям иностранцев и вопросов не задавали.

Что и как складывалось у Лукаса-Хьяли в ближайшие за учебой пятнадцать лет, я точно не знаю. Следы его теряются. Одни говорили, что он продолжил образование в США, другие то же самое рассказывали про Англию, а кто-то вообще распустил слухи, что он жил в Сибири и даже лечился там от алкоголизма.

А я вот думаю, все понемногу правы: и в США он побывал, и в Англии, и даже в Сибири, откуда родом моя мать.

В Никарагуа он появился, когда там уже лет пять, как поменялась власть – ушел друг его брата Ортега, а на смену ему пришли другие люди. Эти «другие» были настроены дружить с американцами, а не с русскими, и коммунистического образования у таких, как Лукас-Хьяли, не признавали. Его родители умерли, когда он болтался по свету. Изнасилованная когда-то кем-то его невеста давно уже была замужем, имела троих детей и мужа-полицейского. К тому же она безобразно располнела. Сейчас бы ее вряд ли решились насиловать.

Я помню, у нас была такая девчонка. Ее насиловали раз пятнадцать, если верить ее отцу. Они там, в семье, даже уже привыкли к этому. Выйдет, бывало, из дома на ночь глядя, наденет короткую юбчонку и полупрозрачную маечку, а в течение ближайшего получаса с момента ее выхода кто-нибудь да порвет на ней одежку и белье. Но она ни разу не беременела, да и замуж ее никто не брал. Зато парни говорили, если им вдруг очень захотелось покувыркаться с девчонкой: «Пойдем к этой, подождем около ее дома. Может, она выйдет пройтись куда-нибудь…» Многим везло.

А потом она раздобрела и стала рассказывать каждому встречному-поперечному, как ее насиловали то по одному, то по двое, а то и больше. А глаза у нее при этом были влажными не то от обиды, не то от тоски. Я бы даже сказал, мечтательные были глаза.

С девушкой Лукаса-Хьяли, конечно, дело не так обстояло. У нее все по-другому сложилось. Но все равно она тоже раздобрела.

В начале девяностых, когда стала разваливаться по кускам коммунистическая империя России, увлекая за собой своих друзей в Восточной Европе, Лукас-Хьяли вдруг объявился в Болгарии. Здесь его знали как товарища Лукаса Пешкова. Он вел какие-то переговоры с коммунистическими прохиндеями из военно-промышленного комплекса, давно связанными с их русскими приятелями в Москве.

В Болгарии к тому времени скопилось огромное количество невостребованной авиационной техники, к тому же требующей ремонта или замены. Но менять и ремонтировать задаром, то есть за счет СССР, как привыкли в Восточной Европе, было уже некому. Поэтому решили продавать это добро на Ближний Восток и в некоторые полумарксистские, полумаоистские страны Латинской и Центральной Америки.

Действительно ли в Болгарии скопилось столько техники, я не знаю, но то, что туда время от времени свозилась такая техника из бывших советских республик (например, из Молдавии или Белоруссии), я слышал от многих компетентных парней. Склады, расположенные в Центральной Европе и когда-то бывшие во владении огромной советской армии, которую до сих пор некоторые с усмешкой называют «красной», содержали в себе «убойных» сокровищ на миллиарды долларов, а то и больше. Каким-то образом именно Лукасу-Хьяли под псевдонимом Пешков и была доверена эта страшная тайна.

Может быть, и не вся тайна, конечно, но все же ему позволили прикоснуться к ее скромному краешку и даже отщипнуть кусочек. Думаю, этого «кусочка» было более чем достаточно, чтобы очень успешно решать все свои материальные проблемы.

Перепродажа через кипрские и еще какие-то островные офшоры старых русских вертолетов, истребителей и авиационных узлов сделала Лукаса-Хьяли одним из самых богатых людей в Восточной Европе. Среди его друзей были бывшие военные из варшавского блока, энергичные типы из разных военных и околовоенных специальных служб, жуликоватые политики из разных партий и движений, мэры, премьер-министры и даже президенты. Его принимали в бывших резиденциях болгарских царей и коммунистического вождя Тодора Живкова, а теперь – президентских, буквально как члена королевской семьи.

Он даже выучил кое-какие важные слова и словосочетания из болгарского языка, что давало ему возможность весело и почти беззаботно проводить время в этой маленькой, не очень богатой южной европейской державе. Это придавало его вольному образу жизни особый шарм. Эдакая синекура на фоне гор, моря, пляжей и страдающих теперь от безденежья горожан и крестьян.

Нищета народов обычно, во всяком случае, на первый взгляд, не имеет никакого отношения к богатству их вождей и предприимчивых политиков, самоуверенно называющих себя элитой. Народы могут выглядеть жалко, заброшенно, сиротски, а их вожди, напротив, царственно и уверенно в себе. Поэтому очень часто, когда говорят «нищая страна», вовсе не имеют в виду ее финансовую и политическую элиту. Я вообще заметил: чем величественней осанка царя, тем больше согнута спина его раба.

Потом Лукаса-Хьяли видели в Таиланде и на Филиппинах. Там его знали, в свою очередь, как мистера Лу Хэйя и часто принимали за натурализованного в США мексиканского миллионера. Вот здесь к нему и прицепились упрямые парни из Агентства национальной безопасности, то есть специальные агенты из самого Вашингтона. Они были внешне очень похожи на тех русских парней, которые когда-то отбивали его от хулиганов в Москве, и тоже точно так же не спускали с него внимательных, строгих глаз.

С этого момента специальные вашингтонские агенты от него не отставали, потому что очень хорошо знали, кто он на самом деле и каким образом попал когда-то в московский университет имени конголезского борца за мир и справедливость.

Мне кажется, среди русских нашелся кто-то очень компетентный, кто выдал американцам Лукаса-Хьяли.

Он как раз готовил сделку по отправке в Колумбию через порты Таиланда стрелкового оружия и двух установок противовоздушной обороны из старых запасов на сто шестьдесят пять миллионов долларов, когда около него появился японец, представившийся Бенджиро[19] Ватанабэ.

Бенджиро было на вид лет тридцать пять. В прошлом он был военным специалистом по высоким технологиям в области ракетной техники. Именно он якобы должен был стать вторым посредником при перепродаже установок ПВО. А также и экспертом.

Они называли друг друга просто Лу и Бен. С Беном Лукаса-Хьяли свел один русский друг, много лет проработавший в Токио корреспондентом одной крупной московской газеты. Что за газета такая и как его самого звали, я уже не помню, однако скажу, это был необыкновенно обаятельный мужик лет сорока, отлично бренчавший на гитаре и знавший назубок весь репертуар Beatles. Он здорово исполнял их самые сложные композиции, а в свободное время лихо гонял на элегантном черном XL 883C Sportster-custom[20] и на ярко-красном спорткаре Toyota GT-One.

Русского в их посольстве любили все бабы без исключения, многие тайно, томно вздыхая по ночам рядом со своими карьерными, часто раздражающе скучными на вид мужьями. Он же сам был женат на дочери влиятельного московского генерала КГБ. Говорят, она прилетала в Токио всего раза два или три, но каждый раз после довольно громких ссор с ним раньше времени возвращалась домой, в Москву. Дошло до того, что потом уже она вообще не появлялась в Японии. Таким образом, можно с уверенностью сказать: де-факто он был холостяком, как Лу и Бен.

То есть японец Бен официально тоже был женат, но никто никогда не видел ни его жены, ни их детей, которых он, кстати, время от времени недовольно поминал как маленьких неблагодарных поросят. Это якобы были две дочери четырнадцати и шестнадцати лет.

Похоже, он врал, просто формируя в сознании Лукаса-Хьяли вполне невинную легенду. И вообще был ли он в действительности Бенджиро Ватанабэ, неизвестно. Во всяком случае, когда он однажды исчез, а Лукас-Хьяли попытался его разыскать, в полицейском ведомстве в Токио, где у Лу был свой информатор, ему ответили, что такого человека никогда не было в природе. Он, Лу, когда все рухнуло, специально для этого летал в Японию на пару дней.

Сам Лукас-Хьяли говорил о себе, что разведен, не имеет детей и наследников и вообще независимый и свободный от всяких личных обязательств. Тоже врал, как и все в этом деле. Во всяком случае, занятые таким опасным бизнесом не могут быть независимыми и свободными по определению. От жен и детей – пожалуйста! А от партнеров – ни в коем случае. Дальнейшие события это подтвердили.

В Рио когда-то жил один португалец, который торговал оружием – карабинами, револьверами, пистолетами и взрывчаткой. Он продавал все это бандам и полулегальным службам безопасности сомнительных корпораций. Я видел этого португальца раза три или четыре. Он тоже, как только напивался в своем баре, так сразу начинал греметь кулаком по стойке и орать, что никому не подчиняется и никому не должен. Все якобы должны ему.

А однажды крупную партию оружия у него конфисковали копы и предложили заключить с ними и с судом сделку о даче свидетельских показаний против покупателей. Тут же обнаружилось, что это не ему должны, а он должен и что более зависимого человека на нашей планете, пожалуй, не сыскать. Может быть, еще только какой-нибудь законченный наркоман подобным образом зависит от ежедневной дозы.

Этого португальца все же заставили дать показания в суде, а потом его бар сгорел дотла (там погибло семь посетителей во время пожара). Его же самого нашли повешенным в камере. Он болтался на решетке окна, которое было так высоко расположено, что забраться туда можно было только с помощью лестницы. Но в камере не нашли ни лестницы, ни даже табуретки или стула. Вот что значит независимость в таких делах!

Японец Бен сделку по продаже всякой дряни колумбийцам проконтролировал блестяще. Все, что предлагалось Лукасом-Хьяли, пришло по Атлантике в один из западноафриканских портов из Восточной Европы. Шло это из Черного моря, через Босфор и Дарданеллы, по Средиземноморью, две ночи переночевало на рейде около Кипра и наконец, миновав Гибралтар, вышло в океан. В Африке оно якобы было перегружено на борт другого судна и отправилось в Колумбию еще более длинным морским путем. В Панаме оружие и установки с ракетами должны были быть перегружены на железнодорожные платформы и достичь конечной цели.

Лукас-Хьяли получил на один из своих счетов в Таиланде все причитающиеся ему деньги, что могло означать только одно – товар прибыл к покупателю.

Но в тот же день исчез японец Бенджиро Ватанабэ, а русский, улетевший за неделю до того из Бангкока в Японию, разбился на своем Harley-Davidson в префектуре Киото, когда возвращался от местной подружки. Странно он разбился – въехал ранним утром на полной скорости якобы под встречный грузовик. Грузовик ведь так и не нашли. Лишь одна случайная свидетельница, седенькая старушка на старенькой «Тойоте», говорила полицейским, что грузовик без номеров совершенно неожиданно выехал на скоростное шоссе, вдруг вильнул прямо в лоб несущемуся навстречу байку и тут же свернул куда-то в сторону от шоссе.

– Я увидела только пыль за его колесами, – печально качала малюсенькой головкой старушка. – Много, много пыли! А несчастного байкера высоко подбросило и швырнуло далеко назад. Он улетел даже дальше своего байка. Так и лежал без движения на шоссе, весь в крови, с согнутыми руками и ногами, как будто их все переломало. Я вышла из машины и осторожно подошла к нему. Но он был совершенно мертв! Совершенно мертв!

Лукас-Хьяли потом часто вспоминал, как этот обаятельный русский парень пел знаменитое Mammy Blue. Печальная мама, грустная мама… Лукас-Хьяли всегда очень любил эту композицию, но главное то, как ее трогательно исполнял русский, который теперь был «совершенно мертвым».

Он сразу понял, что и сам попался. Но все же слетал в Токио, поискал японца и русского и метнулся назад в Бангкок.

Самое неприятное, что к тому времени Лукас-Хьяли успел с помощью испарившегося японца заключить еще одно секретное соглашение. На этот раз с представителем одной новой афганской энергетической компании о продаже им немалого количества отходов ядерного сырья из болгарской атомной электростанции. Японец свел его с афганцем, а люди в Болгарии с готовностью подтвердили свои намерения. Первая куча денег даже уже пришла на счет «пластиковой» швейцарской компании Лукаса-Хьяли.

Для чего афганцам или тем, кто себя за них выдавал (уж больно хорошо они говорили по-английски!), нужны были отходы, Лукас-Хьяли тогда даже не задумывался. Как, собственно, о многом. Везде писали и говорили о «грязных бомбах», которые собирают из таких отходов, предварительно переработав их. Но он привык думать, что мир делится на неудачников и везунчиков. Сначала, правда, он считал, что на революционеров и контрреволюционеров, но после слома коммунистической системы решил, что это ошибочное мнение. Я одно время почти так же заблуждался.

Лукас-Хьяли позже догадался, что вооружение, отправленное в Колумбию, до цели не дошло, а было захвачено уже в порту в Африке. Это была мастерски провернутая операция. Вместо этого судна по океану болталась пустая ржавая железка с имитацией охраны. Были ли вообще колумбийцы? А японец? Кто отвечал на его запросы в Болгарии и, вообще, что это за люди, стоявшие долгие годы на линии София – Москва? Что за русские связные прилетали к нему в Бангкок, кто сидел в его временном офисе там, то есть что за секретари и менеджеры? А они знали о том, что большая часть сделок – провокация и потеря не только времени, но и свободы, а скорее, даже жизни?

Ведь раньше продажи все-таки были! Много-много лет подряд он нарабатывал опыт, окружал себя, казалось бы, абсолютно надежными и неразговорчивыми партнерами. Он, казалось, хорошо знал их и видел, как эффективно они работают.

Его этому когда-то научили.

А тут что-то сорвалось. Подставили несуществующего японца, загадочных афганцев и исполнительных офисных работников в Бангкоке. Только русский был настоящим, потому что фантомы не гибнут ранним утром на сухом шоссе в префектуре Киото, да еще под колесами непонятно какого грузовика.

Но он также понял, что все его переговоры с афганцами фиксировались – до единого словечка. Была внимательно отслежена и пересылка их денег в Швейцарию.

Американцы схватили его, когда он делал пересадку в Сеуле на рейс в Москву. Просто подошли на паспортном контроле и молча защелкнули наручники на его загорелых кистях.

Не знаю, куда его потом возили, долго ли с ним беседовали, какими впечатлениями делились, но через некоторое время Лукас-Хьяли появился в парк-отеле «Х» и улегся на пляже рядом с очаровательной полькой Евой. Они пили «Дайкири», иногда спали вместе.

Потом она утопилась, а он пережил ее всего на два дня.

Между прочим, оказалось, ему больше нечем платить за роскошные апартаменты, оплачиваемые сначала с двух его счетов. Эти счета вдруг оказались пустыми, как старые коробки из-под обуви. Большие, красивые, но пустые. И выбрасывать жалко, и хранить ни к чему.

Может, он поэтому утопился, а не потому, что потерял свою последнюю сердечную привязанность – несчастную Еву Пиекносскую? Знакомы-то они были всего месяца полтора.

Он, конечно, был человеком эмоциональным – как мы все, латиноамериканцы. Но и очень трезвым, как немногие из нас.

* * *

Вообще все эти истории с оружием, как и с наркотой, у меня вызывают особое душевное волнение. Это все потому, что я сам однажды чуть не принял участие в отправке в Россию «колумбийской тушенки» морским путем.

Один мой приятель из Боготы (незадолго до того мы жили по соседству друг с другом в Рио-де-Жанейро) позвонил мне и назначил встречу в темном барчике в опасном районе колумбийской столицы, называемом Bosa. Я сначала стал отказываться исключительно по причине лени, а не из трусости, хотя тогда уже хорошо знал, что такое эта самая Bosa и кто там обитает. Просто очень не хотелось срочно вылетать в Боготу. Но этот мой дружок произнес магическое словосочетание – «полмиллиона баксов тебе лично», и лень как рукой сняло.

Я прилетел в аэропорт Еl Dorado, долго искал среди таксистов отчаянного, бесшабашного парня, чтобы он доставил меня в Bosa, и наконец оказался в том чертовом баре, с опозданием, правда, на пятнадцать минут. То есть я приехал вообще-то даже раньше на пять минут, но все ходил вокруг, рассматривая людей, машины, заглядывая в кафе, в маленькие бакалейные лавки. Думал увидеть что-нибудь такое, что немедленно сняло бы для меня магию алчности с тех слов моего приятеля. Но ничего опасного не заметил.

Я вошел в сухой, удушливый мрак бара, спустился на несколько высоких ступенек ниже уровня мостовой и, после того как мои глаза привыкли к почти полному отсутствию света, разглядел в самом дальнем углу пустого зала приятеля и рядом с ним костлявого альбиноса средних лет.

Приятель призывно махнул мне рукой, я неторопливо подошел и сел на свободный стул. Альбинос оказался эстонцем по имени Тойво. Так его представил мой приятель.

– Опаздываешь? – недовольно спросил меня приятель по-испански и поморщился.

– Никто не хотел везти сюда из аэропорта.

– Болваны! Чего они все трясутся? Кто их тут тронет? Кому они нужны со своим ржавым барахлом.

– Оно не ржавое. Машина была совсем новенькая, «Мерседес», между прочим.

Эстонец коротко хлопнул ладонью по столу, на котором стояли две рюмки с ромом, и мы оба тут же заткнулись. Не говоря ни слова, Тойво пригнулся, поднял от ножки стола светлый пластиковый пакет, извлек из него пятисотграммовую банку тушенки колумбийского производства, выхватил из-за пояса здоровенный нож и тут же вспорол им плоскую верхушку банки. Он внимательно, очень близко заглянул мне в глаза и вывалил на стол из вскрытой им банки три пакетика с белым порошком.

– Это то, о чем я подумал? – спросил я упавшим голосом.

– Нет. – Приятель криво усмехнулся. – Это – чистейшая колумбийская тушенка.

– В России, как обычно, голод, – произнес свою первую фразу по-испански эстонский альбинос Тойво. – Нужно ее туда доставить морем. Пять тонн.

– Сколько? – У меня, наверное, в этот момент глаза из орбит чуть не выскочили.

– Пять тонн, – повторил за эстонца мой приятель. – Доставляешь ты в качестве экспедитора. Получишь еще в порту отплытия пятьдесят тысяч баксов кешем, а после доставки и возвращения команды, там же, еще 450 тысяч.

Тогда у меня как раз назрели очередные неприятности из-за долга в сто тысяч долларов одному бандиту. Это была дурацкая неустойка по сорвавшейся, как будто по моей вине, торговой сделке. И я, конечно, согласился с предложением эстонца Тойво. Морщился, морщился сначала, тяжело вздыхал, задумчиво перебирал пальцами пакетики с белым порошком – и все же согласно закивал.

Но обещанных ими денег я так и не получил. И вообще никогда больше не видел ни Тойво, ни своего колумбийского дружка, ни даже банок с их странной тушенкой.

Мы договорились о встрече через две недели в аэропорту Еl Dorado, но встречаться было уже не с кем. Я узнал, что колумбийца пристрелили на следующий день после наших переговоров в Bosa. Там же, кстати, в том же баре и пристрелили. Он кого-то в очередной раз ждал, потягивая свой любимый ром, а тут в бар ввалился белый парень с «кольтом» и нашпиговал этого моего приятеля свинцом так же, как была нашпигована та банка с «колумбийской тушенкой» пакетиками с белым порошком. Три выстрела – два в грудь, один в голову.

Эстонец Тойво куда-то сразу исчез.

А через полгода я узнал из газет, что в Выборге (это русский порт на границе с Финляндией) таможенники захватили иностранный корабль как раз с пятью тоннами «колумбийской тушенки».

Потом меня разыскали в Рио общие знакомые с тем убитым колумбийцем и с непонятной обидой в голосе спросили, не сболтнул ли я случайно лишнего об этой гуманитарной помощи России.

– Что я, враг себе? – ответил я.

Не знаю почему, но они очень быстро от меня отстали. Во всяком случае, я их тоже больше никогда не видел, как и того колумбийца, и альбиноса-эстонца.

А вот о Выборге слышал!

Но это уже было позже. Тут даже не пять тонн «колумбийской тушенки» прихватили, а кое-что покруче! Это как раз почти то самое, чем занимался утопленник Лукас-Хьяли, то есть имело прямое отношение к вооружению, да еще, на этот раз, к ядерному.

Речь шла о контейнере с изотопами осмия 1870с. Если кто-то не знает, осмий – самый дорогой металл в мире из платиновой группы. На черном рынке за один его грамм платят до двухсот тысяч баксов! А тут его изотопы… Там тогда многие влипли. Даже какой-то их губернатор или вице-губернатор. Но этот товар не ввозили, а наоборот, вывозили. Скандал был грандиозный. Правда, говорят, ничем так и не закончился.

Однако этот контейнер был обнаружен в дорожной сумке некоего эстонца-альбиноса. Может быть, Тойво? Тем более что тот задержанный русскими полицейскими эстонец плыл на русском же судне как раз в Колумбию, в романтичный туристический вояж. В Россию таскал наркоту, а обратно – осмий.

Не знаю, связано это или нет, но именно в это время ко мне вдруг подъехал тот самый бандит, которому я был должен сто тысяч долларов, и с бледной улыбочкой стал извиняться за «недоразумение». Мол, это не я ему, оказывается, должен, а он мне. Правда, не сто тысяч, а всего лишь двадцать. Отдал и попросил не помнить зла. Я не злопамятный. Пусть живет! Я только потом подумал, что мой долг к нему как-то очень странно совпал со звонком мне в Рио покойного колумбийца и с нашей встречей с Тойво в темном баре в Боготе. Честное слово, в мире полно всякой мистики и необъяснимых на первый взгляд совпадений!

С тех пор всякое упоминание о контрабанде оружием или наркотой у меня вызывает повышенное сердцебиение. Вот о чем я хотел сказать.

Так что Лукас-Хьяли при жизни, как и эстонец Тойво, теми еще перцами были! Каждый в своем огороде.

А я тут ни при чем.

* * *

Ну вот я и добрался до Товарища Шеи. В прямом и переносном смысле. В прямом – потому что он сидит в одиночестве за столом, заставленным крошечными рюмочками с русской водкой, а я иду к нему. Перед ним скромная закуска в виде душистой исландской селедки, нежного венгерского шпика и свежего итальянского ржаного хлеба.

А в переносном – потому что наконец пришло время кое-что рассказать и об этом нашем клиенте.

Прежде чем я подхожу к нему, вспоминаю, как мне охарактеризовали его впервые: «Это тот парень, который торгует погодой в Техасе».

Сначала я подумал, что и впрямь что-то происходит в Техасе – какая-то погода на политической или финансовой ниве, или в области добычи нефти, или еще что-то материальное и дорогое. Но на меня посмотрели с веселым прищуром.

Нет, сказали мне, материальный мир тут ни при чем. Потом продолжили: мы могли бы также сказать, что он торгует воздухом или паром, или запахом барбекю, или дымом от вулкана Эйяфьятлайокудль[21], или еще чем-то таким же – воздушным и невесомым. Просто этот тип разбогател, как Крез, продавая несуществующее и нематериальное. Он – белая акула мировых бирж, пиранья рыночной экономики, багдадский вор и Синяя Борода большого кризиса. Он такой же, как один богатейший американский старец еврейского происхождения. Но тот еще как будто радеет о чем-то, что лукаво называет высокой нравственностью в политике (врет, разумеется!), а этот даже не желает знать, что такое нравственность вообще, потому что там, где он родился, это качество было свойственно лишь тем, кто высоко так и не поднялся.

Был у нас в одном штате (не очень далеко от Рио) честный старик. Не богатый, но и не бедный – это уж точно. Деньги и довольно большой кусок земли ему достались еще от отца, а тому – от деда. Старик почти всю свою жизнь проработал на этой земле, сберег ее, с нее же и кормился. У него было два сына, один старше другого на десять лет. Однажды этого старика как самого честного избрали мэром, то есть главой средних размеров муниципалитета. Поначалу показалось, просто кто-то не доглядел!

В основном в штате и в его муниципалитете, состоящем из нескольких городков и поселков, проживали черные, креолы и такие, как я, мулаты. Но были там и белые эмигранты из Италии, Испании, Германии и еще откуда-то. Этот старик был выходцем из Нидерландов, то есть оттуда приехали когда-то его дед с бабкой и с пятью сыновьями.

Первое время старик очень стеснялся своего нового поста, говорил, что недостоин. Но постепенно люди его убедили, что он лучший из них. И старик наконец уверовал.

Каждое свое выступление перед людьми он начинал с короткой и очень эмоциональной речи о том, что нравственность в политике – самое главное. Сама политика, мол, тьфу! И дело ничего не стоит, если нет нравственности и чести. Лучше тогда ее вообще не делать. Просто достал всех!

А дороги как были развалены, так и оставались убогими, дома у бедноты как рушились, так и продолжали рассыпаться, разные шайки как терроризировали население, так и занимались этим. Но старик все о нравственности в политике трындел. Больше всего его речи нравились бандитам. Они так и говорили: «Пусть себе блажит старый мул! Лишь бы не мешал в пути другим!»

Но как-то раз его младший сын, а было ему тогда лет девятнадцать, вместе с другими своими дружками попался на наркоте. Сырье вроде продавали. А когда их хватали полицейские, кто-то выстрелил в одного из офицеров и убил. Стали это дело расследовать. Тут и вылезло, что копа замочил сын старика, то есть главного человека в муниципалитете.

Наши бандиты собрались и решили, что такой болтливый и безобидный чиновник им больше подходит, чем один его вечный конкурент – хапуга и сволочь, который всех чужих прижмет к ногтю, а своей шайке даст жить припеваючи. Тот о нравственности вообще ничего не знал. Даже слова такого произнести не мог.

Вот бандиты и решили, что в убийстве копа сознается другой парень, у которого из всей семьи лишь старая больная мать и младшая сестренка. Они встретились с парнишкой в тюрьме и сказали ему, что если он сам не сознается, то его мать вообще останется одна, потому что они выкрадут сестренку и продадут ее в какой-то вертеп в Уругвае. Думаю, в тюрьме сидел их человек, который все и провернул, то есть и разговор, и остальное. Парнишка не мог не поверить таким солидным людям! Они слово умеют держать. Я-то знаю!

Он сознался, написал покаянную бумагу на имя судьи, а потом вдруг умер от внутреннего кровоизлияния – у него оказалась язва желудка или какой-то кишки. Язва почему-то прорвалась и однажды ночью убила его. Помер он, в общем. Я уверен, его просто отравили. Говорю же, в той тюрьме сидел их человек. Его накануне перевели в камеру к несчастному парнишке.

Дело об убийстве копа сразу закрыли, а насчет наркоты, так оказалось, что она вся, до последнего листочка, сгорела на полицейском складе, и никто уже не мог доказать, была ли она там вообще или все это грязные полицейские выдумки. Словом, выпустили мальчишек, и все тут.

А старик почему-то именно в это время сдуру решил, что пора кончать с шайками, и обратился за помощью в Рио к одному сильному человеку в прокуратуре. Бандиты про это узнали и приехали к старику. Что они там ему рассказали, только догадываюсь. Старик вдруг забыл про всякую нравственность и одного из бандитов сразу сделал своим заместителем. Самого омерзительного из всех мерзавцев, которыми вообще была полна их банда. Извращенец он и скупердяй, каких не везде еще встретишь. По существу, у него в руках оказалась вся власть в местности.

Дороги там по-прежнему были разбитыми, дома по-прежнему рассыпались, шайки по-прежнему терроризировали всю округу, а старикан по-прежнему любил поговорить о нравственности. Зато его младший сын выучился в университете на судью, а старший вдруг получил какое-то неведомое наследство и открыл на него несколько закусочных и баров в округе.

Старик умер лет девять назад. Тот его заместитель теперь бессменный главный чиновник, младший сын – окружной судья, а старший захватил контроль над всеми ресторанами и забегаловками в округе.

Почти все бандиты тоже стали уважаемыми людьми, ходят в дорогих костюмах, у них охрана, счета в банках, машины, дома. Они даже сообща борются с коррупцией и со всякой криминальной мелкотой. Тоже теперь повсюду щебечут о нравственности. Ссылаются на себя как на яркий пример добропорядочности и честности. Мол, будешь нравственным – станешь богатым и уважаемым человеком в округе. А то, может, и в целой стране!

Вот что значит настоящая нравственность в политике.

Я подхожу к столику Товарища Шеи. Он поднимает на меня невидящие пьяные глаза и вдруг говорит почти трезвым голосом:

– Ваша водка несвежая, Кушать подано! Меня стошнило после двенадцатой рюмки. Обычно это происходит после тридцатой. Вы хотите меня отравить?

– Что вы, боже сохрани! – Я коварно округляю свои карие мулатские глаза. – Я подам вам другую водку. Ее тоже разлить по рюмкам, как эту?

– Пошел к черту! Тащи целую бутылку. Запечатанную! Понял!!!

– Мигом! А это убрать? – Я уже было дернулся к стойке бара, но тут же задержался и обвел рукой стол с рюмками.

– Чего захотел! Я те уберу! Допью, тогда уберешь. Пшел!

И я «пшел»! Он единственный, кто разговаривает со мной на своем языке. Знает, что я понимаю и даже немного говорю, помня уроки матери.

Историю этого человека мне рассказал другой человек, англичанин. Но того уже нет, а история осталась в моей памяти.

Товарищ Шея

Он родился в Ленинграде, который теперь называют по-старому – Санкт-Петербург. Но тогда, когда он в нем родился, это еще был Ленинград. Таким он для него и остался.

Настоящая его фамилия была Шеин. Шеей его назвали, когда минула молодость и наступила зрелость. Говорили, ему очень подходит прозвище, созвучное с фамилией, потому что он всю жизнь выполнял обязанности связующего звена между мозгом, расположенным в голове (во всяком случае, у многих), и телом, осуществляющим физические усилия.

Что бы произошло, избавь, скажем, тело человека от шеи? Думаю, сразу бы изменилась работа мозга и принцип функционирования мышц. Скелет человека стал бы менее подвижным, а сам человек – похожим на дубовый комод. Мы не знали бы имен ловких спортсменов, потому что этих имен попросту бы не стало. Мозг бы вырабатывал интеллектуальную энергию, которую невозможно реализовать, потому что физические свойства тела оказались бы ограниченными в подвижности. Бессмысленность наконец поразила бы и саму мысль, то есть ее источник – мозг. И это, должно быть, самая малость того, что могло случиться.

Вот что значит шея.

Думаю, теперь мы несколько ближе к пониманию того, почему Шеин стал Товарищем Шеей или, как говорили немцы, познакомившиеся с ним почти сразу после того, как он пошел в гору, Genosse Hals.

Родители Шеина были людьми скромными по тем временам, но и не бесполезными для власти. Его отец служил в КГБ, в Ленинграде, на должности следователя, а мать была редактором в партийном коммунистическом издании. Оба состояли в партии коммунистов, а мать так вообще была мелким функционером в районной партийной организации на Васильевском острове, в Ленинграде.

Шеин был единственным ребенком в семье, воспитанным по принципам революционного аскетизма и самопожертвования. Однако уже в детстве учителя замечали в его поступках скрытый протест, направленный на диктат взрослых правоверных коммунистов. Он был тем дисциплинированным мальчиком, который хорошо знал, когда надзор за ним притуплялся и когда можно было проявить свой нигилизм и даже разбойничьи свойства характера.

Возможно, именно это больше всего развивало его нестандартный ум и сделало его в дальнейшем мастером конспирации.

Шеин поступил на математический факультет ленинградского университета, а по окончании его был взят на учебу в высшую школу КГБ, кажется, в Минске. Затем его направили на финскую границу. Просидел там на средненькой должности в каком-то секретном отделе три с половиной года, а потом вновь стал учиться в специальной разведывательной школе в Москве.

Я подробно знаю эту часть его биографии, потому что мне показывали досье на него. Кстати, это был тот самый англичанин, которого уже нет. Неожиданно заболел. Сгорел буквально за месяц. Весь покрылся алыми пятнами, похудел, полысел и наконец захлебнулся собственной рвотой. Причина неожиданной болезни так и осталась для многих «загадкой».

В досье на Товарища Шею, которое он мне показал, были имена соучеников, коллег по службе и даже некоторые любопытные подробности их карьерного пути. Полагаю, где-то в кадровой системе русской спецслужбы всегда сидели информаторы западного противника. Может быть, они и не пропускали в ту службу более способных людей, чем те, кого брали? Потому-то туда в свое время набились тысячи циничных карьеристов. Потом они, поддерживая друг друга, полезли еще выше и, приобретя уже более или менее штатский опыт, захватили политические и финансовые высоты.

Вот что однажды мне сказал Товарищ Шея во время очередного возлияния. Может быть, намеренно это сказал, зная, что я здесь единственный, кто оценит по достоинству его искренность. Он вообще понимает меня лучше других, хотя соотечественником и не считает. Или считает все-таки? Или о чем-то догадывается?

– Что всегда написано на лицах моих соотечественников? – говорил он задумчиво. – То же, что и в их душах. Этим же символизируется и наша литература, и кинематограф, и театр. Не знаешь, чем? А ты пройдись по нашим улицам, войди в подземку, в супермаркеты, в лавки. Ну что, что ты там увидишь? Ты увидишь всеобщую скорбь! Вот что написано на лицах народов, испокон веков проживавших на российских землях. Всеобщая, всепоглощающая скорбь!

Он смотрел куда-то поверх моей головы, долго и действительно со скорбным выражением на, как обычно, не очень трезвом лице. Потом продолжил, скользнув невидящим взглядом по моей мулатской физиономии:

– Посмотри на нескончаемый поток автомобилей в России, где бы они ни чадили, где бы ни ловчили – на дорогах, в городах, в селах. За рулем машин сидят люди, у которых скорбь заменена на выражение злобной решимости. А вот у их пассажиров в глазах смиренная, мрачная обреченность. Но те и другие думают, что глупый металл защищает их, будто они мягкая скорбная начинка жестокой цивилизации. Иллюзия! Доспехи глупого воина, под которыми скрыта мякоть жизни. Обрати внимание: как только эта иллюзия защищенности начинает действовать, они все сразу становятся озлобленными зверьками со свинцовым взглядом. Свинец всеобщей скорби!

Он опрокинул в себя очередную рюмку.

– Потому и пьют. И будут пить! Один умный грузин как-то сказал, что дорога непременно должна вести к храму. Если не ведет, то не стоит по ней идти. Но наши ухабистые, разбитые дороги никогда ни к каким храмам не вели и никуда не ведут. На них уже несколько столетий стоят солдаты короля с такими же мрачными рылами, как и у бредущей в неизвестность беззащитной, скорбной толпы. Да и у самого короля та же скорбная рожа, разве что еще отвратительнее, потому что изуродована самодовольством. Вот что такое моя родина. Разбитая дорога охранников и рабов с одинаковыми скорбными лицами. Куда они бредут? К какому такому храму? Ну и как он выглядит? Как банк? Как роскошная вилла? Как императорский дворец? Кто-то, может, и добредает до этих призрачных строений и сдуру принимает их за храм. Я был среди таких. И тоже считал их храмом, а скорбь как въелась в мою рожу, в каждую ее морщину, так и осталась там до конца дней моих. Всеобщая, всепоглощающая скорбь!

Он опять выпил и отвернулся от меня к черному огромному окну, в котором отражались столик и его поистине скорбная фигура. Это было поздним вечером. Мы вдвоем тогда остались в ресторане. Я стоял над ним и сокрушенно слушал, как он пьет и болтает.

– Русских невозможно научить работать и жить. – Он произнес это очень задумчиво и печально. – То есть жить мы вроде бы и живем, но только все равно как-то по-варварски. У нас ведь жизнь и работа – два совершенно разных, часто даже противоречивых состояния. А вот, скажем, немцы… Эти как работают, так и живут, ровненько все. Русские же как живут, так и работают. Через пень колоду… Меня поражает, что еще очень многое удается! Часто просто даже гениальное! Первые делают, весь мир лихо обходят и даже задают тон. А сами потом в хвосте плетутся и с тем же миром лаются, как глупые цепные псы. Вот загадка из загадок!

Он и сам был загадкой. Гениальной загадкой.

Правда, тут я опять вспомнил об отце, который работал в России. Для меня ведь это тоже загадка – какого дьявола ему тут было надо! А русским-то это зачем? Впрочем, в те годы они и сами были не прочь поработать за границей, как, собственно, и теперь. Насколько я знаю, по контракту за границу ехали русские строители и энергетики, а в Россию, например, из Бразилии, присылали тех, кто не мог найти там работу. Стало быть, папаша у меня был обыкновенным неудачником?

Однако этот Товарищ Шея все же врет чего-то. Он просто прикрывается своей упаднической философией.

Я не верю в искренность таких, как этот пьянчуга, который и напиться-то нормально не умеет. Всегда трезв, потому что его мозг работает не как у других – у тех, кто ошибался, спотыкался, но все же выбирался на свою дорогу или подыхал в канаве. Его мозг – это машина, способная только на холодный расчет, и спиртом ее промывают для более «чистой» работы.

А то, что он мелет языком, так это потому, что человек несовершенен. В него вмонтированы и некоторые горячие детали – например, сердечная мышца, или печень, или почки, и все это соединено сосудами и нервами. Иногда мозг требует одно, а другие детали не могут следовать этому и дают сбой. Вот тогда человек надирается, как свинья, и несет всякую чушь. А его мозг все равно просчитывает ситуацию, потому что все время бодрствует.

Судя по всему, он пил всегда. Меры не знал. Но даже пьяным, небритым по нескольку дней и порой слезливо сентиментальным принимал такие трезвые решения в своем «вакуумном» бизнесе, что окружающие, не менее хитроумные и циничные, просто диву давались.

А еще он все слышал. Лежит себе пьяненький на диване в одном из своих роскошных кабинетов, вокруг выпивают, судачат о нем, а утром самые говорливые и неосторожные получают полный расчет.

Или вот еще. Как-то он пил дней пять без остановки. Вдруг в его офис в самом центре Москвы, почти напротив Кремля, врывается человек с возбужденными глазами, и его почему-то немедленно впускают в кабинет Товарища Шеи. А тот развалился на кожаном диване, с полуспущенными портками, в залитой чем-то желтым рубашке и храпит так, что в коридоре слышно.

Человек этот замирает над ним и упавшим голосом произносит:

– Ну все! Его хозяин к себе немедленно требует, а он даже через губу не переплюнет. Мне что теперь, застрелиться? Затопчут же!

Товарищ Шея открывает один глаз и отвечает совершенно трезвым голосом:

– Не затопчут, если я не дам.

После этого поднимается, сладко потягивается и быстро семенит босиком в ванную комнату в дальнем углу кабинета, где, говорят, даже был небольшой бассейн.

Через пятнадцать минут выходит оттуда абсолютно свежий, в дорогом костюме, в крахмальной рубашке и с мастерски повязанным строгим галстуком. На лице не осталось и следа от пятидневного запоя. Даже перегара не чувствуется!

Кремлевский посланец от неожиданности проглотил язык, покраснел, надулся, как будто его сейчас удар хватит. А Товарищ Шея хлопает его по плечу и говорит с усмешкой:

– Ну, веди к хозяину. Смотри аккуратней, а то тебя сейчас инсульт долбанет. Ты что, пьешь? Меру надо знать.

Вот он какой, Товарищ Шея!

Это он отравлял деловое пространство своими спекуляциями, участвуя во всех глобальных операциях с ценными бумагами, акциями, ваучерами, облигациями, долговыми обязательствами и прочей дрянью. Чтобы эффективней облапошить мир, разыскал трех своих старых приятелей еще со студенческих времен (они давно потеряли работу, обнищали и, будучи докторами физико-математических наук, занимались розничной торговлей и ремонтом помещений в бывшей своей альма-матер) и учредил три банка, две финансовые группы, а также солидный институт математического анализа рынка ценных бумаг. Во главе банков поставил своих друзей, а за спиной каждого выстроил крепкие структуры по безопасности, анализу и PR. Следующим шагом стала скупка активов пяти десятков крупнейших коммерческих и промышленных предприятий и постепенное вбрасывание их акций в сессии на всех национальных и международных биржах.

Получаемые в результате средства он часто отправлял на короткое или долгое кредитование различных фантомных проектов, которые как будто не замечались в правительстве, а на самом деле посредством их на совершенно определенные счета отправлялись фантастические по величине средства.

Однажды чуть было не разразился коррупционный скандал в военно-промышленной сфере в Европе, в котором принял участие Товарищ Шея. Об этом пытались писать многие журналисты в Европе (и французы, и англичане, и греки), но их быстро заткнули. Тогда один грек, сказочно богатый делец, сознался на следствии в своей стране по поводу его аферы, приведшей чуть ли не к обрушению системы противовоздушной обороны и чего-то очень важного в греческом военно-морском флоте, вроде его глобальной модернизации.

Он заявил, что раздавал взятки крупных немецких компаний – производителей вооружений греческим политикам за то, чтобы те не поднимали шума о дорогостоящем ремонте и перевооружении флота усилиями немцев. Посредником многомиллионных взяток неожиданно оказался русский и три его фирмы-привидения. В греческих газетах появились фотографии Товарища Шеи, какого-то молодого, самодовольного немца и трех греческих министров. Но дело быстро спустили на тормозах. Кого-то припугнули, кого-то поощрили, у кого-то что-то отняли…

Товарищ Шея к тому времени организовал в офшорных зонах Средиземноморья, Тихого океана и Альпийского высокогорья густую сеть компаний, перекачивающих по нескольку раз в день друг другу и на биржевые посты гигантские суммы. Они то рушили рынок, то поднимали его и вновь безжалостно сбрасывали в пропасть. Им было безразлично, что продается и покупается – оружие, нефть, газ или же ценные бумаги, за которыми стояло нечто, чего нельзя было ни увидеть, ни пощупать, потому что этого не существовало в материальной природе. Один молодой греческий журналист назвал это «нематериальное» одним словом – большая политика. То есть, по его словам, главным товаром всегда была именно она.

Раскачивались правительства, взлетали к власти бескомпромиссные оппозиции, летели головы, ощетинивались штыками войска, бесновались слепые толпы одураченной нищеты. Это все происходило вне спокойного и уравновешенного климата кабинетов и оперативных залов, подчиненных Товарищу Шее. На воле бушевали страсти, а здесь холодной струйкой сочилась ледяная мысль, приносящая одним богатство, а другим бедность и порой даже смерть.

Консультативные центры Товарища Шеи, официально известные как отделения того самого института математического анализа, денно и нощно отслеживали кривые биржевых ураганов и финансовые воронки воздушных вихрей, и тут же биржевые спекулянты, тайно состоящие на кормлении у Товарища Шеи, задавали тон на общемировых площадках. Разведчик и математик умел добывать бесценную инсайдерскую информацию, потому что умел за нее платить. Да еще знал, кому и сколько.

Товарищ Шея вынужден был считаться с крупными иностранными игроками, биография которых началась в этой гигантской пустыне фантазий задолго до него. Это был сговор, но какой! Именно с этого времени Товарища Шею назвали «торговцем погоды в Техасе».

Без его кивка нельзя было сдвинуть с места в его стране и в некоторых странах поблизости ни один крупный проект, ни продать большой пакет акций, ни изменить соотношение сил в банках и финансовых группах. Ему преданно заглядывали в рот те, кто, по мнению многих, был спесивым толстосумом или наглым политиканом, или тем и другим одновременно.

Именно Товарищ Шея был одним из тех, кто устроил в своей стране два глобальных кризиса, заработав на них, пожалуй, самые крупные свои деньги.

Я вообще-то в этом деле разбираюсь слабо, а все, что вспоминаю, слышал еще от одного своего знакомого, старого бельгийца, изучавшего всю свою бессмысленную жизнь именно этот рынок торговли «погодой в Техасе». Когда я ему назвал настоящее имя Товарища Шеи, он быстро заморгал, сбросил с носа лупы очков и всплеснул руками.

– Ты, парень, хочешь сказать, этот тип у вас?

Я пожал плечами, а потом все же кивнул.

– То-то, я гляжу, с рынка пару месяцев назад исчезли кое-какие важные игроки. Впрочем, такое бывает с фантомами. Но эти-то были связаны с ним! Несомненно, именно с ним! – Он вдруг весело рассмеялся. – Смотрите, как бы он в одно прекрасное утро не купил вас с потрохами! И не перепродал бы потом по частям…

Я ничего не ответил, а только усмехнулся. Это потому что нас невозможно купить. Мы такие же фантомы, как все, с кем он имел дело и кем, по существу, является сам.

На него посмотришь – пьяница и деградированный тип. Спит там, где застанет ночь, жрет то, что найдет или что ему принесут, за исключением того, на чем вдруг начинает настаивать. Он по-прежнему трезвеет так же быстро, как пьянеет. Никогда не скажешь, что это тот самый человек, к пальцам которого когда-то были привязаны сотни нитей, управлявших сочленениями надменных марионеток в политике. На публике они раздувают щеки, пугают человечество и самих себя эпатажными выходками, а перед такими, как он, трусливо поджимают хвост. Но уж если он допустит хотя бы одну ошибку, они порвут его на куски, растащат все, что найдут, и тут же заведут себе нового продавца «погоды». Без этого они не могут существовать, но и с этим им тошно и страшно.

Он всегда знал, когда и где созревает вооруженный конфликт, как его загасить и как возобновить. Если нужно, подталкивал его, скупая и перепродавая то, что могло повлиять на развитие понятной лишь единицам глобальной идеи. Даже необязательно в этой части света.

Миллионы людей, участвовавшие в войнах, в массовых демонстрациях, в широких общественных акциях и протестах, не могли даже предположить, что это именно он и несколько его партнеров, не имеющих привязанностей к какой-либо одной культуре, давно уже расписали жалкую роль каждого из этих миллионов. Расписали, перепродали и похоронили, и это несмотря на то что воспринимали и воспринимают до сих пор эти миллионы одним размытым существом, у которого нет чувств, нет прошлого и нет будущего. Есть только настоящее как сиюминутная цена деловой акции.

Я задал себе вопрос: с чего начал Товарищ Шея? Каким образом кто-то согласился с такой его функцией? И кто это был?

На данный вопрос я ответить не сумел. Ему доверили первые крупные деньги люди, имена которых не треплют на страницах газет и на экранах телевизоров. Они опознали Товарища Шею, идентифицировали его и дали шанс провести первую серьезную операцию. Он все рассчитал вроде правильно…

Однако правильно ли? Ведь он теперь здесь. А там, за пределами парк-отеля «Х», по-прежнему идут продажи «погоды» и торги «воздухом», но уже без него. Значит, где-то он все же допустил ошибку, и те же люди, которых не знают и никогда не узнают овцы как своих истинных пастухов, решили, что его время истекло. На каких языках они изъясняются? Каких взглядов придерживаются? В каких крепостях встречаются? Как выглядят? Кто их наследник и кто их предшественник?

Каждый, кто коротает время в нашем парк-отеле «Х», так или иначе когда-то был избран ими, а наивно считал, что его выдавила из миллиона пасущихся овец слепая судьба.

Скажете, конспирология? Ну и говорите!

Скажете, простой случай? Что ж, пусть будет так.

Но ведь кто-то умный и незаметный и теперь торгует воздухом, а тот, в свою очередь, выдувает из реальности жизни миллионов и миллионов людей.

Так заговор или случайность?

Тогда кто же нанимает таких, как я, в парк-отель «Х», которого нет ни на одной карте мира?

Личная жизнь у Товарища Шеи не сложилась. Были дети, были жены, но не было привязанностей. Он с самого начала стал математической функцией, которой было оставлено лишь одно человеческое качество – напиваться тогда, когда он этого хочет. Но оставлено с одним лишь условием – трезветь тогда, когда этого захотят дела.

Он научился (или же был с этим рожден?) пережевывать, перемалывать все своими стальными челюстями, включая человеческое мясо, бумагу, железо. Запивать это нефтью, морской и пресной водой, засыпать снегами и песком, покрывать туманом газа… Он переваривал все и ждал лишь того часа, когда переварят и его самого. Потому и пил с утра до ночи и с ночи до утра. А страх не давал ему опьянеть.

Он действительно не человек, а функция. Человека заменить нельзя, а функцию можно.

Один индеец, старый мудрец из нашего квартала в Сан-Паулу, рассказал мне когда-то одну коротенькую притчу. Я был тогда еще ребенком, но крепко ее запомнил.

«Спросили волка и льва: «Кто учил вас рвать зубами овцу?» «Голод», – ответили звери. И съели вопрошающего».

Кто научил нас опустошать материнскую грудь, потом с жадностью поглощать взрослую пищу, потом со страстью любить женщин и мужчин, потом до крови оборонять себя и свое пространство, а потом тихо лечь и помереть?

Отвечаю: «Голод!»

Именно голод – на еду, на любовь, на воздух… на все – жестоко учит нас рвать ближнего и дальнего крепкими зубами. Мы голодны, а значит, живы. Как только голод пропадает, мы – мертвы. И тогда нас самих пожирают земля, море, огонь.

Но мы бываем мертвы даже раньше, чем испускаем свой последний вздох. Как только у хищника выпадают клыки, он уже сам падаль. Так решил господь! Люди вторили ему – ведь они созданы по образу и подобию его.

Человек не успевает привыкнуть к жизни, потому что большую часть времени он с ней несовместим.

Вот что за мудрость доверил мне тогда пожилой индеец.

А пожилой русский, прозванный Товарищем Шеей, уже почти мертв. Из всех чувств у него сохранилось пока одно – жажда.

Но и это чувство кто-нибудь загасит.

* * *

Вот и все истории некоторых наших постояльцев.

Я знаю больше, но мне, слепому и глухому бразильскому мулату-полукровке, как той французской проститутке Мадлен, почему-то запомнились более всего именно эти.

Почему? Да потому, что они все как мелкие морские гады, выкинутые на берег штормом, по которым можно судить о том, что происходит под толщей воды в большом океане, порой – в таком царственно величественном и презрительно надменном.

Один скучный тип из наших постояльцев как-то сказал мне кое-что, на его взгляд, важное. Он занимался глобальными компьютерными технологиями и что-то здорово напутал и в жизни, и в тех технологиях.

Это был американец средних лет, занудный очкарик с миллиардным капиталом.

Так вот, он сказал, задирая свой надменный нос англосакса:

– Жизнь похожа на ваш карнавал, бразильянец. Шума много, а воспоминаний чуть, да и те чаще всего омерзительные.

Нужно ли ему вообще было жить и брать от этой жизни все, до чего дотягивался, если засыпал и просыпался с убеждением, что все воспоминания в любом случае будут омерзительными?

У него все смешалось в слишком умной (для по-настоящему умного человека) голове.

Подобные угрюмые особи гадят там, где тысячелетиями живут целые народы.

Сначала эти особи были обыкновенными прожорливыми тараканами, потом неосмотрительные люди раскормили их, и они превратились в крыс, а затем – в акул.

А крысы, тараканы и акулы – самые живучие твари на земле. Мелкими грязными тараканами полны офисы по всему миру, крысы рвутся в руководство на среднем уровне, а акулы уже занимают высшие строчки в современной табели о рангах.

Остальные же, на их взгляд, всего лишь еда.

Парк-отель «Х»

Много лет назад, в самом начале девяностых годов двадцатого столетия, в одной живописной стране Юго-Восточной Европы вокруг огромного отрезка земли на берегу синего моря началась настоящая война. С одной стороны собирались шайки из местной уголовной среды, выходцы из которой только накануне, вследствие крушения одного режима и восхождения другого, были освобождены из тюрем, а с другой – банды, куда входили бывшие военные, сотрудники безопасности и полиции и даже частные консультанты из военного ведомства, когда-то известного как Варшавский пакт.

Те и другие методов не выбирали. Те и другие были необыкновенно сильны и блестяще вооружены.

В двух ближайших крупных городах-портах на ноги были поставлены все, кто мог оказаться полезным одной или другой стороне.

Правительство, находящееся в столице, всего-то в пятистах километрах от побережья, усиленно делало вид, будто ничего не происходит: ни убийств людей, ни взрывов машин, ни массовых демонстраций темпераментных защитников той или иной банды, ни похищений, ни пожаров, ни жестоких избиений экологов и «зеленых».

В правительстве присутствовали лобби той и другой стороны конфликта. Дабы не разрушить и без того шаткий мир, в том юном еще кабинете решили просто понаблюдать за развитием событий на побережье. Но это так только говорилось – «понаблюдать», а на самом деле нанятые членами правительства юристы готовили иски, отправляли их в суды и сорили там деньгами, отравляя судей тем страшным ядом, который источают большие деньги. Это отравление не ведет к смерти тела, но зато – прямой и самый короткий путь к смерти души.

На имя президента страны писались жалобы, а в высшем законодательном органе страны с трибун плевались друг в друга парламентарии – предприимчивые и хитроумные народные избранники. Среди них, правда, были и те, кого еще можно было бы простить из обычного сострадания – просто дураки. Однако дурак во власти страшен даже не тем, чем страшен любой дурак, то есть своей обыкновенной природной глупостью, а тем, что очень скоро запрещается называть этого дурака дураком, и его вдруг всенародно признают «гением». Очень часто подобный «гений» – просто масштабный дурак. Тут уже ключевое слово – «масштабный», а не «дурак». Вот когда начинается настоящая беда!

А тогда настороже были все газеты, радио и телевидение. Там опасались занять какую-то определенную позицию, потому что речь шла об одном из самых ценных отрезков земли на берегу моря, и можно было здорово ошибиться в выборе стороны.

Две финансовые группы, куда входило несколько солидных банков, финансировали войну и даже обеспечивали то одну, то другую сторону вооруженными стрелками специально созданных для этого охранных агентств. Своего рода частные армии. Нередко даже – без знаков различия.

Президент страны, в прошлом судимый коммунистическим правительством за политические убеждения и люто ненавидящий военных, госбезопасность и полицию, склонялся больше к тем, с кем десять лет дробил камни в лагерных каменоломнях.

Но у него были серьезные сомнения и на этот счет.

Все же с уголовниками там, где он провел лучшие свои молодые годы, мир был вынужденным. Чего стоил этот мир, он знал по нескольким шрамам на собственном теле. Но он также знал по своему же горькому опыту, чего стоит война со спецслужбами. Поэтому президент очень долго колебался, кого поддержать в затянувшейся бойне.

И наконец поддержал третью сторону.

Она прибыла на побережье однажды ночью на военных кораблях и двух дизельных подводных лодках, высадила десант и тут же казнила прямо на берегу два десятка попавшихся под руку вооруженных бойцов той и другой стороны. Остальные, сообразив, что происходит, немедленно прекратили сопротивление и рассосались по стране и за границей.

Страна только-только вступила в НАТО, и операция, проведенная решительными парнями в современном военном обмундировании и со скорострельным оружием, сразу воспитала к ним лично и ко всему военному блоку безусловное уважение. А уважение, как известно, есть следствие любви или страха, а еще – родная сестра личного комплекса неполноценности.

Территория, за которую шли бои несколько лет подряд, была особенно ценна тем, что к ней очень давно, еще военными строителями Варшавского пакта, были подведены все коммуникации, выдолблены шахты для установки боевых ракет, а берег – специально укреплен для принятия военных судов.

Сюда на протяжении почти трех десятков лет не позволялось даже близко подходить гражданским плавающим средствам любого водоизмещения, потому что это была стратегическая резервная зона на случай войны с западным противником большого и амбициозного блока восточноевропейских государств.

Все, что было позволено там построить, уже к тому времени построили: два больших корпуса для военной охраны, подземные инженерные коммуникации и штольни, вышки и укрепленные бункеры для пулеметных расчетов. Там были своя емкая электростанция, питавшаяся от мощной станции в ближайшем портовом городе, система электронного контроля за воздушным и морским пространством, посты полиции на двух въездных дорогах и одноколейное железнодорожное полотно с небольшим вокзалом и с пакгаузами, связанными с подземными коммуникациями.

Было еще что-то важное, глубоко зарытое в землю. Скорее всего, секретный командный пункт.

В то время как природа вокруг истощала свои естественные ресурсы, принимая отдыхающих со всего мира и страдая от диковатого быта местного населения, здесь сохранялся почти девственный мир. Чистая земля, сочная трава, несколько гектаров чудесного нетронутого леса, желтая песочная пляжная полоса и кристально прозрачная морская вода – вот что было самым ценным и самым востребованным. За это, то есть за право владеть огромной чистейшей территорией, разместить там отели, нарезать землю и продать ее под дорогие виллы, построить молы и яхт-клубы, и воевали обе стороны: уголовники и бывшие государственные владельцы этого божественного куска земли.

Уголовники считали себя посланниками нового времени, а армия и спецслужбы – стражами святых интересов наследников совсем недавно рухнувшей власти. Они даже считали себя не столько стражами, сколько самими наследниками, так как полагали, что разрушение старой системы оказалось возможным лишь с их помощью. Значит, все, чем владела та власть, автоматически подпало под их квалифицированный протекторат. А уголовники и всякие диссиденты как были врагами, так ими и оставались.

Но все решилось в одночасье. И война прекратилась так же быстро, как и началась.

Обнаружилось, что кое-какие лакомые куски той земли уголовники и спецслужбы успели продать некоторым иностранцам и двум самым богатым своим соотечественникам. Но сделки эти были признаны недействительными и земли вновь отчуждены. Правда, кое с кем все же, по слухам, расплатились, а кое-кого вынудили продать обратно свои владения по минимальной цене. Среди последних была Ритва Рийтта, сыгравшая роковую роль в судьбе тех двух англичанок. Но кроме нее, там были еще какой-то жуликоватый иностранный банк и даже члены семьи эпатажного мэра одной из европейских столиц. С ними рассчитывались по каким-то другим правилам. Сплетен по этому поводу ходило множество. Что за мэр такой, что за банк – тоже по большей части из области не во всем достоверных слухов.

Территория была заново огорожена, документально оформлена за крупной «негосударственной» международной организацией, и выстроен порт, способный принимать сложные строительные грузы и крупную технику.

Государство же за последние годы приобрело некоторые, исключительно внешние, признаки европейской цивилизации, трижды поменялся президент и семь раз правительство. А сколько раз сменились парламентарии, никто уже и не скажет точно. Многих уже и в живых-то нет.

Спустя почти десять лет после этих событий тут уже был целый город, въезд в который возможен только по специальному разрешению. Секретом было даже то, у кого можно получить такое разрешение.

Так появился парк-отель «Х» – VIP-тюрьма для богатых смертников, чьей единственной бесспорной карьерой стала по-королевски дорогая покупка смерти в комфорте.

Человек без имени

Время от времени под утро в главном корпусе парк-отеля «Х» слышны звуки, которых тут не бывает при свете солнца. Это – суровые приметы уходящей ночи.

Все начинается с низкого гула электродвигателя большого лифта. Он доносится от тыльной стены главного корпуса, где расположены роскошные апартаменты постояльцев. Разумеется, можно было бы сделать лифт бесшумным, но кто-то посчитал это противоречащим основной доктрине парк-отеля «Х».

Лифт, похожий на зеркальную камеру со стальными кандалами, впаянными в заднюю стенку, в 3.30 ночи, в определенный кем-то очень далеким отсюда день начинает свой медленный подъем из глубокого подвала.

В эти минуты в нем молча стоят три человека в серых балахонах с капюшонами на головах. Их лиц не видно.

Лифт останавливается на одном из этажей.

На самом верхнем расположен электронный пункт контроля. Там установлена чуткая система прослушивания и видеонаблюдения. Камеры, микрофоны и усилители, совсем незаметные, даже если кто-то захочет их обнаружить, установлены во всех апартаментах, в каждом уголке.

Роскошные апартаменты занимают огромное пространство с третьего по шестой этажи. На втором – еще один апартамент. Он почти всегда не занят. Это – резерв.

Из лифта выходят двое в серых балахонах, а третий остается в лифте и ждет, когда двое приведут одного из постояльцев. Он обнажен. Его приковывают к стене лифта стальными кандалами.

Лифт отправляется в обратный путь.

Постояльцы слышат, как лифт сползает вниз – в преисподнюю, откуда и прибыл несколько минут назад. Эхо разносит по рассветному отелю шаги и дыхание людей.

Потом лифт останавливается, и это тоже слышат постояльцы в своих апартаментах. Тут все так сделано, что лишь эти рассветные звуки разносятся по главному корпусу парк-отеля «Х» без всяких помех. Под панелями потолков установлены неприметные усилители, которые транслируют все шумы и звуки. Они должны заставить тех, кто там живет и ждет решения своей судьбы, всегда помнить, что жизнь скоротечна и, заканчиваясь, уходит обнаженной, как тот, что прикован к стене лифта.

Каждому, кого сюда привозят, в первый же день демонстрируют семиминутный фильм, заснятый в один из таких тревожных рассветов. Он должен знать, каким может стать его последний путь. Потом ему предлагают нечто важное (каждому свое!), с чем он должен согласиться. Тогда он получит шанс покинуть «гостеприимный» отель раз и навсегда, но сначала забыть все и от всего отказаться, не думая, кому отойдут его сокровища. Тот, кто это решает, возможно, тоже когда-нибудь встанет под дуло пистолета. Но сейчас он мнит себя богом. Пусть потешится надеждой, пока кто-то другой не лишит его столь сладкого заблуждения.

То, что требуется, своего рода «лоботомия», обеспечивающая полную забывчивость. Желающих сделать это почему-то очень мало. Никто, видимо, не желает остаться живым растением. Лучше быть мертвым человеком.

Но вот лифт останавливается, все слышат торопливые шаги босых ног – это по узкому коридору ведут обнаженного постояльца, которому нечего взять в вечность, кроме собственной наготы. Остальное, что досталось ему при жизни, уже в холодных руках тех, кто сначала позволил ему пройти свой жизненный путь, а потом прервал его.

После этого все слышат короткий хлопок. Это пуля дробит затылок постояльца. Оружие находится в руках третьего человека в сером балахоне – того, кто ждал в лифте. Он – палач. Лицо его закрыто, руки в перчатках. Никто не знает, как он выглядит.

Только раз рассветное утро было оглашено воплем. Это был крик женщины, в последний момент захотевшей обменять смерть на безумие беспамятства. Но уже было слишком поздно. Пуля нашла затылок сеньоры Бестии.

Тела вывозят тем же утром очень далеко, кремируют и прах развеивают над морем.

Никаких следов. Никаких воспоминаний.

Из лифта выходит обнаженный и трезвый Товарищ Шея. Палач, уверенный, что его не узнают под капюшоном и в сером балахоне, идет за ним следом и медленно поднимает руку с пистолетом.

Товарищ Шея вдруг слабо улыбается и произносит громко и ясно – так, что слышат все в своих апартаментах. Все, кто не спит, а спать в такой час не может никто. Казни ведь бывают не чаще одного раза в месяц.

– Не промахнись, Кушать подано! – произносит товарищ Шея.

И я не промахиваюсь.

* * *

Все диктаторы веруют в бога. Да только не в нашего, не в того бога, в которого наивно верует управляемая ими толпа. Как же диктатору не веровать, если он второй после бога, если он сын его, если он его наместник на земле. Если нет бога, то нет и его, диктатора! Как же он тогда без бога! Он без этого невозможен. Даже официальное безбожье – тоже бог. Бог безбожья! Бог отрицания!

Их боги, в отличие от наших, боги не добра, а зла. Они – боги войны. Самое большое заблуждение диктатора – он так думает, но не знает наверняка. Он убежден, что его злой бог – самый добрый, самый справедливый на свете, стоит над всеми другими, глупыми и сентиментальными несуществующими богами, в которых веруют или не веруют народы.

Тот мой шеф, которого потом застрелили продажные копы, однажды напился как свинья и, когда я тащил его домой, обливаясь потом (он был толстый и тяжелый), хватал меня своей лапой с острыми черными когтями за шею, царапал ее до крови и горланил как сумасшедший: «Я – сын бога, я – сам бог, а вы – мелкие, бесполезные ничтожества!» Наутро он, только-только придя в себя, посмотрел на меня красными воспаленными глазами и продолжил говорить, будто не прошло пьяной, сумбурной ночи:

– Ты не веришь мне, парень? Думаешь, бред несу?

– О чем вы?

– О боге! Я его сын, я его наместник, иначе кто бы позволил мне давить вас всех, как тараканов, лупить ладошкой, как мошкару! Кто позволил бы мне наказывать вас, а самому оставаться безнаказанным? То-то! Запомни: для вас – всегда ад! Для меня – рай. Везде, и тут, и там! Потому что для бога существует только рай! Он его дом, а значит, и мой. Отчий дом.

Он был истинным диктатором по сути, просто его бог почему-то не доверил ему страну, континент, мир, а дал нас – шайку бандитов, отбросов общества, непромытых, жадных, необразованных и тупых тварей в одном большом и очень опасном районе Сан-Паулу.

Так вот, я считаю, что так думают все диктаторы без исключения – и большие, и малые. Потому они и верующие. По-настоящему! Не в нашего бога, а в своего. Они боятся его кары лишь за то, что не покарают других. Вот такой у них бог. Поэтому они всегда готовы развязать войну, и чем масштабнее, тем лучше для них, тем желаннее. Готовы лишить целые поколения будущего, изувечить прошлое и искренне думают, что это им их свирепый бог велел, строгий отец, единственный наставник.

Клиенты парк-отеля «Х», может, божествами себя и не считают, зато свято убеждены, что они пророки, апостолы, связующие золотые нити с богами войны и смерти. Правда, у многих хватает ума не говорить об этом вслух. Однако в собственных глазах они именно такие! Иначе откуда у них всегда была уверенность, что спроса с них не будет? До того как они сюда попали.

А те, кто решает их судьбы, чьи имена, лики мне не известны, кем они себя считают? Богами, их детьми, их ангелами, их воинством? Они такие же, они фантастически жестоки и злы. Но сегодня они – будто справедливая десница истинного бога.

Есть ли он на самом деле? А если есть, почему его путь настолько неисповедим, что невозможно понять, в чем зло, а в чем добро? Его ли это кара или же месть невидимых самозванцев, таких же диктаторов, не знающих меры, просто более удачливых и коварных? Надолго ли? Когда же их тайные суды станут явными? И не они ли сами предстанут когда-нибудь перед палачом?

Кушать подано, дамы и господа!

* * *

Я глубоко презираю этих людей – постояльцев парк-отеля «Х». Они и такие, как они, испохабили жизни миллионам таких, как я.

Я искренне наслаждаюсь их бедами и знаю, что их беды – это богатство и одиночество. А богатство, хотите вы или нет, всегда означает одиночество. Я не избавляю их от богатств, не избавляю от одиночества.

Я избавляю от них жизнь.

Я убежден: здесь нет и не может быть так называемых хороших людей. Ни среди постояльцев, ни среди персонала, ни среди неведомых хозяев.

Ведь хорошего человека распознают по делам его. А еще якобы по друзьям. Но кое-кто утверждает, что все же самое важное – по врагам. Скажи, мол, кто твой враг, и я скажу, кто ты. Друзья-то временны, а враги постоянны. Проблема лишь в том, по каким критериям определяются враги и друзья. Иногда профессия или образ жизни содержат в себе важные компоненты скрытности. И тогда нет смысла даже пытаться познать, кто перед тобой. Пример – я сам. Кто мои друзья, кто мои враги?

Мы все намертво связаны глобальным миром алчности, жестокости, зависти и мести. Нас впутывает в один шипящий клубок бесконечная ложь.

Одно из главных отличий правды от лжи: правду не поколеблют последствия, даже самые жестокие. Она в этом смысле похожа на льва. А ложь всегда в беспокойных мыслях о последствиях, потому-то она гибкая и изворотливая, как змея. Так что же ближе сердцу – жестокость или гибкость? Оттого лжи в мире больше, чем правды, как популяция змей неизмеримо многочисленней, чем популяция львов.

Я и есть правда. В сером балахоне, с пистолетом в руке.

Я не знаю и не хочу знать, кто выносит приговор. Мне нет до этого дела. Я лишь точно исполняю его. Это – чаевые официанта Кушать подано.

Что еще сказать о себе?

О белой коже моей русской матери или о черной коже моего бразильского отца, потомка безымянного африканского раба? Их обоих когда-то, в разные времена, захватили немилосердная жизнь и беспощадные люди, возомнившие себя богами, а потом метнули за один и тот же океан. Они оба рабы! И я раб. Я – их наследник не только по крови и коже, но и по своему существу.

Я жажду избавиться от этого, будто хочу выскочить из собственной шкуры, доставшейся мне в наследство от обоих родителей. Но вырваться из нее – значит обнажить свой отвратительный ливер. Красный ливер исполнительного раба цвета шоколада с молоком.

Я так и не сказал, как меня зовут.

Мое имя – русское, его дала мне мать. Моя фамилия бразильская – она досталась мне от отца. Но какое это имеет значение, если меня знают всего лишь как обаятельного мулата по прозвищу Кушать подано?

Никто не знает имен официантов, таксистов или горничных в отелях. Они ведь всего лишь прислуга.

Никто не верит в имена проституток. Они просто предлагают свои услуги, как те же официанты, таксисты и горничные.

Никто не помнит имен рядовых солдат. Они служат, пока живы, и погребаются в общие безымянные могилы, когда в их жизнях уже нет нужды.

Зачем вам знать имя палача? Его тем более не имеет смысла запоминать, потому что очень скоро помнить станет некому.

Примечания

1

Contino (ит.) – юный граф.

2

Дорога жизни (ит.)

3

Pieknosc (польск.) – красота.

4

Bestia (исп.) – 1. Животное, зверь; 2. Невежа, тупица, болван.

5

Специальные рюмки для этого крепкого бразильского напитка. Означает буквально «маленький молоточек».

6

Кушать подано: перевод на англ., нем., фр., ит., исп., укр.

7

Господин (кит.) – обращение.

8

Темный сорт лагера (пива). Чаще всего ассоциируется с пивом, производимым в Баварии.

9

Дорогое пьемонтское вино.

10

Серая (рыжая) крыса, пасюк (ит.).

11

«Платон мне друг, но истина дороже» (лат). Выражение впервые встречается в романе Мигеля Сервантеса «Дон Кихот» и, по существу, является парафразом парадоксального в этом смысле высказывания философа Платона (427–348 до н.э.).

12

Одна из самых известных торговых улиц в мире, расположенная в Западном Лондоне, которую любят посещать туристы. Лавки и магазинчики нередко передаются из поколения в поколение и, таким образом, давно стали частью колоритной истории города.

13

Ныне престижный район Лондона, ранее деревня к северу от города, где в XVIII веке были открыты целебные воды, сделавшие ее бальнеологическим курортом.

14

Популярная с начала ХХ века плюшевая игрушка-медвежонок. Любопытно, что игрушка названа в честь 26-го американского президента Теодора Рузвельта, который в 1902 году на охоте отказался убить загнанного охотниками и привязанного к дереву израненного медведя. По воспоминаниям участников той охоты, президент распорядился пристрелить медведя своим помощникам с той лишь целью, чтобы тот не мучился. В «Вашингтон пост» появилась карикатура – крупный президент с ружьем и несчастный мелкий медвежонок на привязи. Однако историю подали так, что якобы президент Теодор Рузвельт проявил истинную гуманность к зверю. Игрушку стали производить после того, как жена русского эмигранта Михаила Мишима (Морриса Мичтома), владельца магазина кукол, сшила по изображениям из карикатур забавного, трогательного мишку, получила разрешение от властей назвать его Тедди в честь президента и выставила в витрину магазина мужа. Таким образом, первоначально Тедди был своего рода PR-ходом в очередной президентской кампании.

15

«Алессандро Акула и братья» (англ.).

16

До 1969 года театр назывался «Государственный Нижнесилезский театр во Вроцлаве».

17

Сиань – древнейший город в Китае, административный центр провинции Шэньси.

18

Город, расположенный в восточной части острова Крит – Лассити, административный центр области.

19

Benjiro (англ. транскрипция) – мужское японское имя. Означает «наслаждающийся миром».

20

Байк марки Harley-Davidson, его отличительная черта – много хрома в отделке.

21

Eyjafjallajцkull (исл.) – ледник в Исландии, под которым находится действующий вулкан, неофициально называемый его именем. В апреле 2010 года произошел выброс пепла, который привел к временному закрытию воздушного пространства над частью Европы. Многие компании понесли огромные убытки.


home | my bookshelf | | Завтрак палача |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 1
Средний рейтинг 1.0 из 5



Оцените эту книгу