Book: Реликвия Времени



Реликвия Времени

Ральф Макинерни

«Реликвия Времени»

Посвящается Майклу Бакстеру

Septem dierum cursibus

nunc tempus omne

ducitur;

octavus ille ultimus

dies erit iudicii.

Литургия часов

Пролог

I

Ему было пятьдесят шесть лет, но он нервничал, как мальчишка.

Три дня, проведенных в Чикаго вместе с Катериной, определили его решение совершить паломничество в Мексику, к святилищу Мадонны Гваделупской.

В углу холла, слева от стола, где с важным видом восседал портье, туристы из Японии, уже выписавшиеся из гостиницы, сложили свой багаж и теперь бесцельно слонялись в ожидании автобуса, который должен был отвезти их в аэропорт О’Хейр. Удалившись в комнату в дальнем конце холла, о существовании которой большинство постояльцев гостиницы даже не догадывается, Ллойд стоял у окна, нетерпеливо ожидая прибытия Катерины. Всякий раз, когда у подъезда останавливалось такси, он подходил ближе к окну, уверенный, что она выйдет из машины. Самолет из Миннеаполиса совершил посадку уже больше часа назад, и Катерина позвонила из зала выдачи багажа:

— Я здесь.

— Мне следовало встретить тебя в аэропорту.

— Не говори глупостей.

— Я забронировал для тебя номер.

Небольшая пауза: это было важное заявление. Они будут жить в разных номерах. Это выглядело как отказ от всего того, что, по мнению обоих, должно было означать это воссоединение.

— Хорошо.

И вот с самого звонка Катерины Ллойд всматривался в каждое подъезжающее к гостинице такси. Глупо, разумеется. Дорога из аэропорта неблизкая, а с этими пробками повсюду…

Ему было пятьдесят шесть лет, но он нервничал, как мальчишка. Катерина узнала о смерти Моники только через год после того, как это случилось, и написала ему, выражая свои соболезнования, хотя с Моникой она не была даже знакома. После окончания школы Ллойд ничего о ней не слышал. Ее письмо пришло тогда, когда он уже успел несколько свыкнуться с горечью утраты, поэтому ему были приятны те воспоминания, которые оно вызвало. После смерти Моники прошло несколько месяцев, прежде чем Ллойд смог заставить себя отнести ее вещи в церковь. Он записал ее в поминальные списки в нескольких храмах и сам молился за нее каждый день. Каким идеальным казался их брак теперь, когда долгая болезнь закончилась и Моники не стало; дом, полный людьми в дни перед похоронами, опустел: только он и его воспоминания. Когда Ллойд собрался ответить на письмо Катерины, ему казалось, что он чуть ли не изменяет Монике. А потом она позвонила, и это быстро стало чем-то привычным. Сначала раз в неделю, затем несколько раз в неделю — телефонные разговоры становились все более продолжительными.

— Ллойд, у меня перед тобой преимущество. Я знаю, как ты сейчас выглядишь.

Фотография на суперобложке его самой последней книги.

— Этому снимку десять лет.

— А ты с тех пор сильно изменился?

Изменился? Ллойду захотелось поведать Катерине о мучительно долгой болезни Моники, о том, как он ухаживал за ней, оставив ее дома, на чем она настояла, о том, как, когда она наконец умерла, у него было такое ощущение, будто ему ампутировали какой-то жизненно важный орган.

— Пришли мне свою фотографию, — попросил Ллойд.

— Если найду что-нибудь десятилетней давности.

Когда фотография пришла, маленький моментальный снимок, засунутый в поздравительную открытку — откуда Катерина узнала про его день рождения? — Ллойд повесил ее на дверцу холодильника, среди фотографий себя и Моники, детей и внука. Разговаривая с Катериной по телефону, он уходил на кухню и обращался к ее снимку.

— Ты по-прежнему красива.

— Ха.

II

«Не хочешь немного подурачиться?»

Они жили на южной окраине Миннеаполиса. Дом родителей Катерины стоял на берегу Миннехаха-Крик, прямо напротив дома Кайзеров. Мать Ллойда кашляла и провожала подозрительным взглядом Катерину, когда та проходила мимо со своим кокер-спаниелем Амосом. В поводке не было необходимости; девочка и собака были неразлучны. Ллойду нравилась деланая походка вразвалочку Катерины и ее хулиганский вид.

— Опять она здесь шляется, — недовольно ворчала его мать.

— Катерина идет в гости к Пегги Линдсей.

— Ну-ну.

Что имела его мать против Катерины? Ллойд так и не понял причины ее неодобрительного отношения, однако оно эффективно охлаждало тот интерес, который он мог бы питать к этой девушке. Но как-то раз они случайно встретились вечером возле ручья и прошли вдоль него до озера Гайавата, где на пригорке стояла скамейка, откуда открывался восхитительный вид на водную гладь. Всю дорогу они ни разу не взялись за руки; разговор велся о чем угодно, только не о том, что они гуляли вместе. Амос послушно семенил сзади. Но когда они добрались до скамейки, Катерина подсела к Ллойду вплотную. Она призывно подняла на него взгляд, и он, склонившись к ней, ощутил своими губами прикосновение ее губ. Его руки скользнули вокруг ее талии, и Катерина крепко прижала его к себе. Казалось, они пробуют себя в качестве натурщиков для Родена.[1]

Затем последовали и другие встречи. Они садились на скамейку, Катерина клала голову ему на плечо, и они молча смотрели на озеро. Время от времени Катерина поднимала голову и бросала на Ллойда выразительный взгляд, и он снова ее целовал. Вот и все. Он чувствовал прикосновение упругих грудей Катерины, но не осмеливался их потрогать. Затем как-то раз, когда они поздно вечером возвращались со своей скамейки у озера, Катерина пригласила Ллойда к себе домой. Как только они вошли, Ллойд сразу же понял, что дома больше никого нет. Катерина подвела его к кушетке, словно это была их скамейка. Их поцелуи становились все более горячими; Ллойд начал ласкать Катерину, его рука скользнула к ней под юбку. Она сладостно застонала, но затем резко оторвалась и вскочила на ноги.

— Нет, нет, нет, — пробормотала она, словно убеждая себя саму.

Ллойд не стал настаивать. Он был напуган тем, что сделал. Еще никогда прежде он не трогал девушку так, как только что сделал это с Катериной. Казалось, мысль о том, что дома никого нет, а на кушетке едва не произошло нечто страшное, подтверждала худшие опасения его матери. Несколько успокаивало только то, что на все это его толкнула сама Катерина.

После этого случая Ллойд перестал вечерами спускаться к ручью, если только его отец не выходил погонять мячик на заросшем травой пустыре вдоль северного берега. Однажды там оказалась Катерина, выгуливавшая Амоса. Она подошла, и завязался разговор. Отцу Ллойда девушка, судя по всему, нравилась. Ему нравился и Амос. Катерина спросила, какую клюшку он использует.

— Хочешь попробовать?

Катерина кивнула. Ловко поймав мячик, брошенный отцом Ллойда, она положила его на землю, неподвижно застыла на мгновение, затем старательно взмахнула клюшкой. Удар получился великолепный. Мяч взмыл в воздух по дуге и упал на землю в ста пятидесяти ярдах. Отец захлопал в ладоши, и Ллойд присоединился к нему. Но Катерина изучала рукоятку клюшки. Это была старая клюшка с нанесенной на рукоятке желаемой дальностью удара в ярдах.

— Ста семидесяти пяти не было и в помине, — расстроенно пробормотала она.

Неужели она посчитала неудачей такой великолепный удар? Отец Ллойда мудро предпочел больше не играть, и вскоре они направились домой, а Катерина с Амосом перешли через мостик и повернули в другую сторону.

— Как ты думаешь, ей просто повезло? — спросил Ллойда отец. — Тебе нужно было бы попросить ее повторить удар.

Задумавшись, отец покачал головой.

— Возможно, вторым ударом она отправила бы мяч на сто семьдесят пять ярдов, — усмехнувшись, он снова покачал головой. — И недурна собой.

Ллойд пробормотал что-то невнятное.

— Вы с ней дружите?

— О, я бы так не сказал.

— Только не играй с ней в гольф.

Со времени той короткой интерлюдии с Катериной прошла целая жизнь. Но, по-видимому, то лето навсегда осталось у него в душе, и письмо Катерины живо воскресило воспоминания. На присланных фотографиях по-прежнему можно было узнать девушку, какой она когда-то была: все те же короткие волосы, все та же насмешливая улыбка. Но какой она окажется во плоти?

* * *

Внимание Ллойда, стоявшего у окна в фойе гостиницы «Уайтхолл», отвлек портье, пытавшийся всучить какие-то билеты двум туристам, которые этого явно не хотели. Но только он снова повернулся к окну, у него за спиной раздался чей-то голос:

— Ллойд?

Он вздрогнул от неожиданности, и это помогло: все заготовленные заранее фразы начисто вылетели из головы. Они молча стояли, глядя друг на друга. Катерина подставила щеку для поцелуя.

— Надеюсь, это номер для курящих, — сказала она, когда Ллойд подвел ее к портье.

Это оказалось не так. Свободных номеров для курящих больше не было.

— Должно быть, мне достался последний, — виновато промолвил Ллойд.

— В таком случае все в порядке. Нам и одного хватит.

Ллойд остался ждать в фойе, пока Катерина поднялась к себе, чтобы разобрать вещи. Она по-прежнему оставалась гибкой и подвижной, слегка повзрослевшая девушка, женщина. Женщина, которая прилетела в Чикаго, чтобы провести с Ллойдом несколько дней. Воссоединение после стольких лет. Каким естественным получился поцелуй в щеку…

Когда Катерина спустилась вниз, они отправились в бар и выпили по бокалу вина, затем еще по одному. Потом вышли на улицу и прогулялись по Мичиган-авеню. Ллойд сказал, что завтра они сходят на Военно-морской пирс. Пообедав в ресторане гостиницы, они снова устроились в баре, где курение все еще было разрешено. Еще вино и милая болтовня ни о чем. Разумеется, они не говорили о Монике. Напрямую.

— Ты еще носишь обручальное кольцо.

Взглянув на свою руку, Ллойд с удивлением увидел тонкий золотой обруч, который столько лет назад надела ему на палец Моника.

— От своего я избавилась тогда же, когда рассталась с тем, кто мне его надел, — продолжила Катерина.

— Что произошло?

— Он оказался мерзавцем. Разумеется, я сравнивала его и всех остальных мужчин с тобой.

— Да ну тебя.

Она посмотрела ему в глаза:

— Это действительно так.

Ее слова просто не могли быть правдой, но все же было приятно думать, что она говорила искренне. Был уже двенадцатый час ночи, когда они наконец поднялись наверх. Их номера были на одном этаже.

— Очень удобно, — заметила Катерина. — Я смогу заходить к тебе покурить.

Она отперла дверь в свой номер, и Ллойд заглянул внутрь, словно проверяя, достойна ли ее эта комната. Теперь, когда Катерина снова подняла лицо, он поцеловал ее в губы. Она оттолкнула его от себя:

— Я загляну к тебе попозже. Покурить.

Она пришла в пижаме, поверх которой был накинут махровый халат с логотипом гостиницы. Щелкая зажигалкой, Ллойд поймал себя на том, что у него дрожат руки. Посмотрев на него, Катерина взяла его руку и поднесла пламя к кончику своей сигареты.

— Вдвоем от одной спички, — пробормотала она.

Меньше чем через десять минут они уже лежали в кровати. Перед тем они успели поговорить о прогулках вдоль ручья; Ллойд вспомнил, как целовал ее, вспомнил тот вечер, когда они сидели на кушетке у нее дома.

— Не хочешь немного подурачиться? — предложил он.

Эти слова выскользнули у него как-то сами собой. Именно с них неизменно начинался секс у них с Моникой.

— А я думала, ты никогда это не спросишь.

Катерина подошла к кровати, скинула халат и — невероятно — сняла и пижаму. Она присела на край, а затем откинулась назад.

Большую часть следующих трех дней они провели вместе в постели, лишь изредка выходя на улицу. Быстрое посещение Военно-морского пирса показалось им наказанием, призванным оправдать поспешное возвращение домой. Устроившись в другом номере, они лежали рядом, обессиленные и удовлетворенные.

— Я всегда любила тебя, Ллойд.

Он не сразу нашелся, что сказать.

— И я тоже.

— Нарцисс.

— Ты же знаешь, что я имел в виду.

— Скажи вслух.

Ллойд подчинился. Но, произнося эти слова, он понимал, что говорит неправду, что этого не может быть. Его сразила наповал податливость Катерины, то, что она вытворяла в постели, и когда он остался один, у него проснулась совесть.

* * *

— Что это за медальон? — спросила Катерина.

Усевшись на него верхом, она потрогала висящий на груди медальон.

— Его подарила мне мать.

— О-о-о.

— Это чудодейственный медальон.

— Не сомневаюсь в этом, — сказала она, легко ущипнув его.

Вся та вера, что была у нее, улетучилась давным-давно.

— Ты все еще веришь в это? — спросила она.

— Да.

Ллойду не хотелось говорить с ней о религии. Только не так. Ни в коем случае. Он жалел о том, что Катерина заметила его. Этот медальон действительно подарила ему мать, когда он впервые пошел к причастию в возрасте десяти лет. С тех пор он носил медальон постоянно, снимая его только в редчайших случаях — например, когда приходилось делать флюорографию. Надо было снять его и перед тем, как лечь в постель с Катериной, но на это все как-то не хватало времени.

— Во всё, целиком и полностью?

Она имела в виду католицизм. Ллойд кивнул.

— В частности, и в то, что для нас грех заниматься тем, чем мы занимаемся?

— Быть может, именно потому это так приятно.

Хо-хо, веселая шутка, однако Ллойду было вовсе не смешно. Вот уже несколько дней ему удавалось гнать прочь подобные мысли, однако насмешки Катерины над медальоном и то, чем они занимались в постели, пробудило у него внутри ревущий глас совести. Ллойд получал наслаждение от каждого мгновения, проведенного вместе, но в то же время ему нестерпимо хотелось поскорее посадить Катерину в такси, едущее в аэропорт. Как только она исчезнет, он отправится в церковь Святого Петра на Мэдисон-авеню, где с утра до позднего вечера выслушивают исповеди, так что священники уже, должно быть, привыкли к рассказам о самых разных грехах.

Самолет вылетал в половине двенадцатого дня, поэтому они неспешно позавтракали в гостинице. Катерина склонилась к его уху:

— Здесь все пары выглядят ненастоящими.

— С чего ты взяла?

— Внешне они такие же невинные, как и мы с тобой.

— Я провожу тебя в аэропорт, Катерина.

— Не надо. Но ты можешь помочь мне собрать вещи. Однако, когда они поднялись к ней в номер, стало ясно, что она уже собралась. Катерина бросилась к нему в объятия, ловко орудуя рукой.

— У нас нет времени… — недовольно проворчал Ллойд.

— Для этого хватит.

* * *

Спускаясь вниз на лифте, Ллойд пришел к выводу, что ненавидит Катерину. Он с нетерпением ждал того момента, когда посадит ее в такси, а сам поспешит в церковь Святого Петра и исповедью исторгнет ее из своей жизни. Для женщины, которая развелась почти двадцать лет назад, Катерина выглядела очень искусной любовницей. И его это смутило. О да, он получил наслаждение, но ему это не понравилось.

Когда такси наконец отъехало — Катерина еще долго махала рукой в окно, — Ллойд немедленно направился в противоположную сторону. Церковь Святого Петра находилась на Мэдисон-авеню, в нескольких кварталах от гостиницы, но он твердо решил пойти пешком. Перейдя через реку, Ллойд двинулся дальше; отказ от такси уже казался ему определенным наказанием за содеянное. Ему было стыдно. Он прогнал все мысли о Монике. Скорее он должен был испытывать не стыд, а раскаяние. Он оскорбил Бога — лег в постель с женщиной, которая не была его женой. Катерина вела себя как куртизанка. Нет, ее не нужно винить, согрешил он; вот что главное.

Перед главным алтарем церкви Святого Петра возвышалось огромное распятие из каррарского мрамора. Служили мессу, и на скамьях сидели редкие прихожане — секретарши, банковские служащие, домохозяйки, бездомные. По бокам находились исповедальни, и над одной горела маленькая лампочка. Красная. Внутри кто-то есть. Ллойд направился прямиком туда и стал ждать. Ему было не нужно копаться в собственной совести. Его грехи и без того висели на кончике языка.

Дверь исповедальни отворилась, и оттуда вышла пожилая женщина. Подождав, когда она закроет за собой дверь, Ллойд снова распахнул ее, шагнул внутрь и оказался один в полумраке. Опустившись на колени перед решеткой, он услышал приглушенные голоса — это был кающийся в соседней исповедальне. Ллойд ждал. По пути в церковь у него было достаточно времени, и он мысленно отрепетировал слова, ища способ точнее выразить совершенный грех. Решетка скользнула в сторону.

— Благословите меня, преподобный отец, ибо я согрешил.

Ллойд умолк. Внезапно его охватила паника. Священник молча ждал. Подавшись вперед, Кайзер прикоснулся головой к решетке.

— Я не знаю, с чего начать.

— В таком случае начнем с тяжких грехов.

— Это была женщина, преподобный отец.

Ллойд сбивчиво заговорил, стараясь высказать все одновременно; священник — сквозь решетку можно было различить его профиль — был пожилым. Он кивал, слушая рассказ Кайзера. Наконец последовала небольшая пауза.



— Вы будете встречаться с ней и дальше?

— Нет!

Молчание.

— Покайтесь, сын мой.

Знакомые слова сами собой сорвались с языка Ллойда. Священник начал читать отпущение грехов. Ему показалось, что на него пролился дождь милости и прощения.

— Возьмите вот это, сын мой. — Под решеткой показался листочек бумаги. — В качестве епитимьи читайте этот псалом. И просите Богородицу о помощи.

* * *

Выйдя из исповедальни, Ллойд сел на скамью и взглянул на листок, полученный от священника. Псалом 50. «Помилуй меня, Боже, по великой милости Твоей, и по множеству щедрот Твоих изгладь беззакония мои. Многократно омой меня от беззакония моего, и от греха моего очисти меня…»

Ллойд поспешно прочитал псалом, чувствуя воздушную легкость. Однако, когда он закончил, облегчение схлынуло. Все получилось слишком легко. Три дня, проведенных с Катериной, — и после каких-то считаных минут раскаяния все осталось позади? Теперь, исповедовавшись, Кайзер хотел искупить содеянное каким-нибудь драматичным, более тяжелым способом. Когда-то кающиеся отправлялись в дальние паломничества, к святыням… Ллойд подумал о Лурде[2], о Фатиме.[3] Затем его взгляд упал на образ над боковым алтарем, и он принял решение. Мадонна Гваделупская.

III

Кающиеся сидели на скамьях

Мехико был накрыт покрывалом смога, в котором все казалось нереальным. Ллойд устроился в гостинице, поднялся к себе в номер и тотчас же спустился обратно в фойе, где спросил у дежурной, как найти храм Мадонны Гваделупской. Та вручила ему брошюру; судя по всему, с подобной просьбой к ней обращались довольно часто. Через несколько минут Ллойд уже сидел в такси и ехал по оживленным улицам, не замечая ничего вокруг.

Он постоял на площади перед храмом, разглядывая фасад. Это было большое здание круглой формы, чем-то напоминающее футбольный стадион в Новом Орлеане. Так, просто рассеянная мысль. Ллойд приехал сюда не как легкомысленный турист. Справа возвышалась большая бронзовая статуя папы Иоанна Павла II, установленная в память о его визите. Ллойд пересек площадь и вошел в церковь. Его взгляд сразу же упал на образ Богородицы над алтарем. Вот в чем был смысл круглой формы здания: в какой бы точке церкви ни находился человек, его взгляд неудержимо притягивался к чудодейственному изображению Девы Марии. Ллойд поспешил к нему.

Несколько столетий назад простой крестьянин Хуан Диего повстречал красивую женщину, которая попросила его поговорить с епископом. Реакция епископа на слова неграмотного крестьянина была очевидной. Ему были нужны доказательства. Женщина снова явилась к Хуану Диего и попросила его наполнить свой плащ прекрасными розами, росшими в изобилии, несмотря на неподходящее время года. Цветы должны были стать тем доказательством, которое просил епископ, однако когда Хуан развернул свой плащ и высыпал его содержимое, на ткани плаща осталось изображение женщины, являвшейся к нему. И вот сейчас Ллойд и другие паломники прибыли сюда, чтобы почтить этот образ. Мадонну Гваделупскую.

Под изображением проходила движущаяся лента, чтобы паломники не скапливались. Многие вздыхали, один мужчина плакал. Ллойд встал в очередь, не отрывая взор от портрета, чудодейственно запечатленного на плаще Хуана Диего. Движущаяся лента протянула его мимо слишком быстро. Вернувшись, Ллойд снова встал в очередь. Он еще трижды проехал перед образом, беззвучно шепча молитвы — здесь можно было не скрывать свою благодарность, — и наконец прошел в дальнюю часть храма. Там находились исповедальни, к которым выстроились очереди кающихся. Ллойд присоединился к ним. Ему захотелось исповедоваться в этом священном месте. Еще раз сказать Богу, что он сожалеет о содеянном и больше никогда его не оскорбит. Как ни старался Ллойд, ему не удавалось воскресить в памяти отчетливый образ Катерины.

Кающиеся сидели на скамьях в ожидании своей очереди, постепенно сдвигаясь к исповедальням. Ллойд подсел к ним и закрыл глаза, желая превратиться просто в еще одного паломника, еще одного грешника, одного из великой армии верующих, сквозь века возносивших свои сердца в радости и печали к тому, кто сотворил их из праха.

У входа в церковь произошло какое-то смятение. Послышались громкие крики. Затем выстрелы. Ллойд застыл на скамье. Во имя всего святого, что здесь происходит? Паломники разбегались от алтаря в разные стороны, затем поднялась лестница, загремели новые выстрелы, и — невероятно — образ исчез. Появились охранники, и частые выстрелы слились в сплошную дробь. Происходило какое-то чудовищное святотатство. Вскочив на ноги, Ллойд бросился к алтарю. Необходимо любой ценой остановить происходящее.

Он уже почти добежал до места, когда появился боевик с лицом, закрытым платком. За ним следовали другие, у них в руках что-то было. Первый боевик бросился к Ллойду. Тот попытался спрятаться в боковом проходе. Человек направил на него пистолет.

Первая пуля пролетела мимо, и сзади кто-то вскрикнул. Вторая пуля ударила Ллойду в грудь. Он упал, и убийца выстрелил в него еще раз, затем еще. Однако к этому времени Ллойд уже ничего не чувствовал.

Часть I

СВЯТОЕ ОГРАБЛЕНИЕ

Глава 01

I

«А это самая настоящая война, дамы и господа»

Жители Латинской Америки, как верующие, так и атеисты, были потрясены сообщением о том, что из храма в Мехико похищен образ Мадонны Гваделупской. Границы между государствами там восходят к временам колониального владычества, однако испанцы и португальцы уже давно смешались с местным индейским населением. После кощунственного ограбления вся Латинская Америка испытала чуть ли не мистическое чувство единения. Богородица, явившаяся Хуану Диего, принадлежала всем. Ее образ можно было встретить и во дворцах, и в лачугах. Богоматерь украдкой упоминалась даже неверующими; каждый, кто сталкивался с природной катастрофой или попадал в зону турбулентности на большой высоте, хотя бы в сердце своем произносил знакомые слова: «Santa Maria, Madre de Dios, ruega por nosostros pecadores, ahora y en la hora de nuestra morte».[4] После неслыханного осквернения в Мехико людям стало казаться, что у них отняли их самую могущественную заступницу перед Ее сыном. Во имя всего святого, кто повинен в подобном святотатстве?

В первые дни после ограбления — и случайной гибели полудюжины паломников, оказавшихся под перекрестным огнем бандитов, и охранников, не сумевших предотвратить преступление, — последовали решительные отрицания причастности со стороны различных группировок, которые вполне оправданно могли оказаться под подозрением.

Похоже, политическая подоплека полностью исключалась. Представители всех партий приезжали к храму и на коленях ползли к нему через площадь, причем многие из них сжимали в ухоженных руках непривычные четки.

Группировки нативистов, стремящихся восстановить исчезнувшие цивилизации майя и инков? Они громогласно отпирались от случившегося и клялись расправиться с преступниками согласно древним обычаям.

В молчании первых дней всем не давал покоя один вопрос: зачем? Зачем кому-то понадобилось совершить такое кощунственное злодеяние?

Миссионеры с севера всегда старались своими истовыми проповедями оторвать людей от их религии, смешанной с суеверными предрассудками. И это получалось у них на удивление успешно, не в последнюю очередь потому, что они пытались объединить евангелический протестантизм с простыми верованиями местных жителей. Многие часовни были названы в честь святых, и среди них особенно часто встречалось имя Мадонны Гваделупской. Эти миссионеры-евангелисты сразу же оказались в центре подозрений. Положение несколько улучшилось, когда они вместе со своей паствой присоединились к многолюдным процессиям, собиравшимся в городах юга. В тех городах, где был епископ, он лично возглавлял шествие; впереди несли дароносицу с причастием, над головами трепетали стяги с ликом Мадонны Гваделупской, а оркестры исполняли музыку, которую даже с натяжкой нельзя было назвать литургической. Все это было публичное покаяние Деве Марии за ужасное злодеяние.

Не так давно в Мехико священников травили и убивали в попытке искоренить религию и заменить ее марксизмом. И даже после того, как гонения завершились, священникам было запрещено появляться в церковном облачении в общественных местах. Но теперь, в трудную годину, они, облаченные в торжественные наряды, возглавляли запрудившие улицы шествия, и казалось, будто весь Мехико превратился в один огромный собор.

* * *

На четвертый день наконец пришло страшное, жуткое откровение, и оскорбленное благочестие сменилось яростью. «Мужественные всадники», военизированная группировка, которая вместе с «Минитменами» и другими подобными занималась на южной границе Соединенных Штатов тем, что не хотела или не могла выполнять пограничная служба — ставить преграду на пути нелегальной иммиграции с юга, — объявила о том, что священный образ находится у нее в руках.

Теофилус Грейди, предводитель «Мужественных всадников», созвал пресс-конференцию в Эль-Пасо, где и сделал это громкое заявление. В брюках-галифе, сверкающих сапогах до колен и широком ремне с револьверами на бедрах, в черном галстуке под воротником коричневой рубашки, с огромными усами под мясистым носом, Грейди обвел собравшихся журналистов взглядом сквозь очки в стальной оправе:

— Четыре дня назад группа отважных «Мужественных всадников» забрала в свои руки образ Мадонны Гваделупской из храма в Мехико.

Это было первое предложение на листе бумаги у него в руках. Прежде чем он успел продолжить, разверзлась преисподняя и на него со всех сторон посыпались вопросы. Грейди терпеливо подождал, затем поднял руку. Когда восстановилось какое-то подобие тишины, он возобновил чтение заявления:

— Южная граница Соединенных Штатов на протяжении многих лет подвергается непрерывным атакам. Наши люди постоянно требовали от политиков, чтобы те выполнили свои конституционные обязательства и положили конец всему этому. Однако в ответ они получали лишь слова, пустые слова. Официальные власти вступили в тайный сговор с нелегальными иммигрантами. Им предоставляются права и свободы граждан — даже несмотря на признание их незаконного статуса. Это признаётся, но дальше дело не идет. И огромные корпорации, мелкие предприниматели и фермеры, принимающие нелегальных иммигрантов на работу, тем самым поддерживают постоянный и незаконный приток дешевой рабочей силы через границу. Мы, «Мужественные всадники», вместе с другими подобными группировками делали все возможное, чтобы поднять дух пограничной службы. Неудивительно, что она деморализована. Недавно двух пограничников отдали под суд и отправили за решетку только за то, что они хорошо выполняли свою работу. Настало время решительных действий. Мы будем удерживать захваченный образ Мадонны до тех пор, пока мексиканское правительство и правительства других стран, в первую очередь самих Соединенных Штатов, не положат конец этому вторжению с юга.

Бурлящим потоком хлынули вопросы. Один только Грейди сохранял спокойствие, обращаясь с журналистами как с детьми, причем враждебно настроенными.

Он рассказал, что образ находится в надежном месте, что с ним ничего не случится. Однако о его возвращении можно будет говорить только тогда…

Грейди нисколько не смутился, когда ему сказали, что он, приняв ответственность за похищение священного образа, взял на себя вину за убийство во время кровавой акции. Он назвал это неизбежными жертвами войны.

— А это самая настоящая война, дамы и господа. Страна, подвергшаяся нападению, находится, по сути дела, в состоянии войны с агрессором.

Спокойствие Грейди взбесило собравшихся. Кто, спросили у него, назначил его защитником границы?

— А кто в свое время назначал минитменов?[5] В данном случае я имею в виду добровольцев времен Войны за независимость, а не наших собратьев по защите границы.

* * *

Как только пресс-конференция закончилась, Грейди ускользнул на машине к ждавшему вертолету, после чего скрылся в неизвестном направлении. Все лагеря «Мужественных всадников» вдоль границы в одночасье исчезли. Остались только «Минитмены» и другие группировки, которым пришлось принять на себя бешеную ярость, выплеснувшуюся с юга. Нелегальные иммигранты всегда приближались к границе и открывающимся за ней экономическим возможностям скрытно. Но теперь к границе потянулись вооруженные отряды, тут и там вспыхивали перестрелки. Пол Пуласки, глава одной из групп «Минитменов», заявил, что вместе со своими последователями будет удерживать границу от атак вооруженных групп до подхода федеральных войск.

Но будут ли направлены на помощь добровольцам федеральные войска?

Из Белого дома прозвучало очередное осуждение вооруженных ополченцев. Мексиканскому правительству были принесены извинения. Они не были приняты. Только возвращение образа Мадонны Гваделупской позволит проложить дорогу к дипломатическому примирению.

Сенаторы спорили друг с другом относительно того, кто более пространно осудит случившееся. В кулуарах Палаты представителей высказывались предположения, что выдвигать к границе войска придется, но только для того, чтобы нейтрализовать ополченцев.

Кардинал-архиепископ Вашингтонский выступил в Национальном пресс-клубе с речью о том, как относится Церковь к справедливой войне. По сути дела, он открыто обозначил позицию Церкви по отношению к тому, что происходило на южных границах страны.

* * *

На следующий день после пресс-конференции Теофилуса Грейди ситуация изменилась к худшему. Добровольцы, несущие охрану границы, обнаружили, что оказались под перекрестным огнем. Мигель Арройо, основатель движения «Справедливость и мир», призвал все добровольные формирования идти на помощь своим соотечественникам, которые на всем протяжении границы оказались прижаты к земле автоматным и минометным огнем. Вскоре на юге уже бушевала самая настоящая гражданская война. Со всех сторон туда стекались вооруженные люди — или чтобы поддержать окруженных ополченцев, или чтобы ударить им в спину. Добровольцы захватили несколько пограничных застав, отданных им без сопротивления и, быть может, даже с некоторым облегчением.

Пока что ни мексиканские, ни американские войска не принимали участия в пограничной войне. Правительства обеих стран выступали с заявлениями о невмешательстве.

Циничные умы предположили, что правительства Соединенных Штатов и Мексики, сохраняя нейтралитет в войне, бушующей вдоль общей границы, надеются на то, что незаконные вооруженные формирования разрешат проблему, попросту уничтожив друг друга. А тем временем количество жертв росло. Скоро врачи и медсестры уже были среди ополченцев, помогая раненым. Было не совсем ясно, во имя чего происходили эти кровавые столкновения. Ополченцы продолжали делать то, что поклялись делать: они защищали границу силой. Однако у нападавших с юга не было конкретной цели до тех пор, пока к ним на помощь не пришли латиноамериканцы, уже успевшие обосноваться в Штатах. Начались разговоры о Республике Калифорния. Арройо ханжески пообещал проявить снисходительность по отношению к нелегальным иммигрантам, которые в настоящий момент стреляли в тех, кто снова стал его соотечественником.

Между тем подавляющее большинство жителей Латинской Америки хотели только возвращения образа Мадонны Гваделупской в посвященный ей храм.

II

«Я его найду»

— Верните образ!

Нетерпеливо выслушав доклад, президент спросил, что можно сделать, после чего прервал ответ этим резким замечанием:

— Верните образ и отдайте его им!

Быстро передвигая кривыми ногами, он вышел из кабинета, держа правую руку оттопыренной вперед и слегка согнутой, словно ему предстояло что-то писать.

Винсент Трэгер встал вместе с остальными, и все молча покинули кабинет. Внизу у ворот представители средств массовой информации разбили самый настоящий лагерь: телекамеры, софиты, журналисты, укрывшиеся под зонтами от бесконечного дождя. Вместе с остальными Трэгер вышел за ворота и сел в машину.

— Найдите его, — повторил кто-то.

Трэгер чувствовал, что его товарищи понятия не имеют, как выполнить предельно краткое приказание верховного главнокомандующего. За тонированными стеклами машины таял в дожде проносящийся мимо Вашингтон. «Черт побери, что я здесь делаю?» — подумал Трэгер. Но он уже знал ответ на этот вопрос. Этот же самый вопрос Винсент задал себе, когда его вызвал бывший босс Дортмунд. К себе, в свое новое место обитания.

— Это что, дом престарелых?

— Не называй его так.

— А ты его как называешь?

— Третьей базой.[6] Быть может, еще «временным жилищем».



С торчащими из ноздрей пластиковыми трубками, по которым подавался кислород, Дортмунд, когда улыбался, выглядел гротескно. Господи, неужели в этого человека все еще верят?

Разумеется, разговор зашел о беспорядках на южных границах. Трэгер заерзал на стуле. Все это он мог узнать из средств массовой информации. У него уже крепли тревожные подозрения относительно того, зачем его вызвали.

— Грейди, — сказал Дортмунд. Это было похоже на стон.

— Грейди, — повторил Трэгер.

Теофилус Грейди. Да, тот еще герой. Трэгер смотрел пресс-конференцию в Эль-Пасо по телевизору, и вид неудачника, которого выгнали из управления, превратил все происходящее в фарс. Неужели похищенный образ действительно в руках Грейди?

— Возможно, он просто решил воспользоваться ситуацией, — заметил Трэгер.

— Но кто-то же похитил образ, — возразил Дортмунд.

Трэгер кивнул. Если Грейди блефует — а когда он не блефовал? — истинных похитителей вряд ли обрадует то, что у них украли их сенсацию. Дортмунд покачал головой, и пластиковые трубки сверкнули в лучах солнца. Они сидели на маленьком балкончике. За раздвижными дверями была гостиная квартиры в доме, который Дортмунд упрямо не желал называть домом престарелых.

— Это даже не Грейди. — Дортмунд снова покачал головой. — Я сказал, что ты — тот человек, кто его выследит.

Трэгер зажег сигарету, и Дортмунд с завистью посмотрел на него. Казалось, он сейчас попросит угостить его — даже несмотря на эмфизему. До Трэгера запоздало дошло, что он совершил ошибку, закурив в присутствии старика.

* * *

И вот сейчас на противоположном берегу реки, в помещении без окон, он сидел молча в окружении тех троих, что сопровождали его из Белого дома. Кто из них главный?

Босуэлл, мужчина в клетчатом костюме и галстуке в горошек, с ниспадающими на лоб серебристо-седыми волосами, посмотрел на Трэгера.

— Вы знакомы с этим типом Грейди?

— Был знаком.

Молчание.

— Вы сможете его найти?

Это было похоже на собеседование при приеме на работу. Какого черта, у них в распоряжении такие ресурсы, неужели они до сих пор не занялись поисками Грейди?

— Я его найду.

— Верните образ, — сказал тот, что с брюшком. Остальные улыбнулись, услышав повторение приказа президента.

Подумав немного, Трэгер кивнул.

На протяжении следующих нескольких часов его водили из кабинета в кабинет и готовили к предстоящему заданию. Постепенно Винсенту становилась понятна причина того, почему обратились к человеку, больше не связанному с Конторой. Официальная позиция заключалась в том, что в маленькой войне, бушующей на южной границе, следовало видеть не более чем мелкую стычку, не заслуживающую внимания федеральных органов. Пусть лучше причину беспорядков устранит вольный стрелок, имеющий специальную подготовку.

— Как только вы разыщете образ, мы возвратим его на законное место.

Трэгер хорошо помнил крышу одного здания в Риме, где бывшие коллеги превратились в его врагов. У него мелькнула мысль, можно ли доверять им сейчас.

Уходил он вооруженный, получив подробный инструктаж, снабженный всевозможными удостоверениями различных ведомств. Босуэлл отвез его в аэропорт имени Рейгана.

— Как Дортмунд?

— Постарел.

Босуэлл кивнул с таким видом, будто старость — это нечто такое, что происходит с кем-то другим.

— Он — легенда.

— Что он мне и сказал.

— Он расхвалил вас до небес.

На эту реплику можно было не отвечать.

В аэропорту Трэгер пожал Босуэллу руку и вышел из машины. Торопливо войдя в здание аэровокзала, он не стал сворачивать к стойкам регистрации, а направился прямиком в мужской туалет. Десять минут спустя Трэгер вышел на улицу и спустился в метро. Он был полностью предоставлен самому себе и собирался начать прямо сейчас.

Вернувшись в город, Винсент заглянул в офис Государственной железнодорожной компании и купил билет в купе на ночной рейс. До отправления поезда оставалось несколько часов. Выйдя на улицу, Трэгер устроился на скамейке и позвонил Дортмунду.

По телефону голос старика прозвучал бодрым и чуть ли не молодым. Трэгер рассказал, как у него прошел день.

— Спасибо за то, что порекомендовал меня.

— А чем тебе еще заниматься?

Неужели Дортмунд думает, что и он тоже целыми днями греется на балконе на солнце?

— Почаще оглядывайся назад, — на прощание напутствовал его Дортмунд.

* * *

Перед тем как сесть в поезд, Трэгер поужинал, а войдя в вагон, тотчас же заперся в купе. Опустив столик, он раскрыл на нем выданный ему лэптоп. Его собственный лежал в чемодане. Не успел поезд тронуться, а он уже читал то, что имелось в управлении на Теофилуса Грейди. Старые материалы были ему уже знакомы, но не вызывало сомнений, что за Грейди установили наблюдение с тех самых пор, как он собрал «Мужественных всадников».

Грейди явно был атавизмом. Он процветал бы при Диком Билле[7], однако ему не нашлось места при бюрократии, которой с годами заросло детище Донована. Грейди хотел войны тогда, когда официальной политикой Конторы был мир. Последнее свое задание он выполнял в Албании, где командовал отрядом повстанцев, спустившихся с гор, чтобы сеять смерть и хаос. Государственный департамент пришел в бешенство, узнав, что в этих бесчинствах замешан американский гражданин. Грейди не выполнил приказ убраться ко всем чертям из Албании и вернуться домой. В конце концов его пришлось возвращать силой, это было поручено Трэгеру и еще кое-кому. С Грейди, образно говоря, сорвали погоны и выставили из Конторы. Как и следовало ожидать, он созвал пресс-конференцию, обвиняя малодушных политиков в том, что те ведут страну навстречу погибели. Насладившись пятью минутами славы, Грейди лишился внимания общественности, но не исчез из поля зрения спецслужб.

— У нас есть свой человек в его отряде, — сообщили Трэгеру.

Он молча ждал.

— Его имя знать необязательно.

— Что он сказал о похищенном образе?

Последовало долгое молчание.

— Мы полагаем, он мог переметнуться.

И вот сейчас, сидя в купе, Трэгер усмехнулся. Он поймал себя на том, что ему больше по душе Грейди, чем те холеные люди, которые его инструктировали. Но за каким чертом этому парню понадобилось похищать религиозные святыни? Несомненно, за таким, за каким он сказал. Дипломатия и угрозы не перекроют поток нелегальной иммиграции. Вызывало сомнения, существует ли желание перекрыть этот поток. Если сбросить со счетов святотатство, Грейди определенно нашел верный способ привлечь внимание наших соседей с той стороны границы. Даже если на самом деле за похищением стоит не он, ему удалось обратить случившееся себе на пользу.

Где-то в западной Пенсильвании Трэгер опустил полку и улегся не раздеваясь. С погашенным светом купе больше не отражалось в окне, и он лежал на боку и смотрел на проплывающий мимо ночной пейзаж, время от времени разрываемый скоплениями огоньков, на смутные очертания ферм и на деревья, деревья, деревья. В конце концов, штат возник на месте лесов Пенна.[8]

Сможет ли он отыскать нужное дерево в лесу, в который ему вот-вот предстоит войти?

III

«Этот человек атеист!»

Отец Клары Ибанес был поражен, когда она объявила ему, что устроилась работать секретаршей к их новому соседу Джейсону Фелпсу.

— Этот человек атеист!

— Это не заразно.

— Чем ты будешь у него заниматься?

— Он пытается навести порядок в своих бумагах, публикациях, скопившихся за целую жизнь.

— Было бы гораздо лучше, если бы он сжег все без разбора.

Большую часть своей жизни Джейсон Фелпс преподавал в Калифорнийском университете. Однако затем его всемирно известную славу антрополога затмила кампания, начатая им лично около десяти лет назад. Одно дело сталкиваться с суеверными предрассудками у представителей отсталых племен, однако то обстоятельство, что бредовые верования дожили до конца двадцатого века и теперь перешли в третье тысячелетие, побудило Фелпса взяться засучив рукава за разоблачения. Его брошюра, посвященная сжижению крови святого Януария в Неаполе, получилась безжалостно уничтожительной. Фелпс тщетно пытался получить на пробу образец той жидкости, которая хранилась в усыпальнице.

«Разумеется, в моей просьбе было отказано, — писал он. — С таким же успехом можно было просить фокусника раскрыть секреты своих трюков».

Затем во Франции, в Невере, Фелпс добивался разрешения изучить нетленные мощи святой Бернадетты, провидицы из Лурда. Вместо этого ему предоставили отчеты о нескольких эксгумациях, которые предшествовали помещению тела в стеклянный саркофаг, чтобы его могли лицезреть верующие. То обстоятельство, что отчеты ему предоставили, породило у Фелпса скептическое отношение к ним.

Однако особую ярость вызвал у него сам Лурд. Там ученые с безупречной репутацией подвергали предполагаемые случаи чудесного исцеления тому самому тщательному исследованию, за которое выступал Фелпс. И снова и снова они приходили к выводу, что не может быть естественных объяснений тому факту, что человек, пораженный неизлечимой болезнью, приезжал в Лурд, молился Богоматери в гроте, где она являлась перед людьми, пил святую воду и уезжал исцеленный. Удостоверено учеными! Это было уже слишком — покрывать налетом объективной истины подобные абсурдные утверждения! Разумеется, должно существовать психологическое объяснение, некая психофизическая сила, которую науке еще предстоит определить, что-то совершенно естественное. Возможно, визит в Лурд каким-то образом приводит в действие эту силу, но едва ли ее можно считать следствием нескольких молитв, обращенных к примитивному изваянию. То, чего не может быть, не могло произойти; все очень просто.

Два года назад Фелпс, удалившийся на покой вдовец, приобрел собственность в долине Напа-Вэлли, всего несколько акров земли из обширных владений дона Ибанеса. Для виноградников потеря не слишком заметная, и на этих землях Фелпс выстроил комфортабельный двухэтажный дом, где намеревался провести остаток жизни, после которой, как он был абсолютно уверен, его ожидает лишь ничто.

Отец Клары в роли местного идальго нанес новому соседу визит вежливости. Семейство Ибанес обосновалось в Калифорнии пятьсот лет назад; первые его члены попали сюда вместе с конкистадорами, другие прибывали в составе иезуитских и францисканских миссий. В начале XVIII столетия семья Ибанес пришла в долину Напа-Вэлли. Ее землевладения простирались на пятьдесят квадратных миль, занятые в основном виноградниками, дающими превосходное вино. Дон Ибанес, как преподносил себя он сам, подарил дюжину бутылок Джейсону Фелпсу, приветствуя его появление в этих местах.

Через несколько дней Фелпс отплатил за любезность, подарив отцу Клары несколько своих книг с автографами, все посвященные антропологии. Дон Ибанес по-прежнему не догадывался о том, что новый сосед ведет непримиримую войну с религией. Не всплыла правда и тогда, когда он отвел Фелпса в часовню, стоящую в каких-то пятидесяти ярдах от дома. Это была уменьшенная копия собора в Мехико, а внутри, как это было и в оригинале, высоко над алтарем висел образ Мадонны Гваделупской.

— Разумеется, здесь нет необходимости в движущейся ленте.

— В движущейся ленте? — недоуменно спросил Фелпс.

Отец Клары с радостью поспешил все объяснить.

— Зачем отправляться в Мексику, когда можно прийти сюда? — спросил тогда Фелпс.

Дон Ибанес рассмеялся:

— Но это же всего лишь репродукция. Настоящий плащ с образом Богородицы находится в храме в Мехико.

— Любопытно.

Таким образом, взаимная вежливость и сдержанность помогли обоим пройти ту первую стадию знакомства, когда люди только присматриваются друг к другу. И только неделю спустя брат Леоне, монах-бенедектинец, который жил в поместье и служил мессу в маленькой часовне, объяснил отцу Клары истинную сущность его нового соседа.

— Это тот самый человек, который написал книгу о Туринской плащанице, — объяснил священник. Оставшись вдвоем, они говорили между собой по-испански.

— Но ведь на него произвела впечатление эта часовня!

— Меня это удивляет. Он воинствующий атеист.

— Атеист!

В своей книге о Туринской плащанице Фелпс доказывал несостоятельность научных тестов, подтверждавших истинность легенды о том, что в этот кусок материи, служивший объектом поклонения многие столетия, было завернуто тело Иисуса и на нем на манер фотографического негатива отобразился отпечаток завернутого в него тела.

— Но ведь было доказано, что плащаница подлинная! — воскликнул дон Ибанес.

— К такому заключению пришли большинство ученых. Однако были и те, кто настаивал на отрицательных результатах.

— И Фелпс в их числе?

— Это еще мягко сказано.

Если бы отец Клары знал об этом тогда, когда Фелпс только покупал землю, он без колебаний расторгнул бы сделку. А так теперь в полумиле от него жил скептик, атеист, враг.

Клара разделяла религиозные воззрения своего отца и его поклонение Мадонне Гваделупской, но считала слабостью его тягу к различным необычным религиозным феноменам, его стремление сделать явления Девы Марии краеугольным камнем своей веры.

С Фелпсом Клара впервые встретилась во время своей утренней пробежки. Он, пыхтя, катил на велосипеде, стараясь отодвинуть неизбежную смерть.

— Я хочу оставаться в полном здравии, чтобы успеть закончить свою работу, — тяжело дыша, сказал он.

— Вашу работу?

Он объяснил.

— Но разве вы не можете пригласить кого-нибудь выполнить ее за вас?

— О, я никогда не мог доверить ее постороннему. Помощник — да, помощник мне пригодился бы. Но в этом отдаленном месте…

Фелпс посмотрел на девушку из-под косматых бровей.

— Как вы проводите день? — неожиданно спросил он.

Клара рассмеялась:

— Да так, занимаюсь тем-сем.

Она не собиралась упоминать про роман, над которым работала. После разрыва с Джорджем книга стала для нее своеобразным лекарством. «Возвращайся домой, — сказал ей тогда отец. — Тебе нужны тишина и спокойствие».

Так ли это было? В любом случае Клара вернулась домой, не собираясь задерживаться надолго, однако уже провела здесь почти полгода. Какой праздной казалась ей жизнь здесь, какой роскошной и беззаботной, после работы в приюте рабочих-католиков, которым заведовал в Пало-Альто Джордж! Как она им восхищалась!.. Он казался ей святым, не от мира сего, совершенно равнодушным к деньгам, славе и всему остальному, что движет его сверстниками. Когда Клара восторженно призналась Джорджу в этом, он просто пристально посмотрел ей в глаза:

— Приходи и помогай.

Клара училась в Стэндфордском университете, где в свое время учился и Джордж. Она перестала ходить на занятия. Все больше времени девушка проводила в приюте, помогая Джорджу и его товарищам заниматься с «гостями» — пьяницами, наркоманами и бездомными бродягами, которые опустились на самое дно и потеряли всякую надежду выкарабкаться оттуда. Так что задача заключалась просто в том, чтобы помогать им таким, какими они были, не ожидая какого-либо великого превращения. «Съел кусок хлеба — вот и день прожит», — любил повторять Джордж. И в этих словах не было цинизма.

Бросив университет, Клара продолжала снимать квартиру. Как-то раз Джордж посоветовал ей перебраться в женское общежитие приюта. Помимо здания, где кормили, одевали и селили «гостей», приют включал еще два здания, в которых размещались мужское и женское общежития. Джордж жил в первом и предложил Кларе поселиться во втором. Он провел ее по всему зданию, которым очень гордился. На кухне Клара увидела женщину с младенцем на руках. На женщине было платье с большим вырезом, не дерзким, а удобным: так было легче кормить грудью ребенка. Кларе показалось, что личико маленького мальчика было покрыто сыпью.

— Стрептодермия, — объяснила мать.

Джордж забрал у нее ребенка, и женщина проводила Клару наверх. Последней пришлось сделать над собой усилие, чтобы ее не передернуло от отвращения. Воистину здесь было царство нищеты. В ней не было ничего романтичного. Грязь, убожество… Но зачем продолжать?

— Ну, что скажешь? — спросил Джордж, когда Клара спустилась вниз.

— Очень мило.

— Сэнди показала тебе твою комнату?

— Кажется, я посмотрела все.

Клара направилась к двери и вышла на улицу. Джордж присоединился к ней.

— Тебе не понравилось.

— Джордж… — Она всмотрелась в его лицо, ища понимания. Но как объяснить святому Франциску, что ты просто не можешь жить так же, как он?

— Требуется время, чтобы к этому привыкнуть.

Клара могла в это поверить, но зачем нужно привыкать к грязи и нищете? Это стало началом конца того, что обещало стать очень серьезными отношениями между нею и Джорджем. В конце концов Клара убежала к своему отцу, в безмятежную гавань Напа-Вэлли.

При второй встрече профессор Фелпс официально пригласил Клару помочь ему разобраться в скопившихся за долгие годы бумагах. Клара согласилась.

— Этот человек атеист! — воскликнул ее отец.

Вне всякого сомнения. Но он также был заботливым, утонченным, признательным и остроумным. И это дало Кларе чем-то заняться теперь, когда работа над романом застопорилась. Дороти Дей[9] написала роман до своего обращения; похоже, это была гениальная идея. Работа над бумагами профессора Фелпса была менее трудоемким занятием.

IV

Она накрыла его руку своей

Нил Адмирари скрепя сердце проникся уважением к епископам Соединенных Штатов за то, как те защищали нелегальных иммигрантов. В большинстве моральных и общественных вопросов церковное руководство вело себя робко и вяло. Разумеется, и здесь были исключения, однако Нил кормился не исключениями.

— Ты полагаешь, что политикам-католикам, выступающим за разрешение абортов и все такое, можно разрешить причащаться?

Это от недавно овдовевшей Лулу ван Аккерн, в которую когда-то был беззаветно влюблен Нил. Сейчас она снова вернулась в журналистику, устроившись в журнал «Всеобщее благоденствие».

— Давай не будем политизировать евхаристию, — елейным тоном промолвил Нил.

Он спорил с Лулу, не только чтобы ее разозлить, но и чтобы выразить собственные мысли. Когда она злилась, казалось, что прошедшие годы смыло прочь и она снова та девчонка, какой когда-то была. Ее волосы по-прежнему оставались золотистыми, несомненно теперь уже благодаря искусству парикмахера, а не природы, а огромные голубые глаза по-прежнему искрились молодым огнем. Пожар любви между ними всегда вспыхивал в минуты спора. С тех самых пор как Лулу вернулась, Нил ломал голову, будет ли в их великой страсти второе действие. Теперь лозунгом их отношений стало терпение, что объяснялось нерешительностью Нила, а также тем, что Лулу, в конце концов, все же была в трауре. К тому же, если дело дойдет до этого, он станет мужем номер три.

— Почитай катехизис, — предложила Лулу.

— При первой же возможности. Как насчет политиков-католиков, выступающих в поддержку несправедливой войны?

— К этому вопросу можно подойти с двух сторон, что тебе прекрасно известно.

— К любому вопросу можно подойти с двух сторон.

Они сидели в баре гостиницы в Эль-Пасо, где собрались журналисты, но их столик находился в углу. Маленький столик, поэтому Нилу было трудно не касаться коленями коленей Лулу. Сейчас они спорили просто так, только чтобы не потерять практику. В вопросе иммиграции они были на одной стороне. А Бенедикт XVI — благослови, Господи, его сердце, прежде принадлежащее святой палате, в прошлом инквизиции, — очевидно, был на стороне бедняков, которые, бросив вызов законам, неудержимым потоком хлынули через границу. Папа не переставал повторять, что остановить нелегальную иммиграцию можно, только сделав терпимыми условия жизни на родине иммигрантов.

— Малышка, еще два, — окликнул Нил проходившую мимо официантку.

— Я больше не хочу, — сказала Лулу.

— Это мне.

Разумеется, она выпьет еще. Для того чтобы защищать право общественности на информацию, настоящему профессионалу нужно хорошенько набраться.

— Я успела забыть, какие буяны эти журналисты.

— Приходится стараться.

— У тебя это неплохо получается. — Уронив подбородок на руки, Лулу наградила Нила одобрительным взглядом. Они встретились сегодня утром на ранней мессе, что поставило их обиняком от остальных коллег, большинство из которых понятия не имели, кто такая Мадонна Гваделупская.

— Покровительница Америк, — не допускающим возражений тоном сказал Нил, когда возник этот вопрос.

— Обеих? И Северной, и Южной?

— В самую точку.

В большинстве изданий, представленных здесь, уже появились материалы о прошлом Теофилуса Грейди и его «Мужественных всадниках», собранные по крупицам журналистами, поработавшими в Вашингтоне и Нью-Йорке. Нилу почти не пришлось копаться в прошлом, работая над теми двумя статьями, которые он написал для своей колонки. На Лулу произвело впечатление то, каких высот он добился. О собственной колонке мечтает каждый журналист периодических изданий. Нила пытались переманить несколько интернет-газет, однако он пока что не мог решить, где сосредоточено будущее средств массовой информации.

— Печатная массмедиа умерла, — заверил его Николас Пендант.

— Умерли. Слово «массмедиа» множественного числа.

— Точно?

— У вас что, нет службы корректуры?

— Разумеется, служба корректуры у нас есть. Но, так или иначе, Нил, газеты умирают по всей стране. И дело не только в поголовной неграмотности. Просто если хочешь получить самые свежие новости, гораздо проще и быстрее войти в «Меркурий».

«Меркурий» был одним из набиравших силу интернет-изданий, и Пендант мог это доказать.

— Теперь у вас есть ссылки на мою колонку.

— Вот видишь? Значит, ты сам заглядывал к нам.

В настоящий момент Нила устраивали обхаживания Пенданта.

— Ник, все вы приводите одни и те же аргументы.

— С кем ты еще разговаривал?

— Я не привык рассказывать о том, с кем целуюсь.

— Нил, сколько бы тебе ни предложили, обещаю дать больше. Честное слово.

— Я запомню.

— Дай слово, что ни с кем не подпишешь контракт, предварительно не переговорив со мной.

— Даю.

На Лулу эти перспективы не произвели никакого впечатления:

— Всемирная паутина? Только не это.

— Лулу, возможно, за этим будущее.

В поисковых системах, социальных сетях и всем остальном она разбиралась так же плохо, как и он. Когда-то журналистика заключалась просто в том, чтобы излагать слова на бумаге и отправлять их в печать. Теперь новости поступали мгновенно и распространялись по всему миру посредством каких-то неведомых процессов, в которых, похоже, разбирались только подростки. И тем не менее Нил теперь пользовался лэптопом и отправлял материалы для своей колонки по электронной почте. Однако в конечном счете его статьи появлялись в печатном виде, как и прежде. Если газета живет один день, то что можно сказать о том, что появляется на экране компьютера?

— Я уж лучше буду динозавром, — сказала Лулу.

— У тебя слишком гладкая кожа.

Нил попытался было накрыть ее руку своей ладонью, но Лулу тут же отдернула ее. Хороший знак, если ему действительно был нужен хороший знак. Податливая Лулу — это что-то невозможное по своей сути.

Принесли еще два коктейля. Лулу взяла стакан, перелила в него то, что оставалось от предыдущего коктейля, и приветственно его подняла.

— За папу римского, — сказал Нил.

— За папу. — Лулу отпила большой глоток. — Я даже не могу сказать, когда в последний раз пила так много.

— Это простительный грех.

— Пить?

— Не пить.

Она накрыла его руку своей. Своей левой рукой. Колец больше не было. Неужели они действительно вернулись на первую клетку?

— Я только что подготовила материал по кампании молитв по четкам, — сказала Лулу.

Эта кампания, о которой было объявлено по EWTN[10], родилась в голове у Мириам Дикинсон, нестареющей активистки католического движения, которая называла себя потомком знаменитой поэтессы.

— Как можно быть потомком Амхерстской девственницы?[11]

— Тайным.

— Разве что.

Кампания набирала силу; ее уже благословили несколько епископов. Обрушить на небеса бурю молитв, чтобы образ Мадонны Гваделупской невредимым вернулся в храм.

— Нил, а что, если его так никогда и не найдут?

— Читай молитвы по четкам.

— Читаю.

Нил ей поверил. В Лулу очень тонко сочетались вкус к жизни и набожность. Ее ладонь по-прежнему лежала на его руке. Он прижал свои колени к ее коленям, и Лулу повернулась на стуле:

— Следи за своими коленями.

— Мне пришлось бы согнуться пополам. Я говорил тебе о своем возвращении?

— Неужели?

— Точно.

Она состроила гримасу. Ее колени снова соприкоснулись с коленями Нила.

На экранах телевизоров, расставленных вокруг, появился крупный мужчина с красным лицом.

— Халворсон, — простонала Лулу.

Со всех сторон послышались крики: «Прибавьте звук!» Наступило затишье, и зал наполнили сочные звуки голоса священника Халворсона, ярого сторонника отделения Церкви от государства.

— Нам незачем ввязываться в эту драку, — произнес нараспев Халворсон. — Нельзя вовлекать мощь Соединенных Штатов Америки в религиозную свару, которая не интересует подавляющее большинство американских граждан. Знаю, что кое-кто из наших соотечественников разделяет верования тех, кто поклоняется этому изображению, и это их право, которое я буду отстаивать до последнего вздоха. Однако это дело личных убеждений, а не вопрос национальной политики.

Халворсона возмутил призыв группы конгрессменов от обеих партий, потребовавших от президента направить на границу войска. Губернатор Луизианы уже объявил мобилизацию национальной гвардии; бессмысленный жест, ибо у штата нет границы с Мексикой, через которую тек бы поток нелегальных иммигрантов. Однако сама мысль о том, что федеральные войска будут привлечены к тому, что сейчас происходило на южных границах страны, вызвало у Халворсона праведный гнев.

Конгрессмены утверждали, что армия защитит границу от вторжения вооруженных иностранцев. Пока что «Минитмены» сдерживали напор, однако у них не было достаточно сил, чтобы одновременно охранять границу и отбивать удар с тыла, нанесенный теми, кого поднял призыв Мигеля Арройо.

Образ Халворсона исчез с экранов; у телевизоров снова приглушили звук, и все продолжили выпивать.

— Молитвы — это хорошо, — заметил Нил, — но Игнатию Ханнану пришла в голову дельная мысль.

V

Что все это значит?

Те, кто родился и вырос в более чем скромных условиях, а затем сколотил огромное состояние, о котором не смел даже мечтать, ведут себя по-разному. Одни подражают жизни римского императора или бывшего президента, ублажают свою плоть, выставляют себя на всеобщее посмешище, занимаются стяжательством, скупая в огромных ненужных количествах неважно что — особняки, дорогие машины, элитных лошадей; при этом они заводят себе жен или, по крайней мере, постоянных подружек. На такой путь нередко встают профессиональные спортсмены, эти бесконечно богатые гладиаторы нашей эпохи. Но если деньги и земные блага не могут полностью ублажить сердце, плотские утехи также не приносят облегчения. Наркотики и предлагаемое ими забытье становятся последней соломинкой.

Другим путем является политика: нувориш поддерживает какие-нибудь начинания правительства и щедро спонсирует политиков, обещающих претворить их в жизнь; как правило, эти начинания нацелены на экономический статус донора, отсюда огромное количество миллиардеров-либералов. «Выкачивайте деньги у богатых» — вот лозунг, который производит прямо-таки магическое действие на тех, кто сколотил себе состояние. Разумеется, удар могут смягчить бухгалтеры, умеющие выискивать дыры в законодательстве, и пронырливые финансовые советники.

По третьему пути ходят реже всего. Как только становятся видны ограничения безграничного богатства, мысли обращаются к вопросам, которыми мучаются как богатые, так и бедные. Что все это значит? Каков смысл жизни? Или более к месту: «Что хорошего в том, чтобы получить весь мир, но при этом потерять свою душу?» Подобные вопросы порождают обращение к религии с дополнительным благословением, заключающимся в том, что новообращенный имеет возможность щедро жертвовать на все благие дела. Огромные взносы на благотворительность, сделанные без лишней огласки, успокаивают душу, и человек с воодушевлением возвращается к религии своего детства. Именно по третьему пути пошел Игнатий Ханнан.

Еще мальчишкой он обнаружил, что компьютер устроен ненамного сложнее простых счетов. Подростком Игнатий уже тестировал программное обеспечение для одной электронной компании, и вскоре его приняли туда на постоянную работу, положив оклад, поразивший его родителей. Однако деньги по-прежнему не интересовали Игнатия сами по себе. В течение нескольких лет ему было достаточно лишь чистого наслаждения работой над новыми программами; затем, в возрасте двадцати с небольшим, он основал компанию «Эмпедокл», и, когда ему не было еще и тридцати, его фамилия попала в список двадцати пяти богатейших людей страны. Но когда Игнатий коснулся головой потолка Хрустального дворца богатства, с ним что-то произошло. Как-то раз бессонной ночью, плавая по телевизионным каналам в желании рассеяться, он наткнулся на EWTN, и монахиня Ангелика, казалось, обращалась прямо к нему с простотой его собственной праведной матери. Игнатий был потрясен. Он вылетел в Бирмингем, где исповедался в своих грехах, мелких проступках человека бесконечно занятого, и поклялся изменить свою жизнь.

Игнатий сдержал свою клятву. В нем снова возродилась любовь к Пресвятой Богородице, впитанная с молоком матери. Он преисполнился решимости отдать все свое состояние делу служения Католической церкви. На территории комплекса «Эмпедокла» по его распоряжению была возведена точная копия грота в Лурде. И он остался холостяком, своеобразным евнухом во имя Царствия Небесного. Игнатий Ханнан был оглушен кощунством, совершенным в Мехико.

— Образ обязательно найдут, — убежденно заявил Рей Синклер, его правая рука.

— Разумеется, найдут, — подтвердила Лора.

Высокое положение требовало от Игнатия Ханнана иметь сразу две правые руки.

— Откуда такая уверенность? Что делается, для того чтобы вернуть образ?

— Об этом мы узнаем только тогда, когда все будет закончено.

Казалось, Ханнан ничего не услышал.

— Свяжитесь с этим Трэгером.

— Нат, он удалился на покой.

— Я верну его к активной деятельности. Этот человек мне понравился.

Винсент Трэгер сыграл ключевую роль в возвращении оригинала рукописи третьего откровения Фатимы[12]; при этом его предали бывшие соратники по разведывательному ведомству.

Лора обещала разыскать Трэгера и вызвать его в Нью-Гемпшир.

Однако оказалось, что выполнить это обещание невозможно. Лора позвонила по всем имевшимся у нее телефонам Трэгера, но не получила ответа. Тогда она вспомнила о Дортмунде и в конце концов вышла на него.

— Трэгер выполняет одно задание, — ответил старческий голос.

— Мистер Ханнан хочет нанять его, чтобы он разыскал похищенный образ Мадонны Гваделупской.

Последовала долгая пауза.

— Передайте мистеру Ханнану, что эта проблема уже решается.

— Не верю, — сказал Игнатий, когда Лора повторила ему ответ Дортмунда. — Обычные отговорки властей. Если бы правительство было настроено серьезно, оно бы…

Он сам не мог сказать точно, чего ждал от властей. Впрочем, Ханнан не был ни политиком, ни оперативным работником, как Трэгер. Он предпочитал полагаться на тех, кто разбирался в том, в чем он сам плавал.

— Если не Трэгер, тогда кто-нибудь вроде него.

Синклер обещал посмотреть, что можно будет сделать.

И вот как получилось, что в «Эмпедокл» прибыл Уилл Кросби. Прилетев из бостонского аэропорта на вертолете компании, он, пригибаясь под лопастями все еще вращающегося несущего винта, поспешил навстречу встречавшему его Игнатию Ханнану.

Используя свой богатый опыт работы в спецслужбах, Кросби создал процветающее детективное агентство. С Ханнаном он встретился, уверенный в том, что ему поручат решать какие-то проблемы с конкурентами — именно на таких делах и заработал себе имя Кросби. Когда же он услышал, чего от него ждут, у него округлились глаза.

— Вообще-то это не по моей части.

— Никто не может сказать, что это по его части. Я слышал о вас много хорошего.

— Ваш грот напоминает мне Лурд.

— Ничего удивительного. Это точная копия. А вы бывали в Лурде?

— Я возил туда свою смертельно больную мать.

— И?

— Она скончалась в мире.

Слова Кросби о своей матери напомнили Ханнану о его собственной матери. Между ними словно возникла какая-то ниточка. И когда они перешли к обсуждению кражи чудодейственного образа Мадонны Гваделупской, стало ясно, что Кросби и Ханнан действительно родственные души. Кросби попросил время подумать. Он отправился в грот и провел там какое-то время, перебирая четки. Вернувшись, он сказал:

— Я сделаю все возможное.

И тогда Ханнан сообщил, что намеревается нанести удар одновременно с двух сторон. Естественно, работа Кросби не будет предана широкой огласке. Но всем станет известно, что Игнатий Ханнан предложил один миллион долларов за благополучное возвращение священной реликвии.

— Тот, кто посмел украсть образ, отдаст его за деньги.

— Возможно, вы правы, — уклончиво промолвил Кросби.

— Через неделю я удвою обещанное вознаграждение.

— Я бы этого не советовал.

— Почему?

— Тогда все будут ждать, что вы предложите еще через неделю.

* * *

Уилл Кросби был крупный мужчина, ростом выше шести футов. Его непроницаемое лицо полностью скрывало его мысли. Он находился в прекрасной физической форме; у него были жена и взрослые дети. Один сын учился в университете Нотр-Дам[13], другой — в Христианском колледже во Фронт-Ройял в штате Вирджиния, а дочь обучалась в колледже Фомы Аквинского в Санта-Пауле, штат Калифорния. Рей Синклер подготовил список подвигов Кросби за время работы в ЦРУ, любой из которых как нельзя лучше рекомендовал его для задачи, порученной Ханнаном. Уже после того, как Кросби основал свое собственное детективное агентство, он в одиночку вызволил дочь одного сенатора, живую и невредимую, из рук похитителей, собиравшихся продать ее саудовскому шейху; одно это уже было бы для Ханнана достаточной рекомендацией. Спасенная девушка впоследствии написала книгу о том, что ей довелось пережить; многие библиотеки по всей стране отказались брать эту книгу, обвинив ее в исламофобии.

— Вы приступите к делу немедленно?

— У меня есть помощники, которые займутся менее важными проблемами.

Ханнан и Кросби пожали руки; вертолет поднялся в воздух, сделал изящный круг над гротом и скрылся за заросшим лесом холмом. Ханнан повернулся к Лоре:

— Подготовьте заявление о вознаграждении.

VI

Когда я был голоден, ты меня накормил

Джордж Уорт пришел в негодование, услышав о призыве к оружию, прозвучавшем из уст Мигеля Арройо. Пацифизм являлся краеугольным камнем движения рабочих-католиков, и в последние годы на первый план вышла борьба за права рабочих-иммигрантов. Неудивительно. Центр в Пало-Альто, как и другие центры по всему юго-западу до самого Хьюстона, предоставлял кров и помощь латиноамериканцам, обнаружившим, что утопия, к которой они так стремились, встретила их в лучшем случае двусмысленно. Их дешевому труду были рады, однако теперь, когда федеральные власти перешли к самым строгим мерам, многих нелегальных иммигрантов отлавливали и выдворяли на родину. Работодателей на первый раз предупреждали, затем их ждал солидный штраф. Похоже, праздник подошел к концу.

Джордж скучал по Кларе. Сперва это увлечение казалось ему сиюминутной слабостью. Клара красивая, но в ее возрасте и Дороти Дей выглядела привлекательно. Она дочь состоятельных родителей, ну и что с того? Семья самого Джорджа жила в достатке в Уиннетаке. Когда он признался в этом Кларе, ему хотелось показать, что между ними больше общего, чем различий. Джорджу была понятна реакция Клары по отношению к той нищете, в которой обитали он сам и его «гости». Ему самому потребовалось много времени, чтобы перебороть себя. Теперь, когда он более или менее к этому привык, ему буквально недоставало прежнего отвращения. Однако, беседуя с Кларой, Джордж редко заводил разговор о том, чем, как ему казалось, объяснялось ее отношение к движению рабочих-католиков.

— Джордж, если наша страна действительно так плоха, как ты думаешь, почему ты стремишься защищать прибывающих в нее нелегалов?

— Не называй их нелегалами.

— А как же мне их называть?

— Братьями. Сестрами, — он улыбнулся. — Иисусом.

Много ли среди них тех, чье имя Хесус?

— Здесь их жестоко эксплуатируют, ты сам так говоришь.

— Они сами должны бороться с теми несправедливостями, какие им приходится терпеть.

Дороти Дей говорила о бедах рабочих, не объединенных в профсоюзы, о подпольных заводах, о жестоких хозяевах, однако все это сейчас казалось давно минувшей эпохой. Теперь американские рабочие принадлежали к буржуазии — они получали хорошую зарплату, пользовались всеми материальными благами.

— О каких переменах ты говоришь?

— Они сохранят в нашей стране рабочие места.

На самом деле крупные профсоюзы в настоящее время поддерживали глобализацию экономики, даже несмотря на то, что это пагубно сказывалось на их собственных членах. В Пенсильвании, Мичигане, Огайо — повсюду закрывались рабочие места; целые отрасли промышленности сворачивались, чтобы развернуться где-нибудь на Тайване, в Латинской Америке, везде, где только можно урезать расходы на зарплату и тем самым повысить прибыль.

Когда-то иммигранты по большей части трудились в сельском хозяйстве, убирали урожай, радуясь изнурительной работе, позволявшей им посылать деньги домой и после окончания сезона возвращаться с щедрым по меркам их родины заработком. Еще учась в колледже, Джордж под влиянием университетской церкви примкнул к добровольцам, посвящающим летние каникулы помощи сезонным работникам. Убогие условия, в которых им приходилось жить, были сравнимы с тем, от чего они бежали, хотя некоторые фермеры обеспечивали своих рабочих сносным жильем. Джордж никогда не рассматривал это как политическую акцию. Ему всегда казалось, что работодатели совершают ошибку, настраивая иммигрантов против себя. О, он поднимал свой голос, протестуя против эпидемии индустриального сельского хозяйства, когда целые округа оказывались под пятой гигантов пищевой промышленности. Разумеется, такое сельское хозяйство было более эффективным, но при этом для обслуживания машин требовалось меньшее количество людей. Во второе лето Джордж присоединился к тем, кто работал на полях.

Сельское хозяйство обладает чудодейственной привлекательностью для человека, выросшего в городе, особенно в богатых пригородах. Вырастить, а затем и собрать плоды земли — для Джорджа в этом было что-то от религии. Капризы природы — заморозки, проливные дожди, засуха — только укрепили его во мнении, что в сельском хозяйстве не обойтись без помощи Бога. Проходя вместе с другими работниками между рядами томатов, увешанных зрелыми плодами, и наполняя корзину, вспотевший Джордж чувствовал, как бесконечная, изнурительная работа превращается в молитву. Однако он научился не высказывать подобные величественные мысли своим товарищам, когда они собирались вместе по вечерам. Местный епископ направил к иммигрантам священника, и те были признательны ему за мессу, которую он служил по воскресеньям, однако их религия была в обрядах, а не в возвышенных рассуждениях. На стене в каждой лачуге висело изображение Мадонны Гваделупской, перед которой по вечерам зажигалась свечка.

На последнем курсе Джордж прочитал автобиографию Дороти Дей и подписался на выходящий в Хьюстоне журнал «Рабочий-католик» — он определил свою судьбу.

— Столовая, раздающая бесплатную похлебку? — спросил у него отец, стараясь сохранять спокойствие.

По сравнению с этим летние каникулы, проведенные вместе с сезонными работниками, казались безобидной романтичной причудой. По крайней мере, Джордж не отправлялся на Кубу рубить сахарный тростник для Фиделя.

— Разумеется, мы будем обеспечивать питание. И жилье.

— Ты знаешь, сколько таких людей приезжает в нашу страну?

Джордж это знал.

— Тогда объясни, как одна столовая может помочь им всем.

— Я буду помогать тем, кому смогу.

Разумеется, отец выступал против правительственных программ помощи бедным. Его презрение к «государству-няньке» не имело границ. Всеобщее здравоохранение, постоянно растущая минимальная зарплата, одно ограничение за другим — все это было вмешательством в фундаментальные законы экономики. В основе всего спрос и предложение, а также бдительный глаз. Приливная волна поднимает все лодки. Отец был уверен, что каждый человек при желании способен поднять себя за шнурки собственных ботинок. В свое время он сам сделал именно это.

— Отец, я не верю в политические решения.

— Отлично!

Отцу показалось, что он одержал верх в споре. Как-то Малькольм Маггеридж взял интервью у матери Терезы[14] из Калькутты, которая поддерживала и утешала умирающих. Вероятно, это стало началом его обращения. Однако тогда он спросил у старой монахини, почему она не выступает за социальное и политическое исцеление подобной нищеты.

— И пусть этим занимаются другие?

Джордж снова и снова просматривал это интервью, постепенно обращаясь в религию, которой он уже занимался на практике. Которая стала его жизнью. Благословенны бедные. И как следствие — бедные будут всегда. Проблему нищеты невозможно «решить», как невозможно полностью искоренить зло. От этого нельзя было деться даже в благополучной Уиннетаке. Один на один, человек к человеку. Наш добрый самаритянин не стал заморачивать себя тем, что не может одновременно помочь всем несчастным, оказавшимся в сточной канаве. Он здесь, несчастный здесь, он делает для него то, что делает. Вот и весь ответ.

— Капля в море, — сказал ему отец.

— Нет, если бы все поступали так же.

— Однако такого никогда не будет.

— Это не снимает с меня обязательств.

Они ни в чем никогда не могли сойтись. Отец нетерпеливо слушал, как Джордж рассказывал ему о том, что сначала отцы современной экономической науки, а впоследствии марксисты выступали против облегчения удела бедняков. Первые полагали, что со временем от индустриализации выиграют все; вторые рассчитывали на революционное разрушение существующей системы.

— Я не марксист, Джордж.

— Разумеется.

Иоанн Павел II в своей Centesimus Annus[15] красноречиво изложил отношение Церкви к необузданному капитализму, однако его слова были извращены так, что превратились в оправдание господствующего экономико-политического строя. Что ж, папа, похоже, возлагал неоправданные надежды на решения, предлагаемые государством. Джорджу были больше по душе позиции Дороти Дей и матери Терезы. Делай для бедных и нуждающихся то, что в твоих силах. Не пытайся переложить это на других, не жди каких-то кардинальных решений, от которых становится только хуже. Живи сегодняшним днем. Миска бесплатной похлебки. Когда я был голоден, ты меня накормил. Отец скрепя сердце выделил деньги на покупку здания в Пало-Альто. Джордж взял лишь половину того, что ему предложили.

* * *

Уж если отец Джорджа не смог понять цели движения рабочих-католиков, с Мигелем Арройо в каком-то смысле все обстояло еще хуже.

Когда Джордж в первый приезд Мигеля в Пало-Альто познакомил его со своими начинаниями, реакция Арройо была подобна той, что позднее продемонстрировала Клара Ибанес.

— Я могу прислать людей, чтобы они навели здесь порядок, — сказал он, когда они устроились в кабинете Джорджа.

— Все равно скоро обязательно становится опять грязно.

— Это все хорошо и чудесно, Джордж. Однако проблема гораздо серьезнее, и такими методами ее не решить.

Мигель приходил в экстаз, ведя по улицам Лос-Анджелеса толпу нелегальных иммигрантов, требующих… Требующих что? Свои права. А права — это то, что другие должны тебе. И это также было перекладыванием своей ноши на чужие плечи. Начинать надо с того, чтобы помогать друг другу.

Конечно, перед Мигелем стояла еще одна проблема: латиноамериканцы, живущие в Соединенных Штатах уже на протяжении нескольких поколений, легальные иммигранты, многие из которых относились к нашествию нелегальных иммигрантов так же враждебно, как и англосаксы.

— Немецкие и русские евреи, — пробормотал Лоури.

Его речь была неразборчивой не только от зажатой в зубах трубки. Лоури заведовал кухней. Ему было лет шестьдесят; раскаявшийся коммунист, вернувшийся к вере своих отцов, если только эта вера приняла вид приюта рабочих-католиков в Пало-Альто. Он объяснил свои слова.

— Евреи, которые прибыли в Америку давно, добились процветания и полностью ассимилировались, оказались сметены ордами, хлынувшими через Эллис-Айленд[16] из Восточной Европы. В основном это были радикально настроенные представители низших классов. Сионисты. Евреи, пустившие корни в Штатах, не хотели иметь с ними никаких дел — разве что, быть может, использовать их как дешевую рабочую силу в модных ателье. Сионизм? Неужели они должны были считать себя изгнанными из родных мест обитателями ближневосточных пустынь? Ну помилуйте. Они американцы! Сионизм покорил сердца американских евреев только после Второй мировой войны. И уж совсем немногие решили вернуться в Израиль.

Демонстрация в Лос-Анджелесе стала спектаклем, разыгранным ради средств массовой информации, событием разовым, сколько ни кричал о ее успехе Мигель Арройо. И вот сейчас он выступил в защиту вооруженного восстания; он требовал отделения Калифорнии от Союза и воссоединения ее с мексиканской Нижней Калифорнией, а потом… Потом уже вслед за Калифорнией будут воссоединены все штаты с испанскими названиями — Невада, Аризона, Техас, Монтана.

— Под испанской короной?

Разумеется, Мигель категорически отвергал подобное предложение. А он сам представлял себе отчетливо, чего хочет?

Приехав в Лос-Анджелес, Джордж обнаружил, что Мигеля там нет.

В штаб-квартире его движения висели огромные плакаты Че Гевары, Фиделя и Уго Чавеса.

— Когда вы ожидаете его возвращения?

Пожатие плечами:

— Он уехал на север.

— В Нана-Вэлли?

Еще одно пожатие плечами.

Во время последнего приезда в Пало-Альто Мигель встретился с Кларой, и Джордж со смешанными чувствами смотрел, как Мигель, с пляшущими глазками и жемчужными зубами под изящными усиками, разыгрывает перед равнодушной Кларой пылкого латиноамериканского влюбленного. Когда он узнал, что Клара дочь дона Ибанеса, его улыбка поблекла. Отец Клары выражал интересы тех латиноамериканцев, за плечами которых были многие поколения процветания на американской земле. Они презирали таких смутьянов, как Мигель.

— Великий человек, — пробормотал Арройо.

— Спасибо.

Но когда он дальше быстро заговорил по-испански, Клара сделала вид, будто его не понимает.

— No habla?[17]

В ответ Клара лишь молча улыбнулась.

— Почему ты не захотела с ним говорить? — спросил Джордж, когда Мигель уехал.

— Он говорит, как диктор, зачитывающий рекламное объявление по радио.

И тотчас же она пожалела о своих словах, в которых сквозила высокомерная снисходительность, перенятая, вероятно, у отца.

VII

«Я могу угостить тебя чашкой кофе?»

В Чикаго Трэгер взял напрокат машину. Лететь самолетом было бы слишком быстро, а он хотел навевающей мысли монотонности долгой дороги за рулем. Кроме того, ему нужно было определить, куда он направляется. Из Сент-Луиса Трэгер позвонил Дортмунду и узнал от него, что Игнатий Ханнан нанял Кросби.

— Зачем? Он ведь предложил вознаграждение.

— Быть может, хочет действовать наверняка?

— Кросби знает, что я также в игре?

— От кого?

Ладно, от кого Дортмунд узнал, что Ханнан нанял Кросби? Этот больной старик, греющийся на солнце на балконе и получающий кислород в ноздрю через пластиковую трубку, даже удалившись на заслуженный покой, похоже, по-прежнему оставался в курсе всего, словно продолжал работать в Конторе. Трэгер напомнил себе, что именно Дортмунд рекомендовал его своему преемнику. Сколько директоров уже сменилось после ухода Дортмунда? Вереница пигмеев.

При мысли о том, что Кросби занимается тем же самым, Трэгер испытал раздражение, смешанное с облегчением. Взаимодействие частного и общественного секторов? Но он помнил также и напутствие, сказанное на прощание Дортмундом. Оглядывайся назад. Сколько еще человек идет по тому же следу? Трэгер не забыл и утверждения о том, что у Конторы есть свой человек в «Мужественных всадниках». Чем больше он думал об этом, тем больше ему хотелось быть совершенно свободным в своих действиях.

Очевидно, Тео Грейди не вернулся в штаб-квартиру «Мужественных всадников» в Санта-Барбаре. В противном случае его задержание было бы предано огласке к тому времени, как Трэгер прибыл в Чикаго. Вот чем объяснялись взятая напрокат машина и поездка в направлении юго-запада. Лагеря «Мужественных всадников» вдоль всей границы опустели, и расхлебывать кашу приходилось одним «Минитменам», которые пока что неплохо справлялись со своей работой. В конце концов, именно об этом они так долго мечтали. Так куда же сейчас направиться?

«Калифорния, я спешу к тебе»?[18] Но почему? Не ему единственному пришла мысль о том, чем был призыв к оружию со стороны «Справедливости и мира»: откликом на похищение священного образа или же частью скоординированных усилий. Трэгер запросил то, что имелось в Конторе на Мигеля Арройо, и пришедший по электронной почте ответ сейчас хранился в выданном ему компьютере. Он ознакомился с ним, переправившись через Миссисипи, на стоянке для отдыха водителей-дальнобойщиков. Альянс Арройо и Грейди казался настолько невероятным, что был вполне возможен. Один — пламенный защитник исторического прошлого Калифорнии и всего юго-запада, сеющий смуту среди нелегальных иммигрантов, требующих возвращения земель потомкам первопоселенцев-конкистадоров; другой — шовинист, похоже забывший, что его предки лишь два поколения назад покинули графство Мейо в Ирландии. Объединяла их гордость предполагаемой чистотой крови. Арройо утверждал, что ведет свою родословную от испанцев, которые поселились в Калифорнии в XVIII столетии, покинув Мехико вскоре после 1529 года. Именно в этом году, хвастливо заявлял Арройо, Богородица явилась Хуану Диего. С другой стороны, Грейди гордился тем, что является, говоря его собственными словами, чистокровным ирландцем, что, вероятно, означало смесь кельтской, датской, французской и еще бог весть каких кровей. Задумавшись над этим, Трэгер пришел к выводу, что весь земной шар постоянно был свидетелем непрерывных переселений, отчего сама идея чистоты крови казалась весьма сомнительной. Но зачем Грейди вступать в союз с тем, чьи взгляды диаметрально противоположны его собственным: открытые границы против наглухо закрытых? Возможно, он увидел в Арройо того, кого не смог увидеть в себе самом, — непрактичного романтика.

В машине, следившей за Трэгером от Сент-Луиса, темно-синем «Понтиаке» с тонированными стеклами — хотя ветровое, разумеется, оставалось прозрачным, — помимо водителя, был только один человек. Трэгеру пришлось сбросить скорость, чтобы в этом убедиться. «Понтиак» также сбросил скорость, не воспользовавшись возможностью пойти на обгон. Трэгер снова прибавил газу. «Оглядывайся назад», — сказал Дортмунд. Поравнявшись с придорожным торгово-развлекательным оазисом, Трэгер свернул в самый последний момент, не включив указатель поворота. «Понтиак» сделал то же самое.

Там были рестораны быстрого питания и комнаты отдыха с большими окнами, в которые путешественники могли смотреть на автостраду, доставившую их сюда с востока и запада. Закинув на плечо рюкзачок, Трэгер направился в мужской туалет в дальнем конце и, разглядывая ноги под дверями кабинок, почувствовал себя тем сенатором в аэропорту Миннеаполиса.[19] Увидев спущенные брюки, полностью скрывшие ботинки человека, ищущего облегчения, он зашел в соседнюю кабинку. На полу рядом с брюками лежали ключи от машины. Дождавшись шума сливаемой воды, Трэгер схватил ключи и вышел из кабинки.

На улицу — теперь уже через заднюю дверь, после чего он поспешил к стоянке, на ходу нажимая кнопку брелока управления сигнализацией. Замигали фары, и Трэгер направился к ним. С собой он захватил только рюкзачок, в котором лежали два компьютера. Открыв дверь машины, Винсент бросил рюкзачок на заднее сиденье, а минуту спустя уже выехал на автостраду и повернул на восток. Теперь его уже никто не преследовал.

До следующего оазиса было сорок миль, однако не он был целью Трэгера. К тому времени, как он вернется к своей собственной машине, водитель «Понтиака» уже отчается и поймет, что его провели. В нормальной ситуации Трэгер испытал бы раздражение, заново покрывая мили, которые уже проехал. Но только не сейчас. В любом случае мили быстро пролетали одна за другой, а Трэгер старался не думать, какой же он ловкий. Прошел почти целый час, прежде чем он развернулся над автострадой по мосту и снова поехал на запад к стоянке, на которой оставил свою машину. Трэгер медленно проехал по стоянке, ища «Понтиак» и не находя его. Загнав угнанную машину на место и оставив ключи на сиденье, он вернулся к своей машине. Сев за руль, расслабился и закурил сигарету.

Послышался металлический стук в стекло. Подняв взгляд, Трэгер увидел улыбающееся лицо Уилла Кросби. Он опустил стекло.

— Я могу угостить тебя чашкой кофе? — спросил Кросби.

— Где «Понтиак»? — ответил вопросом на вопрос Трэгер, выходя из машины и пожимая руку Кросби.

— Какой «Понтиак»?

— У тебя какая машина?

— «Тойота».

— Похоже, у нас попутчики.

Прежде чем зайти внутрь, они снова проверили стоянку, убеждаясь в том, что «Понтиака» с тонированными стеклами на ней нет. Кросби утверждал, что никакого «Понтиака» не видел.

— Я был полностью поглощен тем, что присматривал за тобой.

Заказав кофе, они молчали, погруженные каждый в свои мысли.

— Значит, ты говорил с Дортмундом? — наконец спросил Трэгер.

— Все говорят с Дортмундом.

Не было смысла ломать голову по поводу «Понтиака». Оба могли лишь строить догадки. Но Трэгер был убежден в том, что те, кто его нанял, пристроили к нему наблюдателя. Все предосторожности с поездкой на поезде и взятой напрокат машиной теперь казались глупостью. Судя по всему, предупрежденный Дортмундом, Кросби заметил его, когда он прохлаждался в ожидании поезда на Чикаго. Сам Кросби прилетел из Бостона в аэропорт имени Даллеса и, тоже осененный мыслью ехать на поезде, отправился тем же самым рейсом, что и Трэгер.

Я рассчитывал поговорить с тобой в вагоне-ресторане.

— У меня было отдельное купе.

— Я так и понял. Жаль, что мне это сразу не пришло в голову. Куда мы направляемся?

— Во-первых, надо съехать с этой автострады.

Кросби кивнул.

— А потом?

— Ты давно не бывал в Эль-Пасо?

— Этот вопрос возникает у меня каждый раз, когда я туда попадаю.

— А у тебя самого какие были мысли?

— Следить за тобой.

— Ну а до того, как ты случайно наткнулся на меня на вокзале?

— Я все еще обдумывал различные варианты. Нам лучше объединить наши усилия.

Когда они вышли на улицу, Трэгер сказал Кросби, что поедет следом за ним. Тот покачал головой:

— Нет, это я поеду за тобой. Ты у нас старший.

— Сколько тебе платит Ханнан?

— Я поделюсь с тобой.

— Что ж, справедливо.

У Кросби была «Тойота». Да уж, он слишком молод, чтобы помнить Перл-Харбор.[20] При первой же возможности Трэгер свернул с автострады и поехал на юг по приличному местному шоссе. Теперь перед ним стояла задача, как избавиться от Кросби.

Решение предложил мочевой пузырь — мочевой пузырь Кросби. По сигналу Кросби Трэгер свернул с шоссе и направился вместе с ним в придорожную закусочную. В качестве меры безопасности они обменялись ключами от своих машин. Как только Кросби уютно устроился в кабинке, Трэгер вышел, переложил свои вещи в «Тойоту», спустил два колеса машины, которую он оставлял Кросби, и тронулся со стоянки.

VIII

«Мне нужен ваш совет»

— Вы меня не помните, — сказал Кларе звонивший. — Меня зовут Мигель Арройо, и мы с вами встречались…

— Конечно же, я вас помню.

— Нас познакомил Джордж Уорт. Вы в отпуске, да?

— Что вы имеете в виду?

— Я полагал, вы его помощница. Помощница Джорджа.

— Нет.

— Просто работаете у него добровольцем?

— Почему вы мне позвонили?

В голосе Мигеля не было осуждения, однако Клара почувствовала укол стыда, услышав напоминание о том, что, как ей теперь казалось, она бросила Джорджа. Она тщетно пыталась убедить себя в том, что все дело лишь в ее влечении к Джорджу, но, разумеется, на самом деле все было не так. Возможно ли было полностью соглашаться с принципами, определяющими жизнь Джорджа, а затем, по сути дела, отвергнуть их? Клара никак не могла заставить себя жить так, как жил Джордж, в этих условиях, вместе с этими людьми. Какой же пустой она себя чувствовала…

— Мы могли бы встретиться?

— Где вы находитесь?

— Меньше чем в десяти милях от вас.

— Откуда вам известно, что я здесь?

— Я этого не знал. Я позвонил вам на сотовый.

— А номер у вас откуда?

Пауза.

— От Джорджа.

— Итак, как вы узнали, где я нахожусь, когда я ответила по сотовому?

Мигель рассмеялся, и Клара вспомнила его лицо, глаза, зубы. Похоже, при первой встрече она оценила его исключительно по внешнему виду. Нет, это несправедливо. В своем роде Мигель такой же фанатик, как и Джордж. Клара не могла поверить в то, что Джордж дал ему номер ее телефона. Она видела его реакцию на выступление основателя «Справедливости и мира», когда тот обхаживал ее. Что она и высказала Мигелю.

— Я не смог бы вам солгать.

— Хорошо.

— Номер вашего телефона мне дал Лоури.

Лоури? А он-то где его раздобыл? Клара была уверена в том, что не давала свой телефон повару приюта рабочих-католиков в Пало-Альто. Едва ли она могла обвинить Арройо во лжи. Но ведь тот только что сам признался, что один раз уже сказал ей неправду. Кто-то — скорее всего, Лоури — сказал Мигелю, что она больше не работает с Джорджем.

— Зачем нам с вами встречаться?

— Мне нужен ваш совет.

Ну кто сможет устоять перед такой просьбой? Заявление Арройо вознесло Клару на пьедестал авторитета, сделало человеком, способным давать мудрые советы. Поэтому она согласилась встретиться с ним в Пинате.

— Я могу туда приехать.

— Я вас встречу.

Подумать только — пригласить Мигеля Арройо в дом отца. Дон Ибанес относился к «Справедливости и миру» с нескрываемым презрением, считая движение лишь оружием в руках честолюбивого Мигеля Арройо. Самым болезненным было то, что дон Ибанес когда-то знал деда Мигеля.

— Это был святой, Клара, — шепотом сказал ей отец. — Я говорю совершенно серьезно.

Находясь в комнате, он заряжал ее своим присутствием. Каждый день отец читал литургию часов перед святым причастием. Его пожертвования на благотворительность были огромные. Он брал клятву молчать с тех, кто получал от него дары, однако, подобно больным, исцеленным Христом, которым было приказано молчать о своем исцелении, они рассказали о его благодеяниях.

Всякий раз, когда разговор заходил об Арройо и «Справедливости и мире», отец Клары закатывал глаза, гадая, как бы отнесся к этому бреду благочестивый дед Мигеля.

* * *

Мигель ждал на тротуаре перед мексиканским рестораном в окружении полудюжины поклонников. Они расступились перед подошедшей Кларой, узнав в ней дочь своего отца. На их лицах она увидела недоумение по поводу того, что Клара Ибанес встречается с Мигелем Арройо. Взяв за руку, Мигель повел ее прочь.

— Как мне встретиться с вашим отцом?

Остановившись, Клара посмотрела ему в лицо, а он в ответ одарил ее тысячеваттной улыбкой:

— Нет, не для того, чтобы просить вашей руки.

Ну как можно было не рассмеяться? А Джордж когда-либо доводил ее до смеха? Она вообще видела, как Джордж смеется? Улыбка погасла, словно выключенная.

— Речь идет о Мадонне Гваделупской. Давайте пройдем вон туда.

Противоположные стороны улицы были разделены небольшим парком; над землей возвышались пальмы, а скамейка тонула в пышных зарослях, окружающих ее. Именно на этой скамейке Клара выслушала поразительный рассказ.

Предупредив, что то, о чем он сейчас скажет, является строго конфиденциальным, Мигель тотчас же добавил, что она не должна спрашивать, откуда ему это известно.

— Я знаю, кто похитил священный образ из храма в Мехико. — Сказав это, он умолк, давая Кларе осмыслить услышанное.

— Вы должны немедленно заявить в полицию.

Мигель покачал головой:

— Тогда те, в чьих руках образ, его уничтожат.

— Почему?

— Те, кто осмелился похитить такую реликвию, без колебаний ее уничтожат. Я должен все рассказать вашему отцу. Он скажет, что делать.

— Отец скажет вам заявить в полицию.

— Не думаю. — Мигель помолчал. — Но если он так скажет, я так и поступлю.

Клара понимала, что многое из сказанного им было ложью, причем ложью неубедительной. Что ж, не совсем так. Мигель оставил свою машину в Пинате, и Клара отвезла его к себе домой. Всю дорогу она молчала, а Мигель сидел рядом, выставив локоть в открытое окно. Когда Клара подъехала к воротам, открывшимся по ее сигналу, он убрал локоть и поднял стекло, словно желая получше осмотреться вокруг. Увидев за домом копию храма, Мигель выскочил из машины, поднимая брови и широко раскрывая глаза.

— О господи, — тихо промолвил он. — Я хочу посмотреть.

Они пересекли лужайку, прошли по уменьшенной копии площади и оказались в круглой часовне. Мигель застыл на месте, не в силах оторвать взгляд от изображения Мадонны Гваделупской над алтарем. Затем, будто зачарованный, подался вперед. Он не выразил никакого удивления, обнаружив, что перед образом нет движущейся дорожки, как это было сделано в Мехико. Но все остальное полностью соответствовало оригиналу.

Какой масштаб? — шепотом спросил Мигель.

— Здесь все в семь раз меньше по сравнению с оригиналом.

— И образ?

— О нет, изображение имеет точные размеры чудодейственного образа.

Мигель кивнул. Затем, перекрестившись, поцеловал костяшки пальцев и склонил голову. Он все еще был погружен в безмолвную молитву, когда в часовню вошел отец Клары.

Дон Ибанес остановился, закрывая за собой дверь. Мигель, услышав стук, выпрямился и обернулся, и Клара подвела его к своему отцу:

— Папа, это Мигель Арройо.

Похоже, отец узнал Мигеля, но призвал на помощь аристократическую выдержку, отточенную многими поколениями, и отвесил поклон. Мигель начал было протягивать руку, затем спохватился и поклонился в ответ.

— Папа, сеньор Арройо хочет с тобой поговорить, — шепнула отцу Клара. — Оставляю вас одних.

* * *

Выйдя на улицу, она медленно направилась прочь, однако дверь часовни не открылась у нее за спиной. Что ж, самое подходящее место для той потрясающей новости, которую собирается сообщить ее отцу Мигель.

Когда Клара дошла до своей машины, дверь часовни все еще оставалась закрытой. Она отогнала машину к дому; когда разговор завершится, ей предстоит отвезти Мигеля обратно в Пинату.

В особняке благодаря толстым стенам и окружавшим его тенистым деревьям было прохладно даже в такой жаркий день. Окна в комнате Клары были распахнуты настежь, и легкий ветерок лениво шевелил занавесками. Прошло десять минут, затем еще десять. Какой совет может дать Мигелю отец?

Полчаса спустя Клара с удивлением увидела, как по дорожке проехала машина отца. Отец был за рулем, Мигель сидел рядом.

IX

«О таком завершении вечера можно только мечтать»

— Почему ты так и не женился? — спросила Лулу.

— Все тайное стало явным.

Она засмеялась, отчего у нее затряслась грудь. Нил Адмирари до сих пор никак не мог определить, куда все это идет. Как бы там ни было, ни он, ни Лулу особенно не торопились это узнать. Теперь собратья по журналистскому цеху называли их не иначе как «преданным дуэтом».

— И еще я не могу петь.

Ее грудь снова затряслась. Определенно, он и Лулу были преданы односолодовому виски, без тоника и льда, которое они потягивали, держась особняком от остальных. Журналисты перемещались по стране, подобно племени кочевников, ориентируясь на съемочные группы телевидения, исходя из предположения, что тот, кто направляет их в какое-то новое место, знает, что делает. Теперь все находились в Финиксе, где по ночам были слышны отголоски винтовочной стрельбы и минометной канонады. Пили все не просыхая. Поэтому Нил предложил отправиться в Сан-Диего.

— Зачем, ради всего святого?

— Я хочу тебе показать, где проходил курс молодого бойца.

— Нил, я не могу себе это позволить. Меня никто сюда не командировал.

— Ты приехала сюда за свой счет?

— Ну, в конце концов, я ведь знала, что ты будешь здесь.

Однажды, не слишком давно, Нил предложил Лулу выйти за него замуж и узнал о препятствии в виде мужа. Он предложил ей получить развод, однако их отношения дали трещину. Постепенно они разошлись. Сейчас, находясь рядом с Лулу, Нил не мог поверить, что она дважды была замужем. Первый брак наконец был расторгнут, второй завершился смертью, всего несколько месяцев назад. На третий раз повезет? Лулу по-прежнему выглядела девственно невинной. Нил так и не простил себя за то, что уложил ее в постель, где затем узнал про первого мужа. Тогда ему казалось, что он развращает Лулу. Оба они тогда работали в католических изданиях. «Что такое журналист-католик? — Репортер, работающий в Риме». Лулу тогда даже посмеялась над этой шуткой. Что ж, отличное упражнение для ее груди.

— Я куплю тебе билет на самолет.

— Ни за что!

— Я не имею в виду деньги. Использую бонусные мили. Они накапливаются, а я их не трачу.

— Это другое дело.

— А какая разница?

— Я не хочу быть женщиной на содержании.

А она сама кого содержит? Они прилетели в Сан-Диего и поселились в гостинице, в разных номерах.

— А теперь я позову священника.

— Что случилось?

— Думаю, надо благословить нашу любовь.

Лулу молча смотрела на него, пытаясь понять, что он имел в виду.

— Его фамилия Хорвет. Мы вместе учились в семинарии. Он теперь работает в архиве и должен знать, как все устроить.

Снова молчание. Лулу прикусила нижнюю губу. Отвела взгляд, затем снова посмотрела Нилу в глаза:

— Ты это серьезно?

— Да. Что скажешь?

Ее пухлые губы медленно растянулись в улыбке, открывая зубы:

— Я согласна.

Эти слова она повторила несколько часов спустя, в боковом приделе церкви. Таинство бракосочетания совершал Хорвет. В качестве оправдания ему было сказано о чрезвычайных обстоятельствах.

— Какие у вас чрезвычайные обстоятельства? — Хорвет превратился в постаревшую версию самого себя: жесткие, торчащие дыбом волосы поседели, жирный нос по-прежнему разделял глаза.

— Лулу близка к тому, чтобы согрешить.

— Нил!

Хорвет, похоже, смутился. А для чего, на его взгляд, люди сочетаются узами брака? Но Нил был рад тому, что его бывший одноклассник остался холостяком.

Вместо свадебного путешествия они с Лулу отправились на базу морской пехоты. Уговорив часового впустить их внутрь, Нил провел Лулу к плацу длиной в целую милю. Они посмотрели на одинокое здание, охватившее плац подковой.

— Когда я был здесь, оно еще было раскрашено в камуфляжную расцветку.

Нил ожидал почувствовать ностальгию, но она так и не пришла. Он был еще совсем мальчишкой, когда прошел эти восемь недель ада, но, торжественно маршируя вместе со своим взводом мимо трибуны с высоким начальством, испытывал бесконечную гордость по поводу того, что теперь он наконец морской пехотинец.

Когда они вернулись в гостиницу, Нил отменил бронирование второго номера. Они перебрались к нему, но тотчас же решили спуститься вниз и выпить. Односолодовый виски.

— Нам следовало бы попросить виски для женатых.[21]

Это почти не вызвало дрожания груди. Неужели они пьют для храбрости? Примерно через час Нил предложил подняться в номер.

О таком завершении вечера можно только мечтать.

— Если бы у меня была грудь, она бы затряслась.

Он объяснил это Лулу, пока они поднимались на лифте. Они уже прижимались друг к другу. По пути к кровати они раздели друг друга, и все прошло именно так, как и должно было быть. Потом Лулу лежала обнаженная в его объятиях, и тишина переливалась золотом. Когда у него начала затекать рука, он высвободился.

— Пойду приму le douche.

Лулу испуганно встрепенулась.

— Это душ по-французски.

— Я никогда не принимала душ по-французски.

Они отправились в душ вместе.

Нил позвонил в ресторан и заказал ужин в номер. Они поужинали, набросив на себя только махровые халаты, найденные в шкафу, поочередно оглядываясь на кровать. После второго раунда Нил включил телевизор, и они узнали о похищении дона Ибанеса.

Глава 02

I

«Что ты вяжешь?»

Игнатий Ханнан почти не общался со своими собратьями-компьютерщиками, нажившими миллионы. Лишь считаным единицам удавалось переносить практически ежедневные революции, которые к утру следующего дня превращали вчерашний великий прорыв в нечто бесконечно устаревшее. В этой сфере деятельности не было места для досужего наблюдателя. Те немногие, кому удалось подняться на самый верх, изобретательностью и подвижностью ничуть не уступали своим подчиненным. Тем не менее Ханнан не находил своих коллег собратьями по духу, и, несомненно, то же самое было верно и в обратную сторону. В конце концов, они были конкурентами и все были стиснуты рамками своего абстрактного воображения. Когда же они обращались к филантропии, всплывали другие различия. Билл Гейтс поддерживал контрацепцию, Игнатий Ханнан — Католическую церковь. Деятельность первого широко освещалась в средствах массовой информации, второй предпочитал работать без лишней огласки. Но дон Ибанес стал Ханнану самым близким другом, какой у него только был.

Прослышав о копии грота в Лурде, который Ханнан возвел на территории комплекса «Эмпедокла», Ибанес пригласил его к себе посмотреть на его копию храма в Мехико. Ханнан специально вылетел в Калифорнию, захватив с собой Лору и Рея. Вот как получилось, что Лора познакомилась с Кларой и они подружились. Лора стала наперсницей отношений Клары с Джорджем Уортом, узнала о том, что ее подруга устроилась работать к Джейсону Фелпсу, соседу-агностику дона Ибанеса. Услышав страшную новость о похищении последнего, Лора поспешила поделиться ею с Натом.

— Ты уже говорила с Кларой?

— Мне бы хотелось быть рядом с ней.

Краткое мгновение, затем кивок. Сняв трубку, Ханнан отдал распоряжения.

— Собирайся. Самолет будет тебя ждать.

— О, Нат, спасибо!

— Возможно, я сам полечу с тобой.

Это было не столько утверждение, сколько вопрос. Деловым расписанием Ханнана заведовала Лора.

— На ближайшие четыре дня нет ничего такого, что нельзя было бы отложить.

— Свяжись с Кросби. И держи меня в курсе.

Держать в курсе! Это древнее клише восходило к временам черепашьей почты, и слышать его из уст одного из проводников моментальной передачи информации было по меньшей мере странно. У Лоры перед глазами возник образ конного почтальона из «Пони-экспресс»[22], который она помнила по рисунку в детской книге. Всадник скакал от одной станции к другой, заломив шляпу назад, с седельными сумками, полными писем, написанных на тонкой бумаге. Что-то вроде полевой почты времен Второй мировой войны[23], как-то пошутил Рей.

— Откуда ты знаешь?

— А ты откуда знаешь про «Пони-экспресс»?

* * *

Теперь, когда Лора вышла замуж за Рея, Нат относился со смешанными чувствами к ее дальнейшей работе в «Эмпедокле». Замужняя женщина должна оставаться дома — таковым было его убеждение, особенно незыблемое, поскольку сам он был холостяком.

— Что я буду делать дома?

— Как только у тебя появятся дети, я тебя уволю.

— Как только у меня появятся дети, я сама уйду.

Однако пока что у них ничего не получалось. Порой Лоре казалось, что Всевышний наказывает их с Реем за ту связь, которая была у них до брака. В пропитанной религией атмосфере «Эмпедокла» подобные мысли были неизбежны, даже если бы у Лоры не было брата-священника. В настоящее время отец Джон Берк работал в Ватикане. Он закончил диссертацию, и Нат настоял на том, чтобы все они присутствовали при защите. На Ната произвели впечатление кардиналы, сосредоточенно слушавшие выступление. Джон написал подробное, тщательно проработанное, развернутое продолжение тех обоснований, которыми папа Бенедикт XVI, в то время еще кардинал Ратцингер, сопроводил публикацию третьей тайны Фатимы. Защита диссертации явилась для Джона не столько испытанием, сколько праздником. По такому случаю во дворце Палаццо делла Сегнатура собрались все церковные чины. Объявление о единодушном одобрении диссертации было встречено бурными овациями. Summa cum laude.[24] Нат хотел устроить в честь Джона торжественный ужин, однако ему пришлось ждать до следующего дня, поскольку диссертанта забрал с собой кардинал, который надеялся, что многообещающего молодого священника назовут его преемником в должности префекта Ватиканской библиотеки.

— Какой подарок будет самым подобающим? — спросил Нат.

— Почему бы не спросить об этом у самого Джона?

Подарком стал великолепный потир, который Лора помогла выбрать в магазине церковной утвари на виа делла Кончильяционе. Джон был потрясен дороговизной подарка, но его несколько утешила мысль о том, что сосуд будет использоваться во время мессы, тем самым эта честь оказана не столько ему, сколько Всевышнему.

— Джон, ты останешься здесь навсегда?

Лора имела в виду Ватикан.

— Это зависит не от меня.

Несколько раз он делился с сестрой своей сокровенной надеждой на то, что после защиты диссертации сможет вернуться домой, чтобы преподавать в семинарии или, еще лучше, чтобы получить назначение священником в какой-нибудь уединенный приход. Хотелось ли Джону стать помощником такого священника, как отец Кручек, в доме которого он останавливался во время своего краткого приезда домой в связи с расследованием обстоятельств похищения третьей тайны Фатимы? В мечтах Лора видела своего брата епископом, затем кардиналом, затем… Но это был абсурд.

Все подобные мысли оказались напрочь сметены кощунственным преступлением, совершенным в храме Мадонны Гваделупской.

* * *

С борта самолета Лора безуспешно пыталась связаться с Кросби. Нат хотел, чтобы теперь частный детектив полностью сосредоточился на поисках пропавшего дона Ибанеса. Лора была поражена тем, что ее босс ставил исчезновение человека выше исчезновения священной реликвии. Рей высказался по поводу кажущегося парадокса: два очень состоятельных человека, дон Ибанес и Нат Ханнан, сражаются за простое благочестие крестьянина.

— Можно ли купить билет на проход в игольное ушко?

Лора понимала, что эта фраза относится к воротам в Иерусалиме[25], однако метафора по-прежнему подразумевала буквальную иголку. Подумать только, что швейное искусство уходит в такое далекое прошлое. Сама Лора взяла в руки вязальные спицы, чем пробудила в Рее нетерпеливые ожидания.

— Что ты вяжешь? — спросил он, и в его глазах появился блеск потенциального отцовства.

— Носки.

— Кому?

— Своему мужу.

— А.

Они уже перестали обсуждать то, что Лоре никак не удавалось забеременеть. Нат предложил прочитать новенну[26], Рей ничего не имел против.

— Но я хочу стать отцом по старинке.

Внизу в разрывах облаков были видны пегие просторы Среднего Запада: лоскутное покрывало плодородных полей, главная житница страны, а теперь также кормившая и многие другие народы. Облет родины. Как легко привыкнуть порхать по всему свету на частном самолете, не связываясь с суетой регулярных авиалиний, проверками в аэропортах, задержками рейсов. И еще в полете можно было пользоваться сотовым телефоном.

Самолет пролетал над Скалистыми горами, когда Рей сообщил Лоре, что на связи Кросби.

— Мне сказали, вы уже в пути, — сказал тот.

— Вы в Калифорнии?

— Я мог бы вас встретить. Вы направляетесь в Окленд?

— Да. Я хочу быть рядом с Кларой Ибанес. Есть какие-либо новости о ее отце?

— Возможно. Буду ждать вас там.

Джек Смайли, личный пилот Ханнана, сообщил ожидаемое время прилета, и Лора передала его Кросби.

Перед заходом на посадку самолет развернулся над Тихим океаном. Приземлившись в аэропорту Окленда, он подкатил к зоне, зарезервированной для частных самолетов. Как только Лора спустилась по трапу, из здания появился Кросби. По дороге в Напа-Вэлли он рассказал, что Мигеля Арройо вызвали на допрос.

— Мигеля Арройо?

— Он встречался с дочерью Ибанеса. Похоже, они познакомились в приюте рабочих-католиков в Пало-Альто.

Лоре было известно про приют в Пало-Альто и несчастную любовь Клары к Джорджу Уорту. Но при чем тут Мигель Арройо?

Когда они приехали, им сообщили, что сеньорита Ибанес в храме. Речь шла о базилике, видневшейся за огромным особняком.

— Сначала я поговорю с ней с глазу на глаз, — сказала Лора Кросби, и тот шутливо козырнул в ответ.

В круглой часовне не было никого, кроме Клары, которая сидела неподвижно в заднем ряду, закрыв глаза и перебирая четки. Лора подсела рядом. Удивленно обернувшись, девушка бросилась в объятия подруги и залилась слезами. Как утешить человека, у которого похитили отца? Минут через десять подруги встали и вышли из часовни. Поблизости была скамейка, окруженная клумбами с пышными цветами, Лора так и не смогла определить их названия.

— При чем тут этот Мигель Арройо?

— Лора, мне пришлось рассказать о нем полиции. Он был здесь. Сказал, что ему необходимо встретиться с моим отцом. Я оставила их одних, а потом увидела на дорожке машину отца.

— Он был в ней один?

— Мигель сидел рядом, я уверена в этом. О, как я ненавижу тонированные стекла! Но я сама привезла Мигеля сюда, после того как мы встретились в городе.

— Он говорил, зачем хочет встретиться с твоим отцом?

— Лора, должно быть, это была уловка. О, какая же я дура! Отец терпеть не мог Мигеля и его воинственный подход.

Поиски машины дона Ибанеса не дали результатов. А Мигеля Арройо полиция застала в штаб-квартире «Справедливости и мира» в Лос-Анджелесе. Он выразил гневное возмущение по поводу того, что его обвинили в похищении. Да, он встречался с почтенным доном Ибанесом.

— О чем вы с ним говорили?

— Я не могу вам этого открыть.

— Лора, — сказала Клара, — Мигель не мог возвратиться в город один. Сюда он приехал на моей машине.

— Ты сказала об этом полиции?

— Да.

Когда Арройо указали на это, он заявил, что дон Ибанес отвез его в Пинату, где он оставил свою машину.

Кросби пересек лужайку и сел на скамейку, и все это пришлось повторить еще раз.

Вечером Клара с величайшей неохотой согласилась продолжать помогать Джейсону Фелпсу — все, что угодно, лишь бы отвлечься.

— Лора, ты можешь остаться?

— Я останусь, если ты хочешь.

— Пожалуйста!

На следующее утро подруги отправились вдвоем к Джейсону Фелпсу.

II

«Где мы можем встретиться?»

Теофилус Грейди руководил своими «Мужественными всадниками» из двухэтажного здания на южной окраине Санта-Барбары, куда доносился рев машин с шоссе 101. Теперь это здание пустовало, как и все лагеря вдоль границы. Трэгер сидел в машине на стоянке перед пустым зданием, гадая, что еще он может застать. После пресс-конференции в Эль-Пасо человек, спровоцировавший кризис, погрузился в полное молчание. Число жертв по обе стороны границы росло, и поднятые Мигелем Арройо кабальеро, теребившие защищавших границу «Минитменов», теперь уже оказались под огнем отрядов добровольцев, которые также вмешались в противостояние. Никто не мог сказать, чем завершится вся эта преисподняя.

Тем временем кампания молитв о возвращении чудодейственного образа набирала силу, распространяясь по всей стране. Средства массовой информации освещали ее с терпимостью, вызывающей удивление. Чисто ради смеха Трэгер вышел из машины и направился к входу в здание. Дверь оказалась открыта, и из-за столика вахтеров на Трэгера уставилась маленькая седая старушка:

— Здесь никого нет.

— А вы разве не в счет?

Старушка обнажила зубные протезы:

— Я здесь просто охраняю здание.

Судя по пластиковой табличке на столе, ее звали Глэдис Стоун.

— Я бы хотел оставить сообщение.

— Я же сказала, здесь никого нет. — Еще одна демонстрация протезов. — Кроме меня.

— Передайте, что сюда заходил Трэгер. Винсент Трэгер.

— Передать кому?

Тем, кого здесь нет. Например, Грейди. Мы с ним старые друзья.

— Вы совсем не старый.

Боже милосердный, старуха стала кокетничать. Трэгер должен был бы быть гораздо старше, чтобы ответить на ее заигрывания.

Записав свое имя, он отдал листок старушке и направился к выходу.

— Как можно будет с вами связаться? — окликнула его Глэдис.

Ага. Остановившись, Трэгер вернулся к столу. Если бы Мэрилин Монро была жива, она сейчас выглядела бы как Глэдис? Взяв листок, он записал на нем номер своего сотового телефона.

— Милок, я могла бы дать тебе свой.

— Вы мне льстите.

В данном случае больше бы подошло «сразили наповал». Дело просто в погоде или же это Калифорния делает старость такой жуткой перспективой?

— Возвращайся, мне здесь одиноко.

* * *

Трэгер уехал, гадая, возымело ли толк обещание вознаграждения, сделанное Ханнаном. Определенно ему, Трэгеру, пока что нечем похвалиться. И что затеял Кросби? Винсент направился на юг, привлеченный шумихой вокруг Мигеля Арройо. Тут в кармане рубашки завибрировал сотовый телефон.

— Трэгер?

— Yo.[27]

— Не знал, что ты говоришь по-испански. Это Морган.

Господи, нужно было устроить встречу «бывших». Он, Кросби и вот теперь Морган. Им всем надо было бы собраться на балконе дома у Дортмунда.

— Ты узнал мой номер от Глэдис.

— Где мы можем встретиться?

— Ты сейчас где?

— Прямо позади тебя.

В зеркало заднего Трэгер увидел кабриолет с опущенным верхом. Водитель приветливо помахал рукой.

— Сворачиваю.

Они зашли в «Макдоналдс» и сели на улице под зонтиком, защищенные от шума машин соседним зданием.

— Мне говорили о тебе, — сказал Трэгер. — В Вашингтоне.

— И что же тебе сказали?

— Помнишь старую шутку, которую так любил Дортмунд? «На другой руке у меня пять пальцев и бородавка…»

— «И родинка[28], доставшаяся от отца».

Убедившись в том, что Морган и есть тот человек, которого Контора внедрила в «Мужественных всадников», они перешли к делу.

— Где образ?

— Если я тебе скажу, ты мне не поверишь.

— А ты попробуй.

Морган закурил сигарету. Горячий ветер быстро развеял табачный дым.

— Игнатий Ханнан предложил за образ вознаграждение.

— Одной пенсии тебе недостаточно?

— Послушай, я по-прежнему на действительной службе.

— Расскажи это Глэдис.

Морган рассмеялся:

Наша Глэдис — это что-то… Послушай, вот какой у меня план.

Морган хотел получить миллион, предложенный Ханнаном, но как это устроить?

— Доверься мне.

В данных обстоятельствах это прозвучало как шутка. Всегда встречались агенты, которые на пороге забвения начинали работать на обе стороны. Страх за собственную жизнь являлся объяснимым мотивом предательства, хотя и не оправдывал измену.

— И еще, Трэгер, нужно будет все сделать по-тихому. Возможно, мои принципы неправильно поймут.

О, все будет понято правильно.

— В первую очередь тебе надо опасаться Грейди.

— Грейди козел. Помнишь Марлона Брандо в фильме «Виват, Сапато»?

— Ханнан нанял Уилла Кросби. Тебе лучше иметь дело с ним.

— Где он?

— Хороший вопрос.

— Я хочу иметь дело с тобой. Конечно, я возьму тебя в долю. Десять-пятнадцать процентов.

Трэгер почувствовал себя одним из членов Синедриона, препирающихся с Иудой Искариотом. Он ничего не сказал.

— Трэгер, ты обеспечишь передачу.

— Он большой?

— Миллион долларов?

— Я имею в виду образ.

Морган задумался:

— Пожалуй, влезет в багажник моей машины.

Две пары глаз обратились к кабриолету, в котором Морган преследовал Трэгера.

— Нет, — пробормотал Морган.

— Я так и думал.

Трэгер вытряхнул сигарету из пачки, оставленной Морганом на столе. Тот дал ему прикурить, щелкнув старинной бензиновой зажигалкой, вспыхнувшей, подобно горелке Бунзена. Трэгер гадал, как получить образ, не отдавая Моргану деньги. Но, впрочем, быть может, Морган также думал о том, как его обмануть.

— Дай мне номер, по которому можно с тобой связаться.

— Я тебе сам позвоню.

Глупая предосторожность. Уклонившись от рукопожатия и сев в свою машину, Трэгер проверил на своем телефоне список входящих вызовов. Номер Моргана в нем обозначился. Трэгер его вызвал:

— Да.

— Ты должен был сказать «уо».

После небольшой паузы Морган рассмеялся:

— Никогда не пытайся разыграть мастера розыгрыша.

III

«Я знакомая Ллойда»

Вернувшись из Чикаго после трех восхитительных дней, проведенных вместе с Ллойдом, Катерина Долан стала ждать его звонка. Однако прошло несколько дней, а Ллойд так и не позвонил. Когда она сама попыталась с ним связаться, ей никто не ответил. Катерина сидела у окна своей квартиры в многоэтажном доме на бульваре рядом с озером Колхаун и смотрела на водную гладь, потягивая мартини. По озеру скользили белые треугольники парусов, гонимые ветром, однако старые проблемы евклидовой геометрии больше не интересовали Катерину. Почему не звонит Ллойд?

Чем больше Катерина думала о тех днях в Чикаго, тем более тревожными становились воспоминания. Видит бог, Ллойд показал себя страстным возлюбленным, однако уже тогда Катерина почувствовала, что для него все это является чем-то несвойственным. Достав одну из его книг, она уставилась на фотографию на суперобложке. Изложение истории Элоизы и Абеляра, очень сдержанное, напомнила себе Катерина. Обычно влюбленную пару романтизировали, однако Ллойд взглянул на их отношения так, как это делала Элоиза в своих последних письмах к несчастному возлюбленному. Катерина намеревалась подшутить над Ллойдом по этому поводу, но сдержалась. В данных обстоятельствах это было бы не к месту. Ее собственная сфера научной деятельности — микробиология — была бесконечно далека от того, чем занимался Ллойд. Какое-то время Катерина преподавала в университете, затем перешла работать в частную компанию и, к своему собственному удивлению, сделала несколько открытий, защищенных патентами. Это позволило ей оставить работу, и теперь, сидя в этой самой квартире, она мечтала о том сладостном далеком прошлом, когда они с Ллойдом летними вечерами прогуливались вдоль ручья Миннехаха.

После нескольких дней молчания и тщетных попыток связаться с Ллойдом Катерина убедила себя в том, что его молчание объясняется тем, как она с ним попрощалась, — заключительным актом любви. Каждой женщине известен переход возлюбленного от жажды к пресыщению; удовлетворение голода лишает женщину былой притягательности. Разумеется, вскоре жажда возвращается, а мимолетное безразличие только добавляет в отношения огня. Правда, потом и жажда угасает. Через все это Катерина прошла вместе с этим животным Ричардом, ублюдком, за которого она вышла замуж, а затем выставила вон в промежуток между преподаванием в университете и работой в компании. Затем последовала череда случайных связей, о которых Катерина предпочитала не вспоминать. В то время она считала себя Эдной Сент-Винсент Миллей или Дороти Паркер[29], женщиной сладострастной и неразборчивой, но, черт побери, кому какое дело? Если так выразиться, она сжигала свечку с обоих концов. Ей не удавалось думать обо всех этих мужчинах лишь как об игрушках, но то же самое можно было сказать и о Миллей с Паркер. Быть женщиной чертовски сложно. Почему-то мужчины могут получить наслаждение и тотчас же забыть обо всем. Взять хотя бы Ллойда. Мерзавец! Переполненная яростью, Катерина позвонила ему еще раз.

Ей ответил женский голос. Ну, хорошо. Хоть какая-то месть.

— Я знакомая Ллойда.

— Панихида завтра.

— Панихида?

— А заупокойная месса на следующий день.

— По Ллойду?

Долгая пауза.

— Боже милосердный, вы ничего не знаете?

— Говорите же!

— Кто вы такая?

— Катерина Долан. Мы вместе росли в Миннеаполисе.

До Катерины дошло, что она говорит с Джудит, одной из дочерей Ллойда. Та расплакалась, сообщая ей страшное известие. Катерина, знавшая то, о чем не догадывалась Джудит, слушала, не в силах поверить своим ушам. Неужели Ллойд отправился в Мехико в паломничество, чтобы покаяться за три дня, проведенных в постели?

— Где состоится панихида? — Катерина записала адрес в Индианаполисе. — Спасибо, — сказала она и положила трубку.

Катерина сидела оглушенная. Сраженная наповал. У нее перед глазами стояли картины того, как они с Ллойдом лежат в постели в гостинице в Чикаго, и ей казалось, что она находится в объятиях смерти. Очнувшись, Катерина начала обзванивать офисы авиалиний. О, господи, она обязательно отправится на похороны. Оказалось, что есть прямой рейс до Миннеаполиса, и Катерина заказала билет.

В кипе газет, лежавших в прихожей в ожидании того, как их отправят в мусор, Катерина нашла те, в которых описывались события в Мехико, и провела полночи, стараясь восстановить то, что произошло с Ллойдом. Однако самый большой ужас внушала ей мысль о том, что именно могло толкнуть его отправиться в святилище.

* * *

По пути в Миннеаполис самолет попал в зону турбулентности, и Катерина представила себе сообщение в газете о катастрофе. Кто ее опознает? Кому будет до нее какое-нибудь дело? Самое подходящее настроение для похорон. Панихида должна была состояться в ужасном похоронном бюро на Меридиан-авеню, где когда-то селились губернаторы и прочая знать. Поставив взятую напрокат машину на стоянку, Катерина долго сидела, глядя на тех, кто заходил внутрь. Наконец она набралась мужества сделать то же самое.

Встретивший ее слащавый служащий похоронного бюро вопросительно поднял брови.

— Ллойд Кайзер, — сказала Катерина.

— Конечно.

Служащий направил ее в траурный зал с расставленными ровными рядами стульями. У входа лежала книга соболезнований, куда скорбящие записывали свои имена. Написав «Элоиза Абеляр»[30], Катерина прошла мимо переговаривающихся между собой людей, избегая их, ища анонимности. Она заняла место в последнем ряду, однако ее взгляд неудержимо притягивало к закрытому гробу, к которому подходили скорбящие. Они опускались на колени, крестились, затем отходили. Катерина чувствовала себя антропологом, изучающим обычаи неизвестного племени. Но это были ее соплеменники, такие же католики, какой когда-то была она сама. Каким до самого конца оставался Ллойд. Катерина вспомнила его медальон и свое глупое замечание по поводу него.

Панихиду служил высокий молодой священник с серьезным лицом. Слушая знакомые слова молитвы, повторяемые снова и снова, Катерина старалась вспомнить, что это такое — верить в то, что Бог стал человеком и поселился среди людей, в то, что своими страданиями он принес спасение человечеству, и в то, что земная жизнь является лишь преддверием вечности. Однако ей постоянно мешали мысли о последнем сексуальном единении с Ллойдом. Успел ли он исповедаться и получить отпущение грехов, снова обрести покой в этом мире и в том, который ждет после смерти? Ирония и сарказм были неуместны здесь, в этом зале, где родственники и друзья Ллойда молились за упокой его души. Катерина вышла первой, до того как начался всеобщий исход, и вернулась к себе в гостиницу.

Заупокойная месса начиналась на следующий день в десять часов утра. В церкви сохранить анонимность оказалось значительно проще. Катерина отсидела службу до самого конца, глядя на священника у алтаря, того же самого худощавого мужчину, который накануне был в похоронном бюро. Месса. Катерина попыталась вспомнить, когда в последний раз была на мессе. Их с тем сукиным сыном венчал священник; она никак не могла вспомнить почему. Благоухало ладаном; гроб, накрытый белым покрывалом, стоял в центральном проходе. В первом ряду сидели молодые пары, дети Ллойда, и один подросток. Обстановка требовала скрывать свое горе. Катерина с трудом сдерживалась, чтобы не расплакаться, скорбя по себе, по Ллойду, быть может, по всему миру безвозвратно ушедшей невинности, воскрешенному в памяти траурной церемонией.

Родные двинулись следом за гробом по проходу, чуть ли не с веселыми улыбками на лицах. Что ж, а почему бы и нет? После окончания мессы несколько человек помянули добрым словом умершего. Во время причастия Катерина услышала слова: «О Господи, я недостоин принять Тебя». Она не смогла бы выразиться лучше сама. Все остальные двинулись вперед, а она осталась сидеть. Кровь и плоть Христа. Первое причастие Катерина приняла в десять лет. Был ли Ллойд среди тех, кто тогда приблизился к священнику в церкви Святой Елены?

Катерина ушла, избегая родных и тех, кто толпился вокруг них. Когда она уже сидела в машине, к ней приблизился мужчина:

— Вы едете на кладбище?

Она молча смотрела на него какое-то время, затем кивнула. Мужчина прикрепил к бамперу машины значок.

Траурная процессия проехала по Индианаполису в сопровождении полицейского эскорта. Машины ехали на красный свет, а остальные водители пропускали их, уважая предполагаемую скорбь. Но пролил хоть кто-нибудь слезу? Катерина вспомнила Джудит, которая разрыдалась, когда она ей позвонила.

На протяжении многих лет она учила себя думать, когда этот вопрос вообще возникал, что смерть — это конец всему, что вся эта суета вокруг гниющей оболочки, оставшейся после окончания забега, все эти похороны, поминки, надгробия — на самом деле не более чем пережиток от варварских времен. Даже кремация казалась чересчур драматичной. Но, по крайней мере, так называемые останки развеивались, и оставшиеся в живых получали возможность жить дальше. Однако это были не убеждения, а лишь непроверенные предположения, и сейчас Катерина чувствовала, как их разбивает траурная церемония у могилы. Наконец появились слезы, искренняя скорбь, и она готова была захлопать. Ллойд заслужил хотя бы это от тех, кого он оставил сиротами — по всей видимости, сиротами обеспеченными. Катерина почувствовала, как у нее перед глазами все начинает расплываться.

* * *

Катерине предстояло провести несколько часов в гостинице до вылета обратного рейса. Она убедила себя в том, что нет ничего странного в том, как сильно ее тронули обстоятельства похорон Ллойда. Она говорила с женщиной, ответившей на звонок, надеясь поразить ее, и известие о смерти Ллойда оглушило ее, как раскат грома в голубом небе. В похоронном бюро Катерина захватила конверт; сейчас она положила в него несколько банкнот и написала свою фамилию. И адрес. После чего вылетела домой в Миннеаполис.

IV

«Ты покорила конкистадора»

Мигель Арройо не произвел на Нила впечатления человека, разжигающего революцию, требующего возврата территорий, якобы давным-давно отобранных у его предков, а теперь еще и столкнувшегося с обвинением в покушении. Он ворвался в комнату с легкостью танцора, выходящего на сцену. Арройо согласился на интервью, потому что Лулу работала на «Всеобщее благоденствие», а Нила взяли просто в придачу. Обаяние Мигеля нисколько не поблекло, когда он узнал, что Лулу замужем.

— Работающая жена? — Арройо изобразил веселое удивление. Этот человек вел себя как настоящий актер. Быть может, именно таким он и был.

— С работающим мужем.

Лулу кивнула на Нила. Тот удостоился мимолетной улыбки, после чего Арройо снова полностью сосредоточил внимание на Лулу.

— Но вы оставили свою фамилию.

— В журналистике.

— А.

Легкое подергивание усиков, снова демонстрация зубов. Можно было подумать, что Лулу рассказала грязный анекдот. Нил поймал себя на том, что Мигель Арройо ему определенно не нравится. В присутствии молодого латиноамериканца он остро ощущал собственный возраст, уверенный в том, что выглядит на все свои года, а то и старше. Лулу оказалась женщиной любвеобильной, и в своей женатой жизни Нилу приходилось выкладываться по полной.

— Надеюсь, ваш адвокат дал согласие на это интервью, — сказал Нил.

— О, я сам себе адвокат.

После окончания университета Сан-Диего, самопровозглашенного университета Нотр-Дам Запада, Арройо изучал юриспруденцию в Беркли. Но даже так…

— Кретин в качестве клиента?

— Что это за шум насчет того, будто вы якобы похитили дона Ибанеса? — вмешалась Лулу.

— Глупое недоразумение.

— Его дочь заявила, что вы уехали вместе с ним.

— В качестве пассажира. Дон Ибанес отвез меня в город, где я оставил свою машину.

— А потом?

— Я вернулся сюда. И был арестован.

— А что с доном Ибанесом?

Арройо молча пожал плечами.

— Он уехал на своей машине? В каком направлении?

Арройо изобразил разочарование:

— Через все это я уже проходил с полицией.

— Зачем вы приезжали туда? Я хочу сказать, к дону Ибанесу?

— У нас с ним много общего.

Похоже, он говорил серьезно. Дон Ибанес не раз открещивался от образа поджигателя из «Справедливости и мира». Для старика воссоединение Калифорнии было романтической мечтой, тем более привлекательной в силу своей неосуществимости. Он находился под чарами проигранного дела. У Нила мелькнула мысль, не сражались ли предки дона Ибанеса под знаменем Конфедерации. Надо будет это выяснить.

— Вы считаете его своим союзником?

— Я не посмею говорить за дона Ибанеса.

— Сеньора Арройо в курсе? — справился Нил.

— Мою мать прибрал к себе Господь. — Арройо закрыл глаза и почтительно склонил голову.

— Я имел в виду вашу жену.

— Вы ее нашли?

— А разве она пропала?

Арройо повернулся к Лулу:

— Я еще не встретил женщину, которой назначено судьбой стать моей женой.

— Между вами и Кларой Ибанес что-нибудь есть?

— А что сказала она?

— Высказывались предположения, что вы приезжали туда, чтобы повидаться с дочерью, а не с отцом.

Арройо откинулся назад:

— Не иначе как за этим стоит Джордж Уорт. Он горел желанием помочь.

— Значит, эти слухи беспочвенны?

— Разве я признался бы вам, если бы между нами что-то было?

— Почему сеньорита Ибанес обвинила вас в том, что вы похитили ее отца?

— Не думаю, что она выразилась именно так.

— Кто такой Джордж Уорт? — спросил Нил.

Арройо шумно втянул воздух:

— Революционеры бывают двух типов: практики и созерцатели. Джордж относится к созерцателям. — Рассказав вкратце про приют рабочих-католиков в Пало-Альто, Мигель настоятельно посоветовал туда заглянуть.

— Клара Ибанес какое-то время работала там.

— Вот как?

— Представьте себе девушку, выросшую в достатке, которая должна жить в такой убогой нищете. Однако многие другие смогли пойти на это. Что вам известно про Дороти Дей?

Похоже, Арройо испытал разочарование, узнав, что они уже знают про основательницу движения рабочих-католиков.

— Пацифистка, — сказал он. — Но святая.

— Какие вести с фронтов? — спросил Нил. Этот человек начинал действовать ему на нервы.

Мигель Арройо нахмурился:

— Я распорядился прекратить военные действия.

— И ваш приказ был выполнен?

— Связь далеко не идеальная.

* * *

— Пустозвон, — пробормотал Нил, когда они вышли.

— Ты что, это не так!

— По-моему, ты покорила конкистадора.

Посмотрев на него, Лулу улыбнулась:

— Ревность? Неужели Нил ревнует?

Она стала его щекотать, прямо на людях.

— Он мог бы быть… — Осторожно, осторожно. — Твоим младшим братом.

— Он очень привлекательный.

— Привлекательный?!

Прежде чем Нил и Лулу вышли из здания, они узнали, что машина дона Ибанеса была обнаружена на стоянке аэропорта Лос-Анджелеса. Туда они и направились.

* * *

К тому времени как они приехали туда, полиция уже проверила багажник машины, несомненно действуя под впечатлением от гангстерских фильмов. Багажник оказался пуст. Лулу потянула Нила за руку, и они вошли в здание аэровокзала.

— Зачем?

Почему человек оставляет машину на стоянке аэропорта?

— Ну, объясни.

— Потому что он собирается сесть на самолет.

Лулу оказалась права. Однако потребовалось какое-то время, чтобы это установить. Дон Ибанес вылетел из Лос-Анджелеса рейсом «Мексиканы». Цель назначения — Мехико.

V

«Ради этого стоило бы умереть»

Рей позвонил Лоре и сообщил, что на обещанное Игнатием Ханнаном вознаграждение за возвращение похищенной Мадонны Гваделупской клюнула первая рыбка.

— О, отлично.

Кросби отрабатывает данный вопрос вместе с Трэгером.

Эта хорошая новость в сочетании с тем, что машина дона Ибанеса была обнаружена в аэропорту Лос-Анджелеса и выяснилось, что он приехал туда, чтобы сесть на самолет, породила надежду на то, что все скоро закончится. Отца Клары никто не похищал. Когда дона Ибанеса разыскали в Мехико, он удивился, узнав, что его разыскивала полиция. Он тотчас же позвонил Кларе, и Лора услышала, как ее подруга что-то быстро говорит отцу по-испански. Положив трубку, Клара объяснила Лоре, что извинилась перед отцом, приняв всю вину на себя.

— А что тебе еще оставалось думать? — Лора хотела спросить, почему старик не предупредил свою дочь о внезапном отъезде, однако затем рассудила, что дона Ибанеса лучше не критиковать. — Он уже возвращается домой?

— Отец прилетает завтра.

Лора рассказала подруге о том, что ей сообщил Рей. Клара пришла в восторг:

— О, как жаль, что я еще не знала об этом, когда разговаривала с отцом!

Она предложила сходить в часовню и прочитать благодарственную молитву. Лора преклонила колени рядом с подругой, сожалея о том, что у нее нет простой набожности Клары, и ее отца, и Ната Ханнана. Они с Реем были словно вернувшимися блудными детьми, до сих пор стоящими только одной ногой в той вере, которую покинули.

Через несколько минут Клара встала и направилась к алтарю. Остановившись перед ним, она подняла взгляд на подсвеченный мягким сиянием образ Мадонны Гваделупской.

— Что-нибудь не так? — спросила Лора, когда подруга присоединилась к ней.

— Нет, все в порядке.

Однако Клара колебалась мгновение, прежде чем ответить.

* * *

Вернувшись в особняк, они пообедали, после чего уселись в гостиной, и Клара снова рассказала подруге про Джорджа Уорта. Нельзя было не почувствовать переполнявшую ее боль. Этой любви мешала не вражда двух семейств, Монтекки и Капулетти, Мак-как-их-там-аллитов и Маккоев[31]. Препятствие не было внешним. Сама Клара разрывалась пополам, не только между рассудком и чувствами: сами ее чувства раздирала безжалостная гражданская война. Ей хотелось разделить идеалы Джорджа Уорта, но она не смогла перебороть свое отвращение к тем условиям, в которых он свои идеалы претворял в жизнь.

— Но разве нельзя изменить эти условия, сделать их менее… ну, не знаю какими?

— Конечно, можно. Я могла бы выделить деньги — точнее, их мог бы выделить пана, — но Джордж не хочет даже слышать об этом. Для него вся суть в том, чтобы быть таким же бедным, как те, кого он принимает в своем приюте. Его жизнь должна быть полна лишений.

— Он францисканец?

— Хуже.

Однако, сказав это, Клара улыбнулась. Лора вдруг подумала, что основательницей ордена клариссинок была святая Клара.[32]

— Знаю! — простонала Клара.

* * *

Когда приехал Кросби, Трэгер уже был на месте. Казалось, он снова работал на Ната.

— Сперва тайна Фатимы, теперь Мадонна Гваделупская.

Трэгер кивнул.

— Никак не удается расстаться с церковью.

Похоже, до Кросби только сейчас дошло, что Ханнан обратился к нему по поводу розысков похищенной реликвии только потому, что не смог заручиться согласием Трэгера. Однако если у него и возник какой-то неприятный осадок, он тотчас же рассеялся при мысли о том, что теперь ему предстоит работать вместе с Трэгером. Ни тот, ни другой не собирались раскрывать, какие шаги были предприняты для подготовки встречи с претендентом на вознаграждение.

— Нат не станет жадничать. Первоначально он собирался каждую неделю добавлять по миллиону, до тех пор пока кто-нибудь не предъявит права на вознаграждение.

— Боже милосердный!

— Согласен. К счастью, Нат понял, что это глупо.

Клара предложила им поселиться в особняке, но они предпочли остаться в городе, однако выразив сначала желание посмотреть на копию храма. Когда они вышли на улицу, Трэгер спросил, является ли изображение в часовне точной копией оригинала.

Помедлив, Клара сказала:

— О да. Все остальное представлено в уменьшенном виде, и только одно изображение размерами полностью соответствует оригиналу. Папа специально отправился в Мехико. Художник работал в храме по ночам, и отец постоянно находился рядом с ним. Впоследствии он организовал переправку картины сюда. Часовню освящал епископ.

Трэгер и Кросби отправились в Пинату, сказав, что вернутся на следующий день, когда возвратится дон Ибанес.

Отец Клары прилетел в Лос-Анджелес утренним рейсом и через несколько часов уже подъезжал к дому. Он заключил свою дочь в объятия и поблагодарил Лору за то, что та приехала поддержать Клару.

— Теперь вы вернетесь к себе?

Лора рассказала ему про Трэгера и Кросби и про то, что появился претендент на вознаграждение. Старик отнесся к этому известию совсем не так, как ожидала Лора.

— Миллион долларов?

— Определенно, возвращение святыни стоит того. Мистеру Ханнану не жалко денег.

— А нельзя просто арестовать похитителя?

— Подобные сделки достаточно опасны и без этого.

Лора вспомнила перестрелку на крыше Североамериканского колледжа в Риме во время возвращения рукописи с третьей тайной Фатимы.

Старик отправился в часовню, как он выразился, нанести визит. Вышел он в хорошем настроении. Приехали Трэгер и Кросби, и Лора, оставив троих мужчин вместе, позвонила Рею, чтобы держать Ната в курсе, как тот и просил.

— Как они убедятся в том, что это оригинал?

— Это первый вопрос, который Трэгер задал дону Ибанесу. Как раз сейчас они это обсуждают.

Как выяснилось, ответ на этот вопрос заключался в том, что дон Ибанес вызвался сопровождать бывших агентов ЦРУ. Он отмахнулся от предостережения относительно того, что это может быть опасно.

— Ради этого стоило бы умереть, — торжественно промолвил он.

VI

«Расскажи мне о Джейсоне Фелпсе»

Подойдя к двери Атлетического клуба Миннеаполиса, где у нее была назначена встреча, Катерина подняла взгляд на подвесной переход. Все здания в центральной части Миннеаполиса были соединены подобными переходами, образующими обширную сеть, которая позволяла посетителям магазинов спасаться от летнего зноя и, что гораздо важнее, от зимней стужи. Затем взгляд Катерины опустился вправо, на церковь Святого Олафа. При ее приближении дверь клуба открылась, и она поспешила внутрь, словно торопясь укрыться от соблазна.

В вестибюле ее ждала Мирна Биттл, антрополог, когда-то учившаяся у Катерины.

— Ты состоишь здесь членом? — шепотом спросила Мирна.

У нее была непривлекательная короткая стрижка, а на подругу она смотрела сквозь толстые стекла очков в массивной оправе. Разумеется, простой ученый не мог и мечтать о членстве в таком клубе.

— Надеюсь, тебе здесь понравится.

Их провели в обеденный зал к столику.

— Белое вино подойдет? — спросила Катерина.

— Белое вино подойдет.

Катерина уже начинала жалеть о том, что они встретились не в факультетской столовой, как предлагала Мирна. Но она хотела ублажить свою подругу, перед тем как заручиться ее помощью.

Со времени похорон в Индианаполисе Катерину терзало одно непреодолимое искушение. Она попробовала бороться с ним при помощи алкоголя и даже позвонила одному из своих бывших любовников, однако это никуда не привело. Катерина просто не могла представить себя в постели с Марком. Похоже, и тот столкнулся с той же самой проблемой. Так что они расстались после мимолетного поцелуя в щечку, и Катерина понеслась к себе домой. Она могла думать только о тех трех днях, проведенных вместе с Ллойдом в Чикаго. После этого безудержного разгула страсти он отправился в Мехико, судя по всему, совершить паломничество, где и был убит во время похищения священного образа из храма. Похоже, Ллойд попытался остановить одного из грабителей, и тот его застрелил.

Паломничество. Из чего следовало, что Ллойд смотрел на то, что было между ними, как на грех, как на нечто такое, в чем нужно покаяться. У Катерины перед глазами стояли серебряная цепочка и медальон, над которым она пошутила. Она усиленно старалась вспомнить реакцию Ллойда. Он обиделся? Неужели он продолжал искренне верить во всю эту чушь?

Но чушь ли это? Разумеется, а как же иначе. Однако после потрясения, вызванного смертью Ллойда и ее обстоятельствами, посмотрев на его дочерей во время панихиды и похорон, Катерина начинала видеть в этой чепухе просто нечто такое, во что верят обыкновенные люди. Во что когда-то давно верила она сама. Эта мысль становилась все более притягательной, и Катерина изо всех сил боролась с искушением. Мирна должна была стать еще одним усилием в этом направлении.

— Так в чем же дело? — спросила Мирна, потягивая вино.

— Как долго мы с тобой не виделись?

— Одному богу известно.

— Богу?

— Это лишь fagon de parler.[33]

— А я уж испугалась, что ты подалась в религию.

— Ха!

Значит, она не ошиблась, пригласив Мирну на обед. Та являлась председателем местного отделения общества «Болиголов» и часто выступала с лекциями по поводу того, почему многие культуры отправляют своих стариков в то, что считают «загробным миром». Она написала для местной газеты рецензию на выступления Докинса и Хокинга[34], восторгаясь их неприятием христианства, веры в Бога и в сверхъестественные предрассудки. Особенно ей понравилась книга «Никакого Бога нет» Кристофера Хитченса.[35] После того как Катерина навела Мирну на эти книги, ей оставалось только слушать. Она испытывала прямо-таки чудодейственное очищение, слушая веселый голос подруги, полный пренебрежения.

— Я тут прочитала об этом похищении в Мехико, — осторожно вставила Катерина.

— Ты имеешь в виду Мадонну Гваделупскую?

— Ты знаешь о ней?

— Катерина, у меня есть досье на все подобные святыни. Известно ли тебе, что есть книги, посвященные так называемым «нетленным мощам», телам людей, умерших много лет, а то и столетий назад, — и вот они лежат, все такие розовые и хорошие.

— Неужели?

— Разумеется, это подделки.

— Но разве это нельзя доказать?

— Похоже, это никого не волнует. Бедные глупцы все равно стекаются к этим святыням.

— Ты воспитывалась атеисткой?

Мирна рассмеялась, тряся сережками в ушах:

— Господи, нет. Наша семья принадлежала к Епископальной церкви. Это такая упрощенная версия католицизма.

— Я выросла в католической вере, — заметила Катерина.

— Ты в этом не виновата. Разве у тебя спросили твое мнение?

— Перед тем, как меня крестить?

— Это я и хочу сказать.

— Как ты рассталась с Епископальной церковью?

— Можно еще бокал вина? Это будет долгий рассказ.

Вкратце ответ на вопрос Катерины можно было выразить одним-единственным словом: антропология. Изучение других культур позволило Мирне вырваться из рамок своей собственной культуры и взглянуть на все другими глазами.

— Где ты защищала докторскую?

— В Беркли.

— По антропологии?

— Катерина, моим научным руководителем был Джейсон Фелпс! Нет, пожалуй, это надо выразить по-другому. Впрочем, и это тоже сыграло свою роль. Разумеется, ты слышала о Фелпсе.

— Мирна, моей специализацией была микробиология.

— Была?

— Я отошла от дел.

Мирна откинулась назад:

— Уже? Похоже, ты заработала кучу денег.

— Не кучу, но достаточно.

Мирна обвела взглядом обеденный зал:

— Достаточно для всего этого?

— И многого другого.

— Счастливая.

— Расскажи мне о Джейсоне Фелпсе.

Наставник Мирны, известный антрополог, был воинствующим атеистом, и в первую очередь он прославился своими книгами, разоблачающими католические предрассудки. Мирна говорила и говорила о его книге, посвященной Туринской плащанице.

— Что это такое?

— Это якобы полотно материи, в котором был погребен Иисус, и представь себе, на нем отпечаталось его изображение. И люди действительно в это верят. Некоторые ученые из той группы, что проверяла подлинность плащаницы, также поверили в это! Ну, они отказались признать, что результаты их анализов показали, что это подделка. Вот что прямо-таки бесит Джейсона. Безмозглые ученые, которые поддерживают и подкрепляют предрассудки. Тебе надо прочитать его брошюру «Декарт и дом в Лорето».

— Что это за дом в Лорето?

— Ты готова слушать? Это дом в Назарете, в котором вырос Иисус, чудодейственным образом переместившийся в итальянский город Лорето! Это чертово жилище перелетело целиком по воздуху, словно ковер-самолет. Рене Декарт, отец современной философии и создатель метода радикального сомнения, совершил паломничество в Лорето в знак благодарности за свое философское прозрение. Джейсон великолепен, разнося все это в пух и прах.

— Он еще жив?

— Он удалился на покой. Купил себе дом в Напа-Вэлли и разбирает там свои бумаги. Закончив работу, он выйдет из игры.

— Умрет?

— Покончит с собой. Я никогда не забуду его лекцию о Сенеке. Эти древние стоики подходили к делу правильно.

— Он твой герой?

— Джейсон? Называй его так, я ничего не имею против. Если бы у меня была такая возможность, я бы отправилась к нему помогать разбирать бумаги.

* * *

Обед оправдал ожидания Катерины. Свежий ветерок здравого рассудка пахнул ей в душу. В мозг. Куда бы там ни было. Мирна прислала ей книги Джейсона Фелпса. Они оказали еще более сильное воздействие, чем рассказ Мирны за столом. Тем не менее искушение время от времени наносило свой удар снова, когда Катерина меньше всего этого ждала. Так что она написала Джейсону Фелпсу, немного рассказала о себе, упомянула о знакомстве с его бывшей ученицей Мирной Биттл и спросила, можно ли его навестить. Катерина обмолвилась о желании Мирны помочь Фелпсу с его бумагами, и по его ответу Катерине показалось, будто он вообразил, что и она сама горит желанием заняться этим. Она решила не поправлять его. И заказала билет на ближайший самолет до Окленда.

VII

«Религия до сих пор не дает мне покоя»

Джейсон Фелпс получил сообщение по электронной почте от Мирны раньше, чем пришло письмо от Катерины Долан. Он сидел за столом на улице, где предпочитал завтракать и ужинать, и смотрел на долину. Какое вокруг все зеленое, новое и полное жизненных сил. Казалось, пробуждающаяся природа издевается над дряхлым стариком.

О, Джейсон прекрасно справлялся со своим возрастом. Красивый орлиный нос, морщинистое загорелое лицо, все еще впечатляющая копна седых волос — он прекрасно видел все это, однако главным его оружием оставались глаза под величественно изогнутыми бровями. Оружием! Он по-прежнему оставался привлекательным для женщин — даже для молодых, — однако какое это имело значение? Воспоминания о Мирне вызвали печальную усмешку. Теперь все это осталось в прошлом. Теперь уже многое осталось в прошлом. И все же письмо Катерины разбередило ему душу, и он пригласил ее к себе в гости. После краткой беседы Джейсон принял ее предложение помочь ему разобраться в своих бумагах. Сейчас Катерина была здесь — под присмотром Клары изучала, что к чему.

Неужели он превратился в гуру, к которому обращаются те, кому не дают покоя предрассудки, кто хочет избавиться от непосильной ноши? Наверное, это неизбежно. Взять хотя бы «Письма стоика» Сенеки. Духовное наставление — вот что представляют собой эти письма, в том же литературном жанре, что и «О подражании Христу».[36] Насколько сильнее становятся наши убеждения, когда мы видим их отраженными в других!

— Я католичка, — сказала Катерина вчера вечером, когда они вдвоем сидели за этим же самым столом, знакомясь друг с другом.

— Хорошо.

Она была удивлена. Тогда Джейсон процитировал кардинала Ньюмена.[37]

— С точки зрения логики, нет никакой разницы между атеизмом и католической верой.

— Простительное преувеличение, и Ньюмену приходилось снова и снова объяснять его. Он имел в виду то, что каждый человек постепенно смещается к одной из крайностей, если уже не достиг ее. И он был прав. Нас тянет только к крайностям.

— Вы сами были католиком?

— Нет, но мне нередко приходилось сожалеть об этом. Мои родители принадлежали к Унитарной церкви, верящей в то, что бог всего один, если вообще существует. Это такая старая шутка. По большому счету, это никакая не религия, поэтому расставаться с ней гораздо тяжелее. И, разумеется, все ответвления протестантизма определяют себя с оглядкой на католицизм.

— Религия до сих пор не дает мне покоя, — сказала Катерина.

Привлекательная женщина, но в смятении.

— Естественно, а как же иначе? Ни одно состояние человека не является полностью стабильным. Временами, сидя здесь и глядя на эту восхитительную долину, я ловлю себя на том, что молюсь.

— И о чем же вы молитесь?

— О неверии. Господи, укрепи меня в моем неверии.

У нее оказался очень приятный смех.

— Вы говорите совсем как священник.

Настал его черед рассмеяться. Он вспомнил брата Леоне, навестившего его вскоре после того, как он здесь поселился. Монах вел себя так, словно решил, будто у него появился новый прихожанин. Фелпс попытался шокировать священника, но у него ничего не получилось. Отец Леоне молча кивал, слушая нападки на свои нелепые верования. Он был ненамного моложе Фелпса и, как и тот, уже ничему не удивлялся. Одного сеанса конфронтации оказалось достаточно. С тех пор между ними завязалась своеобразная дружба. Фелпс поймал себя на том, что с нетерпением ждет пастырских визитов отца Леоне. Знай своего врага. Похоже, оба руководствовались этим принципом. Именно через отца Леоне Фелпс смог лучше понять своего соседа-аристократа дона Ибанеса.

— Страх смерти, — сказал Джейсон, подводя итог характеристике своего соседа.

— Место, откуда не возвращается ни один путник.

— Потому что путник прекращает свое существование.

— Возможно.

— Возможно! Вы в этом сомневаетесь?

— Тысяча преград еще не рождает сомнение.

Это была цитата из кардинала Ньюмена, и она вернула Фелпса к «Apologia».[38] Впрочем, он никогда особенно не удалялся от нее. Если лучшим местом в книге был рассказ Ньюмена о своем обращении, значит, его вера была построена на песке, на пустоте, но все же это оставалось замечательным образчиком самозаблуждения. Надо будет непременно познакомить Катерину с братом Леоне. Победу нельзя одержать, не имея противника.

— Дон Ибанес показал мне часовню, возведенную рядом с особняком, — сказал он священнику.

— Он питает глубокие чувства к Мадонне Гваделупской.

Фелпс чуть ли не со стыдом осознал, что все мишени его полемических книг находились далеко за морем, в то время как всего в нескольких сотнях миль к югу располагался самый влиятельный предрассудок обеих Америк. Брат Леоне принес ему книги, и теперь Фелпс был в курсе дела. Легенда была похожа на многие другие, но в то же время отличалась от них.

А затем последовало это кровавое преступление в Мехико — реликвия была похищена бандой вооруженных людей. Фелпс негодовал вместе с братом Леоне. Похищение не стало ударом по всему тому, что олицетворял образ; это был лишь изворотливый ход в бредовой борьбе с нелегальной иммиграцией. Пусть массы потакают своим предрассудкам. Джейсон Фелпс не ждал, что это поможет развеять веру. Наоборот, ей предстояло сыграть важную роль. Его собственные книги были обращены к интеллигенции, к тем, кто обладал способностью понять. Судя по всему, дон Ибанес не принадлежал к их числу. Пусть будет так. У Фелпса не было никакого желания подначивать своего соседа. Пусть простаки считают свои нелепые верования и обряды чем-то незыблемым. Вреда от этого немного, зато есть кое-какая общественная польза. Однако настоятельно необходимо, чтобы люди мыслящие признали, по крайней мере между собой, что вздор является вздором. Вот единственная и прочная основа для терпимости.

Еще больше возмутило Фелпса исчезновение дона Ибанеса. Как это ни странно, брат Леоне в отличие от Клары отнесся к похищению спокойно.

— Ничего плохого с ним не случится.

— Потому что вы за него молитесь? — Прежняя ярость вспыхнула с новой силой.

— И это тоже.

Фелпс пришел к выводу, что священник является недостойным врагом. Он сказал брату Леоне, что принадлежит к стоикам.

— Говоря бессмертными словами Дорис Дей, che sara, sara.[39]

— Провидение — это не судьба.

— Совершенно верно. Фатализм имеет рациональные стороны.

Он следил за событиями, за тем, как их представляли великие обманщики, газеты и телевидение. Каким козлом был Теофилус Грейди, с его энтузиазмом XIX века. Воистину, возрождение Тедди Рузвельта.[40] Этот человек своим поступком выдвинул убедительный довод за возвращение смертной казни. Даже лучше; когда его арестуют, надо будет отдать его на растерзание толпе мексиканцев.

Но теперь дон Ибанес возвратился. Казалось, трагические события омолодили престарелого идальго, несмотря на то, какие страдания они ему принесли. Подумать только — махнуть в Мехико, поддавшись сиюминутному порыву… Напротив, Джейсон чувствовал, что накрепко прирос корнями к своему новому дому, последнему пристанищу на земле.

* * *

Во второй вечер Катерина, потягивая вино, рассказала о своей последней связи, о трех беззаботных днях, проведенных в Чикаго вместе с мужчиной, которого она знала в юности. Ей не нужно было описывать эти дни безудержной страсти, даже если бы у нее было на то настроение. Фелпс чувствовал хищный аппетит, отчаянный голод несостоявшейся распутницы.

— Он был убит в Мехико, Джейсон. Он отправился в храм — несомненно, чтобы покаяться. Страшно думать о себе как о носителе греха, но, я уверена, именно таким и было его мнение обо мне.

— Ерунда.

Сенека был прав насчет чувственного наслаждения. После многих лет Фелпс вынужден был согласиться с древним стоиком. Плотские наслаждения не могут принести удовлетворения, и рано или поздно они приводят к неприятным последствиям. Хильда была очень терпеливой женой, но, разумеется, она подозревала правду. Однако роман с Мирной стал последней каплей. В своей страсти Фелпс потерял осторожность, начал издеваться над своей женой, которая сейчас была там, куда отправляются жены, преданные мужьями. Куда рано или поздно отправимся все мы. Сенека рекомендовал наслаждения разума. Естественно, умеренно подпитывать огонь плоти, но, как сказали бы студенты, особенно не распаляться. Появление в доме Катерины вызвало тоскливые воспоминания о желаниях плоти.

VIII

«Он носил медальон»

Клара видела в Катерине свою преемницу, поэтому они быстро сработались. Как-то раз Клара пригласила новую подругу к себе домой, чтобы показать особняк и, разумеется, часовню.

— Часовня!

— Это точная копия храма в Мехико.

— Откуда было похищено изображение?

— Я горячо молюсь, чтобы оно было возвращено целым и невредимым.

Катерина умолкла, не отрывая взгляда от часовни.

— Хочешь посмотреть?

Кивок.

Войдя внутрь, Катерина, словно в оцепенении, приблизилась к алтарю и остановилась. Подойдя к ней, Клара увидела, что она плачет. Она никак не ожидала от Катерины таких религиозных чувств. Почему? Потому что та предложила свою помощь профессору Фелпсу? Но ведь она сама работала у него. Клара помогла Катерине пройти к скамье.

— Мой возлюбленный был убит там.

— Где?

— В Мехико. Во время похищения реликвии. Он пытался остановить грабителей…

Конечно, тогда погибли люди; страшно, что она могла об этом забыть. Теперь Клара вспомнила, что читала про американца, который встал на пути грабителей и был застрелен.

— Он мученик, — объявила она.

— Он умер. — Катерина посмотрела на алтарь. — Это копия того образа, который был похищен?

— Да.

Катерина сделала глубокий вдох, словно стараясь удержаться от новых слез.

— Давай выйдем на улицу, — предложила Клара. — Но сначала помолись за него.

Катерина гневно повернулась к ней:

— Я не молюсь!

Клара была поражена. Они молча вышли на улицу, и хозяйка пригласила подругу в дом выпить чаю.

— Или чего-нибудь более крепкого, если хочешь.

— Да, хочу.

Клара подвела ее к бару, чтобы она смогла сама приготовить себе коктейль. Однако Катерина наполнила стакан на треть ромом и поднесла его к губам. Посмотрев на Клару, она пригубила напиток и сказала:

— Извини.

— Расскажи мне все.

— О чем? — Катерина снова пришла в ярость.

— Ты сказала, он был твоим возлюбленным.

— Какое причудливое слово… Все равно что назвать романом то, что у нас было.

Катерина отпила глоток рома, они вышли на веранду и сели.

— Я познакомилась с ним еще тогда, когда мы были подростками. Он стал писателем, вот как я узнала про него. У него умерла жена, и я написала ему письмо. Затем последовали разговоры по телефону. Потом мы встретились в Чикаго. Провели вместе три дня… — Она прикусила губу, словно чтобы сдержаться и не говорить ничего больше. — После чего он отправился в паломничество к той святыне, и его убили.

— О, Катерина, как это печально.

— Он верил во все это. Носил медальон…

Клара хотела повторить еще раз, что обстоятельства смерти возлюбленного Катерины сделали его мучеником — по крайней мере, она сама так считала. Однако поймала себя на том, что ничего не хочет объяснять.

— Ты не католичка?

— Нет.

— Но он был католиком?

Катерина кивнула:

— И я сама была католичкой, давным-давно.

Наверное, в такой ситуации можно было бы что-нибудь сказать, но Кларе ничего не пришло на ум. Чтобы заполнить паузу, она стала рассказывать про Джорджа Уорта — то ли радуясь перемене темы, то ли просто заинтересованная, Катерина жадно слушала. Когда Клара описала приют рабочих-католиков, Катерина сказала:

— Я тебя не виню.

— Я сама себя виню.

До этого разговора Клара видела в Катерине женщину выдержанную, уравновешенную, добившуюся успеха в жизни. Теперь они были подругами, объединенными несчастной любовью, поверяющими друг другу свои тайны.

— И ты приехала сюда, чтобы работать у Джейсона Фелпса. Ты уже была с ним знакома?

Катерина рассказала о своей подруге Мирне, у которой научным руководителем был профессор Фелпс.

— На самом деле это он помогает мне, а не я ему.

— Помогает тебе?

— Это долгая история.

* * *

Проводив Катерину до дома профессора Фелпса и вернувшись к себе, Клара задумалась над странным разговором, который у них был. Мужчина, которого Катерина называла своим возлюбленным, был убит в храме Мадонны Гваделупской. Он был католиком, и Катерина сказала, что она сама также когда-то была католичкой, давным-давно. Внезапно Клару охватил ужас при мысли о том, какую именно помощь может оказать Катерине профессор Фелпс.

«Я тебя не виню», — сказала Катерина, когда она объяснила, что не может принять жизнь в приюте рабочих-католиков. Вне всякого сомнения, Катерина говорила из чистой вежливости, однако, когда Клара вспомнила ее слова, они не принесли облегчения. Катерина также сказала, что не молится, что она когда-то давно была католичкой и что нисколько не стыдится своего романа с тем мужчиной, убитым в Мехико; и даже наоборот, сожалеет о том, что он закончился. Не вызывало сомнений, что именно она думает о мужчине, который, переполненный раскаянием, отправился в то судьбоносное паломничество к Мадонне Гваделупской. Все это превращало сочувствие Катерины в обвинение.

Отец Клары понял ее возвращение домой совершенно иначе. Для него у каждого человека было свое призвание в жизни, и точка. Его призвание заключалось в том, чтобы жить в богатстве и беззаботности, владеть огромным поместьем в Напа-Вэлли, пользоваться почтительным уважением окружающих… Клара остановилась. Многие ли состоятельные люди ведут такой же образ жизни, как ее отец? Он гордился своими владениями и сделал их гораздо более процветающими, чем они были, когда достались ему в наследство, однако Джордж Уорт вряд ли бы это понял. Дон Ибанес был беден духом. Клара не сомневалась, что если завтра отец вдруг лишится всего, то все равно он не потеряет ту простую веру, побудившую его возвести на своих землях копию храма Мадонны Гваделупской. Раз Господь соблаговолил сделать его наследником огромного состояния, он также может сделать его бедняком, но дон Ибанес по-прежнему будет читать молитвы и поклоняться Деве Марии. До Клары вдруг дошло, что ее отец мог запросто смириться с тем образом жизни, какой вел Джордж.

Таким образом, все возвращало ее к стыду по поводу того, что она отвернулась от той жизни, какую избрал для себя ее любимый мужчина.

IX

В каком-то смысле месть Монтесумы

В Конгрессе продолжалась обычная какофония — высказывания гнева, осуждения, требования что-то предпринять, призывы к осторожности и осмотрительности. Многие настаивали на переговорах. Переговорах с кем? Правительство Мексики категорически отреклось от какой-либо причастности к беспорядкам на границе, словно речь шла о простых разборках между наркоторговцами. Было бы еще большим оскорблением намекать на то, что за происходящим стоят какие-либо официальные структуры. Сенатор от штата Мэн Гюнтер и полдюжины апоплексических патриотов требовали нанести силами морской пехоты молниеносный удар, чтобы раз и навсегда очистить южные границы. Белый дом утверждал, что намечается определенный прогресс. Прогресс!

Теофилус Грейди усмехнулся. Какой же это жалкий сброд — Конгресс. А президентская администрация по-прежнему сосредоточивала все свое внимание на Ближнем Востоке… Глядя на весь этот спектакль, Теофилус Грейди только радовался, что взял дело в свои руки.

— Я рад, что мы свернули наши лагеря, — сказал Морган.

Мы? Наши? Но вслух Грейди только сказал: «Минитмены» справляются со своей задачей.

Они укрывались в убежище в горах, принадлежащем некоему Доэрти, одному из финансовых спонсоров Грейди. Сразу три телевизора работали непрерывно в надежде поймать сообщения о противостоянии на границе. Доэрти повесил в гостиной рядом с камином огромную карту боевых действий. Однако известия, приходившие с разных фронтов, были отрывочными. Полагаться на них было нельзя. Грейди держали в курсе свои люди, внедренные в ряды «Минитменов». На большей части юго-запада шла самая настоящая партизанская война, однако жертв пока что было относительно мало. За исключением Джила-Бенд в Аризоне, где группа латиноамериканцев, выскочивших из кузова грузовика, перестреляла «Минитменов», отступивших в город.

Теперь Грейди уже жалел о том, что его отряды оставили границу. Ему не нравилось оставаться в стороне, выслушивая воодушевленные заявления Доэрти и Моргана о том, что он якобы в самой гуще событий. Если целью похищения священного образа был хаос и определенно эта цель была достигнута, однако общественное негодование еще надо было преобразовать в действия, которые обеспечили бы надежное закрытие границы. Связавшись по обычному телефону с сенатором Гюнтером, Грейди выразил недовольство его усилиями.

— Сенатор, предложите резолюцию о принятии самых жестких мер.

Молчание. Затем:

Вам известно, как именно осуществляет свою деятельность Сенат?

— Я рассчитываю на то, что вы в этом разбираетесь.

— Как на самом деле обстоят дела? — поинтересовался сенатор.

— Все идет по плану.

— То есть?

— То есть мы дошли до точки, когда правительство должно наконец встать с дивана, черт побери, и навести порядок на границе.

— Я работаю с губернаторами штатов. Они имеют право по собственной инициативе задействовать национальную гвардию.

Теперь Грейди прекрасно понимал, что ему следовало получить от Гюнтера железные гарантии, прежде чем что-либо затевать. Он никак не ожидал этих нерешительных отговорок, рассчитывая на то, что обе партии поддержат быстрый и решительный ответный удар, как это было после событий одиннадцатого сентября. Однако сейчас этого не произошло. В руках у Грейди по-прежнему оставался козырной туз — похищенная реликвия, — однако куда подевались остальные игроки?

Настала пора выступить с заявлением.

Заявление предводителя «Мужественных всадников» вызвало в штабе «Справедливости и мира» настоящий переполох. Грейди пригрозил, что, если правительства Мексики и Соединенных Штатов не предпримут незамедлительных действий по перекрытию границы, он больше не сможет гарантировать сохранность образа Мадонны Гваделупской, чудодейственно появившегося на плаще Хуана Диего, когда тот по просьбе архиепископа в качестве доказательства принес в нем распустившиеся не в сезон розы.

Мигель Арройо пытался убедить свое ближайшее окружение в том, что заявление Грейди — не более чем психологическая уловка. Суарес, уже несколько лет не появлявшийся в церкви, клялся, что выследит Грейди и прикончит сукина сына, даже если это станет последним, что он совершит в своей жизни.

Магдалена уверяла его в том, что Богородица сразит Грейди наповал, если он дерзнет поднять руку на ее изображение.

— Так, как она сделала, когда ублюдок похитил образ? — язвительно справился Суарес.

Арройо удалился к себе в кабинет. Каким бы яростным он ни был в публичных заявлениях, его спокойствие в отсутствие телекамер начинало беспокоить его собратьев по «Справедливости и миру». Вне всякого сомнения, заявление Грейди было тонко просчитанным шагом. Вопрос стоял в том, какими будут последствия. Незаметно покинув здание, Арройо направился на север. Повинуясь порыву, он свернул к Пало-Альто.

* * *

Обвинения Джорджа Уорта чувствовались скорее в выражении его лица, чем в произнесенных тихим голосом словах: Мигель, на ваших руках кровь. Вы должны остановиться.

Неужели Джордж действительно полагал, что отряды повстанцев, которые терзали «Минитменов» и, в свою очередь, сами подвергались нападкам со стороны англосаксонских добровольцев, подчиняются ему, Мигелю, или кому бы то ни было другому?

— Не я породил этот гнев.

— Вы призвали своих сторонников к оружию.

В приюте рабочих-католиков все оставалось таким же, как и прежде. Неудачники стояли в очереди за похлебкой: они пришли сюда, чтобы поесть, чтобы найти ночлег. Еда сейчас и кровать на ночь. Дальше этого их пустые глаза ничего не видели. Как у Джорджа хватает сил находиться в окружении этих опустившихся людей? Мигель нашел какое-то удовлетворение в том, что по большей части эти отбросы были англосаксами. Неудивительно, что Клара сбежала отсюда. Джорджем можно было восторгаться со стороны, однако для того, чтобы работать рядом с ним, требовалась такая же непоколебимая преданность делу, как у него. Мигель уже слышал объяснение. На самом деле эти неудачники — переодетый Христос. Что ж, благослови его Бог, но Мигель испытывал те же чувства, что и Клара. Пусть всем этим занимается Джордж.

— Клара вернулась?

Джордж посмотрел на него, отвернулся, покачал головой.

Мигель задал этот вопрос, чтобы сделать Джорджу больно. Или, быть может, чтобы просто посмотреть, как он сам скучает по очаровательной дочери дона Ибанеса. Теперь он уже жалел о том, что спросил.

Отправившись дальше на север, Мигель думал о Кларе Ибанес. Он понимал, что дон Ибанес видел в нем смутьяна. И это было объяснимо. Не вызывало сомнений то, что старик считал свою жизнь достаточно успешной на текущий момент. И, разумеется, сейчас его часовня значила для него больше, чем когда бы то ни было. Он разделял убеждение Мигеля в том, что этот штат, как и многие другие, на протяжении нескольких столетий несправедливо оккупирован иностранным государством со столицей в далеком Вашингтоне. Отношение к латиноамериканцам было даже хуже, чем к неграм; последние относились к ним так же плохо, как и англосаксы. Хуже того, в них видели чужаков, нелегальных иммигрантов. Однако именно они — или те, чья кровь текла в их жилах, — впервые поселились на этих землях. У них было гораздо больше прав на юго-западные штаты, чем у евреев, утверждающих, что их притязания на Государство Израиль подтверждаются Библией. Но, как выяснилось, дон Ибанес предпочитал рассматривать проблему в долгосрочной перспективе.

Он терпеливо изложил прогнозы, составленные Институтом внутренней политики, и результаты социологических исследований:

— Молодой человек, к середине столетия нас в этой стране будет сто двадцать семь миллионов. А население Мексики составит сто тридцать миллионов. Вопрос будет решен исключительно одной численностью. Англосаксы не размножаются. Они убивают своих еще не родившихся детей. Они превратились в сластолюбцев. Справедливость будет восстановлена мирным путем, без единого выстрела.

— Но только нас с вами к тому времени уже не будет в живых.

— Вы, возможно, и будете живы.

То, что предлагал старик, выглядело своеобразной местью Монтесумы. Мигель не сомневался в справедливости таких перспектив, однако и не до конца в них верил. Как часто подобные прогнозы разбивались непредвиденными событиями? Нынешний гнев возмущения должен вселить в англосаксов страх Божий, но что дальше? В своих публичных выступлениях Мигель требовал прямо сейчас того, что, по мнению дона Ибанеса, должно было быть достигнуто за счет молчаливого увеличения численности испаноязычного населения. Ему хотелось бы самому верить в это. Однако у него были свои собственные планы.

* * *

Клара по-прежнему чувствовала себя раненой птицей. Она стыдилась того, что не смогла разделить убогую нищету приюта рабочих-католиков вместе с Джорджем. Мигель был уверен, что это пройдет. На него произвело впечатление мирное величие особняка дона Ибанеса, поместья, виноградников, раскинувшихся на многие мили вокруг. Вот такое будущее Мигель принимал, хотя и не верил в то, что в конечном счете каждый будет жить в таком же особняке, с таким же достатком. Лучше было не думать о политической коррупции Мексики, распространяющейся по юго-западу. Задумывался ли дон Ибанес о том, к чему может привести господство латиноамериканцев? Целью Мигеля стало близкое, ближайшее будущее.

Женившись на Кларе, он тотчас же получит в свою собственность все то, что было накоплено поколениями семейства Ибанес. Какой штаб-квартирой «Справедливости и мира» станет это обширное поместье в Напа-Вэлли! Или можно будет оставить организацию Суаресу, а самому благословлять ее деятельность со стороны, оставаясь в уютной роскоши. Мигель практически не сомневался в том, что сможет со временем завоевать любовь Клары Ибанес. Однако первым условием будет возвращение священного образа в храм в Мехико. До этого счастливого дня нечего и думать о том, чтобы ухаживать за Кларой. Однако пока что о возвращении реликвии говорить было рано. Больше всего Мигель боялся того, что Теофилус Грейди раскроет тайный сговор «Мужественных всадников» со «Справедливостью и миром». Точнее, Грейди с Мигелем. Никто из последователей ничего об этом не знал. Без помощи Грейди похищение образа из храма в Мехико не было бы возможно.

* * *

Разбудив Нила Адмирари, Лулу показала на телевизор. Заявление Теофилуса Грейди зачитывала известная журналистка, сидя на высоком табурете, скрестив ноги, задрав мини-юбку до талии; ее золотистые волосы были закреплены лаком в виде облака вокруг ее пустой головы. Точно так же она могла бы читать сообщение о бракосочетании видных персон, о катастрофе самолета, о рождении пятерых близнецов в Перу — обо всем, что угодно, с той же самой обворожительной улыбкой.

— Возможно, это сработает, — заметил Нил, облизывая пересохшие губы и оглядываясь вокруг в поисках стакана воды.

— Ты знаешь, что делаешь во сне?

— Что?

Лулу попыталась изобразить этот звук, однако она встала уже час назад, почистила зубы, выпила кофе.

— Как я могу знать, если в это время сплю?

— Нил, что мы делаем в Калифорнии?

— Издаем по ночам странные звуки.

Но он понял, что хотела сказать Лулу. Вся проблема с этим сюжетом заключалась в том, что он был повсюду и в то же время нигде. Грейди словно вещал с облаков, политики выступали в Вашингтоне, Мигель Арройо делал заявления в Лос-Анджелесе. Главный герой — Грейди, но где он, черт побери?

После быстрого завтрака — он не хотел перебивать аппетит перед обедом — Нил позвонил в штаб-квартиру «Эмпедокла». Никто не ответил. Он взглянул на часы. Неудивительно. Надо будет попробовать еще раз после обеда.

Лулу сидела за столом, хмуро уставившись на стакан с апельсиновым соком в руке.

— Что никак не вяжется, Нил, так это требование выкупа.

Он кивнул, продолжая есть.

— Как только Грейди расстанется с реликвией, у него больше не останется никаких рычагов.

— А она у него есть?

Лулу задумалась. Грейди вовсе не обязательно было иметь образ в своих руках, чтобы использовать его в своих целях. Но хватило бы у него духа на подобную ложь? Если образ не у Грейди, значит, он у кого-то другого. И этим людям вряд ли понравилось бы, что сумасбродный предводитель «Мужественных всадников» украл у них сенсацию.

— Быть может, именно поэтому Грейди и прячется.

— Кто-то связался с Ханнаном и потребовал вознаграждение.

— Вот что я хочу выяснить у Рея Синклера.

Но, когда Нил наконец дозвонился до «Эмпедокла», выяснилось, что Рей Синклер летит на запад. Можно поговорить с мистером Ханнаном? Как и ожидал Нил, ответ был отрицательный. Несомненно, миллиардер подсчитывает свои деньги. В таком случае можно связаться с Синклером на борту самолета? Снова отрицательный ответ.

Закончив завтрак, Нил встал из-за стола:

— Мы едем в аэропорт.

— Мы летим в Лос-Анджелес? — простонала Лулу.

— Нет, в Окленд.

* * *

Игнатий Ханнан не подсчитывал свои деньги. В противном случае он бы обнаружил, что у него недостает одного миллиона. Именно эту сумму забрали в Калифорнию Рей и Лора. Как только сделка состоится, они ему позвонят, и через считаные часы он присоединится к ним. Ханнан считал, что он вправе, по крайней мере, взглянуть на то, за что заплатил, прежде чем возвратить это в Мехико. А тем временем он отправился в грот и прочитал молитву за успех предприятия Лоры и Рея.

X

«В чем дело?»

Похоже, Морган обиделся, когда Трэгер сказал, что деньги он получит только после того, как будет установлена подлинность образа.

— И как ты намереваешься это сделать? Ты не получишь реликвию до тех нор, пока я не получу деньги.

— Можно будет сделать это на месте.

— Ты собираешься прийти не один!

— Дон Ибанес определит, подлинная ли это вещь.

— Дон Ибанес? Но он ведь старик!

— Он далеко не так стар, как картина, которую вы украли.

— Трэгер, все это нужно будет провернуть очень и очень осторожно. Ты ведь понимаешь, что я ставлю на карту свою жизнь.

— Ты просто действуешь как сознательный гражданин.

— В течение ближайших двадцати четырех часов, договорились?

Пожалуй, Трэгер сказал ему не все. Дон Ибанес хотел знать, можно ли доверять этому человеку. Незачем рассказывать старику о прошлом Моргана. В конце концов, что ему известно о Трэгере?

После звонка Рея Синклера с борта самолета Трэгер позвонил по новому номеру, который ему с большим трудом удалось вытянуть из Моргана.

— Неужели он для тебя дороже миллиона долларов?

Морган неохотно продиктовал номер. Однако сейчас, позвонив по этому номеру, Трэгер попал на Глэдис, кокетливую шестидесятилетнюю старуху, дежурившую в брошенной штаб-квартире «Мужественных всадников».

— Это мистер Трэгер?

— А, вы меня помните.

— Я никогда не забываю красивое лицо. Вы звоните насчет мистера Моргана?

— Кто такой мистер Морган?

— Если подождете, я переключу вас на его сотовый.

Дожидаясь соединения, Трэгер размышлял о том, что Морган будет дураком, если не примет меры предосторожности. В конце концов, он ведь ведет с Грейди двойную игру. Странно, что он доверился Глэдис. Наконец в трубке послышался голос Моргана.

— Все готово? — перешел он прямо к делу.

— Аэропорт Сан-Франциско.

— Почему не Окленда?

— Долговременная стоянка.

— Не зона частной авиации?

— Он у тебя?

— Буду на месте.

— Через час.

Трэгер разорвал соединение. Судя по голосу, Морган заметно нервничал. Винсент его не винил. Сделки подобного рода таят много подводных камней для всех участников. И снова Трэгер вспомнил крышу Североамериканского колледжа в Риме. И напутствие Дортмунда: «Оглядывайся назад».

Кросби отправился вперед во взятой напрокат машине; он будет наблюдать за обменом со стороны и обеспечивать прикрытие. Кросби ничего не имел против.

Трэгер поехал в машине дона Ибанеса, заняв место за рулем. Он не хотел впутывать водителя старика. Томасу это не понравилось. Вот он надел свой наглаженный мундир, а ему сказали, что он не нужен. Томас остался дуться в своей квартире над гаражом. Дон Ибанес, сидевший рядом с Трэгером, молчал, однако у него шевелились губы. В молитве? Возможно, это придется кстати.

* * *

Реактивный лайнер «Эмпедокла» совершил разворот, и внизу показался стадион «Доджерс», на котором как раз проходил матч. Рей попытался вспомнить, когда в последний раз смотрел бейсбол вживую на стадионе. Он высказал эту мысль вслух.

— Мертвым ты его едва ли смог бы смотреть, — заметила Лора.

Пилот Джек Смайли предложил убрать чемоданчик в багажное отделение, но Рей не хотел выпускать его из вида. А Лора не расставалась с большой сумкой через плечо. Рею казалось, что для перевозки миллиона долларов наличными потребовался бы более вместительный чемодан. Чемоданчик лежал на соседнем кресле; Лора сидела впереди. Если все пройдет согласно плану, составленному Трэгером и Кросби, вся сделка будет завершена меньше чем через час.

Пока Смайли подруливал к терминалу, отведенному для частных самолетов, Рей разглядывал автостоянки, мимо которых проезжал самолет. Он окликнул пилота:

— Смайли, мы выходим здесь.

— Не могу.

— Можешь. Приказ мистера Ханнана.

— Мне он такой приказ не отдавал.

— Делайте, как вам говорят, — вежливо, но твердо промолвила Лора.

Самолет сбавил скорость и остановился. Второй пилот Бренда Стелтц прошла назад, открыла дверь и спустила трап. Рей вышел первым, крепко сжимая чемоданчик, и протянул руку Лоре. У Смайли был такой вид, будто он вот-вот расплачется. Как только Рей и Лора оказались на бетонке, Стелтц закрыла дверь, и самолет тронулся дальше.

Словно выбравшись из вертолета, они пригнулись и поспешили к стоянке.

* * *

Перед въездом на долговременную стоянку Трэгер опустил стекло, нажал кнопку и получил квитанцию. Он сунул бланк за солнцезащитный козырек, после чего медленно поехал вперед, ища взглядом Моргана. Увидел, как самолет «Эмпедокла» притормозил на рулежной дорожке и из него спустились двое. Лора и Рей, последний с чемоданчиком. Пока что все хорошо. Остановившись, Трэгер подождал помощников Ханнана, затем вышел из машины и направился к ним. Проблема заключалась в том, что их разделяла железная решетка.

— Я положу чемоданчик в багажник машины дона Ибанеса, — сказал Трэгер.

— Не надо, и так все хорошо.

Трэгер протянул руку и стал ждать.

— Рей, отдай ему чемоданчик, — сказала Лора.

Синклер неохотно перебросил чемоданчик через ограждение.

— Идите вдоль забора, и вы увидите вход.

Развернувшись, Трэгер отпер ключом багажник и поднял крышку. Чемоданчик отправился внутрь. Захлопнув багажник, Винсент снова сел за руль.

— Это люди Ханнана, — объяснил он старику.

— А вы убрали в багажник деньги?

Кивнув, Трэгер снова медленно тронулся вперед. Он проехал вдоль одного ряда, затем вдоль другого, однако Моргана нигде не было видно. Вдруг он заметил машину с открытым багажником. Кабриолет с поднятой крышей. Трэгер проехал мимо, нашел свободное место чуть дальше и поставил туда машину.

— Ждите здесь, — сказал он дону Ибанесу.

Вместо ответа старик открыл дверь и вышел из машины. Трэгеру это не понравилось. Потому что ему не понравился вид машины с открытым багажником, стоявшей в двадцати пяти ярдах впереди. Достав пистолет, он приблизился к машине. Подойдя к ней, заглянул в пустой багажник. Затем закрыл крышку и только тогда увидел человека, сидевшего за рулем.

Приказав знаком дону Ибанесу оставаться на месте, Трэгер осторожно прошел вдоль машины. Человеком, сидевшим за рулем, был Морган. Мертвый.

Черт побери, где же Кросби? Трэгер оглянулся на старика, и тут к нему подбежали Лора и Рей Синклер.

— В чем дело?

Трэгер кивнул на человека, сидевшего за рулем. Синклер наклонился и заглянул в машину. Даже постучал по стеклу. Лора тоже заглянула внутрь, но она, похоже, сразу же поняла, что водитель мертв.

— Похоже, вы сэкономили миллион долларов, — заметил Трэгер.

Он позвонил Кросби, но снова не получил ответа. Можно было уходить, оставив Моргана здесь, чтобы его обнаружил какой-нибудь бедолага, пришедший забирать свою машину. Но Трэгер позвонил по 911 и сообщил о том, что на долговременной стоянке аэропорта Сан-Франциско в машине сидит мертвый человек. Не было никакого смысла уезжать, не дождавшись полиции. Дон Ибанес сказал, что подождет в машине. Он медленно направился к ней. Лора старалась не смотреть на человека за рулем. Рей гадал, следует ли им оставаться здесь.

Дон Ибанес вернулся к ним с растерянным видом. Неудивительно. Кто-то вскрыл багажник его машины. Трэгер и Рей подбежали к ней и застыли, уставившись на пустой багажник. Рей посмотрел на Винсента.

— Отлично сработано, Трэгер.

Глава 03

I

«Угостите?»

Без аристократического присутствия дона Ибанеса следующий час на долговременной стоянке аэропорта Сан-Франциско оказался бы гораздо более тяжелым. Лора и Рей Синклер ушли — им не было смысла оставаться; они вернулись к терминалу частной авиации дожидаться прилета Игнатия Ханнана. «Отлично сработано, Трэгер», — пробормотал Синклер, когда они стояли бок о бок и смотрели в пустой багажник машины дона Ибанеса. Синклер не мог думать о Трэгере хуже, чем думал о себе он сам. После ухода Лоры и Рея был момент, когда у Винсента мелькнула мысль, что и им с доном Ибанесом также следует смыться. Только представить себе, как объяснить случившееся. Убитый? У меня есть основания полагать, что он был связан с «Мужественными всадниками». Да, с той самой группировкой, которая разъярила всю Латинскую Америку и распалила то, что уже начинали называть «третьей войной в пустыне». Разумеется, бесценный образ Мадонны Гваделупской, недавно похищенный из храма в Мехико, также исчез. А Игнатий Ханнан заплатил миллион долларов в обмен на воздух. Ну а в остальном, господин полицейский, все хорошо.

Однако, как выяснилось, ни об одной из этих неуютных подробностей упоминать не пришлось. Дон Ибанес неторопливо и уверенно отвечал на вопросы следователей из отдела убийств, прибывших на место, в то же время прозрачно намекая на то, что его ждут неотложные дела. Двое следователей — один с коротко подстриженными кудрями и естественной тонзурой, другой — непрерывно вертящий носом, словно в надежде учуять запах преступника, — обращались с доном Ибанесом почтительно. Трэгер сперва почувствовал себя неуютно, когда старик назвал его своим водителем, но затем смирился с этой ролью и даже стал подыгрывать. Пусть дон Ибанес объясняет, как они, выйдя из машины и направившись к остановке автобуса, следующего до здания аэровокзала, увидели машину с открытым багажником и человека за рулем. Ну какой сознательный гражданин не поднял бы тревогу? Что ж, полицейские поняли остальное.

— Багажник машины был открыт? — Следователь с короткой стрижкой изобразил было удивление, затем передумал.

— Да, — дон Ибанес повернулся к Трэгеру. — Ведь так, Винсент?

— Да, сэр.

— И вы его закрыли? Почему? — продолжал следователь с тонзурой.

Да, я попросил Винсента закрыть багажник. Знаете, иногда люди, торопясь на самолет, даже оставляют работающий двигатель.

Трэгер буквально видел, как у следователей в головах крутятся шестеренки. Убийство в духе гангстерских разборок; то, что искали убийцы, — несомненно, наркотики, — находилось в багажнике. Все преступления распределяются по своим категориям.

А насчет того, что произошло с машиной дона Ибанеса, насчет вскрытого багажника и исчезнувшего чемоданчика с миллионом долларов в относительно мелких купюрах — зачем напрасно усложнять расследование?

Дон Ибанес оставил следователям свою визитную карточку, указав, что по этому адресу его можно будет найти, если по каким-либо причинам понадобится его дальнейшая помощь.

— Ваш водитель проживает там же? — уточнил следователь со сморщенным носом.

— Разумеется.

Вежливые улыбки. Дон Ибанес чуть склонил голову.

— Идемте, Винсент.

Подойдя к машине, Трэгер открыл заднюю дверь, и дон Ибанес сел внутрь. Когда он устроился за рулем, голос с заднего сиденья спросил:

— Вас ведь зовут Винсент, не так ли?

— Да, сэр.

— Ну же, ну же.

* * *

Когда они прошли в терминал частной авиации, Рей сообщил им — в действительности он обращался к одному дону Ибанесу, — что мистер Ханнан будет здесь через час. Естественно, они с Лорой встретят самолет. Дон Ибанес заявил, что и он также остается ждать, тем самым поставив Трэгера перед выбором. Винсент не воспользовался возможностью уехать. Но где же Кросби, черт побери? Тот же самый вопрос задала ему Лора, когда он убирал телефон после очередной тщетной попытки дозвониться.

— Кросби не отвечает на звонки на сотовый.

— Боже милосердный! Надеюсь, с ним ничего не случилось.

Эта мысль уже приходила Трэгеру в голову. Один труп, бесследно исчезли бесценная религиозная реликвия и чемоданчик с миллионом долларов наличными — как выразился бы Дортмунд, ситуация насквозь пропитана опасностью. Трэгер не стал подпитывать опасения Лоры, не в последнюю очередь потому, что у нее на лице было то же самое выражение, как и тогда, когда он потребовал от Рея Синклера передать деньги через ограждение. Лора вернулась назад к своему мужу. Трэгер представил себе, что они думают: все подстроили они с Кросби, после чего Кросби смылся, чтобы встретиться со своим подельщиком в условленном месте, где они откроют чемоданчик и окунут руки в ворох банкнот на общую сумму в миллион долларов. В конце концов, кому еще было известно про деньги?

Любой из тех, кто находился на стоянке, мог видеть, как Синклер передал Трэгеру через забор чемоданчик, после чего тот убрал его в багажник машины дона Ибанеса. Кросби — предположительно был свидетелем случившегося; он должен был наблюдать за передачей и в случае необходимости срочно подоспеть на помощь. Неужели Кросби решил, подобно Моргану, продать душу? Трэгер не мог в это поверить. Несомненно, у Моргана на месте был свой Кросби. Быть может, вероломного Моргана, в свою очередь, тоже предали. Застряв в крошечном терминале частной авиации, Трэгер жалел о том, что не объехал стоянку еще раз перед тем, как ее покинуть. Что, если Кросби, подобно Моргану, сидел мертвый за рулем своей машины или же валялся на асфальте в ожидании того, когда его обнаружат?

Рей Синклер старательно избегал Трэгера. Что ж, тот сам не горел желанием говорить с ним. «Отлично сработано». Теперь, осознав в полной мере факт пропажи денег, Синклер мог сказать и что-нибудь похлеще. Дон Ибанес сидел, закрыв глаза, — олицетворение человека, у которого в целом мире нет никаких забот. Однако на самом деле старику было в миллион раз хуже, чем Рею Синклеру. Что такое чемоданчик, набитый деньгами, по сравнению с чудодейственным образом Богородицы?

Трэгер вышел на улицу покурить. Курение опасно для здоровья. А что не опасно? Только подумать, скольких некурящих, тех, кто был моложе его, уже нет в живых. Так что они могли бы и затянуться, когда у них была такая возможность. К нему присоединилась Лора.

— Угостите?

Трэгер протянул ей пачку, щелкнул зажигалкой.

— Сигарета всегда пахнет так приятно, когда курит другой.

— Как к этому отнесется Ханнан?

— Не беспокойтесь об этом.

— Чтобы я и беспокоился?

Трэгер безуспешно попытался изобразить усмешку Альфреда Э. Ньюмена.[41] Ему не хотелось думать, как он будет все объяснять Босуэллу. Или Дортмунду.

Лора указала на самолет Ханнана, совершивший посадку и подкативший к тому месту, где стояли они. Дон Ибанес медленно поднялся с места и постоял, словно собираясь с духом.

— Разумеется, я возмещу мистеру Ханнану его потерю.

Покачав головой, Лора положила руку ему на плечо.

Ханнан, в рубашке с коротким рукавом и перекинутым через плечо пиджаком, быстро приблизился к терминалу и вошел внутрь в порыве воздуха.

— Ну, как все прошло?

Значит, ему еще не сообщили о провале. Рей Синклер, словно он уже заранее отрепетировал свой рассказ, ввел босса в курс дела.

— Вы не получили образ?

Дон Ибанес шагнул вперед, и они с Ханнаном пожали друг другу руки. Игнатия Ханнана расстроило лишь то, что не удалось вернуть священную реликвию. И снова дон Ибанес повторил, что возместит потерянные деньги.

— Хочется только надеяться, что у этих бедолаг один размер с Реем, — загадочно улыбнулась Лора.

Мужчины вопросительно посмотрели на нее. Трэгер, державшийся в стороне, подошел ближе. Сняв с плеча сумку, Лора улыбнулась Ханнану. Трэгер, не в силах удержаться, шагнул к ней и раскрыл сумку. Она была набита деньгами.

— Вы их обвели вокруг пальца. — Трэгер не смог скрыть в своем голосе восхищение. Теперь он чувствовал себя лишь вполовину таким глупым, как прежде.

— Неумышленно.

Они получили инструкцию вручить деньги в обмен на образ. Рей передал Трэгеру через ограждение чемоданчик. Но как выяснилось, он также заблуждался, полагая, что в чемоданчике лежат деньги.

— Это была моя идея, Рей, — сказал Ханнан. — Нужно всегда отвлечь внимание того, с кем ведешь переговоры.

Итак, Игнатий не обеднел на миллион долларов. Как и дон Ибанес, если бы тот настоял на том, чтобы возместить Ханнану потерю. Однако Ханнан в первую очередь думал о том, как вернуть похищенный образ.

— Мы не знаем, где Кросби, — сказала Лора.

Ханнан пошевелил носом, словно кролик:

— От тебя пахнет дымом.

Трэгер начал объяснять Игнатию о своей договоренности с Кросби.

— Насчет Кросби не беспокойтесь, — остановил его миллиардер. — Мне нужно что-нибудь поесть.

— Приглашаю всех к себе в гости, — сказал дон Ибанес.

II

«Где ты сейчас находишься?»

Кросби приехал заранее, нашел место на стоянке, раскурил сигару и стал ждать. Одни самолеты с регулярными интервалами совершали посадку, другие с менее регулярными интервалами поднимались в воздух. В том, чтобы осуществлять прикрытие, есть свои преимущества — в частности, можно урвать мгновение безделья. У них с Трэгером получилась странная команда; Винсент не то чтобы хотел работать в паре, но почему бы двум специалистам, работающим в одном направлении, не объединить свои усилия? Разумеется, Кросби справился у Дортмунда, действительно ли они с Трэгером работают в одном направлении. Имея дело с Трэгером, никогда нельзя быть полностью уверенным.

— Игнатий Ханнан не смог бы сделать лучший выбор, — елейным голосом произнес по телефону Дортмунд.

— Сначала он обратился к Трэгеру.

— Только потому, что тот в прошлом уже работал на него.

В ходе разговора Дортмунд высказал свое обычное напутствие «Оглядывайся назад». В Конторе над ним шутили, называли «зеркалом заднего вида», однако предостережение оставалось дельным. Кросби усмехнулся, вспоминая, как Трэгер, хотя и оглядывался назад, не заметил за собой его. Конечно, его внимание было приковано к другому «хвосту», и Кросби был восхищен тем, как мастерски Трэгер от него оторвался. Сам же он просто остался ждать у машины Трэгера, уверенный в том, что тот рано или поздно к ней вернется. Так оно и произошло. Улыбка Кросби погасла. А затем Трэгер ускользнул и от него. Продолжают ли по-прежнему наблюдать за ним те, кто призвал его на работу? Хотя Трэгер и не очень-то упрямился.

— Ты по-прежнему занимаешься компьютерами? — спросил Кросби.

То, что раньше было для Трэгера в основном прикрытием, после его ухода из Конторы превратилось в полноценную работу.

— Я продал свой бизнес, — ответил Винсент.

И это было все. Но Дортмунд рассказал Кросби, как у Трэгера во время предыдущего задания погибла секретарша. Сколько же насилия и крови было в их воспоминаниях…

Машина заехала на свободное место в нескольких рядах от Кросби. Из нее никто не вышел. Кросби поднял бинокль, и в поле зрения появился Морган. Представление должно было вот-вот начаться. Кросби опустил стекло и загасил сигару.

Внезапно к машине Моргана подошли двое мужчин, по одному с каждой стороны. Они были вооружены. Кросби подался вперед, затаив дыхание. Любой четкий план может нарушить какое-либо непредвиденное событие, и сейчас как раз был такой случай. Задняя дверь машины Моргана распахнулась, и один из неизвестных нырнул внутрь. Открылся багажник. Второй мужчина, заглянув в него, постучал по крыше. Пфф. Характерный звук выстрела из пистолета с глушителем, который, услышав однажды, ни с чем нельзя спутать. Морган повалился вперед. Не отрываясь от бинокля, Кросби запечатлел обоих убийц в памяти. Теперь они уже находились позади машины, вытаскивая что-то из багажника. Захватив какой-то громоздкий предмет, убийцы поспешили к машине в соседнем ряду. Это был «Хаммер». Огромный. Кросби завел двигатель, едва услышав хлопок выстрела, освободившего Моргана от этого мира печали. Он сдал задом и поехал следом за громадным внедорожником.

Когда «Хаммер» выехал со стоянки и повернул на север, Кросби решил было сообщить Трэгеру о случившемся. Однако затем решил повременить. Быть может, увиденное явилось частью какого-то плана, в который Винсент его не посвятил.

По прибрежному шоссе на север, затем поворот на восток, через горы, предгорья и на равнину, постепенно перешедшую в пустыню. К счастью, «Хаммер» расходовал больше горючего, чем машина Кросби, поэтому ему приходилось останавливаться несколько раз, чтобы заправиться. Кросби держался на почтительном удалении позади.

На остановках мужчины по очереди ходили в туалет, а Кросби изучал в бинокль их увеличенные оптикой лица и пришел к выводу, что видит их впервые. Следовательно, с удовлетворением заключил он, парни не из Конторы. Потом поправился: их не было в Конторе, когда там работали они с Трэгером. Назад в «Хаммер» — и снова в путь, все дальше на восток. Черт побери, куда они направляются? Кросби не только проголодался, мочевой пузырь посылал все более настойчивые позывы. На стоянках, когда прожорливый «Хаммер» заправлялся горючим, Кросби не рисковал сходить в туалет, поскольку там в тот момент как раз находился один из двоих пассажиров «Хаммера», а когда он выходил, внедорожник тотчас же снова трогался в путь.

В дороге у Кросби было время подумать. Морган был связан с Теофилусом Грейди и его «Мужественными всадниками». Грейди публично взял на себя ответственность за похищение священного образа из храма в Мехико. Морган попытался сыграть за спиной у Грейди и продать картину за миллион наличными. Напрашивалось, что расстроили его планы как раз люди из «Мужественных всадников». И сейчас они увозили с собой отобранную реликвию. Так что Кросби, похоже, сейчас представилась возможность узнать, где укрывается Грейди. Теперь он уже не видел причин не ввести Трэгера в курс дела.

— Где ты был, когда случилось это дерьмо? — недовольно спросил Трэгер.

— Что ты имеешь в виду?

— Кто-то добрался до Моргана раньше нас.

— Знаю. Это произошло у меня на глазах.

Пауза.

— Ты видел, как эти люди обчистили багажник? Багажник машины Моргана?

— Я сейчас еду следом за ними. А что еще случилось?

— Весь план полетел к чертовой матери, когда мы обнаружили Моргана мертвым.

Трэгер хотел узнать подробности того, что видел Кросби.

— Ты запомнил номер «Хаммера»?

Тот продиктовал последовательность букв и цифр.

— Где ты сейчас находишься?

— Мы направляемся на восток по И-80. Нам осталось совсем чуть-чуть до Рино.

— «Мужественные всадники»?

— Я так думаю.

— Если бы я знал, куда вы направляетесь, я бы встретил тебя там. У этих людей то, что нам нужно.

— Я не собираюсь отбирать это в одиночку.

— Естественно. Как только ты прибудешь на место, где бы оно ни находилось, я к тебе присоединюсь.

— Хорошо.

— Да, Кросби, и еще. Оглядывайся назад.

— А что, в чем дело?

Кросби постоянно оглядывался назад. Один раз у него была ложная тревога, когда он пришел к выводу, что какая-то машина неотступно следует за ним. Однако это было слишком очевидно, и вскоре машина свернула на стоянку. Больше Кросби ее не видел. Он продолжал восхищаться местами, по которым проезжал.

Однажды много лет назад они с Люсиль усадили детей в машину и просто катались целых два месяца, от одного побережья к другому, отправившись на запад по южной дороге и вернувшись домой по северной. Кросби прекрасно помнил, какое огромное облегчение испытал, когда они выехали из пустыни под Джила-Бенд. Дорога позади оставалась пустой — ни одной машины; безжалостно палило солнце. Этот отрезок пути лучше было преодолевать ночью, но раз уж они тронулись, не оставалось ничего другого, кроме как ехать вперед. Люсиль умолкла; даже ребята на заднем сиденье притихли. Всеобщее напряжение особенно остро почувствовалось тогда, когда все радостными криками встретили въезд в Джила-Бенд.

Наверное, было не меньше ста градусов по Фаренгейту в тени, однако парень, одетый в одни джинсы, преспокойно красил навес над крыльцом мотеля, в который привез свое семейство Кросби. Через считаные минуты после заселения в номер все уже были в бассейне, плескаясь в противно теплой воде. Какие воспоминания остались у него от той поездки и от многих других случаев, когда семья собиралась вместе?.. Сейчас ребята уже выросли; больше таких семейных поездок не будет. Кросби пожалел о том, что не может поделиться своими воспоминаниями с Люсиль. Господи, как же ему ее недостает. Он вдруг подумал, что у Трэгера семьи нет. Возможно, так оно и к лучшему, если учесть, каким ремеслом они занимаются, однако Кросби не мог бы смотреть в лицо опасности, если бы не знал, что его ждут Люсиль и ребята.

Несколько часов спустя за Солт-Лейк-Сити «Хаммер» повернул на север на магистраль И-15. Дорожный знак указал расстояние до Покателло.

Через десять миль Кросби заметил позади еще один «Хаммер», такой же огромный, как и тот, что ехал впереди. Еще через двадцать миль он убедился в том, что второй «Хаммер» его преследует. Кросби позвонил Трэгеру и сообщил о новом развитии ситуации.

— Ты находишься к югу от Покателло?

Кросби назвал точное расстояние в милях.

— Я уже в пути.

III

«Пало-Альто, Пало-Альто»

Эмилио Сапиенса, епископ Санта-Аны и округа Ориндж, в минуты легкомыслия говорил, что является прелатом «Диснейленда» и «Садов Буша»[42]; однако по большей части он был серьезен, возможно, слишком серьезен. Сапиенса терпеть не мог регалии своей должности и надевал красную камилавку с большой неохотой, и только в паре с черной рясой, выглядевшей так, словно он носил ее еще со времени учебы в семинарии. Его проповеди были обращены в первую очередь к беднякам, и, что тем более удивительно для епископа, сам он в жизни руководствовался теми же самыми принципами. Сапиенса постоянно бродил по сельским рынкам своего прихода, донимая своих испаноязычных прихожан чисто кастильским произношением, непонятным для большинства латиноамериканцев. Единственное его тщеславие заключалось в надежде на то, что, когда через несколько недель ему исполнится семьдесят пять, Ватикан ответит отказом на его обязательное в таких случаях прошение об отставке. Сапиенсе перед сном еще предстояло пройти много миль, говоря словами поэта, однако какого именно поэта, он, подобно Берти Вустеру, не знал, а своего Дживса, который его просветил бы, у него не было.[43] Всякий раз, когда к нему приходил Джордж Уорт, Сапиенса качал головой и бормотал: «Пало-Альто, Пало-Альто». В свое время он хотел устроить приют рабочих-католиков в своем приходе и теперь не мог простить Уорту то, что тот обосновался в Пало-Альто.

— Я начинал это дело еще тогда, когда учился в Стэндфордском университете.

— Джордж, откройте здесь еще один приют.

— Я и с одним-то едва справляюсь.

Епископ Сапиенса втайне мечтал, что, если Ватикан все-таки примет его отставку, он сам откроет приют рабочих-католиков в Санта-Ане и проведет остаток своих дней, занимаясь тем, чем занимается Джордж Уорт.

Как и Джордж, он с большой осторожностью относился к Мигелю Арройо. На его взгляд, пылкая борьба за справедливость — занятие на всю жизнь, и цель достигается в лучшем мире, но никак не в этом. Казалось, что «Справедливость и мир» считает, будто до справедливости рукой подать, а для этого необходим толчок, совершенный отнюдь не мирными методами. И не то чтобы Мигель лично с оружием в руках сражался на границе с «Минитменами». Сапиенса уже отслужил несколько панихид по молодым парням, которые отправились воевать на границу и вернулись домой в мешках для перевозки трупов. Он винил в этом Мигеля; именно Арройо призвал к оружию и драматично объявил об отделении Калифорнии от Союза. Этот человек был романтиком, опасным романтиком.

— И все это из-за похищенного образа.

Джордж был потрясен.

— Речь идет не просто о какой-то рядовой картине.

Сапиенса с этим согласился. Однако если нужны примеры осквернения святынь, взять хотя бы все оскорбления Господа во время святого причастия.

— Люди так горячо любят Мадонну Гваделупскую.

— И я тоже, и я тоже. Но ни за что не стал бы ради нее убивать.

— Как и Мигель.

Они провели в сочувственной беседе около часа, после чего Джордж отправился домой.

— Пало-Альто, Пало-Альто, — окликнул его вслед Сапиенса — благословение, проклятие или шутка, повторяемые слишком часто.

Однако он испытал некоторое облегчение по поводу того, что Джордж ушел до намеченного визита Нила Адмирари. Вместе с ним пришла и Лулу, и Сапиенса впервые услышал о том, что они поженились.

— О, на самом деле мы были тайно женаты вот уже несколько лет, — небрежно заметил Нил.

— Не стану спрашивать, что это значит.

— Никогда не спрашивайте у профессионального журналиста, что он имеет в виду, — усмехнулась Лулу.

— Скажу, что вы оба кажетесь мне счастливыми.

К несказанному удивлению Сапиенсы, Лулу опустилась на колени, увлекая за собой Нила, и попросила благословения.

— Ваш брак ведь был освящен в церкви, разве не так? — с тревогой спросил епископ.

Порой окружающие видели в его образе жизни презрение ко всем условностям.

— Да, в Сан-Диего.

— Это достаточно близко.

Сапиенса в благословении простер над ними руку, лишенную перстней. Затем Лулу помогла Нилу подняться на ноги. Сапиенса не смог бы ответить, почему ему так нравится эта пара, особенно Лулу. Его неприязнь к журналистике была обильно подпитана в нелегкие годы работы в Вашингтоне. Ему хотелось верить, что дело тут не в том, что Лулу писала о нем лестные материалы, особенно после того, как он был назначен в Санта-Ану. Нил считал, что город был назван в честь знаменитого генерала.[44]

— По-моему, все обстояло как раз наоборот.

— Сейчас его можно переименовать в честь генерала Арройо.

Сапиенса закатил глаза. Он надеялся, что эта тема закрылась с отъездом Джорджа Уорта, но, в конце концов, эти двое были журналистами, а ограбление в храме в Мехико оставалось главной темой новостей, вместе с сообщениями о вооруженных столкновениях повстанцев в горах и пустынях юго-запада. Однако Лулу и Нила в первую очередь интересовало таинственное присутствие дона Ибанеса на долговременной стоянке аэропорта Сан-Франциско.

Как выяснилось, человек, который был там убит, в прошлом работал в ЦРУ.

— Все говорит о том, что это была сорвавшаяся попытка вернуть образ, — добавила Лулу. — Там также находились Игнатий Ханнан и его люди.

— Убитый агент был связан с Теофилусом Грейди.

— Ханнан предлагает выкуп в миллион долларов за возвращение образа.

Но Сапиенсу заинтриговало присутствие дона Ибанеса.

— А как дон Ибанес объяснил свое присутствие на стоянке?

— Кто знает? Он вернулся к себе в поместье.

Сапиенса бывал там; ему устроили обзорную экскурсию.

Он стоял в копии храма в Мехико, совершенно равнодушный, размышляя о том, сколько на это все пошло денег, которые можно было бы использовать на благо беднякам прихода. Казалось, дон Ибанес прочитал его мысли. Сапиенса уезжал от него, увозя чек на солидную сумму.

— И еще там был Винсент Трэгер, выдававший себя за водителя дона Ибанеса.

— Трэгер?

Еще один бывший сотрудник ЦРУ. Ханнан в прошлом уже прибегал к его услугам.

— Судя по всему, у вас полно ниточек, которые нужно распутывать. — Казалось, Сапиенса спрашивает, зачем они пожаловали к нему.

— Мы подумали, что вы можете замолвить за нас словечко дону Ибанесу.

— Я с ним едва знаком.

— Он о вас очень высокого мнения.

Временами бывает очень трудно не найти удовольствие в подобных похвалах — порочное удовольствие, не сомневался Сапиенса. Больше всего его пугало, что в действительности он такой же комедиант, как Мигель Арройо, привлекает к себе внимание тем, что старается быть как можно незаметнее. Некоторые епископы последовали его примеру и перестали носить епископские регалии, кроме как во время богослужений. По своей первой реакции Сапиенса понял, что должны были думать о нем самом. Смотрите, какой я простой.

— И как мне его убедить? Если я попробую?

— Лоури, повар в приюте рабочих-католиков, подозревает, что дону Ибанесу известно, где находится похищенная реликвия.

Джорджу повезло, что у него оказался такой человек в Пало-Альто. Ах, какие беседы он вел с Лоури! Тот, возвратившийся к вере своей молодости после многих лет приверженности коммунистической идеологии, похоже, навсегда потерял ту почтительность, с какой миряне относятся к священнослужителям, особенно к епископам.

— Вы и палатки будете шить? — Лоури засунул в зубы свою зловонную трубку.

— Только после того, как переживу одно-два кораблекрушения.

Однако замечание Лоури связывало Сапиенсу со святым Павлом, с первым поколением епископов, апостолами, от которых на протяжении столетий вели свою родословную все епископы.

И вот сейчас, отвечая двум журналистам, Сапиенса сказал, что у него нет времени и желания отправляться в Напа-Вэлли.

— Вы могли бы ограничиться телефонным звонком.

Словно чтобы доказать их неправоту, Сапиенса заглянул в справочник и набрал номер особняка. Ответила Клара, дочь дона Ибанеса. Она приходила к Сапиенсе, когда решила не оставаться в приюте рабочих-католиков Джорджа Уорта. Клара сказала, что лучше уйдет в монастырь. Сапиенса согласился, что подобная нищета не для нее. Но, еще говоря это, он усомнился в том, что его поддержка ее решения утешит Клару надолго. Настоящая проблема заключалась в ее чувствах к Джорджу Уорту. Так что ни о каком монастыре речи быть не могло.

— О, ваше преосвященство, отца сейчас нет дома. Я могу вам чем-нибудь помочь?

— Просто попросите его перезвонить мне. Дело несрочное.

Лулу и Нилу не понравилось последнее дополнение, но они тем не менее поблагодарили епископа. Он проводил их до машины, сжимая в руке бумажку, на которой Лулу записала номер своего сотового телефона. Она просила позвонить, как только будет ответ от дона Ибанеса.

Тем временем Сапиенса отправился в Пало-Альто, чтобы переговорить с Лоури.

IV

«Где лучше всего спрятать книгу?»

Засунув большие пальцы в кобуры, Теофилус Грейди стоял перед панорамным окном, откуда открывался величественный вид, который он не замечал, размышляя над новостями из Сан-Франциско. Морган — теперь это было очевидно — оказался предателем, однако Грейди уже давно догадывался об этом благодаря Глэдис Стоун. До сих пор еще не поступали известия от групп, отправленных следить за Морганом. Грейди казалось, он окружен людьми, которым нельзя доверять, однако подозрительность является бичом добровольных помощников закона. По определению они действуют вне закона, их преданность условна, так как же от них можно ожидать преданности своему вожаку? Но наконец долгожданное известие пришло. Два «Хаммера» были в пути, и они зажимали Кросби в клещи.

Кросби. Грейди скинул фотографию Кросби Уортмену, находившемуся во втором «Хаммере», и тот его опознал. Грейди постарался улыбнуться. Хорошо хоть это не Трэгер. У Уортмена имелась и фотография Винсента, однако такого человека он пока не замечал.

Трэгер когда-то возглавил ту группу, которая выкрала Грейди из Албании, и от него можно было ожидать больших неприятностей. Впрочем, Кросби был ненамного лучше. Из разговора с Уортменом стало ясно, что именно этот человек стал свидетелем того, что произошло в аэропорту Сан-Франциско. Грейди не хотелось думать о том, что это означало для его старого товарища. Поразмыслив, он приказал «Хаммеру», ехавшему следом за Кросби, не трогать его. Уортмен выразил удивление и разочарование.

— Но не теряй его из виду. Я хочу знать, где именно он будет находиться, когда доберется сюда.

Судя по ответу, Уортмен не собирался выполнять приказ.

Через несколько часов Грейди уединился с Эхманом, водителем первого «Хаммера», следом за которым ехал Кросби. Грейди нетерпеливо слушал. Эхман не знал, с чего начать; его рассказ был сбивчивым и бессвязным.

— Это у вас?

Эхман недоуменно таращился на него.

— То, что вы забрали из багажника, после того как расправились с Морганом?

— Упаковка? Конечно, она у нас.

— А деньги?

— Они у Уортмена.

Судя по всему, Эхман и те, кто был с ним, знали о случившемся на долговременной стоянке еще меньше, чем сам Грейди. Он сознательно распределил задачи. Не желая, чтобы его можно было привязать к Моргану. Что ж, теперь все знают, что бывает с предателями.

— Мы унесли оттуда ноги ко всем чертям, когда приехала полиция.

Он что, ждет, чтобы его похвалили?

— Уортмен догнал машину, преследовавшую нас.

— Где он?

— Должен быть здесь с минуты на минуту.

Эхман ничего не знал о деньгах, которые собирался заплатить за картину Ханнан. Черт побери, неужели Морган вздумал, что может просто так прикарманить целый миллион? Хитрый Арройо заверил Грейди в том, что образ в надежном месте.

— Где?

— Где лучше всего спрятать книгу?

Грейди молча ждал. Арройо вызывал у него отвращение. Порой на благо революции приходится ложиться в постель с самыми неподходящими личностями.

— В библиотеке!

Уточнить Арройо отказался наотрез. Они сходились в том, что чудодейственный портрет ни в коем случае нельзя возвращать в Мехико, ни за миллион наличными, ни вообще за какую бы то ни было сумму. В конце концов, именно он являлся casus belli.[45] У Грейди был осведомитель среди приближенных Пуласки, и он, по крайней мере, знал, что происходит в руководстве «Минитменов». Быть может, ему следовало остаться на границе, вступить в бой, как это делали Пуласки и его «Минитмены». Это было бы во много раз лучше, черт побери, чем торчать в этой дыре и всецело полагаться на донесения извне. И всецело зависеть от таких козлов, как Эхман. С другой стороны, если бы они не смылись, Грейди оказался бы лишен триумфа пресс-конференции в Эль-Пасо.

Так что же, черт побери, произошло в Сан-Франциско? Разумеется, Грейди ни на йоту не верил в то, что говорили долбаные средства массовой информации. Только сейчас до него дошло, как же мудро он поступил, позволив Кросби приехать сюда. Он расскажет про то, что случилось на долговременной стоянке, лучше, чем Эхман и остальные. И тут, как этого и следовало ожидать, позвонил Муни, независимый конгрессмен от Аризоны.

— Поздравляю! — без предисловий начал он.

Черт возьми, Муни хоть представляет себе, что случилось?

— Кровавая получилась заварушка, сэр.

— Но вы отобрали образ! Что было бы, если бы он был возвращен? Это все испортило бы.

Несмотря на свою фамилию истинного гринго, Муни был на девять десятых латиноамериканцем, любимцем аризонских избирателей. Он обеспечивал Грейди словесную поддержку в Вашингтоне и, что гораздо важнее, был каналом, по которому «Мужественным всадникам» текло необходимое снаряжение из государственных запасов.

Незачем вводить Муни в курс дела, даже если бы у Грейди была такая возможность. Похоже, конгрессмен был уверен, что Грейди все подстроил: заманил Моргана в ловушку, вернул портрет, а также прибрал к рукам деньги, выплаченные религиозным фанатиком Ханнаном. Неплохая работа.

— Я бы предпочел быть на границе рядом с Пуласки.

— Эй, на чьей вы стороне?

По правде сказать, Грейди сам не смог бы ответить на этот вопрос. Как и в Албании, он был полностью удовлетворен тем, что сеял хаос в надежде, что этот хаос перерастет в нечто большее. Муни совсем не понравились высказывания Грейди на пресс-конференции в Эль-Пасо.

— Мы все это уже проходили.

После Эль-Пасо Грейди в ответ на обвинения Муни объяснил, что пытается воздействовать на оба конца. Вывести из равновесия — вот ключ к успеху.

Мигелю Арройо, напротив, понравилось, что Грейди взял на себя ответственность за случившееся в Мехико. А почему бы и нет? Это снимало все обвинения с самого Мигеля — если только, конечно, Грейди не переменит свои показания.

* * *

Уортмен и те, кто был с ним, все не возвращались, и Грейди начинал думать о чемоданчике с наличными. Как он выяснил, Кросби, доведя Эхмана до начала дороги, ведущей к домику в горах, остановился в мотеле на окраине Покателло. Грейди хотелось бы называть свое убежище «Орлиным гнездом»[46], но ему не нравились связанные с этим ассоциации.

Установив местонахождение Кросби, он получил время обдумать свой следующий шаг. Порой Грейди жалел о том, что не распорядился немедленно доставить «хвост» к нему. С другой стороны, он сомневался в том, что Кросби еще долго будет оставаться единственной угрозой, и было важно установить, кто к нему присоединится.

Уединившись в своей спальне, Грейди вскрыл упаковку и усмехнулся. Морган проиграл в любом случае, потому что он предал «Мужественных всадников» и пытался всучить копию пропавшего образа.

V

«Yo»

Связь с Трэгером приносила некоторое утешение, однако Кросби не тешил себя иллюзиями относительно своего положения. Он предоставлен самому себе. Он уже давно выехал за пределы той зоны, где можно было бы ожидать своевременную помощь. За обнадеживающими словами Трэгера «я уже в пути» тотчас же последовали мысли о том, какой далекий этот путь. Один «Хаммер» впереди, другой позади: налицо была серьезная проблема, и Кросби приготовился сделать свой ход. Но каким будет ответный ход его противников?

Кросби мысленно представил себе, как два огромных внедорожника сталкивают его с моста или с обрыва на горной дороге. А может быть, его заманят на пустынную стоянку и расправятся с ним там по старинке? Тот «Хаммер», что ехал впереди, прибавил скорость. Черт побери, куда они направляются? Они проехали Рино, затем Солт-Лейк-Сити и теперь приближались к Покателло, штат Айдахо. Покателло. Если задуматься, среди названий городов встречаются очень забавные: Каламазу, Барабу, Кокомо. Кросби полагал, что «Хаммеры» направляются туда, где укрылся Теофилус Грейди.

«Хаммер», преследовавший его, сократил расстояние. Кросби взял с соседнего сиденья пистолет, чувствуя, как напряглась рука, сжимающая рулевое колесо. Так, начинается. Но «Хаммер» впереди набрал скорость, и его красные габаритные огни скрылись из виду. Кросби опустил стекло, впуская рев ветра. Зловещая решетка «Хаммера» приблизилась. Внезапно бесящий своей яркостью свет фар в зеркале заднего вида исчез. Внедорожник уже ехал рядом, его кажущиеся узкими окна оказались над крышей машины Кросби. Высунув пистолет в открытое окно, Кросби выстрелил, сначала в переднее колесо, затем в заднее, после чего резко надавил на газ, но «Хаммер» уже пошел юзом и начал вилять из стороны в сторону. Из внедорожника открыли ответный огонь, и заднее стекло машины Кросби с отвратительным грохотом разлетелось вдребезги. «Хаммер» успел чиркнуть по заднему бамперу устремившейся вперед машины Кросби, но тому удалось сохранить контроль за движением. Он увидел в зеркало заднего вида, как потерявший управление внедорожник занесло и бросило к обочине. Откос был такой глубокий, что верхушки растущих внизу деревьев казались придорожными кустами. Судя по всему, водитель что есть силы нажал на тормоз, потому что «Хаммер» опрокинулся набок. В этом месте шоссе плавно изгибалось на восток, и Кросби увидел, как свет фар дико заплясал во мраке, после чего скрылся, проваливаясь вниз. Кросби поднял стекло, сделал глубокий вдох. Возможно, следующий вдох окажется последним. В мгновение максимальной опасности вместе с ним в машине были Люсиль и ребята.

Одна опасность осталась позади, можно о ней забыть. В разделительном ограждении кое-где встречались разрывы, чтобы в них проходили машины дорожных служб. Можно было развернуться на юг и уматывать отсюда ко всем чертям. Девяносто процентов Кросби хотело этого, однако верх взяли оставшиеся десять процентов. Он проделал такой путь не для того, чтобы спасать собственную шкуру. Мысль о том, что стоявшая перед ним опасность уменьшилась вдвое, рассеяла остатки страха, накатившего, когда огромный внедорожник поравнялся с ним.

Впереди снова показался первый «Хаммер». Приблизившись к повороту на Пуэбло, он сбросил скорость. Кросби замедлился до черепашьего шага и взглянул в зеркало заднего вида, убеждаясь в том, что второго «Хаммера» действительно больше нет. Оглядывайся назад. Чуть надавив на газ, чтобы не отставать от «Хаммера», Кросби разогнался до тридцати миль в час, когда внедорожник свернул с шоссе. В поворот сам Кросби вошел со скоростью улитки, опасаясь западни, но затем увидел далеко впереди задние габаритные огни другой машины. Погасив свои фары, Кросби сократил расстояние, ориентируясь по этим красным огонькам.

Еще один поворот, и они очутились на узкой горной дороге, погруженной в темноту, за исключением трех красных огней впереди. Даже «Хаммер» двигался дальше с предельной осторожностью. Свернув на обочину, Кросби опустил стекло и вслушался в тишину ночных гор. Вдалеке было слышно глухое ворчание двигателя «Хаммера». Затем оно стихло. Выехав на дорогу, Кросби двинулся вперед, по-прежнему не зажигая фары. Достав из нагрудного кармана рубашки сотовый телефон, он нажал кнопку повторного вызова. Номер Трэгера.

— Yo.

— Трэгер?

— Черт побери, ты где?

Услышав прозвучавший в ухе голос Трэгера, отразившийся от спутника, сердитый и деловой, Кросби облегченно вздохнул:

— Я к югу от Покателло, штат Айдахо, на повороте к какому-то Пуэбло.

— Отлично. Почему бы тебе не свернуть все дела до тех пор, пока я к тебе не присоединюсь?

Кросби пришлось по душе не высказанное вслух предположение о том, что он собирался устремиться вперед, ворваться в логово Грейди, если это действительно оно, и в одиночку обезоружить всех «Мужественных всадников».

— И долго мне придется тебя ждать? — Он постарался скрыть в своем голосе недовольство, но не смог.

* * *

Трэгер летел в Солт-Лейк-Сити в одном из самолетов «Эмпедокла» — гость возвращающегося Игнатия Ханнана. Тот прошел в кабину и на полчаса взял в свои руки штурвал, прежде чем вернуться в салон к Трэгеру.

— Вам никогда не приходилось управлять такой штуковиной? — Ханнан был рад, как ребенок.

— У меня нет лицензии.

— У меня тоже. — Ханнан нахмурился. — Все как-то не хватало времени.

— Повезло вам с деньгами.

— Повезло? Какая ерунда! — Сверкнув взглядом на Трэгера, он успокоился. — Я вас ни в чем не виню.

— Хорошо.

— И Кросби тоже.

— Кросби хороший парень.

С этим Ханнан согласился. Быть может, он нанимал на работу только хороших парней. Однако было очевидно, что этот состоятельный человек не находил особого удовлетворения в том, что сохранил миллион долларов. Возможно, такую сумму он получал в качестве процентов на свой капитал за время перелета от одного побережья к другому.

— Мы должны вернуть священный образ.

Трэгер кивнул.

— Если я правильно помню, вы католик.

— Я оставался бы католиком, даже если бы вы не помнили.

Ханнану это замечание понравилось. Трэгеру — нет. Быть может, если бы он был таким богатым, как Ханнан, и имел собственную флотилию реактивных самолетов, он тоже стал бы набожным и выстроил во дворе своего дома копию грота в Лурде. Хотя у него не было оснований сомневаться в искренности Ханнана. Как-то раз Рей Синклер поделился с ним теорией, которую вывели они с Лорой. Когда Ханнану стукнет пятьдесят, он распродаст всю свою собственность и отправится к монахам-траппистам в Гетсимани, штат Кентукки.

— Ну же, — недоверчиво заметил тогда Трэгер.

Помолчав, Рей сказал:

— Вы правы. Нат не сможет молчать.

— Что он собой представляет?

— Sui generis.

Трэгер молча ждал.

— Человек уникальный, — объяснил Рей.

— Если хотите, курите, — предложил ему сейчас Ханнан. И затем: — Мне нравится дон Ибанес.

— Незаурядная личность.

— Мы его подвели.

— Он принял удар хорошо.

И старик действительно принял удар хорошо. Душевное спокойствие пожилого возраста? Возможно.

Ханнан вздрогнул, когда поступил вызов от Кросби. Он тотчас же направился в кабину. Вернувшись, он сказал:

Мы можем совершить посадку в Покателло.

Им пришлось ждать, пока взлетит самолет регулярных авиалиний. Ханнан попросил пилота подрулить к зданию аэровокзала и проводил Трэгера к агентству проката машин. Он протянул кредитную карточку. Конечно, не миллион долларов, но Трэгеру этот жест понравился.

— Будьте осторожны, — напутствовал Ханнан.

— Я всегда осторожен.

Еще одно замечание, понравившееся Ханнану, однако сам Трэгер о нем тотчас же пожалел.

Направляясь на юг, Трэгер позвонил Кросби и сказал, где именно он находится. Тот вспомнил про придорожную стоянку, мимо которой проехал перед самым поворотом на Пуэбло, и они договорились встретиться там.

* * *

Рядом со стоянкой был мотель, и Кросби снял там номер. При виде кровати он осознал, как же устал. Засада в Сан-Франциско, долгая дорога за рулем, опасное столкновение на дороге, когда он вывел «Хаммер» из игры и проводил взглядом, как тот нырнул во мрак, — для одного дня работы более чем достаточно. Кросби решил, что он просто ляжет на кровать и закроет глаза.

Ему приснился кошмарный сон, в котором десяток «Хаммеров» носился по крышам машин на стоянке в аэропорту; он снова слышал грохот разлетающегося заднего стекла своей машины, видел надвигающуюся зловещую тушу «Хаммера»… Очнувшись, Кросби сообразил, что звонит телефон.

— Да?

— Трэгер.

— Ты здесь.

— Тут есть бар. Давай встретимся там.

Зал был с низким потолком, с обшитыми деревом стенами. В окнах висели логотипы сортов пива. Столы, кабинки, два или три молчаливых посетителя у стойки. Кросби и Трэгер пожали друг другу руки и направились в кабинку в глубине зала, где обсудили события дня.

— Ты видел, кто убил Моргана?

— Я видел его в бинокль. Видел обоих. Хотя это не имеет значения.

Трэгер молча ждал.

— Они отправились на небеса.

Кросби рассказал о происшествии на шоссе и почувствовал, что Трэгер отнесся к этому с одобрением. Однако они никак не могли взять в толк, что же пошло наперекосяк на долговременной стоянке. Образ исчез.

— Убийцы открыли багажник машины Моргана.

— И достали из него что-то. — Кросби помедлил мгновение. — Быть может, это находилось в том «Хаммере», который сорвался с откоса.

— Господи.

Они помолчали, размышляя о том, что бесценная реликвия погибла в огне при крушении внедорожника.

— Ты видел пламя?

— Нет.

Они решили проверить утром, что сталось с «Хаммером». Подошла официантка, и они заказали разливное пиво и гамбургеры.

— И жареную картошку, — добавил Трэгер.

— Картошка обязательно прилагается к гамбургерам. Капустный салат не хотите?

Они заказали и капустный салат. Кросби казалось, он съест еще стол и пару стульев в придачу. Когда он ел в последний раз? Похоже, Трэгер также проголодался, и они ели молча. Затем Винсент позвонил Дортмунду. Кросби закурил, слушая одного участника разговора. Трэгер в основном отвечал, рассказывая о событиях этого дня, по крайней мере так, как он их сам понимал. Затем он начал слушать. Винсент молчал довольно долго, после чего захлопнул сотовый телефон.

— Дортмунд посоветовал, чтобы мы не забывали оглядываться назад.

* * *

Утром они сытно позавтракали и отправились в Покателло в магазин спортивных товаров, где закупили снаряжение, необходимое для предстоящей задачи. Вернувшись в мотель, переоделись в охотничью одежду и тронулись в путь в машине Трэгера.

— В моей с выбитым задним стеклом сквозняк, — усмехнулся Кросби.

Трэгер уже изучил его машину, перед тем как они съездили в Покателло.

— Господи!

Теперь они снова вернулись на шоссе и поехали с минимальной разрешенной скоростью, пропуская всех вперед. Нашли то место, где «Хаммер» сорвался с откоса, по пути пробив защитное заграждение и срезав несколько деревьев. Доехав до поворота на Пуэбло, оставили там машину Трэгера. На машине расстояние показалось коротким, однако возвращаться обратно пешком — это уже было совсем другое дело.

Откос был очень крутым, однако проследить путь «Хаммера» оказалось легко. Трэгер отправился первым, и Кросби ничего не имел против. Наконец они увидели внедорожник. Он опрокинулся на крышу. Двери были открыты. Они осторожно приблизились к машине. Трэгер, держа пистолет наготове, зашел с одной стороны, Кросби с другой. Они прицелились друг в друга, глядя на пустые сиденья.

В багажнике также ничего не было.

— Быть может, их выбросило из машины, — предположил Кросби.

Однако когда они отошли от «Хаммера», их окружили с полдюжины вооруженных людей, держащих наготове винтовки.

Трэгер начал было объяснять, что они охотники, однако пистолеты никак не вязались с этим. Они неохотно отдали свое оружие.

— Теофилус Грейди вас ждет.

Они двинулись гуськом — Кросби, Трэгер, провожатые, — и это была не прогулка в парке. Не было даже никакого подобия тропы, кустарник между деревьями высотой напоминал живые изгороди во Франции. Напряжение крутых подъемов и еще более крутых спусков вынуждало всех хранить молчание. Впрочем, о чем им было говорить?

— Далеко еще? — окликнул через плечо Трэгер.

— Мы прошли где-то половину.

Половину! Это было все равно что услышать, что ты получил еще только половину из положенных сорока ударов. Через пятнадцать минут над головой послышался рев. Мощный двигатель. Шум винтов. Вертолет. Колонна остановилась и попыталась рассмотреть что-либо сквозь ветви деревьев.

— Это не наш, — заметил кто-то.

По звуку Кросби определил, что это армейский «Чинук». Трэгер посмотрел на него, но ничего не сказал. В двадцати пяти ярдах впереди между деревьями был виден охотничий домик. Вертолет приземлился, и затрещали выстрелы. Боевики переглянулись друг с другом.

— Перед тем как уйти, верните нам наше оружие. Похоже, оно нам понадобится.

Боевики швырнули им пистолеты, после чего растворились среди деревьев. Отправились помогать своим осажденным товарищам? Маловероятно.

Трэгер и Кросби бросились на землю и застыли неподвижно, наблюдая за происходящим. Один из одетых в черное бойцов, выпрыгнувших из вертолета, упал на землю, и это словно гальванизировало его товарищей. Охотничий домик был взят штурмом, изнутри донеслись звуки борьбы и новые выстрелы, после чего наступила тишина. На дороге показался «Понтиак» с тонированными стеклами.

Кросби и Трэгер ждали. Прошло еще десять минут, прежде чем в дверь вытолкали Теофилуса Грейди, пытающегося сохранить достоинство. Его отвели к вертолету. Обе его кобуры были пустые.

Двадцать минут спустя вертолет поднялся в воздух, и наступила полная тишина. Машина с тонированными стеклами осталась; охотничий домик, несомненно, подвергся обыску. Наконец из двери вышел водитель, неся сверток размером с себя самого. Он осторожно уложил сверток на заднее сиденье, сел за руль, и машина уехала. Кросби посмотрел на Трэгера:

— Это были наши люди?

— Возможно. Видел машину с тонированными стеклами? Это та самая, что преследовала меня от Сент-Луиса.

Они вернулись к своей машине, решив срезать, однако в итоге идти пришлось значительно дальше. Наконец они добрались до машины, учащенно дыша и обливаясь потом после долгих блужданий по лесу, вверх и вниз — та еще прогулка. Трэгер достал сотовый телефон.

— Дортмунд? Это Трэгер. — Он молча выслушал ответ. — Огромное спасибо. — Он сказал, что пытался нас предупредить, но он был не один.

— Гости из Конторы?

— А откуда же еще?

Часть II

СВЯТОЙ ОБМАН

Глава 01

I

«И каковы твои иллюзии?»

Об аресте Теофилуса Грейди было сообщено не сразу — несомненно, потому, что из него пытались выжать, где находится похищенный священный портрет. Если следователи и были удивлены его ответом, за который он стойко держался в течение всех долгих и весьма настойчивых, судя по всему, допросов, это было ничто по сравнению с реакцией общественности. Никто не поверил в то, что у предводителя «Мужественных всадников» нет пропавшего образа Мадонны Гваделупской.

— Допросить сукиного сына с пристрастием! — требовал сенатор Гюнтер. — Загасить пожар сможет только возвращение картины.

Мириам Дикинсон, вдохновительница кампании непрекращающихся молитв о возвращении чудодейственного образа Мадонны в храм в Мехико, где ему снова смогли бы поклоняться паломники, призвала удвоить усилия.

Из Вашингтона поступило заявление о том, что доскональный обыск тайного убежища Грейди в Айдахо не позволил обнаружить священный образ.

Шли дни, и все более крепло жуткое осознание того, что Грейди, возможно, говорит правду. Искаженная информация о том, что произошло на долговременной стоянке аэропорта Сан-Франциско, навела кого-то на мысль, что, хотя портрет и был в руках у Грейди, затем его похитил кто-то еще. Но кто?

Работая у Джейсона Фелпса, Катерина обратила внимание на поток заказанных через интернет-магазины книг, посвященных Хуану Диего и его плащу. Когда Хуан Диего развернул плащ, чтобы показать скептически настроенному архиепископу выросшие не в сезон розы, собранные по повелению Богородицы, ее лик, отпечатавшийся на внутренней стороне материи, развеял все сомнения. Именно этот плащ, так называемая тильма, почитавшаяся на протяжении столетий, и был насильно похищен из храма.

— Ты собираешься написать об этом книгу? — спросила у Джейсона Катерина.

Они сидели вечером на террасе, потягивая коктейли и наслаждаясь зрелищем раскинувшейся внизу просторной долины. Пригладив ладонью копну седых волос, Фелпс отпил глоток и улыбнулся:

— В этом нет необходимости. Все уже давно написано.

Катерина недоуменно посмотрела на него. В большинстве заказанных книг подтверждалась достоверность легенды, выросшей вокруг чудодейственного портрета.

— Леонсио Гарса-Вальдес, ревностный католик, по профессии врач, написал книгу, получившуюся полной противоположностью его первоначальному замыслу. С ним произошло нечто вроде того историка Вайнштейна, который вознамерился добиться оправдания Элджера Хисса, но в конечном счете вынужден был заключить, что этот человек был повинен во всем том, в чем его обвиняли.[47] Его бывшие соратники, защищавшие Хисса, так ему это и не простили. И то же самое случилось и с Гарса-Вальдесом.

— Он пришел к выводу, что портрет является подделкой?

— О, и до него многие уже ставили под сомнение легенду о появлении портрета и его датировку. Гарса-Вальдес пришел к заключению, что никакого Хуана Диего не существовало.

— И он тебя убедил?

— Он убедил бы любого, обладающего здравым смыслом. Однако здравый смысл — это последнее, что можно ожидать в подобных вопросах. Разумеется, я не в счет. — Еще одна улыбка и еще один глоток коктейля. — Наивысшим испытанием для Гарса-Вальдеса стало то, что Иоанн Павел II канонизировал Хуана Диего. Причислил к лику святых человека, который, как убедительно доказал Гарса-Вальдес, никогда не существовал. Тем не менее Гарса-Вальдес остается католиком и по-прежнему чтит Пресвятую Деву Марию. Но вся история Мадонны Гваделупской для него теперь фальшивка.

— В таком случае вся эта шумиха вокруг ограбления…

— …является нелепой.

Катерина не могла объяснить, почему ее привели в такой восторг слова старого скептика. Казалось, была воздвигнута еще одна преграда на пути искушения, приведшего ее к Джейсону Фелпсу. Соблазнительное притяжение веры, побудившей Ллойда поспешить в Мехико и покаяться за бурные дни в Чикаго, которая была разбережена воспоминаниями о юношеской набожности, нахлынувшими во время похорон, теперь в свете сказанного Джейсоном казалось абсурдным. Катерина пододвинула стул ближе к нему. С тех самых пор, как они стали любовниками, — этот переход она считала частью своего исцеления, — Катерина относилась к этому мужчине с благоговейным почтением. Было бы несправедливо сравнивать ее визиты к нему в постель с той страстью, какую она познала с Ллойдом. В отношениях с Джейсоном Катерина выступала в роли любовника, а он был ее возлюбленной. На самом деле она сама предпочитала, чтобы все было именно так. И Джейсон был нежен в медлительном сбивчивом сексе. Катерина не назвала бы это любовью, однако она получала меньше удовлетворения от гораздо более молодых мужчин.

— Интересно, дон Ибанес знает о книге Гарса-Вальдеса?

— О, должен знать.

— Ты обсуждал ее с ним?

— Конечно же, нет. В его вере есть крестьянская простота. Очевидно, он находит в ней огромное утешение. Ни один человек не может жить без иллюзий.

— А каковы твои иллюзии?

— Мне кажется, что я снова стал молодым.

Джейсон провел рукой по ее голове, вниз по плечу, стиснул локоть. Она подалась вперед и поцеловала его. Как странно ощущать не столько губы, сколько усы.

Катерина жалела о том, что Клара больше не работает над бумагами Джейсона Фелпса. Тогда она могла бы обсудить все это с ней. Пусть Джейсон не хочет разбивать заблуждения дона Ибанеса; но Катерина укрепилась бы в собственном неверии, если бы смогла воспроизвести его в Кларе.

II

«Это маленькая, уютная гостиница»

Они казались уже давно женатой парой, когда вылетели обратно на восток, сбегая из Калифорнии, от событий, ускользавших от них. Нил Адмирари напомнил себе, что он не корреспондент, а ведущий колонки, а Лулу писала для «Всеобщего благоденствия», журнала, который не очень-то заботили злободневные сенсации. В свое время поездка в Эль-Пасо казалась чем-то естественным, однако что это по большому счету дало?

— Нам следовало бы оставаться на месте.

— Тогда мы с тобой не поженились бы.

Нил посмотрел на нее, свою привлекательную новенькую женушку, и та растянула губы в улыбке. Лулу сидела в кресле посредине, Нил устроился у окна, а место у прохода занимал подросток, которому все было неуютно: уши заткнуты наушниками, отсутствующий взгляд в глазах, но он все равно постоянно ерзал. Он вытягивал ногу в проход, но ему приходилось ее убирать, когда кто-то проходил мимо. Нил наклонился к Лулу и поцеловал ее в кончик носа, а парень повернулся и уставился на них. Нил улыбнулся ему, призывая к мужской солидарности. Парень нахмурился и смущенно отвернулся.

— Ко мне или к тебе? — спросила Лулу.

Они уже неделю не могли решить, где будут жить. У Нила была квартира в Гринвич-Виллидж. (Гринвич-Виллидж! Лулу была права, теперь это казалось тщетной попыткой ухватить ускользающую молодость, подобно тому как он поцеловал Лулу в кончик носа на глазах у парня.) У Лулу была квартира в Бронксе, где Нил еще ни разу не бывал. Она описала ему ее:

— Мы купили ее за гроши.

— Мы?

Непосредственный предшественник Нила. Ему не нравилось думать о себе как о замене кому бы то ни было, как об игроке, выпущенном на поле в конце второго тайма.

— Нил, я не хочу жить в холостяцкой берлоге.

Из твоих слов она получается более привлекательной, чем на самом деле.

— Не сомневаюсь.

Нил не стал настаивать. Если Лулу хочется считать его Казановой, пусть будет так. В конце концов, именно мысль о том, что им предстоит переезжать и устраиваться на новом месте, подтолкнула их покинуть Калифорнию и поскорее приступить к делу. У Нила был летний домик в Коннектикуте, и они решили сначала отправиться туда.

— Но мне абсолютно нечего надеть.

— Все будет в порядке.

Новая улыбка. Лулу шепнула:

— Сегодня у нас юбилей.

Она была права. Ровно две недели с церемонии в Сан-Диего. Нил снова поцеловал бы ее, если бы не угрюмый парень в наушниках.

Лулу снова принялась за книгу. Она читала все про Мадонну Гваделупскую в надежде почерпнуть мысль для статьи. Нил откинулся назад, закрыл глаза черной маской и, погрузившись в темноту, отдался воспоминаниям о недавних событиях.

Началом было «Святое ограбление», как окрестила случившееся «Нью-Йорк пост». Горстка вооруженных людей подставила лестницу, сорвала со стены изображение Девы Марии в рамке и стрельбой проложила себе дорогу к выходу, убив одного американца. Нил усмехнулся. Старая шутка про католическую прессу. Землетрясение на Таити, не погибло ни одного католика. Кайзер. Лулу ввела фамилию в поисковую программу Интернета. Ллойд Кайзер был писателем из Индианы.

— Что он писал?

— Истории для подростков.

— Продолжай.

Лулу зачитала несколько названий. Книга об Элоизе и Абеляре, еще одна о Патрике Генри, о Генри Адамсе[48], труд, посвященный основанию университета Нотр-Дам. Эта книга сорвала главный приз, в университетском книжном магазине она распродавалась, как горячие пирожки, бывшие выпускники по всей стране покупали ее для своих детей.

— Кайзер тоже окончил Нотр-Дам?

Лулу покачала головой:

— Университет штата Индиана. Стоматологический факультет.

— Не может быть.

Нил сам прочитал заметку. Что ж, многие бросают свою осточертевшую профессию, для того чтобы писать. Сам Нил как-то подумывал о том, чтобы написать роман — кому не приходили в голову такие мысли? — однако это едва ли можно было бы назвать сменой профессии, потому что он и так зарабатывал на жизнь пером.

— Лулу, ты должна написать об этом человеке статью.

— Убит один американец?

— Ну, по-моему, это привлечет внимание.

И вот сейчас Нил улыбнулся в темноте, созданной маской на глазах. Быть может, он сам напишет материал о Ллойде Кайзере. Нил начал мысленно составлять план. В легендарном храме сидит автор популярной истории для подростков, на скамье рядом с исповедальнями. Гремит выстрел, и он вскакивает на ноги… Нил забылся сном.

* * *

Им нужно было пересаживаться в Чикаго, а Нил никак не мог полностью проснуться. Лулу смотрела на него прямо-таки с материнской заботой, когда они шли через зал ожидания, ища на табло свой следующий рейс. Нил широко зевал. Черная маска болталась у него на шее. Ему хотелось снова натянуть ее на глаза, и пусть Лулу ведет его сквозь толпу.

— Нил, давай задержимся здесь. Мы ведь никуда не торопимся.

— Мы пропустим наш рейс.

— Именно это я и предлагаю.

Увидев офис нужной авиакомпании, она направилась к нему. Сонный Нил покорно стоял рядом, пока она переоформляла билеты на следующий день. Ей даже удалось договориться о том, чтобы им выдали багаж.

Когда они дожидались своих чемоданов, Лулу сказала:

— Здесь есть «Хилтон».

— Ни за что. Гостиница при аэропорте — это все равно что спать в самолете.

Поэтому они взяли такси и отправились в город. Лулу назвала водителю адрес «Уайтхолла» на Делавар. Тесный вестибюль, заполненный народом, множество туристов из Японии и Германии. Нилу здесь понравилось.

— Мы всегда останавливались здесь, — объяснила Лулу.

— Попроси люкс для молодоженов.

Будь он проклят, если спросит, кто такие эти «мы».

Как только они поднялись в свой номер на седьмом этаже, Нил почувствовал, что сна не осталось ни в одном глазу. Окрестности гостиницы выглядели очень интересными.

— До Военно-морского пирса отсюда можно дойти пешком, — сказала Лулу. — Но если хочешь, здесь ходит трамвайчик.

— Ты была здесь во время одного из медовых месяцев?

Она обвила его руками:

— Медовый месяц у меня сейчас.

Потом они пообедали в ресторане на первом этаже и выпили по коктейлю в баре. В вестибюле портье объяснял иностранным туристам, как попасть в театр. У него на столе на подносе лежали газетные вырезки, и Нил с удивлением обнаружил, что все они посвящены «святому ограблению». Он указал на это Лулу. Как только портье освободился, Нил придвинул к его столу стул и спросил, когда ближайший бейсбольный матч. «Чикаго кабс» должен был играть на выезде, но Нил это и так уже знал. Он как бы невзначай взял с подноса газетную вырезку, и портье смутился.

— Понимаю, в этом есть что-то зловещее. Помните, там был убит один американец? Так вот, он останавливался в «Уайтхолле» всего за несколько дней до трагедии. Вместе со своей женой.

Я готовлю о нем материал. — Нил показал свое журналистское удостоверение.

— Значит, вы уже все знаете… — Портье не скрывал облегчения.

— Расскажите о них.

На самом деле портье почти не видел эту пару. Его воспоминания по большей части были оживлены тем, что произошло в Мехико. Но один раз эти двое купили у него билеты.

— Казалось, у них был медовый месяц.

Нил попросил портье рассказать все, что тот помнил, после чего их проводили к управляющему. Их встретил маленький человечек с соломенно-желтыми волосами и славянскими чертами лица. На фамилии, написанной на табличке, казалось, отсутствовало несколько гласных.

— Мистер Спливик?

— Спливич, — поправил Нила управляющий.

Тот извинился и объяснил, что пишет статью о Ллойде Кайзере и его жене. По дороге в офис Лулу шепнула:

— Кайзер был вдовцом.

— Вот как?

Лулу была права, однако портье говорил о жене Кайзера.

С некоторой неохотой управляющий включил компьютер и разыскал информацию, которую просил Нил. Интересно, стал бы тот тратить на это время, если бы портье не упомянул про жену?

Спливич нашел нужные записи. Нельзя ли их распечатать? Снова явная неохота, но в конце концов управляющий согласился. Они сидели и слушали, как стучит старенький игольчатый принтер.

— Только Кайзер и его жена?

Управляющий удивленно поднял взгляд:

— Нет-нет, он был здесь один.

Они взяли распечатку со списком гостей, проживавших в гостинице в те дни, когда здесь был Кайзер.

— Я полагала, статью о нем пишу я, — сказала Лулу.

— Можешь взять себе его жену.

— Нил, у него не было жены. Должно быть, портье ошибся.

— Просто Кайзер подружился с одной из проживавших здесь?

— Это маленькая уютная гостиница.

В трамвайчике, везущем их к Военно-морскому пирсу, Нил вычислил, что спутницей Ллойда была некая Катерина Долан. Это была единственная женщина из списка, которая жила в гостинице все те дни, когда здесь находился Ллойд Кайзер.

— Представь себе ее реакцию, когда она узнала, что он был убит в храме.

— Она родом также из Миннеаполиса.

Лулу обняла его за плечо, прижимая к себе.

— И есть еще его родные, — продолжал Нил.

— О, ради всего святого, неужели ты всерьез собираешься написать об этом человеке?

— Конечно, нет.

Но сидя в трамвайчике, стучащем по рельсам, Нил размышлял, что, может быть, он все-таки напишет этот материал.

III

«Поезжай к ней»

На оконном стекле были видны разводы от поспешного мытья, солнце освещало пыльные полоски жалюзи, муха надоедливо жужжала по всему помещению, которое Джордж Уорт называл своим кабинетом, а он сам ощущал животное удовлетворение. На полках, сооруженных из кирпичей и струганых досок, стояли немногочисленные книги, оставленные им себе, отдав остальные в большую комнату для гостей приюта. Электрическая пишущая машинка у него на столе когда-то считалась чудом техники — лет двадцать или тридцать тому назад. Темно-синий «Селектрик» довольно урчал, а руки Джорджа зависли над клавиатурой. Его пальцы опустились на клавиши, и шарик с приваренными к нему буквами заплясал по странице. Строчки образовывались сами собой, переводить каретку было не нужно.

Пишущая машинка! — воскликнула Клара, впервые увидев ее.

Сперва Джордж решил: она осуждает его за то, что он владеет таким замечательным инструментом. Машинка была пожертвована приюту вместе с другими вещами, и Джордж, едва увидев, захотел взять ее себе. Такая же машинка когда-то была у его матери. Ему было стыдно, когда он уносил ее к себе в кабинет. Однако Клара отреагировала так вовсе не на совершенство «Селектрика». Сейчас уже никто не пользовался пишущими машинками. И этот раритет, которого так стеснялся Джордж, похоже, был добавлен к длинному перечню всего того, чего он себя лишил, составленному Кларой. Увидев ее реакцию, Джордж перестал расхваливать свое новое приобретение. Святой Джордж Уорт, влюбленный в свою нищету.

Он очень скучал по Кларе. Скучал по всему связанному с ней, за исключением того, что она считала его жизнь героической. Когда Джордж признался ей, что порой и ему самому тоже хочется бросить все это, жить нормальной жизнью, к чему он привык с детства, Клара, несомненно, подумала, что он говорит так ради нее. Поверит ли она, какими редкими бывают подобные мгновения — солнце за окном, в качестве компании дружелюбная муха, «Селектрик» урчит в ожидании, когда прикоснутся к его клавишам? Но этот кабинет не только служил убежищем; здесь Джордж работал, чтобы поддержать на плаву свой приют. Скудных гонораров за глупые научно-фантастические рассказы, сочиненные им, едва хватало, чтобы сводить концы с концами. Великодушные граждане в основном жертвовали старую одежду и мебель, изредка что-нибудь вроде «Селектрика», заменившего допотопную механическую машинку. Каким аскетом вообразила бы его Клара, увидев древний «Ундервуд»!

Разумеется, Джордж не считал свои рассказы глупыми, когда придумывал их. Может ли хоть какой-нибудь автор относиться с презрением к собственным произведениям? Джордж в этом сомневался. Наверняка Хакс[49] испытывал по поводу своего творчества такой же восторг, как и Толстой. Журналы, покупавшие писанину Джорджа, по-прежнему называли себя научно-фантастическими изданиями, однако никакой наукой в рассказах Джорджа и не пахло. То были футуристические фантазии, без особых изысков по части техники будущего, аллегории о добре и зле, особенно понятные, потому что действие их было перенесено в далекую придуманную страну. Излюбленным местом действия была планета Айдос, расположенная в двух-трех световых годах от Марса, единоличным властелином которой был Джордж Уорт. Тамошние обитатели еще не знали грехопадения; у них не было религии, если не считать всеобщего безоговорочного почитания Существа, сотворившего айдосян и их планету. До Айдоса было много световых лет от приюта рабочих-католиков в Пало-Альто, где писал свои рассказы Джордж. Его нынешний опус, как и несколько предшествующих, был иносказательным изложением его любви к Кларе Ибанес.

Джорджа прервал Лоури с известиями о том, что произошло в окрестностях Покателло. Изредка Джордж просматривал спортивные странички старых газет, лежащих в общей комнате, но и только. Поэтому Лоури, сохранивший ненасытный аппетит к повседневным событиям, был для него основным источником новостей из окружающего мира.

— Похищенный образ. Удалось его вернуть?

— Судя по всему, нет.

— Я могу прочитать сам?

— Господи, в газетах этого не было.

Источником Лоури был Винсент Трэгер, так называемый бывший сотрудник ЦРУ. Именно Трэгеру исповедался Лоури, порвав свою длительную связь с теми, кого он никак не мог заставить себя называть террористами.

— Никаких имен, — категорически заявил он, — только рассказ о том, что произошло и что планировалось. Все имена ему уже были известны, — добавил он, глядя на Джорджа.

Похоже, сейчас Лоури видел в своем образе жизни лишь вариацию того, что было прежде, и единственное отличие заключалось в стоящей впереди цели. Он называл приют рабочих-католиков своей личной программой защиты свидетелей.

— Почему он тебе это рассказал?

— Ну, наверное, услуга за услугу… Трэгер знает о моих чувствах к Мадонне Гваделупской.

Именно эти чувства стояли за обращением Лоури. До того он видел в Мадонне Гваделупской покровительницу терроризма. Неудивительно, что Лоури презирал Мигеля Арройо.

— Говори, — сказал Джордж, выключая пишущую машинку.

Его рассказ вскоре был подкреплен газетными заметками, посвященными в первую очередь аресту Теофилуса Грейди, который отсиживался в убежище в глуши Айдахо, в то время как из-за совершенного им похищения священного образа по обе стороны границы разрастался хаос. Затем в газетах появились сообщения о том, что Грейди наотрез отказался сказать, где находится похищенный портрет.

— Почему?

Лоури поднес к трубке зажженную спичку.

— Полагаю, он не хочет прекращения беспорядков, которые сам же вызвал.

Но затем последовало официальное заявление о том, что пропавший образ не был обнаружен в Покателло.

На протяжении нескольких недель известия, переданные Лоури Джорджу, крутились вокруг трагических событий в храме в Мехико: штурм границы, партизанская война, бушующая в пустынях и горах, которую, помимо всего прочего, раздувал Арройо, хотя он и предпринимал безуспешные попытки унять своих сторонников. Раскаяние? Мигель заявлял, что теперь ему уже было страшно, как бы насилие не отодвинуло по времени неизбежное, но мирное осуществление его мечты о новой Калифорнии, об объединенном юго-западе. Лишь с большим запозданием Джордж услышал о том, что произошло на долговременной стоянке аэропорта Сан-Франциско.

— Дон Ибанес был там?!

Беспокойство за старика должно было скрыть его любовь к Кларе. Лоури был свидетелем этих печальных отношений, взаимной любви, а затем нарастающего отчаяния, когда Клара осознала, что Джордж не рассматривает свою работу в Пало-Альто как нечто временное. Это была его жизнь.

— Ты ведь не постригался в монахи, — не так давно сказал Джорджу Лоури.

Если Клара не может быть рядом с ним, почему бы ему самому не быть рядом с ней? Джордж был потрясен, услышав эти слова от человека, в котором видел своего Питера Маурина.[50] Неужели он считает себя Дороти Дей? После первого шока это предложение превратилось в непреодолимое искушение. Просто бросить все это и жить, как все остальные. Почему бы и нет? Лоури прав. Он не давал Господу торжественную клятву заниматься этим до конца дней своих. Джордж снова окунулся в работы Дороти Дей, ища указания на то, что и ее тоже терзало искушение просто взять и уйти, уйти от пьяниц, наркоманов и опустившихся неудачников, перестать разливать им похлебку и раздавать одежду, стараясь при этом не читать проповеди. Однако бесспорным фактом оставалось то, что она прожила всю свою долгую жизнь, так и не бросив начатое дело. И она так и не вышла замуж снова. Когда Джордж сказал Кларе, что некоторыми приютами заведуют супружеские пары, ее реакция оказалась не такой, как он ожидал:

— Джордж, я не смогу так жить.

— Ко всему надо привыкать постепенно.

У Клары было такое выражение лица, будто он описывал ей то, как приговоренные к пожизненному заключению стараются свыкнуться с беспросветным будущим впереди.

— Поезжай к ней, — предложил Лоури, после того как Джордж в который уже раз выразил беспокойство за судьбу дона Ибанеса. — Отдохни несколько дней. И тогда с тобой станет легче жить.

IV

«Я отношусь с огромным почтением к святому Хуану Диего»

Катерина настояла на том, чтобы посетить один из винодельческих заводов, однако на самом деле она не обращала особого внимания на те королевские почести, подобающие дочери дона Ибанеса, с какими их водил по своему предприятию хозяин. Потом они сидели на улице в тени, потягивая вино, под приятный шелест листвы на ветру, наслаждаясь букетом ароматов, исходящих из долины.

— Ты прожила здесь всю свою жизнь?

Клара кивнула:

— Я здесь родилась. Здесь, в доме.

— А твоя мать?

— Я ее почти не помню. Мне было всего три года, когда она умерла.

— То есть ты дочь своего отца.

— Пожалуй, что так.

Похоже, своим замечанием Катерина хотела начать разговор, и так оно и оказалось. Ей хотелось поговорить о Джейсоне Фелпсе. Она хотела рассказать Кларе о том, как профессор относится к Мадонне Гваделупской. Известно ли Кларе о том, что вся эта легенда опровергнута?

— Разумеется, он должен думать именно так.

— Но он не одинок в своем мнении. Он показал мне книгу, написанную католиком, утверждающим, что никакого Хуана Диего никогда не существовало.

— Леонсио Гарса-Вальдес?

— Ты знаешь эту книгу?

— Катерина, у моего отца есть все до одной книги, посвященные Мадонне Гваделупской.

— Но ты ее читала?

— А ты?

— Я не владею испанским. Джейсон вкратце пересказал мне ее.

— Это очень серьезная книга.

— Но она тебя не убедила?

— Нет. О, я готова поверить, что далеко не все части образа являются чудодейственными. К нему прикасались другие люди. Но если бы у меня и были какие-либо сомнения, их рассеяли бы одни только глаза.

— Глаза?

Клара объяснила, что в глазах Богородицы были обнаружены изображения, основанные на оптических законах, неизвестных на момент явления.

Одним из этих изображений является Хуан Диего, которого, по словам Гарса-Вальдеса, никогда не существовало.

— А папа причислил его к лику святых!

— Это ведь весомое подтверждение явления, не так ли?

— Но если этого человека не существовало…

— Даже Гарса-Вальдес не заходит так далеко. Он говорит, что существование Хуана Диего остается под сомнением. Но тут нет ничего удивительного, поскольку с тех пор минуло шестьсот лет.

— Хоть что-нибудь сможет поколебать твою веру в это явление?

— Катерина, необязательно верить во все эти явления — Лурд, Фатима и все остальное. Я вполне могла бы не обращать на них внимание.

— Но если папа канонизировал человека, которого, возможно, не существовало?

— Я отношусь с огромным почтением к святому Хуану Диего. Не желаешь еще вина?

— Не откажусь.

То есть она не хотела прекращать разговор.

— Профессор Фелпс пытается подорвать твою веру?

— Мою веру? Клара, у меня нет никакой веры.

— Не говори так.

— Но это правда. Ты ведь ничего обо мне не знаешь. Я приехала к Джейсону, потому что…

Клара слушала, однако ее внимание привлекло то, что Катерина назвала профессора Фелпса по имени. А затем снова последовала история Ллойда Кайзера, с которым у Катерины была любовная связь. Когда они расстались, он отправился в храм Мадонны Гваделупской, судя по всему, чтобы покаяться. Похоже, Катерина считала, что впервые рассказывает об этом подруге.

— Он был тем американцем, которого там убили.

— Мученик.

И тут Катерина вспомнила предыдущий разговор об этом. Она вскинула руку, словно прося прощения.

— Несомненно, его паломничество произвело на тебя глубокое впечатление, — заметила Клара.

Катерина поставила бокал на стол.

— Я смотрю на это как на искушение.

— Искушение?

— Ты даже не представляешь себе, какой соблазнительной может быть вера, после того как ее потеряешь.

Клара подумала о Джордже и его идеализме, о том, как ей хотелось быть такой, как он, однако это было не в ее силах.

— О, могу себе представить.

Бедная Катерина. Известно ли ей, что некоторые пишут книги, в которых даже пытаются доказать, что не было никакого Иисуса? И Бога?

Она высадила Катерину у дома Джейсона Фелпса. Та быстро поднялась на крыльцо и скрылась внутри. Разворачиваясь, чтобы ехать обратно, Клара не отрывала взгляда от дома. Казалось, Катерина в одном движении забежала в дом и бросилась в объятия Джейсона Фелпса. «По крайней мере, у нее есть это», — тоскливо подумала Клара.

* * *

Она обнаружила своего отца за домом, на скамейке под троицей пальм. Вместе с ним был Джордж Уорт! Клара остановилась, вспомнив, как Катерина бросилась в объятия Фелпса. При ее появлении мужчины встали.

— Оставляю вас одних, — сказал отец Клары.

Это замечание смутило Джорджа так же, как и ее саму. По дороге к дому отец остановился, чтобы подобрать павшие листья.

— Лоури настоял на том, чтобы я отдохнул, — сказал Джордж.

— И вот ты здесь.

Клара заняла место отца на скамейке, и Джордж тоже сел. Последовало бесконечное молчание, которое в конце концов нарушил Уорт:

— Как ты хорошо выглядишь.

У нее в груди вспыхнула было надежда на то, что Джордж приехал ради нее, но тотчас же погасла. Она слишком хорошо знала его. У Катерины было свое искушение, угроза возвращения веры, а у Клары было свое. Если она не может жить так же, как живет Джордж, быть может, он сможет…

— Как дела в приюте?

Весь смысл уехать заключается в том, чтобы забыть.

Клара сомневалась в том, что у него это получится.

— Твой отец, на мой взгляд, чересчур спокойно отнесся ко всем этим последним событиям.

Только сейчас до Клары дошло, что это действительно так. Другие, до того вспоминавшие о Мадонне Гваделупской лишь от случая к случаю, в отличие от дона Ибанеса трепетно почитавшего святыню, откликнулись на известие о похищении реликвии яростью и протестом. И призывами к оружию. Напротив, дон Ибанес внешне оставался спокойным, уверенным в том, что все будет хорошо. Похоже, даже сорвавшаяся сделка в аэропорту Сан-Франциско не слишком его огорчила. Он общался с полицией — назвав Винсента Трэгера своим водителем! — рассказывая о событиях так, словно речь шла вовсе не о втором похищении священного образа.

— Он оставил все в руках Богородицы.

Джордж кивнул, обводя взглядом особняк, копию храма, холмы вдалеке.

— Определенно, в сравнении с этим моему приюту рассчитывать не на что.

Неужели он именно так видел стоявшую перед ней проблему: нищета, которую выбрал для себя он, и это очаровательное умиротворенное место, где у нее нет никаких забот?

— Ты поел?

— Я думал свозить тебя куда-нибудь.

Клара с улыбкой повернулась к нему:

— Свидание?

У них не было свиданий, встреч, обычных для молодых влюбленных. Стоять рядом на раздаче похлебки — вот большее, на что они могли рассчитывать.

— По дороге сюда я видел в городе мексиканский ресторанчик.

* * *

Они сидели за столиком на улице, наслаждаясь кукурузными лепешками под острым соусом и бутылочным пивом с засунутыми в горлышки ломтиками лайма. Столик стоял в маленьком внутреннем дворике за рестораном, на щебне, но он не шатался. Джордж надавил руками на края, убеждаясь в этом. Он посмотрел на Клару. Их стол в общей комнате приюта шатался. Именно сидя за этим столом, Клара призналась, что не может оставаться.

— Мне тебя не хватает.

Она кивнула. Не в силах вынести мысль о том, что им снова придется проходить через все муки непонимания.

— Я не давал обет, — продолжал Джордж.

— Что ты имеешь в виду?

— Я не монах. Если я захочу, то смогу бросить все в любую минуту.

— И приехать в гости ко мне?

— Ты жалеешь о том, что я приехал?

— Зачем ты приехал, Джордж?

— Я тебя люблю.

— И я тебя люблю. — Она в отчаянии накрыла его руку своей ладонью. — Но я не смогу полюбить приют.

— Понимаю.

— Ничего ты не понимаешь!

— Я думаю, чем бы еще мог заняться.

Клара почувствовала себя женщиной, с которой нетвердый духом священник, нашедший ее привлекательной, заводит разговор о том, чтобы отречься от своего духовного сана. Какое мощное оружие вложил ей в руки Джордж. Он мог бы работать у ее отца, мог бы… Но нет!

— Джордж, ты никогда не сможешь бросить приют. Даже не думай об этом! — Клара отняла свою руку. — Я тебе не позволю.

Она не могла вынести груз такой ответственности. Подумать только, возможно, давным-давно у какой-то знатной дамы состоялось такое же объяснение с Франциском Ассизским.

— Однако я поеду с тобой. На какое-то время. Как раньше.

Прилетевшая птичка стала клевать крошки, упавшие со стола, все больше смелея по мере того, как приближалась к людям.

— И снова уйдешь.

Клара ничего не сказала. Она еще никогда не видела Джорджа таким смятенным, раздираемым болью.

— Как дела у Лоури? — спросила она.

V

«Идите к черту!»

Пол Пуласки попал в засаду и был ранен. Его вынесли из-под обстрела, и сейчас он лежал в больнице в отбитом обратно Таксоне, не в силах поверить в тишину и спокойствие. Вокруг него суетились медсестры, деловитые, в накрахмаленных белоснежных халатах, приносившие ему бесчисленные стаканы воды, в которой он не нуждался, и еду, совершенно безвкусную, однако именно отсутствие опасности словно укутывало его еще одним покрывалом.

Рана не была серьезной: пуля прошла через мягкие ткани икры правой ноги, разорвав хрящи и вызвав обильное кровотечение, однако кость осталась незадетой. Когда Пола увезли от его людей, он почувствовал себя самозванцем, присвоившим себе медаль «Пурпурное сердце».[51] Лежа на больничной койке, трудно было поверить, что где-то там, в пустыне и в горах, люди продолжали стрелять друг в друга. Ранение могло оказаться гораздо более тяжелым. Его могли убить. Но теперь он мог позволить себе отдаться мыслям, которые решительно гнал прочь, пока командовал своими людьми.

Черт побери, а чем они занимались? Пол вступил в ряды «Минитменов» в Индиане. Поляк по национальности, американец в третьем поколении, он устал объяснять разницу между законными и нелегальными иммигрантами. Разумеется, он обеими руками выступал за легальную иммиграцию. Именно так прибыли в страну родители его родителей. А сейчас ему говорили, что поляки прилетают в Нью-Йорк без документов, работают в стране год-два, после чего увозят деньги в Польшу. Польские «мокрые спины».[52] Но кому какое дело, черт возьми, до них или до латиноамериканцев, день за днем приезжающих в страну целыми грузовиками?

Как только началась стрельба, все подобные мысли стали непозволительной роскошью. Задача заключалась в том, чтобы надежно перекрыть границу. Что и сделали «Минитмены» Пола, по крайней мере на протяжении сотни миль. Но разве можно перекрыть лишь один участок границы и утверждать, что она на замке? Через год Пол уже возглавлял отряд. Не все могли позволить себе полностью отдаться делу, но Пол мог. Ему было двадцать восемь лет, неженатый, он по-прежнему жил со своими родителями, если не находился в полевом лагере. Отец считал его сумасшедшим.

— Зачем нам нужна национальная гвардия? Зачем нам нужна армия, ради всего святого?

— Ты хочешь, чтобы я пошел в армию?

— Ни в коем случае, черт побери!

Это означало бы Ближний Восток, где вооруженное противостояние порождало все новых героев, однако смысл его понять было трудно. В сравнении с этим заслон на пути нелегальных иммигрантов казался простой задачей. Такой же простой, как слесарная мастерская отца. Штамповальный пресс знал свою работу и выполнял ее.

Когда этот паяц Грейди созвал в Эль-Пасо пресс-конференцию и заявил, что похищенная икона, или как там ее, у него в руках, Пол не поверил ни единому слову. Еще меньше он стал верить Грейди после того, как узнал, что все «Мужественные всадники» покинули свои лагеря и скрылись неизвестно где. После пресс-конференции столкновения стали еще более ожесточенными. И вот теперь Грейди нашли, и сукин сын признался, что понятия не имеет, где находится изображение Девы Марии. Для него все это было лишь игрой, позволяющей ему выставить себя новым Тедди Рузвельтом или Паттоном.[53] Именно серебристые револьверы у Грейди на поясе убедили Пола в том, что этот тип — клоун. «Минитмены» добровольно вызвались защищать границу, но теперь они оказались втянуты в религиозную войну.

— А что, если бы кто-то украл Богородицу из Ченстоховы? — с ужасом в голосе спросила мать Пола.

— Пусть негодяев покарает Господь, — ответил отец.

Но Господь, похоже, карал «Минитменов». В Аризоне части национальной гвардии были приведены в состояние боевой готовности, однако через двадцать четыре часа поступила отмена. Больше половины жителей штата поддерживали захватчиков. И у «Минитменов» появился враг в тылу, однако это давление несколько ослабло, после того как на сцене появились отряды всевозможного сброда. У «Минитменов» была железная дисциплина, они прошли обучение, это были самые настоящие боевые части. Новоприбывших же можно было назвать разве что ополченцами.

В палате был телевизор, и Пол не отрывался от экрана каждый раз, когда показывали какого-нибудь негодующего политика. Сенатор Гюнтер требовал привлечь армию, но, очевидно, его голос принадлежал к меньшинству. Судя по всему, Белый дом был полон решимости сосредоточить все внимание на Ближнем Востоке. В конце концов Пол выключил телевизор.

На второй день к нему пожаловали журналисты. Несомненно, они считали его сумасшедшим. Впрочем, быть может, так оно и было. Если бы его убили и его труп не был опознан, вполне возможно, в конце концов он оказался бы в могиле Неизвестного сумасшедшего.

— Ваши родители приехали из Польши?

— Родители моих родителей.

Судя по всему, смысл вопроса заключался в том, что Пол пытался отказать другим в тех возможностях, которые получила его семья. Объяснять разницу между законными и нелегальными иммигрантами было бесполезно. Затем пришел священник. Не капеллан при больнице, а какой-то тип из Сиэтла, вознамерившийся наставить Пола на путь истинный. Отец Джим. «Зовите меня просто Джим». Похоже, он считал, что религия требует открыть границы.

— Вы знаете, какое изречение высечено на статуе Свободы?

Вероятно, отец Джим полагал, что поляки без документов целыми кораблями незаметно проскальзывают мимо статуи и высаживаются на берега Манхэттена.

— Вы ведь католик, не так ли?

— У меня уже побывал капеллан.

— Хороший человек. — Если бы отец Джим побеседовал с капелланом, он вряд ли получил бы от этого большое удовлетворение. — Вы читали о том, что сказал об иммигрантах папа римский?

— Я был занят.

— Вы были под пулями, не пуская бедных мексиканцев в страну изобилия.

— Отец Джим…

— Да? — Священник подсел ближе к койке Пола.

— Идите к черту!

Услышав слова Пола, отец Джим попытался обратить все в шутку. «Пол, священнику так не говорят». Однако он улыбался, говоря это.

А затем пришел сенатор Гюнтер. Одетый в летний костюм в полоску, он, войдя в палату, броском отправил соломенную шляпу на вешалку в углу. И промахнулся. Шляпа осталась лежать на полу. У сенатора на лице была довольная усмешка человека, который только что проделал дыру в своем ближнем.

— Суть резолюции Конгресса, Пол. Я вставил ее в законопроект, пролетевший, словно сено через желудок осла.

По мнению Конгресса, Пол Пуласки был героем. Раненым героем. Гюнтер торжествующе улыбался. Мнение Конгресса, глубоко запрятанное так, что никто не знает, за что голосует? Что еще раз подтверждало то, какая же все это задница: повсюду засады, одни придурки палят в других; неудивительно, что правительство считало происходящее не более чем досадным недоразумением. Но, слава богу, граница была перекрыта.

— Я хочу, чтобы вы приехали в Вашингтон. Встретились с журналистами. Вы должны попасть в кадр и все разъяснить своим собратьям-американцам.

— Нет.

Гюнтер принял это за скромность раненого героя. Пол в свое время прочитал «Сыновья своих отцов» о двух героях, поднимавших флаг на Иводзиме, которых взяли в кадр помогать продавать облигации военного займа, в ходе чего они оказались на обочине жизни.[54]

— Пол, вы должны сделать это ради своей родины.

— По-моему, родина не чувствует себя в долгу перед нами.

— Вы ошибаетесь. Согласно закону Конгресса вы официально являетесь героем.

Пол молчал, давая Гюнтеру выговориться. В конце концов, он отделался от него, пообещав подумать. Нет смысла высказывать вслух то, что он думает об этой бредовой затее.

VI

«Есть видеосъемка похорон»

Хэкеру, литературному агенту Нила Адмирари, затея не слишком понравилась, однако, после того как несколько издательств выразили интерес, он принялся за работу, натравливая их друг на друга. Нил набросал план будущей книги, Хэкер выставил его на торги, и победителем оказалось издательство «Мастадон-пресс». Лулу с большим сомнением отнеслась к идее книги об иммигрантских войнах, основанной на истории Ллойда Кайзера, однако подписанный контракт несколько рассеял ее скептицизм.

— Не хочешь стать соавтором?

— Только потому, что ты украл идею, которую сам же мне подал?

— Хочешь, чтобы я ее тебе вернул?

— Я не привыкла брать назад свои подарки.

Они были в летнем домике в Коннектикуте, когда позвонил Хэкер, сообщивший хорошие новости.

— Я сказал, самое большее шесть месяцев, Нил, — сказал Хэкер. — Эта тема горячая, но она может остыть.

Нил согласился на эти сроки. Он прекрасно знал, что это такое. К тому же возможно, что в конечном счете он не получит ничего, помимо щедрого аванса. Горячие темы остывают. Оставив Лулу в летнем домике, Нил вылетел в Индианаполис, чтобы встретиться с Джудит, дочерью Ллойда Кайзера.

* * *

Джудит Линч жила со своей семьей в Фишерсе, небольшом городке к северу от Индианаполиса, населенном преимущественно компьютерщиками. Ее дом мало чем отличался от всех остальных в районе. Алюминиевый косяк задрожал под рукой Нила, когда тот нажал кнопку звонка. Во дворе стояли качели, а дорожку занимали трехколесный велосипед и большой семейный автомобиль, поэтому Нилу пришлось оставить свою взятую напрокат машину на улице. Дверь открылась, и за противомоскитной сеткой показалась молодая женщина.

— Нил Адмирари. Я вам звонил.

— Но я же сказала, что не хочу с вами встречаться.

— Вполне объяснимая реакция. Подобные вещи трудно обсуждать по телефону.

Джудит только что не бросила трубку, когда он позвонил ей из Коннектикута. Она хотела, чтобы ее отец упокоился с миром. Затянутая сеткой дверь распахнулась, и выбежали двое ребятишек. Нил придержал дверь, пропуская их, затем вошел в дом.

— Я чувствую аромат кофе.

Джудит нахмурилась, но затем широко улыбнулась:

— Господи, какой же вы настойчивый!

— Имея дело с такой радушной хозяйкой, было бы смертным грехом не проявить настойчивость. — Нил увидел на столике образ Богородицы, а под фотографиями в рамке стояла пальмовая ветвь. — Церковь, мимо которой я проезжал, — это ваш приход?

Это явилось чем-то вроде тайного рукопожатия. По-видимому, Джудит и ее семья были прилежными католиками. Это стало тем самым крюком, державшим весь план его книги, суть которого он изложил Джудит на кухне, за столом, потягивая кофе.

— Расскажите мне о своем отце.

Она положила на стол альбом и, печально улыбаясь, стала медленно переворачивать страницы.

— Это ваша мать?

— Она отошла в лучший мир раньше отца.

Нилу показалось, что эта фраза взята из некролога. Возможно, так оно и было.

— Когда это произошло?

Джудит задумалась:

— Шесть лет назад.

— И ваш отец больше так и не женился?

— Нет.

Нил подумал о той женщине, с которой Ллойд встретился прямо перед тем, как отправиться в Мехико. Увидев реакцию Джудит, он решил не затрагивать эту тему. Слово за слово, они добрались до похорон ее отца. Джудит положила на стол книгу соболезнований. Еще у нее был список тех, кто сделал пожертвования в память об усопшем. Нил откинулся назад, увидев в списке имя Катерины Долан. Он постучал по нему пальцем. Джудит улыбалась.

— Это долгая история, — сказала она.

— То есть?

— Потом мы с ней долго говорили по телефону.

Как оказалось, ее отец был знаком с этой женщиной в далеком детстве. Некоторое время назад они начали переписываться, а затем договорились встретиться в Чикаго.

— Она приехала на похороны! Вы можете себе представить?

— Да, согласен.

— Она рассказала мне о том, как они подростками гуляли вместе и говорили, говорили, говорили… Ее сразило то, что произошло с отцом в Мехико.

Нил постарался запомнить наизусть адрес, который Катерина указала после своей фамилии.

— Подумать только, а что, если бы они так больше и не встретились… По-моему, вот что не давало покоя Катерине. Ведь легко могло получиться так, что им бы так и не предоставилась возможность поговорить о прошлом.

Нил молча покачал головой, удивляясь тому, как неожиданно может повернуться жизнь.

— Я не могу вам дать эти альбомы, — сказала Джудит.

— Конечно. А у вас не сохранились негативы фотографий вашего отца?

— Есть видеосъемка похорон.

— Я хотел бы ее посмотреть.

Джудит зашторила в гостиной окна и подключила к телевизору видеопроигрыватель. Нил смотрел так, как смотрят чужие домашние видео.

— Вот она! — воскликнула Джудит. — Это Катерина.

— Красивая женщина.

— Вы согласны?

* * *

Катерина Долан была побочной линией сюжета, однако Нил не мог перед этой линией устоять. Если только портье из «Уайтхолла» не дал волю своей фантазии, Ллойд и Катернна занимались кое-чем еще помимо воспоминаний о детстве. Согрешивший мученик, покаянное паломничество к Мадонне Гваделупской после нескольких дней, проведенных в постели вместе с Катериной? Какую пикантность это добавит рассказу! Разумеется, Джудит никогда ему этого не простит, однако проклятие профессии Нила заключалось как раз в том, что он наживал себе врагов, обеспечивая право людей узнать правду. Даже так, вылетая в Миннеаполис, Нил не поставил Лулу в известность относительно того, куда направляется. Она отнеслась бы к этому так же, как и Джудит.

Прежде чем отправиться в дом с видом на озеро Колхаун, Нил решил поискать Катерину Долан в Интернете, особенно ни на что не надеясь. Удивительно уже было одно то, что она там была, но количество ссылок оказалось просто поразительным — многие тысячи. Направляясь в гости к Катерине, Нил уже знал все о ее научной карьере и принадлежащих ей патентах. Как выяснилось, подруга детства Ллойда добилась успеха в жизни.

В вестибюле дома пожилая женщина разбирала почту. Открыв Нилу дверь, она улыбнулась.

— Вы не подскажете, в какой квартире живет Катерина Долан?

Ему предстояла нелегкая задача. Он подумал было о том, чтобы позвонить Катерине перед своим приходом, однако так и не смог придумать убедительную ложь, а истинную причину его визита едва ли можно было считать сезамом, открывающим любую дверь. Давайте поговорим о том, как вы развлекались в гостинице «Уайтхолл» вместе с Ллойдом Кайзером. Пожилая женщина отступила назад, продолжая улыбаться:

— Это ее почта. Она попросила, чтобы я пересылала ей счета.

— Значит, она переехала?

— Нет, просто сейчас она в другом месте.

— Что ж, вы меня огорчили. Куда вы пересылаете счета миссис Долан?

Нил рассказал женщине о своей поездке в Индианаполис, о реакции Джудит на то, что подруга детства ее отца пришла на похороны. Он объяснил, что он писатель и собирает материал о Ллойде.

— Знаете, он был убит в Мехико.

Женщина удивленно раскрыла рот:

— Боже…

Нил кивнул:

— Очень романтичная история.

Прежде чем уйти, он узнал у маленькой старушки адрес, на который та пересылала счета Катерины. Напа-Вэлли! Вручить через профессора Джейсона Фелпса. Наведя в Интернете справки о Фелпсе, Нил понял, что ему нужно отправиться в Калифорнию.

VII

«Вкусный хлеб»

Позвонив Лоури, Джордж спросил: ничего, если он продлит свой отпуск?

— Всё под контролем. Расслабься, отдохни.

Иметь дело с Джорджем было все равно, что предложить образцовому мужу избить жену. Этот парень принимал все слишком близко к сердцу. Если принимать все слишком близко к сердцу, тебя надолго не хватит. Лоури и сам решил немного расслабиться и отдохнуть. Он потягивал виски, который даже на одну пятую недотягивал до хотя бы наполовину приличного, уединившись в кабинете Джорджа, чтобы кому-нибудь из постояльцев не вздумалось к нему присоединиться. Если Лоури и понимал что-либо в своих новообретенных отношениях с Богом, так это то, что Бог милосерден. Кормя пьяниц и наркоманов с отсутствующими взглядами, сидевшими в общей комнате, стараясь не смотреть на телевизор, только делая вдох и выдох в ожидании того, когда им подадут следующее блюдо, Лоури повторял себе, что именно через них смотрит на него Господь. Жизнь превратилась для него в сплошное покаяние, и вся проблема заключалась в том, что это было чересчур легко. Сначала ему казалось, что он будет мучиться постоянным искушением чувствовать свое превосходство над постояльцами, однако это быстро прошло. Многие ли из них могут похвастаться тем, что у них припрятана бутылка виски и они только ждут наступления ночи, чтобы предаться пьянству в одиночестве?

— Много у нас постояльцев? — спросил Джордж.

Лоури пересчитал сидевших вокруг.

— С этой вершины я вижу лишь лес, взмывший по склонам до самых небес… — пробормотал он.

— Что это? — спросил Джордж.

— Эдна Сент-Винсент Миллей.

— Не знаю такую.

— На мои письма она не отвечает.

Осторожнее, осторожнее. Лоури не мог определить, догадывается ли Джордж о том, что он время от времени возвращается к старым привычкам, просто чтобы не забыть, где ему пришлось побывать. Миллей. Лоури прочитал ее биографию: ненормальная, но как поэт, она не имела себе равных. Подобно большинству тех, кто не выносил самого себя, Миллей ввязалась в политику. Другим его героем была Дороти Паркер. Если не можешь изменить себя, меняй мир. Лоури было хорошо знакомо это чувство. Большая часть его жизни была отдыхом от самого себя, и вот теперь, более или менее восстановив знакомство с тем человеком, которым он был и которого не мог терпеть, Лоури нуждался в небольшом отдыхе. Человеческая раса не может выносить избыток реальности. Сапиенса это хорошо понимал.

Епископ Санта-Аны был старше его на десять лет, плюс-минус, и любил ворчать о том, что, когда ему стукнет семьдесят пять, он должен будет написать письмо с прошением об отставке.

— Когда в Ватикане примут это прошение, я займусь тем, чем занимаешься ты.

Что ж, возможно, так оно и будет. Вся беда заключалась в том, что Сапиенса во многом был похож на Джорджа: сдержанный оптимист там, где была замешана хорошая работа. Оба втайне верили, что бездельники начнут искать работу, пьяницы просохнут, наркоманы завяжут и… И что потом? Религия в качестве опиума для праведников? Усмехнувшись, Лоури поднес к трубке зажженную спичку. Трубка заклекотала, словно водопроводный кран. Нужно бы ее прочистить. Но она все равно засорится дегтем. К тому же так лучше вкус.

Оставался еще час до того, как нужно будет начинать готовить ужин. Поставив телефон на место, Лоури развалился за письменным столом в кресле Джорджа. Рядом с пишущей машинкой лежала кипа листов. Взяв их, Лоури начал читать. Дочитав первую страницу до половины, он вернул ее назад. Джордж — неисправимый романтик, тут никаких сомнений быть не может.

Позднее, когда тушеное мясо было уже на подходе, что вызвало волну оживления в общей комнате, куда проникли аппетитные ароматы, Лоури поймал себя на том, что ему нравится быть за главного. Сказать по правде, он был счастлив уже тем, что являлся правой рукой Джорджа и у него никогда не возникало чувства, что от него зависит судьба приюта. Быть может, именно это и определило решение Джорджа. Нет, все дело было в девчонке, в Кларе Ибанес. Лоури с самого начала понял, что такая девушка никогда не смирится с подобной работой. Вся хитрость заключалась в том, чтобы не смотреть на нее как на пожизненный приговор. Джордж удивился, когда Лоури напомнил ему, что он не давал торжественный обет на веки вечные вести такой образ жизни. Он уже многое успел сделать, и, возможно, только это ему и предстояло совершить. Лоури хорошо помнил, что, когда ему самому было столько же, сколько Джорджу было сейчас, он вспыхнул революционным пламенем, поклялся посвятить этому всю свою жизнь… и посмотрите на него сейчас.

Из кухни Лоури увидел, как к стоянке подъехала машина, новая машина; вероятно, кто-то приехал сделать пожертвование, посмотреть, что к чему, словно завидуя благородному делу, и поскорее смыться. Однако высоким мужчиной, вышедшим из машины и потянувшимся, разминая затекшие ноги, оказался Трэгер. Лоури проследил взглядом, как он направился к двери, как всегда настороженный, впитывая все вокруг. Трэгер вошел на кухню, и Лоури шагнул ему навстречу от плиты, вытирая руки о фартук:

— Сожалею, мы заполнены под завязку.

— Я знаю, чем ты заполнен под завязку.

Они пожали друг другу руки.

— Ты скоро освободишься?

— Хочешь поговорить? Я не смогу отсюда уйти. Я остался за главного.

Трэгер огляделся вокруг:

— Здесь тоже сойдет.

— Можешь угоститься тушенкой. Тушенкой и хлебом.

— Ты сам все приготовил?

— Конечно, сам. Я ведь повар.

После того как очередь из постояльцев рассосалась, Лоури наполнил миски себе и Трэгеру, и они устроились в конце стола.

— Вкусный хлеб.

— Вчерашний. А может быть, и еще более черствый. Нам он достается даром.

Затем Трэгер помог убрать посуду. Наряд по кухне. Когда все было убрано, кухня засияла чистотой, а большинство постояльцев разбрелось по своим комнатам, Лоури и Трэгер прошли в кабинет Джорджа и устроились поудобнее.

— Долго еще ждать, когда мне предложат выпить?

— А у тебя терпение уже на пределе? — Лоури достал бутылку.

Они выпили по паре стаканов, прежде чем Трэгер перешел к тому, за чем он сюда заглянул:

— Мне поручили одно дело, а я не знаю, как к нему подступиться. Я даже не знаю, по-прежнему ли нужно его выполнять.

Лоури ждал. Он чувствовал, как нелегко далось Трэгеру это признание.

— Речь идет об образе, похищенном из церкви в Мехико.

— С него снято миллион копий. Отдай одну из них.

— Оригинал изображения выполнен на внутренней стороне плаща, которому пятьсот или шестьсот лет.

— Его не оказалось у Теофилуса Грейди?

— Так утверждает он сам.

— Ты ему не веришь?

Трэгер задумался.

— В нормальной обстановке я бы ему не поверил. Однако, если его целью было устроить небольшую преисподнюю, он этой цели добился. Так почему бы ему не вернуть образ? — Пауза, в течение которой он отпил глоток виски. — Полагаю, может быть, Грейди кому-то отдал его.

— А что, если образа у него вообще никогда не было?

Трэгер посмотрел на него поверх края стакана. Они пили из вазочек для варенья.

— Ты говоришь так, будто тебе что-то известно.

— Арройо.

Лоури чувствовал себя так же, как и много лет назад, когда Трэгер расспрашивал его о радикальном прошлом. Бывший спецагент обдумал его ответ, отправил его в память, и они снова выпили.

— А виски у тебя паршивый.

— Однодневной выдержки. Как и хлеб.

В бутылке уже почти ничего не оставалось, когда они решили закончить. Трэгер лишь молча посмотрел на Лоури, когда тот предложил ему койку в мужском общежитии. Лоури вышел проводить его до стоянки. Трэгер нажал кнопку сигнализации, и машина мигнула фарами.

— Ты точно сможешь сесть за руль?

— Здесь, в миле, есть мотель. — Трэгер открыл дверь машины, но, перед тем как сесть, обернулся к Лоури: — Спасибо.

За виски? За предложение присмотреться к Мигелю Арройо? Возможно, и за то, и за другое.

* * *

Не успел Трэгер поселиться в мотеле, как поступил приказ немедленно возвращаться в Вашингтон.

VIII

«Я приготовлю обед»

Письмо от Джудит было переправлено из Миннеаполиса, что несколько удивило Катерину, поскольку она просила пересылать только счета. Когда Катерина уезжала в Калифорнию, близился конец месяца, а она терпеть не могла оставлять неоплаченные счета. В тот момент Катерина еще не представляла, как долго продлится ее отсутствие. В конверте были фотографии Ллойда, несколько памятных открыток и письмо, в котором Джудит сообщала про очень приятного писателя, собирающего материал для книги о ее отце. «Его в первую очередь захватило то, где и как умер папа. Он нашел это символичным. Он все вам объяснит при личной встрече».

Катерина в гневе отшвырнула письмо. При личной встрече?

— Плохие известия? — спросил Джейсон, отрываясь от бумаг.

— Не совсем. Письмо от одной женщины из Индианаполиса.

Пожав плечами, Джейсон вернулся к работе. Что ж, действительно, почему его должно заинтересовать письмо от Джудит? А почему оно заинтересовало ее саму? Катерину вдруг осенило, что Джудит могла дать этому писателю только адрес ее квартиры в Миннеаполисе, по которому она отправила свое письмо. Катерина схватила конверт, вытаскивая фотографии Ллойда. Ей захотелось воскресить воспоминания о том, что произошло в гостинице, однако теперь казалось, что все это осталось в далеком прошлом. Исцеление, ради которого она приехала сюда, близилось к завершению.

Однако мысли о письме Джудит преследовали Катерину весь день. Воспоминания о Чикаго стали возвращаться, сладостные и печальные, как и прежде. Мгновение расставания с Ллойдом запечатлелось еще живее, чем все то, что было в постели. Каким он был нежным… Катерине казалось, что в его глазах она читала обещание того, что эти несколько дней, проведенные вместе, — только начало. Она убеждала себя в том, что Ллойд отправился в храм в Мехико, чтобы поблагодарить Мадонну Гваделупскую за возрождение юношеской любви. Это было гораздо приятнее, чем мысль о том, что он бежал туда, охваченный стыдом и раскаянием.

Живя с Джейсоном, Катерина начинала понимать эти стыд и раскаяние. Джейсон был очень требователен в работе, никогда не говорил ни слова по поводу того, что она для него делала, и уж определенно не хвалил и не благодарил ее. Разумеется, он считал, что работа у такого известного ученого является огромной привилегией. Несомненно, именно поэтому он не проявлял почти никакого любопытства к карьере Катерины. Она никогда прежде не интересовалась антропологией, и если Джейсон считался одним из лучших в этой области науки, едва ли ее можно было назвать очень сложной для понимания. Вся эта шумиха вокруг обычаев примитивных племен… Конечно, она выглядела оправданием скрытой подо всем этим аллегории. Все мы примитивны. Но так ли это? Катерина считала себя образованной современной женщиной. У нее нет ничего общего с этими самками с глупым взглядом и обнаженной грудью. Что есть между грудями у старухи, чего нет у молодой женщины? Пупок. Катерина рассмеялась вслух. Как тогда смеялся Ллойд! Эта шутка вызвала у него восторженное замечание по поводу ее собственных грудей, по-прежнему полных и упругих. Катерина мечтательно подняла руку, но, спохватившись, взялась за бусы на шее. Если закрыть глаза, она чувствовала прикосновение ладони Ллойда, вспоминала его пылкость. О, господи, какие это были восхитительные дни! Катерина твердила себе, что она могла бы даже снова стать католичкой ради Ллойда, если бы… если бы что?

Вернувшись в кабинет Джейсона, Катерина села за письменный стол, за которым обычно разбирала его бумаги, однако эта работа внезапно потеряла для нее свою прелесть. В противоположном углу Джейсон читал, обхватив голову огромными узловатыми руками и громко шмыгая носом. Это была привычка, он не простудился. Шмыганье носом служило своеобразной пунктуацией. Как же это выводило Катерину из себя! Старик перебирает все то, что сделал в науке за свою жизнь. Будет ли все это интересовать кого-нибудь другого так же, как его самого? Катерина встала:

— Я приготовлю обед.

Ей пришлось повторить эти слова, когда она выходила из кабинета. Вдогонку ей донесся старческий голос:

— Еще нет и половины двенадцатого.

Катерина пропустила его слова мимо ушей. Ей просто нужно было выйти из кабинета, уйти подальше от Джейсона. Какого черта она здесь делает? Неужели великий скептик исцелит ее от притяжения, испытанного во время похорон Ллойда, когда ее чувства определялись размеренной литургией, придававшей им направление, направление, которое, она была уверена, утеряно навсегда? Вот какая причина стояла за ее приездом сюда. И она добилась своего, более или менее. Она спала с Джейсоном из чувства признательности. Но сейчас, на кухне мысль об этих огромных узловатых руках, движущихся по ее телу под возбужденное шмыганье, наполнило Катерину отвращением. Однако и это казалось ей частью исцеления.

После обеда Джейсон направился к себе в спальню:

— Пора немного вздремнуть.

Он посмотрел на Катерину своими большими водянистыми глазами, приглашая присоединиться к нему, как она часто делала.

— Я собираюсь в гости к Кларе, — солгала Катерина.

— Разве это не может подождать?

Его взгляд наполнился мольбой. Катерина поднялась следом за ним наверх, как и подобает жене.

* * *

Вечером Катерина удивила Клару, спросив, можно ли ей снова посмотреть часовню за домом.

— Конечно.

— Она напоминает мне о нем.

Клара кивнула.

— Здесь Джордж.

— О, я отрываю тебя от него.

— Он сейчас с моим отцом.

Но, войдя в копию величественного собора в Мехико, они увидели обоих мужчин у алтаря, разглядывающих образ Мадонны Гваделупской. Обернувшись, дон Ибанес кивнул, подзывая их вперед. Он взял Катерину за руку:

— И как поживает мой сосед-атеист?

— О, у меня все замечательно.

Дон Ибанес отдернул руку.

— Я имел в виду Джейсона Фелпса.

— Прилег вздремнуть.

— Мудрый человек.

А что, если бы она приехала не к Джейсону, а к дону Ибанесу и выплеснула ему все свои беды? Оба старика были во многом похожи друг на друга, несмотря на глубокую пропасть между верой и… и позицией Джейсона, как бы она ни называлась. Когда они вышли из часовни, Клара и Джордж удалились прочь.

— Вы ведь на самом деле не атеистка, — сказал дон Ибанес.

Он предложил Катерине руку, и они направились к особняку.

— Неужели?

Какое-то время он шел молча.

— Это между вами и Богом.

Они вошли в дом, и дон Ибанес предложил гостье бокал своего любимого красного вина. Они все еще неспешно потягивали вино, когда вернулась молодая пара. Дон Ибанес оставил их, и Катерина внезапно почувствовала себя незваной гостьей. Что подумали бы о ней эти люди, узнав, что меньше часа назад она была в постели с Джейсоном Фелпсом? Катерина поймала себя на том, что шмыгает носом. Из дальней комнаты донесся звук телевизора. И вдруг дон Ибанес громко вскрикнул.

Клара бросилась к отцу, Джордж и Катерина последовали за ней. Неудивительно, что дон Ибанес кричал. На Мигеля Арройо было совершено покушение.

Глава 02

I

«Он ведь этого не говорил, не так ли?»

Возвращаясь по срочному вызову в Вашингтон, Трэгер во время долгого перелета через всю страну имел достаточно времени подумать о том, что ждало его впереди. Однако он предпочел начисто прогнать из головы все мысли. Разве удалившиеся на покой банкиры вспоминают невозвращенные кредиты, выданные их банком, разве адвокаты вспоминают проигранные дела? Карьера самого Трэгера больше напоминала карьеру хирурга, который провожал ровные ряды своих пациентов к вечному забвению. В его случае большинство смертей были насильственными. Большую часть своей жизни, работая под началом Дортмунда, он видел смысл в этой бесконечной сумеречной борьбе. В управлении во все времена хватало выпускников «Лиги плюща»[55], старавшихся в жизни вести себя так же, как их киношные образы, однако всегда оставалось прочное ядро, для которого ставки были ясны: добро против зла, свобода против рабства. Весь земной шар разделился на две части. А затем Берлинская стена рухнула, Советский Союз распался; казалось, это была та самая победа, к которой все стремились. Тогда у Дортмунда хватило здравого смысла выйти в отставку. И с тех самых пор управление безуспешно искало цель. Не в силах больше восторгаться своим начальством, Трэгер последовал примеру Дортмунда и удалился на покой. После этого его неоднократно снова привлекали к активной работе, и всякий раз с подачи Дортмунда. Так произошло и в случае с похищением Мадонны Гваделупской и последовавшими за ним беспорядками. Сама по себе нелегальная иммиграция Трэгера не трогала, однако мысль о том, что среди бедолаг, тайком перебирающихся через границу в поисках лучшей доли, может скрываться кто-то еще, заставляла его призадуматься. Разумеется, вкупе с бестолковым барахтаньем Министерства внутренней безопасности.

В аэропорту имени Рейгана Трэгер взял такси и вскоре уже был в том же самом кабинете у Босуэлла, того типа, который тогда был в клетчатом костюме, а сейчас в свитере и клетчатой рубашке с расстегнутым воротником, но с тем же самым выражением мудреца из страны Оз на лице.

— Задание выполнено, Трэгер.

— Разве мы не должны были вернуть похищенный образ?

— Вас это порадует.

Он протянул Трэгеру письмо из Белого дома с выражением личной благодарности президента.

— Я ничего не сделал.

Босуэлл многозначительно усмехнулся:

— Главное — это сделано.

— Образ у нас?

— Этот вопрос больше не представляет особую значимость.

Начальство всегда изъясняется витиевато, за исключением Дортмунда, но и он тоже частенько говорил загадками. Простому агенту трудно было не стать двуличным — что являлось одним из неизбежных рисков ремесла.

— Мы с Уиллом Кросби были на месте, когда захватывали Теофилуса Грейди.

— Кросби?

— Возможно, вы его не знаете.

— Я его знаю. Вы призвали его на помощь?

— Наши пути пересеклись.

Если Босуэлл намекал на то, что преданные широкой огласке утверждения Грейди о том, что никакого образа у него нет, являются вздором, по мнению Трэгера, он сам несколько кривил душой. Разве он не понимает, что, если Трэгер присутствовал на месте действия в Покателло, он должен был видеть, как из дома вынесли сверток, который увезли в «Понтиаке» с тонированными стеклами? Встав, Босуэлл протянул через стол руку с ухоженными ногтями. Трэгер ее пожал, словно они заключали пари, и, прихватив письмо президента, если оно и имело какую-то ценность, направился пешком к остановке метро. Машину ему никто не предложил.

Трэгер вернулся на метро в аэропорт, где забрал свои вещи. Повинуясь порыву, он взял такси, поехал в «Марриотт» и снял там номер. Затем, чувствуя себя туристом, решил прогуляться. В Лафайетт-парке напротив Белого дома были скамейки, и он сел, борясь с ощущением, что от него избавились за ненадобностью. К тому же и надув. Задание выполнено. Черт возьми, что это означало? Партизанская война продолжалась, «Минитмены» сражались с разъяренными мексиканцами, тут и там в стычки встревали добровольцы. Противостояние нарастало, и существовал только один способ его остановить. Вернуть священный образ в храм в Мехико, где его законное место. «Верните образ!» — распорядился президент. Если образ в руках управления, почему его не возвращают в храм? Достав сотовый телефон, Трэгер позвонил Дортмунду и сказал, что его освободили от дел.

— Судя по твоему голосу, удовлетворения ты не испытываешь.

— Меня попросили выполнить одно дело, и я его не выполнил.

— Ты можешь ко мне заглянуть?

— Я как раз хотел это предложить.

— Мы с тобой мыслим одинаково.

Трэгер проводил взглядом, как мимо проковылял голубь, судя по всему увлекаемый вперед движениями своей шеи.

— Завтра.

Он поужинал в итальянском ресторане рядом с гостиницей, уговорив за горой макарон целую бутылку кьянти. Когда он возвращался в гостиницу, в голове у него шумело. Проходя мимо бара в вестибюле, Трэгер застыл. Его внимание привлекли кадры на экране большого плоского телевизора. Войдя в бар, он приблизился к нему. Похоже, из всех посетителей его одного заинтересовало сообщение о покушении на Мигеля Арройо, основателя движения «Справедливость и мир». Мелькнули кадры с видом того, что осталось от его кабриолета, после чего показали самого Арройо, который улыбался в объектив, тараторя без умолку.

* * *

На следующий день, направляясь в дом престарелых, Трэгер обреченно размышлял о том, что ждало его впереди. Он находился в превосходной форме, полный сил и энергии, но таким когда-то был и Дортмунд. Еще на памяти Трэгера. Да, возраст наносит сокрушительный удар, тут уж ничего не поделаешь. Сам Трэгер предпочел бы погибнуть в авиационной катастрофе или быть унесенным торнадо, чем закончить свои дни в таком милом грустном месте.

Он нашел своего бывшего наставника на балконе с огромным фолиантом на коленях.

— Это телефонный справочник?

— «Война и мир». Новый перевод. Разумеется, ты можешь прочитать в оригинале.

— Я читал и в переводе. Ты смотрел русскую экранизацию романа?

— Поделись своими впечатлениями.

— Я пришлю тебе ее на видеодиске.

Фильм был снят еще до крушения Советского Союза, однако к Толстому подошли очень бережно. Разумеется, все это рассматривалось как прелюдия к революции.

Дортмунд попросил Трэгера вывезти кресло-каталку на лужайку, под протянутые над головой высоковольтные провода.

— По-моему, нас подслушивали.

— Меня освободили от дел.

Дортмунд кивнул:

— Ты уже говорил. — Он отвел взгляд. — И мне сказали.

— Изображение так и не нашли, да?

— Сомневаюсь.

Трэгер молча ждал. Прикусив нижнюю губу, Дортмунд поднял взгляд на провода и вздохнул:

— Всех все устраивает как есть.

Пропавший портрет продолжал подпитывать пламя партизанской войны, сенаторы и конгрессмены сходили с ума, требуя возвести вдоль всей границы высокий забор и направить войска в помощь «Минитменам» и пограничной охране. Демонстрации в Мехико уже давно перестали быть мирными религиозными шествиями; воинствующие верующие требовали крови. Были задержаны двое фанатиков, пытавшихся заложить заряд взрывчатки у памятника Вашингтону. Мемориал Линкольна покрылся оскорбительными надписями и рисунками. Официально все это называлось выходками террористов, без конкретного определения. Власти упрямо отказывались признать связь этого с тем, что происходило на юго-западе.

Дортмунд постарался объяснить логику тех, кто только что отпустил Трэгера на все четыре стороны.

— Они действуют заодно с властями или против них?

— Возможно, и то и другое, — вздохнул Дортмунд.

— Босуэлл относится к тем, с кем мне никогда не хотелось работать, — заметил Трэгер.

— Комитеты Конгресса о нем очень высокого мнения.

— Интересно, а они на чьей стороне?

— Ты читал книгу Фейта о том, что привело нас к Ираку?[56]

— Читал.

— Возможно, этим людям доставляет наслаждение смотреть, как президент бессилен решить эту проблему.

Трэгер ничего не сказал на это. Работая под началом Дортмунда, он научился поддерживать нынешнее правительство, каким бы оно ни было. И вот сейчас Дортмунд намекал, что это осталось в прошлом. Управление обзавелось своей собственной политической позицией, а это уже означало партизанщину.

— Как им удалось убедить Белый дом в том, что образ у них, если на самом деле его у них нет?

— Он ведь этого не говорил, не так ли?

— Можно сказать, он вообще ничего не говорил.

— Верно.

Старик усмехнулся. Когда-то давно он работал с одним хлыщом из британской МИ-5. Однако он вовремя сдержался и не сказал об этом. Сварливость — бич пожилого возраста.

— Что тебе известно о Мигеле Арройо?

— Ну, на него было совершено покушение, а он остался жив. Если это действительно было настоящее покушение.

Дортмунд вопросительно поднял брови.

— Ты помнишь человека по фамилии Лоури? — спросил Трэгер.

— А, раскаявшийся радикал. И что с ним?

— Лоури сейчас в приюте для бездомных в Пало-Альто.

— Бедняга.

— Нет, он там работает. Поваром.

— Он должен радоваться тому, что остался жив. — Дортмунд помолчал. — Впрочем, как и все мы. Почему ты о нем упомянул?

— Лоури посоветовал мне присмотреться поближе к Арройо, как раз перед тем, как меня отозвали в Вашингтон. Я не люблю оставлять дело не доведенным до конца.

— И не надо.

Трэгер посмотрел на старика. В этих трех словах было больше смысла, чем в многотомных трудах.

— Что ты предлагаешь?

И снова Дортмунд принялся жевать нижнюю губу. Он посмотрел на Трэгера:

— Я бы связался с Игнатием Ханнаном.

— У него есть Кросби.

— По-моему, Кросби будет рад принять тебя назад в лоно семьи. Мы с ним говорили.

— А с Ханнаном ты говорил?

— Он тебя ждет.

* * *

Было в Новой Англии что-то такое, что гладило Трэгера против шерсти. Ландшафт резко отличался от его любимых бескрайних просторов Среднего Запада, а непривычное коверканье английского языка резало слух. Прежде чем направиться в Нью-Гемпшир, Трэгер заглянул к себе в контору, и в путь он тронулся уже в своей собственной машине, неказистом «Олдсмобиле». Однажды он попробовал «Тойоту», однако мысль о Перл-Харбор заставила его поменять ее на добрый старый «олдс». «Тойота» собиралась в Штатах, и тем не менее…

Трэгер объехал стороной Балтимор, проскочил мимо Нью-Йорка и углубился в Коннектикут. Система сквозных магистралей, связывающих между собой штаты, была одним из главных достижений старины Айка[57] во время его пребывания в Белом доме, однако помнили его все равно в первую очередь за военные, а не за политические заслуги. Несомненно, его прощальное напутствие написал какой-то придурок из президентской администрации. Подумать только, угроза со стороны военно-промышленного комплекса; как будто мощные вооруженные силы сами становятся опасностью, от которой должны защищать! За Хартфордом Трэгер повернул на север и направился в Манчестер.

Подъезжая к комплексу «Эмпедокла», он все еще ломал голову над тем, почему, приехав домой, не остался там. «Что он Гекубе? Что ему Гекуба?»[58] Его с почетом освободили от дел; он все еще помнил, что начальству нужно верить, — если бы он просто вернулся к своему бизнесу, совесть не должна была бы его беспокоить. Возможно, если бы не разговор с Дортмундом, он бы так и поступил, однако старик, внешне слабый и беспомощный, в сердце своем так и не удалился на покой. Впереди по-прежнему ждала великая битва, хоть извечный противник и развалился на мешанину независимых республик. Враг по-прежнему здесь, затаился в выжидании, и неважно, в каком он теперь обличье. Ценой свободы является постоянная бдительность. Этот девиз можно было бы написать на гербе Дортмунда. К счастью, они одинаково смотрели на тех, кто пришел им на смену. Дортмунд понимающе кивнул, когда Трэгер рассказал ему о свертке, скрытно вывезенном из убежища Грейди в «Понтиаке» с тонированными стеклами.

* * *

— Значит, ваша работа осталась незаконченной, — заметил Ханнан.

— Меня освободили от дел.

— Выбирая, кого пригласить для этой работы, я в первую очередь подумал о вас. Кросби хороший человек…

— Он очень хороший человек.

— У меня сложилось такое впечатление, будто он просто следовал за вами.

— У него получилось бы гораздо лучше, если бы он действовал в одиночку.

— Я хочу вас нанять.

— В Вашингтоне мне сказали, что мое задание завершено.

— Переговорите с доном Ибанесом.

Трэгер обвел взглядом кабинет. За окном были видны мерцающие огоньки свечей перед гротом.

— Я только хочу, чтобы мне оплачивали все расходы.

— Все мои ресурсы будут полностью предоставлены в ваше распоряжение. Можете взять мой самолет. Я за ценой не постою.

II

«Он лгал, когда говорил, что образ у него»

Брат Лоры Джон стал самым молодым из всех, кого только назначали на должность префекта Ватиканской библиотеки и музеев. Эту честь молодой священник поставил под сомнение, напомнив о судьбе своих предшественников. Кардинал Магуайр был убит у дверей своего дома-мансарды на крыше библиотеки, его помощника убили вот здесь, на территории комплекса «Эмпедокл».

— Джон, едва ли это может служить характеристикой твоей новой работы.

Джон занимал эту должность уже год, однако он до сих пор еще не перебрался в мансарду, отговариваясь, что ему больше нравится его комната в обители Святой Марфы. В этом здании, расположенном внутри стен Ватикана, жили священники и прелаты, работающие в крошечном городе. Точнее, в государстве. Джон только что выступил с лекцией в университете Нотр-Дам и на обратном пути в Рим заглянул сюда, чтобы повидаться с Лорой. Нат и Рей были внутри, разговаривали с Трэгером. Брат и сестра сидели на скамейке перед гротом, точной копией грота в Лурде, возведенной Натом Ханнаном. Невероятно богатый основатель «Эмпедокла» вернулся к религии своей юности, после того как у него возникли мучительные вопросы о происхождении его состояния и о его бурной жизни. Что хорошего, если человек покорит весь мир, но при этом потеряет свою душу? Очень хороший вопрос, даже если ты не являешься богатым и вряд ли им станешь. Временами Лора удивлялась, почему Нат до сих пор не бросил все и не ушел в монастырь.

— Уйти в монастырь? — удивился Джон. — Сколько ему лет?

— Они с Реем вместе учились в Бостонском колледже.

— Ладно, а Рею сколько лет?

— Разве ты не знаешь? Хорошо, объясню так. Мы все втроем учились на одном курсе.

— То есть столько же, сколько Ханнану? Двадцать девять?

Лора стиснула брату руку.

Обращение Ната оказало влияние и на Лору с Реем, однако не было необходимости рассказывать Джону об этом.

— Знаешь, в Нотр-Дам тоже есть копия грота в Лурде.

Это замечание подтолкнуло Лору рассказать Джону о храме, возведенном доном Ибанесом в своем поместье в Напа-Вэлли.

— Настоящий храм?

— В миниатюре. Копия собора в Мехико, о котором только и говорят в последнее время.

Лицо молодого священника затуманилось болью.

— Зачем кому-то понадобилось похищать священный образ?

— По-моему, ответ на это очевиден. Только посмотри, какой хаос это породило.

Джон повернулся к сестре:

— Лора, мой приезд сюда не просто визит вежливости. В Ватикане не забыли ту роль, которую сыграл мистер Ханнан в возвращении рукописи с третьей тайной Фатимы. Не хочет ли твой босс предпринять что-либо подобное и в данном случае?

— Джон, он уже намного вас опередил. — Она рассказала брату про Кросби. — Помнишь Трэгера? Сперва Нат хотел пригласить именно его, но к тому времени он уже вновь вернулся под знамена ЦРУ. Однако затем с ним опять расстались, и теперь он снова с нами.

Повар Борис был рад появлению гостей, способных оценить его кулинарные способности. Нат Ханнан питался, как воробушек, и довольствовался бы одними сосисками в тесте. Разумеется, Борис водрузил на голову накрахмаленный белый колпак, символ своей профессии. Его округлое брюшко свидетельствовало о том, что создатель сам воздает должное своим творениям. Главная слабость Бориса заключалась в том, что он заливал еду потоками вина и, придя в приподнятое настроение, начинал рассказывать бесконечные истории о тех знаменитостях, которых ему довелось кормить. С профессиональной точки зрения устройство на работу в «Эмпедокл» имело мало смысла, если только, конечно, не брать в расчет царский выкуп, которым переманил к себе Бориса Нат.

— Я иногда принимаю гостей, — как-то заявил Ханнан, и эта фраза стала заклинанием для Бориса, когда он бывал навеселе.

Лора и Рей обедали в «Эмпедокле», что открывало перед Борисом возможность развернуться. Чтобы хоть как-то это компенсировать, оба сидели на диете, однако никакую диету нельзя было соблюдать, обедая в «Эмпедокле». Глядя на постоянные колебания своего веса, они утешались мыслью о том, что делали благое дело, наполняя смыслом жизнь Бориса.

Когда Лора с братом вошла в дом, Нат все еще был у себя в кабинете вместе с Реем и Трэгером. Лора заглянула одним глазком, и ее тотчас же пригласили присоединиться к обсуждению.

— Нат, к нам приехал Джон.

— Джон?

Вскочив с места, Ханнан бросился к отцу Берку так, словно намеревался задушить его в своих объятиях. Однако все ограничилось лишь тем, что он потрепал его по плечу.

Как только выяснилось, что отец Джон Берк прибыл в качестве неофициального посланника Ватикана, чтобы заручиться помощью Ханнана в возвращении священного образа в храм, Нат попросил Трэгера ввести Джона в курс дела.

Слушая, Лора размышляла о том, какая же невыполнимая задача была возложена на Кросби. И сейчас, порученная Трэгеру, эта задача по-прежнему оставалась такой же невыполнимой. Трэгер говорил отрывистыми фразами, перечисляя все то, что сделал, — «все оказалось бесполезным». Он задержался на неприятных событиях на долговременной стоянке аэропорта Сан-Франциско и фиаско под Покателло, когда Грейди схватили до того, как Трэгер и Кросби смогли до него добраться.

— Значит, чудодейственный образ возвращен?

— Грейди отрицает, что он у него вообще был, — вставил Рей.

— Возможно, он лжет.

— Он лгал, когда говорил, что образ у него.

Дальнейшее развитие ситуации с Грейди не поддавалось объяснению. От одного побережья до другого звучали призывы предъявить предводителю «Мужественных всадников» обвинение в убийстве паломников в храме в Мехико. Однако время шло, а никаких обвинений Грейди не предъявляли.

— Это косвенно подтверждает справедливость его заявления о том, что образа у него нет. Если он не имел никакого отношения к похищению святыни, он непричастен и к этим убийствам. — Казалось, Трэгер пытается убедить самого себя.

Ханнан встал:

— Идемте. Борис нас ждет.

На обед был черепаховый суп. Были цыплята по-корнуольски. Были зеленые артишоки, казалось упавшие с небес, а не выращенные на грядке. Было суфле. Белое вино, красное вино, шампанское в высоких фужерах. Нат, как всегда, пил одну только воду. Ах да, и еще были соусы. Разумеется, салат последовал за закусками, à la mode française.[59] Лиза, миниатюрная, но властная жена Бориса, выпроваживала его обратно на кухню всякий раз, когда он появлялся в дверях, словно кукушка в часах, горя желанием посмотреть, как исчезают плоды его труда. Лора прогнала прочь все мысли о спартанской диете, на которой вроде бы сидела. Она посмотрела на Рея и улыбнулась, решив, что таким, немного поправившимся, он нравится ей даже больше. Прежде чем все вышли из-за стола, Нат попросил Лизу пригласить Бориса.

Тот смущенно замахал рукой, когда все разразились похвалами в его адрес. Раскрасневшееся лицо повара говорило о том, что он попробовал вино всех сортов — разумеется, в целях дегустации. Лиза увела его обратно на кухню.

* * *

Джон и Трэгер остались ночевать у Ната. По дороге домой Рей заметил Лоре:

— Он понятия не имеет, где находится образ.

— Я в этом не уверена.

Он молча ждал.

— Помнишь, Трэгер передал слова Арройо, которые тот сказал, приехав к дону Ибанесу. «Где лучше всего спрятать книгу? В библиотеке».

— Но эта картина размерами во много раз больше книги, черт побери.

— Что ж, бывают большие библиотеки.

III

«Идемте, я хочу вам кое-что показать»

Трэгер предпочел бы сидеть в кабине рядом с Джеком Смайли, пилотом, однако это означало бы, что ему пришлось бы устроиться на коленях у второго пилота Бренды Стелтц; поэтому первый час перелета на запад он проспал в салоне, после чего выпил пива, устроился в походном кабинете Игнатия Ханнана и включил компьютер. Когда его отстранили от дела, он испытал некоторое огорчение, однако визит к Дортмунду возымел свое обычное действие, и теперь, снова работая на Игнатия Ханнана, Трэгер чувствовал, как к нему возвращается первоначальный энтузиазм. Его пальцы легко скользили по клавиатуре лэптопа.

Базисом его рассуждений было то, что Босуэлл заявил о завершении задания, тем самым подразумевая, что образ был найден, предположительно в Покателло, и в то же время никто не спешил опровергнуть Грейди, утверждавшего, что портрета у него никогда не было. Этой парочке, Босуэллу и Грейди, было самое место на острове лжецов из логического парадокса, острове, эталон которого гласит: «Здесь все лгут». Однако является ли ложью и это утверждение? С другой стороны, быть может, «Понтиак» не имел никакого отношения к Конторе. Однако кто в таком случае послал «Чинук»?

С момента похищения Мадонны Гваделупской из храма в Мехико прошло уже три недели. Трэгер прочитал все, что имело отношение к этому событию. Он был полон решимости начать с чистого листа и искать то, чему прежде не придавал значения. Возможно, все это по-прежнему останется несущественным. Однако мысли Трэгера постоянно возвращались к американцу, убитому во время ограбления. Ллойд Кайзер. Что он делал в соборе? Почему он попытался остановить грабителей? Ответы казались очевидными. Кайзер совершал паломничество и находился в соборе, ожидая в очереди в исповедальню, как вдруг разверзлась преисподняя. Разве любой паломник на месте Ллойда не поступил бы так же? Судя по всему, нет. Кайзер оказался единственным, кто преградил дорогу грабителям.

Поискав Ллойда Кайзера в Интернете, Трэгер выяснил, что он писал книги для подростков. Житель Индианаполиса, уроженец Миннеаполиса. Это напоминало песню рок-музыканта Роджера Миллера. Трэгер вышел на интернет-страничку газеты «Индианаполис стар» и нашел некролог, написанный, судя по всему, кем-то из близких родственников. Но была еще и большая статья, в которой Кайзер помещался в пантеон писателей, уроженцев Индианы. Трэгер узнал Бута Таркингтона и Курта Воннегута[60], однако литературные достижения остальных, по-видимому, были такими же скромными, как и достижения Кайзера.

Оказавшись в тупике, Трэгер решил вернуться к неопровержимым фактам.

Теофилус Грейди созвал пресс-конференцию в Эль-Пасо, на которой заявил, что похитил картину, чтобы остановить вторжение в страну нелегальных иммигрантов. Сразу же после пресс-конференции Грейди скрылся в неизвестном направлении, а вскоре обнаружилось, что все «Мужественные всадники» покинули свои лагеря на границе, предоставив расхлебывать кашу Полу Пуласки и его «Минитменам».

Если отбросить все перипетии партизанской войны, вместе с гневным негодованием конгрессменов и сенаторов при странном молчании со стороны Белого дома, следующим существенным событием стало выступление Мигеля Арройо от лица всех его собратьев-латиноамериканцев. Предводитель «Справедливости и мира» обратился с призывом к оружию, но, подобно Грейди, впоследствии также отрекся от какой-либо причастности к событиям.

Далее шла сделка с Морганом и встреча на долговременной стоянке аэропорта Сан-Франциско. Полный провал. Морган убит, то, что находилось в багажнике его машины, исчезло, а затем Ханнан едва не лишился миллиона долларов, предназначенных для выкупа, — спасибо Лоре за предусмотрительность. Прячась в лесу в горах Айдахо, Трэгер и Кросби стали свидетелями того, как сверток перенесли из дома, где укрывался Грейди, в «Понтиак» с тонированными стеклами.

Тем временем Кросби вернулся к своей основной работе. Трэгер пробовал связаться с ним, но того не оказалось на месте. Винсент оставил номер своего телефона.

Единственным положительным следствием провала в аэропорту явилось то, что Кросби проследил за «Хаммером». Это вывело его, а затем и Трэгера на логово Грейди под Покателло, штат Айдахо. Но потом там совершил посадку большой «Чинук», и Грейди арестовали бывшие коллеги Трэгера и Кросби. После чего упаковку увезли в «Понтиаке» с тонированными стеклами.

Вот и все, если не считать недавнего покушения на Мигеля Арройо. Однако Лоури настойчиво предлагал Трэгеру встретиться с Арройо, и тот бы с ним встретился, если бы не срочный вызов в Вашингтон.

Это было все, чем располагал Трэгер: то есть, по большому счету, у него ничего не было. Первой его мыслью было направить самолет в Лос-Анджелес и последовать предложению Лоури. Однако сейчас самолет летел в Окленд. Ханнан настоял на том, что Трэгер должен сначала встретиться с доном Ибанесом. Потому что Ханнану понравился рассказ о том, как старик вел себя на стоянке в аэропорту? В любом случае его настойчивость выглядела прихотью. Однако он задал очевидный вопрос. Если чудодейственного образа нет у Грейди, быть может, Морган привез его в аэропорт Сан-Франциско, где и был убит за рулем своей машины? А то, что находилось в багажнике его машины, исчезло.

— Вот почему образа не оказалось у Грейди, — заключил Рей Синклер. — Если Морган привез его в аэропорт, это означает, что у Грейди реликвии больше не было. Он не хотел в этом признаваться, однако, когда понял, какие обвинения ему грозят, решил отказаться от всех своих прежних показаний.

Трэгер предпочел не оспаривать справедливость этого предположения.

Ханнан оставался настойчив:

— Переговорите с доном Ибанесом.

— Хорошо.

— Трэгер, похищенный портрет выполнен в натуральную величину. Как его можно было засунуть в багажник?

Самыми различными способами, если ничего не иметь против того, чтобы свернуть реликвию. Например, скатать ее. Но Трэгер помнил, как вел себя на стоянке дон Ибанес. Его реакция на пустой багажник была по меньшей мере странной. Больше того, всякий раз, когда Трэгер говорил со стариком, дон Ибанес не проявлял особого беспокойства по поводу пропавшей Мадонны Гваделупской.

Более чем странно, это уже начинало выглядеть подозрительно.

Бейсбольная команда «Джайентс» играла дома, и Смайли со Стелтц с нетерпением ждали возможности сходить на стадион, дожидаясь в Сан-Франциско известий от Трэгера. Предупрежденный Ханнаном, дон Ибанес встречал Трэгера в аэропорту на машине. По дороге в Напа-Вэлли дон Ибанес рассказывал историю этих мест. Трэгер рассеянно слушал, разглядывая мелькающий за окном пейзаж, готовый ухватиться за новую ниточку расследования.

Дверь особняка открыла Клара. Она тепло приветствовала Трэгера. Тот прошел в дом, а дон Ибанес тем временем отправился в часовню. Во внутреннем дворике сидел Джордж Уорт с бокалом вина в руке. Он приветственно поднял бокал. На столе со стеклянной крышкой стоял еще один бокал. Кларин.

— Не желаете к нам присоединиться?

Трэгер согласился. Клара налила ему бокал вина.

— У меня состоялся долгий разговор с Лоури.

От напоминания о приюте рабочих-католиков в Пало-Альто Уорту стало неуютно. Лоури поведал Трэгеру о безутешной любви — его выражение — Джорджа Уорта и Клары Ибанес. Неужели преданность Уорта неудачникам, приходящим к нему в приют, пошатнулась? Глядя вокруг, на особняк, на поместье, на Клару, когда та протягивала ему бокал вина, Трэгер приходил к выводу, что не станет винить Джорджа Уорта, если тот сочтет эту обстановку более привлекательной, чем та убогая нищета, увиденная им в Пало-Альто.

Затем к ним присоединился дон Ибанес, и вскоре всех пригласили к столу. По сравнению с пиршеством в «Эмпедокле» трапеза показалась Трэгеру скромной. Потом они оставили молодых людей вдвоем и прошли в кабинет дона Ибанеса. Старик раскурил огромную сигару, предварительно угостив Трэгера, однако тот отказался. Он достал пачку сигарет, и какое-то время оба молча курили.

— Итак, мистер Трэгер, вы уже обо всем догадались?

— Нет.

— Образ Мадонны Гваделупской не поместился бы в багажник машины, которую мы с вами видели неделю назад в Сан-Франциско.

— Его можно было скатать.

— Это причинило бы необратимые повреждения.

— Моргану не было до этого никакого дела.

— А должно было бы быть, если он намеревался получить деньги, так щедро предложенные мистером Ханнаном.

— Если образа у него не было, что он собирался нам передать?

— Портрет Мадонны Гваделупской.

— Которого у него не было.

Дон Ибанес улыбался. Наслаждаясь этой игрой в загадки.

— О, несомненно, в багажнике его машины лежало то, что было похищено из храма в Мехико.

— Я вас не понимаю.

— Потому что я сознательно вас запутываю. Оригинал изображения был убран из храма заранее, до ограбления, когда пошли слухи о том, что затевается это кощунство. Вместо него повесили копию.

— Вы хотите сказать, что весь этот шум был поднят из-за копии? Что монахам из храма достаточно было бы объявить правду, и волнения сразу же утихли бы?

— Трэгер, вы посчитаете меня наивным, но я даже представить себе не мог, какое действие возымеет кража портрета из собора. Я вылетел туда, как вы помните, представив все так, будто меня похитили. Я изложил монахам все так, как сейчас изложили вы.

— Они отказались?

— А вы поверили бы в такое заявление?

Трэгер задумался.

— Пойти на подобный риск лучше, чем сложа руки смотреть на продолжающееся насилие.

— Не забывайте, что монахи больше не считают храм надежным местом для хранения того, что им доверено. В конце концов они дали согласие.

— Согласие?

Дон Ибанес встал:

— Идемте, я хочу вам кое-что показать.

Они вышли на улицу сквозь стеклянные двери, и дон Ибанес направился через лужайку к часовне. Он зажег свет, освещая портрет Богородицы за алтарем. Дон Ибанес приблизился к алтарю, обошел вокруг и остановился. Он поднял взгляд на портрет. Трэгер присоединился к нему.

— Вот оригинал, мистер Трэгер. Его перевезли сюда, в надежное место.

Где лучше всего спрятать книгу? В библиотеке. Где лучше всего спрятать оригинал картины, как не в точной копии храма в Мехико? Трэгер смотрел на Богородицу, на ее непроницаемые глаза. Ощущая не столько облегчение, сколько гнев.

— Кто еще знает об этом?

— Вы. — Дон Ибанес нахмурился. — И Мигель Арройо.

— Вы должны заявить об этом во всеуслышание.

— Сначала мы должны возвратить образ, Винсент. А потом уже можно будет делать заявление.

* * *

Говоря о том, что только ему самому, Арройо и вот теперь Трэгеру известно, что якобы похищенный оригинал на самом деле благополучно спрятан в миниатюрном храме в Напа-Вэлли, дон Ибанес не думал о многочисленных статистах, принимавших участие в тайной переправке образа.

Скольким монахам, работающим в храме, известно о произошедшем? Дон Ибанес понятия не имел — или же полагал, что это не имеет значения. Очевидно, всем и каждому из этих людей можно было доверять.

— Они посвятили свою жизнь Мадонне Гваделупской.

По-видимому, для благочестивого старика это была самоочевидная истина.

После того как дон Ибанес согласился предоставить временное убежище оригиналу, возник вопрос, как переправить образ. Монахи предложили Мигеля Арройо, который часто посещал собор. Пересилив себя, дон Ибанес обратился к молодому бунтарю. Почему бы просто не переправить портрет прямо в поместье на борту частного самолета? Мигель указал на сопряженные с этим опасности. За авиапассажирами следят гораздо пристальнее, чем за теми, кто пересекает границу на машине или пешком. Для полета придется предоставить подробное обоснование, и тогда правда всплывет.

План Арройо заключался в том, чтобы перевезти образ из Мехико в Напа-Вэлли на грузовике. Просто пересечь границу в Тихуане? Арройо успокоил дона Ибанеса. У него есть нужные связи, надежные люди. Его план был принят и завершился успехом.

— Сколько человек ехали в грузовике? — спросил Трэгер.

Похоже, его вопрос удивил дона Ибанеса.

— Двое. Нет, трое. И сам Арройо, разумеется.

— Арройо находился в машине?

— Он сам на этом настоял. Он захватил с собой оружие, на тот случай, если бы его надежные спутники на поверку оказались не совсем надежными… — Дон Ибанес нахмурился.

— А кто устанавливал образ в вашей часовне?

— Карлос, Арройо и я. Впрочем, от меня особого толку не было. Я только указывал, что и как делать.

— А кто такой Карлос?

— Мой садовник.

— Просто жуткое количество людей, для того чтобы сохранить тайну.

— Но они ведь ее сохранили, разве не так?

— Пока что.

— Вот почему мы должны как можно быстрее возвратить образ. Как только он вернется на свое законное место, вы сообщите прессе всю правду. И тогда все неприятности останутся позади.

— А как я возвращу образ?

— В вашем распоряжении есть один из самолетов мистера Ханнана. Я уже конфиденциально переговорил с ним. — И затем, словно предвидя очевидное возражение: — Мистер Ханнан ведет дела с мексиканским правительством.

— Я подумал о нашем собственном правительстве.

— А.

Решение предложил на следующий день Смайли. Он заполнит полетный план на рейс до острова Санта-Каталина. Самолет вылетит туда, имея на борту оригинал, совершит посадку, после чего будет заполнен новый полетный план в Майами. В воздушное пространство Мексики самолет войдет в районе Нижней Калифорнии, после чего приземлится в Мехико, где выгрузит Трэгера и его бесценный груз. Самолет поднимется в воздух меньше чем через час и сообщит о технической неполадке, обусловившей вынужденную посадку в Мехико. Изучив план со всех сторон, Трэгер согласился с тем, что он вполне осуществим.

— Через неделю, — сказал дон Ибанес.

— Через неделю?

— Я вылечу в Мехико и обо всем договорюсь.

— Что насчет Арройо?

— Его необязательно посвящать в наш план. Он сможет разделить нашу радость, когда дело будет сделано.

Однако задержка по-прежнему беспокоила Трэгера. Единственным утешением было то, что на этот раз о происходящем будет знать меньше людей, чем было тогда, когда образ переправляли в часовню дона Ибанеса. Смайли было не привыкать выполнять конфиденциальные поручения Ханнана, и ему было сказано, что посадка в Мехико связана с «Эмпедоклом».

— Трудно будет снять образ и подготовить его к отправке.

— Тут нам поможет Джордж Уорт.

Так что все вопросы были решены, за исключением недельной задержки. Джордж Уорт, похоже, обрадовался тому, что может с чистой совестью отложить возвращение в Пало-Альто.

Но на следующий день к особняку подъехал Нил Адмирари.

IV

«Подождите, это еще не всё»

У Нила Адмирари уже были случаи задуматься над тем, в каком маленьком мире мы живем. Как часто человек, который должен был бы находиться за тысячу миль, заставал его в положении если и не компрометирующем, то таком, какое трудно объяснить? Разумеется, теперь, когда он наконец женился на Лулу, все стало другим. Лулу находилась на противоположном конце континента, но она стала бдительно следить за его привычками, ограничивать количество спиртного, выпитого им, язвительно справляться, застраховал ли он свою жизнь, всякий раз, когда он закуривал сигарету. Женщины любят распоряжаться мужчинами. Тут все просто. Нилу это более или менее нравилось; для него это были новые ощущения. Однако сейчас, идя по следу Ллойда Кайзера, он наслаждался небольшой передышкой от блаженства семейной жизни.

Лулу считала его сумасшедшим. Возможно, она и права; в конце концов, он ведь женился на ней. Шутка. На самом деле Нил не имел это в виду. Он любил Лулу. Любил ее уже много лет. Но он уже успел привыкнуть к тому, что его страсть остается без вознаграждения, и три недели супружества подарили ему прямо-таки животное удовлетворение, о котором он даже не мечтал. Лулу оказалась той еще девчонкой. Ну, разумеется, уже не девчонкой, но понятно, что он имел в виду. Так что сейчас, направляясь в Напа-Вэлли, Нил разрывался между тоской по дому и ощущением того, что ему удалось хотя бы на краткий миг вернуть свободу, потерянную им, женившись на Лулу.

Ведь запросто могло случиться, что портье в «Уайтхолле» не обронил бы замечание, выставившее Ллойда Кайзера в новом свете. Простой паломник, застреленный в храме в Мексико, теперь представал мужчиной, в течение трех дней предававшимся плотским утехам с женщиной, которая не была его женой. Конечно, Кайзер был вдовцом, но даже так трудно было увязать паломника и жизнелюба. Нил склонен был отвести ему роль кающегося грешника.

А Катерина Долан явилась еще одним сюрпризом. Бывший ученый, правообладательница нескольких очень выгодных патентов, разведенная, она была знакома с Ллойдом, еще когда они были подростками. Возможно, интерлюдия в Чикаго была сентиментальным возрождением, переросшим в нечто большее. Нил сам не мог сказать, чего ждал, направляясь домой к Катерине. Новость о том, что она в Калифорнии и просит пересылать ей письма через Джейсона Фелпса, добавила еще один пикантный привкус. Фелпс сделал себе имя, без устали борясь с религиозными суевериями. Единственным феноменом, не попадавшим под его обстрел, оставалось явление Богородицы Хуану Диего. Однако Нила почему-то не покидало ощущение, что все эти с виду не связанные между собой мелочи складываются в единое целое.

Он уже собирался свернуть к дому Фелпса, но тут вспомнил про дона Ибанеса, живущего неподалеку. Сперва нужно будет выяснить, известно ли тому, что происходит у его соседа. Поэтому Нил свернул к особняку дона Ибанеса и застал там Трэгера. Выскочив из машины, он напомнил Винсенту, кто он такой.

— Рим, Североамериканский колледж…

— Я помню.

— Вы можете ввести меня в курс.

— Чего?

— Вашего расследования.

Представитель прессы привыкает к той двусмысленности, какую люди видят в проявлении простого любопытства.

— Где вы были? — спросил Трэгер.

— Бродил по всему свету, подобно дьяволу в книге Иова.

— В отличие от него, у вас была машина.

Нил пропустил это замечание мимо ушей. В этом расставшемся с религией мире люди редко понимают смысл библейских аллюзий.

Из дома вышла Клара в сопровождении Джорджа Уорта. Трэгер представил Нила:

— Представитель желтой прессы.

— У меня есть ссылка на «желтых страницах»[61], — поправил Нил, стараясь перевести все в шутку.

Достав носовой платок, он вытер лоб. Олицетворение утомленного журналиста, ждущего, когда ему предложат выпить. Клара уважила его, и все направились во внутренний дворик. Через несколько минут Клара вернулась с кувшином сангрии под позвякивание кубиков льда в ведерке. Как выяснилось, дон Ибанес уехал на несколько дней.

— Вы часто встречаетесь с вашим соседом Джейсоном Фелпсом? — спросил Нил у Клары, пока та разливала вино.

— Теперь уже нет. Я работала у него, но мне нашли замену.

— Трудно в это поверить.

Ему пришлось немного подождать, прежде чем Клара поняла, что это лесть.

— Новый человек подходит для этой работы гораздо больше, чем я.

— Катерина Долан?

— Откуда вам это известно?

— Долгая история. Что она собой представляет?

— Как я уже сказала, деловая. Компетентная.

— Вы случайно не знаете, где она остановилась? Мне нужно ей кое-что сказать.

Клара смутилась:

— Катерина живет у него.

— У Фелпса? Хорошо, это все упрощает.

— В каком смысле?

— Не могу сказать. Это конфиденциально.

Казалось, и Трэгер тоже потихоньку оттаял. Возможно, все дело было просто в замечательной погоде. Только после ужина Нилу удалось переговорить с Трэгером наедине.

* * *

— Но это ведь не имеет непосредственного отношения к сюжету, разве не так? — спросил Трэгер, после того как Нил вкратце обрисовал замысел своей будущей книги.

— В каждом сюжете есть смежная тема. Что вы скажете о моей теории?

После чего Нил изложил подробный план, над которым еще предстояло поработать. Поворотной точкой явилось то, что он поставил под сомнение свое первоначальное предположение, будто Ллойд Кайзер отправился в Мехико в паломничество. Сперва три бурных дня в Чикаго казались достаточным основанием для покаяния. Угрызения совести, после чего прямиком в храм Мадонны, чтобы повиниться перед Всевышним.

Трэгер начинал терять терпение.

— Так с кем же Кайзер провел время в Чикаго?

— Предыдущая интерпретация: юношеская любовь, воссоединение после стольких лет, они бросаются друг другу в объятия и спешат наверстать упущенное время.

— Какую книгу вы пишете?

— Бестселлер. Мне казалось, я разрабатывал побочную линию, и вдруг это вывело меня прямо к основному сюжету.

— В каждом сюжете есть смежная тема.

Общие слова, не более того. Вам известно, что Кайзер был писателем?

За последние несколько дней Нил просмотрел все работы Кайзера. Это явилось для него откровением.

— Что сталось с книгами для подростков, Трэгер? Мы с вами думаем, что они читают современные версии «Острова сокровищ» и «Гекльбери Финна». Ни за что на свете! Весь жанр превратился в либеральную пропаганду, коверкающую и уродующую юные головы. Ревизионизм. Однако в отношении Кайзера это неверно; его коньком было переписывать историю для подростков. Даже нельзя сказать, что у него получалось.

— Ну, вы же сами говорили, что это лишь побочная линия.

— Подождите, это еще не все. — Нил положил было руку Трэгеру на плечо, затем спохватился и отдернул ее.

Трэгер достал сигарету, и Нил с готовностью щелкнул зажигалкой:

— Не хотите угоститься?

— Хочу.

Установить дружеские отношения — вот что было нужно. Реакция Трэгера оказалась не совсем такой, как ожидал Нил. Но вот настал черед нанести завершающий удар. Нил постарался представить все как малозначащий пустяк. После того, что случилось в Чикаго, Кайзер отправился в Мехико. («К этому я еще вернусь».) Так что же делает его возлюбленная? Прилетает сюда и предлагает свою помощь Джейсону Фелпсу.

— Джейсону Фелпсу, Трэгер! Великому разрушителю мифов, в первую очередь о явлениях Богородицы.

Нил выжидательно умолк.

— Ого, — язвительно пробормотал Трэгер.

Так зачем же Кайзер отправился в Мехико, если он не был кающимся паломником? Он знал о том, что должно произойти! Собирался принять участие в «святом ограблении».

— Нил, его там убили.

— Разумеется, убили. Он слишком много знал.

Нил откинулся назад, всматриваясь в лицо Трэгера в поисках хоть какой-то искорки сочувствия.

— Нил, вам мерещится то, чего нет.

— Трэгер, наведите справки о Кайзере. Наведите справки о Катерине Долан.

— Вы хотите, чтобы я написал за вас вашу книгу, да?

— Вам это не нравится?

— Сюжет чертовски занимательный. А вам никогда не приходила мысль написать роман?

* * *

Нил позвонил Лулу, чтобы сообщить ей последние новости. Вкратце передав разговор с Трэгером, он в заключение сказал, что разбередил его любопытство.

— И что теперь?

— Мяч на его половине.

Естественно, Нил Адмирари имел в виду совсем другое. Сложная теория не стала более правдоподобной, после того как он высказал ее вслух. Если из этого ничего не выйдет, можно будет воспользоваться советом Трэгера и написать роман.

V

«Дорогая, я антрополог»

Джейсон Фелпс чувствовал себя ветхозаветным патриархом, видя Катерину у себя дома. И в постели, что явилось в некотором роде неожиданностью, но Катерина, похоже, находила в его внимании патриархальное благословение. Конечно, она не знала Священного Писания. Книжные магазины были заставлены библиями: новые переводы, новые красивые обложки, выделенные абзацы, примечания, ссылки, словоуказатели. Вульгата[62], греческие септуагинты[63], Библия на иврите — сейчас можно было достать все, что угодно. В Интернете изобилие интерактивных библий. По EWTN постоянно показывали мать Ангелику с большой Библией, которую она держала перед собой, словно проповедник. Грамотность в библейских вопросах должна была быть высока как никогда, однако сама книга оставалась закрытой для большинства нынешних американцев. И Катерина была ничуть не лучше и не хуже остальных. И дело не в том, что она выросла в католической вере и осталась равнодушна к Священному Писанию. Она была ученым. Микробиологом. А у кого кругозор может быть уже, чем у ученого? У кого на глазах шоры? Когда Джейсон как-то сказал Катерине, что у теории эволюции историческая основа меньше, чем у Книги Бытия, та восприняла это как шутку. Большую часть своей взрослой жизни Катерина принимала в качестве своей веры глупый редукционизм, служивший объяснением в так называемых точных науках — подобное определение было призвано обособить их от таких вещей, как антропология. Если Катерина действительно переживала кризис веры, речь шла о чем-то необычном. Она вовсе не хотела изгнать из сознания убеждение в том, что наука рано или поздно все объяснит; ее тянуло вернуться к юношеской набожности.

— Наука ничего не объясняет, Катерина, она лишь оправдывается.

— На самом деле ты сам в это не веришь.

— Почему?

— Потому что ты ученый.

— Дорогая, я антрополог.

Катерина жадно слушала, как он разбивает вдребезги объекты всеобщего поклонения — Лурд, Туринская плащаница и другие. Внезапно Фелпс поймал себя на том, что устал бороться. Недавно израильские археологи нашли погребальный саван, такой же древний, какой должна была быть Туринская плащаница, и тотчас же появились предложения провести сравнительный анализ. Ох уж этот союз науки и религии… Фелис в своей брошюре опроверг все аргументы в защиту подлинности Туринской плащаницы, однако это ровным счетом ничего не дало. Истинных верующих эти доводы трогали не больше, чем биолога, которому указывают на изъяны в теории эволюции. Наука и вера, основанная на откровениях, в равной степени являются религиями. Вопрос больше не стоит так: наука против веры. Скоро они объединятся в единую веру. Фелпса бесконечно утомили все эти так называемые точные науки. Критика обрушивалась на них в самую последнюю очередь.

Фелпс был очарован своим соседом доном Ибанесом. Одно время он тешил себя мыслью, что они, два старика, расставшиеся с юношеским энтузиазмом, станут родственными душами. Однако все предложения на этот счет были насмешливо отвергнуты потомком конкистадоров.

До того как Клара вернулась домой к отцу, Фелпс и дон Ибанес успели подружиться. Они приезжали друг к другу в гости и подолгу сидели вместе, потягивали вино в приятной вечерней прохладе, не чувствуя необходимости говорить о чем-либо — тем более спорить. Фелпс находил какую-то необъяснимую параллель между невероятным миниатюрным храмом дона Ибанеса и своими собственными книгами и брошюрами. Два памятника внешне совершенно противоположным страстям. Однако самому Фелпсу надоела собственная одержимость чужими религиозными убеждениями и обрядами.

Вдали от своего дома Фелпс соорудил что-то вроде беседки — стол и стулья в тени полудюжины пальм. Целью было наслаждаться раскинувшейся внизу долиной, однако с этого места слева также открывался вид на часовню дона Ибанеса. Раза два они сидели здесь с последним, потягивая вино, но по большей части Джейсон Фелпс бывал здесь в одиночестве. Случалось, прохладный вечерний воздух навевал дрему, и он, проснувшись, не сразу соображал, где находится. Фелпс взял за правило захватывать с собой свитер, чтобы спасаться от обострения артрита в плечевых суставах.

Однажды ночью, проснувшись, он заметил в базилике дона Ибанеса какое-то движение. Двор был ярко освещен, и на лужайке стоял грузовик, развернутый открытым кузовом к часовне. В ночной темноте до Джейсона донеслись приглушенные голоса. Прислушавшись, он усмехнулся. Похоже, дон Ибанес устанавливал в часовне какую-то новую реликвию. Работа продолжалась больше часа, но Фелпс не двигался с места, наблюдая за тем, как дон Ибанес руководит действиями своих помощников. Наконец все закончилось. Грузовику закрыли кузов, и он уехал. Оставшись один, дон Ибанес вошел в храм и закрыл за собой дверь. В окнах зажегся свет. Вероятно, дон Ибанес молился. Джейсон раскурил сигару, наслаждаясь ее вкусом. Казалось, он проводит ночное бдение вместе с доном Ибанесом.

Фелпс вздрогнул, очнувшись от сна. Непотушенная сигара упала ему на колени. Стряхнув ее на землю, он загасил тлеющую дыру на свитере. Часовня была погружена в темноту. Джейсон Фелпс медленно встал, потягивая затекшие члены. С большим трудом он наклонился и подобрал все еще горящую сигару. По длине окурка можно было определить, сколько он проспал. Ему было все равно. Теперь нужно было возвращаться в дом, чтобы лечь в кровать и поспать по-настоящему.

На следующий день сосед спросил у него, можно ли передать ему кое-что на хранение — объемистую пенопластовую упаковку. Вспомнив размеры особняка дона Ибанеса, Джейсон удивился этой странной просьбе. Но он согласился. В конце концов, для чего еще нужны друзья?

Теперь Джейсон частенько вспоминал те дни умиротворенности и одиночества. Одиночество осталось в прошлом, и умиротворенность тоже исчезла, хотя в этом и были свои приятные стороны. Клара возвратилась домой, и Джейсон уговорил ее помочь ему разбирать бумаги, горя любопытством узнать, разделяет ли она простодушные убеждения своего отца. Похоже, это действительно обстояло именно так. После того как ему стукнуло шестьдесят, Джейсон пришел к выводу, что прежней осторожности больше не осталось ни у молодых девушек, ни у женщин зрелого возраста. Было время, когда сам он вел бурную жизнь двадцатилетнего парня. Разумеется, студентки не могли ему противостоять; чем более независимыми они себя считали, тем сильнее старались удовлетворить его требования. Одно дело было привлечь их; совсем другое — выпутаться из быстро надоевших отношений. Если бы только все были такими, как славная Мирна…

А затем, вскоре после ночного появления грузовика перед часовней, к Фелпсу заглянул Мигель Арройо. Джейсон нетерпеливо выслушал пылкие разглагольствования молодого человека о «Справедливости и мире». Мигель был гладко выбрит, если не считать аккуратных усиков. Внешне он запросто мог бы сойти за англосакса, несмотря на его старания выглядеть защитником нелегальных иммигрантов. Казалось, он находил что-то гордое в слове «нелегалы».

— Они в этом не виноваты.

— В том, что родились в Мексике?

— В том, что Калифорния была у нас украдена.

Когда Джейсон много лет назад приехал в Беркли, соблазненный перебраться на противоположный край страны из Йельского университета огромным жалованьем и обещанием выделения неограниченных средств на исследования, он оказался не готов к такому пестрому составу населения. Первым его впечатлением было, что половина здешних жителей — выходцы из Айовы. Латиноамериканцы держались в тени, растворяясь в обществе, однако все это давно изменилось, и из-под камней выползли такие люди, как Мигель Арройо.

— Для достижения ваших целей вовсе незачем прибегать к насилию. Вам достаточно лишь и дальше продолжать так же усиленно размножаться.

— Столетия угнетения рвутся наружу.

Джейсону смешно было видеть, как Мигель называет свою жизнь угнетенной. Однако зачем указывать ему на это? Несомненно, молодой человек воспринимал угнетение своих соотечественников как личную боль. Похищение образа Мадонны Гваделупской стало для него настоящей золотой жилой.

— Разумеется, вы верите во все это, — сказал ему Джейсон.

— Я не стану насмехаться над верой простых людей.

То есть сам он не включал себя в их число. То есть не разделял их веру. Этот человек был оппортунистом.

* * *

А затем появилась Катерина, которую прислала Мирна.

— Джейсон, ей грозит опасность сползти обратно к религии.

— И я должен буду это предотвратить?

— Посмотрим, что ты скажешь, когда познакомишься с ней.

Когда Катерина приехала, Джейсон решил, что теперь ему понятно замечание Мирны. Неужели его бывшая ученица взяла на себя роль сводницы? Однако в конечном счете так все и обернулось. Их секс был лечебным, терапевтическим средством освободить душу Катерины от соблазна веры, сохраненной ее предыдущим любовником.

— Я должна была это почувствовать, Джейсон. Он носил медальон.

— Не тот, который ты ему подарила?

Она молча провела рукой ему по груди.

— Катерина, ты слышала про ставку Паскаля?

— Я даже не знала, что он ходил в казино.

Скучающим тоном Джейсон воспроизвел ей рассуждения великого мыслителя. Или Бог есть, или его нет. Если человек жил так, будто Бога нет, а после смерти обнаружил, что он существует, его ждет незавидная судьба. Если же он жил так, будто Бог есть, то перед ним распахнутся врата рая. А если человек жил так, будто Бог существует, а на самом деле его нет, то после смерти он не испытает никаких разочарований. Так что лучшей ставкой является вера, вот в чем смысл.

Катерина нежно подергала его за кончики усов:

— А ты сделал свою ставку?

Казалось, она расстроена. До того Катерина была потрясена, узнав, что Джейсон отмахивается от легенды о Мадонне Гваделупской как от чего-то несущественного.

— Ты называешь это несущественным? Джейсон, из-за нее люди стреляют друг в друга!

— Это не религиозная война. Это вообще не война.

Джейсон подумал о Мигеле Арройо, для которого это была чистая политика, вопрос власти. Те, кто говорит от лица народа, всегда хотят стать хозяевами этого народа.

Другое дело Джордж Уорт. Джейсона уже давно ставила в тупик личность Дороти Дей, вдохновившей то, чем занимался в Пало-Альто Уорт.

— Джордж, в вашем приюте много рабочих? Я имею в виду не тех, кто в нем трудится, а тех, кто стоит в очереди за бесплатной похлебкой.

Но насмешки над молодым идеалистом приносили мало удовлетворения. Пусть он и дальше раздает похлебку. Подобно Дороти Дей, Джордж Уорт был бесконечно далек от политики.

И вдруг как-то раз утром Катерина ответила на звонок во входную дверь и вернулась в кабинет, заметно встревоженная.

— Это журналист.

— Я не договаривался с прессой.

— Он хочет встретиться со мной. Поговорить о Ллойде Кайзере.

— Ну и поговори.

— Пожалуйста, выпроводи его.

Ее реакция удивила Джейсона. Он уговорил ее встретиться с Нилом Адмирари.

VI

«Не желаете чего-нибудь выпить?»

— Я уже встречалась с его родственниками.

— Его дочь сообщила мне об этом.

— Вы с ней хорошо знакомы?

— Мы встречались лишь однажды.

— На похоронах Ллойда.

— Да.

— Ваше присутствие на них глубоко тронуло Джудит.

— Я пришла не ради нее.

— Должно быть, кончина Ллойда явилась для вас страшным ударом.

— Зачем вы задаете мне все эти вопросы?

— Я уже объяснял. Я пишу книгу про ограбление в храме, во время которого был убит Ллойд.

— Вас интересуют все жертвы?

— Ллойд был американцем. Единственным погибшим в храме. Вот что разбудило мой интерес.

— Какое отношение это имеет к пропавшему образу? Разве ваша книга не об этом?

— В любом сюжете нужна какая-то отправная точка, Катерина. И моей отправной точкой является Ллойд Кайзер.

Как же выводил ее из себя этот журналист! Нет, это она сама была на взводе, а он себя вел вполне сносно. Да, настойчивый. По-своему привлекательный. Длительное пребывание в обществе Джейсона помогло Катерине почувствовать, насколько Нил Адмирари моложе. Он где-то одних с нею лет. Ну, пятьдесят с небольшим. И он прожил такую интересную жизнь. В самом начале интервью Нил обезоружил ее перечислением всех ее заслуг, после чего вскользь упомянул о том, что провел несколько лет в Риме.

— Вы католик? — спросила Катерина.

— Мне следовало бы показать вам тайное рукопожатие?

Он протянул руку, тотчас же отдернул ее и протянул другую, правую. Он что, левша? Обручального кольца не было. Ллойд был левшой, как и сама Катерина. Взяв руку Нила, она улыбнулась:

— А что, существует тайное рукопожатие?

— Определенно, вас должны были обучить ему в церкви Святой Елены.

Приходская церковь на юге Миннеаполиса, где выросли они с Ллойдом. Оба ходили в воскресную школу. Девочки носили форму, синие юбки и белые блузки с вышитыми на кармане словами «Святая Елена». Мальчики ходили в синих брюках, белых рубашках и галстуках, повязанных неизменно криво. У Катерины где-то должна была сохраниться фотография, сделанная в шестом классе; все сидят за партами, над доской на задней стене прикреплена какая-то картина. Некоторым ученикам пришлось встать в стене, чтобы попасть в кадр. Те, кто сидел за партами, держали руки вместе, соприкасая большие и указательные пальцы.

— Изобразим рождественскую елку, — сказала им сестра Роза Энн.

Катерина сидела в первом ряду, из-за своего небольшого роста. Ллойд был среди тех, кто стоял у стены.

— Это было так давно.

— Почему примерная католичка остановилась в доме знаменитого Джейсона Фелпса?

— Разве я говорила, что я примерная?

Если бы они находились в любом другом месте, скажем, сидели в баре, Катерина подумала бы, что радостная улыбка Нила является предвестником чего-то большего. В свою очередь, это ее обрадовало. Она всегда знала, что мужчины находят ее привлекательной; шли годы, а это оставалось. О, вместе с ее возрастом увеличивался и возраст мужчин. Снова вспомнив о Джейсоне, Катерина поймала себя на том, что ей не хотелось бы, чтобы Нил Адмирари узнал о том, что она спит с Фелпсом. Какое иносказательное выражение — «спать с». Естественно, Джейсон сразу же после этого засыпал, а она осторожно выскальзывала из постели, чувствуя себя наложницей. Кстати, а какова этимология этого слова? Наложница — это та, с которой спят. Та, с кем делят ложе. Впервые Катерина прочитала о наложницах у Перл Бак.[64]

— Вы знаете Перл Бак?

— Нет, зато я могу отличить настоящий доллар от фальшивого.

Катерина рассмеялась. Нил был очень смешной. Смеялась ли она когда-нибудь с Джейсоном?

— Мы говорили о вашей книге. Вы ведь пишете книгу, не так ли?

— Контракт подписан. Получен приличный аванс.

— А что такое неприличный аванс?

— Могу показать.[65]

Ее смех привлек в комнату Джейсона. Разумеется, он был удивлен. Катерина так боялась встречи с Нилом Адмирари, и вот они дружно хохочут и вообще ведут себя так, будто знакомы всю жизнь.

— Ты должна была предложить гостю выпить, — заметил Джейсон.

— А ты к нам не присоединишься?

Он шмыгнул носом:

— Мне нора немного вздремнуть.

При появлении Джейсона Нил Адмирари встал. Теперь он пересек комнату, представился и протянул руку.

— Смотри, Джейсон, — предупредила Катерина. — Он сейчас покажет тебе католическое рукопожатие.

Джейсон недоуменно посмотрел сначала на нее, затем на Нила:

— Никогда о таком не слышал.

— Оно кануло в Лету после Второго Ватиканского собора[66], — сказал Нил.

— Возможно, это еще вернется. Как латынь.

— Я прочитал все ваши труды, — сказал Нил.

— О, сомневаюсь.

— Я имею в виду популярные брошюры.

— Вы должны разбираться в этом лучше меня.

После чего Джейсон помахал рукой и удалился. Было слышно, как он медленно поднимается по лестнице к себе в спальню. Если бы здесь не было Нила Адмирари, Катерина последовала бы за ним. Она прониклась к журналисту признательностью за то, что он ее от этого избавил.

— Не желаете чего-нибудь выпить?

— Вы куда-нибудь выходите из дома?

— Что вы предлагаете?

Нил предложил мотель в Пинате, в котором остановился. Там был бар. Катерина задумалась. Действительно, когда она в последний раз выходила из этого дома? По дороге сюда она проезжала через Пинату. Городишко показался ей не ахти.

— Я могу поехать прямо так?

Нил придирчиво оглядел ее:

— Вы выглядите превосходно. Однако вас могут попросить предъявить паспорт — вдруг вы еще несовершеннолетняя.

Он помог ей встать, задержав ее руку чуть дольше необходимого, после чего они вышли и направились к его машине. Катерине казалось, она отправляется на свидание, оставляя папу спать наверху.

* * *

Мотель назывался «Тореадор», и бар был оформлен по мотивам корриды. Они заказали коктейли. Слизывая соль с края стакана, Катерина увидела, что Нил наблюдает за ней. Он поднял свой стакан в приветствии:

— Оле!

— Я была знакома с его сестрой Тиной.

Они рассмеялись. Пригубив коктейль, Катерина рассказала о памятнике Оле Буллу[67] в парке над водопадом на Миннехахе.

— Он был тореадором?

— Скрипачом. Кажется, норвежцем по национальности. Миннеаполис очень скандинавский город.

Она рассказала о многочисленной шведской общине. И о том, как однажды город посетил наследный принц Гаральд.

— А вы где выросли?

— Кто сказал, что я вырос?

Это действительно было свидание. К Катерине снова вернулось умение непринужденно болтать ни о чем, оставшееся со времен сексуально активной жизни, та живость, неизменно приходившая тогда, когда она знакомилась с новым мужчиной, гадая, что будет дальше, но в то же время уверенная в том, что на самом деле все зависит от нее. Естественно, сейчас об этом не могло быть и речи, ведь так? Однако после третьего коктейля это уже казалось неизбежным. Не хочет ли она посмотреть его номер? Бросив на Нила долгий задумчивый взгляд, Катерина поднялась из-за стола.

— А ты сможешь показать мне католическое рукопожатие.

Раздеваясь и ложась в постель, она думала о Ллойде Кайзере, а не о Джейсоне.

VII

«Я рано ложусь спать»

Полетный план был составлен, самолет заправили горючим. В ожидании команды Смайли и Стелц отправились на стадион смотреть игру «Джайентс». Трэгер взял напрокат маленький грузовичок, и они с Джорджем Уортом несколько раз ходили в часовню, оценивая предстоящую работу. Вроде бы никаких сложностей, если не считать размеров изображения, а также того благоговейного почтения, с каким его нужно было снимать и укладывать в ящик. Дон Ибанес, несмотря на чувства, которые он питал к Богородице — а может быть, как раз именно благодаря им, — теперь торопился как можно скорее возвратить образ в Мехико. Внешне старик почти не выказывал никаких чувств, однако Трэгер чувствовал его напряжение. Сам он был поражен тем, что ему сейчас совершенно случайно предстояло выполнить ту задачу, ради которой его пригласил Ханнан. Из «Эмпедокла» следовали постоянные звонки. Нат следил за ходом приготовлений.

— Трэгер, вы получите за это щедрую премию.

— Как знать? О моем вознаграждении речи еще не шло.

— Скажем так: вы будете счастливы.

Из уст набожного Ханнана странно было слышать слова о том, что деньги могут сделать человека счастливым.

Трэгер решил не ставить Дортмунда в известность относительно своих планов. В предстоящую операцию и так было вовлечено слишком много человек, и это вызывало беспокойство. Однако не было и речи о том, чтобы переправить священный образ в одиночку. Пусть сначала дело будет сделано; тогда можно будет узнать реакцию Дортмунда.

Единственной ложкой дегтя был Нил Адмирари, заявившийся в гости к дону Ибанесу, чтобы посоветоваться с братом Леоне. Они удалились в часовню, и полчаса спустя Адмирари вернулся легким пружинистым шагом.

— Вы ведь католик, Трэгер, не так ли?

— Вы собираете пожертвования?

— В противном случае вы не взялись бы за такую работу.

Естественно, Адмирари не мог знать о предстоящем деле.

Трэгер мысленно пожелал, чтобы журналист поскорее убрался восвояси.

— Я полагал, вы приехали сюда, чтобы встретиться с Катериной Долан.

— Замечательная женщина.

— Как скажете.

— Вы имеете что-нибудь против нее?

— Боже упаси.

Казалось, Адмирари хотел что-то сказать, но затем передумал.

— Она вам помогла? — спросил Трэгер.

— Что вы думаете о Джейсоне Фелпсе?

— Я с ним не знаком.

— Вам никогда не приходило в голову, как у него внешне много общего с доном Ибанесом?

— Нет.

— А вы задумайтесь. Конечно, не близнецы, но очень похожи.

— Усы?

— И рост. А также возраст. — Адмирари помолчал. — Этот Фелпс — странная птица.

— Похоже, Катерине он нравится.

Адмирари отвел взгляд в сторону. Почему он не уезжает? Меньше всего сейчас было нужно, чтобы на месте действия оказался журналист.

Позже, когда Трэгер разговаривал с вернувшимся доном Ибанесом у него в кабинете, ему пришла одна мысль.

— У вас в часовне ведь уже имелась копия образа.

— Конечно.

— Которую вы заменили на оригинал?

— Совершенно верно.

— И что вы с ней сделали?

Дон Ибанес усмехнулся:

— Она у Джейсона Фелпса.

— У Фелпса?

— Но он об этом даже не догадывается. Когда Клара у него работала, я попросил ее спросить у Фелпса разрешение поместить кое-что на хранение к нему в дом.

— Образ.

— Копию, — поправил дон Ибанес. — Очень точную копию.

— Так ведь Фелпс может догадаться, что у него.

— Пенопластовый ящик, подготовленный для переправки реликвии, в точности такой же, как и тот, в котором находится копия. Как только оригинал будет упакован, мы достанем копию и повесим ее на место.

— Кто вам поможет?

— Брат Леоне, хотя у него разорвется сердце при мысли о том, что оригинала здесь больше нет. И Карлос, если он нам понадобится.

— Карлос?

— Садовник. Отец Карлотты.

Карлотта была горничной.

— И Томас.

— О, от Томаса никакой помощи ждать не приходится. У него очень четкие представления относительно того, что должен и что не должен делать личный водитель.

Брат Леоне был старым другом дона Ибанеса, и тот называл его своим «духовным наставником». Трэгер с ним почти не встречался. Монах держался очень замкнуто. Разумеется, он каждый день служил в часовне мессу и иногда обедал в особняке.

— Как и я, он готовится к смерти, — сказал дон Ибанес.

А кто не готовится к смерти? Возможно, не так, как имел в виду дон Ибанес, однако кому удастся полностью изгнать из сознания мысль о том, что он в любую минуту может умереть? В случае Трэгера мысль эта, как правило, сопровождалась различными насильственными методами, способными воплотить ее. Ему не хотелось думать о грустном, от этого не будет никакой пользы, но, просчитывая возвращение оригинала в Мехико, он прекрасно понимал, что тысячи непредвиденных обстоятельств способны расстроить план.

* * *

Наступил вечер, а Адмирари упрямо не хотел никуда уезжать.

— Где вы остановились? — спросил Трэгер, хотя он уже знал, что Адмирари снял номер в «Тореадоре».

— Трэгер, почему бы нам с вами не отправиться туда и не выпить чего-нибудь? Вино — это хорошо, но…

— Я рано ложусь спать.

— Этого я и боялся. Посему захватил с собой вот что. — Открыв чемоданчик, он показал бутылку виски: — Ну, что скажете?

— Разве что по стаканчику. Мне бы не хотелось, чтобы вы возвращались на машине к себе в мотель в стельку пьяным.

Трэгер увел журналиста подальше от остальных, на пустынную террасу.

— Теперь нам осталось только раздобыть пару стаканов и воду.

— А лед?

— С каких это пор хороший напиток стали разбавлять льдом?

— Я думал, это вы мне скажете.

— Если бы знал, то сказал бы.

Наполнив стакан наполовину, Адмирари протянул его Трэгеру. Тот вернул стакан:

— Мне только капельку.

— Тогда мне следовало бы захватить односолодовый виски. И все же Адмирари уступил. Теперь стакан, протянутый Трэгеру, был наполнен лишь на треть. Плеснув в свой стакан воды, Адмирари приветственно поднял его:

— За дам.

— Я полагал, мы одни, — сказал Трэгер, прежде чем пригубить виски.

Шумно выдохнув, Адмирари вытянул ноги вперед:

— У вас есть жена?

— Нет.

— И никогда не было?

— Была.

Будь он проклят, если станет говорить с Адмирари о своей жене. До сих пор Винсент иногда просыпался ночью, услышав ее голос. В темноте можно было представить, что она по-прежнему здесь, лежит рядом в кровати.

— Ну а вы?

— Трэгер, меня можно назвать молодоженом.

— Я гадал, куда вы вчера вечером ездили с Катериной.

— Что вы хотите сказать? — Адмирари едва не расплескал свой виски.

— Шутки у меня получаются плохо.

— Господи, да мы просто ездили в город выпить по коктейлю.

— В «Тореадоре»?

— Между прочим, там неплохой бар. — Адмирари обиженно умолк. — Боже, какая же у меня была распутная жизнь!

— У меня нет желания слушать о ваших похождениях.

— Каких похождениях? — Он заметно встревожился.

— На ком, вы говорили, вы женаты?

— Я не говорил. Ее профессиональный псевдоним — Лулу ван Аккерн.

— Она актриса?

— Журналистка. Я любил ее много лет. — У него в глазах блеснули слезы.

— Почему бы вам сейчас ей не позвонить?

— Не сейчас, позже.

Он имел в виду разницу в часовых поясах?

Отпив еще глоток, Трэгер объявил, что с него хватит. Все равно избавиться от Адмирари быстрее ему бы не удалось. Направляясь к машине, журналист старался убедить себя в том, что трезв как стеклышко. Казалось, он идет по ниточке. Трэгер проследил взглядом, как машина выехала на дорогу.

Прежде чем вернуться в дом, он оглянулся на часовню. Джордж и Клара оставались в городе вместе с грузовичком, который нужно было пригнать сюда в самый последний момент. Трэгер взглянул на часы. До этого момента оставалось шесть с половиной часов. Он отправился спать.

Бывает такой сон, который и сном нельзя назвать, единственный, на какой можно рассчитывать накануне опасного предприятия. Обещала ли переправка образа стать опасной? Если все пройдет как намечено, никакой опасности быть не должно. Трэгер спал, и ему снилось, что он бодрствует, начеку.

VIII

«Я приехал, чтобы помочь»

В три часа Трэгер проснулся, до того как прозвонил будильник. Отключив сигнал, он спрыгнул с кровати. Он был уже полностью одет, поскольку спал в одежде. Выйдя из особняка, Трэгер направился к часовне, затем напрямую через поле к дому Джейсона Фелпса, чтобы забрать ящик с копией портрета. Как договорился дон Ибанес. Перед тем как выйти из-за деревьев, Трэгер остановился, с удивлением увидев в столь поздний час на крыльце силуэт старика. Рядом с ним кто-то был. Трэгер прижал к ноге фонарик, так чтобы тот не мешал своим светом. Сперва ему показалось, что это Катерина. Нет, это был мужчина. Трэгер вернулся назад, обогнул лужайку перед домом дона Ибанеса и вышел на дорогу. Пять минут спустя он прокрался вдоль дома Фелпса и прислушался. Были слышны голоса. Один принадлежал Фелпсу. Трэгер ожидал, что вместе с ним Нил Адмирари. Нет. Вторым был Мигель Арройо!

Выйдя из темноты, Трэгер кашлянул. Арройо испуганно вздрогнул, но Джейсон Фелпс спокойно обернулся.

— Что он здесь делает? — спросил Трэгер.

Фелпс был удивлен его тоном:

— Он переночевал у меня.

— Ночь еще не закончилась.

Арройо, увидев, кто материализовался из темноты, шагнул вперед:

— Я приехал, чтобы помочь.

— Помочь в чем?

Арройо оглянулся на Джейсона Фелпса, тот хмыкнул.

— Я и сам мог бы донести.

Он имел в виду белый пенопластовый ящик, заклеенный скотчем, лежащий на каменных плитах крыльца. Ящик был в точности такой же, как и тот, что Трэгер и Джордж Уорт приготовили для оригинала. Второй ящик сейчас лежал в часовне в ожидании выполнения намеченного.

Трэгер лихорадочно соображал, что ему делать. Он не знал, каким образом Арройо проведал о передаче, и ему не было до этого дела. Инстинкт призывал его отменить план. Если такой сбой произошел на самой первой стадии тщательно просчитанного замысла, это может повлиять на всю цепочку событий. Надо будет как-то отделаться от Арройо. Но не здесь, не сейчас, не на глазах у Джейсона Фелпса.

Подойдя к ящику, Трэгер наклонился и поднял его, после чего направился к тому месту, откуда впервые увидел Фелпса и его спутника.

— Позвольте помочь, — окликнул Арройо, догоняя его.

Не сбавляя шага, Трэгер молча протянул ему один конец ящика. Когда они отошли так, что Джейсон Фелпс уже не мог их слышать, Арройо прошептал:

— Мне сказал Лоури.

Трэгер кивнул. Но Лоури ничего не знал о предстоящем возвращении оригинала в Мехико. Он не мог даже знать о том, что священный образ находится здесь, в Напа-Вэлли. Напрашивалось единственное возможное объяснение. Джордж Уорт. Он сказал Лоури? После чего Лоури сказал Арройо? От Уорта к Лоури, от Лоури к Арройо. Вот такая многоступенчатая комбинация.

Когда они подошли к особняку дона Ибанеса, грузовичок сдавал задом к часовне. Дон Ибанес стоял в открытых дверях базилики. Адмирари был прав, они с Джейсоном Фелпсом действительно были внешне похожи.

Увидев Мигеля Арройо, Джордж Уорт удивился не меньше Трэгера. Отпустив свой конец ящика, Арройо подошел к Джорджу и о чем-то заговорил с ним вполголоса.

— Мигель Арройо?

Дон Ибанес отступил от дверей часовни, пропуская Трэгера с ящиком, в котором лежала копия. За алтарем бросалось в глаза пустое место, освещенное ярким светом. Трэгер положил ящик на последние два ряда скамей.

— Он был у Джейсона Фелпса.

— То есть ему известно…

— По-моему, у меня есть объяснение.

Мигель и Джордж подошли к грузовику. Арройо горел желанием объяснить свое присутствие. Он бросился помочь Джорджу открыть дверь кузова. Трэгер решил провести передачу, как и было намечено. Но у дона Ибанеса была еще одна просьба.

Он провел Трэгера к алтарю, где стоял на коленях Карлос, протянув руки. Опустившись на колени, дон Ибанес знаком предложил Трэгеру последовать его примеру. Молитва старика была краткой. «Мария, Мадонна Гваделупская, благослови и защити этого человека в его предприятии». Склонив на мгновение голову, он старательно осенил себя крестным знамением и начал вставать. Трэгер помог ему подняться на ноги.

Карлос помог перенести пенопластовый ящик с драгоценным содержимым к грузовичку и засунуть его в кузов. Ящик, принесенный Трэгером от Джейсона Фелпса, поставили к алтарю. Находившуюся в нем копию повесят позже.

Кузов грузовичка закрыли; Трэгер пожал руку дону Ибанесу. Из часовни вышел брат Леоне, судя по виду вообще не ложившийся спать. Дон Ибанес что-то ему сказал, и священник поднял руку в благословении. Арройо перекрестился, затем поднес руку к губам и поцеловал большой палец.

— Я хочу поехать с вами.

— Даже не надейтесь.

Отстранив его, Трэгер сел за руль. Джордж Уорт устроился рядом с ним. Трэгер решил изменить план. Все нужно делать проще, проще.

— Джордж, я поеду один. Вам незачем ехать со мной.

— Но мы…

— Вы вооружены?

— Разумеется, нет.

— Именно это я и имел в виду. Вылезайте, Джордж.

Арройо буквально вытащил Джорджа из кабины и с силой захлопнул за ним дверь. Раз он не может поехать, Джордж также не поедет, правильно?

Включив передачу, Трэгер проехал через лужайку к дороге, видневшейся впереди в первых робких намеках на новый день. Проезжая мимо особняка, он увидел на пороге Клару, прекрасную в одном халате.

* * *

Трэгер колебался, когда брал напрокат грузовичок. Хватило бы и пикапа с крытым кузовом или универсала, у которого можно было бы сложить задние сиденья. Однако броское и очевидное нередко бывает лучшей маскировкой. Когда ценные произведения искусства перевозят из одного музея в другой, всегда бывает вторая машина, привлекающая к себе внимание, тем самым вводя в заблуждение потенциальных грабителей. Что ж, в данном случае грузовичок отвлекал внимание, но в то же время играл главную роль. Двигатель был оснащен регулятором, ограничивающим скорость пятьюдесятью пятью милями в час, что было хорошо на горных дорогах, однако, когда Трэгер выехал на автостраду, ограничение скорости стало действовать на нервы. Надо было бы отключить регулятор. Трэгер покачал головой. Такой грузовичок на дороге — самое обычное дело, но грузовичок, выжимающий семьдесят или семьдесят пять миль в час, обязательно привлечет к себе внимание.

Несомненно, он правильно предположил, каким образом Мигел Арройо проведал о передаче. А как еще он мог об этом узнать? Однако всю дорогу до аэропорта Трэгер находил изъяны в своем объяснении. Джордж Уорт обитает в другом мире, но не может же он быть настолько глуп. Да, этот человек предпочитает раздавать беднякам бесплатную похлебку, даже если это и означает разрыв с Кларой Ибанес, но такие люди встречаются. Идеалисты. Опасные.

Еще труднее было представить, что Лоури передает это известие Арройо. Впрочем, труднее ли? Трэгер вспомнил, как настойчиво Лоури призывал его встретиться с Арройо, как раз перед тем как пришел вызов вернуться в Вашингтон. И в этом случае покушение, о котором раструбили средства массовой информации, все больше и больше напоминало хорошо спланированный спектакль, призванный отвлечь внимание.

Приближался утренний час пик, по определению самое сумасшедшее время дня на дорогах. Мимо непрерывным потоком проносились машины, и даже в крайнем правом ряду Трэгеру постоянно сигналили, мигали фарами, после чего разгневанный водитель обгонял грузовичок, проклиная его последними словами. Это отвлекало мысли Трэгера от проблемы Арройо.

Как раз сейчас копию устанавливали за алтарем часовни дона Ибанеса. Трэгер представил себе, как Клара работает вместе с отцом и молодыми людьми. Брат Леоне выполняет свой обет. Он поклялся провести время до возвращения образа в Мехико в молитвах и воздержании. Трэгер находил в этом утешение. Он понятия не имел, как Бог обрабатывает обращенные к нему просьбы, но готов был поспорить, что молитвы брата Леоне достигнут Всевышнего без задержки.

Стали появляться знаки, указывающие на приближение аэропорта. Трэгер тщетно надавил на газ, однако грузовичок и так уже выдавал всю скорость, разрешенную регулятором. Двадцать миль, затем десять, и, наконец, Трэгер свернул с автострады и направился к территории, отведенной для частных самолетов. В башне диспетчерской были открыты все окна. Наверху горел прожектор. Трэгер выехал на бетонку и подкатил к самолету Игнатия Ханнана, уже вывезенному из ангара. Приблизившись к самолету, он помигал фарами. Открылась дверь, и выпрыгнул Джек Смайли.

Если все остальное пройдет так же гладко, как и доставка ящика до самолета, перспектива выглядела вполне хорошо. Вдвоем со Смайли они вытащили ящик из грузовичка, подняли его на борт самолета и поставили в проходе кабины.

— Вылет разрешен? — спросил Трэгер у Смайли.

Поднятые вверх большие пальцы. Смайли был в модных темных очках, фуражка сдвинута под нужным углом. Войдя в салон, он направился вперед. Бренда Стелтц уже сидела в кабине и завершала предполетную подготовку.

— Кто победил? — окликнул Трэгер пилота.

Тот повесил очки на ухо.

— Я застрял здесь.

Вернув очки на место, Смайли прошел в кабину и занял свое место. Ну-ну.

IX

«Как давно вы летаете?»

Когда самолет подкатил к началу взлетно-посадочной полосы, Трэгер почувствовал, как напряжение покидает его. Он слышал, как Смайли разговаривает по радио с диспетчерской. Что ж, вчера вечером пилоту не повезло; пусть ему повезет сейчас. Однако гораздо больше Трэгер рассчитывал на молитвы брата Леоне.

Остановившись в начале взлетно-посадочной полосы, самолет постоял минуты две, после чего Смайли дал полный газ, и самолет покатил вперед, набирая скорость. В иллюминатор Трэгер увидел промелькнувшие мимо машины и здания, прожектор на башне диспетчерской подмигнул, и самолет поднялся в воздух. Трэгер откинулся назад. Разве что-нибудь сравнится с тем ощущением, которое испытываешь, когда самолет отрывается от земли и, задрав нос в небо, поднимается все выше и выше? «У нас все получится», — подумал Трэгер. Все будет просто замечательно, как и было запланировано. Идеально. По крайней мере, на несколько минут тревоги и сомнения покинули его.

Поднявшись на пять тысяч футов, Смайли начал выполнять плавный поворот в сторону океана, продолжая набирать высоту. Какое-то время внизу виднелись огни города, но затем они исчезли. В первых лучах восходящего солнца сверкнул мост через залив Золотые Ворота. Потом внизу не осталось ничего, кроме бескрайней водной глади. Первое время еще были видны огоньки рыбацких лодок, но затем осталась одна вода, все более отчетливо различимая в свете нового утра. Отстегнув ремень, Стелтц прошла назад.

— Все прошло хорошо?

Она сняла фуражку и распустила гриву золотистых волос. Даже форменный мундир не скрывал ее женские формы.

— Пока что да.

Стелтц засуетилась на маленькой кухоньке. Вскоре салон наполнился ароматом свежего кофе.

— Кто вчера победил? — спросил Трэгер.

Обернувшись, Стелтц изобразила было высокомерное негодование, затем попробовала притвориться, будто ничего не поняла, и, наконец, улыбнулась.

— Мы победили.

Ну-ну. Возможно, Смайли просто поступил как джентльмен.

Стелтц протянула Трэгеру кофе в кружке с логотипом «Эмпедокла».

— Как давно вы летаете?

— С тех пор, когда была еще маленькой птичкой.

— Так долго?

Стелтц мило наморщила носик. Взяв две кружки, она прошла в кабину, но не стала закрывать за собой дверь.

Какое-то время назад Трэгер выработал теорию, что в его возрасте уже можно восхищаться женской красотой, не опасаясь потерять свободу. Однако в этой теории было два недостатка. Во-первых, она была неверна, а во-вторых, то, что он называл свободой, не соответствовало высоким стандартам этого слова. Вот уже несколько недель Трэгер находился в окружении привлекательных женщин, молодых и не очень молодых, однако женская красота является вещью двусмысленной. Лора Синклер, урожденная Берк. Карлотта. Клара Ибанес. Катерина Долан. И Стелтц. Теперь Трэгер был даже более восприимчив к таким женщинам. Его теория была верна только в том, что он действительно получал удовольствие, наблюдая со стороны за увлекательными взаимоотношениями полов.

* * *

Остров Санта-Каталина уже давно стал излюбленным местом моряков, а также таких людей, как писатель Джон Стейнбек, актер Хамфри Богарт и прочие голливудские знаменитости. Когда-то попасть сюда можно было только морем, но не так давно здесь появился аэродром, к которому сейчас и снижался самолет Ханнана. Единственный смысл этой промежуточной остановки заключался в том, чтобы занять позицию для последующего захода в воздушное пространство Мексики через Нижнюю Калифорнию. Таким образом, у Смайли появится предлог совершить непредусмотренную посадку в Мехико. Неисправность приборов, ничего серьезного, просто будет на что пожаловаться техникам наземного обслуживания, пока те заправляют самолет горючим; те это запомнят и при необходимости подтвердят, если из-за непредусмотренной остановки поднимется шум. Стелтц оставалась в своем кресле. Обернувшись, она подняла кружку с кофе:

— Мы уже почти на месте.

— Кто вчера одержал победу в матче?

— Я же вам говорила. Мы.

— Кто это «мы»?

— «Джайентс»! Кто же еще?

Трэгер решил, что ему нужно было прочистить голову. Может быть, переговорить с братом Леоне. Он вспомнил, как Нил Адмирари уединился в часовне вместе со священником, после чего вернулся легкой пружинистой походкой. И еще он вспомнил реакцию Адмирари на упоминание Катерины Долан. Боже милосердный, определенно, ему просто необходимо прочистить голову. Проклятие холостяка заключается в том, чтобы воображать, будто все вокруг резвятся, словно сумасшедшие. Смайли и Стелтц расхохотались бы, узнав о его подозрениях. Разве не так?

В конце концов Трэгер принес извинения даме, чей чудодейственный образ стоял в проходе, упакованный в пенопласт. Ему стало стыдно. На протяжении нескольких недель из-за этого образа кипели страсти, лилась кровь и разбивались сердца простых верующих. Трэгер мысленно произнес несколько молитв, в том числе одну за свою жену — упокой, Господи, ее душу.

X

Оркестр исполнял Дворжака

Аэропорт мексиканской столицы расположен в нескольких милях от города, однако уже на подлете к нему стал виден Мехико, раскинувшийся в огромной чаше в горах. Город был затянут дымкой ядовитых испарений. Смайли переговаривался с диспетчерской на так называемом «флинглише»[68], международном языке авиации, в котором Шекспир не понял бы ни одного слова. Мощный маленький самолет начал снижение, заходя на посадку. Трэгер ощутил удовлетворение, услышав стук выпущенных шасси. Он старался гнать прочь восторженное возбуждение при мысли о том, что скоро его задание будет завершено.

Руководствуясь указаниями диспетчера, Смайли направил самолет к встречающей толпе. Трэгер увидел оркестр, плакаты, священников в парадном облачении, епископа в митре с посохом. В плане ничего этого не было. Им предстояло быстро и скрытно приехать в храм, вернуть образ на место и только потом заявить обо всем во всеуслышание. Трэгер предвкушал ту роль, которую ему предстояло тогда сыграть, объясняя, как прошло возвращение святыни.

Смайли медленно подкатил к встречающим, бросившимся навстречу. Заглушив двигатели, он вопросительно обернулся к Трэгеру:

— Вы этого ожидали?

— Наверное, они узнали, что «Джайентс» повезло.

Стелтц прищурилась.

Смайли полностью включил тормоза, Стелтц прошла назад, открыла дверь и спустила трап. С помощью Смайли Трэгер вытащил в дверь пенопластовый ящик. Когда они стали спускаться по трапу, заиграл оркестр. К ним навстречу шагнул священник в стихаре, размахивая кадильницей, остановился, развернулся и повел их к епископу. В одном движении все опустились на колени. Оркестр исполнял Дворжака, «Возвращение домой». Трэгер почувствовал, как у него комок подкатил к горлу.

Опираясь на посох, епископ с помощью нескольких священников поднялся на ноги. Приблизившись к пенопластовому ящику, который теперь держал один Трэгер, он поцеловал его. Согласно плану, Смайли и Стелтц предстояло через несколько минут снова подняться в воздух и продолжить полет.

Трэгер передал упаковку четырем монахам в черных клобуках, монахам из собора. Перевезти образ в храм предстояло на машине, похожей на катафалк. Епископ трижды благословил Трэгера, осеняя его крестным знамением. Винсенту сказали, что он может сесть рядом с водителем, и он забрался в кабину. Шофер одарил его ослепительной улыбкой в сто киловатт. У него на голове была фуражка, чем-то напоминающая головной убор Смайли. Епископ и сопровождение расселись по машинам, и начался парад.

Ибо это был самый настоящий парад. Длинная колонна петляла по улицам Мехико, вдоль которых выстроились плачущие, ликующие толпы. Епископ без митры появился в люке в крыше автомобиля, раздавая благословения направо и налево. Несомненно, это было знаменательное событие, разве не так? Образ, чье похищение вызвало столько горя, возвращался на свое место за алтарем храма. Скоро перед ним снова потекут рекой паломники, вознося благодарственные молитвы покровительнице Мексики и всей Латинской Америки.

Наконец процессия, разрастаясь в длине, добралась до просторной площади перед храмом. Епископ, снова в митре, священники в парадном облачении, монахи в рясах, тысячи туристов вошли внутрь следом за Трэгером и пенопластовым ящиком. Винсент держал ящик высоко над головой, несмотря на его неудобные размеры, так же как священник несет Библию, чтобы читать ее с кафедры.

Трэгер прошел по центральному проходу к алтарю. Остановившись, он опустил ношу на пол. И тотчас же его окружили со всех сторон. Телеоператоры навели свои камеры, готовые запечатлеть торжественный момент. Епископ кивнул Трэгеру, и тот достал нож и опустился на колено. Разрезая скотч, скрепляющий днище и крышку ящика, он чувствовал, будто принимает участие в какой-то особой церемонии. Когда лента был полностью разрезана, Трэгер снял крышку и отступил в сторону. Его место занял священник, преклонивший колени. Двое монахов приблизились к ящику, чтобы извлечь образ.

У одного из них был большой нагрудный крест — вероятно, это был настоятель монахов, которым вверили хранение святыни. Как и епископ, он опустился на колени. Но лишь на мгновение. Епископ ждал, пока несколько монахов возьмут реликвию. Внезапно монах с большим нагрудным крестом, по-видимому занимавший главенствующее положение, с криком отпрянул назад. Трэгер не понял, что он говорит. Но епископ понял. Выронив посох, он устремился прочь, расталкивая священнослужителей.

Остановившись, епископ повернулся к Трэгеру, и в его глазах сверкнул гнев, смешанный с ужасом.

— Это копия! — воскликнул он. — Это лишь копия!

Глава 03

I

Смерть гринго!

Все средства связи от спутников до слухов, передающихся из уст в уста, со всем, что посредине, распространили известие о попытке совершить обман в храме Мадонны Гваделупской.

Те, кто набился в собор в надежде увидеть, как священный образ поднимают обратно на свое место, были в ужасе. Епископ в торжественном облачении со слезами рухнул на пол храма.

Копия! Это было самое настоящее мошенничество.

Жуткая правда волной распространилась по храму и выплеснулась толпе, собравшейся на площади.

Ее разнесли повсюду радио и телевидение.

Через считаные минуты о случившемся уже было известно по всему миру. И за его пределами. Один из членов экипажа космического корабля НАСА, находящегося на орбите, уроженец Гвадалахары, узнал эту новость, когда они пролетали над Центральной Америкой. А среди кнопок, тумблеров и шкал приборов был образ Мадонны Гваделупской. Астронавт перекрестился и поцеловал большой палец. Остальные члены экипажа склонили головы. Меньше чем через час СЗГС[69] выступил с заявлением, протестуя против этого разрушения стены, отделяющей Церковь от государства, совершенного в открытом космосе.

Люди снова высыпали на улицы. Никогда прежде города Латинской Америки не видели ничего подобного, ни во время революций, ни во время чемпионатов мира по футболу, ни во время карнавалов, ни даже тогда, когда пришло известие о самом ограблении.

Оскорбление и святотатство были подняты на новую ступень. Терпеть это и дальше было уже невозможно.

* * *

С момента похищения священного образа прошел уже почти целый месяц, и интенсивность реакции начинала потихоньку спадать, хотя в сердцах людей продолжала тлеть негодующая ярость. Нужно ли говорить, что участники вооруженных столкновений вдоль северной границы, осенявшие себя крестным знамением, беря в прицел другое существо, сотворенное по образу и подобию Бога, могли давать выход своему гневу более непосредственным способом, приносящим удовлетворение. Они сражались не ради себя и не ради Мексики. О нет, они делали это ради Богородицы.

И снова люди двинулись в крестовый поход во имя тех же целей. Защита священных мест, связанных с событиями в жизни Господа нашего. Поиски истинного креста и гвоздей, которыми было прибито его священное тело. Были ли эти дела менее благородными, чем борьба с оружием в руках за возвращение священного образа Мадонны Гваделупской?

Хотя, разумеется, в этот вооруженный конфликт были вовлечены и наемники с искателями приключений, подавляющее большинство с обеих сторон составляли истинно верующие. Но разве может стремление к надежным границам сравниться с любовью к Богоматери?

Даже в тех районах, где было пролито больше всего крови, вооруженные стычки стали значительно более редкими; противники перешли от наступательных действий к оборонительным. Можно было даже предположить, что наступило длительное перемирие. Но, возможно, именно такими и должны быть надежно перекрытые границы. Мир определяется как установление порядка и спокойствия. Для тех, кто воюет, мир — это когда в тебя не стреляют.

На дипломатическом фронте продолжалась кипучая деятельность. От американского правительства требовали вернуть то, чего у него не было. Латиноамериканские государства призывали хорошенько наподдать янки. Маргинальные политики громогласно выкрикивали оскорбления. И тем не менее нужно было признать, что через четыре недели после кощунственного преступления в храме в Мехико первоначальный накал начал затихать.

Но вот теперь была совершена грубая попытка обмана!

Возвращение образа планировалось осуществить в обстановке строжайшей тайны. Разумеется, монахам было об этом известно. Однако, учитывая деликатность операции, все публичные заявления должны были быть сделаны уже после всего. Такими условиями дон Ибанес обговорил возвращение чудодейственного образа Мадонны Гваделупской. Но что такое секрет — просто некая вещь, о которой тебе сообщили и попросили больше никому не говорить. Тайна просочилась. Сначала просто слухи, затем усиленные слухи. Паломники, в оцепенении слонявшиеся по площади и внутри храма, ощущали потерю особенно остро. Где та Богородица, поклониться которой они прибыли сюда, нередко издалека? Все надеялись на самый благоприятный сценарий. Скоро все снова станет как было прежде. Разве возвращение ее образа — слишком большое чудо, которое нельзя ждать от Богородицы?

Настоятель известил епископа. Это казалось само собой разумеющейся вежливостью. С самого момента ограбления поведение епископа служило образцом для подражания остальным. Похищение явилось оскорблением, преступлением, кощунством. Вне всякого сомнения. Но как получилось так, что оно смогло произойти? Пусть другие, крепкие задним умом, говорят о недостаточных мерах безопасности в храме. Пусть кто-то даже ворчит на монахов, заботящихся о святыне. Епископ вышел на площадь в парадном облачении, развел руки, поднял к небу заплаканное лицо и взял всю вину на себя.

Это я согрешил.

Это я воспринимал как должное присутствие твоего священного образа, как будто он нам принадлежал.

Эта страшная традегия была послана как знамение и предупреждение. Отсутствие образа Богородицы привлекало внимание к отсутствию ее самой в сердцах.

Это публичное покаяние епископа в большей степени, чем что бы то ни было, утихомирило страсти в городе, во всей стране и за ее пределами. Оно воззвало напрямую к духу смирения, скрытому в каждом сердце, качающем кровь хотя бы с малейшей примесью индейской.

Последовали великие подвиги аскетизма. Многие постились. Некоторые ползли на коленях через площадь к храму. Два человека тащили огромный крест на протяжении двухсот миль. Поочередно сгибаясь под тяжкой ношей, они бросили жребий, определяя, кому суждено быть распятым в храме. Лишь своевременное вмешательство сил безопасности, после трагедии находившихся в состоянии повышенной готовности, предотвратило осуществление этого уговора.

Однако это событие пленило умы и воображение миллионов. Епископ навестил обоих, одного в тюрьме, другого в больнице, где тот поправлялся после большой потери крови. Один гвоздь задел артерию. Когда епископ благословил раненого, тот благословил его в ответ. Своей здоровой рукой. В прессе его окрестили «добрым грабителем».[70]

* * *

И вот, когда молитвы и акты покаяния наконец получили ответ, когда процессия со святым образом, все еще упакованным в белый пенопласт, медленно вошла в храм, увлекая за собой толпы верующих, казалось, к небу вознеслось дружное многоголосое «аллилуйя».

Она вернулась! Она снова с нами!

Бусы четок быстро заскользили через согнутые указательные пальцы, отсчитываемые большими пальцами. Santa Maria, Madre de Dios, ruega рог nosostros pecadores.

Ожидание, нарастающая радость, выражение полной и окончательной благодарности за это великое событие уже готовы были вырваться на свободу — и вдруг фьють. Первой реакцией стало опустошение. Огромная толпа, собравшаяся на площади, словно обмякла, как обмяк, падая на пол, переполненный горем епископ.

А затем последовала ярость.

Бешеный гнев.

Вскоре начнется неудержимый вооруженный натиск на север, через Сонору и дальше через границу, нацеленный на Финикс. Через неделю улицы Финикса заполнятся толпами людей, неотличимых от тех, что заполняют улицы городов Центральной и Южной Америки. Сброд оборванцев заявит о том, что взял в свои руки один из крупнейших городов американского юго-запада — это будет означать захват главных административных зданий и телестанции.

Однако пока это еще было в будущем.

На следующий день в Вашингтоне было взорвано самодельное устройство, причинившее ущерб так называемому национальному собору. Лишь два сенатора выразили сожаление в связи с этим событием. Тот, кто решил, что это неуклюжее подражание английским соборам олицетворяет религиозные верования американцев, сильно ошибся. Даже СЗГС не отнесся всерьез к утверждению о том, что этот собор можно сравнить, скажем, с собором Парижской Богоматери, где по главным государственным праздникам молится даже самый распутный президент, стоя на коленях на подушечке на виду у всех своих любовниц.

Когда был осквернен оскорбительными надписями мемориал Линкольна, реакция последовала более сильная.

Министерство внутренней безопасности подняло уровень опасности до максимума.

В Мехико как заклинание повторялось требование немедленно свершить правосудие над гринго, который пытался осуществить этот кощунственный обман.

Смерть гринго!

Вздернуть его!

И вообще: идем на север!!

II

Только хороший план мог завершиться таким провалом

А гринго был в бегах.

После того как епископ, увидев содержимое вскрытого пенопластового ящика, вскрикнул, давая выход проникнутому болью разочарованию, хлынувшая вперед толпа оттеснила Трэгера в сторону. Он попятился назад, споткнулся и едва не упал. Другой на его месте начал бы лихорадочно соображать, что сказать в свое оправдание епископу, когда тот придет в себя. Но только не Трэгер. Тот сразу сообразил, что операция закончилась полным провалом.

Через считаные минуты он уже был на улице, мысленно проклиная себя за то, что сам отправил Смайли в Майами. Тот сейчас подлетает к конечной цели, уверенный в том, что Трэгер наслаждается триумфом возвращения образа. Бывший агент же направился на север. У него из головы не выходило то, что произошло в часовне дона Ибанеса. Когда произошла подмена пенопластовых ящиков?

Однако это может подождать. Сначала нужно как можно скорее выбраться ко всем чертям из этой страны. Его выставили идиотом, однако ему уже приходилось чувствовать себя дураком — не в такой степени, но близко к тому. Стащив на ходу пиджак, Трэгер отдал его нищему. Он расстегнул рубашку. Проходя мимо лавки с головными уборами, прихватил с нее мягкую фетровую шляпу. У другого уличного торговца Трэгер стащил шерстяной плащ и сандалии. В переулке он снял полуботинки и переобулся в сандалии, о чем ему предстояло пожалеть в ближайшие несколько часов. Женщина, получившая от Трэгера полуботинки, очень удивилась, но тотчас же прижала их к груди и накрыла шалью. Окруженный людским морем, Трэгер настойчиво двигался вперед.

В миле от собора Винсент увидел вооруженных людей, забирающихся в кузов грузовика. Он запрыгнул через борт, сел, подобрав колени к груди, и надвинул шляпу на лицо. Когда грузовик выехал за пределы города, Трэгер спрыгнул, прихватив винтовку и патронташ у одного из добровольцев, который снял их, чтобы устроиться поудобнее в кузове трясущегося грузовика.

Трэгер упорно двигался на север. Дорога от Мехико до Соноры у самой границы с Аризоной на всем протяжении была заполнена отрядами молчаливых решительных людей. Одетый так же, как они, вооруженный, Трэгер был неотличим от остальных. Когда к нему обращались, он бурчал что-то нечленораздельное или просто молча сплевывал, иногда и то и другое вместе. Отвечать он даже не пробовал. Его испанский порядком заржавел; к тому же этот язык был не похож на тот, на котором говорили вокруг.

Несколько раз Трэгер залезал в грузовики, заполненные угрюмыми мужчинами. Однажды его подвезли на повозке, такой маленькой, что он задевал болтающимися ногами землю. В конце концов Винсент решил, что это удовольствие может оказаться слишком дорогим. Уж лучше идти пешком.

Стояла уже глубокая ночь, когда бесформенная масса, частью которой стал Трэгер, наконец достигла границы — многотысячный поток, прорвавший слабый заслон спешно поднятых подразделений национальной гвардии. Многие двинулись дальше, чтобы вскоре объявить о захвате Финикса.

Добравшись до гостиницы «Красная крыша», Трэгер с трудом выбил номер и заперся в нем. Единственным, с чем он не собирался расставаться ни при каких обстоятельствах, был сотовый телефон. Включив его, Винсент пролистал адресную книгу, нажал кнопку вызова и стал ждать, пока где-то далеко в Нью-Гемпшире звонил телефон.

Он сбросил вызов до того, как ему ответили. Доложить человеку, нанявшему его на работу? Трэгер больше не считал, что он должен придерживаться договора с Игнатием Ханнаном. Отныне он будет работать только на самого себя. Это его выставили на посмешище, а не Ханнана. Мысль позвонить Дортмунду пришла и ушла. Сначала нужно будет подумать, восстановить то, каким образом его обвели вокруг пальца.

Трэгер просмотрел заново все этапы плана, казавшегося таким хорошим. Это действительно был отличный план. Только такой план мог завершиться таким провалом. Перед глазами у бывшего агента навязчиво всплывало лицо Мигеля Арройо. Когда он наткнулся на Мигеля, стоявшего вместе с Джейсоном Фелпсом в тени у крыльца дома удалившегося на покой профессора, ему следовало немедленно отменить операцию. Предположение о том, каким образом Арройо проведал о намеченной передаче образа, оставалось лишь предположением. Уорт сказал Лоури, а Лоури сказал Арройо. Если первая часть этой цепочки выглядела хоть как-то правдоподобно, вторая просто не имела смысла. С какой стати Лоури, если Уорт и сообщил ему что-то, передавать это Мигелю?

В таком случае что же произошло?

Арройо сыграл ключевую роль в переправке оригинала образа Мадонны Гваделупской из Мехико в часовню в поместье дона Ибанеса. Возможно ли, что старик, движимый благородством, решил посвятить Арройо в свой план? Но почему в таком случае он не поставил об этом в известность Трэгера?

Однако все это может подождать. Трэгер снова лег в кровать, шаг за шагом перебирая в уме случившееся. Какие-то подозрения могла пробудить аренда грузовичка. И заказ пенопластового ящика. Конечно, он исходил из того, что те, кто высадился из «Чинука» и нагрянул в тайное логово Теофилуса Грейди, по-прежнему остаются в игре. Именно они или их дружки прикончили Моргана, только чтобы обнаружить, что он пытался продать не оригинал образа, а лишь копию. А затем эти люди также попытались прибрать к рукам миллион Ханнана, но в конечном счете получили чемоданчик с одеждой Рея Синклера? Захват Грейди явился для них новым разочарованием. В конце концов, они были вынуждены поверить предводителю «Мужественных всадников». Пропавшего образа у него не было. Так что их поиски должны продолжаться.

Самой неприятной была мысль о том, что все действия Трэгера в Напа-Вэлли несомненно находились под наблюдением.

И тут Винсент вспомнил свое удивление, с каким выслушал слова дона Ибанеса о том, что копия образа, висевшая в часовне, теперь находится на хранении у Джейсона Фелпса. И именно эту копию он отвез в аэропорт, чтобы Смайли доставил ее самолетом в Мехико?

Но где в таком случае сейчас находится оригинал? Снова висит за алтарем в часовне дона Ибанеса? Несомненно, старик отличил оригинал от простой копии с такой же легкостью, с какой это сделал епископ. Трэгер вспомнил, с каким спокойствием дон Ибанес отнесся к известию о похищении священного образа из храма. Ну конечно. Он с самого начала был в курсе. Значит, и на стоянке в аэропорту Сан-Франциско дон Ибанес знал, что лишь принимает участие в игре. Выкупить копию образа, который на самом деле висит у него в часовне? Уж если кто-то и обманул Трэгера по-крупному, то это дон Ибанес. Однако его мысли упорно возвращались к Мигелю Арройо.

Если у него и оставались прежде какие-то сомнения, теперь он точно знал, куда ему направиться.

III

Заранее предопределенные последствия правильной политики свободной торговли

Реальность — это то, что появляется на телевизионном экране, и с самого начала события на юго-западе были сведены до размеров этого экрана; ожесточенные кровопролитные стычки превратились в разрозненные пустяковые инциденты. Но уж теперь-то масштабы проблемы будут осознаны, в Палате представителей и в Сенате поднимутся патриоты, требующие не новых слов, а действий. Однако этого не произошло, если не считать выступлений Гюнтера и некоторых других маргинальных законодателей. Это стало понятно, когда появилась вдумчивая статья, написанная гипотетическим государственным секретарем гипотетической новой администрации для журнала «Международные отношения», но выложенная в Интернете, поскольку в данных обстоятельствах хладнокровное ожидание печатной публикации было просто неприемлемо.

Автор объяснял, что происходящее сейчас в свое время предвидели обе партии, принимая закон о Североамериканской зоне свободной торговли. Этот закон был разработан в надежде на создание единой гигантской зоны свободной торговли, которая простиралась бы от Аляски и арктических районов Канады через Соединенные Штаты и Мексику до самого Панамского канала. Единая экономика, однако требования свободы предпринимательства привели бы и к политическому союзу. Возможно, это было не вполне ясно республиканцам, первоначально выдвинувшим предложение, против чего тогда выступали демократы, однако именно демократическая администрация проработала закон, намечая пути, по которым товары будут беспрепятственно перемещаться на север и на юг, и предложила законопроект об иммиграции, призванный стать огромным шагом к политическому объединению. К сожалению, закон об иммиграции пришлось отложить в долгий ящик, когда за него взялись демагоги из средств массовой информации. Но это была еще только задержка, а не окончательное поражение. Какими бы ни были противоречия между партиями — а автор признавал, что они были многочисленными и глубокими, такими же глубокими, как пропасть между богатыми и бедными, — в этом вопросе обе партии выступали единым фронтом. Так называемые вторжение в Аризону и окружение Сан-Диего явились не чем иным, как заранее предопределенными последствиями правильной политики свободной торговли.

Гипотетический государственный секретарь в гипотетической администрации, у которой почти не было шансов победить на выборах, говорил обо всем этом как о чем-то само собой разумеющемся.

Губернаторы штатов Аризона и Нью-Мексико, вылетевшие в Вашингтон — кое-кто поговаривал, что они бежали в Вашингтон, — выразили свое разочарование и неодобрение. Разумеется, захватчики объявили о том, что оба губернатора смещены со своих постов. Больше половины полицейских штата Аризона перешли на сторону захватчиков, вместе со своими машинами и всем оборудованием. На машинах на смену надписи «Штат Аризона» пришла надпись «Республика Аризона». Представители новых властей спешно искали кого-нибудь, с кем можно было бы обсудить оказавшиеся под угрозой пенсии и медицинские страховки.

Две главные политические партии заключили перемирие, и средства массовой информации торжествующе провозгласили, что наконец-то был услышан голос большинства. В десятках избирательных округов начались процедуры отзыва депутатов. Новые партии росли как грибы, и среди них было изрядное количество поганок. От Дакот до Каролин формировались независимые ополченческие отряды.

Белый дом объявил об успешном завершении операции на Ближнем Востоке. Ирак снова стал свободной и демократической страной.

Однако на родине этих самых свободы и демократии, принесенных на Ближний Восток, положение дел становилось все более мрачным. Национальная конференция католических епископов обсуждала вопрос слияния с собратьями-епископами по ту сторону того, что когда-то было южной границей Соединенных Штатов. На первом же заседании вопрос был торжественно поручен покровительству Мадонны Гваделупской. Большинство приходских газет на юго-западе теперь использовали в качестве основного языка испанский, отводя англоязычным читателям лишь несколько колонок.

Так началась, хотя и непреднамеренно — дальнозоркие прелаты пытались разглядеть что-то в смутно виднеющихся вдали лесах, при этом теряясь в окружающих их трех соснах, — политизация ярости, выплеснувшейся, когда шайка вооруженных боевиков похитила священный образ Мадонны Гваделупской. Этот образ, где бы он ни находился, принадлежал покровительнице обеих Америк. Упаси, Господь, как бы ей не пришлось стать источником распрей между теми, кто ей поклонялся.

В Сенат была представлена резолюция, в которой утверждалось, что Мадонна Гваделупская была символом не только латиноамериканцев, но и гринго. (Именно это слово и было использовано в резолюции.) Разумеется, она была отклонена.

«Мужественные всадники» Теофилуса Грейди снова мчались вдоль границы, их число многократно возросло за счет новых горячих сторонников. Пол Пуласки выступил в Конституционном зале в Филадельфии, рассказав о роли, сыгранной в образовании Соединенных Штатов первыми минитменами. Им противостояли лоялисты[71], однако в конечном счете свобода восторжествовала, и родилось новое государство. Наследники этих лоялистов сейчас среди нас, предупредил Пуласки, и они проникли во все уровни власти. По сути дела, они похитили республику. Пришло время решительных действий.

В Ричмонде спешно провозглашенная ассамблея объявила новое отделение южных штатов вследствие вопиющей неэффективности и отсутствия патриотизма со стороны федерального правительства. Тотчас же было приписано дополнение к этой декларации, в котором подчеркивалось, что о возрождении рабства речь не идет. На острове в гавани Чарльстона, где находится форт Самтер, начали появляться люди в серых мундирах.[72]

* * *

За всем этим штурмом и натиском все как-то забыли про священный образ Мадонны Гваделупской.

Мигель Арройо перенес свою штаб-квартиру в здание отделения «Справедливости и мира» в Сан-Диего, жадно следя за развитием событий.

IV

«Можно захватить его с собой?»

— Где Винсент Трэгер?

Игнатий Ханнан задал этот вопрос Лоре и Рею Синклерам, посвящая их в тщательно проработанный план, которым дон Ибанес поделился с основателем «Эмпедокла». Смайли связывался с Ханнаном из Санта-Каталины, а затем из аэропорта Мехико, во втором случае сказав только: «Finito»[73], — и этого было достаточно. Затем после короткой остановки в Майами самолет вылетел на север. За штурвал села Стелтц, а Смайли отправился вздремнуть в салон. Однако именно он посадил самолет в аэропорту Манчестера и подкатил его к ангару «Эмпедокла». Ханнан их не встречал. Из Мехико поступили известия о катастрофе.

Ханнан связался со своими деловыми партнерами в Мексике, выясняя, что же там произошло, во имя всего святого. Он слушал и не мог поверить своим ушам. Трэгер доставил не тот ящик! Такой продуманный план, такое безукоризненное выполнение — Ханнан гордился Смайли и Стелтц; надо будет сказать им об этом, как только он немного поостынет, — и затем, после триумфальной процессии к храму, известив всех о предстоящем радостном событии, епископ получил от Трэгера копию чудодейственного образа и рухнул без чувств на пол. Разверзлась преисподняя. Всеобщее смятение продолжалось несколько часов. Хорошо хоть епископа удалось забрать из храма целым и невредимым. Его посох оказался разломан на несколько частей.

— Что известно о Трэгере? — спросил Ханнан.

Никто из его источников ничего не знал, поэтому Ханнан обратился с этим вопросом к Лоре и Рею, сидевшим напротив. Рей был обижен тем, что их оставили за бортом. Однако Лора, увидев, чем все это закончилось, обрадовалась.

— Он нас обманул, — заявил Нат, обдумывая это предположение.

— Это бессмысленно.

— В этом деле все бессмысленно.

— Зачем Трэгеру браться за выполнение плана, о котором ты нам сообщил только что, если он не собирался доставлять оригинал на место?

— Ты полагаешь, его самого обманули?

— Это уже больше похоже на правду, Нат. — Рей закинул ногу на ногу, что у него означало готовность выслушать возражения.

Лора же никак не могла поверить в то, что все это время оригинал находился в руках дона Ибанеса. Происходили беспорядки, лилась кровь, вся страна трещала по швам, а старый идальго мог бы прекратить все это в одно мгновение. Все это Лора высказала вслух.

— Должно быть, у него были свои причины, — сказал Ханнан.

— Хотелось бы узнать, какие именно.

Нат взял было трубку, затем передумал и положил ее на место.

— Я отправляюсь в Калифорнию.

— Зачем, ради всего святого?

— Просто чтобы быть там. Я хочу говорить с доном Ибанесом, глядя ему в глаза.

Неужели теперь роль обманщика перешла к дону Ибанесу? Кто будет следующим? Слава богу, они с Реем лишь только что узнали об этом сложном плане. Трэгер, доставив оригинал, должен был сразу же выступить с публичным заявлением о том, что произошло. Предположительно, безудержная радость по поводу возвращения чудодейственного образа должна была сгладить все шероховатости в его объяснении. Однако после «святого обмана» Трэгер просто исчез.

— Оригинал по-прежнему у дона Ибанеса?

Нат Ханнан посмотрел на Рея отсутствующим взглядом.

— Вы летите со мной?

Лора позвонила Смайли, судя по всему разбудив его, и спросила, готов ли он снова лететь на Западное побережье.

— Летать — это моя работа.

— Как насчет Стелтц?

— Я у нее спрошу.

Похоже, он прикрыл трубку ладонью.

— Мы будем готовы к вылету через час, — через мгновение сказал Смайли.

— Вы сможете по очереди спать в полете.

— Отличная мысль.

По-видимому, двое пилотов резвились вместе, как это было у них с Реем, пока они не поженились. Но у Стелтц где-то есть муж, которому дали отставку вследствие несовместимости. Так что пилотам нужно вести себя осторожнее, не то Нат укажет им на дверь. Во всем том, что касалось женщин, основатель «Эмпедокла» вел себя так, словно у него недоставало двух-трех шариков. Была ли у него когда-нибудь подруга? Определенно, сейчас у Ханнана никого не было. Евнух ради царства под названием «Эмпедокл»? Это объяснение можно было принимать до «великого обращения», произошедшего после того, как Ханнан увидел в выпуске EWTN мать Ангелику. Теперь все это было ради Царствия Небесного — по крайней мере, в таком виде, в каком его понимал Нат.

Борис расстроился, услышав от Лоры, что они не будут есть приготовленный им ужин.

— Нет! Невозможно! Мистер Ханнан хочет, чтобы я все выбросил?

— Пригласите друзей.

— Друзей? У меня нет друзей. Я повар.

— Ну, тогда вы с Лизой.

— Ха! Лиза ест как воробышек.

— Сожалею, Борис.

— Вы сожалеете!

— А нельзя взять еду с собой? — высказал предложение Нат, когда Лора рассказала ему про реакцию Бориса.

Пикник на борту самолета? Борис вскроет себе вены, услышав о том, что можно просто сложить в контейнеры ужин из пяти блюд, над которым он трудился почти весь день.

— Нат, даже не предлагай ему. Пожалуйста.

* * *

Регулярные авиалинии предлагают своим пассажирам бонусные мили, чтобы те смогли провести дополнительные часы в тех же страданиях, какими заслужили себе этот бонус. Когда Лора в последний раз летела регулярным рейсом, это явилось для нее настоящим откровением. Идиотские меры безопасности, расстояние между креслами такое, что не закинешь ногу на ногу, — когда она покупала билет, мест в бизнес- и первом классе уже не осталось, — жалкий пакетик орешков и пластиковый стаканчик газированной воды, чтобы утолить голод. В салоне не было ни одного свободного места. Самолет простоял полтора часа на взлетно-посадочной полосе, прежде чем наконец ему разрешили подняться в воздух. Экипаж с милыми улыбками не обращал никакого внимания на неудобства пассажиров. Подумать только, что когда-то это считалось романтикой. «Перелететь через океан на серебристом самолете, увидеть внизу джунгли, политые дождем…»[74] Со своего места у прохода Лора могла видеть лишь края облаков. Ладно. Она избаловалась.

— Рей, мы обязательно заведем свой собственный самолет. Со временем.

Это был намек на тот отдаленный день, когда они уйдут на покой. Может быть, не такой и отдаленный, если ей удастся забеременеть, что до сих пор не получалось, несмотря на все старания. Порой Лоре казалось, что это наказание за преждевременное наслаждение прелестями супружеской жизни.

Рей обвил ее за талию.

— После того, как появится ребенок.

Он хотел стать отцом не меньше, чем Лора хотела стать матерью. Позволит ли им это вырваться из пут? Подобно Борису, они должны были выполнять любые прихоти Игнатия Ханнана. Как, например, сейчас, когда им пришлось без предупреждения собраться и отправиться в Калифорнию.

* * *

Спал в перелете через весь континент не Смайли, а Игнатий Ханнан. Вообще-то он никогда не спал в воздухе. Иногда Нат проходил в кабину и садился за штурвал. Автопилот он не признавал. Лора всегда безошибочно чувствовала, когда Нат брал управление на себя. Крылья начинали дрожать, самолет задирал нос, покидая заданную высоту, и тотчас же нырял вниз, возвращаясь на нее. Нат вел себя как ребенок. Что ж, самолеты были его игрушками. У него их было три, и он постоянно следил за тем, чтобы не пропустить что-нибудь новенькое. Может быть, они с Реем смогут купить у Ната подержанный самолет.

Видит Бог, они смогут себе это позволить. Объединив свои астрономические активы, они станут богатыми, как Рокфеллер. Ну, не совсем. И даже близко не такими богатыми, как Игнатий Ханнан, разумеется. Однако, если верить данным, с которыми как-то ознакомилась Лора, в верхние три процента они точно попадут. Фу ты, не нужно забывать про налоги.

— Лора, какой налоговый вычет полагается на ребенка?

— Посмотрю, когда забеременею.

Рей что, осторожно закидывал удочку? Неужели он полагает, что она сможет сдержать такое в себе?

— Мы назовем его Игнатием.

Его?

— Ей это не понравится.

Разочаровавшись в святой Анне, Лора начала читать новенну Мадонне Гваделупской. Ей пришлось изменить первоначальную молитву: «Добрая святая Анна, помоги мне найти мужчину как можно быстрее». Что ж, в конце концов, мужчину Лоре святая Анна подарила, может быть, не так уж быстро, но тем не менее. Какая святая является покровительницей беременности?

* * *

Нат зашевелился, услышав, как Смайли сказал, что они приближаются к аэропорту Окленда.

— Ты договорилась насчет машины? — спросил он у Лоры.

— Естественно.

Когда это она его подводила? Смайли — как всегда, нежно — опустил самолет на бетонную полосу. Летая регулярным рейсом, Лора была потрясена тем, с какой силой огромный лайнер грохнулся на взлетно-посадочную полосу, после чего двигатели тотчас же дали обратную тягу, и пассажирам пришлось упираться руками в стоящие перед ними кресла, чтобы их не швырнуло вперед.

Выйдя из самолета, они обнаружили, что их ждет не одна машина, а две. Из второй вышел дон Ибанес. Ханнан направился к старику, словно намереваясь наброситься на него.

— Как вы узнали о моем прилете? — недовольно спросил он.

— Человек по имени Борис сказал, что вы в пути.

— Мой повар.

— Он всегда такой ворчливый?

Нат решил не отпускать машину, заказанную Лорой.

— Я поеду с доном Ибанесом, а вы отправитесь следом за нами, — сказал он.

В пути, следуя за машиной с доном Ибанесом и Натом, Рей заметил:

— Ну вот, мы с тобой опять за бортом.

Лоре также хотелось бы узнать, о чем старик беседует с ее боссом.

V

«Ты читала „Войну и мир“?»

Нил Адмирари не вернулся и не позвонил. Катерина тщетно старалась обрести свою прежнюю позицию «полюби и забудь», которая помогла ей прожить очень приятные годы. До встречи с Ллойдом. А это молчание слишком болезненно напоминало о Ллойде. Неужели и Нил тоже сбежал куда-то каяться? Катерина успела мельком увидеть его в зеркале ванной, прежде чем закрыла за собой дверь: голова приподнята на подушке, на лице испуганное выражение. Что это значило?

Нил вел себя как умудренный опытом мужчина, повидавший в этой жизни все, и, даже когда они заходили к нему в номер, Катерина цинично предположила, что для него это чистая техника: он завоюет ее сердце или, по крайней мере, ее тело, после чего она откроется и выложит то, что ему нужно для его глупой книги. А идея написать такую книгу определенно была глупой. Впрочем, Катерине не было никакого дела до того, что какой-то издатель купился на нее и предложил Нилу контракт и приличный аванс. Приличный аванс.

Катерина усмехнулась. Нил был очень забавным, этого не отнять. Она позвонила в «Тореадор» и попросила соединить с ним. Не желает ли она оставить для мистера Адмирари какое-нибудь сообщение? Значит, Нил все еще жил в мотеле.

— Попробуйте поискать его в баре.

Катерина ждала. Она слышала, как бармен окликнул: «Здесь есть Нил Адмирари? Нила Адмирари к телефону».

Он повторил эти слова, перекрывая шум голосов, смех. Прошло полминуты. Трубку снова взяли:

— Похоже, его там нет.

— Спасибо.

Катерина почувствовала себя дважды брошенной. Достав сотовый телефон, она вышла во двор, чтобы ее никто не подслушал. Джейсон шмыгал носом за письменным столом. Прошло уже два дня с тех пор, как Катерина в последний раз отправлялась «вздремнуть» вместе с ним. В ее возрасте она уже не могла прибегать к освященной веками отговорке. К тому же какое это имело бы значение? Наложница всегда должна найти способ ублажить мужчину. Теперь Катерине казалось как никогда важным, что то, что случилось у нее с Нилом Адмирари, — не мимолетное увлечение на одну ночь.

Сегодня Джейсон проспал до десяти утра, а за завтраком к нему присоединился молодой человек по имени Мигель Арройо, вошедший с улицы. Джейсон представил Катерине главу «Справедливости и мира». Казалось, Арройо огорчился, поняв, что она не знает, что это такое.

— А, дорогая моя. Мы живем в исторические времена, а ты все проспала.

Джейсон шутливо погрозил пальцем. В его возрасте ему не следовало бы разыгрывать из себя юношу. Катерина почувствовала, что Арройо гадает, на каком положении она находится в доме. Женщина смерила его оценивающим взглядом, рассеянно подумав, не сделать ли его орудием отмщения ветреному Адмирари.

— Вы все проспали? — поразился Арройо.

— Проспала что?

Теперь Джейсон погрозил пальцем уже Арройо. Оставив их, Катерина прошла в кабинет и посмотрела на письменный стол. Внезапно она ощутила непреодолимое желание оказаться где угодно, только не здесь. Например, в баре «Тореадора». Поднявшись к себе в комнату, Катерина включила телевизор — признак того, как же ей все надоело. Показывали какие-то беспорядки в Мехико. Какое-то время она смотрела на экран, не понимая, о чем идет речь, затем выключила телевизор. Вдруг снизу донесся звук работающего телевизора. Джейсон смотрит телевизор? Заинтригованная, Катерина спустилась вниз и застала мужчин прильнувшими к экрану.

— Что происходит?

Арройо поднял руку, призывая ее умолкнуть. Катерине захотелось отвесить ему затрещину.

— Тщательно составленные планы, — пробормотал Джейсон.

— О, даже не знаю, — сказал Арройо.

Встав, он обернулся, включая свое обаяние:

— Я был так рад с вами познакомиться. — Затем обращаясь к Джейсону: — Мне нужно возвращаться в Сан-Диего.

— В Сан-Диего?

— Я перенес туда свой командный пункт. Я полагал, вы слышали об этом.

— Когда-нибудь вы должны будете объяснить мне все это, — сказал Джейсон.

Встав, он проводил Арройо до его машины. Тот пожал ему руку и уехал.

У Катерины в сумочке зазвонил сотовый телефон, и она почувствовала, как сердце забилось чаще. Достав телефон, она нажала кнопку соединения, проходя в соседнюю комнату.

— Должно быть, ты считаешь меня животным, — сказал Нил.

— Почему я вообще должна о тебе думать?

— Обоюдная плохая игра.

— Это еще что такое?

— Ты свободна?

— От чего?

— Я могу быть у тебя через пятнадцать минут.

Катерина задумалась. Ей не хотелось, чтобы Нил приезжал сюда. Если они с ним куда-то отправятся, то потом придется объясняться перед Джейсоном.

— Встретимся в «Тореадоре».

Адмирари замялся.

— Значит, в «Тореадоре».

Снова коктейли, почему бы и нет? Но больше она к нему в номер не поднимется. Если он пригласит. Нил был загадочен, как Джейсон и молодой Арройо, болтающие о Мехико.

* * *

— Объясни.

Нил не мог поверить, с каким равнодушием она относилась к последствиям нападения в храме в Мехико. «Святое ограбление». Он произнес эти слова так, словно у них был дурной привкус. Для Катерины это похищение означало лишь утрату Ллойда, как будто он принадлежал ей и она могла его потерять. Если бы он тогда не был убит в перестрелке, встретились бы они с ним снова? Катерина поймала себя на том, что обрадовалась звонку Нила Адмирари, обрадовалась тому, что они сидят здесь, в баре «Тореадора», и потягивают коктейли. Быть может, она снова поднимется к нему в номер. Если он пригласит.

Теперь Нил говорил о «святом обмане». Попытке всучить копию Мадонны Гваделунской, чтобы усмирить верующих.

— Катерина, тебе приходилось встречаться с Трэгером?

— Да.

— Это тот самый человек, пытавшийся провернуть обман.

— Расскажи все, что ты знаешь, — сказала Катерина, старательно скрывая, как ей скучно.

Нил подробно рассказал ей о событиях последних недель, о вооруженных стычках на всем протяжении границы, о формировании отрядов ополченцев.

— Потихоньку все это начинало выдыхаться, но теперь… — Нил остановился. — Ты читала «Войну и мир»?

— «Войну и мир»?

Он возбужденно подался вперед:

— Вот они живут в Лысых Горах, старый князь Болконский, его дочь Марья и мадемуазель Бурьен, сочная компаньонка-француженка. Французы захватили Смоленск. Движутся в глубь России. Однако жизнь в Лысых Горах тянется как и прежде, до тех пор пока…

— Ты рассказываешь так, что мне захотелось самой прочитать, — солгала Катерина.

— Я провожу аналогию. Вторглись к нам. Захват Сан-Диего — лишь вопрос времени.

— Разве он уже не захвачен?

— Я имею в виду латиноамериканцев.

— Повторяю, Сан-Диего уже захвачен.

Нил недоуменно посмотрел на нее, затем расслабился и улыбнулся:

— Я не пытаюсь тебя запугать.

— Нет, пытаешься. — Катерина посмотрела на него поверх стакана с коктейлем. Когда она слизнула соль сейчас, на Нила это не оказало никакого действия. — Ты знаешь Мигеля Арройо?

— Разумеется. «Справедливость и мир».

— Его вывело из себя, что я этого не знаю.

— Когда это произошло?

— Сегодня утром. Он приезжал к Джейсону.

— Мигель Арройо? Удивлен, что Джейсон Фелпс с ним знаком.

Что ж, Катерина также была удивлена. Еще больше она удивилась, когда Нил рассказал ей про призыв к оружию, брошенный Арройо.

— Он ничуть не лучше Теофилуса Грейди, пытается заработать на этом ограблении.

— Так где же ты пропадал два дня?

— Отдыхал. — Нил улыбнулся.

— И теперь ты полностью отдохнувший?

Она словно приглашала его к себе в номер. Нил разрывался между желанием и смущением… Потом, проводя рукой сквозь его волосы, Катерина сказала:

— Твоей жене я ничего не скажу.

Он уселся в кровати, словно качал брюшной пресс:

— Откуда ты узнала?

— Такие вещи от девушки не скроешь.

Девушка! Однако это была лишь мягкая насмешка. Неудивительно, что Нилу стало стыдно. Катерина тщетно попыталась вспомнить, каково стыдиться того, что тебе нравится.

* * *

Когда она уходила от Нила, был час ночи. Он начал было протестовать для проформы, но Катерина взъерошила ему волосы:

— Тебе нужно отдохнуть.

— Эй, по-моему, я проявил себя неплохо.

— По сравнению с кем?

— С Ллойдом Кайзером.

Катерина отвесила ему затрещину, со всей силой, и тотчас же об этом пожалела:

— Извини. Сорвалась.

— Я подставлю другую щеку.

Перекатившись на бок, Нил тоскливо проводил взглядом, как она смеясь вышла из номера.

* * *

Когда Катерина подъехала к дому, в окнах горел свет. Неужели Джейсон еще не спит? Он не спал. Ждал ее. С трудом поднявшись из кресла, он бросил на Катерину гневный взгляд:

— Я хочу, чтобы ты ушла. Уехала. Убирайся. Немедленно!

— Джейсон, ночь на дворе.

— Можешь снять номер в мотеле «Тореадор».

Отлично. Он все знает.

— Я уеду завтра утром.

— Немедленно. Сейчас!

Джейсон двинулся на нее, словно намереваясь ударить. Выскочив из гостиной, Катерина поднялась к себе в комнату и торопливо собрала кое-какие вещи. Теперь уже и ей не терпелось поскорее уехать. Конечно, все она сейчас не заберет. Возвращаться за остальным? Старый козел! Неужели он полагал, что ей доставляет удовольствие ублажать его бессильную страсть?

Когда Катерина спустилась вниз, Джейсон уже снова сидел в кресле. Не сказав ни слова, она прошла мимо него и вышла на улицу. Бросив вещи в багажник, села за руль и какое-то время сидела без движения. В доме погас свет. Можно было отправиться в «Тореадор». Нет, по какой-то причине об этом не было и речи. Что тогда? Чувствуя себя бесконечно глупо, Катерина позвонила Кларе. Ответа пришлось ждать долго.

— Клара, это Катерина. Джейсон только что выставил меня за дверь. Мне некуда идти.

— Он выставил тебя за дверь?

— Долгая история.

Молчание. Клара думала:

— Конечно же, ты можешь приехать сюда. Я тебя жду.

VI

Мистресс Куикли, если угодно

Нил Адмирари побрился, принимая душ. Ему не хотелось смотреть себе в глаза. Он был полон отвращения к самому себе. Один раз — и то было плохо, но два — это уже что-то непростительное. Нет, не надо так говорить. Господь милосерден. Вот Лулу — это дело другое. Конечно, Нил с нетерпением ждал выходных. Чтобы можно было снова прийти к брату Леоне, прекрасному человеку не от мира сего, с тем же самым грехом, что и два… нет, три дня назад. Господь его простит, для этого достаточно только исповедаться, но Лулу?.. Нил не посмеет даже заговорить с Лулу до тех нор, пока брат Леоне не поднимет руку, отпуская ему грехи. Тогда он почувствует себя новорожденным младенцем. О, конечно, грех повлечет за собой временное наказание, в этом и состоит смысл покаяния, но что ни говори, а собор Святого Петра все-таки был построен.[75]

Выходя из душа, Нил услышал звонок телефона. Схватив полотенце, он принялся вытирать голову. Катерина? Не иначе. Лулу позвонила бы на сотовый. Конечно, можно просто не отвечать, но это лишь отсрочит черный день. Надо будет начисто порвать с Катериной. В противном случае нет смысла ходить на исповедь. Твердо ступить на путь раскаяния — вот что ему нужно. К тому же Катерина теперь знает, что у него есть жена. Какая яркая, но противоречивая шлюха! Нил улыбнулся. Мистресс Куикли[76], если угодно. Его улыбка погасла. Но даже шлюхи могут ошибаться, и какая женщина может быть такой противоречивой, как мужчина? Так что в его случае, разумеется, это лишь небольшое грехопадение. Законы морали давили на Нила — не тем, что он их соблюдал, а тем, что нарушал.

Адмирари подошел к телефону, стараясь не смотреть на себя в зеркало, совершенно голый, отрастивший брюшко, но тем не менее, судя по всему, по-прежнему неотразимый в глазах женщин. Закрыв глаза, он расправил плечи и снял трубку.

— Да? — мрачным тоном произнес он.

— Нил?

— Лулу!

— Наверное, ты выключил свой сотовый телефон. Сколько у вас сейчас времени?

— Ты не хочешь сказать, что любишь меня?

— Да я забыла, как ты выглядишь.

— Любовь изголодалась.

Теперь, когда у него в ухе звучал голос Лулу, невозможно было повррить в то, что он уступил соблазнам Катерины, причем дважды! Нил предпочитал считать свою роль пассивной, рассматривая Катерину агрессором, совратившим его. Так его вина казалась меньше.

— Хорошо. Я приезжаю к тебе. Нил, все рушится. Мне страшно.

Адмирари стоял, все еще мокрый после душа, с наполовину вытертыми волосами, обремененный чувством вины, словно дядя Гамлета, поскольку Лулу сказала, что едет к нему. Он старательно избегал смотреть на кровать, на простыню, ставшую свидетелем его коварной измены… Он знал, что ему лучше не вспоминать Шекспира.

— Лулу, хочешь, я приеду к тебе? Я уже сделал здесь все, что хотел.

— Сделал? Ты сошел с ума? — Шумно вздохнув, она помолчала. — А, ты имеешь в виду свою книгу.

Нил выпрямился. Полотенце теперь лежало у него на плечах, оставляя остальное тело обнаженным перед врагами.

— Мою книгу. Любимая, я ведь приехал сюда для этого.

— Нил, все устремились в Калифорнию. Остальные пытаются попасть в Мехико. Вот о чем должна быть твоя книга, черт возьми.

— Так оно и есть.

Вот и все, к нему вернулся профессионализм. Шекспир, сейчас тебе нет места. Фу ты, это уже Байрон.

— И подумать только, что ты как раз находишься в эпицентре урагана, — возбужденно продолжала Лулу.

— Лулу, это сюжет тысячелетия.

— Я начинаю гадать, останемся ли мы в живых.

На ближайшее тысячелетие?

— Когда ты сможешь приехать сюда?

— Достать билет на самолет просто немыслимо.

— Держи меня в курсе.

— Не выключай свой сотовый.

— Его нужно зарядить.

— А кому не нужно зарядиться?

* * *

И вот, подкрепив тело, если не душу, Нил выехал на дорогу, ведущую к дому дона Ибанеса. Машин на ней было существенно больше обычного. Несколько такси из Окленда. Телевизионный микроавтобус. Господи, съезжалась пишущая братия. Приблизившись к дому Джейсона Фелпса, Нил увидел, что на дороге впереди творится настоящее столпотворение. Судя по всему, дон Ибанес закрыл свои двери перед журналистами. Нилу удалось свернуть к дому Фелпса. Это было рискованно, поскольку там находилась Катерина, однако слабый духом не завоюет сердце прекрасной дамы. Выскочив из машины, Нил направился к крыльцу, затем передумал. Вернувшись к въездным воротам, он закрыл их, отсекая конкурентов. Журналисты потеряли всякое уважение к частной собственности.

Нил направился вокруг дома, вспомнив про кабинет и стеклянные двери, выходящие на террасу, откуда профессору открывался панорамный вид на его владения и то, что находилось за их пределами. Ему повезло. Фелис сидел за письменным столом. Катерины нигде не было видно. Двери были открыты. Нил прошел внутрь. Фелпс поднял взгляд.

— Вы! — Он встал, словно марионетка, поднятая за нитки.

— Надеюсь, вы меня помните.

— Ее здесь нет! Я выставил ее за дверь.

Катерину? Бедная девочка.

— Нет?

— Несомненно, вы найдете ее у себя.

Нил недоуменно молчал.

— В мотеле «Тореадор»! — взревел старик.

Это было все равно что видеть, как дон Ибанес отбросил свои манеры патриция, впадая в припадок ярости. Очевидно, Фелпс был вне себя от гнева.

— Ничего не понимаю.

Фелпс уставился на него невидящим взором. Его лицо побагровело. Внезапно он рухнул в кресло и закрыл лицо своими огромными узловатыми руками.

— Пожалуйста, не издевайтесь надо мной, — прохрипел Фелпс.

Нил пододвинул стул. Фелпс посмотрел на него сквозь пальцы.

— Не становитесь старым, — посоветовал он.

Это начинало действовать Нилу на нервы. Конечно, Катерина намекала на ухаживания старика, которые она, по ее словам, категорически отвергла. Судя по всему, на самом деле это было не так. Что может быть трогательнее влюбленного семидесятилетнего старика? Мысль о том, что Катерина была близка с этим старым и бессильным, хотя и ранимым мужчиной, подействовала почти так же эффективно, как отпущение грехов.

— Неужели вы подумали, что у нас с Катериной… Профессор Фелпс, у меня есть жена.

Руки, закрывавшие лицо, упали. В больших ввалившихся глазах блеснуло что-то вроде надежды.

Нил делано рассмеялся.

— Катерина поставит под угрозу свое положение здесь? Ради меня? — Смех стал искренним. — Забирайте ее, она ваша.

— Я попросил ее покинуть мой дом. Среди ночи. Выставил ее вон. Я заключил, что она вернулась от вас.

— Когда это было?

— После полуночи.

— Друг мой, к этому времени я уже несколько часов как был в постели.

Вполне справедливо. Уточнять не нужно. Фелпс принимал все близко к сердцу. Но какой искатель истины не устоит перед искусной ложью?

— Но куда она ушла?

— Вы справлялись в том мотеле, который упомянули?

Фелпс схватил телефон. Номер он не знал. Нил бросил на стол коробок спичек с логотипом «Тореадора». Это был риск, но Фелпс сейчас глубоко погрузился в самообман. Он позвонил в мотель. Нил отвернулся к открытым дверям. Вдалеке была площадка со скамейками, тенистыми пальмами, а слева виднелся уголок часовни дона Ибанеса. Нил слышал, как профессор разговаривает по телефону. Слышал, как он швырнул трубку.

— Ее там нет.

— Вы сказали, что попросили ее покинуть ваш дом?

— Я выставил ее на улицу среди ночи!

Неужели он сейчас расплачется?

— В таком случае, полагаю, она уехала. И сейчас, вероятно, возвращается в Миннеаполис.

Старик откинулся на спинку кресла. Догадка Нила принесла ему облегчение. Адмирари подался к нему:

— Что вам известно о событиях в доме дона Ибанеса?

— О событиях. — Фелпсу не хотелось выбираться из кокона жалости к самому себе.

— «Святой обман». Все это началось здесь. Разве вы не следите за новостями?

Что такое крушение страны по сравнению с утратой наложницы? Именно это слово употребила Катерина. Странная женщина, перед такой трудно устоять. Нил поймал себя на том, что в нем начинает шевелиться то самое чувство, с которым старался совладать старый профессор. В отличие от сердца, пах никогда не хранит верность кому-то одному.

— Они забрали ящик, который хранился у меня по просьбе дона Ибанеса.

— Расскажите мне об этом. — Спокойствие определяет все. — Какой ящик?

Фелпс описал его, словно чтобы выбросить из памяти; в час испытания это была несущественная мелочь.

— Пенопластовый ящик, заклеенный скотчем.

— Большой?

— Ради всего святого, какое это имеет значение?

Но Нил уже сложил два и два, надеясь, что оба числа по-прежнему остаются в десятичной системе. Неужели пропавшее изображение Мадонны Гваделупской нашло пристанище под крышей знаменитого атеиста, разрушителя подобных суеверий? Но зачем посвящать Фелпса в то, что находилось внутри ящика?

— Произошла подмена?

Несомненно, Фелпс хотел поскорее выпроводить Нила. Снова сняв трубку, он набрал номер, сверяясь с записной книжкой. Нил встал. Подходя к двери, он услышал, как Фелпс говорит:

— Мирна, это Джейсон.

* * *

Нил направился быстрым шагом к границе имения. Заросли деревьев редели и становились гуще, и часовня то появлялась, то снова пропадала из виду. Добравшись до беседки под пальмами, Нил увидел тропинку, ведущую к дому дона Ибанеса. Наверное, вот почему на самом деле он свернул к дому Фелпса, вместо того чтобы присоединиться к скоплению машин, запрудивших дорогу впереди. Слава богу, он закрыл за собой ворота. Но они не были заперты. Нил поспешил по петляющей тропинке в направлении базилики.

VII

«Три ящика?»

Дон Ибанес проводил Ната Ханнана в маленькую часовню, остановился перед алтарем и склонил голову. Ханнан последовал его примеру, однако у основателя «Эмпедокла» не было намерения молиться долго.

— Оригинал висел здесь?

Печальный вздох.

— Это, разумеется, лишь копия.

Дон Ибанес рассказал обо всем позже, в своем кабинете, за вином, безутешным тоном человека, сожалеющего о том, что принял участие в подобном обмане.

— Монахов в храме предупредили о готовящемся ограблении, — объяснил он.

Один возможный ответ заключался в том, чтобы превратить храм и окружающую территорию в неприступный военный лагерь, однако даже в этом случае не было бы никаких гарантий того, что вопиющее преступление удалось бы предотвратить. Поэтому было принято решение обратиться к дону Ибанесу.

— Монахи обратились непосредственно к вам?

— В роли посредника выступил Мигель Арройо.

— Тот самый человек, кто предупредил их о готовящемся ограблении? — уточнил Рей.

Дон Ибанес бросил на него печальный взгляд:

— Не знаю.

— Продолжайте, продолжайте, — нетерпеливо произнес Нат.

План был достоин захватывающего боевика. Снять оригинал и заменить его копией. Тайно вывезти священный образ из страны и спрятать там, где никому и в голову не придет его искать. «Где лучше всего спрятать книгу? — спросил Арройо. — В библиотеке».

А где лучше всего спрятать оригинал изображения, как не в маленькой базилике, точной копии храма в Мехико, хотя, разумеется, и в меньшем масштабе? С самого момента возведения часовни за алтарем висела искусно выполненная копия священного образа. Теперь там должен был разместиться оригинал.

— Я не спал все те дни, пока образ доставляли сюда, — сказал старик. — Но как только он был благополучно перевезен сюда… — Блаженное выражение разгладило морщины у него на лице. Хранить объект своего поклонения всего в нескольких шагах от своего дома, иметь возможность приходить к нему, когда захочется, не толкаясь в толпе паломников… — Брат Леоне простоял в часовне несколько часов на коленях. Как и я. Это было прекрасное время.

— Если только забыть беспорядки, стрельбу, общее смятение, — напомнил Рей.

Блаженство сменилось потерянным выражением.

— Совершенно верно. Я был больше всех потрясен реакцией на ограбление. Я лично вылетел в Мехико умолять монахов сказать, что им известно, где находится оригинал. Проливалась кровь.

— Это было тогда, когда вас якобы похитили, — заметила Лора.

— Да. Мигель Арройо пытался меня отговорить. Но я был полон решимости отправиться в Мехико.

Монахи, с которыми переговорил дон Ибанес, были убеждены в том, что подобное заявление с их стороны сочтут отговорками небрежных хранителей, у них похитили бесценную реликвию, доверенную их попечению.

— Я понимал справедливость их возражений. И я не мог спорить. Монахи остались глухи к любым доводам. Образ в безопасности. Они были убеждены в том, что Богородица не допустит продолжения насилия. Я вернулся ни с чем.

Но насилие продолжалось. В конце концов было принято решение вернуть чудодейственный образ. Епископ, когда у него спросили его мнение, убежденно ответил, что люди будут так рады возвращению образа Мадонны, что все насилие немедленно прекратится. Торжественная процессия направится к храму…

И был разработан план возвращения святыни.

— С участием Арройо?

— Нет, нет. Этот план составил ваш человек, Трэгер.

Ханнан скривил лицо, но ничего не сказал. Рей попросил дона Ибанеса описать, что именно произошло здесь, в маленькой часовне, когда план начал воплощаться в жизнь. Все подались к старику, внимательно слушая его рассказ про грузовичок, про подготовку самолета «Эмпедокла».

— И все же давайте сначала выясним то, что произошло здесь, — напомнил Нат.

— Внимание Трэгера привлекло то, как я упаковал свою копию. Портрет уложили в две полые половины, которые затем склеили скотчем. Был заказан второй точно такой же ящик. Когда все было готово, копию перенесли сюда от Джейсона Фелпса.

— От Джейсона Фелпса!

— Он любезно согласился принять ее на хранение.

— Удивляюсь, что он допустил в свой дом даже копию реликвии, — сказала Лора.

— Возможно, Фелпс бы и отказался, но он понятия не имел, что находится в ящике.

— Ну, хорошо, хороню, — сказал Нат. — И что дальше?

— Брат Леоне и Карлос сняли оригинал и упаковали его так же, как и копию, после чего поставили ящик за алтарем.

— Почему вы не воспользовались тем же самым ящиком? — спросил Рей.

Дон Ибанес молча посмотрел на него.

— Открыть ящик, достать копию, положить вместо нее оригинал и снова заклеить скотчем.

— Так было бы значительно проще, — согласился дон Ибанес. — Наверное, мы просто решили, что будет гораздо быстрее, если оригинал будет упакован заранее.

— И кто это сделал?

— Мы с братом Леоне. И Карлос. Когда верхняя крышка ящика легла на место, скрывая благословенный образ, мне показалось, что я снова похоронил свою жену.

У старика задрожали губы, и он отвернулся. Нат нетерпеливо ждал. Дон Ибанес совладал со своими чувствами.

— Она похоронена в часовне. Где буду погребен и я.

— Итак, у нас есть два ящика. Полагаю, внешне они были одинаковые.

Несомненно, Нат сожалел о том, что не присутствовал на месте и лично не руководил операцией. Трудно было с ним не согласиться. Но, как сказал дон Ибанес, на месте присутствовал Трэгер, человек Ната.

— На непосвященный взгляд ящики казались идентичными.

— Что вы хотите сказать?

— Брат Леоне преклонил колени перед ящиком, содержащим чудодейственный образ, и, впечатав в пенопласт распятие, закрепил его скотчем. После чего ящик стал еще больше похож на гроб. — Похоже, старика снова одолели мысли о покойной донне Изабелле.

— Когда Трэгер принес из гаража Джейсона Фелпса ящик с копией, его уложили на задние скамьи.

— Когда Трэгер осуществил подмену? — спросил Ханнан. — Вот в чем вопрос.

— Нат, — напомнил Рей, — если бы подмена была совершена, оригинал по-прежнему находился бы здесь.

— Ты полагаешь, Трэгер уехал с оригиналом?

— Где та копия, которую вы хранили у Джейсона Фелпса? — спросила Лора.

Дон Ибанес печально посмотрел на нее:

— В Мехико. Вам же это известно…

— Послушайте, друг мой! — возбужденно воскликнул Ханнан. — Вот вы находитесь у себя в часовне. Перед вами два более или менее одинаковых ящика, в одном из них, как вы сами можете поручиться, находится оригинал из храма в Мехико. В другом лежит копия. Если Трэгер забрал с собой копию, оригинал остался. Если он забрал оригинал, разве вы не повесили бы копию там, где она уже когда-то висела?

— Но я так и поступил. Вы только что видели ее.

— Однако в ящике, привезенном в Мехико, была копия. Что произошло с ящиком, в котором находился оригинал?

— Три ящика? — предположила Лора.

— Но ящиков было всего два! — воскликнул дон Ибанес.

Ханнан воткнул кулак в ладонь:

— Значит, Трэгер осуществил подмену уже после того, как уехал отсюда.

— Давайте вернемся назад, — предложил Рей. — Кто принес копию от Джейсона Фелпса?

— Трэгер. Ему помогал Арройо, хотя в этом не было необходимости. Несмотря на рамку, образ не тяжелый.

— Здесь был Арройо?

— Едва ли я мог запретить ему участвовать в возвращении образа, раз он сыграл главную роль в том, чтобы доставить его сюда.

— Вы позвонили ему в Сан-Диего и он приехал сюда? — спросила Лора.

— Нет. — Дон Ибанес помолчал. — Не помню. Наверное, я ему позвонил.

— Когда был упакован оригинал?

— Всего за несколько часов до того, как мы начали.

— Он находился в часовне?

— За алтарем.

— Без охраны?

— О, брат Леоне настоял на том, чтобы вместе с Карлосом бдеть всю ночь.

Все умолкли.

* * *

Дон Ибанес устал. Нат показал, что хочет обсудить все без переполненного отчаянием старика.

— Трэгер, — прорычал он.

Рей покачал головой:

— Арройо. Он здесь повсюду.

Войдя в дом, Лора наткнулась на Клару.

— О, бедный отец! — воскликнула та, бросаясь в объятия подруги.

Лора принялась ее утешать, и тут к ним присоединилась Катерина. Лора отступила назад.

— Ты хорошо выспалась? — спросила у Катерины Клара.

Улыбка и вздох.

— Катерина помогала Джейсону Фелпсу разбирать бумаги, — объяснила Клара.

— Где я могу найти брата Леоне? — спросила Лора.

— Он сейчас не один. — Клара повернулась к Катерине. — С ним Нил Адмирари. Тот журналист, который хотел взять у тебя интервью.

— Он тоже остановился у вас? — удивилась Лора.

— О нет. Он только что пришел.

— Черт побери, как ему удалось пробраться сквозь толпу?

— Хороший вопрос.

— Брат Леоне разговаривает с ним здесь, в доме?

— По-моему, они отправились в часовню. Святой отец предпочитает выслушивать исповеди там.

Катерина уронила голову, затем отвернулась в сторону. Лора направилась в часовню. Наверное, и ей сейчас неплохо было бы исповедаться.

VIII

«Совсем крошечная»

Самолет делал разворот над гаванью Сан-Диего, и Трэгер, посмотрев вниз, решил, что военных кораблей здесь сейчас больше, чем обычно. Только представить себе, что они откроют огонь по городу… Впрочем, не надо забывать гавань Чарльстона. Хотя там первыми открыли огонь мятежники.

Заходя на посадку, самолет пролетел на небольшой высоте над базой морской пехоты, и Трэгер успел хорошенько рассмотреть огромный плац. После окончания Второй мировой войны здания еще долго оставались раскрашенными в маскировочные цвета, однако затем их все-таки перекрасили. Теперь в морскую пехоту берут женщин. Плохая шутка. Как отличить новобранца-мужчину от новобранца-женщины? Для начала нужно отделить их одного от другого.

Трэгер сел на самолет в городке Флагстафф в Аризоне, где по сравнению с хаосом Финикса было прохладно и спокойно. Он решил не менять свой наряд, поэтому служащая авиакомпании замялась, когда он протянул ей кредитную карточку. Ему пришлось предъявить и паспорт.

— Вижу, вы отпустили бороду, — улыбнулась Салли. Имя было написано на табличке, болтавшейся у нее на шее.

— Это для фильма.

— Ого! — Салли всмотрелась в фотографию, пытаясь сообразить, кто перед ней.

— Роль у меня маленькая.

Салли кивнула, притворяясь, что теперь все поняла.

— Совсем крошечная.

Ее звонкий смех провожал Трэгера до самого выхода на посадку.

В аэропорту Сан-Диего место сотрудников Министерства внутренней безопасности заняли калифорнийские ополченцы. Правда, в основном это были те же самые люди. Все вещи Трэгера поместились в одной сумке через плечо, поэтому он сразу же направился в агентство проката машин.

За дни, минувшие после бегства из Мехико, Трэгер снова и снова прокручивал в голове план, завершившийся провалом, гадая, что же пошло наперекосяк. Кто-то подменил ящики, и он отправился в Мехико с копией. Хорошо хоть ему удалось выбраться живым и невредимым. До сих пор Трэгер еще ни с кем не связывался. Он работал сам на себя. Ему не нравилось, когда из него делали дурака. А кому это понравится? Но чтобы это делали дилетанты?..

Трэгер направился в старый город, где находилось отделение «Справедливости и мира» в Сан-Диего, куда сейчас перенес свою штаб-квартиру Мигель Арройо, гордо заявив о своем решении. Наверное, через какое-то время так будет выглядеть вся Калифорния, если Вашингтон продолжит и дальше сдавать территорию, подобно тому как Кутузов отступал под натиском полчищ Наполеона. Однако старый город Сан-Диего в действительности являлся диковинкой, привлекавшей туристов. Вернутся ли туристы сюда снова?

Находясь в Финиксе, Трэгер нашел «Справедливость и мир» в Интернете. Отделение в Сан-Диего. Разумеется, у него была своя страничка. Трэгер хотел в первую очередь ознакомиться со зданием. Вдоль экрана двумя колонками шли испанский и английский тексты, время от времени перемежавшиеся с фотографиями. Пролистнув сияющее лицо Мигеля Арройо, Трэгер дошел до описания здания. Получив хорошее представление о расположении помещений, он вернулся вверх к основателю и главе «Справедливости и мира». Всмотрелся в улыбающееся лицо человека, который один раз уже выставил дураком Винсента Трэгера.

— Adiós, amigo.[77]

В Интернете хоть что-нибудь соответствует тому, что есть на самом деле? Здания были такие же, как на фотографиях, но они оказались меньше, чем можно было предположить. Административный корпус, больничный корпус — то есть бесплатная столовая — и здание, похожее на перенесенную сюда со старой военной базы казарму. Здесь находили кров бездомные. Трэгер свернул на стоянку, на которой была взорвана машина Арройо.

Когда он вошел внутрь, секретарша в приемной встала и сказала ему, что он ошибся зданием. Она указала на казармы.

— Мигель Арройо ждет меня.

Услышав его голос, секретарша удивилась. Но ей не удалось связать наряд Трэгера с тем говором Восточного побережья, который он изобразил. Здание было одноэтажным, повсюду стрелки и таблички.

— Я найду дорогу сам, — сказал Трэгер, направляясь по коридору.

— Подождите! Я должна доложить о вас.

Вдоль всего коридора начали открываться двери, но героев среди любопытных не оказалось. Пронзительно зазвонил звонок — что-то вроде сигнализации. В глубине коридора справа открылась дверь, и Мигель Арройо вышел, чтобы узнать, что за чертовщина здесь происходит. Широко улыбаясь, он шагнул навстречу Трэгеру:

— Amigo, no ahí.[78]

— Я так и думал, что ты меня не узнаешь.

Арройо остановился, и его улыбка погасла. Кто этот голодранец?

— Мы поговорим у тебя в кабинете. — Трэгер взял Арройо под руку, и только тут наступило прозрение.

— Все в порядке, — бросил через плечо Мигель. — Выключите сигнализацию.

Трэгер закрыл за ними дверь. Арройо с опаской не сводил с него глаз.

— Я беспокоился за тебя, Трэгер.

— Не сомневаюсь в этом.

— Но на тебя же объявлена травля. Как тебе удалось попасть сюда?

— Ты ведь не сразу меня узнал, правда? К тому же я как-никак этому обучен.

— Поразительно.

— Как ты это провернул, Арройо?

Хозяин кабинета сел в кресло, и Трэгер последовал его примеру.

— Мигель, давай прокрутим все еще раз. Честное слово, я хочу узнать, как тебе это удалось.

— Неужели ты всерьез полагаешь…

— Кончай нести чушь. По твоей милости я впустую слетал в Мехико, где меня линчевали бы, если бы я вовремя не смылся.

— Какое ты совершил путешествие!

— Всю дорогу я думал о тебе. И вот мы здесь наконец одни. Подумав хорошенько, я решил не взрывать тебя вместе с машиной. Мне хочется узнать, как ты это провернул.

— А потом?

— Давай по очереди.

— Трэгер, Бог мне судья, я не делал то, в чем ты меня обвиняешь.

— А в чем я тебя обвиняю?

— Сам расскажи. Я понятия не имею.

На столе зазвонил телефон. Арройо схватил трубку:

— Не сейчас… Ничего, я занят.

Винсент предложил ему описать все, что произошло в то утро перед тем, как Трэгер уехал на грузовичке.

— Что я могу сказать? Я приехал к Джейсону Фелпсу, и тут появился ты. Тогда у меня мелькнули первые подозрения. Я помог тебе перенести ящик к дому дона Ибанеса, помнишь?

— Итак, мы принесли ящик. В часовне уже был другой ящик, готовый к отправке в храм в Мехико. Каким-то образом именно ящик с копией я погрузил в машину и доставил в Мехико. Видел бы ты, что там творилось, когда ящик открыли.

— Я видел фотографии. Поверь мне, Трэгер, ты попал во все выпуски новостей.

— За мной охотятся.

— Чего тебе бояться? Кстати, борода была неплохой мыслью.

— Как тебе удалось осуществить подмену?

— Я могу хоть целый день непрерывно отрицать, что причастен к этому, но ты все равно мне не поверишь.

— В таком случае перестань притворяться, что это не твоих рук дело.

Арройо погрузился в размышления. Он отвернулся в сторону, бормоча что-то себе под нос. Затем снова посмотрел на Трэгера, и выражение его лица уже было другим.

— Быть может, мне все-таки известно, что произошло в ту ночь.

— Разумеется, известно.

— Нет, нет, это лишь предположение. Но обоснованное.

Трэгер ждал. Однажды этот тип уже обвел его вокруг пальца, и он не собирался ждать повторения.

— Фелпс, — сказал Арройо. — Джейсон Фелпс. Все дело в нем.

— Если ты не можешь придумать ничего лучше…

— Но это должен был быть Фелпс. Послушай, я рассказал ему о том, что должно произойти. Почему дальше все пошло наперекосяк?

— Ты же говорил, что ничего не знал.

— Мне позвонил дон Ибанес. Вот почему я оказался в Напа-Вэлли.

— Как мне определить, что ты не лжешь? Каждое твое слово лживое.

Арройо вздрогнул.

— Наверное, если бы мне пришлось пройти через все то, через что прошел ты, я бы тоже подозревал всех и каждого. Ты должен понимать: все уверены, что священный образ по-прежнему у тебя. Или, по крайней мере, тебе известно, где он.

— Да, зачем еще мне нужно было везти в Мехико копию и рисковать своей шкурой?

— Это какая-то бессмыслица. Как и то, что ты думаешь, будто это я подменил оригинал на копию.

Арройо возбужденно подался вперед. Когда он разговаривал с Фелпсом на крыльце его дома, до того как появился Трэгер, что-то показалось ему смешным.

— Трэгер, Фелпс все знал. Он стоял в темноте и хихикал, предвкушая, какой всех ждет сюрприз.

— Он так сказал?

— Бог свидетель.

Может быть, Трэгер и задумался бы над этим глупым предположением, однако его избавили от этого следующие слова Арройо:

— Послушай, Трэгер, что бы я ни сказал, я все равно не смогу тебя убедить. Почему бы нам не отправиться к Фелпсу и не задать ему этот вопрос в лицо? Уж ты-то сможешь добиться от него правды.

— Да мне ее от тебя не удается добиться.

— Трэгер, пожалуйста! Я вверяю себя в твои руки. Поедем в Нана-Вэлли, и если я тебя обманываю, ты просто поступишь так, как у вас принято поступать с обманщиками.

В том, чтобы вытащить Арройо из штаб-квартиры «Справедливости и мира», были свои привлекательные стороны. Здесь он был окружен своими приспешниками.

Арройо встал:

— Я схожу и попрошу приготовить мою машину.

— Позвони по телефону.

— Хорошо.

Сняв трубку, он затараторил по-испански, слишком быстро, чтобы Трэгер смог следить за сказанным. Потом положил трубку.

— Машина будет здесь через несколько минут. Мы с тобой договорились?

— Это сортир?

— Не стесняйся, заходи.

— Запри дверь в кабинет.

— Конечно. — Арройо подошел к двери и запер ее на ключ.

Войдя в туалет, Трэгер, прежде чем заняться делом, выглянул в маленькое окошко. И увидел подъезжающие к зданию патрульные машины. Ублюдок!

Открыв окно, Винсент высунул сначала ноги, затем подтянулся и, выбравшись весь, спрыгнул на землю. Обогнув здание, он оказался перед входом, где патрульные машины выгружали хмурых полицейских, с оружием наготове. Трэгер не спеша прошел к своей машине, сел за руль и медленно выехал со стоянки. Ублюдок едва не оставил его в дураках во второй раз. Твою мать!

IX

«Я только пошутила»

Почувствовав, что Лора хочет остаться наедине с Кларой, Катерина вышла, оставив их вдвоем. Она вся кипела при мысли о том, что Нил Адмирари, расставшись с ней, поспешил искать облегчения в исповеди. В ее собственных воспоминаниях об исповедях не было ничего особенно неприятного. Но так продолжалось только до тех пор, пока она не достигла возраста, когда начала шептать сквозь решетку такие вещи, от которых сгорала со стыда, со щемящим сердцем ожидая худшего. Ее ожиданиям так и не суждено было сбыться, однако от этого они не становились менее болезненными. Признаваясь в подобных вещах мужчине, хотя и невидимому и безликому, Катерина впервые почувствовала, как у нее в груди начинает шевелиться женская гордость. Она венчалась в церкви, однако к тому времени это была лишь формальность. Она выросла в католической вере и выходила замуж за католика, так что их, естественно, обвенчал священник. Когда ее супружеская жизнь скисла, это стало еще одним доводом против и без того пошатнувшейся веры. Ходила ли она исповедоваться перед венчанием?

Развод с мужем решительно разорвал все связи с детством. Затем последовали годы, Катерине не хотелось называть их похотливыми; в своих многочисленных любовных связях она словно заявляла о своей независимости — и речь шла не только о независимости от былых религиозных верований. Католицизм был лишь одним из множества устаревших взглядов и обычаев, которые предстояло отбросить той освобожденной женщине, какой она стала.

Но даже наслаждение приедается, и Катерина со временем стала если и не целомудренной, то гораздо более разборчивой. Какими бы частыми ни были ее романы, они не могли преодолеть ее отвращения к любым прочным союзам. В таком случае откуда взялось непреодолимое желание снова увидеться с Ллойдом Кайзером? Какие сладостные воспоминания о прогулках вдоль Миннехаха-Крик, какими невинными, но волнующими были те вечера, когда они сидели рядом на скамейке, глядя на озеро Гайавата. Каждый раз, вспоминая о них, Катерина склоняла голову влево и поднимала губы к Ллойду, такому, каким он остался у нее в памяти. Ей казалось, она отдала ему нечто большее, чем свою девственность. Она предложила ему себя, тело и душу, как выразилась бы она в то время.

Ллойд не взял ни то, ни другое, — они оба были еще слишком неопытными, слишком напуганными, — однако предложение было сделано, и это было главным. И вот, разочарованная тем, во что она превратилась, Катерина написала Ллойду письмо. Они начали переписываться в основном по электронной почте, затем последовали бесконечные разговоры по телефону, и, наконец, они решили встретиться лицом к лицу, что всегда очень рискованно по прошествии такого большого времени. На обложках книг Ллойда вот уже несколько лет красовалась одна и та же фотография. Несомненно, он уже давно так не выглядел. Когда Ллойд попросил ее прислать свою фотографию, Катерина потратила несколько дней, выбирая, что же ему отправить. В конце концов она послала моментальный снимок. Плохо это или хорошо, именно так она сейчас выглядела. Однако Катерина осталась довольна собой.

А затем Чикаго, гостиница «Уайтхолл», восхитительный экстаз дней и ночей. Господи, какими же ненасытными они были! Уже тогда Катерина пожалела об этом. Она поступила неправильно, отдаваясь Ллойду так часто, с такой доступностью, однако ее страсть была гораздо сильнее. Это было ошибкой. То, что подумал о ней Ллойд, когда наслаждение закончилось, можно было почувствовать в том, как он с ней попрощался. И с тех самых пор, как Катерина узнала об обстоятельствах гибели Ллойда, она не могла отделаться от мысли о том, что именно она стала причиной его раскаяния.

И вот теперь Нил Адмирари! Нил, профессиональный католик, как думала о нем Катерина. Именно так он зарабатывал свой хлеб, точнее, сыр: он был церковной мышью, и не такой уж бедной. Несомненно, ему не приходилось жаловаться на свою жизнь. О, Катерина винила во всем себя. Его можно было простить, если он видел в ней агрессора. Однако ей было так стыдно своего поведения с Джейсоном, что лечь в постель с более молодым мужчиной показалось… Катерина остановилась. Чем-то вроде отпущения грехов?

— Катерина?

Обернувшись, она увидела Нила.

— Ну что, исповедался?

Вскинув руки, он закатил глаза:

— Как ты узнала?

— Потому что ты весь сияешь.

— Ты вспомнила про мои часы?

Когда они лежали в постели в темноте, Нил нажал на кнопку наручных часов, освещая циферблат. Увидев реакцию Катерины, он обрадовался, как ребенок. «Это настоящий „Ролекс“».

Нил стал серьезным:

— Если хочешь, брат Леоне все еще в часовне.

Он это серьезно?

— Ты вдавался в подробности?

— Дорогая, достаточно самых туманных намеков. Исповедники редко проявляют любопытство.

— Тебе лучше знать.

— Дорогая, не откладывай. «В сию ночь душу твою возьмут у тебя».[79]

— Одну только душу?

Благочестиво сложив руки, Нил закрыл глаза. И тотчас же открыл.

— Что здесь происходит?

— Помимо наплыва докучливых кающихся грешников?

— Очень хорошо. Аллитерация — душа языка. Если не сказать — тело. Нет, я имею в виду, кто здесь?

— Ну, например, Игнатий Ханнан. Ты с ним знаком?

— Он здесь? Значит, это на одном из его самолетов Трэгер летал в Мехико. А сам Трэгер не объявлялся?

— Лучше спроси у Клары. Двое других приехали вместе с Ханнаном.

— Ты видела толпу за воротами?

— Нил, я понятия не имею, что здесь происходит. И, сказать по правде, мне на это наплевать.

— Ну же, ну же. На самом деле ты так не думаешь.

— Джейсон Фелпс выставил меня из своего дома посреди ночи.

Адмирари нахмурился:

— Он мне говорил.

— Ублюдок! Мне хотелось треснуть его чем-нибудь тяжелым. Орал на меня, как ветхозаветный пророк, с искаженным лицом, брызжа слюной. Но я покорно поднялась к себе в комнату, собрала кое-какие вещи и ушла.

— И приехала сюда?

— Слава богу, здесь есть Клара.

— Да уж, да уж.

— Одна моя половина по-прежнему хочет отправиться к этому старому козлу и совершить какое-нибудь насилие.

— Прислушайся к другой половине. Открой клапан, выпусти пар.

— Ты предлагаешь как ни в чем не бывало двигаться дальше?

— Других вариантов нет.

— Ты сам собираешься поступить именно так?

Нил смерил ее взглядом:

— Катерина, ты же знаешь, что у меня есть жена.

— О, перестань. Я просто пошутила.

— У тебя это хорошо получается.

— Я расскажу это твоему исповеднику.

Они вышли на улицу и направились к часовне, однако Катерина позаботилась о том, чтобы обойти ее стороной. Несмотря на внешнюю браваду, она не столько злилась на Нила, сколько была поражена тем, что он преклонил колени и исповедался в их грехе. И получил прощение. Когда-то Катерина верила в это. «Кому простятся грехи, тому простятся».[80] Только представить себе, как она войдет в часовню, подойдет к священнику и все ему расскажет, признается во всех своих прошлых грехах. Самыми туманными намеками, как посоветовал Нил, но признается в них Господу Богу. Неудержимой волной нахлынули все те чувства, которые Катерина испытала в Индианаполисе на похоронах Ллойда, увидев Джудит и остальных, чистых, как золото. Как она могла решить, что Джейсон Фелпс сможет излечить ее от желания снова стать той невинной девочкой, какой она была давным-давно?

Они дошли до тропинки, ведущей к дому Джейсона Фелпса, и вдруг им навстречу появился Мигель Арройо.

— Где дон Ибанес? — сразу перешел он к делу.

— В доме.

— Я должен с ним встретиться. — Однако прежде чем поспешить дальше, Арройо спросил: — Трэгер здесь?

— На мой взгляд, это самое маловероятное место, где его можно встретить, — сказал Нил.

Арройо побежал дальше. Они сели на лужайке и закурили.

— Приезжает моя жена.

— Издалека?

— Она будет здесь завтра утром.

— Значит, у нас есть время.

— Прекрати.

Катерина накрыла ладонью его руку:

— Девушке уже нельзя пошутить?

— Подурачиться?

— А теперь уже ты прекрати. Я рада, что твоя жена приезжает. Тебя нельзя отпускать гулять одного.

— До тех пор, пока я могу гулять один.

— Ты невыносим. Подумать только, ты только что из исповедальни! — Катерина направилась к тропинке. — Мне нужно сходить туда и забрать свои вещи.

Она остановилась, словно приглашая Нила пойти вместе с ней.

— Будь осторожна.

— Скорее он должен бояться меня, чем я его.

X

«De nada»

Трэгер выехал со стоянки перед штаб-квартирой «Справедливости и мира», петляя между патрульными машинами, брошенными поперек дороги с распахнутыми дверями и включенными мигалками на крышах. Доехав до улицы, он замялся. Направо или налево? Мимо сплошным потоком проезжали машины, водители глазели на спектакль, так что, казалось, лучше было ехать направо, но тут в просвет в транспортном потоке Трэгер увидел на противоположной стороне стоянку перед приютом для бездомных, похожим на казармы. Быстро проскочив в этот просвет, Трэгер заехал на стоянку и развернулся. Отсюда ему было прекрасно видно то, что происходило перед главным зданием.

В двери вбегали и выбегали полицейские; другие, уже побывав в здании, обегали его вокруг. Озираясь по сторонам. На лестнице появился Мигель Арройо, кричащий, упрашивающий. Трэгер почувствовал, как отнеслись к его наставлениям полицейские. Они еще не стали рассаживаться по своим машинам, но захлопнули двери. Мигалки продолжали работать, разрывая дневной свет яркими синими и красными лучами. И тут появился вертолет.

Сначала Трэгер решил, что это вертолет съемочной группы телевидения. Похожий яркий логотип, обилие красной, желтой и зеленой краски, рулевой винт серебристый. Затем он рассмотрел под вращающимися лопастями надпись. «Республика Калифорния». Хорошо хоть это были не прежние товарищи Трэгера по Конторе, если только, конечно, кто-то из них не переметнулся на другую сторону. «Вертушка» искала свободное место для посадки, но стоянка исключалась. Машина поднялась над зданием, развернулась, опустила нос и плавно приземлилась на крышу.

Трэгеру было видно окно, из которого он выбрался. Время от времени в нем появлялась голова, смотрела налево и направо, после чего вместо нее появлялась другая голова. На крыше показались вооруженные автоматическими винтовками люди. Они подходили к ограждению вдоль края и заглядывали через него. Шли минуты, десять, пятнадцать, еще… Наконец до всех дошло, что того, кого они ищут, здесь нет. Арройо теперь стоял у боковой стены здания, показывая на все еще открытое окно туалета, словно пытаясь определить, в каком направлении скрылся беглец. Он развернулся. В сторону улицы? Обилие полицейских машин исключало этот вариант. За здание? Трэгер буквально ждал, что Мигель опустится на четвереньки и начнет принюхиваться, стараясь взять след. А, наконец-то. Арройо решительно указал на пустырь справа от здания. Словно в подтверждение своего жеста он уверенно двинулся в эту сторону, и с нолдюжины полицейских неохотно последовали за ним. Было некоторым утешением видеть, что кредит доверия Мигеля у полицейских подходит к концу. Маленькая группа постояла, изучая землю, словно разведчики-индейцы, растерянно оглядываясь вокруг, затем вернулась обратно к зданию. Следом семенил недовольный Арройо.

Прошел еще час, прежде чем поиски наконец прекратились. С самого начала всех, кто работал в здании, вывели на стоянку. Секретарша стояла в окружении небольшой группы, размахивая руками, тряся головой, выдавая тысячу слов в минуту. Какое-то время ей удавалось удерживать своих слушателей, но потихоньку все разбрелись. Подойдя к одному из полицейских, секретарша схватила его за руку и, судя по всему, снова начала свой рассказ. Трэгер готов был дать полицейскому медаль за то безразличие, с каким он слушал возбужденную болтовню секретарши. Неужели полиция постепенно приходила к выводу, что тревога была ложной?

Последним действием стало выступление Арройо. Он стоял на ступенях у входа, обращаясь с пламенной речью к полицейским, а те рассаживались по своим машинам, рассеянно кивая и не слушая его. Одна за другой выключались мигалки. Вооруженные винтовками бойцы исчезли с крыши. Арройо только что не встал на колени, умоляя полицейских. О чем он их просил? Он то и дело указывал на север. Лениво вращавшиеся лопасти вертолета ожили, и винтокрылая машина поднялась в воздух. Она низко пролетела над входом в здание, и от воздушного потока у Мигеля Арройо затрепетала одежда. Теперь он уже кричал что-то пилоту вертолета. Однако вертолет поднимался все выше и выше, затем улетел. Патрульные машины разъехались одна за другой. Проезжавшие мимо водители уже не сбрасывали скорость. Хлопнув руками по бедрам, Арройо развернулся и скрылся в здании.

Трэгер уже давно заглушил двигатель своей машины. Он пока что не представлял себе, что делать дальше. Приближался вечер, сотрудники выходили из здания по двое и по трое, садились в машины и разъезжались по домам. Скоро на стоянке почти не осталось автомобилей. Трэгер отдал бы все за бинокль. Какой из них принадлежит Арройо?

Сколь бы постыдным ни было бегство Трэгера из штаб-квартиры «Справедливости и мира», последующие события, похоже, подтвердили предположение о том, что Мигель Арройо имел какое-то отношение к провалу великого плана возвращения священного образа в Мехико. Как ему это удалось? Трэгер чувствовал, что не успокоится до тех пор, пока не узнает, каким именно образом его оставили в дураках. Он включил радио. Эфир был полон испаноязычных дикторов, взахлеб рассказывающих про бывшего сотрудника ЦРУ, терроризирующего старый город и штаб-квартиру «Справедливости и мира». В самом ближайшем времени должно было поступить заявление от Мигеля Арройо. Оно так и не поступило.

Трэгер уже был беглецом. Он смотрел новостные выпуски телевидения в Финиксе и Флагстаффе, из которых следовало, что он обманул чистосердечного дона Ибанеса, предал Игнатия Ханнана, легендарного основателя «Эмпедокла», надругался над простодушной верой мексиканского народа, попытавшись всучить вместо оригинала священного изображения копию. На вопрос о том, точно ли Трэгер увез из Напа-Вэлли оригинал, дон Ибанес медленно кивнул.

— Эй, я только летчик, — ответил журналистам Смайли. — Поговорите с боссом.

Но Ханнан отказывался встречаться со средствами массовой информации. Что он мог им сказать? Лора Берк-Синклер выразилась просто: «Нас предали».

До сих пор местонахождение Трэгера оставалось неизвестным, хотя его усиленно разыскивали. Однако теперь после суматохи в штаб-квартире «Справедливости и мира» наконец стало известно, где он только что побывал. Если, конечно, Мигелю Арройо поверят. Возможно, у полицейских и останутся какие-то сомнения, но сотрудники, работающие в здании, и в первую очередь секретарша на входе, головой поручатся за то, что Трэгер там был.

В конце концов солнце зашло, приглушая гнев Винсента, но так и не загасив его окончательно. Уверенный в своем противнике, не спускающий с него глаз, он был готов выжидать. Пусть следующий ход совершит Арройо. А тем временем Трэгер обдумал бредовый рассказ Мигеля. Попытка втянуть Джейсона Фелпса указывала на то, какой изобретательностью отличался глава «Справедливости и мира». Но, черт побери, где же оригинал?

В течение нескольких дней, начиная со спектакля в храме Мадонны Гваделупской, Трэгер задавал себе этот вопрос. Вне всякого сомнения, подмена была совершена в самом начале. Снова и снова он восстанавливал в памяти, как нес пенопластовый ящик от дома Джейсона Фелпса, а этот идиот Арройо суетился рядом, делая вид, будто помогает с ношей. Могла ли подмена произойти еще до того, как он дошел до часовни с ящиком, содержащим копию? Строго говоря, Трэгер даже не видел то, что находилось в том ящике, который он забрал у Джейсона Фелпса. Он только отчетливо помнил, как укладывал этот ящик на спинки скамей. Второй ящик лежал на полу за алтарем. Уже заклеенный скотчем. Дон Ибанес стоял перед алтарем рядом с братом Леоне.

Трэгер зажмурился. И что дальше? Он хотел прокрутить все, как фильм, однако ящики все время оказывались заслоненными другими людьми. Дон Ибанес, Джордж Уорт, Клара, священник и Арройо. Ускоренная перемотка или замедленный повтор — Трэгер видел только два пенопластовых ящика. Так как же это произошло? От отчаяния ему хотелось хорошенько ударить кулаком по рулевому колесу.

Здание администрации на противоположной стороне улицы опустело, однако перед входом по-прежнему оставалась одна машина. Трэгер ждал. Было уже шесть часов вечера, когда входная дверь наконец открылась. Вышла женщина. Секретарша? Она самая. Обернувшись, женщина подергала дверь и, убедившись, что та заперта на замок, спустилась по лестнице и направилась к машине. При ее приближении мигнули фары; секретарша открыла дверь и села за руль. Трэгер подался вперед; он был уверен в том, что сейчас появится Арройо и усядется рядом с ней. Пожалуйста, пусть это произойдет! Но машина сдала задом, развернулась и выехала на улицу. Провожая ее взглядом, Трэгер чувствовал, что Арройо опять удалось его одурачить. Он готов был взреветь от отчаяния.

Из казармы вышел старик в джинсах и изношенной тенниске и начал рыться в пепельнице, сделанной из банки из-под кофе, в поисках достаточно длинных окурков. Он посмотрел на Трэгера, и Трэгер посмотрел на него. Старик показал жест пальцами, Винсент достал пачку, вытряхнул пару сигарет и показал их ему. Старик пулей подлетел к машине. Опустив стекло, Трэгер протянул ему сигареты.

— Muchísimas gracias.[81]

— De nada.[82]

Трэгер проводил взглядом, как алкаш уходит, засунув одну сигарету в карман тенниски. Разломив вторую пополам, одну половину он также спрятал в карман, а другую взял в губы. Какое-то время старик сидел на ступенях, откинувшись назад, довольный жизнью. Трэгер едва не проникся завистью к этой беззаботной жизни. Счастье в выклянченной сигарете.

На противоположной стороне улицы из-за здания выехала машина, кабриолет с открытым верхом. За рулем сидел Мигель Арройо. Трэгер завел двигатель. Теперь машин на дороге было уже мало, однако Арройо выруливал на нее долго, словно не в силах решить, в какую сторону повернуть. В конце концов он выехал на улицу, пересек ее и направился на север. Какое-то мгновение Трэгеру казалось, что Мигель его засек и собирается к нему подъехать. Разумеется, чистое безумство. Сомнительно, чтобы Арройо рискнул с ним связаться, не имея мощного прикрытия за спиной.

Рванув со стоянки, Трэгер влился в поток машин, движущихся на север, не выпуская из вида кабриолет. Куда направляется Арройо?

Перед Лос-Анджелесом преследуемый свернул на шоссе номер 101 и втопил акселератор. Похоже, кабриолет у него был шустрым. Но и машина, взятая напрокат Трэгером, тоже довольно прилично откликнулась на педаль газа. Главным было не терять кабриолет из вида.

Это легендарное шоссе, подобно автострадам, соединяющим штаты, создавало иллюзию, будто граждане Калифорнии — теперь республики Калифорния, по крайней мере южнее Санта-Барбары, — живут в своих автомобилях. Целая река машин текла на север, уже с включенными фарами, что увеличивало впечатление потока. Другая река текла в противоположном направлении, на юг. Обе реки текли непрерывно, как и подобает настоящим рекам. Поскольку Арройо ехал в кабриолете, следить за ним было проще, однако Трэгер находился в постоянном напряжении, полный решимости ни в коем случае не дать сукиному сыну ускользнуть.

Он держал ровно восемьдесят миль в час, однако по соседним полосам его то и дело обгоняли другие машины. Арройо ехал с одной скоростью. В течение нескольких часов Трэгер следовал за ним по живописному шоссе. Справа вдалеке маячили горы, их вершины до сих пор ловили последние лучи заходящего солнца; слева появлялся и снова исчезал океан. Трэгер решил, что Арройо направляется в Напа-Вэлли. Возможно, чтобы обговорить свою бредовую версию с Джейсоном Фелпсом, хотя Трэгер не мог себе представить, как главе «Справедливости и мира» удастся заручиться содействием упрямого старого агностика.

* * *

Первый раз Арройо свернул на заправку только за Сан-Луис-Обиспо. К тому времени Трэгер уже какое-то время с тревогой посматривал на указатель уровня топлива, запоздало сообразив, что, когда забирал машину в агентстве проката, бак у нее не был полным. Один из предвестников снижения стандартов при новом режиме.

Высокомерно проехав мимо колонки самообслуживания, Арройо зашел внутрь, пока работники заправляли его кабриолет. Трэгер, заслоненный несколькими колонками, заправил машину сам. Проехав вперед, он остановился у выезда с заправки, чтобы последовать за Арройо. Судя по всему, тот воспользовался услугами туалета. Трэгер предпочитал не заострять внимание на собственном неуютном состоянии. Скорее он надует себе в штаны, чем пойдет на риск упустить Мигеля. У него все больше и больше крепло убеждение, что основатель «Справедливости и мира» ведет его на большое представление.

Трэгер потерял Арройо на объездной дороге вокруг Окленда.

* * *

Выехав с заправки, Мигель поднял верх, и следить за ним стало труднее. Трэгер сократил расстояние, но сместился в крайний левый ряд, чтобы не попадаться Арройо на глаза. Беспечность была не нужна, хотя Винсент и не сомневался в том, что Арройо не подозревает о слежке. Но вдруг он исчез. Трэгер огляделся по сторонам. Свернуть Арройо никуда не мог. Он отстал? Винсент сбросил скорость, и ему тотчас же сердито засигналил маньяк, ехавший следом за ним бампер к бамперу. Бывший агент включил сигнал поворота, собираясь перестроиться в соседний ряд, и ему снова засигналили. Ну и черт с ними со всеми! Трэгер нагло проехал поперек через все полосы под какофонию сигналов. Проклятие, но где же кабриолет Арройо?

Он его потерял. Если бы это случилось где-нибудь раньше, Винсент растерялся бы. Однако сейчас, заехав так далеко, он был уверен в том, что Мигель направляется в Напа-Вэлли. Убедив себя в этом, Трэгер остановился у придорожного ресторана, облегчился, после чего поужинал. Перед уходом он еще раз заглянул в туалет и постоял перед зеркалом. С бородой придется расстаться, но усы можно будет и сохранить. Сходив к машине, Трэгер захватил рюкзачок и вернулся обратно. Уборщица не обратила внимания на мужчину, бреющегося в такой поздний час. Избавиться от бороды оказалось очень трудно, даже при помощи маникюрных ножниц. Наконец открылся подбородок, и Трэгер, проведя по нему ладонью, только теперь сообразил, как же была ему ненавистна борода. Затем он сбрил и усы. Каков смысл менять обличье только наполовину? Рядом с заправкой был магазин, и Трэгер купил там бейсболку и майку. Бейсболка была с логотипом «Доджерс», на футболке красовалась эмблема «Рейдерс».[83] Раздолье болельщикам.

Вернувшись в машину, Трэгер впервые за много дней ощутил облегчение. Визит к Арройо и то, чем это завершилось, убедило его в том, что Арройо — тот, кто ему нужен. И куда еще он мог направляться, как не в Напа-Вэлли к… к дону Ибанесу? К Джейсону Фелпсу? От этой маленькой неопределенности вернулось напряжение. Расслабляться сейчас не время. Трэгер надавил на газ, спеша в долину.

Мотель «Тореадор» был забит под завязку, на стоянке перед ним яблоку было негде упасть. Трэгер проехал мимо и направился к дому дона Ибанеса. Не доезжая полмили, он увидел сгрудившиеся перед воротами машины журналистов. Сбавив скорость, Винсент свернул к закрытым воротам участка Джейсона Фелпса. Выйдя из машины, подергал створки. Ворота оказались незаперты. Выключив фары, он проехал вперед, вышел из машины и закрыл за собой ворота. Оставил машину перед гаражом, вспоминая, как нес пенопластовый ящик к часовне.

Он натянул бейсболку, чувствуя себя Петтитом[84] в расцвете славы, и отправился вокруг дома. Проходя мимо кабинета, увидел, что настольная лампа включена. Джейсон Фелпс сидел в кресле, уронив голову на стол. Глаза у него были открыты, но он никуда не смотрел. Стеклянные двери были приоткрыты. Трэгер вошел в дом, приблизился к столу и посмотрел на Джейсона Фелпса. Затылок старого антрополога представлял собой изуродованное месиво, на стол натекла лужица крови. Фелпс отправился туда, куда отправляются после смерти все атеисты.

Трэгер вышел из дома и едва не пустился бегом по тропинке, ведущей во владения дона Ибанеса. Услышав голоса, он остановился. Трэгер узнал голос Нила Адмирари, и этого оказалось достаточно. Меньше всего ему сейчас хотелось столкнуться с журналистом. Надо связаться с доном Ибанесом. Винсент не сомневался, что вдвоем они смогут установить, как была осуществлена подмена ящиков и что случилось с оригиналом священного изображения. Оригинал должен по-прежнему оставаться здесь. Быть может, он даже снова висит за алтарем в часовне дона Ибанеса. Трэгер отчаянно нуждался в чуде.

Он вернулся назад к дому Джейсона Фелпса.

Часть III

СВЯТОЙ БРАТ

Глава 01

I

«Ради всего святого, позовите врача!»

Проводив взглядом удаляющуюся по тропинке Катерину, Нил обернулся и увидел рядом с часовней Мигеля Арройо, стоящего на коленях.

— Что случилось? — спросил Нил, направляясь к нему. И тут он увидел распростертое тело. — О боже, это Фелпс?

Арройо осторожно перевернул тело, открывая лицо дона Нбанеса, и поднялся на ноги.

— Я боялся этого.

— Он мертв?

— Если хотите, пощупайте пульс.

Нил отпрянул назад.

— Чего вы боялись?

Взяв Адмирари за руку, Арройо направился к дому.

— Трэгер вернулся.

— Трэгер?

— Он заявился в штаб-квартиру «Справедливости и мира», угрожая мне. — Остановившись, Арройо оглянулся назад. — Я не хочу оставлять его просто так, на земле.

Он что, предлагает Нилу остаться сторожить тело?

— Что с ним произошло?

Мигель вздохнул.

— Кто сообщит эту новость Кларе?

— Только не я.

Смерив его взглядом, Арройо кивнул:

— Я чувствую то же самое. Жаль, что здесь нет женщин.

— Катерина только что направилась к Джейсону Фелпсу. Позвать ее?

— А что насчет той женщины, которая работает на Ханнана?

— О, они уехали.

Войдя в дом, они первым делом увидели Джорджа Уорта. Арройо пригласил его выйти на улицу.

— Джордж… — начал Арройо. Он шумно вздохнул. — Джордж, мы с Нилом только что обнаружили одну ужасную вещь.

Нил вспоминал свой номер в мотеле «Тореадор», страстно желая оказаться там. Конечно, это не пятизвездочная «Плаза», но, по крайней мере, там не валяются тела. Мертвые тела. Осторожнее, осторожнее. Нил напомнил себе о том, что Лулу уже в пути. Слава богу. Ему хотелось снова погрузиться в нормальное состояние семейной жизни, ради разнообразия переспать со своей собственной женой, убраться ко всем чертям из Калифорнии, пока этот штат не отделился окончательно.

Арройо взял Джорджа за руку, и все трое поспешили к часовне.

— В чем дело?

Вместо ответа Мигель подвел Джорджа к телу. Тот склонился над ним, затем присел на корточки. Положил руку дону Ибанесу на шею:

— Ради всего святого, позовите врача!

Радуясь тому, что его отпустили, Нил бросился бегом в дом.

— И брата Леоне! — крикнул ему вдогонку Джордж. — Пусть он немедленно придет сюда.

— Что стряслось? — спросила Клара, когда Нил ворвался в дом.

— О, господи… Послушайте, мне нужно вызвать врача. И священника. Брата Леоне.

У Клары округлились глаза и приоткрылся рот, но она не произнесла ни звука.

— Это мой отец?

— Он рядом с часовней. С ним Джордж и Арройо. Где телефон?

Нил проводил взглядом Клару, вышедшую на улицу и торопливо направившуюся к базилике. Телефон. Где телефон? И тут Нил вспомнил про свой сотовый. Господи… Достав телефон, он набрал 911.

* * *

Только карете «Скорой помощи» с включенной сиреной удалось рассеять толпу журналистов перед воротами, но когда ворота открылись, пресса хлынула вперед, подобно пехотинцам, идущим в атаку следом за танком. Оставив брата Леоне с доном Ибанесом, Джордж Уорт отправился открывать ворота; сейчас он сопровождал санитаров к телу. Мигель Арройо остался на дорожке, дожидаясь приближающихся журналистов и фотографов. Телевизионный микроавтобус не смог объехать «Скорую помощь», однако съемочная группа быстро выбралась из него и развернула свою аппаратуру. Арройо терпеливо ждал, подняв руку, чтобы усмирить нетерпение других. К нему подошел Нил.

— Я Мигель Арройо из «Справедливости и мира», — начал он.

— Какого черта здесь делает «Скорая помощь»? — крикнул какой-то журналист.

— С доном Ибанесом произошло нечто страшное. Как вам известно, это его дом. Скоро мы узнаем, будет ли он жить. На него напал бывший сотрудник ЦРУ Винсент Трэгер, который лично признался мне в том, что собирается это сделать. И ему это удалось.

Можно было не говорить собравшимся о неудавшейся попытке Трэгера вернуть чудодейственный образ Мадонны Гваделупской в храм в Мехико. Именно этот сюжет и привел сюда журналистов. Однако упоминание о бывшем спецагенте заинтересовало их больше, чем известие о покушении на дона Ибанеса. Нил поймал себя на том, как же у него мало общего с этой сворой.

Арройо начал пересказывать всем известные события в Мехико, и послышались недовольные возгласы. Не обращая на них внимания, Арройо продолжал, выстраивая дело против Трэгера. Обращаясь прямо в объектив телекамеры, он рассказал о том, как Винсент пришел к нему в кабинет, как он запер его там и подал сигнал тревоги. Однако к тому времени, как подоспели силы правопорядка, Трэгеру удалось бежать.

— И вот он появился здесь, — продолжал Арройо, повышая голос. — Появился здесь, чтобы напасть на одного из самых уважаемых жителей Напа-Вэлли.

— Почему?

— Чтобы заставить замолчать человека, знавшего, как Трэгер поступил со священным изображением Мадонны Гваделупской.

После чего под пристальным взглядом телекамеры Арройо достал сотовый телефон и вызвал правоохранительные органы.

Развернувшись, Нил направился к дому. Он увидел Джорджа, который, предоставив санитарам заниматься своим делом, утешал Клару. Рядом с санитарами находился брат Леоне, занимавшийся своим делом. Вид священника вызвал у Нила неприятные воспоминания. Обойдя стороной маленькую группу, Адмирари направился по тропинке, по которой учила Катерина.

В кабинете горел свет. Похоже, Джейсон Фелпс заснул за письменным столом. Войдя в дом, Нил на цыпочках прокрался через кабинет. Оказавшись у лестницы, он увидел на втором этаже свет. Осторожно поднимаясь наверх, негромко окликнул:

— Катерина! Катерина!

Когда Нил оказался на втором этаже, из комнаты выскочила Катерина и бросилась ему в объятия:

— Это не я, Нил! Клянусь богом, это не я!

Заключив ее в свои объятия, Адмирари почувствовал, как к нему возвращаются воспоминания, которые он тщетно пытался искоренить. Нил прижал ее к себе.

— Такое случается со всеми, — прошептал он.

Высвободившись, Катерина с ужасом посмотрела на него.

— Разве ты его не видел?

— Катерина, сейчас с ним занимаются санитары. И священник.

— С Джейсоном?

Нил попытался снова ее обнять. Пока профессор дремлет, весь дом в их руках.

— Нет, нет. С доном Ибанесом.

Внезапно Нил почувствовал, что Катерина смотрит куда-то за его спину. Обернувшись, он увидел Винсента Трэгера, внезапно материализовавшегося из воздуха.

— Черт побери, что происходит по соседству? — спросил Трэгер.

Нил шагнул к Катерине, вспоминая слова Арройо. Чувство это было не слишком приятное: столкнуться лицом к лицу с человеком, на которого охотятся в двух странах. Даже несмотря на присутствие Катерины.

— С доном Ибанесом стряслось несчастье, — сказал Нил, поражаясь тому, насколько спокойно прозвучал его голос.

— Арройо, этот ублюдок! Значит, ему удалось прикончить обоих.

Теперь Катерина бросилась в объятия Трэгера:

— Это не я! Я вошла в кабинет и увидела его. Он был уже мертв.

— Вы тут ни при чем, — заверил ее Трэгер.

Это что, признание?

— Арройо. Вы его видели? — спросил Нила Трэгер.

— В настоящий момент он проводит пресс-конференцию по соседству, объясняя, как вы хотели расправиться с доном Ибанесом.

Трэгер устремился вниз по лестнице, грохоча по ступенькам.

— Что произошло с доном Ибанесом? — спросила Катерина.

Нил раскрыл свои объятия, и она бросилась в них.

— Долгая история, дорогая. Где мы сможем присесть?

II

«Поспи хоть немного»

Лоури предложил Трэгеру встретиться в букинистическом магазине «Лавка древностей» в Пало-Альто.

Этот магазин периодически служил Лоури местом отдыха от кухни приюта рабочих-католиков, и, несмотря на фальшивые пролетарские наряды посетителей и ослепительные улыбки продавцов в духе «чем я могу вам помочь», ему здесь нравилось.

Конечно, были книги. Особенно Лоури нравилось радикальное чтиво — у него появлялась возможность не обращать внимания на целые полки, заставленные томами. И еще был бесплатный кофе для тех, кто не принес закрытый крышечкой стаканчик из соседнего кафе быстрого обслуживания, вцепившись в него так, словно это был спасательный круг. Кофе и кресла-качалки, в которых так уютно читать. Студентов немного; те, кто умел читать, изучали рекламные листовки из киосков, которыми так кстати был заставлен весь студенческий городок. Здесь посетители были преимущественно среднего возраста, и каждый боролся с этим как мог. Женщины с седыми волосами, длинными, как у молоденьких девочек, в потертых юбках, перешитых из джинсов, с украшенными заклепками карманами, подчеркивающими ягодицы, в блузках с огромными вырезами, с бусами размерами со старинные мельничные жернова, с праведным выражением лица никогла не курящих, страдающих от табачного дыма. Мужчины были и того хуже. В сандалиях на босу ногу, патлатые, с серьгами в ушах и вызывающими перстнями на руках, в очках с узкими полумесяцами стекол, придающих им двусмысленное выражение. Лоури обожал их всех. Они словно возвращали ему его собственную загубленную молодость. Здесь он мог качаться в кресле, читать и наблюдать за посетителями, на время забыв потерянные души, для которых готовил.

У него на коленях лежал раскрытый том «Трумэн и холодная война» Джорджа Микэмбла. Ему всегда нравился старина Гарри, достойный противник, не ведающий о том, что он окружен коммунистами. «Я из Миссури». Лоури был тоже родом из Миссури, из городка Джоплин; в нем он не был уже сорок лет. Автор с пониманием описывал решение сбросить вторую бомбу на безоружную Хиросиму. Это вызвало воспоминания о дне победы, когда всем казалось, что с войнами покончено навсегда.

Войдя в магазин, Лоури подошел к прилавку и спросил, есть ли в продаже «Майн кампф». За кассой стояла хозяйка, короткая, толстая, с безумной прической.

— Что это?

— Немецкая поваренная книга.

Хозяйка втянула верхний подбородок во все остальные.

— Кулинарных книг у нас не бывает.

Этим вопросом Лоури обозначил свое право рыться на полках.

Качнувшись в кресле, он поднялся на ноги, вернул книгу на полку и вышел на улицу покурить, получая от сигареты удовольствия меньше, чем от гневных взглядов потрясенных прохожих. Человеческое жертвоприношение не удостоится и поднятых бровей, но сигарета! В обязательных тридцати футах от входа в магазин стояла скамейка, в тени, обсыпанная большими увядающими листьями.

Трэгер позвонил, покидая Напа-Вэлли, снова в бегах, как это было уже на протяжении целой недели. Ему нужно переговорить с Лоури, о чем — он не сказал. После того как Трэгер поставил вето на приюте рабочих-католиков, Лоури предложил этот букинистический магазин. Быть может, Трэгеру известно, когда, черт побери, собирается возвращаться Джордж Уорт. Если он вообще собирается возвращаться.

Мимо неспешной походкой прошли школьницы, демонстрируя обнаженные животы и татуировки на задницах. Обязательные ранцы вынуждали их идти, наклоняясь вперед. Лоури тщетно попытался вспомнить, что такое вожделение. Это надо оставить Джорджу. Уступит ли он соблазнам Клары Ибанес, отказавшись от юношеских мечтаний? Бедняга относится к этому первобытному желанию, как к какому-то омерзительному соблазну. Джордж не рожден для нищеты, хоть он и выбрал ее для себя. Обет бедности — это совершенно другое дело. Кто видел хоть раз тощего францисканца? Груз бедности давит на плечи большинства братьев сильнее, чем два других обета. О, как жадно набрасываются средства информации на все эти скандалы, связанные со священнослужителями! Подумать только, эти лицемерные дегенераты занимаются тем, чего хочется всем остальным…

Кто-то подсел к Лоури.

— Я как раз собирался зайти внутрь, но увидел тебя тут, — сказал Трэгер.

— Как идет война?

— У тебя есть еще одна?

Лоури протянул ему пачку сигарет.

— Выглядишь ты просто жутко.

— Расскажи мне про Арройо.

— Я видел, как он изображал по телевизору Золя. J’accuse![85] Весьма выразительно.

— Сукин сын!

— У него есть мать?

— Мне нужно немного поспать. Потом мы сможем поговорить.

— Можешь расположиться в кабинете Джорджа. Там есть койка.

— Да я мог бы поспать и на полу.

— В качестве покаяния?

— Я ничего не ел со вчерашнего дня.

— Как насчет похлебки?

Когда они встали со скамейки, Лоури спросил:

— Где ты оставил свою машину?

— Неважно. Я ее все равно угнал.

Они вернулись пешком в приют рабочих-католиков, где Лоури приготовил яичницу с колбасой. Запах из кухни разбудил «гостей», дремавших в общем зале. Лоури включил над плитой обе вытяжки.

— Лучше отнести это в кабинет Джорджа, — сказал он, накрывая сковороду фартуком.

Трэгер открыл перед ним дверь, и они прошли в кабинет. Устроившись за письменным столом, Винсент в считаные минуты расправился с яичницей.

— А ты проголодался.

— Я боялся останавливаться. Только менял машины.

— Отрасти бороду.

— Я только что ее сбрил.

— Темные очки — это чересчур очевидно.

Похоже, Трэгер начисто забыл про очки. Он сдвинул их на лоб. Глаза были красные от усталости, лицо осунулось.

— Поспи хоть немного.

* * *

Прошло несколько часов и две трапезы, прежде чем Трэгер наконец вышел из кабинета Джорджа. Он снова был голоден. На этот раз Лоури угостил его ветчиной и яйцами всмятку.

— Меню у нас ограниченное.

— Все просто объедение.

— Моя стряпня пришлась бы тебе по душе в любом случае.

Трэгер лишь выразительно посмотрел на него.

— Арройо пытался убить дона Ибанеса. Почему?

И не то чтобы он надеялся, что у Лоури есть ответ на этот вопрос; просто ему нужно было поговорить с кем-нибудь о той грязи, в которую он вляпался. По телевидению его обвинили в нападении на почтенного дона Ибанеса, по-прежнему остававшегося в коме. К этому обвинению было добавлено убийство Джейсона Фелпса. Однако полицию Калифорнии, как местную, так и штата, в первую очередь поставила на ноги попытка всучить копию образа Мадонны Гваделупской.

— За мной охотятся и мои прежние дружки.

— Так какой же у тебя план?

— Я предпочитаю импровизировать на ходу.

Из нагрудного кармана рубашки Трэгера послышался какой-то звук. Сотовый телефон. Он достал аппарат:

— Кросби! Ты где?

III

«Это какая-то бессмыслица»

Некоторые бредовые мысли Ната Ханнана имели свои притягательные стороны, и Лора постаралась обойтись без обычной критики.

Хорошая мысль, — сказала она, когда Нат предложил ей отправиться в Рим и посоветоваться с братом Джоном.

Рей не мог скрыть удивления:

— Чем он может помочь?

Это не имело значения. Творец и главная шишка «Эмпедокла» принял решение, и это было главным.

— Мне тоже лететь в Рим?

— Рей! — воскликнул Нат. — Я не могу отпустить вас обоих.

— Назовем это пробным расставанием, — милым тоном проворковала Лора.

Плохая шутка. Похоже, Нат был готов передумать. Какой в его представлении должна быть супружеская жизнь?

— Разлука раздувает пламя любви, — добавила Лора, и Нат кивнул. Ну и как мог не сработать заезженный штамп?

Через двенадцать часов после этого разговора Лора уже сидела напротив Джона, за одним из многочисленных столиков на узкой улочке Борджо-Пио напротив ворот Святой Анны Ватикана, заполненной ресторанами и кафе.

— Трэгер работает на Ханнана? — спросил Джон.

— Работал. Трудно уволить человека, которого никак не удается найти.

— В любом случае Нат опять пригласил Кросби. Помня о предыдущем щедром гонораре, тот с готовностью принял новое предложение.

— Вы хотите, чтобы я разыскал Трэгера? И что потом?

— Если вы найдете его, вы найдете пропавший образ.

— Сейчас все ищут Трэгера, — заметил Кросби.

— Но не все знают его так же хорошо, как вы.

После того как Кросби взялся за дело, Нату пришла в голову мысль отправить Лору к брату.

— И вот я здесь, — жизнерадостно сказала она, глядя на площадь Святого Петра.

Джон, тощий, как удочка, был в сутане и воротничке.

— Лора, ну чем я могу помочь?

— Ну, ты можешь помочь мне сделать заказ.

Лора заказала трубочки с мясом и салат. Попробовав вино, она поморщилась.

— Это обычное столовое вино, Лора.

— Из каких отбросов его делают?

— Оно ненамного хуже того, что мы пьем в обители.

В обители Святой Марфы, общежития внутри стен Ватикана, в котором у Джона было две комнаты. Как куратор Ватиканской библиотеки, он получил мансардный домик на крыше, однако в нем пролилось столько крови, что Джон по-прежнему предпочитал оставаться в обители. Он налил Лоре минеральной воды.

За десертом Джона осенила мысль, как он сможет помочь сестре. Может быть. Гектор Падилья, уроженец Мексики, в настоящее время член совета епископов.

— Он бенедиктинец. Перед тем как стать епископом, был в числе тех, кто служил в храме Мадонны Гваделупской.

— Когда можно будет с ним встретиться?

Джон взглянул на часы.

— Придется немного подождать. Сейчас время сиесты.

— А ты тоже спишь днем?

— Разве нынешний папа не немец?

Это помогло Лоре признаться в том, что и ее саму тоже клонит в сон. Джон проводил ее до входа в гостиницу «Колумбус» на виа делла Кончильяционе и не поцеловал на прощание. Кто может знать, что они брат с сестрой? Один человек помещался в кабине лифта свободно; двое уже оказывались в интимной близости. Лора вспомнила, как останавливалась в этой гостинице вместе с Реем. Она уже скучала по нему.

* * *

Протягивая руку, епископ Падилья был похож на Кортеса.[86] Лора взяла было его руку, но он высвободил ее, поднимая выше. Поцеловать перстень? Что ж, а почему бы и нет? Они находились в холле обители Святой Марфы. Обстановка здесь была средневековая: неудобные кресла с высокими спинками и массивный стол, а на нем две вазы с розами и вычурное распятие. Внешне это чем-то напоминало алтарь. Над столом висела репродукция Мадонны Гваделупской, скромно потупившей взор. Не потому ли Джон выбрал именно этот холл?

Они сели, и Джон объяснил епископу, почему его сестра здесь. Лицо Падильи исказилось болью.

— Мои бедные братья, — сказал он. — Они видят в случившемся свою вину, в первую очередь аббат.

Епископ узнал о том, что произошло, от своих бывших собратьев-монахов, что дополнило сообщения, появившиеся в средствах массовой информации.

— Все эти беспорядки, стрельба и бог весть что еще… Полагаю, именно в этом и заключался мотив ограбления. Если так, похитители добились своего на все сто. А мои бедные братья решили, что поступили мудро, подменив оригинал на копию. Если бы я был там, то воспротивился бы отправке образа в Напа-Вэлли.

И действительно, тайная переправка священного образа в копию храма в Калифорнии сейчас выглядела глупостью, хотя бы потому, что привела к настоящему ограблению.

— Ваше преосвященство, вы знакомы с доном Ибанесом?

— Он был частым гостем в храме. Очень набожный человек. Как он?

— До сих пор в коме.

— Бедняга. Я отслужу мессу за его выздоровление. Дон Ибанес щедро жертвовал на нужды Церкви. И он приютил у себя Леоне.

— Брата Леоне?

Падилла грустно усмехнулся:

— Не каждому человеку предназначено жить среди людей. Для монаха это большой недостаток. — Он помолчал. — Должен признаться, сам я скучаю по монастырской жизни. Но Леоне предпочел бы быть отшельником.

Разумеется, епископу Падилье было прекрасно известно, что произошло в Мехико, когда во вскрытой упаковке оказалась лишь еще одна копия. Его взгляд сам собой перешел на репродукцию на стене.

— Я только никак не могу взять в толк, что же случилось на другом конце, в Калифорнии.

— Этого никто не понимает, — сказала Лора.

Она рассказала Падилье, что удалось собрать по крупицам ей, Рею и Нату, когда они летали в Калифорнию, пытаясь выяснить на месте, почему тщательно составленный план закончился полным провалом. Дон Ибанес заверил их, что оригинал был помещен в пенопластовый ящик. Это сделал лично брат Леоне, после чего заклеил ящик скотчем. Разумеется, епископа заинтересовал второй ящик: тот, в котором находилась копия, которая до того висела в часовне дона Ибанеса.

— Человек, у которого хранился второй ящик, был убит.

— О, господи!

— И Трэгера, который работал на Ната Ханнана, обвинили в этом убийстве, а также в покушении на дона Ибанеса.

— Это тот самый человек, который возвратил рукопись с третьей тайной Фатимы, — напомнил епископу Джон.

— Зачем ему было совершать все это?

Лора лишь молча пожала плечами.

— Это какая-то бессмыслица. Трэгера обвинили в том, что он пытался нас обмануть, вручив копию священного образа. Определенно, он должен был понимать — это понимал любой, — что подобный обман невозможен. И сейчас его разыскивают, потому что он якобы где-то припрятал оригинал. Зачем Трэгеру отправляться в Мехико и пытаться выдать копию за оригинал, если тот уже был у него в руках?

— Теперь вы видите, почему нам так не терпится задать ему эти самые вопросы.

Однако Падилья еще не закончил:

— После чего Трэгер возвращается в Калифорнию и убивает одного человека и едва не убивает другого. Какими мотивами он мог руководствоваться? — Казалось, епископ разговаривает сам с собой, высказывая вслух эти вопросы. Он покачал головой. — Нет, во всем этом замешан кто-то другой. Человек, для которого дон Ибанес и его сосед представляли угрозу.

— Ваше преосвященство, вы знакомы с Мигелем Арройо?

Нахмурившись, Падилья потер лицо.

— Я не могу поверить, что святые братья доверили чудодейственный образ этому человеку. Однако это было именно так.

— И Арройо благополучно доставил образ дону Ибанесу.

Епископ Падилья кивнул:

— Полагаю, именно поэтому он находился там, когда картину готовили к возвращению.

* * *

Когда они расстались с епископом, Лора сказала брату:

— По-моему, никакого толка от этой встречи нет.

— Я так не думаю.

— Почему?

— Конечно, прямо Падилья этого не сказал, но, несомненно, он подозревает, что за всеми этими загадками стоит Мигель Арройо.

IV

«Больше никаких вопросов?»

Хотя Лора и постаралась как могла подготовить приезд Кросби, нельзя сказать, что в доме дона Ибанеса его встретили с распростертыми объятиями. Клара напомнила ему одну из его собственных дочерей, ту, которая была больше похожа на мать. Она обладала учтивым достоинством, более действенным, чем бестолковая суета бродяги. Можно было подумать, что молодая женщина уже в трауре.

— Как ваш отец?

— Благодарю вас.

По-видимому, за вопрос, но каков ответ?

— Он по-прежнему в коме?

Мужчина, стоявший у Клары за спиной, состроил лицо и выразительно затряс головой. Ага.

— Наверное, мне лучше поговорить с вашим братом.

Смех Клары явился для Кросби такой неожиданностью, что он отступил назад. Она все еще смеялась, представляя ему Джорджа Уорта. Что ж, по крайней мере, лед был разбит. Уорт провел гостя в огромную гостиную с балками под потолком и камином, в который, казалось, можно было войти не пригибаясь. Общий мотив был испанским, хотя Кросби не смог бы сказать, что понимает под этим. Не успели они усесться, как появилась девушка с оливками, вином и бокалами.

— Спасибо, Карлотта. Это вино собственного разлива, — объяснил Уорт, наполняя бокалы.

Этикетка на бутылке гласила: «Хуан Диего».

— Его так зовут?

Уорт посмотрел на Кросби так, будто теперь уже он готов был расхохотаться.

— Вино?

— Я имел в виду марку.

— Хуаном Диего звали того святого, которому явилась Богородица. Мадонна Гваделупская.

— Разумеется. — Ну, теперь он это знает.

— Чего ждет от вас мистер Ханнан?

Уорт пригубил вино, и Кросби последовал его примеру.

— Хорошее вино, — заметил он, и это действительно было так. — Он хочет, чтобы я нашел Трэгера.

Уорт удивленно поднял брови:

— Сейчас его многие разыскивают.

— Знаю.

— И что вы сделаете, когда его найдете?

— Мы с Трэгером старые друзья, вместе работали в управлении.

— В ЦРУ.

— Это было давно. Ханнан нанял меня до того, как нанял Трэгера.

— Он вас выставил?

— У меня есть свое дело.

— Однако вы нашли время для поручения мистера Ханнана?

— Как я уже говорил, мы с Трэгером старые друзья. Я не думаю, что он сделал все то, в чем его обвиняют.

— Вам нужно будет найти истинного виновника.

— Всему свой черед.

— Как вы возьметесь за поиски Трэгера?

— Профессиональная тайна. Первым делом я хочу просто осмотреться здесь, посмотреть, что к чему. Кто здесь живет?

— Теперь одна лишь Клара. Конечно, ее отец в больнице. Однако его уже перевели из реанимации. Брат Леоне от него не отходит.

— Брат Леоне?

— Священник. Монах-бенедиктинец. Он получил от своего настоятеля разрешение жить здесь.

— Он духовник дона Ибанеса?

Уорту понравилось это слово.

— Хорошее определение. Брат Леоне служит мессу в часовне. В последнее время ему приходится служить ее в больнице.

— Ну а девушка?

Уорт не сразу сообразил, кого он имел в виду.

— А, это Карлотта.

— А ее как вы назовете?

— Она работает по дому. Ее отец Карлос, садовник.

— И это все?

— Томас, водитель дона Ибанеса, живет в доме над гаражом. И я, разумеется, сейчас также живу здесь. Чтобы находиться рядом с Кларой.

— Приятная обязанность.

Похоже, Уорт смутился.

— Мы с Кларой вместе учились в Стэнфордском университете. Сейчас я заведую приютом рабочих-католиков в Пало-Альто.

— Что это такое?

Уорт задумался.

— Можно назвать это центром для бездомных.

Клара так и не присоединилась к ним, и когда они допили вино, Уорт проводил Кросби осмотреть часовню. Место преступления, хотя он так не выразился. По дороге к базилике Уорт объяснил, что это точная копия храма в Мехико, только в уменьшенном виде. Кросби это знал, однако он хотел, чтобы Уорт рассказал даже то, что уже было ему известно. Джордж остановился.

— Вот здесь мы обнаружили дона Ибанеса, — сказал он.

Они постояли, словно в знак памяти.

— А там что?

Там живет Джейсон Фелпс. Жил. Дон Ибанес продал ему эту землю, когда тот удалился на покой.

— Они дружили между собой?

Уорт усмехнулся:

— Они были во всем полными противоположностями.

— Врагами?

— Едва ли. Джейсон Фелпс был известным атеистом. Я полагал, вы это знаете.

Кросби это действительно знал. Два владения соединялись тропинкой. Уорт и Кросби вошли в часовню. Уорт перекрестился и преклонил колени. Кросби последовал его примеру.

— Здесь хранится святое причастие.

Полумрак часовни освещался одинокой красной лампочкой. Только теперь Кросби заметил человека. Мужчина стоял на полу на коленях, вытянув руки, совершенно неподвижный.

— Карлос, — шепнул Уорт.

— А.

Когда они снова вышли на улицу, Кросби сказал, что хочет просто осмотреться вокруг, если это можно.

— Разумеется.

— Карлос и его дочь живут в особняке?

— Карлотта живет в особняке. А у ее отца отдельный домик.

— Когда я закончу, я вернусь к вам. Спасибо.

— Больше никаких вопросов?

— А у вас еще остались ответы?

— Сначала нужно услышать вопросы.

— Я просто хочу посмотреть, где все это произошло.

Они пожали друг другу руки, и Уорт направился в дом.

Кросби обошел вокруг часовни и увидел в пятидесяти ярдах небольшой домик. Необожженный кирпич, черепичная крыша, клумба, подстриженные кусты. Казалось, это был домик из сказки. У Кросби перед глазами возник образ старика, стоящего на коленях на полу часовни раскинув руки, словно распятый на кресте.

За гаражом, где оставил свою машину Кросби, имелась маленькая пристройка, что-то вроде сарая. Сюда складывали мусор, перед тем как отвезти его на свалку. Пригнувшись, Кросби шагнул внутрь. Мухи, зловоние отбросов. В дальнем контейнере виднелся кусок большого белого пластика. Нет, пенопласта. Кросби провел рукой по пузырчатому материалу, и его палец что-то нащупал. Он вытащил из контейнера половину ящика. В пенопласт было вставлено маленькое распятие, заклеенное скотчем.

* * *

Кросби уже собирался сесть в машину, но в самый последний момент остановился. Пройдя мимо особняка, он снова направился к часовне. Карлос как раз вышел на улицу, щурясь от дневного света. Мельком взглянув на гостя, он двинулся дальше. Кросби захотелось взглянуть на тропинку, соединявшую это ухоженное поместье с соседним владением.

Пройдя по тропинке, обсаженной деревьями, он увидел на лужайке двух женщин. Одна держала в руках лопату. Обе молчали. Кросби представил себя самого и Уорта, стоящих на том месте, где был обнаружен дон Ибанес. Приблизившись к женщинам, он кашлянул. Они обернулись; одна посмотрела на него с гневом, другая бросила взгляд, о котором он не стал бы рассказывать своей жене.

— Моя фамилия Кросби.

Он объяснил женщинам, почему здесь. Кокетливая сказала, что ее зовут Катериной.

— Найдите его! — воскликнула разгневанная Мирна.

V

«Джейсон никогда меня так не называл»

Когда Катерина позвонила Мирне, чтобы сообщить о случившемся с Джейсоном Фелпсом, та, судя по всему, уже была в пути. Разумеется, средства массовой информации теперь уже расколотой надвое страны должны были упомянуть о смерти известного антрополога, однако Фелпс был знаменит не столько своими научными заслугами, сколько непримиримой критикой католической религии и ее блеска и суеты. Эта фраза показалась Катерине знакомой, и она спросила Джейсона почему.

— Потому что ты росла в католической вере, любимая. И осуждала сатану и его блеск и суету.

Да, правда. Почему отказаться от веры в сатану было труднее, чем забыть все остальное?

Разумеется, Катерина узнала о том, что Мирна спешит в Калифорнию, только когда та приехала сюда. После того как тело Фелпса увезли, Катерина снова заняла свою бывшую комнату. Единственной альтернативой было бы поселиться в мотеле «Тореадор».

— Я остановилась как раз там, — сказала Мирна.

— Глупо. Перебирайся сюда.

— Ты ведешь себя как хозяйка дома.

— В общем, ею я и была. — Незачем говорить Мирне, что Джейсон выставил ее из своего дома.

— Катерина, когда я рассказывала тебе о Джейсоне, я понятия не имела, что у тебя на него есть виды.

— О чем ты говоришь? Я ведь тогда его не знала. На самом деле все получилось как раз наоборот. И, конечно, это было взаимным.

— Конечно.

Катерине было смешно наблюдать за реакцией Мирны. Что ж, в конце концов, Джейсон Фелпс был любовью всей ее жизни. И лишь трудность найти работу по специальности вынудила Мирну расстаться с ним. Ну а потом — потом было уже слишком поздно.

— Университет не мог позволить себе взять меня, а я не могла позволить себе перебраться в Калифорнию, — как-то раз объяснила Мирна Катерине.

Тогда последней не пришло в голову предложить Мирне жить у Джейсона. Теперь до нее дошло, почему Мирна разговаривала так странно, когда она позвонила ей несколько недель назад, после того как устроилась на новом месте. По телефону она ясно дала понять, что имела в виду под «устроилась».

И вот теперь Мирна спросила:

— Он выбил у тебя из головы всю эту чушь?

— О, какие у нас с ним были разговоры… Милые, молчаливые. Даже не представляю себе, что бы я делала без Джейсона.

Раздраженная, Мирна просто не могла сдерживать свои чувства. Раздраженная? Да она бесилась от ревности!

— Я останусь здесь, Катерина. Я выпишусь из мотеля.

— Я съезжу с тобой.

— В этом нет необходимости.

— Мирна, мне было так одиноко.

* * *

Какие воспоминания вызвал мотель! Пока Мирна поднялась к себе собирать вещи, Катерина направилась в бар и застала там Нила Адмирари за столиком вместе с красивой, хотя и излишне полноватой женщиной. Бесконечная радость, написанная у него на лице, подтолкнула Катерину подойти к столику. Нил смущенно встал:

— Это Лулу. Моя жена. Лулу, это Катерина.

Он вел себя так, словно его жена только что застала их вдвоем в постели.

— Я полагала, все журналисты уже разъехались.

— Нил пишет книгу, — объяснила Лулу. — Вы к нам присоединитесь?

— Книгу! — воскликнула Катерина, подсаживаясь к столику. Это было гораздо занятнее, чем издеваться над Мирной.

Нил принялся сбивчиво объяснять жене, кто такая Катерина.

— Она была компаньонкой Джейсона Фелпса. Я правильно выразился?

— Джейсон никогда меня так не называл.

Проклятие. Лулу снисходительно усмехнулась. Что ж, одного хорошего взгляда на Нила без тумана вожделения было достаточно, чтобы все понять. Катерина с трудом верила, что ее пленил этот невзрачный мужчина.

В двери зала заглянула Мирна. Катерина помахала рукой, и она подкатила свой чемодан к столику, стуча колесиками по плиткам пола. К удивлению Катерины, Нил поздоровался с Мирной.

— Только не говорите, что вы уезжаете из гостиницы.

Та бросила на него многозначительный взгляд. Лулу с любопытством разглядывала Мирну. Что она могла в ней увидеть, кроме тощей непривлекательной женщины с короткими волосами и плоской грудью? Катерине захотелось, чтобы если Лулу станет ревновать мужа к кому-то, то пусть это будет она. Нет, на самом деле ей этого вовсе не хотелось. Неужели Нил Адмирари когда-либо казался ей привлекательным?

— Мы с вами здесь вроде как постоянные гости, — сказал Нил. — Мне будет одиноко.

— Ну, теперь у тебя есть я, — проворковала Лулу.

Насколько могла понять Катерина, бедняге Нилу предстояло пройти через ад. Но из-за Мирны?..

— Катерина, ну что, пойдем?

— О, вы должны с нами выпить, — елейным голосом предложила Лулу.

— Я не пью, — сказала Мирна — это утверждение можно было понимать по-разному.

Наступила натянутая тишина. Катерина встала.

— Мне было очень приятно наконец познакомиться с вами, Лулу. Нил похож на молодожена.

— А он и есть молодожен.

— Неужели?

Мирна покатила чемодан к выходу. Пожав плечами молодоженам, Катерина направилась следом за ней.

* * *

— Какой отвратительный тип, — заметила Мирна, когда они сели в машину.

— Он пишет книгу.

— По его виду не скажешь, что он умеет читать.

— Ты произвела на него сильное впечатление.

— Что ты имеешь в виду?

— Мирна, ты не виновата в том, что мужчины находят тебя привлекательной.

Ого! Мирна самодовольно усмехнулась. Ну и характер у нее!

Когда Катерина объяснила, что Мирне предстоит жить в комнате Джейсона, та заколебалась.

— Я не суеверная.

— Его призрак приходит только по ночам.

— Прекрати! Ты хоть представляешь, что подумал бы Джейсон, если бы услышал твои слова?

— Я полагаю, он меня слышит.

— Катерина, пожалуйста, не надо! Что нам нужно будет сделать?

Она имела в виду тело Джейсона.

— Как раз об этом я и хотела с тобой поговорить, Мирна.

— Никаких похорон. Никакой панихиды. Он будет кремирован. И мы погребем его здесь.

И вот теперь они стояли во дворе, закопав урну с прахом Джейсона в пятнадцати ярдах от дверей его кабинета. Когда на тропинке появился Кросби, обе женщины молчали, поминая усопшего.

Кросби хотел осмотреть то место, где было обнаружено тело Джейсона. Говоря это, он бросил взгляд на свежую могилу. Мирна похлопала по холмику лопатой.

— Цветы мы посадим потом.

— О, ему это понравится.

Мирна сверкнула глазами на подругу. Они прошли в дом. Когда Катерина описала, где был обнаружен Джейсон, лежащий на письменном столе, Мирна вздрогнула.

— Я оставлю вас одних.

Когда Мирна ушла, Катерина сказала:

— Она неисправимая сводница.

Кросби ее не понял — или притворился, что не понял, что было так же плохо.

VI

«Разве краска уже высохла?»

Трэгер удивился, когда ему позвонил Кросби, и не потому, что тот знал его номер, — вспомнить хотя бы все те звонки, которыми они обменивались во время бесплодной охоты в Покателло; ему достаточно было только просмотреть список набранных номеров, — а потому, что тот снова работал на Ханнана.

— Меня он уволил?

— Как он мог тебя уволить, если никак не может тебя найти?

— Значит, мы снова работаем вместе.

— Верно. Где мы можем встретиться?

Уилл Кросби привык действовать честно, тут никаких сомнений не было, но Трэгера все равно не покидала тревога. Одно дело — что Кросби известен номер его сотового телефона; но если он будет знать, где находится Трэгер, это уже совершенно другое дело.

— Как Ханнан описал тебе твою работу?

— Найти тебя.

— А потом?

— Винс, я знаю, что ты не делал ничего из того, в чем тебя обвиняют.

— Я тоже это знаю, но много ли мне от этого толку?

— Ты знаком с Джорджем Уортом?

К Трэгеру вернулась тревога. Разговаривая с Кросби, он сидел в кабинете Уорта. Но Кросби не может этого знать, ведь так? Или он просто закидывает удочку?

— Я с ним знаком.

— Он дал мне хороший совет. Нам достаточно будет найти истинного виновника, и ты станешь чист.

— А без Уорта ты сам до этого не мог дойти?

— Порой бывает лучше услышать констатацию очевидного.

— Откуда ты звонишь?

— Я только что покинул поместье дона Ибанеса и еду по долине.

— Ты знаешь, где находится Пало-Альто?

— Уж как-нибудь найду.

— Там есть букинистический магазин «Лавка древностей». Спросишь, как его найти.

— Постараюсь добраться туда как можно быстрее.

— Ты приедешь туда раньше меня. — Незачем сообщать Кросби, что он уже находится неподалеку.

— Букинистический магазин «Лавка древностей». Кто им заведует, малышка Нелл?[87]

— Подожди, ты сам ее увидишь.

Завершив разговор, Трэгер начал жалеть о том, что сказал Кросби, но затем ему пришла новая мысль. Если он не может довериться Кросби, значит, он действительно в очень глубоком дерьме.

— Ты здесь сам с собой разговаривал?

— Мне позвонил напарник.

— А я полагал, ты работаешь один.

— Бывший коллега. Ханнан нанял его еще до меня, но затем мы с ним занимались одним делом. И вот теперь, когда я пропал, Ханнан снова к нему обратился.

— Чтобы найти тебя.

— Совершенно верно.

— Ты ему доверяешь?

— Я буду осторожен.

Трэгер решил изобразить человека, совершающего оздоровительную пробежку по бульвару, и убедиться, что Кросби приедет один. Если у него будут помощники, они прибудут на место заранее. Но если Трэгер будет бегать взад и вперед мимо магазина, помощники обязательно обратят на него внимание. К тому же ему придется захватить с собой рюкзачок, а бегуны не носят за спиной рюкзачки.

— Хочешь, я пойду на встречу с тобой? — предложил Лоури.

Трэгер задумался. Предложение ему понравилось.

— Ты иди так, как есть.

Сам он подошел к груде поношенной одежды, выбрал старую серую футболку и потертые джинсы.

— К этому наряду отлично подойдут кроссовки.

Все, что угодно, только не сандалии. Ноги у Трэгера все еще болели после пешего перехода от Мехико к границе. Он нашел пару кроссовок, огромных, наверное, четырнадцатого размера. В них его ступням было уютно и просторно. До букинистического магазина было пять кварталов, но они с Лоури пошли пешком.

* * *

Лоури занял позицию на скамейке напротив букинистического магазина и раскрыл захваченную с собой книгу. Конечно, он действительно собирался читать, однако в данных обстоятельствах книга казалась реквизитом. На противоположной стороне бульвара стояли скамейки, с интервалом в двадцать пять ярдов, в тени деревьев. Та скамейка, что приглянулась Трэгеру, уже была занята женщиной с ястребиным носом, оранжевыми волосами и недоброжелательным лицом. Она смотрела на то, как Винсент смотрит на нее. Трэгер ей что-то шепнул.

— Что?

— Разве краска уже высохла?

Женщина вскочила на ноги, едва не потеряв равновесие, и попыталась осмотреть свой зад. Она позвала на помощь Трэгера. Тот покачал головой.

— Почему не повесили табличку?

Ее сумочка на длинном ремешке едва не волочилась по асфальту.

— Когда их покрасили? — недовольно спросила женщина.

— Одному Богу известно.

Трэгер сел на скамейку и достал сигареты. Женщина ахнула так, словно он был эксгибиционистом. Закинув руки на спинку скамейки, Трэгер проследил взглядом, как женщина удалилась гневной походкой, ритмично раскачивая сумочкой. Он закурил сигарету, достал лэптоп и положил рюкзачок на скамейку рядом с собой, чтобы к нему никто не подсел. Обнаружив, что его беспроводной модем здесь ловит Интернет, изучил последние новости. Интернет-газета «Драдж рипорт» поместила его портрет на первой странице с подписью: «Разыскивается». Фотография была по меньшей мере десятилетней давности, однако с тех пор Трэгер не особенно изменился. Проверив свою электронную почту, он обнаружил сообщение от Дортмунда. «Почаще оглядывайся назад». Только и всего. Трэгер почувствовал себя как та женщина, решившая, что она села на свежую краску. Он убрал компьютер.

На противоположной стороне улицы Лоури растянулся во весь рост на скамейке, положив голову на подлокотник и прикрыв лицо шляпой. Раскрытая книга лежала на груди. Да, хороший помощник!

Часа через два на улице появилась машина. Водитель ехал медленно, нагнувшись вперед и разглядывая вывески на домах. Проехав мимо букинистического магазина, он остановился и несколько минут сидел в машине, прежде чем выйти. Это был Кросби, в костюме и с чемоданчиком. Он медленно прошел мимо книжного магазина к скамейке, на которой лежал Лоури. При звуках его голоса Лоури сел, и Кросби отступил назад, рассыпаясь в извинениях. Трэгер закинул рюкзачок за плечо и пересек улицу.

— Этот человек к вам пристает? — спросил он Лоури.

— Привет, Трэгер. И что дальше?

— Мы воспользуемся твоей машиной.

* * *

Лоури нужно было приготовить ужин, поэтому Трэгер и Кросби зашли в кабинет Джорджа Уорта, чтобы обсудить план действий.

— Ты удрал через окно? — спросил Кросби, после того как Трэгер рассказал ему о встрече с Арройо в штаб-квартире «Справедливости и мира». Похоже, рассказ доставил ему наслаждение.

— К счастью, я увидел, как к стоянке подъезжают патрульные машины.

Кросби понравилось, как Трэгер рассказал ему про стоянку на противоположной стороне улицы, где он дожидался Арройо.

— Добыча сама превратилась в охотника.

Трэгер нахмурился.

— Но подонку удалось улизнуть.

— Где он сейчас?

— Там, где мы хотели бы его видеть. И вот здесь в игру вступаешь ты.

В присутствии Трэгера Кросби позвонил в штаб-квартиру «Справедливости и мира» и сообщил, что Игнатий Ханнан нанял его выследить бывшего сотрудника ЦРУ, пытавшегося вручить копию чудодейственного образа. Ему предложили подождать. Он отставил трубку от уха, чтобы и Трэгер тоже услышал. Вместо мелодии ожидания — «Боевой гимн республики». Дверь открылась, и в кабинет вошел Лоури, все еще в фартуке. «Гости» поужинали.

— Уилл Кросби, — обратился Кросби к трубке, снова прижатой к уху. — Это Мигель Арройо?

Увы. Кросби снова объяснил свое задание, настаивая на том, что ему необходимо переговорить лично с Арройо.

— Где? — Кросби вопросительно посмотрел на Трэгера, но Лоури отобрал у него телефон.

— Мигель? Говорит Лоури. Вот мое предложение. Почему бы нам не встретиться в Санта-Ане, у епископа Сапиенсы? Конечно, я буду там. — Какое-то время он молча слушал. — Хорошо. Отлично. Más tarde.[88]

Лоури положил трубку.

— Нейтральная территория. Не думаю, что Мигель согласился бы приехать сюда. К тому же Санта-Ана находится как раз посредине.

— Он в Сан-Диего?

Лоури виновато пожал плечами:

— Я не спрашивал. — Но он тотчас же исправился, объяснив преимущества встречи в Санта-Ане: — Арройо считает Сапиенсу своим почитателем.

Епископ, когда Лоури ему позвонил, сказал, что будет рад принять у себя таких гостей.

Полчаса спустя все трое тронулись в путь, направляясь в Санта-Ану.

Когда Трэгер спросил Лоури, как смогут обойтись без него в приюте рабочих-католиков, тот ответил:

— Джордж Уорт возвращается.

VII

«Нил, ты без меня безобразничал?»

Лулу обнаружила в Интернете сообщение о том, что святой отец принял отставку Эмилио Сапиенсы, епископа Санта-Аны. Приводились слова епископа, заявившего, что он намеревается провести остаток своих дней, служа бедным более непосредственным образом, чем когда он был епископом. Лулу прочитала сообщение вслух Нилу, лежавшему на кровати в номере в «Тореадоре», и тот в ответ проворчал что-то невнятное.

Однако Лулу была так возбуждена, что начисто забыла про первую серьезную размолвку с мужем. Черт побери, чем здесь занимался Нил? Все до одной шлюхи в баре вели себя так, будто им было известно нечто такое, о чем Лулу даже не подозревала. Негодование Нила в ответ на ее замечание об этом лишь подтвердило, что дело тут нечисто.

— Нил, эта Катерина показалась мне очень общительной женщиной.

— Как и та жена из Бата.[89]

— Это признание?

— Лулу, милая моя, ты не в епитрахили.

— А что на ней было надето? Если вообще что-то было?

— На жене из Бата? Махровый халат.

— Нил, ты без меня безобразничал?

Если ничего не было, почему он разозлился? Черт побери, он не потерпит подобных расспросов! Если она ему не верит, что это за брак?

— Именно это я и пытаюсь выяснить.

— Почему ты просто не спросила у нее, когда у тебя была такая возможность?

— Потому что уже знала ответ.

Нил в ярости выбежал из номера, а Лула прошла в ванную и расплакалась. Однако это далось нелегко; ей пришлось выжимать из себя слезы, прижимаясь лицом к зеркалу и стараясь представить себя обманутой женой. Розита, горничная, наверняка знала все, что происходит в этом убогом мотеле, но Лулу не смогла заставить себя обратиться к ней с расспросами. Вместо этого она позвонила в регистратуру и спросила, выписалась ли Мирна, наперед зная, что та уже выписалась.

— Мирна?

— Фамилию я не знаю.

В трубке послышался шум, затем:

— Мирна Биттл? Она у нас больше не живет.

— Черт. Когда она у вас поселилась?

— Она уже выписалась. — По голосу чувствовалось, что портье не горит желанием помогать. — У вас какие-то неприятности?

— Боже милосердный, нет. Сколько дней мисс Биттл прожила здесь?

После небольшой паузы портье сказал:

— Пять дней.

— Я так и думала. Спасибо.

Мирна, тощая, как удочка, похоже так и не научившаяся улыбаться? Лулу попыталась представить себе это. У нее ничего не получилось. А вот Катерина — что ж, Лулу хорошо знала такой тип женщин. Но Катерина все это время жила в доме Джейсона Фелпса.

Вернувшись в ванную, Лулу сполоснула лицо, чуть тронула помадой губы и спустилась в бар. Нил сидел в кабинке, надутый.

— Красавчик, можно угостить тебя коктейлем?

— Спроси у моей жены.

— Она сказала, что ничего не имеет против.

Подсаживаясь к мужу, Лулу умышленно задела его своим задом.

— Я хочу сделать признание.

Нил с тревогой посмотрел на нее.

— Когда тебя не было… Не знаю, Нил, что на меня нашло. Это была самая настоящая оргия. Их было трое или четверо.

— Давай вернемся в номер.

Потом, обессиленный, он задремал, но Лулу не смогла заснуть. Встав с кровати, она вошла в Интернет и нашла сообщение про Сапиенсу. Лулу все еще сидела за компьютером, когда Нил проснулся.

— Нил, я собираюсь написать об этом человеке статью.

— Определенно или неопределенно?

— Епископ Сапиенса, Нил. Ты только подумай.

Нил задумался. Разумеется, ему было известно, как проявил себя Сапиенса, став епископом в Санта-Ане. Во всех спорах он принимал сторону иммигрантов, участвовал в шествиях, выступал с публичными речами. Однако во всех материалах о Сапиенсе непременно упоминались «Диснейленд» и «Сады Буша», и это было своеобразной ложкой дегтя, словно епископ щеголял своим радикализмом. Постепенно Нил начал откликаться на энтузиазм Лулу. Он встал с кровати и оделся.

— Ты права. Какого черта мы здесь торчим?

— Да так, убиваем время.

— Этим можно заниматься где угодно.

* * *

Сапиенса словно помолодел на десять лет. Он шлепал по дому в сандалиях, в свободной рубашке полудюжины пестрых цветов и просторных брюках защитного цвета. Казалось, он даже постройнел, но, наверное, тут все дело было в рубашке. Гостей Сапиенса встретил так, словно ждал их. С сияющим лицом он показал им письмо. Конечно, это было официальное письмо, подписанное «Гектор Падилья, ОСБ, Совет епископов». Однако внизу теми же самыми чернилами, что и подпись, была сделана небольшая приписка. «Вы были примером всем нам. Благослови вас Бог. Мы обязательно должны встретиться».

— ОСБ? Буквы точно в правильном порядке?

— Да, если речь идет об ордене Святого Бенедикта. Он хороший человек.

Лулу рассказала Сапиенсе о своем намерении написать о нем статью. Он поднял руку. Епископального перстня уже не было. Неужели Сапиенса решил, что его разжаловали в рядовые?

— Об этом не может быть и речи. Я сверну свой шатер, словно бедуин, и так же бесшумно удалюсь.

— Эмилио, вы в долгу перед людьми…

Опустив подбородок, Сапиенса молча посмотрел на Лулу. Та обмякла.

— Конечно, я могу обойтись и без вашего согласия.

— Вы не пойдете наперекор моим желаниям.

Что это будет за материал, если она не сможет взять у него интервью? Разумеется, можно будет сделать основой сюжета самоуничижение Сапиенсы, по необходимости превратив это в главную добродетель. Епископ, предпочитающий держаться в тени.

— А что насчет стремления работать непосредственно на бедных? — спросил Нил.

— Что вам известно об организации рабочих-католиков?

— В юности я работал в ней добровольцем.

— Добровольцем? — Лулу постаралась скрыть свое разочарование.

Раздался звонок в дверь, и Сапиенса всем своим видом показал, что ему не хочется открывать.

— Может быть, мне посмотреть, кто это? — предложила Лулу.

Сапиенса все еще размышлял, когда она встала и подошла к двери. Сквозь сетку на нее смотрел Трэгер. Трэгер!

VIII

Случайная биологическая конструкция

Катерина рассчитывала, что Мирна наведет в доме порядок, превратив его в памятник Джейсону Фелпсу. Зачем тревожиться насчет будущего, если не веришь ни в какое будущее? Если ты умер, то ты умер. Разве не так? Пусть простодушные бормочут молитвы, веря в рай, в вечную жизнь в бесконечном блаженстве; но Джейсон, Мирна и им подобные полагают, что им это лучше известно. Человек является лишь случайной комбинацией материи, и каким бы сложным ни получился механизм, создавался он без какого бы то ни было плана. Просто так получилось. Случайная биологическая конструкция. И называть все это наукой по меньшей мере нелепо. Катерина помнила еретические замечания Джейсона по поводу так называемых точных наук. Верный способ вывести Мирну из себя заключался в том, чтобы отзываться о Джейсоне так, будто он по-прежнему был здесь, с ними. Не в воспоминаниях, а рядом. Однако время от времени Катерина заставала Мирну стоящей перед небольшим холмиком, под которым покоился прах Джейсона Фелпса. Какой смысл горевать, если от него остался только пепел?

Вся беда заключалась в том, что подобные мысли ударяли по самой Катерине. С верой своей юности она распрощалась не из-за каких-то глубоких убеждений — просто сначала было неудачное замужество, затем последовала цепочка случайных связей, после которых оставалось одно лишь отчаяние. Какой раскрепощенной женщиной она себя считала! «Срывайте розы поскорей».[90]

Как все это печально. Порой Катерине казалось, что исцеление Джейсоном Фелпсом, предложенное Мирной, на самом деле бумерангом ударило по ней самой. Однако ей не хотелось заострять на этом внимание.

Мимолетная связь с Нилом Адмирари превратила всю ее жизнь в фарс. Украденные мгновения вместе с ожиревшим мужчиной не первой молодости, влюбленным в себя. Бедная Лулу. Вот только Катерина завидовала Лулу не потому, что у той был Нил — ради всего святого, — а потому, что она была… ну, цельной, что ли, каковой сама Катерина стать и не надеялась. Поэтому она отправилась домой к дону Ибанесу, чтобы поговорить с Кларой.

Пройдя по тропинке, Катерина оказалась на лужайке за особняком и, посмотрев в сторону часовни, увидела брата Леоне. Священник своим видом ей что-то напомнил, но она не могла понять, что именно. Быть может, ее собственную утерянную невинность. Катерина медленно приблизилась к брату Леоне. Тот обернулся, услышав ее шаги.

— Он пока что не может никого принимать. — Руки священника были скрыты под наплечником. Он поклонился. — Прошу простить меня за резкость. Дон Ибанес только что вернулся домой из больницы.

— Замечательно! — И замечательно для Клары.

Пока они шли к дому, брат Леоне подробно описал состояние дона Ибанеса. Удар по голове оказался не таким серьезным, как казалось сначала. Правда, у престарелого идальго прихватило сердце.

Священник сказал, что сменит Клару, не отходившую от изголовья отца. В дверях он остановился и обернулся.

— Вы хотите его увидеть?

— Не сейчас, потом, — пробормотала Катерина. Только не это!

— Отцу надо будет восстанавливать речь, — сказала Клара, спустившись к подруге. — Но, слава богу, все худшее позади. Теперь он идет на поправку.

— Где Джордж?

Клара умолкла, всматриваясь Катерине в лицо.

— Пойдем.

Они вышли на террасу.

— Джордж вернулся в Пало-Альто.

— Навсегда?

— Катерина, он никак не может принять решение.

— О тебе?

— Он хочет, чтобы на этот вопрос ответила я. Стоит мне сказать одно слово, и он тотчас же бросит приют рабочих-католиков.

Катерине это показалось шантажом. В любом случае ответственность ляжет на Клару. Джордж сможет утешаться этой мыслью: предоставленный сам себе, он продолжал бы свою благородную работу. Катерина сама не могла сказать, как она относится к подобным благочестивым устремлениям. Определенно, те, кто занимается такой работой, получают сильный эмоциональный заряд. Справедливо ли это? Катерина не знала ответ. Она просто не понимала, в чем проблема. Жениться на Кларе и жить долго и счастливо — или до конца дней своих разливать похлебку убогим и опустившимся. Разумеется, Джордж хотел, чтобы Клара присоединилась к нему на раздаче похлебки.

— И никто не может вправить твоему Джорджу мозги?

Кларе это не понравилось.

— Он советовался с братом Леоне.

Очень двусмысленный подход. Так можно оправдать оба решения. Джордж решил вернуться в Пало-Альто, чтобы поразмыслить в одиночестве.

— Ему неудобно за свое длительное отсутствие.

— Что ж, в конце концов, твой отец…

Клара знала, что Мирна поселилась дома у Джейсона, однако до сих пор она с ней еще не встречалась.

— Может быть, как-нибудь вы с ней заглянете к нам в гости? Посидим, выпьем.

— Мирна не пьет.

— Мне хотелось бы с ней познакомиться.

— Она сейчас бегает.

Клара обрадовалась, услышав это. Конечно, и она сама также занимается оздоровительным бегом. Но если Мирну побуждает совершать ежедневные пробежки мысль о том, что в конце концов она станет такой, как Клара, ей лучше сразу повесить кроссовки на крючок.

IX

Cui bono?

Увидев за дверью Лулу ван Аккерн, Трэгер был изумлен не меньше ее. Похоже, Лулу перепугалась до смерти, а когда к Винсу присоединились Кросби и Лоури, она просто пришла в ужас.

— Епископ Сапиенса нас ждет, — вежливо промолвил Лоури.

И тут за спиной Лулу появился сам Сапиенса:

— А, заходите, заходите.

Как только дверь отворилась, Трэгер протиснулся мимо епископа, горя нетерпением осмотреть дом. Неужели Арройо уже здесь? Но Трэгер обнаружил одного только Нила Адмирари. Журналист работал на компьютере за столом у окна, в которое проникал восхитительный аромат апельсинов из рощи за домом.

— Давненько мы не виделись, — заметил Адмирари.

— Когда вы сюда приехали?

В комнату вошли Сапиенса и остальные гости. Трэгеру это совсем не понравилось. Приезд в Санта-Ану имел смысл как способ заманить Арройо; но дом, полный журналистов? Напротив, Кросби, похоже, был рад.

— Замечательно. Церковь, государственные структуры и пресса.

— Что здесь происходит? — хотела знать Лулу.

Сапиенса отвел ее в сторону, чтобы все объяснить, и Адмирари последовал за ними. Трэгер уже собирался подойти к окну, оставленному Нилом, как к лучшему наблюдательному пункту, но тут послышался голос Арройо. Глава «Справедливости и мира» находился на кухне, весело болтая с епископом и журналистами. Лоури положил руку Трэгеру на плечо. Кросби направился на кухню.

— Арройо? Спасибо за то, что не поленились приехать.

— Я хочу поймать этого ублюдка не меньше вашего. Это сумасшедший! Мне несказанно повезло, что я остался жив.

Арройо и Кросби вошли в комнату бок о бок. При виде Трэгера потрясенный глава «Справедливости и мира» неподвижно застыл на месте. Он оглянулся назад. Сапиенса улыбнулся, подбадривая его.

— Мигель, мы намереваемся рассеять тайну и недоумение последних нескольких недель.

— Эмилио, этот человек — беглый преступник. За его голову назначена награда.

— Возможно, ты ее получишь.

Арройо показалось, что он теперь все понял. Кросби заманил Трэгера на эту встречу, позаботившись о присутствии безупречных свидетелей. Не обращая на Винсента внимания, он прошел в комнату.

— Мне было бы гораздо спокойнее, если бы этот человек был в наручниках.

Трэгер подошел к Арройо, положил ему на грудь руку с растопыренными пальцами и толкнул. Не удержав равновесия, Мигель отшатнулся назад, ухватился за лампу и, падая на пол, увлек ее за собой. Упав, он тотчас же откатился в сторону, выхватил пистолет и направил его на Трэгера, затем проворно поднялся на ноги. Его взгляд был прикован к Винсенту, однако обратился он к Кросби:

— Вы меня принимаете за полного дурака? Я подозревал, что вы двое заодно. Дом окружен. Ваше преосвященство, вы меня удивили.

— Далеко не в такой степени, Мигель, в какой ты удивил меня. Убери оружие.

— И не собираюсь.

Сапиенса помолчал.

— Очень хорошо. Если ты так чувствуешь себя безопаснее. В любом случае хочу узнать, какую роль ты сыграл во всех этих событиях.

— Зачем ты убил Джейсона Фелпса? — спросил Трэгер.

Он с трудом сдерживал желание броситься на дерзкого маленького латиноамериканца, и неважно, что тот вооружен. Видит Бог, больше Арройо его не проведет. Однако его вопрос оказал странное действие. Мигель опустил пистолет.

— Любопытный ход, Трэгер. Я так понимаю, что дона Ибанеса ты также хочешь повесить на меня.

— Это самые недавние дела, Мигель. Сейчас незачем в них вдаваться. — Сапиенса поднял упавшую лампу и уселся в кресло, освобожденное Нилом Адмирари. — Давайте все устроимся поудобнее, пока ты будешь перед нами оправдываться.

— Оправдываться?

— Чудодейственный образ, Мигель. Где он?

Казалось, Арройо был искренне поражен этим вопросом. Он с осуждением посмотрел на епископа:

— Если бы я знал, я бы вам сказал.

Последовав примеру Сапиенсы, Кросби также сел. Нил и Лулу застыли в дверях на кухню, прижимаясь друг к другу. Трэгер продолжал стоять, не отрывая взгляда от теперь уже неопасного оружия, готовый вцепиться в Арройо в любой момент.

— Начнем с самого начала, Мигель, — сказал епископ.

Арройо посмотрел на него, на Нила и Лулу, на Кросби и Лоури.

— Я сяду, только когда сядет он.

— Трэгер, — сказал Кросби, — пожалуйста.

Все эти дни, начиная с побега из Мехико, после того как он открыл пенопластовый ящик и обнаружил, что тщательно составленный план, так гладко исполненный, завершился лишь доставкой копии пропавшего образа; затем долгий изнурительный переход пешком до границы, Финикс и Флагстафф, перелет с Сан-Диего, встреча с Арройо и вынужденное отступление через окно туалета из здания, окруженного полицейскими, преследование Арройо по шоссе номер 101, — все это, а теперь еще и присутствие всех этих людей вселило в Трэгера подозрение и сомнение. На чьей стороне Кросби? Кто в своем уме встанет на сторону Трэгера? Задача Кросби заключалась в том, чтобы найти его. Неужели эта встреча является западней?

Протянув руку, Сапиенса забрал у Арройо пистолет, и тот сел. Трэгер с опаской отошел в дальний угол, чтобы иметь путь к отступлению, если дело дойдет до этого. Аромат цветущих апельсиновых деревьев проникал в открытое окно и наполнял комнату. У Трэгера мелькнуло воспоминание о том, как он выбирался через узкое окошко туалета. Блефовал ли Арройо, утверждая, что дом оцеплен?

Мигель устроился поудобнее. У кресла, в котором он сидел, были деревянные подлокотники, зеленая кожаная обивка и пестрое покрывало на спинке. Арройо с улыбкой оглядел собравшихся.

— Очень хорошо. Произошло вот что.

Именно Арройо предупредил монахов, несущих службу в храме Мадонны Гваделупской, о возможном похищении чудодейственного образа.

— Как ты об этом узнал?

— На самом деле, ваше преосвященство, я придумал все сам. Требовалось нечто из ряда вон выходящее, чтобы сдвинуть с мертвой точки дела на юго-западе, и в первую очередь здесь, в Калифорнии. К нашему народу относятся как к незваным пришельцам на земле, которая по праву принадлежит ему. Был ли более верный способ поднять людей, чем осквернение самого почитаемого образа Латинской Америки? Я обратился за помощью к дону Ибанесу и получил ее. Монахи его знали и доверяли ему. Им пришлась по душе мысль переправить священный образ в копию храма, возведенную доном Ибанесом в своем поместье. Изображение сняли, на его место повесили копию, а оригинал я привез в часовню дона Ибанеса, где она благополучно находилась во время последовавших беспорядков.

— Но если сообщение о предстоящем ограблении было уловкой, что можно сказать про кощунственное вторжение вооруженных людей в святыню? Мигель, при этом погибли люди.

Похоже, Арройо не мог решить, что ему надеть на лицо — скорбь епископа или торжествующую усмешку. Одержала верх усмешка.

— В конечном счете все складывается к лучшему, как, несомненно, кто-то уже сказал. Даже монахи, бывает, распускают язык. Только аббату и настоятелю было известно о переправке образа. Остальные монахи ничего не знали, но они проведали о намечающемся ограблении. Пошли слухи, и мексиканское правительство связалось с Вашингтоном — несомненно, потому, что я в свое время намекнул, что преступление собираются совершить «Мужественные всадники».

— А это действительно было так?

— Кросби и Трэгер смогут подтвердить мое предположение. Полагаю, группа их бывших товарищей по оружию ворвалась в храм и похитила копию. Разумеется, они были уверены, что наносят предупредительный удар. Вы знаете человека по фамилии Морган?

Кросби переглянулся с Трэгером.

— Морган убит.

— Подорвался на собственной мине, повторяя расхожее клише. Двойной агент. Услышав о том, что именно я предупредил монахов о готовящемся ограблении, Морган связался со мной. Его соратники задумали передать похищенную копию образа в руки «Мужественных всадников». Затем Морган сделал свое роковое предложение. Он собирался продать копию, получить вознаграждение, предложенное Игнатием Ханнаном, и скрыться там, где скрываются в таких случаях.

Трэгер подумал о том, что произошло на долговременной стоянке аэропорта Сан-Франциско. Подумал о Глэдис Стоун. Не была ли она вторым агентом, внедренным в ряды «Мужественных всадников», чтобы присматривать за Морганом?

— Ну, хорошо, Арройо. Итак, ты доставил образ в часовню дона Ибанеса. Теперь давай поговорим о попытке вернуть его на законное место.

— Трэгер, клянусь, я, как и ты, теряюсь в догадках.

— Черт побери, я вовсе не теряюсь в догадках. Каким образом тебе удалось осуществить подмену?

Арройо посмотрел на Сапиенсу:

— Наверное, я должен быть польщен этим намеком на мою предполагаемую ловкость. Не могу передать словами то, что я почувствовал, узнав о случившемся в храме в Мехико. — Он перевел взгляд на Трэгера: — Как ты это провернул? Ты ведь увозил оригинал. Тебе все верили. Дон Ибанес доверял тебе, а ты его предал.

— Cui bono?[91] — пробормотал Сапиенса.

— Не понимаю, — сказал Арройо.

— Мигель, неужели ты всерьез думаешь, что мы поверим, будто Трэгер обеспечил провал своего собственного плана? Какой ему был от этого толк?

— Оригинал я даже не держал в руках, — сказал Винсент. — Ящик с копией, доставленный в Мехико, вручил мне лично дон Ибанес. Я не спускал с него глаз. Я понятия не имел, что предпринимаю такие меры предосторожности ради копии. Итак, Арройо, где оригинал?

— Повторяю, я понятия не имею.

— Ты призываешь Бога своим свидетелем?

— Трэгер, это твоих рук дело. Зачем ты это сделал? На этот вопрос можешь ответить только ты. Но я могу высказать предположение. Ты мог передать оригинал Игнатию Ханнану, который, несомненно, озолотил бы тебя за хлопоты. Раз уж об этом зашла речь, ты мог бы передать оригинал и дону Ибанесу. Ты пытался убить его, после того как он в негодовании отверг твое предложение?

— Мигель, Мигель, пожалуйста, остановись! Давайте подведем итоги. — Сапиенса сложил руки, словно в молитве. — Посмотрим, к чему мы пришли. Трэгер обвиняет Арройо в том, что тот знает, где находится оригинал.

— Вот почему я ношусь высунув язык, пытаясь его найти? — взорвался Трэгер.

Разъединив руки, Сапиенса показал ему ладонь.

— В свою очередь, Арройо обвиняет тебя. Разумеется, оба вы настаиваете на своей невиновности. Так как же нам разрешить эту проблему?

— Замечательно! — воскликнул Нил Адмирари. — И как же?

В этот момент Трэгер увидел вереницу патрульных машин, подъезжающих к зданию. О, господи, это западня! Целью всей этой болтовни было задержать его до прибытия полиции. В одно мгновение Винсент подскочил к окну. Выпрыгнув на улицу, он устремился к апельсиновой роще. Его ноги в ботинках четырнадцатого размера глубоко проваливались в рыхлую землю, и бежать быстро было невозможно. Как оказалось, роща кишела полицейскими. Трэгер метнулся в другую сторону, чувствуя, что его загнали в угол. Споткнувшись, он попытался выхватить пистолет, но тут прогремел выстрел, и он ощутил обжигающую боль в бедре. Полицейские набросились на него со всех сторон, повалили его на землю. Трэгера перевернули на спину, прижали руки и ноги. У него отобрали оружие. Показался Кросби, печально наблюдавший за ним:

— Отлично сработано, Трэгер.

Глава 02

I

«Сапиенса считает, что я лгу»

Нил проследил, как Трэгера быстро увели прочь, скованного наручниками, как того и хотел Арройо. Кросби шел рядом с Трэгером, что-то ему говоря. Что он делал — бахвалился, злорадствовал? Кросби выполнил то, за что ему платили, — нашел Трэгера. Вот только что это дало? Чудодейственный образ Мадонны Гваделупской по-прежнему находился неизвестно где. Двое верзил в штатском усадили Винсента в машину без опознавательных знаков. Полицейские в форме расселись по своим машинам и тронулись во главе процессии.

Лулу решила, что встреча дома у Сапиенсы и последующее задержание Трэгера в апельсиновой роще должны были перебороть нежелание ушедшего на покой епископа привлекать внимание общественности к своей особе.

— Эмилио, о вас будет говорить вся Всемирная паутина. Так что вам лучше самому сказать о себе несколько слов.

Не ответив ни «да», ни «нет», Сапиенса отвел Мигеля Арройо к себе в кабинет и закрыл дверь. Лулу попросила Нила произнести «cui bono» по буквам. Однако внимание Адмирари в первую очередь привлекло ее упоминание Интернета. Он совсем недавно узнал, что с полдюжины газет отказались от его колонки, и вместе с ними только за этот год их уже набежала целая чертова дюжина. Внезапно все разговоры о смерти печатных средств массовой информации стали казаться ему заслуживающими внимания. До сих пор Нил отметал это утверждение как беспочвенную гиперболу. Во всех аэропортах он видел кипы газет, местных и общенациональных, и журналов! Казалось, под каждое хобби и увлечение был свой журнал. Обложки были такими же кричащими, как реклама товаров в супермаркете. «Постройте летний домик из сосновых шишек!», «Сбросьте пятьдесят фунтов за считаные минуты!», «Удвойте быстродействие своего компьютера!». Больше всего Нила поражало количество журналов, посвященных электронике и компьютерам. Ничего не сказав Лулу, он отправил по электронной почте сообщение Нику Пенданту из «Меркурия». Просто «привет, как у тебя дела?». Если Пендант не свяжет это послание со своими предыдущими попытками переманить Нила к себе, значит, не следует рассчитывать на его издание как на новое место работы. И, разумеется, была еще книга.

Какая удача оказаться здесь, стать свидетелем встречи Арройо с Трэгером. Ситуация казалась Адмирари тупиковой — в данном случае как нельзя лучше подходило выражение «мексиканское противостояние»[92] — до тех пор, пока Трэгер внезапно не выпрыгнул в окно и не устремился к апельсиновой роще. Казалось, его бегство дало ответ на вопрос: кто из двоих, Трэгер или Арройо, говорил правду?

Вернулся Кросби. Мельком взглянув на Нила, он спросил, где епископ.

— У себя в кабинете вместе с кающимся.

Кросби покачал головой.

— Трэгер полагает, это я его подставил. Думает, я заманил его сюда, в руки полиции.

— Почему он пытался бежать?

— Потому что Арройо провернул с ним нечто похожее в Сан-Диего. Увидев подъезжающие полицейские машины, Трэгер подался в бега.

— Что ж, далеко ему уйти не удалось.

— А вы когда-нибудь пробовали бежать через апельсиновую рощу?

— В последнее время как-то не приходилось.

Кросби с отвращением посмотрел на него:

— Это вовсе не означает, что Трэгер виновен!

— Конечно, не означает. Я могу узнать ваше полное имя для книги, над которой работаю?

— А в морду не хотите?

— Спасибо, за работой я предпочитаю не есть.[93]

Дверь, ведущая в кабинет, открылась, и появился задумчивый Арройо. Увидев Нила, он тотчас же натянул на лицо обаятельную улыбку:

— Вы сами все видели, Адмирари. Все слышали. Надеюсь, вы донесете это до широкой общественности. — Арройо подошел к Нилу вплотную. — Сапиенса считает, что я лгу, — шепотом произнес он, призывая Нила выразить возмущение.

— Он слишком много времени провел в окружении грешников.

— Вы ведь пишете об этом книгу, не так ли? О господи, какая сенсация!

— Я так не думаю.

Отступив назад, Арройо улыбнулся.

— Я вовсе не собираюсь учить вас вашему ремеслу.

— Вот и хорошо.

В дверях кабинета появился Сапиенса. Он кивком пригласил Кросби к себе. Нилу было любопытно узнать, как прошла встреча епископа с Арройо. Он подошел к Лулу, оживленно стучавшей по клавиатуре компьютера.

— Что ты пишешь?

— Ты шутишь? — Она тряхнула головой, убирая волосы с лица.

Нил наклонился и поцеловал ее.

— Для «Всеобщего благоденствия»?

Лулу обернулась к нему.

— Нил, это же сюжет для Интернета.

То, что она писала, прекрасно подошло бы для «Прелестей секса».

— Я говорил тебе про предложение Ника Пенданта?

— Нил, соглашайся не раздумывая. Ты сейчас на борту «Титаника».

— Этот спасательный жилет?

Он похлопал себя по животу. Одна неделя диеты — и от него ничего не останется. Может быть, получится и быстрее.

«Сбросьте пятьдесят фунтов за считаные минуты!»

Адмирари вышел на крыльцо, огороженное деревянной решеткой, на которой висели горшки с цветами. Постаравшись устроиться поудобнее на металлическом стуле, он достал сотовый телефон. В настоящий момент даже электронная почта казалась чересчур медленной.

— Ты просил меня позвонить, прежде чем я приму какое-либо предложение.

— Нил, я положу тебе столько же. — Пауза. — Я положу тебе больше. Кто это?

— Разве это будет этично?

— Этично? Мы же работаем в средствах массовой информации.

— Я постоянно об этом забываю.

Пендант попросил номер факса, чтобы сбросить свое предложение.

— Ты его прочитаешь, после чего мы с тобой еще немного поговорим. Ты мне нужен, Нил. Я за один день дам тебе больше читателей, чем твоя колонка получает за целый год.

— Лучше дай мне номер своего факса. Я тебе кое-что пришлю, а ты будешь знать, куда отправлять свое предложение.

Нил захлопнул телефон, и как раз в этот момент на крыльцо вышла Лулу.

— Что ты так улыбаешься?

— Меня сейчас соблазняют.

Он рассказал про звонок Пенданту. К его удивлению, Лулу обрадовалась:

— А я боялась, что ты будешь тянуть до последнего и в конце концов опоздаешь.

— Ты считаешь, это хорошая мысль?

— Ты хоть представляешь, сколько у тебя будет читателей? Чего просит от тебя Пендант — два раза в неделю, три раза?

— Он не настолько требовательный соблазнитель. А чем плох один раз в неделю?

Лулу пожала плечами:

— Все материалы помещают в архив. Они и так остаются на странице целую неделю. Нил, ты должен запросить по максимуму. Надо будет сделать лестную фотографию. Мы потребуем, чтобы твой дебютный материал был заранее анонсирован. Фанфары и все прочее.

— Я собираюсь начать с сегодняшнего спектакля.

— В таком случае принимайся за работу. Я отправлю Пенданту номер факса Сапиенсы. Можно я буду твоим литературным агентом?

— Прояви терпение.

Лулу пододвинула второй металлический стул и села. Ее передернуло.

— Когда я сижу на таком стуле, мне кажется, что меня клеймят. Интересно, куда забрали Трэгера?

II

«Я так и не смогла это освоить»

Игнатий Ханнан пришел в восторг, когда Кросби позвонил и рассказал о Трэгере, — однако этот восторг быстро угас, после того как до него дошло, что чудодейственный образ Мадонны Гваделупской так и не был обнаружен.

— Что он с ним сделал? — в ярости спросил Нат.

Лора, слушавшая разговор по параллельному телефону, решила, что ее босс вправе задать один глупый вопрос.

— У Трэгера образа нет, мистер Ханнан. Во имя всего святого, после провала в Мехико он занят только тем, что старается его найти.

— В таком случае почему Трэгер подался в бега?

— А вас когда-нибудь окружал десяток полицейских машин? — Кросби напомнил Нату о том, через что Трэгеру пришлось пройти в Сан-Диего. — Согласен, это было глупо, но я его понимаю. Мне не хотелось бы оказаться на месте Арройо, когда Трэгер до него наконец доберется. Этот тип лжет.

— Он совершил еще одно преступление, — сказал Нат, имея в виду Трэгера. — Лора, ты слушаешь?

— Конечно.

— Послушай, поговори с мистером Кросби. А мне нужно сделать несколько звонков.

— Расскажите мне о встрече дома у епископа Сапиенсы, — попросила Лора, когда Кросби полностью оказался в ее распоряжении.

Агент говорил быстро, но обращая внимания на все мелочи. У Лоры возникло такое ощущение, будто она лично присутствовала при встрече Арройо с Трэгером.

— Почему вы полагаете, что Арройо лжет?

— Потому что я знаю, что Трэгер говорит правду.

— У вас не все в порядке с логикой.

— Что вы хотите сказать, черт побери?

— А что, если оба они не лгут?

Последовала долгая пауза.

— В таком случае я снова вернулся в самое начало.

— Эту возможность нельзя исключать. По какому обвинению арестовали Трэгера?

— Пока что по подозрению в ограблении.

— Куда его забрали?

— Это были полицейские штата. В форме. — Пауза. — Почти все.

— Отправляйтесь повидаться с ним. Мы договоримся насчет адвоката. Вам понадобится юридическая помощь.

— Я не откажусь от любой помощи.

— Перезвоните после того, как поговорите с Трэгером.

* * *

Борис суетился на кухне. На сковороде в большой кастрюле варился соблазнительно ароматный соус. На одном столе лежала говяжья вырезка, которой предстояло превратиться в бифштекс по-лондонски — любимое кушанье Ната после бикмаков. Фальшиво насвистывая, Борис одной рукой разбивал яйца в миску из нержавеющей стали.

— Я так и не смогла это освоить, — заметила Лора, беря яйцо.

Хорошенько стукнув его, она попробовала одной рукой вскрыть скорлупу, чтобы вылить желток в миску. Скорлупа смялась, и Лоре пришлось отскочить назад, чтобы не выплеснуть яйцо на себя. Борис снисходительно усмехнулся. Он разбил еще одно яйцо. Одной рукой. Без каких-либо видимых усилий.

— Просто у меня слишком маленькие руки, — пробормотала Лора, подходя к раковине и споласкивая руки до самых локтей.

— Или яйца слишком большие.

Лора услышала голоса, мужской и женский, донесшиеся из комнаты за кухней, где ели Борис и его жена Лиза. Вытерев руки, она осторожно заглянула в дверь. Смайли и Стелтц, влюбленные голубки, наслаждающиеся кофе. Нат обмолвился о том, что ему, возможно, придется вылететь в Атланту.

— Вы слышали о том, что случилось с Трэгером?

Смайли с деланой невинностью посмотрел на Лору:

— А что с ним случилось?

— Его арестовали.

— За что?

Смайли вообще задумывался о том, какова была цель полета в Мехико? Ах да, все его мысли были прикованы ко второму пилоту. Красивая женщина, если вам нравятся чуть раскосые, широко посаженные глаза.

— Когда вы познакомились с Реем? — вдруг ни с того ни с сего спросила Лору Бренда.

— Еще тогда, когда оба мы были свободными.

Получай, дерзкая девчонка!

— Муж Бренды только что согласился на развод, — сказал Смайли.

— С Брендой?

— А с кем же еще?

— Теперь вам осталось только убить его, и вы будете свободны.

Смайли озабоченно нахмурился. «До тех пор, пока смерть не разлучит нас».

— Мистер Ханнан нас уволит?

— Джек, половину времени он не помнит о том, что мы с Реем женаты. Так что договоритесь обо всем с Всевышним.

Возвращаясь обратно на кухню, Лора гадала, как ей теперь о себе думать. Как о хранительнице законов морали, на которых зиждется судьба народов, или как о лицемерке, сующей нос не в свое дело, забывшей о грехах своей молодости? Борис спросил, не желает ли она попробовать еще раз. Он имел в виду яйца.

— Одного с меня более чем достаточно, Борис.

* * *

Через час Рей вернулся из Бостона, куда уезжал по делам.

— Я хочу оставаться до конца матча, — пожаловался о