Book: Холоднее войны



Холоднее войны

Чарльз Камминг

Холоднее войны

Купить книгу "Холоднее войны" Камминг Чарльз

Охраняется законодательством РФ о защите интеллектуальных прав.

Воспроизведение всей книги или любой ее части воспрещается без письменного разрешения издателя.

Любые попытки нарушения закона будут преследоваться в судебном порядке.

CHARLES CUMMING

A COLDER WAR a novel

A COLDER WAR Copyright © Charles Cumming 2014

© Перевод и издание на русском языке, ЗАО «Издательство Центрполиграф», 2016

© Художественное оформление, ЗАО «Издательство Центрполиграф», 2016

Глава 1

Турция


Американец отошел от распахнутого окна, передал Уоллингеру бинокль и сказал:

– Я иду за сигаретами.

– Давай, – бросил Уоллингер.

Было без малого шесть. Тихий пыльный мартовский вечер. До наступления темноты оставался примерно час. Уоллингер навел бинокль на горы и нашел заброшенный дворец Исхака-паши. Он чуть подправил окуляры и сфокусировался на горной дороге – к западу до окраин Догубаязита. Дорога была пустынна. Последние такси с туристами уже вернулись в город, танков, патрулирующих долину, тоже не было видно, долмуши[1] давно отвезли пассажиров с гор в Догубаязит.

Дверь закрылась, мягко щелкнув замком, и Уоллингер обернулся. Ландау оставил свои солнечные очки на самой дальней из трех кроватей. Уоллингер подошел к комоду и взглянул на экран своего «блэкберри». Из Стамбула ничего. Из Лондона тоже. Какого черта, куда делся Хичкок? Предполагалось, что «мерседес» пересечет границу Турции не позднее двух часов; к этому времени они уже должны быть в Ване. Уоллингер вернулся к окну, снова схватил бинокль и взял чуть выше, поверх телеграфных столбов, колонн и обшарпанных городских многоэтажек. Высоко над горами, в безоблачном небе, появился самолет; он двигался на восток. Безмолвная белая звезда, летящая к Ирану.

Уоллингер взглянул на часы. Пять минут седьмого. Ландау пододвинул деревянный стол и стул к окну. Исцарапанная пепельница с логотипом Efes Pilsener была забита желтыми сигаретными фильтрами. Уоллингер выбросил окурки в окно и подумал, что было бы неплохо, если бы Ландау принес еще и какой-нибудь еды. Ему очень хотелось есть, и он невероятно устал от ожидания.

На комоде зажужжал «блэкберри» – его единственное средство связи с внешним миром. Он быстро прочитал сообщение.

«Вертиго, 1750. Возьми три билета».

Это были как раз те новости, которых он ждал. Хичкок и курьер пересекли границу в Гюрбулаке без десяти шесть. Если все пойдет согласно плану, в течение получаса Уоллингер сможет разглядеть в бинокль автомобиль, движущийся по горной дороге. Он достал из ящика комода британский паспорт, неделей раньше присланный дипломатическим багажом из Анкары. Это позволит Хичкоку перебраться через военные контрольно-пропускные пункты по дороге в Ван и сесть в самолет до Анкары.

Уоллингер сел на среднюю из трех кроватей. Матрас был таким мягким, что ему показалось, будто под ним прогибается каркас. Он устроился удобнее и вдруг подумал о Сесилии, о том, что совсем скоро сможет провести с ней несколько драгоценных дней. Он планировал добраться на «сессне» до Греции в среду, поприсутствовать на совете директоров, а потом переправиться на Хиос – как раз чтобы успеть поужинать с Сесилией в четверг вечером.

В двери хрустнул ключ. Вошел Ландау с двумя пачками сигарет Prestige и тарелкой с пиде.

– Я взял нам поесть, – сообщил он. – Новости есть?

От пиде соблазнительно пахло мягким сыром. Уоллингер взял белую тарелку с выщербленными краями и поставил ее на постель.

– Они проехали через Гюрбулак без десяти шесть.

– Все нормально, никаких неприятностей? – дежурно спросил Ландау, как будто на самом деле и не ожидал ответа.

Уоллингер с наслаждением вонзил зубы в теплое пышное тесто.

– Обожаю эту штуку, – заметил американец. – Похоже на пиццу, только в форме лодочки.

– Да, – согласился Уоллингер.

Ландау ему не нравился. И он не доверял этой операции. И Кузенам тоже больше не доверял. Интересно, стоит ли за сообщением Амелия, которая беспокоится о Шухури, подумал он. Опасности совместной операции. Уоллингер не любил сотрудничать с разведками других стран и всегда хотел, чтобы все действовали сами по себе.

– Как думаешь, долго нам придется ждать? – шумно жуя, спросил Ландау.

– Сколько придется, столько и придется.

Американец хмыкнул и распечатал пачку сигарет. Некоторое время оба молчали.

– Как думаешь, они будут придерживаться плана или свернут на сотую?

– Кто его знает.

Уоллингер в который раз подошел к окну и взглянул в бинокль на горы. Ничего. Только танк, ползущий через долину, – официальное заявление курдам и Ирану. Номер «мерседеса» Уоллингер помнил наизусть. У Шахури были жена, дочь и мать; все они сейчас сидели в квартире в Криклвуде, купленной МИ-6. Они, конечно, захотят знать, что с ним все в порядке. Как только Уоллингер увидит автомобиль, он тут же сообщит об этом в Лондон.

– Это все равно что постоянно нажимать на «Обновить страницу».

Уоллингер обернулся и нахмурился. Он не понял, что хотел сказать Ландау. Американец заметил его недоумение и ухмыльнулся – в густых каштановых усах и бороде сверкнули белые зубы.

– Я имею в виду все это ожидание. Как с компьютером. Когда ждешь новостей – письма, например, все время нажимаешь «Обновить страницу».

– А… ну да.

Ни с того ни с сего Уоллингер вдруг вспомнил Тома Келла и его любимую поговорку: «Работа шпиона – это ожидание». И вновь повернулся к окну.

Возможно, Хичкок уже в Догубаязите. Шоссе D100 в любое время дня и ночи было забито грузовиками и легковушками. Может быть, они решили не ехать по горной дороге, как было намечено, и выбрали это шоссе. На вершинах гор все еще лежал снег; всего две недели назад здесь сошел оползень. Согласно американским спутникам, переход в Беслере был чист, но Уоллингер уже привык подвергать сомнению всю информацию, что исходила от американцев. Как Амелия могла знать наверняка, кто именно находится в автомобиле? Как можно быть уверенным, что Хичкок действительно выбрался из Тегерана? Эвакуация была организована Кузенами.

– Покурить хочешь? – спросил Ландау.

– Нет, спасибо.

– Ваши сообщили что-нибудь еще?

– Ничего.

Американец порылся в кармане и вытащил телефон. Кажется, он прочитал какое-то сообщение, но вслух ничего не сказал. Среди шпионов это считалось оскорблением. Хичкок был человеком МИ-6, но курьер, эвакуация, план забрать Шахури в Догубаязете и организовать его вылет из Вана – все это исходило из Лэнгли[2]. Уоллингер с огромной радостью взял бы всю ответственность на себя и рискнул посадить Хичкока на самолет до Парижа в аэропорту Имама Хомейни. Щелкнула зажигалка, запахло табачным дымом. Уоллингер отвернулся и снова сосредоточился на горной дороге.

Танк теперь стоял на обочине, выполняя «тяньаньмыньский поворот». Башня поворачивалась в северо-восточном направлении, так что пушка была нацелена на гору Арарат.

– Может, они нашли там Ноев ковчег, – неожиданно «в строку» заметил американец. Но Уоллингер не был расположен шутить.

Нажать «Обновить страницу».

Наконец он увидел его. Крошечная зеленая точка, едва различимая на общем коричневатом фоне пейзажа. Настолько крошечная, что ее было почти не видно даже в бинокль. Уоллингер несколько раз моргнул и снова припал к окулярам.

– Они здесь.

Ландау подошел к окну.

– Где?

Уоллингер передал ему бинокль.

– Видишь танк?

– Да.

– Смотри на дорогу чуть выше.

– О’кей. Да, я их вижу.

Ландау положил бинокль и взял видеокамеру. Он поднял затвор и стал снимать приближающийся «мерседес» через окно. В течение минуты его уже можно было разглядеть невооруженным глазом. Уоллингер видел, как автомобиль движется через долину навстречу танку. Между ними было около пятисот метров. Триста метров. Двести.

Башня танка была все еще повернута в сторону Арарата. То, что случилось дальше, было абсолютно необъяснимо. Когда «мерседес» проехал мимо него, в задней его части вдруг как будто что-то взорвалось. Автомобиль занесло, и он закрутился на дороге. В мгновение ока его охватили клубы черного дыма, вспыхнул двигатель, и «мерседес», кувыркаясь, полетел с шоссе вниз. Тут же раздался второй взрыв, и автомобиль превратился в огромный шар пламени. Ландау тихо выругался. Уоллингер не мог поверить своим глазам.

– Что это было? Какого х…? – спросил американец и медленно опустил камеру.

Уоллингер отвернулся от окна.

– Это ты мне скажи, – огрызнулся он.

Глава 2

Эбру Эльдем даже не помнила, когда в последний раз брала выходной. «Журналист всегда на работе», – сказал ей однажды отец. И он оказался абсолютно прав. Вся жизнь была одной большой статьей. Эбру всегда была настороже, боясь пропустить что-нибудь интересное. Она разговаривала с сапожником, который ставил ей набойки на каблуки в Арнавуткёй, и в голове у нее складывалась история о том, как умирает малый бизнес в Стамбуле. Болтая с симпатичным продавцом фруктов из Коньи на местном рынке, она мысленно сочиняла статью о сельском хозяйстве и экономической миграции в Центральной Анатолии. Каждый телефонный номер в ее записной книжке – а Эбру считала, что у нее больше контактов, чем у любого другого журналиста ее возраста и опыта, – означал историю, которую нужно было вскрыть и выбросить в мир. Энергия и настойчивость – вот и все, что для этого нужно.

Но сегодня Эбру решила забыть об амбициях и собственной неугомонности и буквально заставить себя отдохнуть. Хотя бы один день. Борясь с собой, она выключила мобильник и отложила в сторону всю незаконченную работу. Огромная жертва с ее стороны! С восьми утра (поваляться в постели было недопустимой роскошью) и до девяти вечера она не проверяла почту и не заглядывала в «Фейсбук», стараясь прожить этот день как обычная женщина двадцати девяти лет, не связанная работой и не имеющая никаких дел, кроме как предаваться удовольствиям и расслаблению. Правда, утро она все же провела за стиркой белья и уборкой квартиры – наконец-то ей удалось одолеть многодневный беспорядок, – зато потом последовал великолепный ланч с подругой Бану в ресторане в районе Бешикташ. Затем Эбру неторопливо прошлась по магазинам на улице Истикляль, купила себе новое платье, приобрела в книжном новый роман Элиф Шафак, заглянула в свою любимую кофейню в Джихангире и прочитала сразу девяносто страниц. Вечером она встретилась с Райаном в баре Bleu, чтобы выпить по бокалу мартини.

За те пять месяцев, что они встречались, отношения Эбру и Райана переросли из ничего не значащей интрижки без обязательств в нечто более серьезное. Когда они только познакомились, Райан почти всегда приводил ее в свою квартиру в Ферапии, в ту же самую спальню, куда – Эбру была в этом уверена – он водил и других девушек. Но ни с кем из них у него не было такой связи, как с ней, такого родства душ, ни с кем он не был настолько откровенным и искренним. Она чувствовала это. Не столько из-за слов, что он шептал ей на ухо, когда они занимались любовью… скорее из-за того, как он к ней прикасался и смотрел ей в глаза. Со временем они узнали друг друга ближе; много разговаривали о своих семьях, о турецкой политике, о войне в Сирии, о тупиковой ситуации в конгрессе – в общем, обо всем на свете. Эбру удивлял неподдельный интерес Райана к политике и его поразительная осведомленность в этом вопросе. Он познакомил ее со своими друзьями. Они начали поговаривать о совместном отпуске и даже о том, чтобы познакомиться с родителями друг друга.

Эбру знала, что она не красавица – во всяком случае, не такая красавица, как те девушки, что обычно сидели в баре Bleu в надежде подцепить богатенького жениха или папика, – но она была умной и страстной, и эти качества всегда привлекали к ней мужчин. Думая о Райане, она всегда отмечала разницу между ним и всеми другими. Ей нравился их жаркий секс – этот человек знал, как доставить ей удовольствие, но ничуть не меньше она обожала его ум, энергию и то, как он к ней относился – с нежностью и уважением.

Сегодня был типичный для их отношений день. Они выпили слишком много коктейлей в баре Bleu, затем отправились ужинать, говорили о безрассудстве ХАМАС и Нетаньяху. К полуночи, спотыкаясь, добрели до квартиры Райана и занялись сексом сразу же, как переступили порог. Первый раз это было в лаунже, второй – в спальне, где на полу лежали килимы, а возле кресла стоял торшер без абажура – Райан все никак не мог его починить. Потом Эбру лежала в его объятиях и думала, что никогда не захочет другого мужчину. Наконец-то она нашла того, кто ее понимает, с кем она действительно чувствует себя собой.

После двух Эбру тихонько выскользнула из квартиры. Райан крепко спал. От нее пахло его телом и сексом. Она поймала такси, доехала до своего дома в Арнавуткёй, приняла душ и легла в постель, намереваясь через четыре часа снова вернуться к работе.


Бюрак Тюран из турецкой полиции считал, что всех людей можно разделить на две категории: те, кто охотно вставал с утра пораньше, и те, кто нет. И это простое правило всю жизнь ему помогало. Люди, с которыми стоило иметь дело, не ложились в постель сразу после «Великолепного века» и не вскакивали в половине седьмого утра со счастливой улыбкой на лице. С первыми нужно было держаться поосторожнее. Обычно они оказывались ненормальными, контролирующими все и всех вокруг, или трудоголиками, или религиозными фанатиками. Представители второй категории – к ним принадлежал и сам Тюран – любили брать от жизни все самое лучшее, были щедры, креативны и хорошо чувствовали себя среди других людей. Тюран, например, любил после работы посидеть за чаем и приятной беседой в клубе неподалеку от участка. Обычно мать готовила ему ужин, а потом он шел в какой-нибудь бар и ложился спать часов в двенадцать, а то и в час. А когда еще найти время для удовольствий? Когда знакомиться с девушками? Если думать только о работе и беспокоиться о том, достаточно ли ты спишь, что остается от жизни? Бюрак знал, что он не самый трудолюбивый офицер в участке. Он топтался на одном месте, пока более амбициозные ребята получали повышения и становились его начальниками. Но ему было совершенно наплевать. Пока у него была работа и зарплата, пока он мог посещать по выходным Джансу и смотреть игры «Галатасарая» на канале Turk Telecom каждую вторую субботу, жизнь была прекрасна.

Однако были и неприятные моменты. Конечно же были. Становясь старше, Бюрак все меньше любил получать бесконечные приказы – особенно от ребят моложе себя. А это случалось все чаще и чаще. Подросло новое поколение, и оно постепенно теснило его на обочину. В Стамбуле было слишком много людей – чертов город был переполнен дальше некуда. И еще эти проклятые рейды на рассвете; дюжины и дюжины за последние два года. Как правило, связанные с курдской проблемой, но иногда и с чем-то другим. Как, например, сегодня утром. Сверху было спущено указание арестовать некую журналистку, которая написала что-то об Эргенеконе[3] или РПК[4], – Бюрак и сам не знал, в чем там было дело. Ребята говорили об этом в фургоне, пока ждали начала операции возле ее дома. Эльдем. Пишет для газеты Cumhuriyet. Лейтенант Метин, застегивая бронежилет, пробормотал что-то о «связях с террористами». У него был такой вид, как будто он не спал по меньшей мере три дня. Бюрак не поверил своим ушам. Неужели кто-то готов это проглотить? Разве Метин не знает, как работает система? Десять против одного, что эта Эльдем разозлила кого-то в ПСР[5] и кто-то из лакеев Эрдогана решил проявить бдительность и в очередной раз напомнить всем, как обстоят дела. Так всегда действуют люди из правительства. С этими надо быть начеку – все они из тех, кто обожает рано вставать.

В группе было три человека, включая Бюрака и Метина. Им было приказано арестовать Эльдем в пять утра, и они прекрасно понимали, что от них требуется. Побольше шума, перебудить соседей, напугать журналистку до смерти, протащить ее по лестнице и втолкнуть в фургон. Несколько недель назад, тоже во время ареста, Метин взял фотографию в рамке, которая стояла в гостиной какого-то несчастного мерзавца, и бросил ее на пол. Видимо, он хотел быть похожим на копа из американских фильмов. Но черт возьми, зачем делать это среди ночи? Этого Бюрак никогда не понимал. Почему нельзя взять ее по дороге на работу или нанести визит в редакцию Cumhuriyet? Вместо этого он должен был поставить свой гребаный будильник на полчетвертого утра, прибыть в участок в четыре, а потом еще час сидеть в фургоне, разбитый и измотанный, с тяжелой от недосыпа головой. И тело, и мозг были какими-то размягченными и заторможенными. В таком состоянии Бюрак становился раздражительным и вспыльчивым. Все вокруг его бесили, говорили глупости; если возникала какая-нибудь задержка или другая проблема, он готов был загрызть кого-нибудь насмерть. Не помогали ни еда, ни чай. Потому что дело было не в недостатке глюкозы. Он просто ненавидел вытаскивать свою задницу из постели в то время, когда весь Стамбул еще спокойно спит.



– Время? – спросил Аднан. Он сидел за рулем, и ему было лень самому посмотреть на часы.

– Пять, – ответил Бюрак. Ему хотелось побыстрее с этим разделаться.

– Без десяти, – поправил Метин.

Бюрак бросил на него злобный взгляд.

– К черту, – сказал Аднан. – Пошли.


Сначала Эбру услышала очень громкий шум. Потом осознала, что это полицейские выбили дверь. Она резко села в постели, совершенно голая, и завизжала – ей показалось, что люди, ворвавшиеся в спальню, собираются ее изнасиловать. Только что она видела во сне отца и троих своих маленьких племянников – и вот в ее тесной, забитой мебелью спальне стоят трое мужчин, орут на нее, называют «б… террористкой», бросают ей одежду и приказывают немедленно одеваться.

Конечно, она все поняла. Этого-то она и боялась – как и все журналисты. Они тщательно выбирали слова, осторожничали с темами, потому что одного двусмысленного предложения, опрометчивого вывода, необдуманного предположения было достаточно, чтобы оказаться в тюремной камере. Современная Турция. Демократическая Турция. Полицейское государство – было, есть и будет.

Один из полицейских грубо потащил ее с кровати, крича, что она слишком медленно двигается. К своему стыду, Эбру вдруг расплакалась. Что она сделала не так? Что неправильного написала? Она надела трусики, застегнула джинсы, и тут ей пришло в голову, что Райан может помочь. У Райана есть деньги и влияние, и он сделает все возможное, чтобы вытащить ее.

Она взяла телефон.

– Положи на место! – рявкнул один из полицейских. Она прочитала его фамилию на бейдже: ТЮРАН.

– Мне нужен адвокат! – в отчаянии выкрикнула Эбру.

Бюрак покачал головой:

– Никакой адвокат тебе не поможет. Надевай свою чертову рубашку!

Глава 3

Лондон, три недели спустя


Стоило только Томасу Келлу подойти к стойке, как барменша обернулась и подмигнула ему.

– Как обычно, Том? – спросила она.

Как обычно. Дурной знак. Четыре вечера из семи он проводил в Ladbroke Arms, выпивая пинту за пинтой эля в компании кроссворда из The Times и пачкой Winston Light. Вероятно, для дискредитированных шпионов альтернативы быть не могло. Отстраненный от дел Секретной разведывательной службой восемнадцать месяцев назад, Келл все это время пребывал в состоянии томительного, раздражающего ожидания. Его не уволили, но в то же время он и не работал. О его участии в операции по спасению сына Амелии Левен, Франсуа Мало, было известно только избранной группе первосвященников с Воксхолл-Кросс. Для всех остальных сотрудников МИ-6 Томас Келл все еще оставался «свидетелем Х», офицером, который присутствовал при агрессивном допросе ЦРУ гражданина Великобритании в Кабуле и который не воспрепятствовал переводу вышеупомянутого гражданина, подозреваемого в терроризме, в тюрьму в Каире, а позже – в печально известный лагерь Гуантанамо.

– Спасибо, Кейти, – сказал Том и положил на стойку пятифунтовую купюру.

Рядом с ним стоял явно состоятельный немец. Он листал Weekend и рассеянно кидал в рот горошек в глазури из васаби. Том забрал сдачу, вышел наружу и уселся за столиком на террасе, прямо рядом с источающим невыносимый жар газовым камином. В этот сырой воскресный вечер – к тому же сегодня была Пасха – паб, как и почти весь Ноттинг-Хилл, был пуст, и терраса целиком оказалась в распоряжении Тома. Большинство местных жителей, судя по всему, отсутствовали – конечно же они проводили выходные в загородных домах в Глостершире или катались на лыжах в швейцарских Альпах. Даже аккуратный, ухоженный полицейский участок на другой стороне улицы выглядел сонным. Том вытащил пачку сигарет Winston и пошарил по карманам в поисках зажигалки. Золотой «Данхилл» с гравировкой P.M.[6], подарок Амелии Левен, которая была назначена главой МИ-6 в прошлом сентябре.

– Каждый раз, закуривая сигарету, ты будешь думать обо мне, – со смехом сказала она, положив зажигалку ему на ладонь. Классическая тактика Амелии – вроде бы интимный и сердечный жест, но в то же время отрицающий все личное. Просто платонический подарок другу.

По правде говоря, Том никогда не был заядлым курильщиком, но теперь сигареты казались ему необходимыми знаками препинания, хоть как-то разделявшими его неотличимые друг от друга дни. Все двадцать лет своей шпионской работы он носил их с собой для пользы дела: с их помощью можно было завязать разговор; закурив предложенную сигарету, агент расслаблялся и чувствовал себя в своей тарелке. Сейчас они стали неотъемлемой частью его одинокой жизни. Как следствие, он чувствовал себя не в форме и тратил больше денег. Почти каждое утро Том просыпался с диким кашлем, который выворачивал его наизнанку, – и тут же тянулся за новой порцией никотина, без которой не мог начать день. Вскоре он обнаружил, что не может существовать без сигарет.

Том находился в том возрасте, который один из его коллег как-то назвал «ничейной полосой» – начало «средних лет». Он все еще переживал последствия большого взрыва, которым окончилась его карьера, и развалившегося в конце концов брака. На Рождество его жена Клэр все же подала на развод и начала новую жизнь со своим любовником Ричардом Куинном, дважды разведенным инвестором хедж-фонда, Питером Пэном с домом за четырнадцать миллионов в Примроуз-Хилл и тремя сыновьями-подростками. Том не жалел о разрыве и не завидовал Клэр, которая существенно улучшила свое социальное и материальное положение; он скорее чувствовал облегчение, что освободился от отношений, не приносивших особой радости ни ей, ни ему. Он надеялся, что Дик-Супершланг – так он любовно называл про себя Ричарда – даст Клэр то счастье, о котором она так мечтала. Быть замужем за шпионом, сказала она как-то раз, – это все равно что быть замужем за половиной человека. В ее глазах Том и физически, и эмоционально отделился от нее много лет назад.

Еще глоток эля. Это была вторая пинта за вечер, и, в отличие от первой, она вызвала в нем приступ сентиментальности. Том выкинул окурок на улицу и достал свой айфон. Зеленый значок «Сообщения» не показывал ничего нового – как и значок «Почта». Кроссворд из The Times был окончен полчаса назад, а книгу, которую он в данный момент читал – Джулиан Барнс, «Предчувствие конца», – Том оставил дома на кухонном столе. Делать было нечего – только пить эль и глазеть на пустую улицу. Иногда мимо проезжала машина или неторопливо проходил какой-нибудь местный с собачкой на поводке, но в целом Лондон был как-то на удивление тих. Это было все равно что слушать шум города в наушниках. Странная тишина только усиливала беспокойство Тома. Он не любил жалеть себя и не имел к этому склонности, но ему ужасно не хотелось проводить вечер за вечером в дорогом пабе в Вест-Энде, попивая эль на террасе в полном одиночестве и ожидая, когда же Амелия Левен вернет его на работу. Расследование по делу «свидетеля Х» серьезно затянулось; Том находился в подвешенном состоянии уже два года, не зная, снимут ли с него все обвинения или сделают козлом отпущения. Не считая трехнедельной операции по спасению сына Амелии, Франсуа, прошлым летом и месячного контракта с фирмой в Мейфэре, специализирующейся на промышленном шпионаже, все это время он был вне игры. И это было слишком долго. Том хотел вернуться к работе. Он хотел снова быть шпионом.

Экран телефона – о чудо – вдруг засветился. «Амелия Л3». Это был словно знак от Бога, в которого Том пока еще время от времени верил. Он ответил сразу же:

– Вспомни о черте…

– Том?

Он сразу же понял: что-то случилось. Вместо привычного уверенного властного голоса – растерянный дрожащий полушепот. Амелия позвонила со своего личного телефона, а не с городского или зашифрованного служебного. Значит, дело было частное. Сначала Том решил, что происшествие связано с Франсуа или что муж Амелии Жиль погиб в автокатастрофе.

– Пол…

Он ощутил мгновенный прилив раздражения. Амелия могла иметь в виду только Пола Уоллингера.

– Что случилось? С ним все в порядке?

– Его убили.

Глава 4

На Холланд-Парк-авеню Том поймал кеб и уже через двадцать минут подъехал к дому Амелии в Челси. Он собирался нажать на кнопку звонка, как вдруг осознание того, что Уоллингера больше нет, накрыло его, словно волной. Они одновременно поступили на службу в МИ-6, параллельно получали повышения и новые звания, молодые, быстрые, амбициозные. Расстановка сил в мире после холодной войны изменилась. Уоллингер, арабист, на девять лет старше Тома, служил в Каире, Эр-Рияде, Тегеране и Дамаске. Потом Амелия назначила его на очень ответственную должность в Турции. Карьера Тома, младшего брата, развивалась почти синхронно, но была скромнее – он работал в Найроби, Багдаде, Иерусалиме и Кабуле. Шли годы. Глядя вниз, на Маркхэм-стрит, Том вспомнил тридцатичетырехлетнего вундеркинда, с которым он впервые столкнулся на тренинге для новобранцев осенью 1990 года… высокие баллы Уоллингера, его интеллект, его амбиции… Он всегда шел впереди Тома.

Однако Том примчался сюда не по служебной надобности – не для того, чтобы дать Амелии совет, как поступить в сложной ситуации, вызванной неожиданной смертью Пола, и разработать новую стратегию. Он приехал сюда в качестве ее друга. Томас Келл был одним их тех немногих сотрудников разведывательной службы, кто знал правду об отношениях Амелии Левен и Пола Уоллингера. Они были любовниками много лет; их роман, завязавшийся в конце девяностых, то прекращался, то разгорался с новой силой. Пол женился, Амелия вышла замуж, потом стала главой МИ-6, но их связь продолжалась.

Том позвонил и помахал рукой в камеру. Замок зажужжал, и дверь открылась. Охраны в атриуме не было, как и дежурного офицера. Вероятно, Амелия убедила его уйти домой пораньше и отдохнуть. Как главе МИ-6, ей полагалась служебная квартира, но Амелия предпочла жить в доме мужа. Том подумал, что вряд ли Жиль Левен сейчас дома. В последнее время они с Амелией почти не жили вместе. Жиль предпочитал дом Амелии в Чок-Биссет или разъезжал по разным странам, отслеживая запутанные ветви своего родословного древа. Это хобби заносило его в такие отдаленные уголки земли, как Кейптаун, Новая Англия или Украина.

– От тебя несет куревом, – сказала Амелия, открыв дверь.

Она жестом пригласила Тома войти и подставила для поцелуя гладкую бледную щеку. На ней были джинсы, свободный кашемировый свитер и носки. Глаза у Амелии были ясные и блестящие, но Том заподозрил, что недавно она все-таки плакала – кожа еще хранила следы слез.

– Жиль дома?

Амелия посмотрела на него и тут же отвела взгляд, как будто решая, ответить правду или нет.

– Мы решили попробовать пожить отдельно.

– О господи. Мне очень жаль.

Эта новость произвела на Тома двоякое впечатление. С одной стороны, ему было жаль Амелию, которой предстояло пройти через агонию развода, но тем не менее он был рад, что она наконец избавилась от Жиля, человека настолько скучного, что в коридорах Воксхолл-Кросс его прозвали Кома. Они поженились прежде всего потому, что брак был выгоден им обоим: Амелии нужен был преданный, но скромный и незаметный муж с большими деньгами, который не стал бы мешать ее продвижению наверх, а Жиль взамен получил «призовую» жену и доступ в высшее общество Лондона. Как и Том с Клэр, они не могли иметь детей. Видимо, внезапное появление в жизни Амелии ее сына Франсуа полтора года назад стало последней каплей, и отношения Жиля и Амелии разладились окончательно.

– Да, очень жаль, – согласилась Амелия. – Но так будет лучше для нас обоих. Хочешь выпить?

Это была ее обычная манера вести беседу. «Мы не будем говорить об этом, Том. Мой брак – это мое личное дело». Когда Амелия провожала его в гостиную, Том украдкой бросил взгляд на ее левую руку. Обручальное кольцо было на месте. Без сомнения, для того, чтобы не возбуждать лишних слухов в Уайтхолле.

– Виски, пожалуйста, – попросил он.

Амелия открыла шкафчик, достала стакан и обернулась. Она улыбнулась и чуть кивнула, как человек, который узнал мелодию любимой песни. Том услышал, как звякнул о стекло кубик льда – всего один, всегда один; затем звук льющегося виски. Амелия знала, как приготовить напиток по его вкусу: на три пальца виски и чуть-чуть воды, чтобы раскрыть вкус.

– А как дела у тебя? – спросила она, передавая ему стакан. Речь, несомненно, шла о Клэр и его собственном разводе. Теперь они оба были членами одного клуба.

– Да все то же самое. – Том чувствовал себя как кавалер, которого в конце свидания пригласили зайти на чашечку кофе и теперь он изо всех сил старается поддержать разговор. – Клэр с Диком Супершлангом. А я живу у них и слежу за домом на Холланд-Парк.

– Холланд-Парк? – удивленно переспросила Амелия. Как будто Том одним махом перескочил несколько ступенек социальной лестницы. Он почему-то изумился, что она еще не знает, где он живет. – И ты полагаешь…

– Слушай… – перебил Том. Известие о смерти Уоллингера витало между ними, как привидение, и он не мог и дальше вести себя как ни в чем не бывало. – Я очень тебе сочувствую. Насчет Пола.

– Не стоит. Спасибо тебе, что сразу приехал.

Он знал, что эти несколько часов Амелия перебирала в памяти мгновения, проведенные с Полом. Что любовники в конечном счете помнят друг о друге? Глаза? Прикосновения? Любимую песню или стихи? Амелия могла практически слово в слово пересказать любой разговор и отличалась фотографической памятью на лица и образы, а также помнила контекст любого события. Их связь с Полом теперь превратилась в огромный дворец воспоминаний, где она могла бы бродить часами. Эти отношения были гораздо больше, чем будоражащий кровь адюльтер; Том знал это точно. Как-то раз в один из редких приступов откровенности Амелия призналась ему, что любит Пола и подумывает о том, чтобы оставить Жиля. Он посоветовал ей не делать этого – не из ревности, как можно было бы подумать. Уоллингер имел репутацию донжуана, и кроме того, Том опасался, что, если это выйдет наружу, пострадает карьера Амелии, а сама она вовсе не будет так счастлива, как ей кажется. Жалела ли она когда-нибудь, что последовала его совету, подумал он.

– Он был в Греции, – сказала Амелия. – На Хиосе. Это остров. И я, в общем, не знаю почему. Джозефин с ним не было.

Джозефин звали жену Уоллингера. Она жила в маленькой квартирке меньше чем в миле отсюда, на Глостер-Роуд – в перерывах между визитами к мужу в Турцию и пребыванием на семейной ферме в Камбрии.

– Отпуск? – предположил Том.

– Наверное. – Амелия налила виски и себе и сделала глоток. – Он нанял самолет. Ты ведь знаешь, как он любил летать. Побывал на совете директоров, а потом сделал остановку на Хиосе, прежде чем вернуться в Анкару. Должно быть, самолет был не в порядке. Техническая неисправность. Обломки были обнаружены в ста милях к северо-востоку от Измира.

– А тело?

Том заметил, как Амелия чуть передернулась, и ему стало стыдно за свою бестактность. Это тело принадлежало ей. Тело возлюбленного.

– Кое-что нашли, – ровным тоном произнесла она.

Том представил себе эту картину, и его чуть не затошнило.

– Мне очень жаль.

Амелия подошла к нему, и они обнялись, неловко вытянув руки с бокалами в стороны, как будто собирались танцевать странный танец без ритма. Том подумал, что сейчас она расплачется, но, когда Амелия наконец отстранилась, он увидел, что она полностью владеет собой.

– Похороны в среду, – сказала она. – В Камбрии. Я подумала: может быть, ты поедешь со мной?

Глава 5

Агент, известный офицеру Службы внешней разведки Александру Минасяну под кодовым именем Кодак, дословно запоминал разговоры и славился фотографически точной памятью, «с точностью до пикселя», как однажды выразился его восхищенный коллега. Когда зима в Стамбуле сменилась весной, его сигналы Минасяну стали более частыми. Кодак помнил их беседу, происходившую в отеле Grosvenor House в Лондоне почти три года назад.

«Каждый день, между девятью и девятью тридцатью утра и между семью и семью тридцатью вечера, в чайной будет наш человек. Он будет знать вас в лицо и будет знать сигналы. Организовать это нам легко. Я сам это сделаю. Когда станете работать в Анкаре, действовать будем по той же схеме».

Кодак обычно выходил из квартиры между семью и восемью утра, незаметно проверял, не идет ли за ним наружка, садился в свою машину – или чаще в такси – и доезжал до улицы Истикляль. Потом, миновав узкий переулок напротив Российского консульства, он заходил в чайную и садился за стол. Вечером он заканчивал работу в положенное время, садился на электричку до города, прогуливался по Истикляль, заглядывая в книжные лавки или в магазины одежды, а потом в условленные часы заруливал в чайную, чтобы выпить стакан чая.

«Когда к вам в руки будут попадать нужные нам документы, все, что вам нужно будет сделать, – это появиться в чайной в назначенное время и дать нам себя увидеть. Вам необязательно знать, кто именно за вами наблюдает. Не вертитесь и не разглядывайте лица. Просто не забывайте о сигнальной одежде. Сядьте, закажите чашку чая или кофе, и мы вас заметим. Можете сидеть внутри или снаружи, как вам захочется. Там в любом случае обязательно кто-то будет. Всегда».



Разумеется, Кодак маскировки ради заходил в чайную не только утром и вечером, но и каждый раз, когда оказывался в районе площади Таксим. Попрактиковаться в турецком с симпатичной молоденькой официанткой, поиграть в нарды или просто почитать книгу. Он часто навещал и другие чайные, рестораны и бары поблизости и иногда – чтобы никто не обратил внимания на совпадения – надевал одежду, почти идентичную сигнальной.

«Если вам так удобнее, захватите с собой приятеля. Кого-то, кто не в курсе, насколько это для вас важно. Если увидите, что кто-то уходит, пока вы в чайной, ни в коем случае не идите вслед за этим человеком. Ни в коем случае. Это может быть опасно. Вы не будете знать, кого я послал вам на встречу. И вы не знаете, кто может за ними следить – точно так же как и кто может следить за вами. Вот почему мы не оставляем никаких следов. Никаких отметок мелом на стенах. Никаких стикеров. Я всегда предпочитал именно такую систему, не заметную никому, кроме тех, кто знает, на что именно смотреть. Чуть передвинутая ваза с цветами. Велосипед на балконе, которого раньше там не было. Даже цвет носков! Все это можно использовать для передачи сигнала».

Кодаку нравился Минасян. Он восхищался его смелостью, интуицией и профессионализмом. Вместе им удалось проделать значительную работу; вместе они могли произвести выдающиеся, исключительные перемены. Однако время от времени он чувствовал в русском какой-то чрезмерный мелодраматизм.

«Если вы почувствуете, что скомпрометировали себя, не показывайтесь в чайной и в Анкаре. Добудьте или займите у кого-нибудь мобильный и пошлите на мой номер слово «Бешикташ»[7]. Если по каким-либо причинам вам это не удастся, найдите телефонную будку или любой стационарный телефон и, как только вам ответят, произнесите это слово. Если мы сами передадим вам это слово, это будет означать, что ваше сотрудничество с нами раскрыто и вы должны покинуть Турцию».

Но Кодак считал, что его практически невозможно заподозрить в измене или поймать в тот момент, когда он передает сведения Службе внешней разведки. Он был умен, осторожен и умел искусно заметать следы. Тем не менее он наизусть помнил все инструкции на случай провала, все места встреч и связанные с ними цифры.

«На случай раскрытия предусмотрены три потенциальных места встречи. Если вы скажете «Бешикташ-один», наш человек встретит вас во дворике Голубой мечети в условленное время. Он представится вам, и вы последуете за ним. Если вы сочтете, что в Турции оставаться небезопасно, то оставьте сообщение «Бешикташ-два» и пересеките границу с Болгарией. Ни в коем случае не садитесь в самолет. Связной подойдет к вам в баре «Гранд-отеля» в Софии в условленное время. При самых исключительных обстоятельствах, если вам нужно будет попасть на территорию бывшего Советского Союза, откуда вас будет проще и легче сопроводить в Москву, воспользуйтесь лайнером – они регулярно ходят из Стамбула. Вам всегда будут рады в Одессе. Код для этого случая – «Бешикташ-три».

Глава 6

Томас Келл вдруг осознал, что число похорон, которые он посещает за год, стало превосходить число свадеб. Он и Амелия сидели в переполненном вагоне первого класса – поезд отходил со станции Юстон, – и Том с удивлением подумал, что эта перемена произошла едва ли не за одну ночь. Еще вчера он был молодым человеком в визитке и разбрасывал конфетти над счастливыми молодоженами каждый третий уик-энд лета, а сегодня каким-то образом превратился в шпиона-ветерана сорока с лишним лет, который летит домой из Кабула, чтобы похоронить друга или родственника, скончавшегося от рака или допившегося до смерти. Том оглянулся по сторонам, и его ощущения только подтвердились: он был старше почти всех пассажиров в вагоне. Куда же подевались годы между этими двумя точками? Даже контролер, кажется, родился уже после падения Берлинской стены.

– У тебя усталый вид, – заметила Амелия, на секунду оторвавшись от The Independent. Она стала носить очки-половинки для чтения и выглядела почти на свой возраст.

– О, спасибо, – саркастически поблагодарил Том.

Амелия сидела напротив. На липком столе между ними валялись остатки недоеденных круассанов, стояли пустые стаканчики из-под кофе. Рядом с ней устроился студент с на удивление чистым, без прыщей, лицом; у него был билет до Ланкастера. Забавно, подумал Том, он даже не подозревает о высоком положении Амелии и ее чине. Как ни в чем не бывало студент играл в солитер на планшете «Самсунг». Оба они сидели спиной по направлению движения. За окном пробегали поля и реки Англии. Том, почти прижатый к окну, изо всех сил старался не соприкасаться ногами и бедрами с толстой бизнесвумен, дремавшей над романом Троллопа. Он взял с собой небольшую сумку с вещами, потому что планировал провести на севере несколько дней. К чему мчаться обратно в Лондон, когда можно спокойно гулять по Камбрии и обедать в L’Enclume, у которого были две звезды Мишлена? Никто не ждал его в доме на Холланд-Парк, никаких волнующих событий тоже не намечалось. Разве что очередной вечер в пабе и дежурная пинта эля.

На нем был строгий темно-серый, почти черный костюм, белая рубашка и черный галстук; на Амелии – темно-синий костюм и черное пальто. Когда они шли по перрону станции Престон, люди бросали на них сочувственные взгляды. Амелия заказала такси за счет МИ-6, и к половине первого они уже были в Картмеле. Том зарегистрировался в отеле, Амелия несколько раз позвонила в офис, чтобы удостовериться, что в ее отсутствие все идет нормально.

Совсем как семейная пара, они ели пирог с цыпленком в пабе в центре деревни, когда Том вдруг заметил у бара Джорджа Траскотта. Он заказал себе полпинты лагера. Правая рука бывшего главы МИ-6 Саймона Хэйнеса, его ассистент Траскотт должен был занять его место, но приз перехватила Амелия. Именно Траскотт, конторский писака с насквозь корпоративными мозгами, приказал Тому присутствовать на допросе Яссина Гарани, и он же потом, когда МИ-6 понадобился козел отпущения за все грехи, с радостью отдал офицера Келла на растерзание волкам. Примерно через три минуты после того, как получила официальное назначение, Амелия отправила Траскотта в Бонн, поманив его высокой должностью в Германии, словно осла морковкой. С тех пор ни Том, ни сама она его не видели.

– Амелия!

Траскотт отошел от бара и с кружкой в руках направлялся к их столику. Он был похож на студента, которого учат правильно напиваться во время Недели новичков. Том подумал, стоит ли скрывать свое настоящее отношение к человеку, который разрушил его карьеру, но все же решил проявить вежливость и наклеил на лицо улыбку – главным образом из уважения к грустному событию, собравшему их здесь. Для Амелии же фальшивые выражения радости и привязанности не составляли никакого труда; для нее это было так же естественно, как моргать или дышать. Она встала и тепло пожала Траскотту руку. Если бы за этой сценкой наблюдал незнакомый человек, он бы решил, что и Том, и Амелия безумно рады видеть своего коллегу.

– Я не знала, что ты приедешь, Джордж. Ты прилетел из Бонна?

– Из Берлина, – поправил Траскотт. Это был намек на невероятную важность и секретность его работы. – Как у тебя дела, Том?

Том практически слышал, как скрипят колесики его безжалостного, циничного, продумывающего все на сто шагов вперед мозга. Это был хитрый, изворотливый человек, в котором был невероятно силен дух соперничества. Мысли Траскотта были так очевидны, как будто парили в облачке над его узким черепом, как у персонажей комиксов. Почему Келл с Левен? Неужели она привела его обратно? Значит ли это, что «свидетель Х» прощен? Том почувствовал, как в пустой и порочной душе Траскотта шевельнулся страх. Что, если Амелия назначит Тома главным по Турции, а он так и зависнет в Бонне? Холодная война, настоящий геморрой для Европейского союза, давно потеряла свое значение в век переделки Азии и «арабской весны».

– О, смотри-ка, там Саймон. – Амелия первая заметила выходящего из мужского туалета Хэйнеса.

Он просиял улыбкой, которая тут же испарилась, когда он увидел Келла и Траскотта рядом. Амелия позволила ему расцеловать себя в обе щеки; затем мужчины как будто перезнакомились заново. Том едва вслушивался в банальности и клише, которыми так и сыпал Хэйнес. Да, то, что произошло с Полом, – ужасная трагедия. Нет, Том пока еще не нашел постоянной работы в частном секторе. В самом деле – какой кошмар, что публичное расследование снова застряло. Хэйнес задержался ненадолго; довольно скоро он уже отчалил в направлении «Картмел прайори». Траскотт семенил рядом с ним, как будто Хэйнес все еще мог благоприятно повлиять на его карьеру.

– Саймон хотел произнести надгробную речь, – сказала Амелия, мельком взглянув в зеркало. Она надевала пальто. Они доели свои пироги, а счет разделили на двоих. – Он думал, что с этим не будет никаких проблем. Я вынуждена была его остановить.

Получив от принца Чарлза титул прошлой осенью, Хэйнес уже успел принять участие в литературном фестивале Sunday Times, в дебатах, которые устроило Королевское географическое общество, и в программе «Радио 4», где он с энтузиазмом рассказал о своих любимых пластинках. Он стал первым бывшим главой МИ-6, который активно извлекал выгоду – и материальную, и социальную – из своей прежней должности. Если бы он произнес речь над гробом Уоллингера, как собирался, то соседи и друзья Пола, считавшие его обыкновенным дипломатом или даже джентльменом-фермером, сразу догадались бы о том, что он был шпионом.

– У нас в секретной службе появился дурной обычай, – продолжила Амелия. Она потрогала золотую цепочку на шее. – Дальше, наверное, будут мемуары. Господи помилуй, что случилось с секретностью? Почему Саймон просто не стал членом парламента, как все до него?

Том ухмыльнулся. Может быть, слова Амелии являются завуалированным предупреждением – «не выноси на публику информацию о «свидетеле Х»?» Но она, разумеется, знала его достаточно хорошо, чтобы понимать: он никогда не предаст Службу и уж тем более не обманет ее доверие.

– Ты готова? – спросил Том, когда они собрались уходить. Он допил остававшийся в бокале глоток риохи и бросил на стол несколько монет по одному фунту – на чай. На мгновение их взгляды встретились, и Амелия вдруг показалась Тому уязвимой и беззащитной. Ей предстояло пережить нелегкие минуты. Они вышли на улицу. Небо было кристально чистым, и ярко светило солнце. Она быстро сжала его ладонь.

– Пожелай мне удачи.


– Все с тобой будет в порядке, – заверил Том. – Ты никогда в жизни не нуждалась в удаче.

Разумеется, он был прав. Вскоре после трех появилась Джозефин Уоллингер, и все собравшиеся, как один, встали в знак уважения. Амелия держалась с достоинством и уверенностью, как глава МИ-6 и влиятельная особа. Ничто в ее поведении не могло навести на мысли, что человек, почтить память которого пришли более трехсот человек, был для нее кем-то большим, чем высокочтимым коллегой. Том же ощущал необычную отстраненность. Он вместе со всеми пел гимны, слушал отрывки из Священного Писания, кивал, когда викарий произносил надгробную речь, где он довольно уклончиво назвал Пола «скромным человеком, который предпочитал держаться в тени» и «верным слугой отечества». И тем не менее мысли его были далеко. Чуть позже, когда толпа медленно двинулась к кладбищу, он услышал, как кто-то произнес фамилию Хаммаршёльд, и понял, что не одинок в своих подозрениях. Даг Хаммаршёльд, Генеральный секретарь ООН, погиб в авиационной катастрофе в 1961 году; он летел, чтобы подписать мировое соглашение, которое могло бы предотвратить гражданскую войну в Конго. Небольшой самолет Хаммаршёльда DC-6 разбился в лесу, находившемся тогда на территории Родезии. Согласно некоторым данным, его подстрелили наемники; другие утверждали, что катастрофа подстроена МИ-6 совместно с ЦРУ и Секретной службой Южной Африки. С самого воскресенья, когда он узнал о том, что случилось с Полом, Тома тревожила мысль о том, что в этом деле что-то нечисто. Почему – он не знал и сам. Никаких оснований для этого не было; разве только тот факт, что Уоллингер был крайне аккуратным пилотом, и его педантичность доходила до паранойи, когда дело касалось технической проверки самолета перед полетом. Но этот шепот в толпе, упоминание Хаммаршёльда всерьез укрепили его подозрения. Глядя на окружавшие его неприметные лица неизвестных шпионов-привидений, участников давно забытых операций из как минимум дюжины различных секретных служб, Том внезапно почувствовал, что кто-то в этом переполненном людьми церковном дворе точно знает, почему самолет Пола Уоллингера вдруг упал с небес.

Все собрались вокруг могилы, сформировав большой прямоугольник, – около двухсот человек, мужчин и женщин. Том заметил нескольких офицеров из ЦРУ, представителей канадской разведки, троих членов МОССАД, а также коллег из Египта, Иордании и Турции. Священник начал читать молитву. Том подумал о слоях секретности, которые постепенно нарастают на людях их профессии, словно струпья, и о том, в каком же грехе повинен Уоллингер; какое предательство он совершил, чтобы заслужить смерть. Слишком сильно давил на Сирию или Иран? Мониторил операцию российской Службы внешней разведки в Стамбуле? И почему Греция, почему Хиос? Возможно, официальное заключение все же является верным и виной всему технические неполадки. И тем не менее Том не мог стряхнуть с себя чувство, что это было убийство. То, что самолет могли сбить, представлялось вполне вероятным. Когда гроб с телом Пола стали опускать в могилу, Том украдкой взглянул на Амелию и увидел, что она утирает слезы. Даже Саймона Хэйнеса скорбь, казалось, очистила и как-то облагородила.

Том закрыл глаза. В первый раз за много месяцев он вдруг поймал себя на том, что безмолвно произносит молитву. Он отвернулся от могилы и пошел обратно, по направлению к церкви. Как знать, может быть, лет через двадцать члены МИ-6 соберутся на чьих-нибудь похоронах и по толпе вот так же пролетит шепот «Уоллингер» – как синоним замаскированного убийства.

Меньше чем через час те, кто пришел почтить память Уоллингера, потянулись на ферму, которая принадлежала его семье. Большой амбар рядом с хозяйским домом был приспособлен для поминок. Длинные столы на козлах были заставлены пирогами и сэндвичами с сыром, разрезанными на ровные треугольники без корочек. Виски и вино были наготове. Две пожилые леди из деревни наливали цвету мировых разведок чай и кофе. Бывшие коллеги приветствовали Тома с радостью и жалостью одновременно; большинство из них, однако, были слишком осторожны и преданы собственным интересам, чтобы искренне сочувствовать попавшему в переделку «свидетелю Х». Некоторые уже знали о его разводе. Они подходили к Тому и сочувственно обнимали его за плечи, как будто он пережил невесть какую утрату или недавно узнал, что неизлечимо болен. И он их не винил. А что еще предполагается делать в подобных обстоятельствах?

Цветы, которые возлагали к гробу Уоллингера, были сложены в дальнем конце амбара. Том стоял снаружи и курил, когда увидел, что к ним подошли дети Пола – сын Эндрю и дочь Рэйчел. Они рассматривали венки и букеты, читали карточки и показывали их друг другу. Эндрю был младшим. Сейчас ему было двадцать восемь, и, как говорили, он жил в Москве и являлся главой банка. Рэйчел Том не видел уже лет пятнадцать и был поражен тем, с какой грацией и достоинством она держалась, поддерживая за локоть мать, пока шла поминальная служба. Эндрю плакал, а Джозефин неживым взглядом смотрела в черную дыру могилы. Она казалась замороженной. Горе и шок, решил Том. Но Рэйчел была странно спокойна – как будто она знала какой-то секрет, который помогал ей сохранять присутствие духа.

Том жевал сигарету, рассеянно слушая, как один из местных фермеров рассказывает длинный запутанный анекдот о ветровых электростанциях. Рэйчел нагнулась и отцепила карточку от небольшого букета, лежавшего с краю. Эндрю стоял в нескольких метрах от нее, но Тому было прекрасно видно ее лицо. Рэйчел прочитала карточку, и ее глаза вдруг потемнели от гнева, а на щеках появился лихорадочный румянец.

То, что она сделала потом, не на шутку его удивило. Рэйчел снова нагнулась, схватила букет и с силой швырнул его в угол. Он с мягким стуком ударился о стену и упал на пол. Затем она сунула карточку в карман пальто и подошла к Эндрю, но ничего ему не сказала, как будто не хотела расстраивать брата недавним открытием. Через несколько секунд она вернулась к столам, где ее перехватила средних лет женщина в черной шляпе. Судя по всему, никто, кроме Тома, не заметил произошедшего.

В амбаре становилось жарко. Довольно скоро Рэйчел сняла пальто и повесила его на спинку стула. Она все еще беседовала с гостями, которые подходили к ней выразить свои соболезнования. В какой-то момент она рассмеялась, и все мужчины, как один, обернулись и посмотрели на нее. Рэйчел имела репутацию красавицы и умницы, и Том вспомнил, как некоторые из его коллег строили планы о том, как бы пригласить ее на рождественскую вечеринку. И все же она оказалась совсем не такой, как он себе представлял. В ей было нечто – чувство собственного достоинства, решительность, с которой она выбросила цветы, ощущение, что она полностью контролирует свои эмоции и ситуацию вокруг, – и это здорово интриговало Тома.

Через некоторое время Рэйчел направилась в противоположную сторону амбара. Она отошла от пальто по меньшей мере на пятьдесят футов. Том взял тарелку с сэндвичами и куском пирога, подхватил свое пальто и повесил его рядом с пальто Рэйчел. В то же самое время он быстро сунул руку во внешний карман и достал оттуда карточку.

Он огляделся по сторонам. Рэйчел его не видела. Она разговаривала с кем-то и стояла спиной к стулу. Том торопливо выбрался наружу, пересек дорогу и вошел в дом Уоллингеров. Несколько человек бродили по холлу, некоторые гости искали туалет, а официанты без устали носили еду и напитки из дома в амбар. Стараясь ни с кем не столкнуться, Том поднялся наверх.

Дверь ванной была заперта. Ему нужна была комната, где его никто бы не потревожил. Заметив на стене одной из дальних комнат постеры Pearl Jam и Кевина Питерсена, он пошел туда и понял, что оказался в спальне Эндрю. Над деревянным столом висели фотографии Эндрю в Итоне, бейсболки и разные спортивные сувениры. Том закрыл дверь, вытащил из кармана карточку и раскрыл ее.

Текст был написан на каком-то восточноевропейском языке, скорее всего на венгерском, решил он. Маленькая белая карточка с голубым цветком в правом верхнем углу.

«Szerelmem. Szivem darabokban, mert nem tudok Veled lenni soha már. Olyan fdjó a csend amióta elmentél, hogy még hallom a lélegzeted, amikor dlmodban néztelek».

Поняла ли Рэйчел, что это означает? Том положил карточку на кровать, вынул свой айфон и сфотографировал надпись. Потом он вышел из комнаты и снова вернулся в амбар.

Рэйчел нигде не было. Том снял свое пальто со спинки стула и незаметным движением руки положил карточку туда, где она и была. Она находилась у него не более пяти минут. Обернувшись, Том заметил, что Рэйчел уже опять здесь – она шла к матери, – и отправился покурить.

Амелия стояла перед домом, совсем одна – как человек, который ушел с вечеринки и теперь ждет такси.

– Что ты делал? – спросила она.

Сначала Том подумал, что она заметила его манипуляции с карточкой, но по выражению лица Амелии догадался: она имеет в виду его жизнь вообще.

– Ты имеешь в виду, в последнее время? В Лондоне?

– Да, в последнее время.

– Хочешь, чтобы я ответил честно?

– Да, разумеется.

– Е… я все.

Амелия никак не отреагировала на грубость. Обычно в таких случаях она улыбалась или шутливо-неодобрительно приподнимала бровь. Но сейчас она была совершенно серьезна, словно наконец нашла решение проблемы, которая мучила ее уже долгое время.

– Значит, в ближайшие несколько недель ты не занят?

Том вдруг почувствовал прилив радости. Кажется, удача вот-вот вернется к нему снова. «Просто спроси меня, – мысленно взмолился он. – Прими меня обратно в игру». Он взглянул на долину, контуры которой были намечены низкими каменными стенами сухой кладки, на овец вдалеке и подумал о невыносимо длинных днях, когда он совершенствовал свой арабский, одиноком отпуске в Лиссабоне и Бейруте, о курсах по изучению ирландской поэзии двадцатого века, на которые он записался… Все, что угодно, только бы убить время.

– У меня есть для тебя работа, – сказала Амелия. – Я хотела поговорить с тобой об этом раньше, но до похорон это было бы как-то неправильно.

Том услышал, как по гравию зашуршали чьи-то шаги. Кто-то направлялся к ним. Хоть бы Амелия рассказала, в чем дело, до того, как их прервут посередине беседы. Ему совсем не хотелось, чтобы она передумала.

– Какая работа?

– Ты можешь съездить на Хиос? Для меня? И в Турцию тоже? Нужно выяснить, чем занимался Пол перед тем, как погиб.

– Ты что, не знаешь, чем он занимался?

Амелия пожала плечами:

– Не все. О том, что касается личной жизни, – не знаю.

Том посмотрел себе под ноги, на мокрую землю, немного подумал и тоже пожал плечами. Большая часть его работы состояла как раз в том, чтобы проникать в чужую личную жизнь. И тем не менее что мы по-настоящему знаем о мыслях и намерениях тех, кто нам ближе всего?

– Никаких заданий, связанных с Хиосом, Пол не получал, – продолжила Амелия. – Джозефин считает, что он летал туда по делам. Местное отделение вообще не знало, что он там был.

По всей видимости, подумал Том, Амелия остановилась на самой очевидной версии, учитывая репутацию Пола и предыдущий опыт – он был на острове с женщиной и тщательно замел следы.

– Я сообщу Анкаре, что ты приедешь. Красная дорожка, высший уровень доступа. В Стамбул тоже. Они предоставят тебе все материалы, которые только понадобятся.

Это было все равно что со страхом ожидать ужасного диагноза и вдруг получить заключение, что ты совершенно здоров. Том ждал этого момента много месяцев.

– Я сделаю это, – сказал он.

– Ты ведь на полном окладе, после Франции? – Вопрос был риторический. – У тебя будет водитель и все, что нужно. Я отдам распоряжения насчет документов и прочего на другое имя – на случай, если оно тебе понадобится.

– А оно мне может понадобиться?

Амелия как будто утаивала от него крайне важную информацию. «На что же я, интересно, подписался?» – подумал он.

– Необязательно, – ответила она, и это только укрепило его подозрения. В этом деле было что-то еще. – Просто будь осторожен с янки.

– Что это значит?

– Ты сам поймешь. Там сейчас сложная ситуация.

Том удивился, с каким напряжением это было сказано.

– Ты что-то недоговариваешь. Что именно?

– Просто выясни, что там произошло, – быстро ответила она и крепко сжала его запястье – как будто хотела остановить хлещущую из раны кровь. Несколько секунд она пристально смотрела ему в глаза, затем перевела взгляд на амбар. Оттуда понемногу выходили люди в черном. – Почему Пол оказался на Хиосе? – почти выкрикнула она с отчаянием в голосе. Сильная и влиятельная женщина, которую мучило осознание того, что она не смогла защитить мужчину – возможно, до сих пор ею любимого. – Почему он умер?!

На секунду Тому показалось, что у нее сейчас начнется истерика. Он взял ее руку и пожал в ответ, чтобы успокоить и напомнить, что он рядом. Однако Амелия быстро овладела собой – словно внезапный порыв ветра пролетел над фермой, – и все слова утешения сразу стали ненужными.

– Все очень просто, – с натянутой улыбкой произнесла она. – Просто выясни, какого черта мы все оказались здесь.

Глава 7

За час Том успел собрать свои вещи, расплатиться по счету в гостинице и отменить заказанный столик в L’Enclume. К семи часам он был уже на станции Престон и нашел нужную платформу, от которой отходил вечерний поезд на Юстон. Амелия поехала в Лондон на машине, с Саймоном Хэйнесом. Предварительно она позвонила в Афины и Анкару и оставила инструкции насчет поездки Тома.

Том купил в ларьке в зале ожидания сэндвич с тунцом и пакет чипсов, запил все это двумя банками «Стеллы Артуа» – их он приобрел уже у разносчика в поезде – и дочитал «Предчувствие конца». Ни коллеги, ни друзья из МИ-6 к нему не присоединились. В поезде ехали шпионы с пяти континентов; все они были погружены в книги, или лэптопы, или разговоры с супругами, но никто из них не захотел при всех подсесть к опальному «свидетелю Х». Слишком рискованно. Мало ли что.

Домой Том прибыл к одиннадцати. Он знал, почему для выполнения такого важного задания Амелия выбрала именно его. В Воксхолл-Кросс было множество способных и умных офицеров, которые с радостью ухватились бы за возможность раскрыть тайну гибели Уоллингера. Но Томас Келл был одним из двух или трех самых доверенных людей, кто знал о длительном романе Амелии и Пола. По МИ-6 постоянно ходили слухи, что «шеф» никогда не была верна Жилю, что она изменяла мужу с неким американским бизнесменом. Однако большинство считало, что Левен и Уоллингера связывают чисто профессиональные отношения. Любое расследование предполагает вторжение в частную жизнь, и тогда на свет непременно выплывут неопровержимые доказательства любви Амелии и Пола. Разумеется, этого Амелия допустить не могла. А Том будет держать рот на замке, что бы ни узнал. Она рассчитывала на это.

Перед тем как лечь спать, Том разобрал сумки с вещами, нашел свой паспорт на фамилию Келл и послал фотографию текста на венгерском своему старому приятелю, служившему раньше в Агентстве национальной безопасности США. Теперь Тамаш Метка вышел на пенсию и держал бар в Сольноке. В семь утра Том уже сидел в такси, которое должно было отвезти его в аэропорт Гатвик. Затем он погрузился в обычную рутину. Путешествия по воздуху в двадцать первом веке. Длинные очереди, нервные пассажиры, жидкости, которые непременно нужно сдавать в багаж, бессмысленно снятые ремни и обувь.

Четыре часа спустя самолет приземлился в Афинах – колыбели цивилизации и центре мировых долгов. Связной ждал Тома в кафе в зале вылета; офицер МИ-6, которому Амелия приказала обеспечить документы для мистера Келла на время его пребывания на Хиосе. Молодой человек – он представился как Адам – явно трудился над легендой всю ночь: он старательно таращил слипающиеся глаза, и кожа его подбородка под отросшей щетиной была красной от раздражения. Он обхватил руками большую кружку черного кофе; на столе перед ним лежал сэндвич – Том так и не понял с чем – и толстый конверт, подписанный одной буквой «Х». На Адаме была толстовка с надписью «Гринпис» и черная бейсболка «Найк», чтобы Тому было легче его узнать.

– Хорошо долетели?

– Да, все прекрасно, спасибо. – Том пожал протянутую руку.

Они перекинулись еще парой ничего не значащих фраз, а потом Том взял в руки конверт. Он уже прошел греческую таможню, так что теперь риск, что его поймают с двумя разными комплектами документов, был минимален.

– Прикрытие у нас коммерческое. Вы – представитель страховой компании «Скоттиш Видоуз» и расследуете обстоятельства смерти Пола Уоллингера, чтобы написать доклад руководству. Вас зовут Крис Хардвик. – Адам говорил тихо и без запинок, как будто не раз репетировал эту речь. – Я забронировал вам номер в отеле Golden sands в Карфасе; это в десяти минутах к югу от города Хиос. В Chandris не было свободных мест.

– Chandris?

– Да, там все останавливаются. Когда приезжают на остров по делам. Это лучший отель в городе.

– Вы думаете, Уоллингер мог жить там под чужим именем?

– Вполне возможно, сэр.

Уже больше года никто из коллег не называл Тома «сэр». Он забыл – или позволил себе забыть – о своем достаточно высоком статусе, о том, чего сумел достичь за свою долгую карьеру. Адаму было, вероятно, лет двадцать шесть или двадцать семь, и встреча с офицером такого ранга, как Томас Келл, должна была казаться ему важным жизненным событием. И очевидно, он хотел произвести на Тома хорошее впечатление – особенно учитывая его связи с шефом.

– Я организовал вам машину. Она заказана на три дня. Стойка компании Еuropcar сразу за терминалом. Здесь пара кредитных карточек на имя Хардвика, обычный ПИН-код, разумеется, паспорт, права и несколько визиток. Боюсь, что единственная фотография, которую мы нашли в вашем файле, несколько устарела, сэр.

Том не обиделся. Он знал, о какой фотографии идет речь. Она была сделана на Воксхолл-Кросс 9 сентября 2001 года, в комнате без окон. Тогда его волосы были короче, на висках не пробивалась седина, а жизнь еще только должна была измениться. С тех пор каждый шпион на планете успел состариться по меньшей мере на двадцать лет.

– Я уверен, что все сойдет и так, – сказал он.

Адам посмотрел в потолок и несколько раз моргнул, как будто пытался вспомнить, какой пункт шел следующим в его мысленном списке.

– Авиадиспетчер, который дежурил в тот день, когда погиб мистер Уоллингер, готов встретиться с вами сегодня вечером в вашем отеле.

– Время?

– Я предложил семь часов.

– Это хорошо. Мне не хотелось бы тянуть. Спасибо.

Адам коротко кивнул, словно впитывая благодарность старшего офицера. «Я помню себя таким же, как ты, – подумал Том. – Я помню, как все было в самом начале». Его сердце чуть тронула ностальгия. Он представил себе жизнь Адама в Афинах: просторную квартиру от министерства иностранных дел, членские карточки ночных клубов, красивые местные девушки, очарованные гламурным, не стесняющимся в расходах дипломатическим образом жизни. Молодой человек, все будущее и карьера которого впереди, в одном из самых великолепных городов мира. Том сунул конверт в сумку и встал. Адам проводил его до ближайшего дьюти-фри, где они и расстались. Том зашел в магазин, купил бутылку Мacallan и упаковку Winston Lights для Хиоса и очень скоро снова оказался в небе над переливающимся солнечными бликами Средиземным морем. Он достал телефон и стал просматривать загруженные в аэропорту сообщения и почту.

Метка уже послал ему перевод той самой карточки, что читала Рэйчел.

«Мой дорогой Том!

Всегда рад получить от тебя весточку, и, конечно, я только счастлив, что могу тебе помочь.

Что с тобой произошло? Ты занялся поэзией? Пишешь любовные сонеты на венгерском? Может быть, у Клэр наконец-то хватило ума оставить тебя в покое и ты влюбился в девушку из Будапешта?

Вот что говорится в этом стихотворении – и прости, если мой перевод не так прекрасен, как оригинал.

«Дорогой мой. Именно сегодня я не могу быть рядом с тобой, и сердце мое разбито. Никогда еще тишина не была столь отчаянно безнадежной. Ты спишь, но я все еще слышу твое дыхание».

Очень трогательно. Очень грустно. Интересно, кто это написал? Я бы хотел познакомиться с этим человеком.

Разумеется, если будешь в наших краях, мы просто обязаны встретиться. Надеюсь, у тебя все хорошо и ты доволен жизнью. В Сольноке тебя всегда ждут. Сейчас я редко выбираюсь в Лондон.

Твой Тамаш».

Том выключил телефон и взглянул в иллюминатор, на клокастое белое облако. Теперь понятно, почему Рэйчел отреагировала так яростно: это было послание от одной из скорбящих любовниц Уоллингера. Но умела ли она читать по-венгерски или просто узнала почерк этой женщины, Том знать, конечно, не мог.


Самолет приземлился в маленьком, но очень удобном аэропорту с единственной взлетной полосой на восточном побережье Хиоса. Том опознал командно-диспетчерский пункт, заметил перед ангаром бородатого инженера, который возился с «лендкрузером», и сфотографировал вертолет и бизнес-джет[8], стоящие по обе стороны от Olympic Air Q400. Самолет Уоллингера поднялся в воздух всего в нескольких сотнях метров отсюда, затем сделал вираж и направился к востоку, к Измиру. «Сессна» вошла в турецкое воздушное пространство меньше чем через пять минут и упала в горах к юго-западу от Кютахьи примерно часом позже.

Водители такси на острове бастовали, и Том порадовался, что у него есть арендованный автомобиль. Ему нужно было проехать несколько миль к югу, в Карфас, по тихой дороге, по обеим сторонам которой тянулись лимонные и апельсиновые рощи и полуразвалившиеся дома, окруженные заборами. Оказалось, что отель Golden sands расположен в центре пляжа не меньше чем в километр длиной, откуда через Хиосский пролив виднелись берега Турции. Том разобрал сумку, принял душ, оделся в свежее и спустился в бар. Ожидая встречи с диспетчером, он вертел в руках бутылку лагера Efes и еле справлялся с желанием покурить прямо здесь, в помещении. Как изменились обстоятельства, подумал он вдруг. Меньше чем двадцать четыре часа назад он ел сэндвич с тунцом в поезде из Престона. Сейчас он один на греческом острове, в туристическом отеле, но вне сезона, изображает представителя страховой компании, который проводит расследование страхового случая. «Ты снова в игре, – сказал он себе. – Это то, чего ты хотел». Но знакомого ощущения радостной дрожи и предвкушения не было. Том вспомнил, как почти два года назад он приземлился в Ницце с заданием во что бы то ни стало разыскать Амелию Левен. Тогда все старые приемы и уловки его ремесла вернулись к нему автоматически, словно ими ведала мышечная память. Но в этот раз Том чувствовал только страх. Страх, что он откроет правду гибели своего друга. Не ошибка пилота. Не сбой механизмов. Просто тайный сговор и дымовая завеса. Просто убийство.

Мистеру Андонису Макрису, сотруднику службы гражданской авиации Греции, было около пятидесяти. Он имел типично греческую внешность, отличался плотным телосложением и говорил на отличном, разве что чересчур усложненном английском. От него сильно пахло одеколоном. Том представился, передал ему визитную карточку Хардвика, поддержал его в том, что Хиос – очень красивый остров, и поблагодарил Макриса за согласие встретиться с ним так скоро.

– Ваш помощник из офиса в Эдинбурге сказал мне, что время – это важный фактор, – сказал Макрис. На нем был темно-синий костюм в тонкую полоску и белая рубашка без галстука. Самоуверенный, даже почти надменный, он производил впечатление человека, который уже несколько лет как достиг полного личного удовлетворения во всех областях жизни. – Я рад вам помочь. Такая трагедия. Здесь, на острове, многие были шокированы, узнав о гибели мистера Уоллингера. Уверен, что его семья и коллеги, так же как и мы, хотят как можно скорее узнать, что именно случилось.

По тому, как держался Макрис, было очевидно, что он ни в какой степени не считает себя ответственным за автокатастрофу. Как только представится возможность, он попытается свалить вину за смерть британского дипломата на турецких диспетчеров. Том нисколько в этом не сомневался.

– Вы лично встречались с мистером Уоллингером?

Макрис как раз отпил вина. Он на мгновение задержал его во рту, проглотил, аккуратно промокнул губы салфеткой и только потом ответил:

– Нет. – Его тон был абсолютно ровным. В речи слышался едва заметный намек на американский акцент. – План полета был подан до того, как я заступил на смену. Я говорил с пилотом – с мистером Полом Уоллингером – по рации, пока он проверял оборудование, ехал по взлетной полосе и готовился подняться в воздух.

– И он был… в порядке?

– Что вы имеете в виду под «был в порядке»?

– Он не был слишком взволнован? Или пьян? Может быть, его голос звучал как-то напряженно?

– Пьян? – повторил Макрис так возмущенно, словно Том упрекнул его во лжи. – Конечно нет. Если я чувствую, что пилот находится в одном из тех состояний, что вы сейчас перечислили, я, разумеется, не разрешу ему взлет.

– Разумеется. – Тому никогда не хватало терпения на этих чересчур обидчивых бюрократов, и он не стал тратить время и придумывать извинения; и плевать он хотел, если нанес Макрису страшное оскорбление. – Вы должны понимать, почему я об этом спрашиваю. Чтобы составить полный отчет о произошедшем, я обязан узнать все малейшие детали…

Макрис, словно вдруг устав от разговора, нагнулся, поднял с пола тонкий кейс и положил его на стол. Том еще говорил, а толстые большие пальцы уже расстегивали замки. Легкий щелчок – и крышка отскочила, закрыв от Тома лицо Макриса.

– У меня с собой план полета, мистер Хардвик. Я сделал для вас копию.

– Очень предусмотрительно с вашей стороны.

Макрис опустил крышку и передал Тому лист бумаги, покрытый нечитабельными греческими иероглифами. В некоторых колонках рукой Пола были написаны его личные данные, но адреса проживания на острове Том не увидел.

– Согласно сведениям, изложенным в плане полета, самолет «сессна» должен был пролететь над островом Эгнуса, а затем направиться на восток, в Турцию. Как только самолет пересекает воздушную границу Турции, над ним берут контроль Чешме или Измир.

– Так и было?

Макрис кивнул:

– Так и было. Пилот объявил, что выходит из нашего круга, и изменил радиочастоту. Начиная с этого момента, за мистера Уоллингера мы больше не отвечали.

– Вы знаете, где именно он жил на Хиосе?

Макрис бросил выразительный взгляд на план полета:

– Разве тут не указано?

Том повертел листок в руках, потом поднес поближе к глазам.

– Трудно сказать, – хмыкнул он.

Макрис скривил губы, как будто англичанин нанес ему еще одно жестокое оскорбление. Не понимает современный греческий язык, надо же! Он взял у Тома план полета, внимательно изучил его и признал, что адрес указан не был.

– Здесь значится только резиденция мистера Уоллингера в Анкаре, – констатировал он. Разумеется, это было совсем незначительное нарушение протокола, но Том подумал, что завтра первым же делом Макрис отловит в аэропорту подчиненного, отвечавшего за эту часть работы, и будет долго и нудно отчитывать его за упущение. – Но здесь есть номер телефона, – заметил он, как будто старался компенсировать конторскую ошибку.

– Номер телефона на Хиосе?

Макрису даже не нужно было проверять код города.

– Да.

Согласно предварительному отчету, который получила Амелия накануне похорон, Уоллингер использовал свою собственную летную книжку и летную лицензию, чтобы нанять в Турции «сессну», свой настоящий паспорт, чтобы попасть в Анкару, но никаких следов его передвижения по Хиосу обнаружено не было. Во время пребывания на острове его мобильный был в основном выключен; никакой активности по кредитным картам Уоллингера тоже не выявлено – ни по личной, ни по одной из четырех, зарегистрированных МИ-6 на другие легенды. Он умудрился провести неделю на Хиосе невидимым, будто привидение. Том заключил, что Уоллингер был с женщиной, и старался скрыть, где он находится, и от Джозефин, и от Амелии. В то же время тщательность, с которой он все это проделал, позволяла предположить, что Пол мог и встречаться здесь с кем-то из контактеров.

– Номер не кажется вам знакомым?

– Знакомым? Мне? – довольно надменно переспросил Макрис. – Нет.

– Не известно ли вам ничего по поводу того, что мистер Уоллингер делал на острове? Зачем он сюда приезжал? Может быть, до вас дошли какие-нибудь слухи, или вы прочитали что-то в газетах?

Том понимал, что вопросы, подобные этим, в его кругах называют словом «трал», но тем не менее ему казалось важным их задать. И его нисколько не удивило, когда Макрис легким покашливанием дал ему понять, что мистер Хардвик чересчур углубляется в детали.

– Пол Уоллингер был просто туристом, разве нет? – спросил он, приподняв брови и совершенно не пытаясь придумать толковый ответ. – И я конечно же не читал и не слышал ничего такого, что могло бы предположить его другие интересы. Почему вы спрашиваете?

Том вежливо улыбнулся:

– О, это просто сведения общего характера для доклада. Мы должны точно установить, не может ли быть такого, что мистер Уоллингер намеренно лишил себя жизни.

Макрис немного подумал. С лица его при этом не сходило выражение достоинства и осознания собственной важности. Разумеется, он сразу же сообразил, что если по делу Уоллингера будет вынесен вердикт «самоубийство», то это сразу снимет с аэропорта Хиоса ответственность за произошедшую катастрофу и возможное дело против инженера, проверявшего «сессну», возбуждено не будет – по причине отсутствия оснований.

– Давайте я порасспрошу людей, – сказал наконец Макрис. – Если уж говорить начистоту, я еще не обсуждал катастрофу с моими коллегами из Турции.

– Как насчет ваших собственных инженеров?

– А что с ними такое? Я вас не совсем понимаю.

– Вы установили, кто дежурил в день полета?

– Конечно. – К этой, наиболее щекотливой, части беседы Макрис подготовился хорошо. Именно так Том и предполагал, а потому и представлял себе, что сейчас ответит грек. – Диспетчерская служба не отвечает за техобслуживание и инженерные работы. Это совершенно другой отдел. Полагаю, вы будете встречаться и с остальными нашими сотрудниками, чтобы наиболее полно представить себе картину произошедшей трагедии?

– Конечно. – Тому снова нестерпимо захотелось закурить. – У вас, случайно, не записано имя того самого инженера?

Макрис, похоже, прикинул, что будет, если отказать человеку из «Скоттиш Видоуз» в этой простой просьбе. Он раздраженно дернул шеей, снова недовольно покашлял и написал имя и фамилию на обратной стороне плана полета.

– Яннис Кристидис? – Том вгляделся в тонкий, неразборчивый, какой-то паукообразный почерк. Этого имени и телефонного номера будет вполне достаточно, чтобы выяснить, чем занимался на острове Уоллингер за несколько дней до смерти.

– Все верно, – подтвердил Макрис. К удивлению Тома, он резко встал и одним глотком допил остававшееся в бокале вино. – Что-нибудь еще, мистер Хардвик? Видите ли, жена ожидает меня к ужину.


Как только Макрис вышел из отеля, Том поднялся к себе и по городскому телефону позвонил по номеру, который значился в плане полета. Он попал на автоответчик, но сообщение было на греческом. Том спустился вниз, снова набрал номер и попросил администратора послушать, что говорят в трубке, и перевести ему. К его огромному разочарованию, голос оказался не настоящим, а компьютерным, и автоответчик не называл никаких имен или названий фирм. Том, уже очень голодный и думающий только об ужине, снова вернулся к себе и позвонил Адаму.

– Имя инженера, который обслуживал самолет Уоллингера, – Яннис Кристидис. Проверьте, пожалуйста, может, у нас на него что-нибудь есть.

– Конечно.

Судя по голосу Адама, звонок Тома прервал его сиесту. Он услышал стук – что-то упало, потом послышались шорохи – Адам искал ручку. На заднем плане лаяла собака.

– С такой фамилией, как Кристидис, вы, вероятно, получите весь греческий телефонный справочник, но постарайтесь посмотреть, есть ли у него профиль здесь, на острове.

– Будет сделано.

– Как насчет обратного телефонного справочника Хиоса?

– Мы что-нибудь придумаем.

Том продиктовал Адаму номер телефона, обозначенный с обратной стороны плана полета, проверил, что все записано правильно, повесил трубку и мысленно щелкнул выключателем. Он посмотрел анонсы новостей на CNN и пошел в ресторан на пляже, где заказал себе греческий салат и сибаса на гриле. Столик стоял на террасе, залитой лунным светом, и далеко впереди Том видел переливающиеся, подмигивающие огоньки на побережье Турции. Они напоминали взлетно-посадочную полосу.

В десять часов, закурив очередную сигарету, Том почувствовал, как в кармане завибрировал телефон. Адам прислал ему сообщение:

«Все еще работаю по Я. К. Номер принадлежит агентству по сдаче недвижимости в аренду. «Виллас Ангелис», 119, Катаника, у порта. Владельцем значится Николас Дельфас».

Глава 8

Александр Минасян, резидент Службы внешней разведки в Киеве, завербовавший агента с кодовым именем Кодак, что вскоре должно было сделать его легендой в коридорах Ясенева, так искусно обставлял свои визиты в Турцию, что казался почти привидением. Иногда он прилетал на самолете. Иногда приезжал на машине или грузовике через Болгарию. Один раз он сел в поезд и пересек границу в Эдирне. Всегда под разными именами, всегда с разными паспортами. Три раза за время операции «Кодак» он прибывал на корабле из Одессы – это был его любимый способ попадать в Турцию. Позже он встречался с агентом в номере отеля Ciragan Kempinski. Они пили охлажденное красное вино сансер и говорили о политической и моральной пользе, которую приносит работа Кодака. Этот агент с самого начала показал, что у него отличные инстинкты, и всегда отказывался от контактов с не представленными ему сотрудниками Службы внешней разведки на территории Турции, а также с посредниками и агентами под неофициальным прикрытием. Кодак имел дело исключительно с Минасяном, которого он знал просто как Карла.

Организовано все было достаточно просто. Когда у Кодака оказывалась нужная информация, он появлялся в одном из двух кафе в Анкаре или Стамбуле и подавал условный сигнал. Это видел один из работников посольства, и в Киев немедленно посылалась телеграмма. По известным только ему причинам Кодак считал, что далеко не каждую бумажку, попадавшую ему на стол, стоит передавать Службе внешней разведки, – и в этом вопросе Минасян ему полностью доверял. То, что он посылал СВР, всегда являлось «лакомыми кусочками» (это было выражение Кодака; Минасян его не знал и в свое время был вынужден поискать его в словаре), обычно превосходного качества.

– Мне не интересно передавать вам километры сообщений об инвестиционных целях, отраслевых бюджетах и прочую ерунду из области гадания на хрустальном шаре. То, что я для вас выбираю, – это четкая, имеющая огромное практическое значение информация сверхсекретного характера.

В Стамбуле у них было два тайника. Один находился в мужском туалете ресторанчика для туристов в Султанахмете, принадлежащего бывшему офицеру КГБ, который давно вышел в отставку и женился на турчанке, родившей ему двух сыновей. Пустой, без всякой сантехнической начинки бачок во второй кабинке (в туалете недавно сделали ремонт) был идеальным местом для того, чтобы оставлять там флешки, хард-диски или документы – все, что хотел передать Кодак.

Второй тайник располагался в руинах старого дома, которым, по слухам, раньше владел Лев Троцкий, – на северной стороне острова Бююкада в Мраморном море. Это хранилище Кодак использовал чаще, потому что дружил с журналистом, жившим неподалеку, и его посещения острова можно было объяснить визитами к старому другу. Недавно Кодак сказал, что сливной бачок вызывает у него отвращение – хотя он, разумеется, был тщательнейшим образом вычищен и дезинфицирован во время ремонта туалета. Кодак пожаловался Минасяну, что каждый раз, поднимая крышку бачка, чтобы сделать закладку, чувствует себя «как Майкл Корлеоне, который собирается кого-нибудь пристрелить». Минасян пообещал подыскать третий тайник, хотя Кодаку все больше и больше нравился тайник на острове Бююкада, надежно спрятанный среди руин и защищенный от непогоды и грызунов.

Именно к нему и направлялся сейчас Минасян. Его путешествие, как всегда, было, если можно так выразиться, шестичасовым шедевром шпионского искусства – уход от возможного наблюдения, который включал в себя две перемены одежды, пять разных такси, два парома (один на север, к Истинье, другой на юг, к Бостанчи), а также три мили пешком по районам Бешикташ и Бейоглу. Только когда Минасян убедился, что за ним нет хвоста, он нанял частную лодку в Маринтурк-Марине, которая быстро довезла его до острова Бююкада.

Оказавшись на острове, Минасян не расслабился – нужно было по-прежнему соблюдать осторожность. Нельзя было отметать вероятность, что ОНР[9] или американцы могут вести особое наблюдение на острове и захотят взять его, когда он будет идти пешком (на Бююкада не допускался никакой транспорт, только велосипеды и конные экипажи). Поэтому в ресторане рядом с терминалом парома он еще раз сменил наружность и вышел через черный ход. Проделав полный круг по острову в экипаже, Минасян велел вознице остановиться в трехстах метрах от дома Троцкого и оставшееся расстояние преодолел на своих двоих.

На плече у него висела кожаная сумка, где лежала смена одежды, плавки и полотенце. В теплое время года Минасян любил немного поплавать перед тем, как забрать из тайника посылку. Это придавало предприятию оттенок невинного удовольствия. Однако сегодня он хотел пораньше вернуться в Кадыкёй на пароме, чтобы пообедать с приятелем в районе Бебек. Поэтому он двинулся прямо к тайнику, в миллионный раз убедился, что за ним никто не следует, и достал то, что Кодак положил туда днем раньше.

Бумага была вложена в прозрачный файл, свернута в трубку и перетянута резинкой, так что ей не могла повредить влага. Такова была обычная практика. Минасян развернул ее и сразу же сфотографировал содержимое. К его удивлению, там значилось лишь следующее:

«ЛВ/СКСРС Тегеран (ядерная) Массуд Могадам кодовое имя ЭЙНШТЕЙН».

Глава 9

Офисные помещения «Виллас Ангелис» были расположены над маленьким семейным ресторанчиком в га вани города Хиос. Том поднялся по внешней боковой лестнице на второй этаж и постучал. За дверью, поло вина которой была из стекла с «ледяным» узором, виднелся маленький светлый кабинет, в котором сидела женщина лет сорока. Она подняла голову, на мгновение вопросительно нахмурилась, тут же широко улыбнулась и направилась к двери. У женщины была на редкость пышная грудь, и она прямо-таки излучала дружелюбие и радушие.

– Здравствуйте, сэр, – сказала она по-английски, совершенно правильно рассудив, что посетитель прибыл на остров как турист и не говорит по-гречески. На ней было легкое летнее платье с цветочным рисунком и голубые эспадрильи, изрядно сплющенные распухшими ногами. – Пожалуйста, садитесь. Чем мы можем вам помочь?

Том потряс протянутую руку и втиснулся в маленький деревянный стульчик напротив стола сотрудницы агентства. Как выяснилось, ее звали Марианна, и ростом она была не выше кулера, рядом с которым стояла. В качестве заставки на экране ее компьютера красовалась фотография немолодой греческой пары – видимо, родители, подумал Том. Фотографий бойфренда или мужа на столе не было, только один снимок в рамочке, где был запечатлен серьезный мальчик в бриджах – племянник? – с родителями по обеим сторонам. Обручального кольца на руке у Марианны не наблюдалось.

– Меня зовут Крис Хардвик, – сказал Том и протянул свою визитку. – Я занимаюсь расследованием страховых случаев для компании «Скоттиш Видоуз».

Марианна неплохо говорила по-английски, но все же ее знаний оказалось недостаточно, чтобы понять, что такое втолковывает ей мистер Хардвик. Она попросила Тома повторить все сначала и впилась глазами в визитку, как будто там мог быть ключ к его словам.

– Я расследую смерть английского дипломата. Его звали Пол Уоллингер. Это имя вам знакомо?

У Марианны было такое выражение лица, словно ей очень-очень хотелось, чтобы имя оказалось знакомым. В ее взгляде читалось страстное желание помочь, едва ли не нежность; она даже чуть склонила голову набок, чтобы лучше думалось. В конце концов, однако, женщина была вынуждена признать свое поражение. Нет, ей не известно такое имя, извиняющимся тоном произнесла она, словно ей было стыдно за собственное невежество.

– Но кто он? Мне так жаль, что я не могу быть вам полезной.

– Ничего страшного. – Том постарался улыбнуться.

Слева на стене висел полуотклеившийся плакат с Акрополем. Рядом с ним сразу трое часов в бледно-серых рамках показывали время в Афинах, Париже и Нью-Йорке. На лестнице послышались шаги. Том обернулся. В офис вошел мужчина, напоминавший телосложением Андониса Макриса и примерно того же возраста. У него были толстые брови и густая черная борода. Том заметил, что волосы у новоприбывшего крашеные, причем в два разных оттенка, один из которых пытался перебороть другой. Увидев Тома, он пробормотал что-то по-гречески, прошел к дальнему окну комнаты и открыл ставни. В офис хлынула волна утреннего солнечного света и звуков с улицы. Грек, совершенно очевидно, был боссом Марианны, и Том решил, что он сделал ей небольшой выговор – но за что именно, разумеется, осталось загадкой.

– Нико, это мистер Хардвик. – Марианна примирительно улыбнулась – видимо, извиняясь за раздражительность начальства. Она принялась что-то печатать, а Николас Дельфас подошел к Тому и пригласил его перейти к его собственному столу. Его жесты и язык тела были проявлением мачизма в чистом виде: «Теперь я здесь, и я главный. Мужчины должны иметь дело с мужчинами».

– Вы хотите снять дом? – Нико сухо и неуклюже пожал Тому руку.

– Нет. Дело в том, что я занимаюсь расследованиями для страховой компании. – Дельфас потянулся к углу стола и стал деловито рыться в куче бумаг. – Я как раз расспрашивал вашу коллегу, не имела ли ваша фирма дел с британским дипломатом по имени Пол Уоллингер.

Не успел Том произнести слово «дипломат», как Дельфас энергично замотал головой:

– Нет. Я не хочу об этом говорить. Я его не знаю. Не знал.

Он быстро взглянул на Тома, но тут же отвел глаза.

– Вы не хотите о нем говорить или вы его не знали?

Дельфас зачем-то полез на самую верхнюю полку исцарапанного черного шкафчика для документов и начал что-то там искать. Не найдя ничего подходящего, он тяжело вздохнул, разочарованно покачал головой и только потом перевел взгляд на Тома. Казалось, он удивляется, почему этот человек до сих пор сидит в его офисе.

– Прошу прощения? – уточнил он.

– Я спросил вас, встречались ли вы с мистером Уоллингером.

Дельфас скривил губы, так что его усы встопорщились и ноздри скрылись в густых зарослях.

– Я уже сказал вам, что ничего не знаю об этом человеке. Я не в состоянии ответить на ваши вопросы. Могу я еще чем-нибудь вам помочь?

– В плане полета мистер Уоллингер указал телефон вашего офиса как свой контактный номер на Хиосе. Не снимал ли он дом через «Виллас Ангелис»?

Том взглянул на Марианну. Она была по-прежнему погружена в работу, но было абсолютно ясно, что она внимательно прислушивается к каждому слову: ее щеки и уши были пунцовыми, а поза напряженной и неестественной. Дельфас что-то коротко рявкнул в ее сторону, а потом пробормотал нечто вроде «gamoto», что, как понял Том, было весьма близко ко всем известному английскому ругательству.

– Послушайте, мистер… э-э-э…

– Хардвик.

– Да-да. Я не знаю, о чем вы говорите. Видите ли, у нас много дел. Я не могу помочь вам с вашим расследованием.

– Вы ничего не слышали о несчастном случае? – Это «много дел» изрядно позабавило Тома. В офисе царило примерно такое же оживление и атмосфера всеобщей занятости, как в пустом зале ожидания какой-нибудь отдаленной железнодорожной станции на побочной ветке. – Он вылетел из аэропорта Хиоса на прошлой неделе. И его «сессна» потерпела крушение в Западной Турции.

Марианна не выдержала и обернулась. Было видно, что она либо все же вспомнила фамилию Уоллингер, либо слышала о падении самолета. Дельфас, заметив это, стал теснить Томаса к выходу.

– Ничего не знаю, – сказал он и добавил еще что-то энергичное на своем родном языке.

Открыв дверь, владелец «Виллас Ангелис» уставился в пол и замер. Тому не оставалось ничего иного, как уйти. Он всю жизнь имел дело с людьми, которые лгут – и неумело, и мастерски, – и первым правилом здесь было не загонять вруна в угол. Если человек упрямится и не желает говорить правду, лучше «потушить» его на медленном огне.

– Хорошо, – сказал Том. – Ладно.

Он повернулся к Марианне, кивнул ей на прощание и одновременно быстро окинул помещение взглядом – камеры слежения? сигнализация? – и заодно прикинул, сложные ли замки на двери. Учитывая, что Дельфас явно что-то скрывает, возможно, придется наведаться сюда еще раз и покопаться в компьютерах фирмы. Том сообщил Дельфасу, что ему «непременно напишут из Эдинбурга относительно отношений мистера Уоллингера с агентством «Виллас Ангелис», и поблагодарил за беседу.

– Да, спасибо, – пробормотал Дельфас по-английски и поспешил закрыть дверь.

Часы работы фирмы и ее телефонный номер были обозначены на белой табличке из твердой пластмассы, висевшей рядом с внешней боковой лестницей. Том внимательно изучил ее и уже подумывал, как лучше организовать приезд техников на Хиос, но тут ему в голову пришла куда более простая идея. Навыки старого циничного шпиона. Теперь он точно знал, что ему нужно сделать. Не надо никуда вламываться. Есть же еще и Марианна.

Глава 10

– Вербовка агента – это, по сути, акт соблазнения, – наставительно говорил инструктор в Форт-Монктон группе зеленых юнцов, новичков МИ-6, осенью 1994 года. – А трюк с агентами противоположного пола состоит в том, чтобы соблазнить их… э-э-э… без собственно соблазнения.

По аудитории пронесся недвусмысленный гоготок. Том помнил все так, словно это было вчера. Эти обладающие блестящими способностями будущие шпионы конечно же подумали, не произойдет ли однажды так, что между агентом и куратором возникнет сексуальное притяжение. Разумеется, это случалось. Завоевать доверие незнакомого человека, заставить или убедить его действовать так, как тебе нужно, хотя его инстинкты говорят ему обратное, – разве это не первый шаг к постели? По-настоящему хорошие, ценные агенты были, как правило, умны, амбициозны и нуждались в эмоциональной поддержке. Для того чтобы управлять ими, требовалось немалое мастерство, смесь лести, доброты и сочувствия. В задачу шпиона входило выслушивать, держать ситуацию под контролем, всегда оставаться сильным, зачастую в неимоверно трудных обстоятельствах. Обычно мужчины, которых нанимала на работу МИ-6, были физически привлекательны; женщины тоже. Несколько раз за время своей карьеры Том оказывался в положении, когда – стоило ему только захотеть – он мог бы с легкостью переспать с женщиной-агентом. Они начинали полностью полагаться на куратора, верить ему безоговорочно, часто даже обожать. Было ли это странностью или нет, но шпионская деятельность являлась довольно мощным афродизиаком. По той же самой причине атмосфера в Темз-Хаус[10] и Воксхолл-Кросс порой напоминала бордель, особенно если это касалось более молодых сотрудников. Секретность переходила в интимность. Офицеры разведывательной службы могли обсуждать свои дела только с другими офицерами. Нередко это происходило ночью, за бокалом вина или еще чего-нибудь в баре МИ-5 или в местном пабе на Воксхолл. За границей и дома… так был устроен этот особый мир. И именно поэтому процент разводов в МИ-6 был едва ли не выше, чем в Беверли-Хиллз.

«Трюк с агентами противоположного пола состоит в том, чтобы соблазнить их… э-э-э… без собственно соблазнения». Думая о словах инструктора, Том сидел на стене гавани и поглядывал на окна второго этажа «Виллас Ангелис». На часах было без четверти три. Ровно без одной минуты три из здания вышли Дельфас и Марианна – у них был перерыв на обед. Дельфас направился в ресторан, расположенный внизу; несколько посетителей, сидевших под темно-красным навесом, поприветствовали его кивками. Марианна пошла дальше, по дороге в гавань. Том, держась на приличном расстоянии, последовал за ней и увидел, что она вошла в ресторан рядом с терминалом парома. С того места, где он стоял, Тому было прекрасно видно ее столик. В ресторане имелась еще одна дверь, через которую можно было войти незамеченным, сесть, заказать что-нибудь поесть и придумать повод пройти мимо Марианны.

Он взял из банкомата пятьсот евро, зашел в ресторан, кивнул официантке и сел. Через минуту перед ним уже лежало раскрытое меню; через две Том заказал колбаски с жареным картофелем, салат и пол-литровую бутылку газированной воды. Марианна занимала столик в другой стороне, за баром; всего в ресторане было человек пятнадцать или двадцать. Том не видел сам столик, но разглядел макушку Марианны, когда входил.

Как только официантка принесла воду, он встал и направился к бару. Потом повернул направо, якобы в поисках туалетов, но при этом не сводил взгляд с Марианны. Заметив боковым зрением, что на нее кто-то смотрит, Марианна подняла голову и, разумеется, узнала недавнего посетителя. Она дружелюбно улыбнулась и отложила в сторону книгу, которую читала до этого.

– О! И снова здравствуйте! – с удивлением воскликнул Том. Он с удовлетворением отметил, что Марианна покраснела.

– Мистер Хардинг!

– Хардвик. Вообще, зовите меня Крис. Вы ведь Марианна, так?

Она смутилась еще больше – оказалось, что он помнит, как ее зовут, а она нет.

– Что вы здесь делаете?

Том обернулся и махнул в сторону своего столика:

– Полагаю, то же самое, что и вы. Обедаю.

– Вы уже поели?

Марианна мельком взглянула на свободный стул рядом, как бы собираясь с силами пригласить его присоединиться к ней.

– Только что заказал, – ответил он и обворожительно улыбнулся. – Что это у вас тут? Суп? Выглядит восхитительно.

Марианна опустила голову и внимательно посмотрела на тарелку прозрачного куриного бульона. Потом медленно подняла ложку. В какой-то безумный момент Тому показалось, что сейчас она предложит ему попробовать.

– Да, это суп. Послушайте… мне очень жаль. Я про Нико.

Он сделал вид, что ничего не понял.

– Нико?

– Ну… мой босс.

– А, ваш босс… Да, он меня весьма разочаровал.

Кажется, Марианна не знала, что еще сказать. Том посмотрел в сторону туалетов.

– Прошу прощения. – Она тут же поняла намек. – Не хотела вас задерживать.

– Нет-нет, что вы, – запротестовал Том. – Я очень рад, что повстречал вас тут. Мне понравилось, как мы… разговаривали сегодня утром.

Как реагировать на комплимент, Марианна, конечно, не знала. Она в замешательстве поднесла руку к лицу и кончиками пальцев зачем-то потрогала брови. Том помолчал, чтобы рыбка наверняка клюнула на наживку.

– Я так расстроился. Мне бы очень помогло, если бы я знал, зачем мистер Уоллингер оставил номер именно вашего агентства.

По лицу Марианны было заметно, что она, судя по всему, знает ответ на простой вопрос мистера Хардвика.

– Да, – сказала она и погладила переплет книги, словно бы набираясь храбрости. Лихорадочный румянец постепенно исчезал с ее щек, а разговор, казалось, интересовал ее все больше и больше. – С Нико бывает трудно. Особенно по утрам.

Том кивнул, намеренно позволяя беседе снова ненадолго зависнуть. Марианна бросила несколько нервный взгляд на бар.

– Боже, как я себя веду. Где мои манеры? Вы же гость на Хиосе. Не хотите присесть за мой столик? Я просто не могу позволить, чтобы вы обедали там в полном одиночестве.

– Вы уверены? – Том ощутил знакомое радостное волнение. Идеально выполненный план.

– Ну конечно! – К Марианне неожиданно вернулись ее природная разговорчивость и жизнерадостность. – Я сейчас скажу официантке, чтобы она перенесла вашу еду сюда, – торопливо проговорила она. – То есть, конечно, если вы правда не против?

– Я буду просто счастлив.

Дальше все было очень просто. Раскручивать человека, который об этом и не подозревает, ему не приходилось уже больше года, но знакомые приемы невозможно забыть, словно заученные в школе грамматические правила. Это давно стало второй натурой Тома. «Если вы делаете все правильно, – говорил все тот же инструктор в Форт-Монктон набору 1994 года, – вам не будет казаться, что вы действуете цинично или манипулируете другим человеком. Будет ощущение, что вы оба просто хотите одного и того же. Как будто вашему будущему агенту что-то от вас требуется и вы идете ему навстречу и выполняете его требования».

Таким вот образом Томас Келл выявил границы преданности Марианны Димитриадис своему начальнику Николасу Дельфасу.

Сначала он избегал разговоров об Уоллингере. Наоборот, Том старался задавать как можно больше вопросов о самой Марианне. К тому времени, как им принесли десерт – рисово-лимонный пудинг, – он знал, где она родилась, сколько у нее братьев и сестер, где они все живут, как она начала работать в «Виллас Ангелис», почему осталась на Хиосе, а не переехала в Салоники, чтобы сделать карьеру, а также имя и фамилию ее экс-бойфренда, немецкого туриста, который прожил с ней полгода, а затем вернулся к своей жене в Мюнхен. За естественным дружелюбием и бодростью Марианны Том угадал одиночество тетушки, так и не побывавшей замужем, крушение романтических надежд и социальную неустроенность. Он почти не отрывал взгляда от ее оживленных и в то же время грустных глаз; улыбался, когда улыбалась она, слушал внимательно и с интересом – именно так, как ей и хотелось. Когда пришло время спросить счет, Том был практически уверен, что Марианна не откажется выполнить для него простую просьбу.

– У меня проблема, – признался он.

– Да?

– Если я не узнаю, почему Пол Уоллингер указал в летном плане номер вашего офиса, мой босс взлетит до потолка. Он пошлет на Хиос еще одного сотрудника, меня обвинят в непрофессионализме, и все дело займет несколько недель и будет стоить нам кучу денег.

– Понимаю.

– Прости, что я это говорю, Марианна, но у меня сложилось впечатление, что Нико от меня что-то скрывает. В чем дело?

Она уткнула взгляд в стол и покачала головой, но Том видел, что она слегка улыбается.

– Не хочу совать нос в чужие дела, но… – не сдавался он.

– Ты вовсе не суешь нос не в свое дело, – тут же возразила она, подняла голову и посмотрела ему в глаза – с нежностью и надеждой. Том уже успел привыкнуть к этому ее характерному взгляду.

– Тогда я не понимаю…

– Нико не слишком… – она поискала нужное слово, – добрый. – Том не ожидал такого определения, но все равно обрадовался. – Он не любит помогать людям просто так – только если они могут чем-то помочь ему. И он не любит ввязываться ни в какие… сложности.

Том кивнул. Описание Марианны было идеально точным. Мимо столика прошла официантка, и он, воспользовавшись возможностью, заказал эспрессо.

– А какие тут могут быть сложности? – спросил он. – У него были какие-то… дела с мистером Уоллингером?

Марианна улыбнулась, а потом звонко рассмеялась. Не попал, подумал Том. Она покачала головой.

– Нет, нет. В их отношениях не было ничего странного или тайного. – Она взглянула в окно. К пристани причаливал паром; пассажиры махали встречающим на берегу. – Он просто решил тебе не помогать. – По лицу мистера Хардвика было заметно, что он шокирован подобным ничем не обоснованным проявлением недружелюбия. – Не принимай это близко к сердцу. С тобой лично это никак не связано. – Том решил, что сейчас она накроет его ладонь своей, но ошибся. – Он такой со всеми. Я вот не такая. И большинство греков не такие.

– Конечно. Абсолютно согласен.

Вот он, подходящий момент. Толстенькая пачка из пятисот евро лежала у него в бумажнике. Деньги были предназначены для Марианны – он хотел предложить ей их за сотрудничество. Однако Том был готов поспорить сам с собой, что они ему не понадобятся.

– Ты хотела бы мне помочь? – спросил он.

– Как? – Она опять покраснела.

– Просто скажи мне то, чего не сказал Нико. Это избавит меня от миллиона разных заморочек и неприятностей.

Если Марианна и задумалась, насколько этично будет выполнить просьбу Тома, то заняло это не более секунды. Она коротко вздохнула, и преданность боссу была отброшена и забыта, как окурок сигареты.

– Насколько я помню, – протянула она, и Том тут же максимально сосредоточился, – мистер Уоллингер жил на одной из наших вилл. Неделю.

– Но почему Нико мне этого не сказал?

Марианна пожала плечами. Это означало – потому что он упертый баран с дурным характером.

– Он заходил в офис забрать ключи.

Том вдруг почему-то удивился. Он представил себе Пола в «Виллас Ангелис», и это было все равно что Уоллингер внезапно воскрес из мертвых.

– Ты его видела? Разговаривала с ним?

– Да. Очень милый мужчина, тихий, серьезный. – Марианна чуть поколебалась – не заденет ли она эго мистера Хардвика. – Очень высокий и невероятно привлекательный.

Том улыбнулся. Как похоже на Пола.

– Он был один?

– Да. Хотя позже в тот день я видела его кое с кем еще.

– О… И кто это был? – Том уже собирался добавить «женщина?», но вовремя спохватился. – Еще один турист?

– Да, мужчина, – спокойно подтвердила Марианна. Том подумал, уж не подводит ли ее память. Он ожидал совсем другого ответа. – Я проходила мимо их столика, – продолжила она. – В кафе возле нашего офиса.

В голове у Тома вдруг пронеслись слова Амелии: «Просто будь осторожен с янки. Ты сам поймешь. Там сейчас сложная ситуация».

– А этот мужчина… он был, случайно, не американец?

Том задавал слишком много вопросов, но надеялся, что это не будет заметно в теплой, дружеской атмосфере, которая установилась между ним и Марианной; кроме этого, их как будто соединило участие в небольшом забавном проступке.

– Не знаю, – ответила она. – Я его больше не видела.

– И он был такой же привлекательный, как мистер Уоллингер?

Том ослепительно улыбнулся, осторожно подводя Марианну к тому, чтобы она описала внешность незнакомца, ни о чем не подозревая.

– О нет. – Она охотно заглотила наживку. – Он был помоложе, но с бородой, а я терпеть не могу бороды. Кстати, я думаю, что виллу сняла женщина. На самом деле даже в этом уверена, потому что говорила с ней по телефону.

Это и было имя, в котором нуждался Том. Имя женщины. Найди ее – и ты найдешь мужчину.

– Не хочу, чтобы у тебя возникли неприятности, – сказал он, глядя Марианне в глаза. Но его взгляд транслировал совсем другое сообщение.

– Что ты имеешь в виду?

– Все, что мне нужно, – это копия договора об аренде. Если в нем нет ничего темного или незаконного, мне не придется…

Марианна даже не дослушала его до конца. Ведь теперь они были друзьями – а может быть, и кем-то больше. Мистер Хардвик с успехом завоевал ее полное доверие. Она подалась вперед и наконец-то коснулась его запястья. Снаружи доносился грохот мопеда и пронзительные крики чаек, круживших над рестораном.

– Нет проблем, – просто сказала она. – Где ты остановился и как лучше всего переслать тебе бумагу? По факсу можно?


Три часа спустя, лежа на кровати в отеле – Том к тому времени успел прочитать почти половину романа «Меня зовут Красный», – он услышал стук в дверь. Открыв, он увидел ту же самую девушку-администратора, которая раньше помогла ему перевести запись автоответчика, как выяснилось, «Виллас Ангелис». Она держала в руках лист бумаги.

– Вам факс.

Том дал ей пять евро на чай и вернулся в номер. Марианна прислала не только договор о найме. К нему прилагалось коротенькое послание, написанное от руки: «Было очень приятно с тобой познакомиться! Надеюсь, мы еще увидимся!» Документ был составлен на двух языках, так что Том мог свободно прочитать, что вилла, которая так его интересовала, была снята за 2500 евро, на семь дней, предшествующих крушению. Имени Уоллингера в контракте не было, только подпись и дата рождения женщины, предоставившей в качестве удостоверения личности венгерский паспорт и номер мобильного телефона. Увидев этот почерк, Том почувствовал, как тайна гнева Рэйчел, развернувшей тогда на похоронах карточку, раскрывается перед ним, словно цветок. Он проверил снимок на своем айфоне и увеличил изображение. Подпись на договоре о найме виллы абсолютно совпадала с подписью на записке.

Через пару минут он уже звонил Тамашу Метке.

– Том! – воскликнул Тамаш. – Скажи мне, почему я вдруг стал так популярен?

– Мне нужно досье на кое-какого человечка. Венгерский паспорт.

– Это тот самый поэт?

Том засмеялся:

– Не поэт. Поэтесса. Ну что, действуем по обычному соглашению?

– Конечно. Имя?

– Шандор, – сказал Том и достал пачку сигарет. – Сесилия Шандор.

Глава 11

Рэйчел Уоллингер сама удивлялась силе своего горя. Большую часть взрослой жизни она считала отца лгуном, изменником, человеком, который так и не сумел заработать денег, и уж никак не стержнем и не главой семьи. Но теперь он умер, и ей не хватало его так, как никогда и никого на этом свете.

Как можно тосковать по человеку, который то и дело предавал мать? Как можно страдать по отцу, который почти не давал ей ни любви, ни внимания? Рэйчел не только не уважала Пола Уоллингера, он ей даже не особенно нравился. Когда друзья спрашивали, какие у нее отношения с отцом, она всегда выдавала приблизительно один и тот же ответ: «Он дипломат. Мы росли по всему миру. Я едва его видела». На самом деле правда была гораздо сложнее, и она держала ее при себе. Отец был шпионом. Семью он использовал как ширму для своей секретной деятельности. Эта тайная жизнь на благо государства предоставляла ему прекрасную возможность вести и тайную жизнь сердца.

Когда Рэйчел было пятнадцать – тогда они жили в Каире, – она вернулась из школы раньше обычного и увидела, что отец целуется с какой-то женщиной на кухне. Она только вошла в сад, посмотрела на дом и заметила их в окне. Женщину она потом узнала – это была одна из сотрудниц посольства. В тот самый момент все ее представления об их счастливой жизни были уничтожены, разметаны в прах. Из сильного, благородного человека, которого Рэйчел обожала всей душой и кому доверяла больше, чем самой себе, отец в одно мгновение превратился в страшного незнакомца, способного предать мать; мужчину, чья любовь к дочери была такой же подделкой.

И что было еще хуже, он понял, что Рэйчел его заметила. Женщина тут же ушла. Пол вышел в сад и попытался убедить дочь, что он просто пытался утешить свою коллегу, которая была очень расстроена. «Пожалуйста, не упоминай об этом при маме. Ты неправильно истолковала то, что увидела». В состоянии полного шока Рэйчел согласилась не говорить ничего матери, но это соучастие во лжи навсегда изменило их отношения с отцом. Никакой награды за сохраненный секрет она не получила; по сути, ее наказали. Отец стал отстраненным и безразличным. Он как будто забрал у нее свою любовь. На протяжении долгих лет Рэйчел казалось, что он воспринимал ее как потенциальную угрозу. Иногда она вдруг начинала думать, что это она предала его, а не он ее.

То, что она увидела в тот незабываемый день, во многом сформировало и ее собственные взаимоотношения с мужчинами. Становясь старше, Рэйчел все больше и больше понимала, что верить нельзя никому. Она играла в сложные игры со своими потенциальными возлюбленными, проверяла их на двуличность и склонность ко лжи. Скрытную Рэйчел, которая никого не пускала в свой внутренний мир, как правило, тянуло к мужчинам, которых она не могла или не смогла бы контролировать. И в то же самое время, особенно когда ей было около двадцати, она часто отталкивала действительно достойных, добрых и любящих.

После «инцидента» в Каире Рэйчел стала считать своим долгом следить за личной жизнью отца. Постепенно у нее развилось нечто вроде маниакального восхищения его поведением. Она проверяла даты встреч в его ежедневнике, «составляла досье» на «знакомых», которых ей представляли на якобы вполне невинных семейных вечеринках, подслушивала телефонные разговоры, стоя за дверью кабинета отца или родительской спальни.

Потом, годы спустя, воспоминания о том самом дне снова все изменили. Всего за несколько недель до гибели отца Рэйчел обнаружила письмо, которое он написал очередной любовнице. На конверте значился адрес их семейного дома на Глостер-Роуд. Рэйчел узнала почерк – не знала она только имени женщины, которой предназначалось письмо в Хорватию: Сесилия Шандор. На конверте стояла печать «адрес неизвестен» и пометка о возмещении почтовых расходов. Рэйчел вскрыла письмо до того, как мать просмотрела утреннюю почту.


Она все еще помнила его наизусть.

«Я не могу перестать думать о тебе, Сесилия. Я хочу твое тело, твой рот, хочу ощущать твой вкус, запах твоих духов, хочу говорить с тобой, слышать твой смех – я хочу всю тебя, постоянно.

Не могу дождаться, когда мы увидимся, моя милая.

Я люблю тебя.

П.».

Больше чем через пятнадцать лет после откровения в Каире Рэйчел вдруг ощутила точно такую же выкручивающую сердце боль, тот же шок, что испытала, глядя в кухонное окно. В тридцать один год она, разумеется, уже не была моралисткой и не питала никаких иллюзий насчет супружеской верности. Просто письмо напомнило ей, что на самом деле все осталось так же, как было. Что ее отец всегда ставил свою собственную жизнь, свои страсти, своих женщин впереди, выше любви к жене и дочери.

Так почему же она так невыносимо по нему тосковала? Возвращаясь в Лондон на следующий день после похорон, Рэйчел внезапно ощутила такую невозможную боль, что вынуждена была притормозить у обочины. Она уткнулась головой в руль и разрыдалась – да так, что еще долго не могла остановиться. Но когда бурный поток слез немного иссяк, она почувствовала себя даже в какой-то степени освеженной и смогла ехать дальше и думать о том, как утешить мать, даже если для этого придется остаться с ней на несколько дней. Нельзя, чтобы сейчас она была одна.

Эту способность управлять своим поведением, отделять чувства одно от другого, словно раскладывая их по разным ячейкам, Рэйчел часто наблюдала в своем отце. Он был жестким и своевольным, его было почти невозможно переубедить, и люди часто воспринимали это как высокомерие. Порой Рэйчел и сама слышала обвинения в черствости и отстраненности, особенно со стороны бойфрендов, которых поначалу привлекала ее уверенность в себе и энергичность; однако в конце концов ее несклонность к компромиссам и отказ соответствовать чужим представлениям заставлял их бежать от нее как от огня.

Рэйчел наконец поняла, как много досталось ей от отца, – особенно четко это было видно теперь, когда он ушел, – и ей вдруг показалось, что он живет внутри ее и ей никогда не удастся отделаться от его влияния. И если уж честно, ей этого совсем не хотелось. После смерти отца ее чувства к нему стали сложнее. Она злилась на него за то, что он всегда держал ее на расстоянии – в эмоциональном смысле, но в то же время вспоминала те редкие моменты, когда он обнимал ее, или брал на ужин в Лондон, или сидел в первом ряду, когда ей вручали диплом в Оксфорде, и это и согревало, и разрывало ей сердце. Конечно, Рэйчел хотелось бы, чтобы отец был верен своей семье, но гораздо больше она сожалела о том, что не спросила его тогда напрямую, не заставила во всем признаться. Возможно, отец сошел в могилу, зная, что дочь презирает его. И чувство вины Рэйчел временами становилось совсем уж мучительным.

Они были так похожи. И при этом не в ладах практически всю ее взрослую жизнь. Возможно, именно поэтому они к ней и пришли? Поэтому предложили сотрудничество?

Способность быть шпионом заложена в генах. Это талант, который передается из поколения в поколение.

Глава 12

Если бы повезло с течением, Том смог бы добраться до Турции за пару часов. От Карфаса до Чешме было меньше десяти километров; паром из города Хиос доставил бы его туда за сорок пять минут. Вместо этого, придерживаясь плана, разработанного в Лондоне, он полетел обратно в Афины, а затем пересел в дневной самолет до Анкары. Во время полета они все время проваливались в воздушные ямы, приземлились около пяти, и вдобавок еще час ушел у Тома на поиски багажа в хаосе турецкого аэропорта, где было слишком много служащих и уж тем более пассажиров.

Дуглас Тремэйн, правая рука Уоллингера в Анкаре и в настоящем глава отделения, ожидал его в зале прибытия. Интересно, подумал Том, что означает его личное присутствие в аэропорту? Что Тремэйн крайне серьезно относится к расследованию гибели своего шефа или что ему до смерти скучно и он рад любому новому человеку? На нем был идеально отутюженный льняной костюм и рубашка – по виду очень дорогая. Вдобавок Тремэйн вылил на себя достаточно одеколона, чтобы у любого в радиусе двадцати футов начинали слезиться глаза. Его волосы были тщательно уложены, а коричневые туфли-броги сияли бриллиантовым блеском.

– Я думал, мы встретимся за ужином, – заметил Том, забрасывая на плечо сумку. Они направились к стоянке. Тремэйн был бывшим армейским офицером (не женат, личностные характеристики неизвестны), с которым Тому довелось совсем немного поработать в конце 1990-х, когда оба они служили в Лондоне. Как и некоторые другие его коллеги, Том пришел к выводу, что Тремэйн, судя по всему, пока еще не нашел в себе достаточно храбрости, чтобы признаться хотя бы самому себе – не говоря уже о других, – что он гей. Красивый настолько, что это практически невозможно было выносить, Тремэйн был хорош, как правило, в малых дозах. Мысль о необходимости провести вместе с ним следующие несколько часов – а потом еще два полных дня и две ночи в британском консульстве, разбирая документы Уоллингера, – сразу привела Тома в уныние с некоторой примесью ужаса.

– Ну, у меня было свободное время, и я прекрасно знаю, что за народ местные таксисты, так что решил сделать тебе сюрприз. И мы сможем начать говорить о делах уже в машине.

Учитывая тот факт, что Тремэйн был известен турецким властям, можно было с уверенностью предположить, что все, сказанное в машине, будет записано и передано в MIT, Турецкую разведывательную службу.

– Как давно ты ее проверял? – поинтересовался Том, забросив сумку в багажник. На левом заднем крыле машины красовалась вмятина – незалеченный шрам жертвы дорожного движения Анкары.

– Не волнуйся, Том, не волнуйся. – Тремэйн сам открыл для него дверь, как шофер, который напрашивается на чаевые. – Взял ее только вчера днем. – Он похлопал по крыше. – Она чиста, как утренняя роса.

– Но за ней кто-то ездит?

Прежде чем ответить, Тремэйн сел за руль и завел двигатель.

– Иранцы. Русские. Турки. Разве это не часть моей работы? Отвлекать на себя слежку, чтобы такие, как ты, могли спокойно заниматься своим делом?

Если такое положение вещей его и напрягало, Тремэйн ничем не выдал своего раздражения. Он принадлежал к породе шпионов более тихих, слегка обленившихся, обычно не возражавших против службы в тени своих более активных коллег. Уоллингер был звездой Турции, специальный уполномоченный Амелии; он отвечал за реструктуризацию операций МИ-6 на Ближнем Востоке и возглавлял команду голодных молодых волков, жадных до действия офицеров разведки, жаждущих нанимать агентов и проводить операции против множества врагов в Анкаре и за ней. Будь на то его воля, Тремэйн ни за что не стал бы рваться к власти и выбивать себе пост главы отделения.

Через несколько минут «вольво» Тремэйна уже тащился по типичному турецкому шоссе, а к Тому возвращались смутные воспоминания об Анкаре – городе без души, распростертом в степях… Безликие здания неопределенного возраста… странный, беспорядочный ландшафт. Он бывал здесь дважды, оба раза – ради встречи с представителями MIT, и не запомнил ничего, кроме колючей январской метели, из-за которой здание британского посольства стало похоже на отель на горнолыжном курорте в Альпах.

– Так что мы тут задраиваем все люки. Готовимся к трудным временам и пытаемся привыкнуть к новой ситуации. – Том вдруг понял, что, занятый своими мыслями, он понятия не имеет, как долго Тремэйн уже произносит свой монолог. – Я не смог приехать на похороны, как ты знаешь. Должен был приглядывать здесь за всем.

Том чуть-чуть приоткрыл окно и зажег сигарету – четвертую с тех пор, как приземлился самолет.

– Это было нелегко. Очень трогательно. Масса старых знакомых. И полным-полно неотвеченных вопросов.

– Ты думаешь, он мог… устроить крушение сам?

Тремэйну хватило такта выдержать паузу, прежде чем задать вопрос, но момент был максимально неподходящий, и это вызвало у Тома раздражение.

– Скажи мне сам. На твой взгляд, Пол производил впечатление человека, склонного к суициду?

– Нет, совсем нет. – Тремэйн ответил быстро и без колебаний, хотя не замедлил сделать небольшое добавление: – По правде сказать, мы не слишком-то часто общались. Мы не были друзьями или даже приятелями. Большую часть времени Пол проводил в Стамбуле.

– Была ли для этого какая-то особая причина?

Тремэйн чуть замялся.

– Но там же главная станция[11].

– Я прекрасно об этом знаю, Дуг. Именно поэтому я и спросил – была ли «особая причина».

Он снова «тралил», пытаясь выудить хоть что-нибудь полезное – тех, от кого Уоллингер получал информацию (не важно, осознанно они ее давали или неосознанно), его контакты, его женщин. Море документов, телеграмм и так далее, в которое Тому предстояло на много часов погрузиться завтра, представило бы ему официальную версию интересов и поведения Уоллингера, но ничто не могло сравниться по ценности со слухами и сплетнями.

– Ну… Во-первых, ему просто нравился этот город. Пол знал его как свои пять пальцев и наслаждался Стамбулом так, как тот заслуживает симпатии. Место-то ведь прекрасное. Здесь все совсем по-другому. Анкара – город правительства, полицейский город. Как ты скоро поймешь, большая часть важных обсуждений на тему Ирана, Сирии и так далее происходит именно в Стамбуле. У Пола был чудесный дом в Еникёй; там его окружали его картины, его книги. Именно туда приезжала Джозефин. Она терпеть не могла Анкару. И дети тоже.

– И Рэйчел приезжала?

Тремэйн кивнул:

– По-моему, только один раз.

Том вытащил айфон и проверил, нет ли чего нового. Одно сообщение – как выяснилось, от местного мобильного провайдера, который приветствовал его в своей сети, и три письма в почте, два из которых оказались спамом. Дурная привычка, с которой он ничего не мог поделать. Том привык то и дело лазить за телефоном в те одинокие дни и ночи в Лондоне, когда ему совершенно нечем было занять себя и свой ум; он жаждал хоть каких-нибудь новостей, любого, пусть самого незначительного контакта с внешним миром. Со временем это переросло в едва ли не наркотическую зависимость. Чаще всего он мечтал получить дружелюбное милое сообщение от Клэр – только чтобы убедиться, что она не до конца исчезла из его жизни.

– Это новая модель? – поинтересовался Тремэйн.

– Понятия не имею, – ответил Том и сунул айфон обратно в карман. – Скажи мне, над чем работал Пол перед смертью? Амелия сказала, что ты сумеешь быстро ввести меня в курс дела.

Тремэйн переключил передачу, и машина поползла к светофору. На нем горел красный.

– Полагаю, ты слышал об армянском фиаско?

Это было напоминание о том, что Келл слишком долго пробыл «не в обойме». Что бы Тремэйн ни имел в виду под «армянским фиаско», Амелия ни словом не упомянула об этом в Картмеле.

– Давай действовать так, будто я начинаю с нуля, Дуг. Решение о том, чтобы послать меня сюда, было принято всего два дня назад.

Светофор замигал. Тремэйн продвинулся еще немного вперед. Они миновали огромный плакат, где Жозе Моуринью рекламировал какой-то особый вид страхования.

– Ясно, – протянул Тремэйн, явно удивленный невежеством Тома. – Так. Ну что ж. Лучше всего это можно описать как чертов фарс. Совместная операция с Кузенами заняла у нас целых восемь месяцев – с целью переправить через границу одного высокопоставленного иранского чиновника из военного министерства. Со стороны Тегерана все идет как по нотам, парень добирается вместе со своим курьером до границы, Пол и его коллега из ЦРУ уже готовятся открыть шампанское и… Бум!

– Бум?

– Машину бомбят. Агент и курьер погибают на месте. Пол закатывает глаза от бешенства, Кузены машут ему на прощание… Все это есть в докладе, ты прочитаешь его завтра. – Тремэйн обогнал грузовик, отравлявший выхлопами воздух вечерней Анкары, и снова переключил передачу. – Амелия тебе ничего не рассказывала?

Том покачал головой: «Нет, Амелия мне ничего не рассказывала». Кстати, почему? Чтобы сохранить лицо или за этим стояло нечто большее, чем проваленная совместная операция?

– Бомбу сбросили иранцы?

– Мы полагаем, что да. Причем почти наверняка с дистанционным управлением. По понятным причинам мы не смогли исследовать обломки машины. Вообще это выглядело так, будто нам дали взглянуть на наш приз, полюбоваться им пару секунд и его тут же выхватили у нас из-под носа. Очень продуманное оскорбление, демонстрация силы. Вероятно, в Тегеране все это время знали о Хичкоке.

– Хичкок – это было его кодовое имя?

– По-настоящему его звали Садег Мирзаи.

Том опять подивился – почему Амелия не сказала ему о бомбе? И говорили ли про операцию на похоронах? Возможно, были беседы, для которых его сочли недостаточно посвященным? Он ощутил знакомый холодный гнев шпиона, которого долго держали в стороне от важной внутренней информации.

– Что думают о случившемся американцы?

Тремэйн пожал плечами. В глубине души он придерживался мнения, что Кузены после событий 11 сентября стали сами устанавливать для себя законы; теперь с ними нужно было обращаться по-другому, но лучше всего держать на расстоянии вытянутой руки – настолько, насколько это возможно.

– Ты встречаешься с ними в понедельник. – Он сказал это таким тоном, словно ему было неловко за то, что он подвел Тома. – Слушай, Том, мне нужно кое о чем с тобой переговорить.

– Давай.

– Глава станции ЦРУ здесь. Тебе, видимо, сообщили?

– Сообщили что?

Тремэйн потер затекшую шею, и по машине распространилась новая волна удушливого аромата одеколона.

– Том, я в курсе твоей ситуации. Уже некоторое время. – Тремэйн, разумеется, говорил о «свидетеле Х» – с такой интонацией, словно ожидал от Тома благодарности за тактичность. – Что бы там ни было, я считаю, тебя вздернули ни за что.

– Что бы там ни было, я тоже так считаю.

– Выставили тебя живым щитом, чтобы защитить правительство ее величества. Сделали мальчиком для битья за бесконечные ошибки и просчеты наших «высших».

– И низших тоже, – добавил Том и с трудом выпихнул окурок в узкую щель приоткрытого окна. В этот самый момент, когда они проезжали мимо группы мужчин, без всякой видимой цели толпившихся у обочины шоссе, Том с точностью до ста процентов знал, что будет говорить Тремэйн. Мысленно он снова оказался в Кабуле 2004 года, в комнате рядом с Яссином Гарани и взбешенным офицером ЦРУ, который наносил ему удар за ударом. Хотел выбить дурь из воина джихада, которому основательно промыли мозги.

– Джим Чейтер в городе.

Чейтер и был тем самым человеком, ради репутации и честного имени которого Том пожертвовал своей карьерой. Все эти годы его больше всего бесила как раз собственная наивность – и не в последнюю очередь потому, что Чейтер так и не поблагодарил его по-настоящему за то, что Том скрыл от всех самое неприятное. Гарани был избит до потери сознания. Его лицо закрыли тряпкой и непрерывно лили на нее воду. За несовершенные грехи его перевели в секретную тюрьму в Каире, а потом – когда египтяне с ним закончили – на Кубу, где его ожидали бесконечные унижения Гуантанамо. И – как оказалось – именно с Чейтером Тому предстояло обсуждать гибель Пола Уоллингера.

Он повернулся к Тремэйну и в который раз задал себе вопрос, почему «шеф» его ни о чем не предупредила. По всей видимости, свои собственные интересы – а именно желание сохранить связь с Полом в тайне – были для нее гораздо важнее, чем продиктованная здравым смыслом необходимость ознакомить Тома с ситуацией и не дать ему столкнуться с тем, кого он считал виноватым в провале своей карьеры. Но возможно, она видела в этом и какие-то преимущества.

Тремэйн, разыскивая гостиницу Тома, пытался справиться с турецким навигатором, а сам Том в это время напряженно размышлял. Чейтер был словно больной зуб, постоянный элемент напряжения в дружеских, в общем, отношениях между двумя разведками. Амелия дала ему шанс все разъяснить и «закрыть», наконец, дискуссию. Что-то дикое и животное шевельнулось вдруг в душе Тома, некая дремлющая до поры до времени жестокость. Возможность общаться и вести дела с Джимом Чейтером в Турции предоставляла ему также прекрасный шанс отомстить.

Глава 13

Массуд Могадам, лектор, читающий курс химии в Техническом университете Шарифа, коммерческий директор, отвечающий за закупки на заводе по обогащению урана в Нетензе, неподалеку от Исфахана, а также агент ЦРУ, завербованный Джимом Чейтером в 2009 году и известный в Лэнгли под кодовым именем Эйнштейн, проснулся, как обычно, перед рассветом.

Все его утра были похожи одно на другое. Он вылезал из постели, не тревожа спящую жену, принимал душ, чистил зубы и читал молитвы в гостиной – в квартире на севере Тегерана, где жила его семья, было две спальни и гостиная. К семи просыпались дети, шестилетний Хуман и восьмилетняя Ширин. К этому времени его жена Наргиз тоже была на ногах: умывшись, она готовила завтрак на кухне. Дети уже достаточно подросли, чтобы самостоятельно одеться, но все еще были недостаточно взрослыми, чтобы есть аккуратно, поэтому, когда вся семья собиралась вместе за завтраком, обедом или ужином, это, как правило, напоминало картину апокалипсиса. На завтрак Массуд и Наргиз обычно ели лаваш с фетой и медом; дети предпочитали намазывать свой лаваш шоколадной пастой или инжирным джемом; и пол, и стол были усыпаны крошками и заляпаны шоколадом и джемом. Пока родители наслаждались чаем, Хуман и Ширин пили апельсиновый сок, болта ли о своих друзьях и хохотали. В восемь дети отправлялись в школу. Мать провожала их до ворот, Массуд оставался в квартире.

На работу доктор Могадам надевал один и тот же костюм. Черные кожаные туфли, черные брюки из шерстяной фланели, простая белая рубашка и темно-серый пиджак. Под рубашку он поддевал белую майку и практически никогда не снимал с шеи серебряную цепочку, которую подарила ему сестра перед переездом во Франкфурт, где жил ее муж-немец; это было в 1998 году. Чаще всего, чтобы избежать утренних пробок, от которых Тегеран вставал намертво, Массуд ехал на метро. Однако в конце этого дня у него была назначена встреча в Пардисе, и ему нужна была машина, чтобы вернуться домой после ужина.

Ездил Массуд на белом «Пежо-205» – машину они держали на стоянке за домом. Он не раз со смехом говорил Наргиз, что всего лишь несколько раз ему удавалось разогнаться в Тегеране до скорости больше чем двадцать миль в час – и каждый раз это было на спуске со стоянки. Поэтому сегодня, как любой автовладелец, которому нужно было ехать в южном направлении по шоссе Чамран или шоссе Шейх Нури, он застрял в безнадежной, не меньше чем на час, пробке. Кондиционера в «пежо» не было, поэтому Массуд был вынужден опустить все стекла, не имея возможности хоть как-то отгородиться от загрязненного выхлопами воздуха и адского шума.

Массуд пытался слушать по радио новости и сводки и пробках на дорогах, но очень скоро сдался. Эти отчеты были абсолютно бессмысленны. Теперь в Тегеране строили так много станций метро – стройки, разумеется, блокировали движение – и было такое немыслимое количество машин, что единственным решением в данной ситуации было просто упорно ехать в нужном направлении согласно самому короткому маршруту от точки А до точки Б. Свернув с главной магистрали, ты рисковал нарваться на дорожную полицию, которая вернет тебя обратно, или на целую вечность застрять за каким-нибудь сломанным грузовиком. Сегодня смог окутывал Эльбрус, словно саван, и, стараясь унять раздражение, Массуд подключил свой MP3-плеер к стереосистеме и выбрал «Хорошо темперированный клавир». Хотя отдельные ноты и музыкальные фразы иногда заглушали гудки автомобилей и рев моторов, он знал эту вещь наизусть. Бах всегда помогал Массуду снять стресс раскаленного летнего утра, проведенного в пробке, которая сковывала все четыре полосы.

Спустя практически час он наконец-то сумел свернуть с Шейх Нури на шоссе Ядегар-е Имам. До университетской стоянки оставалось всего несколько сотен метров, хотя Массуду еще предстояло преодолеть два светофора. Солнце пекло невыносимо, и его рубашка намокла от пота. Он снова притормозил. Мимо водительского окна прошел пешеход, и запах его ментоловой сигареты вдруг напомнил Массуду отца. Впереди он видел еще одного полицейского, который пытался разрулить очередное скопление машин. Его окружала невообразимая какофония самых разных шумов, поверх которой победоносно звучал Бах.

Массуд взглянул в правое боковое зеркало, готовясь прорваться в правый ряд, чтобы позже свернуть в сторону Хомейнишехра. В потоке машин лавировал мотоциклист; он находился метрах в двух от «пежо», и если бы Массуд продвинулся хоть немного вперед, то непременно задел бы парня. Он еще раз посмотрел в зеркало и заметил, что за водителем сидит еще и пассажир в шлеме. Лучше пусть быстрее проедут, от беды подальше.

Мотоцикл действительно поехал вперед, но рядом с «пежо» неожиданно притормозил. К изумлению Массуда, водитель нажал на тормоз и остановился. Впереди было довольно свободно, он мог спокойно продолжать движение, но тем не менее стоял. Мотоциклист наклонился вперед и – кажется – посмотрел на Массуда сквозь черное стекло шлема, разбрасывавшего вокруг солнечные зайчики. Потом он вроде бы что-то сказал – не на персидском, – но светофор переключился на зеленый, и он вынужден был все-таки включить первую передачу и устремиться к повороту.

У Массуда вдруг возникло странное ощущение – как будто нечто очень тяжелое оттягивает заднюю дверь, давит на машину, задерживает… немного похоже на спущенную шину, но нет, нет – и только тогда он понял, что произошло. Его тут же охватила черная, животная паника. Мотоцикл давно скрылся – вынырнул прямо перед «пежо», резко развернулся в потоке транспорта и затерялся среди автомобилей, ехавших в противоположном направлении. Массуд отчаянно дернул ремень безопасности, не заглушая двигателя, и рванул дверь.

Свидетели взрыва позже сообщали, что доктор Массуд Могадам уже ступил одной ногой на дорогу, когда его охватило пламя. Взрыв полностью уничтожил переднюю часть «Пежо-205», практически не повредив при этом двигатель. В происшествии пострадали четверо прохожих, включая посетителя, выходившего в тот момент из ближайшего кафе. Молодой человек на велосипеде, девятнадцати лет, был убит на месте.

Глава 14

Следующие два дня, начиная с половины восьмого утра и до десяти вечера, Том провел в кабинете Пола на верхнем этаже британского посольства. Доступ к станции Секретной разведывательной службы преграждали несколько дверей, оборудованных системой безопасности; для того чтобы открыть их, требовались карта-ключ и пятизначный код. Последняя из дверей, которая вела из архива непосредственно в помещение станции, была едва ли не в метр толщиной, весила не меньше хорошего мотоцикла и находилась под прицелом камеры наблюдения, контролировавшейся непосредственно из здания на Воксхолл-Кросс. Тома проинструктировали, что нужно справиться с комбинацией замков и повернуть одновременно две ручки, после чего медленно потянуть дверь на себя. Он в шутку сказал одной из секретарш, что это его первая физическая нагрузка за последний год. Она не засмеялась.

Согласно протоколу, которому подчинялись станции по всему миру, жесткий диск компьютера Уоллингера находился в сейфе до его отъезда в Грецию. В самое первое утро Том попросил одного из помощников достать его и включить компьютер. Сам он в это время мысленно составлял опись личных вещей Пола, которые находились в его кабинете. Три фотографии Джозефин на стенах. На одной она стояла посреди раскисшего английского поля и обнимала за плечи Эндрю и Рэйчел. И на ней, и на детях были теплые пальто; все трое улыбались из-под нахлобученных капюшонов и съехавших шапок. Счастливый семейный портрет. На столе стояла фотография Эндрю в его итонской визитке; фотографии Рэйчел в школьные годы не было.

Некролог отцу Уоллингера из Daily Telegraph (тот служил в УСО)[12], вставленный в рамку, висел на дальней стене кабинета рядом с еще одной огромной фотографией Эндрю на соревнованиях по гребле в Кембридже. И снова – никакого сопутствующего снимка Рэйчел, даже с ее выпускного в Оксфорде. Том знал о детях Уоллингера очень немного, но предположил, что с Эндрю у Пола отношения складывались легче, без осложнений, и сын был ему ближе, чем дочь, – скорее всего, потому, что в Эндрю в значительной мере присутствовали тот же самый невозмутимый мачизм и невысокая эмоциональность, что и в нем самом. Больше в кабинете ничего личного не было – разве что часы «Омега», которые Том обнаружил в одном из ящиков стола, и довольно потертый перстень с печаткой. Он ни разу не видел, чтобы Пол носил это кольцо. Самый большой ящик был заперт. Том попросил его открыть, но нашел только начатые упаковки с болеутоляющими таблетками и витаминами, а также написанное от руки – судя по дате, вскоре после свадьбы – любовное письмо Джозефин. Том прочел лишь первую строчку и отложил его в сторону – из уважения к личной жизни вдовы.

Хард-диск позволил ему прочитать все телеграммы МИ-6, которые отправлял и получал Уоллингер за предыдущие тринадцать месяцев. В это же самое время копии этих телеграмм читал один из помощников Амелии в Лондоне. Воксхолл-Кросс не копировал автоматически внутреннюю переписку Пола с сотрудниками станции, но Том не нашел ничего интересного или необычного в интернет-сообщениях Уоллингера послу или первому секретарю. Амелия буквально пошла по головам, чтобы предоставить Тому немедленный и неограниченный доступ к любой информации в Турции, которая могла бы помочь ему понять, в каком состоянии находился Пол перед гибелью, что занимало его мысли, а также маршрут его передвижения в течение нескольких недель, предшествовавших крушению. Ему было разрешено даже прочесть самые секретные сообщения, касающиеся «иранских центрифуг», которые видели только глава отделения МИ-6 в Стамбуле, Амелия, министр иностранных дел и премьер-министр. Внутренний доклад о провалившемся деле Садега Мирзаи был продублирован и отослан Джиму Чейтеру, который добавил к нему свои замечания; то же самое было проделано с докладом ЦРУ. Опять же Том не обнаружил ничего необычного ни в процедуре вербовки Мирзаи, ни в плане операции по его переправке, ни в том, как она осуществлялась. С этим не должно было возникнуть никаких проблем. Все было четко и ясно. Как предположил Тремэйн, иранцев, скорее всего, предупредили об операции. И вероятно, конспирацию нарушил сам Мирзаи. Полную картину можно было получить, только поговорив лично с Чейтером.


На третий день в Анкаре Том взял такси и отправился на виллу Пола. Дом принадлежал министерству иностранных дел, и вот уже два десятилетия его поочередно занимали те, кто возглавлял станцию. Поворачивая в двери ключ, Том подумал, что за свою жизнь он провел обыски в сотнях квартир, домов, номеров в отелях, офисов и так далее, но рыться в вещах друга до этого ему приходилось лишь однажды, два года назад, когда он разыскивал пропавшую Амелию Левен. Это было одно из самых здравых правил Секретной разведывательной службы и МИ-5 – не использовать служебные базы данных, чтобы следить за знакомыми или родственниками. Те, кто, пользуясь своим положением, пытались получить сведения о новой подружке или о коллеге, быстро оказывались за дверью.

Вилла поражала роскошным дизайном в современном турецком стиле. От личного вкуса Пола здесь не было практически ничего. Том предположил, что в доме Уоллингера в Стамбуле атмосфера, должно быть, совершенно другая – больше вещей, больше безделушек и книг, этакий приют эрудита. А здесь, судя по всему, недавно побывала уборщица: все кухонные поверхности были отполированы до блеска, как на глянцевой картинке в каталоге, вода в унитазах была ярко-голубой, кровати тщательнейшим образом заправлены, коврики выровнены, словно по линейке, и ни единой пылинки – ни на столах, ни на полках. В шкафах Том нашел то, что и предполагал: одежду, обувь и коробки; то же самое в ванной – туалетные принадлежности, полотенца и халат. Рядом с кроватью Уоллингера лежала биография Линдона Джонсона, возле телевизора внизу – коробки со всеми пятью сезонами сериала The Wire. Вилла, совершенно бездушная, как гостиничный номер, не говорила практически ничего о личности своего жильца. Даже в кабинете Пола витало ощущение какой-то временности: единственная фотография Джозефин на письменном столе, еще одна – Рэйчел и Эндрю в детстве – на стене. Разные журналы, турецкие и английские, триллеры в мягких обложках на полке, репродукция плаката Олимпийских игр 1974 года в Инсбруке. Пара записей в блокноте с отрывными страничками. В ящике стола Том нашел старый, уже законченный ежедневник – и это было все. Никаких спрятанных документов, писем, заложенных за картину, фальшивых паспортов или записок о самоубийстве.

В шкафчике под лестницей Пол держал свою теннисную ракетку и клюшки для гольфа. Чувствуя себя немного глупо, Том проверил, нет ли тайника в ручке ракетки или двойного дна в сумке с клюшками. И снова ничего. Только несколько старых футболок и два каменно-твердых шарика жевательной резинки. То же самое было и наверху; Том выдвигал ящики и обшаривал дно, разбирал абажуры, заглядывал под шкафы, но Уоллингер явно не хранил в этом доме ничего секретного. Он переходил из комнаты в комнату – за окном пели птицы и изредка проезжали машины, улица была тихой, почти пригородной – и думал, что Тремэйн был прав. Настоящий дом Пола, куда он вкладывал душу и сердце, находился в Стамбуле.

Он был в ванной, которая примыкала к меньшей из двух гостевых спален, когда услышал, как открылась и закрылась входная дверь. Звякнули ключи, небрежно брошенные на стеклянный столик. Не грабитель и не посторонний; этот человек вошел уверенно и не таясь. Уборщица? Управляющий?

Том вышел из ванной на площадку лестницы.

– Кто здесь? – по-турецки спросил он.

Никакого ответа. Он стал осторожно спускаться вниз.

– Кто здесь? Здравствуйте! – крикнул Том еще раз.

Он заглянул вниз, в холл. Слабая тень проползла по полу и пропала. То, кто зашел в дом, кто бы это ни был, теперь находился в кабинете Уоллингера. Дойдя до середины лестницы, Том наконец услышал ответ. Этот мелодичный, певучий акцент он узнал мгновенно.

– Здравствуйте!

Она вышла из кабинета. Голубые легинсы, черная кожаная куртка. Волосы сильно отросли; теперь она собирала их в хвост. Том не видел ее со времен операции по спасению Франсуа Мало, в которой она сыграла важнейшую роль. Заметив его, она ослепительно улыбнулась и выразительно выругалась по-итальянски:

– Tua madre![13]

– Эльза, – улыбнулся Том. – А я все думал, когда же на тебя наткнусь.

Глава 15

Они обнялись. То есть Эльза бросилась ему на шею и стиснула с такой силой, что Том чуть не потерял равновесие. Теперь у нее были другие духи. Так хорошо знакомая ему фигура, теплое приветствие вдруг заставили Тома вспомнить, что тем летом, во время операции, они почти стали любовниками. Тогда его удержала только верность Клэр и профессиональная этика.

– Как я рада тебя видеть! Это потрясающе! – Эльза приподнялась на цыпочки, чтобы его поцеловать. Том тут же почувствовал себя любимым дядюшкой, и это ему совершенно не понравилось. Как легко удалось Эльзе пробить броню его естественной сдержанности, как близки они стали за то недолгое время, что провели вместе… – Это Амелия тебя послала? – спросила она.

Том удивился: Эльза не знала, что он будет в Анкаре?

– Да. Она тебе не говорила?

– Нет!

Ну конечно, не говорила. Сколько еще фрилансеров разведывательной службы работает по делу Уоллингера? Скольких сотрудников Амелия заставила примчаться сюда сломя голову со всех концов земли, чтобы узнать, почему погиб Пол?

– Ты хочешь забрать его компьютеры?

Эльза была чудо-специалистом по компьютерам; несколько лет назад она перешла из штата на «вольные хлеба». Она могла взломать любой код, залезть в любую программу так же легко, как другие вундеркинды – с ходу переводить с мандаринского китайского или прочитать с листа фортепианный концерт Шостаковича. Два года назад она здорово поработала с лэптопами и «блэкберри», которые были позарез нужны Тому для расследования. Без нее операция точно бы провалилась.

– Ну конечно. Только что взяла ключи от дома.

Она кивнула на стеклянный столик. Ключи лежали рядом с вазой с искусственными цветами.

– Вот это я называю оказаться в нужное время в нужном месте, – сказал Том. – Я как раз собирался запустить жесткий диск.

Эльза скривилась. И оттого, что произошла путаница в их обязанностях, и оттого, что она знала, насколько беспомощен был Том во всем, что касалось компьютерных технологий. Для него это была полная абракадабра; он обладал разве что самыми зачаточными знаниями.

– Тогда действительно хорошо, что я здесь, – сказала она, выпустила его руки из своих и повернулась к кабинету. – Я могу показать тебе розетку в стене, куда нужно включить компьютер, и дырочку в компьютере, куда нужно всунуть проводок.

– Ха-ха-ха.

Том всмотрелся в лицо Эльзы. Все та же кипучая энергия и непосредственность, грация женщины, которая любит себя и которой, если можно так выразиться, комфортно находиться в своем собственном теле. Эта неожиданная встреча встряхнула его, вывела из состояния уныния, не отпускавшего уже много дней.

– Когда ты сюда приехала? – спросил он.

Она взглянула в окно. В правом ухе Эльзы было три сережки, а в левом – только одна.

– Вчера? – как будто сомневаясь, ответила она.

– Видимо, когда-то тебе придется заглянуть на станцию?

Она кивнула:

– Конечно. Завтра. У меня уже назначена встреча. Амелия хочет, чтобы я просмотрела имейлы мистера Уоллингера. – Она произносила «Уоллингер» как два отдельных слова: «Уолл» и какое-то скандинавское «Инга», и Том невольно улыбнулся. – Я что, перепутала фамилию, Том Келл? Уоллингер, ведь так?

– Все абсолютно верно. Дело в том, как ты ее произносишь.

До чего приятно было снова слушать музыку ее голоса – с легкой ноткой озорства.

– Ладно. Итак, я просматриваю компьютеры этого парня, а потом забираю телефоны и, возможно, хард-диски в Рим для изучения.

– Телефоны? – Вслед за Эльзой Том прошел в кабинет и теперь смотрел, как она включала компьютер Пола.

– Ну конечно. У него было два сотовых в Анкаре. Одна из сим-карт, из его личного телефона, была найдена в самолете.

Том не смог скрыть изумления.

– Что?

– Ты этого не знал? – Эльза прищурилась. Или не поняла выражения, или удивилась, что Том настолько не в теме.

– Я тут участвую в игре «Ты все узнаешь на месте». Амелия прислала меня сюда всего несколько дней назад.

Во время прошлой операции, когда они работали вместе, Том рассказал ей о том, какую роль он сыграл в деле Яссина Гарани. Она знала, что в МИ-6 его выставили как негодяя и злодея, но ясно дала понять, что не считает его виновным. С тех пор Том питал к Эльзе особую нежность, потому что даже Клэр тогда поверила ему не до конца.

– А ты едешь в Стамбул? – спросила Эльза.

– Как только разберусь с американцами. А ты?

– Думаю, что да. Наверное. У Пола Уоллингера ведь там дом? И конечно, там есть станция. – Том кивнул. – А там, где есть станция, есть и компьютеры для Эльзы Кассани.

Из колонок на письменном столе раздалась короткая цифровая мелодия. Эльза настучала что-то на клавиатуре, и только тут Том заметил, что на пальце у нее кольцо.

– Ты помолвлена? – спросил он и сам поразился своему смятению.

– Я замужем! – весело ответила она и подняла вверх руку с кольцом, чтобы ему было лучше видно. Как будто он мог порадоваться этому так же, как она. Но почему, в самом деле, он не рад? Неужели стал таким циничным и черствым? Закостенелым противником брака? Одна только мысль о том, что такая живая, очаровательная девушка, как Эльза Кассани, вышла замуж, наполняла его ужасом. Нет, это неверие и упадничество, укорил себя Том. Так нельзя. Вполне вероятно – да нет, непременно – Эльза будет счастлива со своим мужем. Как и многие, многие другие.

– И кто же счастливчик?

– Он немец. Музыкант.

– Играет в рок-группе?

– Нет, классическую музыку. – Она достала кошелек и хотела показать Тому фотографию, но вдруг зазвонил его телефон.

Это был Тамаш Метка.

– Ты можешь говорить?

Тамаш сказал, что звонит из телефонной будки на другой стороне улицы от его бара в Сольноке. Том продиктовал ему номер телефона Уоллингера и пошел наверх, в спальню. Через две минуты Метка перезвонил.

– Ну что ж, – с иронией произнес он. – Как выяснилось, ты вполне мог встречаться с нашей мисс Шандор.

– Что, правда?

– Раньше она была одной из нас.

«Почему я не удивляюсь? – подумал Том. – Вероятность того, что Уоллингер заведет очередную интригу именно с коллегой, была выше всего».

– Значит, шпионка?

– Шпионка, – подтвердил Метка. – Я просмотрел кое-какие документы. Несколько раз она работала с МИ-6 и МИ-5. И три года она провела у нас.

– У нас – ты имеешь в виду, она венгерка?

– Да.

– Сейчас, вероятно, в частном секторе?

– Нет. – В трубке раздался ужасающий грохот – видимо, мимо будки промчался грузовик или автобус. Метка помолчал, ожидая, когда стихнет шум. – Сейчас у нее свой ресторан на Лопуде.

– Лопуд?

– Хорватия. Это один из островов неподалеку от Дубровника.

Том сидел на кровати Пола. Машинально он взял в руки биографию Джонсона и так же машинально прочитал цитаты на обложке.

– Она замужем?

– В разводе.

– Дети?

– Нет. – Метка отрывисто рассмеялся. – Зачем тебе нужна вся эта информация? Ты влюбился в поэтичную красавицу-мадьярку, Том?

Значит, эта Сесилия к тому же еще и красавица. Ну разумеется.

– Не я. Кое-кто еще. – Том ответил так, словно Пол был все еще жив, все еще крутил роман с этой Шандор. – Почему она ушла из АНБ?[14]

На первом этаже виллы зазвонил телефон. Том услышал, как Эльза ответила «Pronto!»[15]. Возможно, это звонит ее муж, подумал он и положил книгу обратно на прикроватный столик. Она раскрылась приблизительно посередине, там, где была заложена белым листком. Вроде бы фотографией.

– Я не очень-то знаю подробности. – Том, уже наполовину не слушая Метку, взял фотографию, перевернул ее и изумился. Это был снимок Амелии. – Повтори, пожалуйста, – попросил он, пытаясь встроить увиденное в реальность.

– Я не знаю, почему она от нас ушла. У нее в деле написано только, что это было в 2009-м. По собственному желанию.

Фотография была сделана лет десять или пятнадцать тому назад, когда роман Амелии и Пола был в самом разгаре. Она сидела за столиком в переполненном ресторане, слева от ее стула виднелся официант в белом пиджаке – его изображение было смазано. Амелия была сильно загорелой; на ней было кремовое открытое платье без бретелек, на шее золотое ожерелье – то самое, которое она надевала на похороны Пола. Здесь ей было около сорока, и она была ослепительно, невероятно красива. Но самое главное – Амелия выглядела счастливой и умиротворенной, как будто внутри у нее царил такой покой и такое блаженство, о котором большинству людей остается только мечтать. Такой Том не видел ее никогда в жизни.

– На тот момент у нее был полный доступ, – продолжал Метка. – То есть ничего негативного за ней не числилось.

Том вернул фотографию в книгу и попытался сконцентрироваться.

– Ресторан? – спросил он.

– Что «ресторан»?

– У тебя есть его название? И адрес на Лопуде?

Он должен непременно найти Сесилию Шандор. Встретиться с ней, поговорить. Теперь Том был уверен, что эта женщина – ключ ко всему.

– Конечно, – ответил Метка. – Конечно, у меня есть адрес.

Глава 16

Посольство Соединенных Штатов представляло собой комплекс низких зданий в самом сердце города, такой же плоский, как и Пентагон. Его окружала черная металлическая изгородь в три метра высотой. Контраст этого сооружения с британским посольством, роскошным, в имперском стиле, в дорогом жилом районе, откуда открывался чудесный вид сверху на центр Анкары, был поразительным. Подъезжающие к посольству автомобили проверял один-единственный турок в форме, в то время как у американцев к этому делу был привлечен небольшой взвод морских пехотинцев – мощные парни в бронежилетах, один к одному, остриженные под машинку. Большинство из них скрывалось за особо укрепленными воротами с вольфрамовым покрытием, способными выдержать взрыв мощностью в две тонны. Трудно было винить янки в том, что они слегка «перебарщивают» с обороной; любой потенциальный воин джихада, от Гросвенор-сквер до Манилы, не отказался бы устроить небольшой «бум» Дяде Сэму. Атмосфера вокруг посольства была настолько напряженной, что это буквально ощущалось физически. Подъехав к зданию в дребезжащем турецком такси, Том снова почувствовал себя в Зеленой зоне Багдада.

После пятнадцати минут проверок, вопросов и обысков Тома проводили в кабинет на втором этаже, откуда открывался вид на сад; в саду была установлена деревянная конструкция для лазанья. На стенах висели разные свидетельства и сертификаты, две акварели, фотография Барака Обамы и полка с книжками в мягких обложках. Здесь, сказали Тому, он встретится с Джимом Чейтером. Выбор помещения немедленно возбудил в нем самые нехорошие подозрения. Любые беседы между кадровым офицером ЦРУ и его коллегой из МИ-6 должны были, по умолчанию, происходить внутри станции ЦРУ. В чем же дело? Чейтер хочет таким образом выказать намеренное – и оскорбительное – пренебрежение, или для разговора они перейдут в особую комнату, где невозможна прослушка?

Встреча была назначена на 10:00. Прошло двенадцать минут, прежде чем в дверь легонько постучали и в кабинет вошла блондинка лет двадцати в брючном костюме. Улыбка была как будто бы намертво приклеена к ее лицу.

– Мистер Келл?

Том встал и пожал протянутую ему руку. Блондинка представилась как Кэтрин Мойзес, сотрудница Госдепартамента категории FP-04. Том смутно припомнил, что эта категория, кажется, являлась одной из низших. Скорее всего, девушка была из ЦРУ, выполняла мелкие поручения для Чейтера.

– Боюсь, что Джим немного опаздывает, – сообщила Кэтрин. – Он попросил меня вам передать. Может быть, налить вам кофе или чаю? Или хотите еще чего-нибудь?

Тому совершенно не хотелось тратить пять минут из всего лишь часовой встречи на приготовление напитков, поэтому он отказался.

– Все же когда приблизительно он будет здесь?

В этот момент Том понял, что мисс Мойзес послали к нему специально, чтобы она потянула время. Она уселась за письменный стол, окинула мистера Келла быстрым оценивающим взглядом, поправила рукава жакета и начала разговор, обращаясь к Тому, как будто он был министр из либерально-демократической партии, прибывший в Турцию с двухдневным ознакомительным визитом.

– Джим попросил меня вкратце обрисовать вам, как, на наш взгляд, развивается ситуация в Турции и в отношениях Сирии и Ирана, особенно в связи с режимом в Дамаске.

– О’кей, – сказал Том, и это оказалось большой ошибкой, потому что мисс Мойзес откашлялась и завела речь. Она не закрывала рта до тех пор, пока стрелки на часах не передвинулись за половину одиннадцатого. Она не сделала ни одной паузы, даже чтобы перевести дыхание. Как выяснилось, у Госдепартамента были веские основания переместить консульство из Стамбула и использовать военно-воздушную базу в Инджирлике совместно с турками. Мисс Мойзес имела свое мнение касательно «противоречивых» отношений США с премьер-министром Реджепом Тайипом Эрдоганом и была весьма рада, что «неустойчивый период», предшествовавший завоеванию Ирака, – завуалированный намек на то, что в свое время правительство Турции отказалось сотрудничать с администрацией Буша, – уже закончился. Однако за время правления Обамы лидеры Турции, летела вперед мисс Мойзес, осознали, что членство в Евросоюзе – цель не только практически неосуществимая, но и не очень важная для интересов страны. Получив от Евросоюза в качестве помощи в целом семь миллиардов долларов за примерно десять лет, мистер Эрдоган, однако, «пытается повернуть лицо Турции одновременно и на юг, и на восток» и провозглашает себя «добрым исламистским кальвинистом» (нет, эту фразу придумала не сама Кэтрин Мойзес), а Турцию объявляет «маяком для мусульманских стран Северной Африки и Ближнего Востока, активным и современным капиталистическим государством, своего рода мирным буфером между Востоком и Западом».

– Позвольте полюбопытствовать. Для чего, по-вашему, я должен все это знать?

Но к намекам Тома мисс Мойзес была совершенно глуха. Видимо, Чейтер строго приказал ей не выпускать Келла из когтей, и она не хотела навлечь на себя гнев начальства. Ей велели «занять» его, и именно это она и собиралась делать дальше.

– Секунду! – сказала она и даже подняла вверх руку, как будто Том грубо ее оборвал. – Джим очень хотел, чтобы вы представляли себе обстановку и были в курсе всего, что у нас происходит, прежде чем вы встретитесь. Как вам, вероятно, известно, премьер-министр резко раскритиковал политику, проводимую Соединенными Штатами на Ближнем Востоке, враждебную по отношению к Израилю, особенно в свете конфликта у берегов Газы в 2010 году, но не стал возражать против установки радаров НАТО на территории республики и определенно одобрил – разумеется, не вслух, вы понимаете – свержение Асада, как ставленника иранцев и русских. Одним словом, мистер Келл, ситуация с правительством Турции представляется нам спорной. Политика мистера Эрдогана укрепила оборону страны, способствовала стабилизации лиры; он держит под контролем резкое повышение экспорта и приток иностранного – особенно арабско-персидского – капитала, но в то же время он попытался переписать конституцию республики, чтобы получить большую власть. Простые люди – как бы мы сказали, люди с улицы – видят в нем великого султана и не усматривают ничего угрожающего в том, что интонации мистера Эрдогана становятся все более моралистическими и авторитарными. Те же, кто по-прежнему инстинктивно верен идеалам Ататюрка, конечно же считают его демагогом. – Том невольно восхитился напористости мисс Мойзес: скорее всего, Чейтер предупредил ее о визите Тома минут за десять, но она говорила бегло и уверенно, как университетский лектор. – Итак, что мы имеем в итоге? – Она взглянула на бумаги на столе. – Исламиста в овечьей шкуре, который хочет вернуть государству его светское прошлое и таким образом в перспективе причиняет своему народу вред, или человека из этой части света, с которым Запад действительно может иметь дело?

Том улыбнулся:

– Вы мне вот что скажите. Похоже, вы знаете ответы на все вопросы. Я думал, что я здесь для того, чтобы обсудить гибель Пола Уоллингера.

Однако ответить на свой же вопрос мисс Мойзес так и не успела. Именно в эту секунду, как актер, ожидавший за кулисами своего выхода на сцену, в кабинет вошел Джим Чейтер. Он протянул руки и заключил Тома в крепкие братские объятия, со всей теплотой и искренностью Иуды, поцеловавшего Христа.

– Том! Как приятно снова увидеться. – Чейтер отпустил его и отступил на шаг, чтобы как следует рассмотреть. У него была неровная – один уголок рта выше, чем другой, – улыбка и чистые ярко-голубые глаза, так и сиявшие радушием. Выглядел Джим точно так же, как Том его и запомнил: невысокий, очень спортивный и подтянутый и невероятно, бессовестно довольный собой. Его подбородок украшала двухдневная щетина, и одет он был в вытертые голубые джинсы и кеды «Найк». – Прости, что заставил тебя ждать. Никак не мог вырваться раньше. Как с тобой обращалась Кэтрин – надеюсь, что хорошо? Она уже изложила тебе свою великую теорию о том, что мы сейчас находимся в центре вселенной и что Турция – это самое важное государство на всем пространстве к востоку от Нью-Йорка и к западу от Пекина?

– Нечто вроде того.

В иной ситуации Том непременно добавил бы смешок, чтобы Чейтер почувствовал себя ужасно остроумным. В прежние времена он руководствовался мнением, что Кузенов лучше гладить по шерстке и тешить их самолюбие. Теперь же, являясь наемным агентом, Том вдруг понял, что хочет сохранить достоинство. В конце концов, он больше не член корпорации. Глядя на Джима Чейтера, он больше не видел товарища-янки, надежного союзника, парня, в котором, как и во всех, есть и хорошее и плохое. Он видел человека, отбросившего все свое гуманное и доброе в тюремной камере в Кабуле. Том вспомнил зловоние, дух ярости, жестокости и мщения и ощутил стыд за то, что был тогда там же. Это чувство стыда не отпускало его ни на один день.

– Итак, ты надолго в Анкаре? – спросил Чейтер.

В кармане у Тома уже лежали билеты на ночной поезд до Стамбула, но он решил, что ЦРУ вовсе не обязательно об этом знать.

– На несколько дней, – ответил он.

Кэтрин смотрела на него с нескрываемым почтением, как мелкая сошка на важного чиновника. Том подумал, что было бы здорово, если бы она поскорее ушла.

– О, вот как? И что, ты хорошо проводишь время, я надеюсь?

– Я бы так не сказал.

Даже такой человек, как Джим Чейтер, непробиваемо уверенный в том, что он всегда все говорит и делает правильно, понял, что слегка перегнул палку. Нужно было выразить свои соболезнования по поводу смерти коллеги и друга Келла.

– Ну конечно. Конечно же нет. Слушай, Том. Нас всех шокировала новость о гибели Пола. Такая трагедия. Такая бессмысленная утрата. Я послал письмо в Лондон от лица своей команды. Возможно, ты его читал?

Том ответил, что не читал, и это вывело разговор в другое, удобное для Чейтера русло.

– Понятно. Так где ты теперь? В каком положении? Я слышал, что ты вроде бы уже вне игры. Может, мы можем тебе как-то помочь?

Кэтрин наконец улучила подходящий момент, чтобы уйти («Джентльмены, я вас покидаю»). Том снова пожал ей руку, сказал, что ему было крайне приятно познакомиться, и шестое чувство подсказало ему, что и мисс Мойзес, и Чейтер довольны тем, как все прошло. Ничего особенного; он просто бросил короткий взгляд на Кэтрин, которая выходила из кабинета. Язык тела, жесты – все говорило о том, что она удовлетворена хорошо выполненной работой.

– Умная, – кивнул он ей вслед. – И интересная.

– Еще бы, – подтвердил Чейтер. Но отсутствие Кэтрин странным образом моментально изменило его настроение. Сейчас перед Томом стоял тот же человек, что и тогда в Кабуле: циничный, расчетливый и бездушный. – Так… – протянул он и потер макушку. Его седеющие волосы были острижены очень коротко, под машинку. – Ты так и не ответил на мой вопрос.

– Я снова в деле. Меня послала Амелия. Это ей нужны ответы на вопросы.

– Ясно, – с явным сомнением и как-то снисходительно протянул Чейтер. – Так о какой должности идет речь? Ты приехал сюда как новый глава отделения в Анкаре? Мы здесь любим свеженьких, Том.

Том прекрасно понимал, какую игру ведет Чейтер. Обладает ли Том допуском к секретной информации и достаточно высоким статусом, чтобы получить полный отчет по делу Хичкока от Джеймса Н. Чейтера-третьего? Или он просто «следователь» со шлейфом былой славы, который пытается связать воедино все узелки жизни Пола Уоллингера?

– Мы говорим о доступе уровня STRAP 3, – с нажимом произнес Том. – Как всегда и было. И будет. И Дуг Тремэйн не станет возглавлять нашу станцию – на случай если ты этим интересуешься.

– Я знаю, чем я интересуюсь, – отбил мяч Чейтер, не отрывая взгляда от Тома. Удивительно, как ему это удается, мелькнуло в голове у Тома, учитывая, что он постоянно крутится в кресле. – Так, значит, ты все еще у нее в друзьях? Ты доверяешь шефу даже после того, через что она заставила тебя пройти?

Этот трюк часто применялся на допросах, и Том не мог его не распознать.

– Мы оба хотим ответов, – сказал он, не поддаваясь на провокацию. – Прошлое – это другая страна.

Чейтер издал странный носовой звук – как человек, который никак не может найти источник необычного запаха. Его губы тронула улыбка.

– Так, значит, ты больше не «свидетель Х»? Я слышал, правительство ее величества щедро заплатило Гарани. Стало быть, Тому Келлу не суждено стать звездой дня в зале суда?

– Для кого ты это спрашиваешь, Джим? Для себя лично или для управления?

Чейтер вскинул руки – «сдаюсь» – и сцепил их за головой. На минуту Тому показалось, что он снова откинется на спинку кресла, но Чейтер остался в той же позе. Он ничего не сказал, просто продолжал улыбаться.

– Насчет несчастного случая с Полом, – сказал Том. На часах было уже десять сорок пять. – То есть авиакатастрофы. На данный момент мы полагаем, что дело в неисправности мотора. Черного ящика на борту, разумеется, не было. Сейчас мы пытаемся восстановить все, что делал Пол в последние дни перед гибелью.

– А в чем дело? Не сходятся концы с концами, Том?

Можно было бы подумать, что это искренний дружеский интерес союзника, но Том решил, что Чейтер хочет слегка выбить его из колеи, намекая, что в Секретной разведывательной службе все организовано не идеально.

– У нас все сходится.

– Пол был в это время в отпуске?

– Да.

– На Хиосе?

– Так точно.

– У него там был дом?

– Если и был, то я об этом ничего не знаю.

Чейтер посмотрел в окно. На секунду его взгляд остановился на конструкции для лазанья.

– У него там что, девушка?

Том почувствовал, что Чейтер уже знает ответ на этот вопрос.

– Опять же, если и так, то мне об этом ничего не известно.

– Так какого черта он там делал?

– Вот это как раз тот самый конец, который торчит.

Тому вдруг показалось, что он слышит детский смех и крики. Он взглянул на сад за окном, но там было совершенно пусто. Чейтер задавал слишком много вопросов.

– Я слышал, ты развелся.

– Где ты об этом прочитал? В докладе министра иностранных дел?

Это вмешательство в его частную жизнь разозлило, но абсолютно не удивило Тома. Практически «фирменная» черта Джима Чейтера – интересоваться личными делами коллег. Кое-что спросить при удобном случае, послушать сплетни – а потом огорошить своими познаниями в нужный момент.

– Не помню, – ничуть не смущаясь, ответил Чейтер. – Может быть, в National Inquirer? – Он резко выпрямился, перегнулся через стол и довольно грязно ухмыльнулся. – Ну что, организуем тебе девочку, пока ты тут, а, Том?

– Сутенерствуешь на стороне, Джим? – Кажется, на доли секунды Чейтер все же сконфузился. – Спасибо, но я справлюсь сам.

Чейтер как будто бы немного обиделся – или, во всяком случае, потерял интерес к теме. Он опустил голову и немного поразглядывал поверхность стола.

– Так, значит, неисправный мотор, да?

Еще один вопрос про Хиос. Теперь Том был точно уверен, что у Кузенов есть собственная информация по происшествию с Уоллингером. Он решил рискнуть. Посмотреть, какую реакцию выдаст Чейтер, если он назовет одно имя.

– Мои люди поговорили с инженером, который работал над самолетом Пола перед взлетом, – сказал он. – С Яннисом Кристидисом.

Забавно. Чейтеру словно насильно впихнули в ухо кусочек плохих новостей. Он невольно дернулся и потрогал шею возле мочки, но тут же оправился.

– Вот как?

Слишком равнодушно. Переигрывает.

– Да. – Том решил продолжить свой бессовестный блеф. – По пути из Анкары с «сессной» случилась небольшая проблемка, и Пол попросил Кристидиса ее устранить.

– Да? – Чейтер посмотрел на часы. – Слушай, нам бы надо все это обсудить, и побыстрее. У меня еще одна встреча в одиннадцать.

– Я повторяю это с десяти часов.

– Туше, – сдался Чейтер.

– Мы можем хотя бы поговорить о Догубаязите?

Чейтер взглянул на Тома так, будто тот попытался предложить ему взятку.

– Что, здесь?

– А где тогда? Не я решил, что наша беседа должна происходить в комнате с видом на детскую площадку.

– Это Кэтрин ошиблась, – быстро нашелся Чейтер, с легкостью сваливая вину на коллегу. Так же легко он застегнул наручники на запястьях Яссина Гарани. – Она не знала, кто ты такой. И почему ты здесь. – Том промолчал. Чейтер перехватил его взгляд. – Слушай, мы не можем сейчас пойти куда-нибудь еще. Придется поговорить в другой раз.

– Когда? – Том демонстративно посмотрел на часы. – Сегодня днем? Завтра утром?

Он знал, что через пять минут после того, как он закроет за собой дверь, Чейтер будет уже наверху, на станции ЦРУ, выясняя все, что только возможно, о Яннисе Кристидисе.

– Не получится, – сказал Чейтер. – Завтра в полдень я лечу в Вашингтон, а до этого у меня все забито.

– Когда ты возвращаешься?

Чейтер в сотый раз посмотрел в окно и даже вывернул шею, как будто хотел прочитать ответ на верху высоченного забора, окружавшего сад.

– Где-то через неделю.

Кузенам определенно было что-то известно. Упрямство Чейтера без всяких ненужных слов сообщало о позиции ЦРУ по поводу дела Уоллингера.

– Мне не остается ничего иного, кроме как поверить, что у этих стен нет ушей, – сказал Том. Кто-то прошел по коридору; до них донесся обрывок фразы: «…конечно, да… шесть…» Чейтер наконец отлип от окна. – Мы ожидаем от вас доклада по делу Хичкока. Ты хотя бы приблизительно можешь мне сказать, когда мы его получим?

– В ближайшее время.

– И что это означает? Завтра? Послезавтра? Или он должен слетать с тобой в Вашингтон и обратно?

За свое остроумие Том был вознагражден улыбкой.

– Да, Том. Верно. Это займет около недели. У нас в этом деле тоже есть… концы, которые торчат, – с удовольствием процитировал Чейтер.

Встреча подошла к концу. На часах было без трех минут одиннадцать, но Чейтер, казалось, поглядывает на секундную стрелку каждые двадцать секунд.

– Могу я поговорить с Тони Ландау? – спросил Том.

Ландау – так звали офицера ЦРУ, который сопровождал Уоллингера к ирано-армянской границе.

– Разумеется, – согласился Чейтер. – Если приедешь в Хьюстон. – Том уже хотел ответить, но Чейтер занял оставшиеся три минуты сам: – Слушай. Если хочешь знать мое мнение, то мы даже не уверены, что Хичкок был в том самом автомобиле. Вся операция могла быть обыкновенным блефом. Существовал ли он вообще, этот ваш агент?

Обвинение было поистине вопиющим – не в последнюю очередь потому, что подразумевалось, будто МИ-5 одурачили и подсунули ей иранского агента-провокатора. Почему Чейтер выдвигает такие дикие теории?

– Никто не может ничего подтвердить, Том. Никому не известно, кто сидел в машине.

– Да ладно, кончай, – грубо перебил Том. – Вы, ребята, сняли все это на чертову видеокамеру.

– На видео было ничего не разглядеть. У пассажира была борода размером с чертов куст. Это мог быть кто угодно, не только Садег Мирзаи.

– Что ты сейчас пытаешься мне сказать? Что ваши агенты в Иране видели, как Мирзаи разгуливает по улицам? Что иранская разведка разыграла милую сценку, пожертвовав для этого двумя собственными сотрудниками?

– А кто сказал, что это были сотрудники? – Чейтер бросил на Тома взгляд, который можно было истолковать только как презрение к Полу Уоллингеру, сыгравшему в этой пьесе роль марионетки. – Опять же, эти люди могли быть кем угодно. Скажем, двое заключенных с пожизненным сроком, которые согласились приподнять для своих родных пару лишних баксов. – Он встал из-за стола и потер левую руку – Тому показалось, что это был след от укуса. – Слушай, все это будет в моем докладе. – Разговор явно подошел к концу. – Увидимся через неделю, Том. Не принимай все близко к сердцу.


При входе в посольство Том был вынужден сдать свой мобильный. Разумеется, бритоголовый морской пехотинец вернул его обратно, однако теперь телефон был совершенно бесполезен: у людей Чейтера (хотя вряд ли они все же стали бы это делать) был целый час на то, чтобы разобрать его на молекулы и напичкать самым современным оборудованием для прослушки, слежения и прочего. Поэтому Том зашел в кафе в трех кварталах от посольства, записал на бумажке номера Марианны и Адама, вытащил сим-карту и выбросил телефон в ближайший мусорный бак, а потом позвонил Марианне из телефонной будки на другой стороне улицы. Телефонную карточку он купил в ближайшем продуктовом магазине.

– Марианна, это Крис Хардвик.

– О, Крис!

Она почти выкрикнула это в трубку, радостно и взволнованно. Должно быть, Марианна была в конторе одна; если бы Дельфас стоял у нее за спиной, она бы ответила куда более сдержанно. Несколько минут они болтали ни о чем (Том выслушал порцию новостей о семье Марианны), а потом наконец перешли к теме виллы Шандор.

– Помнишь, ты говорила, что видела Пола Уоллингера? Как он разговаривал с кем-то в ресторане недалеко от вашего офиса?

Если Марианна и удивилась неожиданному повороту беседы, то никак этого не показала. Ответила она со своим обычным энтузиазмом:

– Да, конечно. С бородатым мужчиной.

– Да-да, точно. Что это был за ресторан? Тот, который под вашим офисом?

Марианна уже говорила ему раньше, что это был другой ресторан, но Тому нужна была какая-то отправная точка, с которой можно было выяснить все в деталях, в том числе и местоположение ресторана.

– Нет-нет. – Ну разумеется, нет. – Мне кажется, это был «Марикас».

– Как это пишется? – Будка была тесной, а улица шумной, но Том все же расслышал название ресторана и записал его. После этого оставалось только плавно закруглить беседу.

– По-моему, я как-то заходил туда выпить кофе. Утром.

– Да, – согласилась Марианна. – Вполне возможно.

Том откашлялся и задал еще ровно три вопроса о семье Марианны, не забыв и не перепутав имена ее отца и матери, а потом сделал вид, что его позвали на совещание.

– Надеюсь, мой доклад будет готов к концу недели, – бодро сообщил он.

– Наверное, ты здорово потрудился, Крис, – немного грустно сказала Марианна. Разговор – собственно, и отношения вообще – подходил к неминуемому концу. – Я бы так хотела встретиться с тобой еще раз.

Том прекрасно знал, насколько жестоко было ей лгать. В прежние времена он иногда даже испытывал извращенное удовольствие от таких простых манипуляций – но это было раньше. Умение легко и гладко врать, способность заставить одинокую женщину почувствовать себя интересной и привлекательной – вряд ли мужчина сорока четырех лет должен был гордиться такими талантами.

– Я тоже, – сказал он и тут же возненавидел себя за эти слова.

– Так когда же ты приедешь снова? И мы увидимся?

Том представил себе пустой офис, слегка разрумянившееся лицо Марианны, крики чаек за окном. «Вербовка агента – это, по сути, акт соблазнения».

– Думаю, еще очень нескоро, – ответил он, стараясь, чтобы это не прозвучало слишком холодно. – Если только выберусь в Грецию в отпуск.

– Ну… было бы так прекрасно встретиться с тобой снова. Давай… давай не терять друг друга из вида. Оставаться на связи.

– Конечно. Давай.

Том повесил трубку, вытащил из телефона карточку и закурил наконец долгожданную сигарету. Затем не спеша направился в сторону своего отеля. Возле чистенького и ухоженного городского парка он заметил еще одну телефонную будку, подождал минуты две, пока сириец в спортивном костюме закончит разговор, вошел и набрал афинский номер.

Адам Хэйдок был на месте.

– У меня есть для вас пара заданий.

– Слушаю вас, сэр.

На другой стороне улицы двое полицейских лениво проверяли права у водителей. Автомобили и мопеды они останавливали без всякой логики – так, кто больше понравится. Турция. Совсем не полицейское государство.

– Вы должны будете полететь на Хиос с командой наших технарей. А это означает, что вам нужно получить разрешение и доступ из Лондона.

– От Амелии? – спросил Адам.

– От шефа, – поправил Том.

Глава 17

Том проснулся еще до рассвета, в спальном вагоне турецкого поезда, с нестерпимой головной болью и практически последней степенью обезвоживания. Последствия бутылки Мacallan, которую они славно распили на троих с двумя турецкими бизнесменами, которые направлялись в Болгарию на трехдневную конференцию по бытовой технике. Выпив две таблетки ибупрофена и пол-литра воды, он бездумно таращился в поцарапанное окно купе – оно было рассчитано на четырех пассажиров – и отхлебывал неприятно сладкий растворимый Nescafe под мощный храп усатого вдовца, что занимал нижнюю полку.

Поезд добрался до вокзала Хайдарпаша вскоре после шести. Том застегнул сумку, попрощался с попутчиками и пересел на паром, который должен был доставить его через Босфор прямо в Каракой. В иных обстоятельствах он, наверное, ощутил бы традиционное романтическое волнение, как любой другой путешественник с Запада, пересекающий морскую гладь, чтобы добраться до одного из самых прекрасных городов мира. Но Том был расстроен и разбит, его мучило похмелье, он страшно устал, и поэтому Стамбул представлялся ему очередной точкой на карте, возможной подсказкой в квесте «разгадай загадку гибели Пола Уоллингера». С таким же успехом он мог бы направляться сейчас в Брюссель, Фритаун или Прагу. Снова бесконечные встречи в консульстве. Снова длинные телефонные разговоры с Лондоном. Много часов ему придется потратить на то, чтобы разыскать дом Уоллингера в Еникёй. Вся жизнь – в помещениях. Судя по прошлому опыту – а он у Тома был богатый, – у него не будет шанса отдохнуть, расслабиться, побродить по городу, посетить дворец Топкапы, например, или нанять лодку и пройти вдоль берегов Черного моря. Он вспомнил, как они ездили в Стамбул с Клэр. Тому был двадцать один год, и Клэр от него просто не отлипала – это было их первое лето в качестве «парочки». Пять дней они прожили в дешевом хостеле в Султанахмете, питаясь только рагу из нута и запивая его крепким турецким ракы. А несколько месяцев спустя, в вечер своего двадцать первого дня рождения, ему напомнила о себе Секретная разведывательная служба. Это было все равно что вспоминать канувшие в Лету времена. Тот двадцатилетний мальчик теперь был для него незнакомцем; Клэр гуляла по улицам Стамбула совершенно с другим человеком.

Том написал сообщение Клэр и неторопливо пошел вместе с другими туристами к Галатскому мосту. Вокруг шумело и гомонило теплое утро. Паромы причаливали к пристани, по Кеннеди-авеню мчались автомобили – восемь полос и интенсивное движение. Торговцы со своими самодельными барбекю на променаде, возле газетных и билетных киосков, предлагали желающим только что снятые с огня, дымящиеся мидии и почерневшие кукурузные початки. Том купил International Herald Tribune и решил пройти вдоль нижней части моста, предназначенной для пешеходов, и добраться до знакомого ресторана примерно в пятидесяти метрах отсюда. Над его головой, на верхнем уровне восточной стороны моста, устроились рыбаки; тонкие прозрачные лески их удочек, свисавшие прямо перед окнами ресторана, были практически незаметны на фоне ярко-белых облаков и серебряных вод Босфора. Молодой небритый официант провел Тома к столику рядом с группой туристов-немцев, которые пили чай из стаканов и увлеченно разглядывали складную карту Турции. Усевшись на стул, Том сразу же показал на фотографию яичницы в заламинированном меню на пяти языках. «С жареной картошкой?» – с улыбкой спросил официант, и Том энергично закивал. Надо было плотно поесть, чтобы похмелье отступило.

И только здесь и сейчас, пока Том сидел за столиком ресторана, глядя на неспокойное море, корабли и лодки, дальние берега Азии, город наконец стал словно бы раскрываться перед ним. Романтика и магия древнего Константинополя. Теперь Том снова чувствовал себя самим собой. На юго-востоке, над минаретами Святой Софии, кружили птицы; а если посмотреть на север, то можно было увидеть причалы и скученные домики Галаты, залитые солнцем. Том выпил двойной эспрессо, выкурил сигарету Winston Light и прочитал все статьи-хедлайнеры. Внезапные порывы ветра комкали газетные листы. К стене был пришпилен рекламный постер, расхваливающий красоты Каппадокии. Он вытер с тарелки остатки желтка кусочком мягкого белого хлеба, заказал вторую чашку кофе и попросил счет.

Через час Том уже входил в холл Grand Hotel de Londres, одного из старейших отелей Стамбула в двух шагах от британского консульства. Холл был небольшим и приглушенно освещенным, с красным ковром на полу, и там не было никого, кроме уборщицы, которая протирала картину в раме, висевшую у лестницы. Том подошел к стойке ресепшен и позвонил в колокольчик. На его призыв явился молодой человек весьма внушительных объемов; до этого он сидел в кабинете с незаметной коричневой дверью. Том зарегистрировался под своим собственным именем, передал администратору свой потрепанный паспорт и втиснулся вместе с сумками в лифт. Из окна номера открывался вид на Бейоглу; совсем вдалеке мерцала тонкая полоса огней Золотого Рога.

Около одиннадцати, приняв душ, побрившись и проглотив еще две таблетки болеутоляющего, Том спустился вниз. В консульство ему нужно было подойти не раньше чем после обеда, и он решил дочитать книгу «Меня зовут Красный» в баре отеля. На лестнице он обогнул ту же самую уборщицу; теперь она добралась уже до второго этажа и благоговейно протирала застекленную фотографию Ататюрка.

Он услышал их голоса задолго до того, как увидел. Певучая, мелодичная речь с переливами смеха и безупречно выстроенные фразы с идеальным произношением и интонациями. Его коллега и его давняя приятельница – неожиданно не в Лондоне, а здесь, причем в том же самом отеле, что и он.

Амелия Левен и Эльза Кассани сидели друг напротив друга на изукрашенном узорами диване в лаунже, и всем посторонним, наверное, казалось, что это мать и дочь, которые только что вернулись с экскурсии в Султанахмет. Том сразу же ощутил царящую между ними ауру гармонии и полного взаимопонимания. Это слышалось в голосе Амелии, в особых нежных нотках, которые проскальзывали только в разговорах с близкими, доверенными друзьями. Эльза явно восхищалась Амелией и преклонялась перед ней, но при этом вела себя совершенно непринужденно. Том не заметил ни нервозности, ни чрезмерного почтения; наоборот, Эльза была даже немного озорной и шаловливой. На столе перед ними стояли два стакана чая на маленьких белых блюдечках и коробка с турецким шоколадным печеньем, очевидно купленная в ближайшем магазинчике.

– Надо уже завязывать с этими неожиданными встречами, – громко сказал Том, направляясь к ним.

Амелия подняла голову и улыбнулась шутке; Эльза обернулась и – Том видел это совершенно точно – едва сдержалась, чтобы не выругаться, как в прошлый раз. «Tua madre!» – так и читалось в ее глазах.

– Я уже думала, куда ты запропастился. – Амелия взглянула на часы. – Эльза сказала мне, что ты должен прибыть ночным поездом.

– А я думал, ты в Лондоне, – в тон ей ответил Том.

Он не мог понять, чего в нем больше – радости от ее присутствия здесь или раздражения из-за того, что Амелия снова не сочла нужным поделиться с ним какой-то информацией. Они поцеловались. Тут же появился официант с вопросом, не желает ли джентльмен чего-нибудь выпить. Том заказал чай и сел рядом с Эльзой. Интересно, когда наконец кто-то из них сподобится сказать ему, какого черта здесь происходит.

Глава 18

Час спустя он получил ответ на свой вопрос. Амелия предложила Эльзе остаться поработать в отеле, а Тому – прогуляться вместе с ней по городу. Иногда они держались за руки, иногда их разделяла толпа пешеходов на улице Истикляль. На Амелии была косынка с цветочным рисунком и твидовый пиджак с кожаными заплатами на локтях. Том подумал, что в таком виде она похожа на фрейлину королевы из Сандрингемского дворца, но он был не в том настроении, чтобы ее поддразнивать. Сам Том был одет повседневно, в свитер и джинсы. Он много курил и без остановки задавал Амелии вопросы.

– Ты не сказала мне, что в обломках самолета нашли сим-карту.

– Я много чего не могла тебе сказать, Том.

Как всегда, ее реакция была абсолютно загадочной. Элегантно одетый турок с поблескивающим золотым браслетом на руке и в начищенных коричневых туфлях-брогах сидел на пластмассовом стуле у витрины своей лавочки. За стеклом, в маленьких деревянных коробочках, были разложены разноцветные мотки шерсти. Он играл на лютне и пел печальную песню. Рядом с ним сидел мальчишка в майке с эмблемой футбольного клуба «Бешикташ» и ел претцель.

– Как все прошло в Анкаре? – спросила Амелия, пристально вглядываясь в лицо Тома.

Видимо, у нее все же есть причины для такой уклончивости, заключил он. Что же касалось Анкары, тут он даже не знал, с чего начать. Поведение Чейтера в посольстве было намеренным оскорблением Тома с его неопределенным положением в структуре и одновременно отказом помогать МИ-6 в расследовании гибели Уоллингера. Начинать с этого Тому не хотелось. Разговаривая с Амелией, он должен был помнить, что она мысленно делит сказанное им о Чейтере надвое, поскольку Том, по ее мнению, мог быть предубежден против человека, который разрушил его карьеру. Действительно, ему хотелось, чтобы Чейтер что-то скрывал. И Амелия это знала.

Поэтому Том стал рассказывать о долгих часах, проведенных на станции МИ-6, удивляясь тому, как много спрашивает его Амелия о деталях, перепроверяет факты, чтобы точно удостовериться, что он не забыл ни одной подробности из всего того моря телеграмм и файлов, которые Том разбирал в кабинете Уоллингера. Беседуя, они дошли до площади Таксим и повернули обратно на Истикляль, остановившись на минутку у книжного магазина. Там продавалась литература на английском, и Амелия купила «Команду соперников», «потому что все это сейчас читают», как пояснила она. Когда, наконец, вопросы о Хичкоке закончились, Том вернулся к сим-карте.

– Кто разбирал обломки? Кто нашел телефон?

– Турецкие власти. Там работал и наш человек под прикрытием «близкий друг семьи». Ему удалось достать телефон и привезти его в Лондон.

– И?..

Они остановились. Амелия поправила косынку и развернулась на сто восемьдесят градусов, лицом к северу, глядя на широкую улицу. Они стояли метрах в шести от российского консульства. При обычных обстоятельствах Том непременно пошутил бы на эту тему – интересное сов падение, – но сейчас ему не хотелось отвлекать Амелию от ее мыслей.

– Там есть номера, которые мы все еще пытаемся отследить.

– И что это значит?

– Это значит, что говорить пока не о чем. Слишком рано.

Ну конечно. Даже такому сотруднику, как Томас Келл, другу, которому можно доверять целиком и полностью, Амелия не хотела открывать ни на йоту больше информации, чем требовал данный разговор. Она обращается с ним как с второсортным детективом! Том внутренне разозлился, но сдержался. «Слишком рано» – это означало, что Эльзе или одному из ее подручных удалось выудить из симки нечто, что представляло несомненный интерес для разведки (иначе об этом вообще бы никто не упомянул), но по другой линии, не связанной с расследованием Тома. Амелия сообщала только то, что нужно было знать ему. Он взглянул на окна консульства на втором этаже. Интересно, похаживает ли по улице кто-то из русских – так, на всякий случай. Том вдруг почувствовал то же разочарование, что и после встречи с Чейтером. Одно дело – препятствие в расследовании; совсем другое – когда к тебе так «обходительно» и осторожно, даже покровительственно, относится твой друг.

– Возможно, вы выясните, что один из телефонных номеров принадлежит бывшей сотруднице венгерской разведки Сесилии Шандор.

Это было жестоко, но Том хотел причинить Амелии боль.

– Кому?

Он обнял ее за плечи, стараясь увести с улицы куда-нибудь в сторону, и заметил, как Амелия невольно поежилась. Она уже знала, что Том собирается сообщить ей дурную новость.

– Это с ней Пол был на острове.

– На Хиосе?

– Да.

Он позволил Амелии усвоить, как бы впитать в себя то, что сейчас ей сказал. Она довольно быстро оправилась; но Том видел, что за эти несколько секунд она как бы отрешилась и от густой толпы на Истикляль, и от смеха проходящих мимо парочек, от уличного шума, веселья и музыки.

– Они встречались?

– Похоже на то.

– Она оставила цветы и записку на похоронах. Она же арендовала виллу на острове. Они провели там примерно неделю.

Амелия зашагала быстрее и резче, словно старалась убежать от слов Тома.

– Откуда ты знаешь, что Шандор служила в венгерской разведке?

– Ты знаешь человека по имени Тамаш Метка? – Амелия покачала головой. – Мой старый контакт из Буда пешта. Я познакомился с ним в Лондоне лет десять назад. Попросил его проверить имя. Ей лет тридцать пять. Ушла со службы в 2009-м, чтобы открыть свой ресторан в Хорватии. До этого, по сведениям Метки, участвовала во многих операциях с нами, в том числе и с «травяными юбками». – «Травяными юбками» в Секретной разведывательной службе давно прозвали МИ-5. – Может быть, стоит проверить, не участвовала ли она в совместном деле с Полом. Возможно, так они и встретились.

– Возможно, – пробормотала Амелия.

Том хотел сказать ей о фотографии, чтобы немного подбодрить. О том, что Пол держал ее фото в книге рядом со своей кроватью, вплоть до дня своей смерти. Но есть ли в этом смысл? – подумал он. Амелия быстро найдет способ справиться со своими чувствами. Он знал, как цинично и эффективно она умела отделять голову от сердца. Именно так она прожила тридцать лет со знанием, что отдала своего единственного сына на усыновление чужим людям. Амелия разложила свои эмоции по разным ящичкам внутри головы и заперла их. Она рационализировала собственную боль. В то же время Том неожиданно подумал – если Уоллингер хранил фото Амелии десятилетней давности в книге на ночном столике, то что же хранила она в память о нем?

– Я так понимаю, что ты попросил Адама Хэйдока проверить инженера, который работал над самолетом Пола?

– Именно.

– И проверить съемки с камер видеонаблюдения на Хиосе? Я ничего не путаю?

Том объяснил, что некто видел, как Пол разговаривал с бородатым мужчиной в ресторане в гавани. Он хотел также ввернуть свою теорию о том, что Пол был с Джимом Чейтером, но ни к чему было давать Амелии возможность назвать это «полным абсурдом».

– Кто его видел?

– Сотрудница из фирмы, которая сдала виллу Шандор. Марианна Димитриадис.

– Он был американец?

– Понятия не имею, – признался Том. – Она не разобрала акцент.

Они дошли уже до южного конца Истикляль. По бульвару катился маленький красный трамвайчик; двое мальчишек, хохоча, прицепились к нему сзади. Том уронил сигарету и вдруг почувствовал, что ему очень жарко. Он снял свитер.

– На первый взгляд все выглядит так, будто Пол просто скрывал все от Джозефин. В смысле свою интрижку. – Амелия коротко фыркнула. – Но были ли у него иные причины находиться там? Деловые?

– Это я тебе говорила. Никаких операций…

– Это был риторический вопрос. Может быть, он встречался с агентом, о котором никто не знал? По своим делам?

Том сообщил, что Пол спрятал паспорт, кредитные карточки и телефоны после того, как приземлился на Хиосе. Слишком много конспирации для «грязного уик-энда».

– Возможно, он просто не хотел, чтобы я об этом знала.

Про себя Том восхитился прямотой и смелостью Амелии. Не в последней степени потому, что она избавила его от необходимости делать такие предположения самому.

– О, да ладно, – наигранно легким тоном произнес он. – С каких это пор вы перестали быть парой?

– Мы никогда не были парой, Том.

Это заставило его замолчать. Уличный кот осторожно пробирался между колесами припаркованного грузовика. Переулок был сплошь застроен лесами, и откуда-то доносился сильный запах жареной рыбы. Том подумал, что кот, наверное, старается определить, где же источник этого восхитительного аромата.

– Ты не голоден? – спросила Амелия.

Ей тоже стало жарко; она сняла жакет и перекинула его через руку. На другой стороне улицы как раз находился большой, ярко освещенный ресторан. Повара в белых передниках орудовали щипцами и разливательными ложками в больших металлических контейнерах с едой, выставленных в витрине. Место, судя по всему, было дешевым и популярным; большинство столиков было уже занято.

– Как насчет вот этого? – предложил Том.

В переулке заработал отбойный молоток.

– Отлично, – ответила Амелия, и они вошли внутрь.

Глава 19

Выбор столика говорил сам за себя. Вместо того чтобы сесть на свободные места рядом с окном, откуда открывался чудесный вид на Истикляль, Амелия предпочла забиться в самый шумный угол ресторана, рядом с дряхлым турком, у которого был слуховой аппарат. Даже если он и говорил по-английски или понимал устную речь, вряд ли сумел бы расслышать хоть слово из их беседы – и еще менее вероятно, что этот старикан кинется в НРО, чтобы доложить о разговоре Тома и Амелии.

Том заказал ягненка с картофельным пюре, Амелия – баранье рагу с гарниром из протертых баклажанов, который походил на детское питание. Через пару минут оба согласно заявили, что еда отвратительная, но, беседуя, все равно продолжали есть, запивая ее газированной мине ралкой.

– Ты не рассказал мне о встрече с Джимом Чейтером, – заметила Амелия.

– Решил, что лучше дождаться полнолуния, – пошутил Том. – Почему ты не сказала мне, что он здесь?

Она снова продемонстрировала свою фирменную невозмутимость – не торопясь с ответом, поправила рукава блузки. Том почувствовал, как в нем снова нарастает раздражение.

– Я полагаю, во всем этом безумии все же есть какая-то логика? Метод?

– Прости, что ты сказал? – Тон Амелии ясно говорил: ты ведешь себя дерзко и вызывающе без веских причин.

– Почему ты об этом даже не упомянула? И почему ты спросила меня о нем только сейчас?

– Ты же выслал доклад вчера вечером, так?

– Ты уже просмотрела?

Удивительно, но Амелия не читала его отчета о встрече с Чейтером и Мойзес, что он послал в Лондон вскоре после того, как закончил с поручениями Адаму Хэйдоку в Афинах.

– Я хотела услышать все из первых уст, – объяснила она. Как будто собиралась таким образом сделать Тому комплимент.

– Ну, вот тебе уста, пожалуйста, – заметил Том, впиваясь в кусок хлеба.

Чтобы не выглядеть предвзятым, Том постарался воспроизвести все детали «саммита» максимально точно и без эмоций: монолог мисс Мойзес, речь Чейтера, явно рассчитанную на то, чтобы фактически не сказать ничего, его грубую и резкую реакцию на вопросы о Хичкоке. Когда дело дошло до Янниса Кристидиса, Том сказал Амелии лишь то, что это имя Чейтеру было уже знакомо.

– Яннис Кристидис, – медленно повторила она. – Это тот самый, о котором ты попросил Адама накопать побольше информации? – Совершенно очевидно, это ее заинтересовало. – Ты правда думаешь, что Джим уже слышал это имя? Он его точно узнал?

Том понял, что здесь нужно двигаться очень осторожно. Если выдать Амелии всю правду, это будет звучать как прозрачный намек, что ЦРУ недвусмысленно замешано в аварии самолета Уоллингера. А это стало бы уже серьезным обвинением.

– Не могу утверждать, – с сомнением в голосе сказал он. – Но что-то такое почувствовал. Может быть, я просто спроецировал…

– Спроецировал что?

Том бросил на нее быстрый взгляд. Прошел уже не один месяц с тех пор, как они разговаривали о произошедшем тогда, в Кабуле.

– Слушай. Ты знаешь, я принимал решения, о которых теперь очень сожалею, и…

– Хорошо, хорошо, – оборвала его Амелия, как будто Том заговорил о чем-то неприличном. Злясь на себя за свое постоянное желание все объяснить, рассказать, почему поступил именно так, и еще больше на Амелию, он замолчал. Повисла тяжелая пауза. – Господи боже, Том, – не выдержала она. – Ну не веди себя так, я умоляю. Я просто не хочу, чтобы разговор ушел в сторону. Мне нужно знать, что на уме у Чейтера.

– Зачем? – быстро спросил Том.

– Потому что у меня на его счет тоже большие сомнения.

Это было необычайно важное замечание, и Том уцепился за него, как собака за кость.

– Что ты имеешь в виду?

Амелия отодвинула тарелку в сторону. Ее тут же унес подлетевший официант. Она промокнула губы салфеткой и посмотрела в окно.

– Ты не задал мне самый очевидный вопрос, – сказала она, наблюдая за ребенком, который делал медленные неуверенные шажки по тротуару.

– Самый очевидный? Это какой же? Почему у тебя тоже сомнения? Что в итоге мы имеем на сегодняшний день?

Амелия повернулась и взглянула ему в лицо.

– Почему я здесь и что я здесь делаю? – Ее тон был странно мелодраматичным. Пожалуй, в нем была даже некая доля паники. Том напомнил ей, что именно этот вопрос он ей и задал сразу же, как только увидел в лаунже отеля. Но Амелия, пребывая в странном расположении духа, уже не в первый раз проигнорировала его слова.

– О’кей. Почему ты в Стамбуле? Что-нибудь происходит в Сирии?

Она снова отвернулась к окну. Они оба постоянно посматривали на тех, кто входит в ресторан, – вдруг попадется лицо, которое уже встречалось; окидывали взглядом самые очевидные наблюдательные пункты на другой стороне улицы. Но дело было не в конспирации. Что-то беспокоило Амелию. Она будто взвешивала все за и против – посвятить Тома кое во что еще или нет?

– Мы потеряли еще одного.

– Что?!

– В Тегеране. В понедельник. Взрыв.

Том видел новости и заметки в газетах и полагал, как любой обыватель, что убийство было делом рук МОССАДа.

– Тот парень в машине? Ученый? Он был нашим агентом?

– Агентом Пола, да. Кодовое имя Эйнштейн.

– Господи. – Завербовать ученого, связанного с программой «иранских центрифуг», было невероятной удачей для Уоллингера и МИ-6; потерять его равносильно удару в солнечное сплетение. – Кто же его достал?

Амелия пожала плечами и отвела глаза. Или она знала все, но не могла сказать, или – куда более вероятно – не имела ни малейшего представления и не хотела выдвигать пустые предположения.

– Суть в том, что мы потеряли Хичкока три недели назад, затем Пола – он погиб в авиакатастрофе, а вслед за ним, в понедельник, – Эйнштейна. За это время мы потеряли больше наших, чем за семь лет в Аф-Паке[16]. – Том продолжал есть; маленький кусочек кости застрял у него в зубах, и Амелия деликатно отвернулась. – Ты проглядывал телеграммы Пола, его документы, файлы. Может быть, что-то привлекло твое внимание?

– То есть?

– Возможно, что-то показалось тебе странным, необычным. Что угодно. Его слова, поступки и так далее.

– Во всем, что я видел, не было ничего такого, – честно ответил Том. – Все тихо-мирно, все довольно заурядно. Записями Пола по работе с агентами занимался Дуг Тремэйн – передавал резидентов Уоллингера другим офицерам. Не было смысла поручать это мне, потому что я здесь все равно ненадолго и никакой оперативной роли в этом деле мне сыграть не доведется.

Старик за соседним столиком – теперь он ел фруктовый салат – издал странный захлебывающийся звук, как будто ответ Тома его одновременно и возмутил, и разочаровал. Амелия собралась было что-то сказать – и снова закрыла рот.

– Боже мой, да скажи уже наконец, – не выдержал Том. – Ты весь вечер будто сама себя одергиваешь.

– Что, если я предложу тебе пост главы отделения в Анкаре?

Это была настоящая работа мечты. Его репутация восстановлена, в жизни снова появится смысл и понимание, куда двигаться дальше. И тем не менее Том не испытал восторга и душевного подъема, хотя, по идее, должен был бы взлететь от счастья. Он был достаточно самоуверен и не сомневался, что заслужил пост ничуть не ниже этого, но в предложении Амелии крылось некое предостережение или знак. С какой стати шефу брать на себя нешуточную ответственность и назначать его главой анкарского отделения, если она не попросила ничего взамен?

Где же quid pro quo?[17]

– Это очень, очень большая честь, – уклончиво сказал Том и осторожно положил ладонь на руку Амелии. Он вроде бы благодарил ее, но в то же время не говорил ни да, ни нет.

– Тебе это интересно? – спросила она и пристально посмотрела на него, склонив голову, как будто из-под очков. – Ты представляешь себя здесь, на этом месте? Года на три-четыре?

– Почему бы и нет.

– Хорошо, – удовлетворенно сказала она. И тут же вернулась к тому, что ее тревожило, как будто тему назначения Тома они уже обсудили и закрыли. – Тебе не встречалось такое имя – Эбру Эльдем?

Дряхлый турок поднялся со стула, так и не доев фруктовый салат. Том машинально проводил его взглядом, но мысленно он был в кабинете Пола, просматривал файлы и телеграммы, пытаясь выделить это имя среди сотен других.

– Журналистка? – почти наугад сказал он, но Амелия неожиданно кивнула. Том стал вспоминать дальше. – Арестована несколько недель назад, – медленно произнес он, припоминая детали. – Обычная турецкая история. Кто-то выступает с критикой Эрдогана, и на него вешают ярлык террориста. Все просто: раз – и в тюрьме.

– Да, это она.

– И что с ней?

– Она была американским агентом.

– Интересно.

Этот ланч оказался полным самых разнообразных сюрпризов.

– Ее завербовал твой старый друг Джим Чейтер. Когда ее арестовали, он еще жаловался Полу.

– Это Пол тебе сказал?

– Да. По его словам, это уже третий агент Кузенов, которого бросили в тюрьму.

– И все турки?

– Да.

– Эта Эльдем… она политический обозреватель?

Если Амелия и удивилась тому, что Том помнит даже такую второстепенную деталь биографии Эбру Эльдем, то она никак этого не показала.

– Да. Пишет для Cumhuriyet.

– Да, но ведь это здесь в порядке вещей, – заметил Том. – На данный момент в Турции сидят в тюрьме восемьсот журналистов. Это даже больше, чем в Китае.

– Неужели? – Амелия немного задумалась. Статистика действительно была потрясающей. – Что ж. Еще мы потеряли научных сотрудников. И студентов. У нас был неофициальный источник из правительственных кругов, который контактировал напрямую с Полом; так вот, он потерял свой собственный, еще более важный источник в ЕС. Его уволили всего через полгода после того, как взяли на работу.

Подобно тому как перед началом болезни человек ощущает неопределенный физический дискомфорт, Том вдруг тоже почувствовал, что Амелия собирается сказать ему нечто крайне неприятное, что принесет с собой кучу проблем. Будет ли это то самое «услуга за услугу» или нечто касающееся Пола? Продолжать разговор в ресторане стало неудобно – к освободившемуся столику как раз пробиралась молодая мамочка с ребенком, – и поэтому Амелия решительно встала, надела жакет и повела Тома к выходу. Некоторое время они шли молча. Мощеная улица, к востоку от Галатской башни, была совершенно пустынна. Наконец они заговорили снова.

– То, что я хочу тебе сообщить… Я делюсь с тобой этим как с другом. – Амелия посмотрела на Тома и одним только взглядом дала понять, что просит совершенной конфиденциальности.

– Конечно. – Он положил руку ей на спину. В этот раз никакого внутреннего сопротивления он не заметил.

– Я думаю, что в последние недели перед уходом Саймон Хэйнес выпустил из рук вожжи.

– Продолжай.

– И на мой взгляд, много чего ускользнуло от его внимания. В то время когда власть фактически переходила ко мне, я была ошеломлена и поглощена тем, что происходило с Франсуа (Амелия имела в виду похищение и освобождение из заложников своего сына), и тоже не заметила того, что теперь кажется очевидным. – Амелия свернула на узкую, безлюдную улочку, на которой был настоящий потоп из-за прорвавшейся трубы. Вода, яростно бурля, изливалась из стены дома и по правой стороне дороги потоком стекала вниз. – За четыре года был подорван целый ряд совместных операций с Кузенами. Хичкок и Эйнштейн – это были самые яркие провалы, спору нет, но кроме этого были еще целых три года срывов и осечек. В Лондоне, Соединенных Штатах, в Турции, Сирии, Ливии и Израиле.

– Подорваны? Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду, что статистика работает против нас. Я имею в виду, что слишком многое – и слишком часто – вдруг начинало идти неправильно. Я просмотрела историю и цифры, и вот вывод: мы теряем слишком много агентов и упускаем огромное количество стратегических возможностей.

– Думаешь, есть утечка?

Каждый шпион в мире надеется, что ему никогда не придется задавать этот вопрос. Самым глубинным, параноидальным страхом каждой секретной организации, самым страшным ее ночным кошмаром был крот. Филби. Блейк. Эймс. Ханссен. С каждым поколением появлялись все новые и новые имена. Предатели порождали предателей. Целый класс бюрократов кормился за счет собственного существования, играя на страхе и двуличии. Амелия, которая тут же поняла, о чем думает Том – для этого ей хватило одного-единственного взгляда, – неожиданно попросила у него сигарету. Сигарету! Он помог ей прикурить, и они пошли дальше.

– В чем тут штука, я не знаю, – призналась она. – Но не думаю, что это нечто техническое.

Это лучше или хуже? Предательство одного отдельно взятого человека причиняло большую боль, но – по иронии – гораздо меньше вреда, чем засвеченный источник коммуникации. Если бы, скажем, иранцы или русские сумели внедриться в систему телеграмм МИ-6, с секретной службой было бы покончено раз и навсегда. В то же время если в организации завелся крот, то его или ее рано или поздно можно было вычислить. Это был лишь вопрос времени.

– Мне нужно вести себя чертовски осторожно. – Амелия держала сигарету кончиками пальцев и вдыхала дым, словно отличница-староста из шестого класса. – Я проверила и перепроверила все по несколько раз. Все компьютеры, телеграммы, имейлы… да просто все. Поменяла пароли. Клавиатуры. Это была не работа, а чертовы авгиевы конюшни.

– Я не знал, – сказал Том и пошевелил плечом – у него вдруг почему-то свело руку. – И утечка продолжается?

– И утечка продолжается. – Амелия швырнула сигарету в разноцветную от разводов масла лужу. Она затянулась всего раза два, не больше. – У нас есть имена, которые встречаются в данных обеих разведок.

– Из наших или не из наших?

– Из тех и из других.

– Сколько?

– Много. Слишком много. Дюжины по нашу сторону Атлантики и дюжины по ту. Я могу заниматься расследованием, пока мне не стукнет девяносто. По сравнению со мной Энглтон[18] будет выглядеть спокойным, уравновешенным парнем, для которого права человека – святое.

Они свернули за угол. Двое мужчин играли в нарды за маленьким столиком у входа в магазин обуви. Один из них оглядел Амелию с головы до ног и улыбнулся, словно одобрил присутствие такой красивой и элегантной женщины в своем ничем не примечательном квартале. Амелия – всегда политик – улыбнулась в ответ.

– Слишком много подозреваемых, – продолжила она. Ее голос был тусклым и каким-то безжизненным. – Крот может быть в Госдепартаменте. В Лэнгли. Господи, да даже в самом Белом доме. – По мере того как они отдалялись от обувного, стук костей становился все тише и тише. – Но…

– Но… – продолжил Том.

Корабль в Босфорском проливе дал длинный, протяжный гудок. Звук был похож на стон.

– Но есть люди, которыми я занялась бы плотнее. Четверо, если быть точным. И один из них – Дуглас Тремэйн.

Том подавил в себе инстинктивный порыв сказать, что она ошибается и что Тремэйн – человек вовсе не из породы предателей. Но промолчал, зная, что как раз такие мысли – ахиллесова пята любого шпиона или охотника за шпионами. Подозреваемым может быть каждый.

– Дуг?

– Боюсь, что да. – Амелия опять сняла жакет и перекинула его через руку. – Еще один – то есть одна – с нашей стороны – это Мэри Бегг.

– Никогда о ней не слышал.

– Она работает в отделении, занимающимся Ближним Востоком, на Воксхолл-Кросс. Перебралась к нам из МИ-5 сразу после того, как ты ушел. Она много чего видела. И во многом принимала участие. Вполне вероятно, что это она.

– А другие – они янки? – спросил Том и ревниво подумал, уж не стала эта Бегг его вполне полноценной заменой.

Амелия кивнула.

– У меня команда в Техасе. В Хьюстоне. Очень тщательно проверяют Тони Ландау. Его отпечатки буквально везде – на деле Хичкока, на деле Эйнштейна. И у него был доступ к большей части файлов, связанных с проваленными агентами.

– К большей части, – с нажимом повторил Том.

Удовлетворенная тем, что он это заметил, Амелия кивнула.

– Он ничего не знал об Эльдем. О ней почти никто не знал.

Том уже знал, что сейчас скажет Амелия. Что об Эльдем было известно Чейтеру и что он, возможно, сдал ее туркам. Потом она попросит его покопаться в лэптопах Чейтера, в его телефонах, ходить за ним повсюду – даже в ванную, спать у него под кроватью и так далее. Ему предоставлялась возможность отомстить за Кабул.

– Поэтому ты тут, – сказала Амелия. Точно как он и ожидал. – У Кузенов здесь молодой офицер. Райан Клекнер.

– Клекнер, – несколько озадаченно повторил Том. Этого имени он никогда не слышал.

– У него был тот же доступ к информации. Он ходил на те же встречи. За Бегг мы присмотрим, и у меня есть кое-что на Тремэйна. Я хочу, чтобы ты занялся Клекнером. У тебя будет все, что нужно, чтобы дать правильную оценку его поведению и либо исключить его из числа подозреваемых, либо убедиться в его вине.

Том кивнул.

– За две недели до того, как Пол улетел на Хиос, и за неделю до Догубаязита он приезжал в Лондон. Я сказала ему то же, что сказала сейчас тебе.

– Пол был в курсе того, что у нас крот?

– Да.

– А американцы? С ними ты тоже поделилась своими подозрениями?

– Господи, нет, конечно. – Амелия передернула плечами, как будто по спине у нее пробежала дрожь. – Пойти к Кузенам с таким вот обвинением? Тогда все будет прикрыто в мгновение ока. Никаких совместных операций. Ни одного шанса на получение нужной информации. Все пойдет прахом – все те доверительные отношения, которые мы по кусочкам выстраивали после Блейка и Филби.

– То есть Пол был единственным, кто знал?

– Подожди. – Амелия подняла руку. Они дошли до самого подножия холма. Галатский мост, на котором было полно людей, виднелся теперь на юго-западе. На Кемеральти-Каддеси машины шли сплошным потоком. – Я должна быть с тобой предельно честной. Положа руку на сердце я не могу сказать, что Пол абсолютно вне подозрений. – Том видел, что ей больно, и знал, каковы будут последствия, если окажется, что кротом был Уоллингер. – Но мы обязаны это остановить. Нужно узнать, по какому каналу утекает информация. Мне пришлось приостановить почти все совместные операции, обмен информацией, резко сократить количество докладов. Кузены не понимают почему и начинают волноваться. Это касается всего, что мы делаем в Турции, в Сирии, с иранцами, с израильтянами… Я не могу двигаться дальше, пока мы не разберемся с этой проблемой. – Говоря, Амелия словно рубила воздух ладонью. – Тебе надо сильно постараться и получить все ответы побыстрее, Том. – Она сжала руку в кулак. – Если мы не нароем ничего на Клекнера, мне придется обратиться к американцам. И очень скоро. А если крот – это один из нас…

– Занавес, – закончил Том.

Минуту они стояли молча.

– А что Пол говорил на этот счет? – спросил Том.

Амелия немного удивилась.

– Он согласился в этом покопаться. Сказал, что не доверяет Клекнеру и ему не нравится Бегг. Дескать, что-то с ней не так. Мы договорились никогда не обсуждать это с помощью наших обычных каналов. Никаких телеграмм, телефонов и так далее.

– Ну разумеется. – Том подумал, что Амелия собирается продолжить, но она молчала. Просто смотрела на линию горизонта за минаретами, окружавшими Золотой Рог. – И?.. – подтолкнул он.

Амелия обернулась. Ее глаза застилали слезы.

– И больше я его никогда не видела.

Глава 20

На пляже никого не было.

В полном одиночестве Яннис Кристидис сидел на влажном песке и слушал, как волны тихо накатывают одна за другой. Он ни о чем не думал – его мозг был практически парализован алкоголем. Было два или три часа ночи; он уже давно потерял счет времени. Покопавшись в кармане рубашки, он достал скомканную пачку «Ассос» и неловко вытряхнул на песок сразу три сигареты. Две из них тут же подхватил ветер. Третью Кристидис поймал и сжал губами. Потом полез в карман штанов за зажигалкой.

Последняя сигарета приговоренного. Он даже не чувствовал вкуса табака. От первой затяжки его голова запрокинулась, и он увидел черное небо и мигающие, двоящиеся в глазах звезды. Затем выдох – и Кристидис наклонился вперед и со стоном повалился набок.

Он заставил себя встать. Оперся кулаком в землю и сел прямо. Снова посмотрел на воду, на черную ночь, на силуэт рыбацкой лодки, маячившей метрах в пятидесяти от берега. Это был его остров. Это была его жизнь. Это было его собственное решение, и ошибка оказалась слишком большой, а стыд и вина – невыносимыми. У него было все для того, чтобы жить, и при этом совершенно незачем жить.

Теперь он был уверен, что сделает это. Кристидис сунул сигарету в рот и обеими руками принялся копать песок, как будто собака, которая собирается припрятать кость. Песок был густой и тяжелый, горка росла, и вскоре он забросал себя по самые колени.

В детстве он играл на этом самом пляже.

Сигаретный дым вдруг обжег ему горло, и Кристидис закашлялся. От порыва ветра заслезились глаза. Он выплюнул сигарету. По подбородку побежала струйка слюны, и он вытер ее рукавом. Затем ощупал свои промокшие брюки, вытащил бумажник и бросил его в выкопанную яму. Туда же полетели часы и обручальное кольцо. Потом Кристидис принялся кидать песок обратно в яму. Звук волн внезапно стал громче, словно прилив заторопился к берегу, чтобы унести его с собой. Должно быть, просто несколько минут назад по проливу прошел корабль. Это Яннис пока еще осознавал. Возможно, он не был так пьян, как думал.

Он похлопал по песку, заравнивая яму, поднялся на колени, потом, пошатываясь, встал. Он даже не знал, зачем только что закопал свои личные вещи на пляже. Наверное, затем, чтобы его смогли опознать. Чтобы знали, что его больше нет, что он ушел. Иначе пройдет всего пара часов, и кто-нибудь обязательно подберет и бумажник, и кольцо, и часы. Кристидис стащил с себя брюки вместе с трусами, потом рубашку. Кинул пачку сигарет на песок. Прыгая на одной ноге, он снял носок, затем другой. «Почему я вообще в носках? – вяло подумал он. – Почему все еще не снял их?» В голове вдруг стало черно и пусто от шума моря, от ночи и от страха. Он боялся того, что собирался совершить.

Кристидис сделал неуверенный шаг вперед и споткнулся. В глубине души он все еще надеялся, что кто-нибудь заметит его и остановит, не даст ему двинуться дальше. Но никого не было. Он вошел в воду и почувствовал, как песок опускается ниже, что он идет по отлогому склону. Вода доходила ему уже до груди. Море ворвалось в рот, и он невольно стал отплевываться и жадно хватать воздух. Повинуясь инстинкту, он поплыл. Дальше от берега. Двигаться.

И алкоголь, и страх сразу же выветрились. Он миновал лодку, направляясь прямо в открытое море. Огибая корму, он едва не дотронулся до нее, но сдержался, понимая, что если сделает это, то уже не отпустит ее. Так что он проплыл мимо, затем оглянулся и посмотрел на мягко покачивающийся силуэт. Пляж был черный и коричневый одновременно, и у него уже не хватало дыхания. Он мельком подумал о своей одежде там, на берегу, на твердом мокром песке и о закопанном бумажнике рядом. Все это уже прошлое. Его жизнь – прошлое.

Он энергично работал руками, то и дело оглядываясь на Хиос. В уши заливалась соленая морская вода. «Не будь трусом, – сказал он себе. – Не возвращайся к тому, что ты уже пережил». Он старался повернуться к своему стыду спиной; окружить его непреодолимой стеной. Он думал, что время все поправит, все залечит. Все забудется. Но все оказалось не так.

Он с новой силой поплыл вперед. На восток, к побережью Турции, все дальше и дальше от Хиоса. Теперь он уже действительно сильно устал. Стало холодно, его затрясло. Это хороший знак, он знал. Море в конце концов забирает его себе.

Глава 21

Том был уверен, что это не Тремэйн. О Ландау и Бегг он не знал почти ничего. Ему хотелось намекнуть Амелии, что Чейтер, скорее всего, имел такой же, если не больший, доступ к информации ЦРУ, как и Райан Клекнер, и потому является полноценным подозреваемым в охоте на крота. Почти одновременно он подумал, не предложила ли Амелия пристальнее приглядеться к Чейтеру кому-нибудь еще. Это было очень и очень вероятно. После гибели Пола Амелия вела себя очень сдержанно, недоговаривала, скрывала все, что только можно было скрыть. Она понимала, что вряд ли следует полагаться на Тома как на бесстрастного судью в деле Чейтера. Скорее всего, она действительно поручила Чейтера преданному сотруднику. Но кому?

Том вдруг остановился. Он стоял на самой середине Галатского моста, прямо над тем самым рестораном, где завтракал утром. Вероятно, те же самые рыбаки сидели там же, на южной стороне моста, и держали в руках те же самые удочки. Неожиданно Том осознал, что всего через полчаса после того, как выслушал рассказ Амелии, он, сам не зная как, оказался в королевстве кривых зеркал Энглтона, там, где друг – это враг, а враг – это друг.

– Том?

Амелия, которая успела пройти немного вперед, тоже остановилась и обернулась к нему. Она уткнула руки в бока, и всего в нескольких дюймах от ее локтя с визгом пронеслось такси.

– Извини, – пробормотал Том и тоже двинулся вперед, чтобы догнать ее. На мосту оглушительно пахло только что выловленной рыбой.

– Я сказала, что Джозефин Уоллингер сейчас в Стамбуле. В доме на Еникёй. Я собиралась ее навестить.

– Полагаешь, это хорошая идея?

– А ты полагаешь, что это плохая идея?

«Это уж ты мне скажи», – подумал Том. Он вспомнил, что внутри у Амелии есть тот же ледяной твердый стержень, что и у большинства его коллег. Измученная душа, окруженная холодом. Он хорошо представлял себе их эмоциональный склад: не высказанное вслух, но всегда осознанное желание стоять к неприятелю лицом, чтобы доказать свое превосходство; часто при этом надевалась маска дружеского расположения и теплоты. Амелия предавала Джозефин постоянно. Разве этого ей было недостаточно? И однако же, несмотря на страсть, на красоту Амелии, ее ум, блеск и успешность, Пол все равно возвращался к жене. Не чувствовала ли Амелия, в конце концов, себя униженной? В делах сердечных она была так же амбициозна, как и в делах карьерных, и всегда готова была сражаться до конца. Это был больше чем вопрос выживания. Амелия Левен являлась живым воплощением насмерть вбитого в голову принципа, что «породистый» офицер Секретной разведывательной службы никогда не должен быть на вторых ролях.

– Я предупредила, что загляну на чашку чаю около четырех. – Амелия взглянула на часы. – Уже без пятнадцати. Хочешь пойти со мной?

– Конечно.

Через пару секунд она уже поймала такси, и они влезли внутрь. Поток машин, двигавшийся на север, к мосту Ункапани, был очень плотным, и водитель нервно дергался из ряда в ряд, совершая ненужные маневры. Тому ужасно захотелось пристегнуться, но он вспомнил, что ни одно такси за всю историю таксомоторного дела в Турции не могло похвастаться наличием нормального, функционирующего ремня безопасности на заднем сиденье. Амелия же на протяжении всей поездки сохраняла полную безмятежность. Она сказала Тому, что хочет узнать у Джозефин, не упоминал ли Пол о кроте; тем не менее он сомневался, что ему дадут поучаствовать в беседе. Скорее всего, Амелия взяла его с собой только для того, чтобы уменьшить напряжение, «снизить интенсивность» их разговора с Джозефин. Вопрос был не в том, знает ли Джозефин о связи Амелии с ее мужем – жена всегда знает, – а исключительно в том, насколько она готова простить Амелии ее грех.

Пискнул мобильный – кто-то прислал Тому сообщение. Он вытащил аппарат и посмотрел на экран. Сообщение было от Клэр – ответ на то, что он отправил ей раньше.

«Кажется, что это было вчера. Мы были так счастливы, Том. Что же произошло? Почему мы все растеряли? Да еще так бессмысленно».

– С тобой все нормально? – спросила Амелия, видя, как изменилось его лицо.

Тому были более чем хорошо знакомы эти внезапные перепады в настроении Клэр. Когда она чувствовала себя одиноко или вдруг начинала бояться будущего, старалась приблизить его к себе. Когда в ее новой жизни с Ричардом все шло прекрасно и Клэр была всем довольна, она обращалась с Томом как с отработанным материалом. И все же, несмотря ни на что, в этот момент он ощутил невозможную, непреодолимую тягу к своей бывшей жене и ко всему, что потерял. Он знал, что хочет построить новое будущее, но иногда… бывали дни, когда он мечтал, как они с Клэр решают все свои проблемы, преодолевают все трудности и мирно живут вместе. Она была права. Это ужасно бессмысленная потеря.

– Нормально, – бросил он. – Просто… Клэр.

Прошло еще полчаса, прежде чем они нашли довольно скромный дом, стоящий прямо на берегу Босфора. Он был построен в конце девятнадцатого века богатым османским торговцем, а потом заново отделан безвестным домовладельцем, который сдавал его министерству иностранных дел Великобритании за какую-то запредельную цену. Они позвонили, подождали минуты две и услышали шаги за дверью. Кто-то сбегал вниз по лестнице. Том был уверен, что это не Джозефин – движения были юные, легкие, почти невесомые.

Поначалу он даже не узнал молодую женщину, которая открыла им дверь. Ее волосы теперь были короче, и она превратилась в блондинку. Большие карие глаза с накрашенными ресницами сияли добротой. Кожа слегка загорела, так что вокруг носа и на плечах проявились веснушки. На ней было темно-синее открытое летнее платье; из-под его широких лямок выглядывали бретельки кремового бюстгальтера. На щиколотке болтался браслет, а ногти ее аккуратных ухоженных ножек были выкрашены в ярко-алый цвет. Это была Рэйчел.

– Здравствуйте. Я помню вас. Вы Амелия.

– Здравствуйте. Да, все верно. Мы встречались в Картмеле.

Они пожали друг другу руки, и Рэйчел повернулась к Тому. В выражении ее лица и поведении было что-то, от чего он внезапно почувствовал симпатию к ней и даже притяжение – целый букет эмоций, от которых у него сжалось сердце. Когда он смотрел на ее фотографии в Анкаре и видел ее саму на похоронах, не ощущал ничего похожего. Рэйчел была не в его вкусе. Но в ее взгляде – казалось, он проникал в самую душу – была сила и честность, которые немедленно его «завели». Подобного с ним не случалось уже несколько месяцев, даже лет, и это было действительно нечто необычайное, исключительное. Том посмотрел на Амелию, потом снова на Рэйчел, которая изучала его лицо спокойно и уверенно, даже с едва заметной усмешкой – как пластический хирург, решающий, какой кусок отрезать первым.

– Том, – сказал он и протянул руку.

Будто под гипнозом, он не мог перестать смотреть ей в глаза. Кажется, между ними возникала настоящая химия. Возможно, все это просто мираж. Может быть, Рэйчел просто пытается вспомнить его на похоронах – говорил ли он с ней, выражал соболезнования и все такое. Наверное, этим и объясняется то, что она тоже не сводит с него глаз.

– Здравствуйте, Том, – сказала Рэйчел. Улыбка у нее была радостная и бесхитростная, она словно освещала ее лицо. Она как будто решила, что Том должен ей понравиться. – Я Рэйчел. Вы ведь пришли навестить маму?

– Да, – ответила Амелия, опередив Тома.

Рэйчел провела их в гостиную, сплошь заставленную лампами, увешанную картинами и заваленную коврами и ковриками. У нее была потрясающая фигура – округлые формы, ничего лишнего, редкая природная грация. Рэйчел шла впереди, и Том вдыхал запах ее духов – и догадывался, что Амелия в точности знает, о чем он сейчас думает. Она могла легко проникнуть в его мысли. Из другой комнаты доносился голос Джозефин – она разговаривала по телефону. Тому хотелось рассматривать эту красавицу еще и еще, понять, уж не почудилась ли ему эта мгновенно образовавшаяся связь между ними. Или, может быть, он просто угодил в ловушку ее прелести?

– Мама говорит с подругой. – Рэйчел обернулась к ним. Снова этот взгляд. – Она скоро закончит. Не хотите чаю?

Они прошли чуть дальше, в зону кухни, залитую солнечным светом. Из высоких окон с косыми крестообразными переплетами открывался панорамный вид на Босфор и за ним – на побережье Азии. Море подступало к ним так близко, что комната, казалось, качалась на понтонах.

– Какой чудесный вид, – сказала Амелия.

Рэйчел никак не отреагировала на ее замечание, и Тому это понравилось. Да, вид действительно чудесный. Об этом говорят все, кто сюда заходит. Первым же делом. Ну что тут можно ответить?

Он остановился возле массивного деревянного стола, заваленного книгами и бумагами. Амелия сняла жакет и повесила его на спинку плетеного кресла-качалки, которое выглядело так, словно его много лет подряд, поколение за поколением, атаковала гигантская моль.

– О, простите, нужно было забрать это у вас, – заметила Рэйчел, кивнув на жакет, однако не сделала ни малейшего движения, чтобы взять его и повесить на плечики. Она зажгла газ и поставила на плиту чайник. Ее походка, каждый жест завораживали Тома. Эта красивая женщина как будто распространяла вокруг себя дурманящий туман, и он очаровывался ею все больше.

– Папа любил чай, – сказала она и потянулась к маленькому угловому шкафчику, забитому жестянками с чаем Twinings и Williamson, а также банками с бобами и пастой. Это движение, от которого платье резче обтянуло ее грудь, а подол слегка приподнялся и стало видно загорелое гладкое бедро (Том украдкой на него полюбовался), показалось ему каким-то рассчитанным, обдуманным заранее. Но это могло быть и естественным поведением Рэйчел, отсутствием излишней стеснительности. Как бы там ни было, Том решил, что Рэйчел зачем-то его провоцирует, и подумал, что надо бы пока придержать уже зародившееся в нем вожделение.

– Вы давно приехали? – спросила Амелия.

– Два дня назад, – ответила Рэйчел.

Судя по всему, она наслаждалась ролью гостеприимной хозяйки в доме отца; защищала мать, слегка прикрывала ее от «плакальщиков», пришедших выразить соболезнования. Снова повернувшись спиной, она поднялась на цыпочки и достала из другого шкафчика две фарфоровые чашки. Потом резко оглянулась и, конечно, заметила, что Том пялится на нее во все глаза. Он не стал отводить взгляд, давая ей понять, что восхищается ее красотой, что понимает ее игру и эта игра ему нравится.

– Сахар?

– Два, пожалуйста, – попросил Том.

Амелия, как он знал, пила чай без сахара и без молока. Она заметила, что гораздо приятнее пить чай из кружки, «как в Англии», чем из «этих маленьких стеклянных стаканчиков», как принято в Турции. И снова Рэйчел никак не ответила на слова Амелии. Если ей нужно было что-то сказать, она говорила, если нет – просто молчала. Том подумал, что Рэйчел, должно быть, из тех людей, которые совершенно невозмутимо относятся к «неловкому молчанию»; в такой ситуации они чувствуют себя свободно и непринужденно. И это ее качество ему нравилось.

– Вы знали отца? – спросила Рэйчел, передавая ему чашку. На одной ее стороне была изображена «Венера» Боттичелли. Сладкоголосая сирена, взывающая к нему со скалы.

– Да, – сказал Том. – Мне очень жаль.

– Что вы о нем думали?

Том почувствовал, как Амелия сбоку посмотрела на него, – вопрос застал их обоих врасплох. Интонация Рэйчел и ее прямой взгляд требовали такого же прямого и честного ответа. Банальные и избитые фразы ей были не нужны – это Том уже успел про нее понять.

– Он был хорошим другом. По роду нашей деятельности я виделся с ним довольно редко. Он прекрасно разбирался в культуре. Был очень умен. И проводить время в его компании было всегда приятно.

Что еще он мог добавить? Что Пол Уоллингер, при всей его образованности и блеске, обладал опасным качеством – этаким нехорошим эгоизмом, или, как теперь модно было говорить, нарциссизмом, даже социопатией, которое в конце концов наносило серьезный ущерб любому, кто действительно с ним сближался. Том мог бы сказать Рэйчел, что ее отец на протяжении всей своей жизни соблазнял женщин, исключительно ради собственного удовольствия, и безжалостно отделывался от них, когда они ему надоедали. Что он позволил Амелии влюбиться в себя, заставляя ее рисковать карьерой, но при этом у него не хватило силы воли – или, возможно, смелости – развестись с Джозефин и жениться на ней, несмотря на то что они так хорошо друг другу подходили. Восхищался ли Том ловкостью Пола, который оставался с Джозефин ради разнообразных «приятностей» и льгот, предоставляемых министерством иностранных дел, вроде оплаченной учебы для детей, – и в то же время разъезжал по всему миру, наслаждаясь свободой и всеми преимуществами холостяцкой жизни? Мягко говоря, не особенно. Но в конце концов, это было абсолютно не его дело. Никто и никогда не узнает, что по-настоящему происходит в отношениях супружеской пары. Люди могут договариваться как угодно, устанавливать любые правила, так, чтобы всех все устраивало.

– И еще ваш отец был очень хорошим специалистом в своем деле, – добавил Том, потому что Рэйчел смотрела на него испытующе, как будто хотела услышать больше.

– Могу сказать все то же самое, – улыбнулась Амелия. Она старалась поймать взгляд Рэйчел, но та намеренно избегала зрительного контакта. Том почувствовал, что Амелии хочется поскорее убраться из кухни и найти Джозефин – с Рэйчел ей уже становилось неловко.

– Так, значит, вы тоже шпион?

Вопрос был задан довольно равнодушно и небрежно. Том ухмыльнулся:

– Не знаю. – Он посмотрел на Амелию, которая не отрывала глаз от своей чашки. – Кто я теперь?

Глава Секретной разведывательной службы была избавлена от необходимости придумывать соответствующе остроумный ответ. В кухню вошла Джозефин Уоллингер. Она чуть задержалась в дверях, как будто хотела осознать, что происходит, и Том поразился тому, как она выглядит. Вид у Джозефин был не просто усталый, а пугающий – как будто все, что натворил в жизни Пол – его любовницы, его шпионство, даже сама его смерть, – вдруг собралось вместе, чтобы окончательно ее добить.

– Вы знали, что по-турецки Bosporus означает «горло»?

– Нет, я не знала, – ответила Амелия и встала, протянув к Джозефин руки. Они обнялись.

– Спасибо, что заехали. Я так рада вас видеть, – выговорила Джозефин.

Том посмотрел на Рэйчел, стараясь угадать, знала ли она о связи своего отца с шефом. Однако выражение лица Рэйчел никак не изменилось.

– Ты, конечно, знаешь Тома?

Амелия чуть подтолкнула Джозефин к Тому. От вдовы Пола пахло слезами и кремом для лица. Он поцеловал ее в обе щеки и сказал, что тоже очень рад ее видеть. Джозефин, в свою очередь, поблагодарила его за то, что он приехал на похороны.

– О, так вы там были? – вмешалась Рэйчел. – Я вас не заметила.

Том тут же задумался, что крылось за этим замечанием. Попытка его уколоть, флирт или, собственно, то, что Рэйчел и имела в виду, – она его не видела.

Некоторое время они проговорили ни о чем. Том, Джозефин и Амелия сидели на разных креслах и диванах, которых было полно в кухне, составляющей единое пространство с гостиной. Рэйчел сновала из комнаты в комнату, но каждый раз, проходя через кухню, обязательно смотрела на Тома. Дождавшись подходящего момента, Амелия предложила Джозефин прогуляться по Еникёй. Таким образом Том получал долгожданную возможность покурить на веранде. Услышав, как стукнула дверь у него за спиной, он нисколько не удивился. Рэйчел тоже вышла на веранду, чтобы к нему присоединиться.

Второй раунд.

– Лишней не найдется?

– Конечно.

Он выкопал из кармана пачку Winston Lights, достал одну сигарету и протянул ей. Рэйчел взяла ее, а когда Том щелкнул зажигалкой, накрыла его ладонь своей, чтобы маленький огонек пламени не погас от порывистого морского ветра. Кончики ее пальцев легко коснулись тыльной стороны его руки, она затянулась и снова отстранилась от него.

– Мне все время кажется, что он вот-вот закипит.

Том не сразу понял, что она говорит о Босфоре. Наблюдение было удивительно точным. Бурлящие воды, расстилавшиеся перед ними, казалось, клокотали от ярости, вздымаясь от мощных приливов и буйных ветров.

– Вы выходите в море? И часто? Отец брал вас с собой?

– Один раз. – Она выдохнула струйку дыма. На мгновение облачко зависло перед лицом Тома, но его тут же рассеял бриз. – Мы сели на паром и поплыли на Бююкада. Вы там были?

– Никогда не был.

– Это один из островов в Мраморном море. Большей частью туда ездят туристы, летом, но там жил папин друг. Американский журналист.

Как только слуха Тома коснулось слово «американский», он тут же вспомнил о Чейтере, о Клекнере, о кроте… Как будто в его голове включили кнопку. Что же это за журналист, интересно, подумал он. Но Рэйчел сменила тему так же мгновенно, как исчезал дым от сигареты, срывавшийся с ее губ.

– А почему вы сказали, что он был хорошим специалистом в своем деле? Как понять, что один шпион лучше другого? Что, папа был лучше остальных?

Том с огромным удовольствием отвечал бы на этот вопрос целый день, поскольку именно в этой области он был настоящим экспертом, именно этот предмет изучил досконально и вообще посвятил размышлениям о нем большую часть жизни. Начал он просто.

– Хотите верьте, хотите нет – но это вопрос честности. Если человек четко видит свою цель, если он знает, чего хочет достичь, не имеет предубеждений и стремится к этому, точно исполняя свою задачу на каждом этапе, то он скорее придет к успеху, чем не придет.

Лицо Рэйчел сделалось озадаченным. Не то чтобы она не поняла, что хотел сказать Том; скорее была с ним не согласна.

– Вы сейчас говорите о жизни вообще или об искусстве шпионажа?

– И о том и о другом, – ответил Том.

– Знаете, звучит как «помоги себе сам, приятель».

Это была довольно язвительная реплика.

– Вот спасибо, – засмеялся Том.

Но то, что Рэйчел сказала дальше, застало его врасплох.

– Вы хотите сказать, что мой отец не был лжецом?

Здесь нужно было действовать очень и очень осторожно. Все правильно, он флиртует с красивой женщиной, они сидят близко друг к другу и курят на морском побережье – на берегу Геллеспонта… Но эта женщина – дочь человека, который недавно погиб. Внезапно и загадочно. И в данном случае Тому следовало позаботиться о репутации Пола Уоллингера. То, что он сейчас скажет Рэйчел о ее отце, она запомнит на всю жизнь.

– Мы все лжем, – признался он. – За время работы и мне приходилось врать. Да и ваш отец не сумел этого избежать. Да и кто бы сумел. Обман в шпионском деле – вещь совсем не уникальная. – Она снова нахмурилась, словно Том пытался соскочить с крючка, увильнуть от ответа. Он взглянул на дом, потом снова на море. – Архитекторы лгут. Капитаны кораблей лгут. Все лгут. Я имел в виду немного другое. Что мы достигаем наилучших результатов, если предстаем такими, какие мы есть. Это работает, если говорить о любых отношениях. А то, что я делаю, и то, что делал ваш отец, в конечном счете сводится к построению отношений.

Рэйчел задумалась и долго курила молча. Метрах в ста от дома прошел кеч. Том проводил его взглядом, полюбовался тугими парусами, ярко-белым кипящим следом.

– Я ненавижу шпионов, – вдруг призналась Рэйчел.

Том расхохотался, но она пристально смотрела на воду и не встречалась с ним глазами.

– Объясните почему, – попросил он. Не хотелось верить, что женщина, которая ему так сильно нравилась, чье расположение он, казалось, уже завоевал, только что намеренно оскорбила его.

– Я думаю, что эта работа что-то в папе убила. Часть его как будто иссохла. Там, внутри. Я даже начала думать, что у него буквально не хватает куска души. Можно назвать это порядочностью. Или нежностью. Или, возможно, честностью.

И Пол это знал, подумал Том, вспоминая, как много фотографий Эндрю было в доме Уоллингера в Анкаре и как сравнительно мало – Рэйчел. Пол знал, что его умная, проницательная красавица дочь видела его насквозь. Он знал, что потерял ее уважение.

– Мне очень горько это слышать, – сказал Том. – Правда, горько. И я надеюсь, что эти чувства со временем уйдут. Не думаю, что в случае с Полом все было так, как вы говорите. Он был способен на очень добрые поступки. И был достойным человеком. – Том с трудом выговаривал все эти пошлости, зная, что пытается успокоить женщину, которая давно переросла все это и которой не нужны фальшивые слова в утешение. Он решил зайти с другой стороны. – Видите ли… то, чем мы занимаемся… люди, с которыми нам приходится работать, задания, что мы обязаны выполнять… все это не проходит бесследно. Мы расплачиваемся за это. Невозможно остаться абсолютно чистым и незапятнанным. Вы понимаете? Иными словами, мы не можем не запятнать себя – близостью к миру политики, к миру государственных секретов. – Произнося это, Том понял, что в нем уже родился контраргумент. Пол Уоллингер сохранял достоинство и порядочность, только если это было в интересах Пола Уоллингера. Когда ему было выгодно проявить жестокость, он проявлял жестокость. – Как там говорил Ницше? Кто сражается с чудовищами, тому следует остерегаться, чтобы самому при этом не стать чудовищем…

– Да, – нетерпеливо перебила его Рэйчел и швырнула окурок в набежавшую волну. Как будто Том был студентом-первокурсником и пытался произвести на нее впечатление дешевой философией. Он смутился и попробовал совсем по-простому.

– Что я пытаюсь сказать… мы все – это клубок противоречий. И все делаем ошибки. И эти ошибки могут так затрахать тебе мозги, что ты папу с мамой перепутаешь. Но папа с мамой у тебя в голове и без того перепутаются и затрахают тебе мозг до смерти.

Она усмехнулась. Наконец-то. Было так приятно снова увидеть сияющую, излучающую очарование улыбку Рэйчел Уоллингер. Том тоже выкинул окурок в море, но в дом они не пошли – так и остались сидеть на веранде.

– Так какие ошибки совершили вы, Том? – спросила она и дотронулась до его руки, как будто хотела привлечь особое внимание. И если бы у Тома было хоть на унцию больше самомнения, хотя бы самая слабая уверенность в том, что Рэйчел не оскорбится, он бы обнял ее за талию, привлек к себе и поцеловал. Но поцеловать дочь Пола Уоллингера… такого Том даже не мог себе представить. Все равно что поцеловать Амелию Левен.

– Полно, – сказал он. – И все они засекречены, и я принес присягу о неразглашении. Придется вам подождать моих мемуаров.

Рэйчел снова улыбнулась и посмотрела на юг, туда, где тянулся огромный мост, соединяющий европейскую часть Стамбула с азиатской. Ночью его освещали тысячи голубых огней, и это зрелище Том любил особенно. Ему хотелось пригласить Рэйчел в ресторан где-нибудь в Ортакёй или Мода, заказать устриц и шабли и говорить с ней часами. Он не чувствовал такого по отношению к женщине уже много лет.

– Насколько хорошо вы знаете Амелию? – вдруг поинтересовалась Рэйчел.

В ее вопросе Тому послышалось нечто вроде предупреждения – возможно, намек о том, что она знает о взаимоотношениях отца и Амелии. Он решил ответить шуткой:

– Уже настолько, что, если у нее в зубах застрянет шпинат, я скажу ей об этом не колеблясь.

На сей раз Рэйчел не улыбнулась. Она по-прежнему смотрела на юг, в сторону моста.

– Мама ей не доверяет.

– Вот как?

– Она считает, что Амелия знает больше о гибели папы, чем показывает.

Это было неожиданно. Никакой связи с любовной интригой. Только с крушением. Том изо всех сил постарался ее разубедить:

– Пожалуйста, не беспокойтесь об этом. Мы все пытаемся разобраться, что же произошло на самом деле. Именно поэтому я здесь. И по той же причине Амелия и ваша мама отправились сейчас пройтись.

– Вы говорите со мной как с маленькой. Как будто я еще девочка и мне не дозволено знать взрослые секреты.

– Ну вы же сами знаете, что это не так. Никто не считает вас маленькой девочкой. А я так… меньше всех.

– Мы ведь раньше не встречались – только что познакомились. Вы меня совсем не знаете.

Ему хотелось признаться, что уж он-то встречался с ней раньше. То есть наблюдал за ней на похоронах и видел, что она сделала с букетом. Видел эту вспышку бешеной ярости в ее глазах, когда она швырнула букет о стену, как бы навсегда избавляясь от Сесилии Шандор, защищая от нее свою мать. И еще Том помнил, как потом она подошла к Эндрю, как будто хотела оградить от предательства отца и его тоже. Она вытащила открытку из букета, прежде чем Эндрю успел ее прочитать, и Том до сих пор гадал, понимала ли Рэйчел по-венгерски или просто узнала почерк.

В доме послышались голоса – Джозефин и Амелия вернулись с прогулки. Том подумал, что с удовольствием поприсутствовал бы при их беседе. Послушал бы, как Амелия деликатничает с женой Уоллингера, у которой чуть не увела мужа и которая открыто ее недолюбливает.

– Мне не очень нравится, что ты куришь, дорогая, – мягко сказала Джозефин. Смотрела она при этом на Тома – как будто бы он был ее шофером и убивал время, смоля сигареты одну за другой в ожидании хозяйки. – Во сколько у тебя сегодня это мероприятие?

– Мероприятие? – переспросила Амелия.

– Меня пригласили на вечеринку, – ответила Рэйчел.

– Какой-то коллега Пола, – любезно уточнила Джозефин. Она по-прежнему смотрела на Тома. – Возможно, вы его знаете. Американский дипломат. Райан Клекнер.

Глава 22

Том отреагировал мгновенно. Это была чистая импровизация.

– Странно. Я должен был встретиться с человеком, который собирался на ту же самую вечеринку. Клекнер. Он работает в здешнем консульстве, верно?

– Да, – подтвердила Рэйчел.

– Мне кажется, кто-то привлек чье-то внимание, – улыбнулась Джозефин и многозначительно взглянула на Рэйчел. До Тома дошло, что Клекнер, должно быть, пригласил Рэйчел как свою пару. То есть фактически на свидание.

– Мам, мы виделись с ним пять минут. На поминках. Он знал, что я собираюсь в Стамбул. И просто проявил любезность, позвав меня на эту вечеринку.

– А что намечается? Нечто масштабное и помпезное? Обед или что-то в этом роде? – Том говорил ровно, но чувствовал, что мышцы его тела напряжены. Он попытался расслабиться. Если эта вечеринка – обед для дюжины близких друзей Клекнера, никакого шанса туда просочиться у него не было. Если же приглашение получила половина стамбульских экспатов, то он вполне мог и пройти.

– Какой-то бар. Bleu. Вы о таком слышали?

Амелия, совершенно очевидно, и понятия о нем не имела, но все равно ответила «Да». Она поняла игру Тома и старалась ему помочь. Он хотел попасть в круг знакомых Клекнера; вероятно, даже получить возможность поговорить с подозреваемым с глазу на глаз.

– Не знаю… – протянула Рэйчел. – Не хочется идти туда одной. Там ведь будут одни незнакомцы.

– Ну тогда оставайся дома… – начала Джозефин.

Амелия не дала ей закончить.

– Да возьмите с собой Тома, – сказала она, так просто и обыденно, как Том кидал окурки в пролив Босфор. – Он вечно жалуется, что слишком стар для ночных клубов, но еще слишком молод, чтобы сидеть дома.

Рэйчел эта шутка понравилась.

– Вы и правда всегда на это жалуетесь? – спросила она, чуть склонив голову.

– Никогда в жизни такого не говорил, – процедил Том сквозь сжатые зубы.

Рэйчел, Джозефин и Амелия дружно улыбнулись.

Рэйчел до конца насладилась смущением Тома и с удовольствием подхватила идею Амелии.

– Тогда и в самом деле пойдемте со мной, – сказала она. – Повеселимся. Будете моей дуэньей.

Дуэнья, думал Том два часа спустя, глядя в запотевшее зеркало своей ванной комнаты в отеле. Он протер стекло и увидел отражение своего лица, покрытого пеной для бритья, с мокрыми после душа волосами. Дуэнья. Том открыл дверь, чтобы пар понемногу выветрился, и начал бриться. Ему вдруг вспомнились слова Бонда из «Лунного гонщика» о нежелании бриться дважды за один день, и он невольно улыбнулся. Томас Келл не страдал особым тщеславием, но для Рэйчел Уоллингер ему хотелось выглядеть хорошо. Придвинувшись к зеркалу поближе, он заметил черный волосок, предательски высовывающийся из уха, потом еще два в носу и выдернул их. Его глаза заслезились. В гардеробе лежал фен – но тут Том решил, что уделил своей внешности вполне достаточно внимания, вытер голову, вытерся сам и пошел одеваться. Он натянул джинсы, светло-голубую рубашку, выстиранную в прачечной анкарского отеля, и замшевые ботинки.

Они договорились встретиться с Рэйчел у подножия Галатской башни. Она пришла первой. Том заметил ее издалека – Рэйчел вертелась по сторонам; на ней были туфли на танкетке, черное платье с ремешком на талии и очки Ray-Ban в голубой оправе – солнце хоть и заходило, но его лучи были еще достаточно яркими. Он поцеловал ее в обе щеки и подумал, что эти духи, кажется, ему знакомы. Но он не мог вспомнить, откуда знает этот аромат. Возможно, такие же были у какой-нибудь коллеги-сотрудницы МИ-6.

– Вы уже поели? – спросила Рэйчел.

После душа Том заказал в номер сэндвич и проглотил его чуть ли не целиком, в один присест.

– Нет, – солгал он в надежде, что Рэйчел голодна. Может быть, им удастся посидеть где-нибудь вдвоем, поговорить. И он узнает ее получше.

– Тогда… может, перекусим по-быстрому?

– Отличная идея.

Они нашли маленький современный ресторанчик, затерявшийся среди более крупных заведений к северу от башни, и сели под углом друг к другу. Заказали они мезе и бутылку охлажденного турецкого красного. Рэйчел больше не задавала вопросов о крушении и не пыталась разузнать что-то еще о карьере отца. В основном они разговаривали о своей лондонской жизни и сами не заметили, как перешли на «ты». Рэйчел сообщила, что собирается сменить сферу деятельности и вот-вот начнет работать в издательстве – до этого она несколько лет была режиссером документальных фильмов. Том ни словом не упомянул о своем отстранении от работы, но без особых подробностей описал свой развод и то, как ему сейчас живется.

– И ты сохранил хорошие отношения со своей женой?

– Мы… много разговариваем.

– Как это понимать?

– Это означает, что мы все еще вроде бы друзья, хотя каждый из нас считает, что другой его предал.

– Значит, вы не друзья.

– Не соглашусь. Просто на все требуется время.

Рэйчел загадочно улыбнулась.

– А как насчет тебя? Ты была замужем?

Рэйчел подняла брови, как будто Том задал ужасно старомодный вопрос.

– Никогда, – ответила она. – И не представляю себе, что такое может произойти.

– Почему?

– Скажу как-нибудь в другой раз. Сейчас мне гораздо интересней хорошенько порасспросить тебя. – Она быстро отвела глаза. – Ты скучаешь по жене?

Том поймал ее взгляд и постарался не отпустить.

– Мне не хватает ее рядом, конечно. Она потрясающий человек. Мы ведь провели вместе большую часть взрослой жизни. – Он выложил на стол пачку Karelia Filters, словно карты в покере. – Можно сказать, конечно, что я иногда скучаю по тому общему, что у нас было… ну, знаешь, по той легкости, которая есть между людьми, хорошо друг друга знающими. Но я совсем не скучаю по другому.

– По чему другому?

Том вовсе не желал говорить об изменах и ссорах и вместо этого решил затронуть тему, которая, по его расчетам, должна была отбить у Рэйчел желание препарировать его брак.

– Я хотел детей. Я и сейчас хочу детей. Но у нас не получалось.

Она посмотрела на него так, будто он предал Клэр.

– И поэтому ты от нее ушел?

– Нет, – тут же ответил Том. – Там все было более сложно.

Рэйчел встала и, извинившись, отправилась в дамскую комнату. Том остался сидеть за столом, вполуха прислушиваясь к разговорам других посетителей. С тех пор как Клэр отбыла на более плодородные земли Примроуз-Хилл, ему случилось побывать всего на двух свиданиях. На обоих на него буквально вылили огромное количество информации, подробнейшие досье о личной жизни, хотя дамы были вполне приличные. Больше они никогда не виделись. Один из парадоксов развода: у каждого есть история, которую хочется поведать, тяжелый груз, который не терпится снять с плеч. Нечто вроде спасительного помутнения рассудка, при котором можно рассказать о самом личном без всякого стеснения. Пересекая известный Рубикон – сорокалетие, – люди, казалось, избавлялись от необходимости лицемерить или что-то скрывать. Что ты говоришь – то ты в конечном итоге и получаешь.

То же самое Том ощущал, разговаривая с Рэйчел, хотя поначалу ожидал от нее большей расчетливости и настороженности. Он как будто сидел рядом с обещанием, что все лучшее еще впереди. В этом было странно признаваться даже самому себе, но Том чувствовал, как к нему возвращается былая сила, словно ему снова показали самую прекрасную часть мира – мира, от которого он успел устать. Рэйчел была кокетлива, честна и красива; в ее присутствии он оживал, наполнялся новыми желаниями, новыми жизненными соками. И ему было действительно нелегко не показывать ей, насколько он уже околдован.

Бар Bleu находился всего в пяти минутах ходьбы вниз по холму. На улице пахло нечистотами, коты бесшумно сновали вверх и вниз по ржавеющим строительным лесам; где-то в отдалении ревел мопед, пытаясь одолеть крутой подъем. В какой-то момент Рэйчел споткнулась о булыжник, которыми была вымощена улица, – свет фонарей был совсем слабым, – и Том машинально подхватил ее, не дав упасть. Это было всего лишь мгновение, доли секунды, но ему это показалось неким старомодным испытанием на умение ухаживать за дамой, которое он прошел без труда.

– Хорошая реакция, – заметила Рэйчел, легко коснувшись плеча Тома, когда он отпустил ее руку. Кончики ее пальцев были нежными и холодными – ночь выдалась не такой уж теплой.

Том почувствовал, как одно из ее колец царапнуло его запястье.

– Что тут скажешь – тренированное тело не скрыть, – пошутил он. – Мой мир – это полные угроз таинственные джунгли.

Рэйчел рассмеялась, и, подходя к бару, они выкурили еще по сигарете. У входа они появились одновременно с навороченным внедорожником с тонированными стеклами и «особенным» номером – куда же без него, подумал Том. Двери распахнулись, и наружу выбрались две ухоженные до кончиков ногтей, гламурные турецкие девушки на шпильках, а за ними – два их бойфренда в дизайнерских рубашках с прилизанными гелем волосами. Служащий бара с ключами в руках запрыгнул на водительское место, и автомобилям, скопившимся за внедорожником, было позволено наконец поехать куда им надо.

– О дивный новый мир, – пробормотал Том.

Охранник (он же фейсконтроль) в черной кожаной куртке смерил Тома оценивающим взглядом – от прически до ботинок – и кивком направил его к хостес со списком в руках. Под заголовком «День рождения Райана К.» Том успел прочесть «Рэйчел Уоллингер +1». Толстого индуса с бритой головой и часами тысяч за десять долларов притиснули к стене.

– С кем ты должна была прийти? – спросил Том, перекрикивая толпу. Они как раз пробирались мимо барной стойки. Температура здесь была градусов на десять выше.

– С тобой! – прокричала в ответ Рэйчел. – Я написала Райану, сказала, что хочу привести тебя, и он ответил, что слышал о тебе.

За двадцать лет Тому пришлось поработать с бесконечным множеством офицеров из ЦРУ. Джим Чейтер был шпионом самого высокого ранга в этой области. Имя Томаса Келла, возможно, было так же хорошо известно в Лэнгли, как и на Воксхолл-Кросс. Значит, заключил Том, никакой подоплеки в словах Клекнера, скорее всего, не было.

– Как он выглядит? – выкрикнул Том.

Мимо скользнула официантка, держа на вытянутой над головой руке поднос с коктейлями. Том под опасным углом отклонился назад, чтобы поднос не врезался в его голову.

– Я точно не помню! – почти завопила Рэйчел.

Музыка в баре – Том знал, что это Бейонсе, но не помнил песню – была апокалиптически громкой.

– Рэйчел!

А вот и он. Райан Клекнер. Подтянутый, мускулистый, загорелый красавец американец. В огнях бара его зубы отливали голубым. На нем были джинсы и ослепительно-белая рубашка, расстегнутая у ворота; очевидно, чтобы показать щедрую поросль волос на груди. Он казался магнитом, который притягивал к себе дюжины веселящихся вовсю девчонок и юных светских львов из разряда «европейская шваль». Здесь морем лились текила и кока-кола.

Клекнер обнял Рэйчел и расцеловал ее в обе щеки. Потом он встретился взглядом с Томом и широко улыбнулся, когда Рэйчел их представила.

– Том! Привет. Спасибо, что пришли. – Он улыбался, кивал, жал руку и прямо-таки излучал дружелюбие и очарование. – Это большая честь для меня. Я много о вас слышал.

Это был почти личный разговор, исключающий Рэйчел; один шпион воздавал должное заслугам другого. Рэйчел же тем временем рылась в сумочке.

– Я купила тебе кое-что в подарок.

Очередная официантка, извиваясь, протиснулась мимо с подносом коктейлей.

– Что это? – спросил Клекнер.

Рэйчел вручила ему небольшую книжку, завернутую в красную бумагу. К обертке была прикреплена поздравительная открытка.

– Открой же! – крикнула Рэйчел.

Тому было жарко, хотелось выпить и – почти невыносимо – покурить, но до выхода было примерно три дня пути. Толпа желающих получить свою порцию спиртного окружала бар кольцом человека в четыре, и пробиться сквозь них было абсолютно невозможно.

Сначала Клекнер взял открытку. Том заметил, на ней была изображена одна из карикатур Ларсона. Американец рассмотрел ее и громко расхохотался. Том не стал просить дать взглянуть и ему. Собственно же подарком оказалась книга «Хитч 22», мемуары умершего британского журналиста Кристофера Хитченса. Клекнер, судя по всему, был несколько разочарован. По его лицу даже пробежала тень раздражения – мгновенная и очень легкая, – но он тут же овладел собой и поблагодарил Рэйчел.

– Это тот парень, что написал «Бог как иллюзия»? – Клекнер еще раз взглянул на обложку. Том подумал, что смело поставил бы десять против одного – этот американец верующий и посещает службы. – Журналист?

– Да-да! – прокричала Рэйчел. – Только не «Бог как иллюзия», а «Бог без любви». Ну… практически то же самое.

Клекнер ничего не ответил. Было видно, что ему хочется отложить книгу в сторону – ну мало ли, неудачный подарок, хорошенькая английская девушка заблуждается в суждениях – и продолжить наслаждаться своим вечером. Рэйчел это поняла, и, когда высокая рыжеволосая женщина постучала Клекнера по плечу и отвлекла его, она наклонилась к Тому, иронично улыбнулась и сказала ему в ухо:

– Явно не поклонник Хитча.

– Точно, – так же в ухо ответил Том. – Я пойду принесу нам чего-нибудь выпить.

Но обещание оказалось выполнить трудно. Целых двадцать минут Том простоял в очереди у бара, распихивая соседей и по сантиметру приближаясь к заветной стойке, потом еще долго пытался поймать взгляд одного из дюжины барменов, с которых ручьями стекал пот и одеколон. Когда же, наконец, он заплатил за две «Кайпириньи» и, чудом не разлив их, пробрался обратно, выяснилось, что Рэйчел уютно утроилась на угловом диванчике рядом с Клекнером и еще одним, незнакомым мужчиной в гавайской рубашке и серебряной цепочке на шее. На столике перед ними стояли ведерко с приятно поблескивающими кубиками льда и две бутылки Laurent Perriers. Во льду серебрилась бутылка дорогой «дизайнерской» водки.

– Вам надо было выпить бокал шампанского! – крикнул Клекнер и положил крепкую руку Тому на плечо, приглашая его присоединиться.

Второй мужчина, лысый и квадратный, как Боб Хоскинс, представился Тэйлором, коллегой Райана. Том постарался запомнить имя для своей десятичасовой встречи.

– Мы как раз говорили об Эрдогане, – сообщил Тэйлор.

Этот разговор давал Тому возможность «измерить» политическую температуру Клекнера, хотя этот человек явно придерживался осторожных взглядов, не выходящих за рамки, установленные Госдепартаментом. Клекнер считал, что «Эрдоган мечтает, чтобы его профиль печатали на монетах, а анфас – на купюрах. Этот парень хочет, чтобы его именем называли улицы, дабы переплюнуть самого Ататюрка». Ничего нового в этих словах не было; и Том, и многие из его бывших коллег по МИ-6, в общем, думали примерно то же самое. По мнению Тома, самую интересную нотку в разговор внесла Рэйчел.

– А вам не кажется, что культ Ататюрка в некотором роде фатален для Турции? – спросила она, повернувшись к Тэйлору. Ее взгляд находился на одном уровне с его пропитанной потом рубашкой. – Я думаю, он мешает им развиваться, двигаться дальше, мыслить по-новому. Его так почитают, он вроде местного Нельсона Манделы, этакий духовный лидер нации. Но может, настало время идти вперед? А они не могут вырваться из-под тени этой гигантской статуи, отца народа. В этом смысле турки – все равно что дети.

По возрасту Тэйлор был ближе к Тому, и к тому же он здорово набрался шампанского и водки. Бесцветными глазами он уставился на Рэйчел, пытаясь, без видимого успеха, встряхнуть свой мозг, чтобы уложить в нем слова Рэйчел и подыскать им достойный ответ. У Клекнера, который пил вдвое больше Тэйлора, таких проблем не было.

– Я понимаю, о чем вы говорите, – самоуверенно, почти снисходительно заметил он. – Нечто вроде северокорейского промывания мозгов. Он их успокаивает. Они ему поклоняются. Они заходят на почту и видят его портрет на стене. И никто не хочет предать свое великое наследие, великое прошлое. Никто не желает подвергать критике его действия, задавать вопросы и вообще переходить на другую передачу.

– Кроме чертова Эрдогана, – пробормотал Тэйлор и выхлебал еще один бокал Laurent Perriers.

Он вывернул шею в сторону туалетов, как бы прикидывая тактические и стратегические возможности туда прорваться. Между диваном и вожделенными дверями толпилось невероятное количество людей. Тэйлор, по всей видимости, решил, что лучше туда не соваться, и вперил тяжелый взгляд в Тома.

– А как насчет вас, Том?

– Всех нас определяют и одновременно сдерживают наши национальные мифы, – ответил Том. В другой ситуации он уклонился бы от обсуждения, но чувство соперничества побуждало его переплюнуть Клекнера. – У русских, например, есть Родина. И все проистекает из этой концепции. Родина-мать, почти мазохистская склонность повиноваться сильному лидеру.

– Ага. Скажите еще, что они неспособны двигаться вперед, – пробурчал Тэйлор. – Скажите, что они портят собственное будущее.

Рэйчел улыбнулась, и Том снова поднажал:

– И у американцев тоже это есть. Земля свободных. Земля храбрых. Право на ношение оружия. Попробуйте-ка пообсуждать эти принципы всерьез, и вас выгонят из города как социалиста.

– У вас проблемы с этими принципами, Том? – спросила Рэйчел. Тому ужасно нравился ее насмешливый тон, но он заметил, что Клекнер пристально за ними наблюдает.

– Абсолютно никаких. Что я могу иметь против свободы? Или храбрости? – Тэйлор скривился и покачал головой, а затем решил хлопнуть еще шампанского. – Я просто пытаюсь донести следующую мысль: если политик, американский политик, в своих воззрениях слишком уж уклонится в сторону от этих идей – права отдельного индивидуума и все такое прочее, и будет продвигать идею коллективной, общей, а не индивидуальной ответственности, то его обольют грязью в прессе, он окажется на последнем месте в рейтингах.

Клекнер вроде бы хотел ответить, но в последний момент передумал. Возможно, беседа становилась чересчур уж серьезной для вечеринки в честь двадцать девятого дня рождения. Jay-Z начал исполнять Empire State of Mind, и рядом с Клекнером возникла загорелая блондинка даже не в мини, а в микроплатье. Тэйлор наконец-то решился на марш-бросок в туалет, и блондинка тут же скользнула на его место и цепко ухватила Клекнера за колено. Она прошептала что-то ему на ухо и бросила на Рэйчел оценивающий и одновременно враждебный взгляд. Трудно было сказать, приходится ли она Клекнеру приятельницей или кем-то посерьезнее. Скорее всего, блондинка была просто одной из гламурных стамбульских красоток, которые любят увиваться вокруг красивых американских дипломатов.

– Еще коктейль? – спросил Том у Рэйчел. У нее был такой вид, словно она уже пожалела, что пришла на эту вечеринку.

– Да, – мягко улыбнулась она.

Том встал и во второй раз начал медленно, но верно прокладывать себе путь к бару. На ум ему пришла строчка из «Макбета»: «Никто не распознает душу по лицу»[19]. Клекнер выглядел как человек, который верит. Если и не истинный патриот, то, во всяком случае, юноша, обладающий определенными идеалами и рвущийся воплотить их в жизнь. В таком возрасте люди всегда хотят изменить мир к лучшему. Имеет ли значение для Райана Клекнера, какими средствами он станет улучшать мир? Или для него важна цель как таковая? Может ли такой человек продавать западные тайны Москве, Ирану, Пекину? Конечно.

Он оглянулся на диван. Клекнер, не отрываясь, смотрел Рэйчел в глаза, заботливо, внимательно. Блондинка в мини притулилась на краешке стула Тэйлора. В мире, что успел образоваться вокруг этих двоих, она явно выглядела нежеланной гостьей. Том вдруг пожалел, что выступил с этими национальными мифами. И что предложил принести еще выпивки – и ушел, как дурак. Громкая музыка, чужая юность и красота отделяли его от всех; он вдруг почувствовал, как годы давят ему на плечи. Слишком стар для ночных клубов, но еще слишком молод, чтобы сидеть дома.

Возле бара образовалось свободное место. Том протиснулся к стойке и положил на нее локоть, укрепляя свое положение. Но в этот момент неожиданно завибрировал мобильный в его заднем кармане. С большим трудом он достал его и ответил на звонок.

– Том? Это Адам Хэйдок.

Том почти ничего не слышал. Напрягая голосовые связки, он крикнул Адаму, чтобы тот подождал, и покинул свое вожделенное и так трудно завоеванное место у барной стойки. Пробившись сквозь толпу, он вышел наружу.

– Ты меня слышишь?

Что же такое важное случилось, мелькнуло в голове у Тома, что это не могло подождать до утра?

– Да, слышу нормально, – бросил он.

– Я подумал, надо тебе сообщить…

– Сообщить что?

– Яннис Кристидис мертв.

Глава 23

Том отошел еще на несколько метров от выхода, вниз по темной тихой улице.

– Как он умер?

– Местные рыбаки заметили в воде его тело. На берегу возле его дома нашли его одежду и бумажник. Алкоголь в крови просто зашкаливал.

– Значит, утонул.

– Вроде бы. Похоже на самоубийство.

Инстинкт говорил Тому, что Кристидиса убрали по приказу Джима Чейтера. Чейтер знал, что он добрался до инженера. И знал, что Кристидису есть что рассказать. Человек, который работал с самолетом Уоллингера перед самым взлетом – и наверняка что-нибудь там нахимичил, – должен был исчезнуть.

– Он оставил записку?

– Насколько я знаю, нет.

Из бара Bleu все еще доносилось глухое буханье сабвуфера. Мимо Тома проехало такси и притормозило. Он повернулся спиной к дороге, и водитель снова дал по газам.

– Где ты сейчас?

– В посольстве. У меня на Хиосе есть пара неплохих источников. Один из них услышал о Кристидисе от соседей или знакомых и позвонил мне. Полчаса назад.

– Тебе нужно слетать…

Но Хэйдок его опередил.

– Уже заказал билет. Вылетаю из Афин часов через шесть. Я покручусь там, поспрашиваю людей, узнаю в деталях, как это произошло. Могу я позвонить тебе примерно к обеду?

– Да, пожалуйста. И еще – собери как можно больше информации о его настроении. В каком он был состоянии в последнее время. Поговори с другими инженерами в аэропорту. Сходи к нему домой, займись его телефонами, попробуй встретиться с его друзьями, выпейте вместе. Тебе понадобятся деньги. – Говоря все это, Том понимал, что его инструкции Адаму совершенно не нужны. Его отлично натренировали в МИ-6, и все это он сделал бы и без указаний, четко и безукоризненно. Но Том был дотошен, и кроме того – кажется, он не до конца осознавал это и сам, – ему было приятно передавать накопленный опыт, давать маленькие подсказки и все такое молодому офицеру, как бы юному себе. – Если он оставил записку о самоубийстве, она будет у полиции. Другие люди тоже захотят на нее взглянуть. Тебе нужно их опередить. Доберись до этой записки раньше, чем они.

– Да, сэр. – Голос у Адама был несколько ошеломленный. – Но кто же еще захочет увидеть эту записку? Вы имеете в виду журналистов?

– Журналисты меня не волнуют. Им всегда можно заплатить. Меня волнуют Кузены. Будь очень осторожен с янки.

Боковым зрением он заметил какое-то движение и обернулся. Рэйчел направлялась прямо к нему. В пальцах у нее дымилась сигарета. Он махнул ей рукой, изобразил виноватую улыбку – затем пожелал Хэйдоку удачной поездки и уже собирался дать отбой, но Адам не дал ему закончить.

– Есть еще кое-какая информация, Том.

– Что такое?

Рэйчел стояла на другой стороне улицы. Словно облитая мягким светом уличного фонаря, она выглядела обворожительно. Он показал на телефон и пожал плечами – как будто давно хочет завершить разговор, но прилипчивый собеседник его никак не отпускает.

– Из ресторана прислали фрагменты записи с камер наблюдения.

– Фрагменты.

– Мужчина, который сидел с мистером Уоллингером. У него борода.

Том взглянул на Рэйчел. Ему не хотелось упоминать вслух имя ее отца. Он прижал трубку ближе к губам.

– Но мы ведь и так это знали, верно?

– Да, знали. Качество изображения очень плохое. Запись неотчетливая.

– В Лондоне это смотрели? Увеличили разрешение – или что там делают эти парни?

В который раз Том подумал, мог ли бородатый мужчина на Хиосе, который сидел за столиком на веранде вместе с Уоллингером, оказаться Джимом Чейтером. Он скосил глаза. Рэйчел тоже достала телефон и проверяла сообщения.

– Ну, много они сделать не смогли, – признался Адам. – В Лондоне ведь тоже не боги. Разве что…

– Что?

– Столик, кажется, был накрыт на троих.

– Они уверены?

Рэйчел подняла голову. Прислушивается к разговору, понял Том.

– Три ножа, три вилки, три салфетки. Три бокала для вина. На спинке одного из стульев – пиджак; на двух других сидят Уоллингер и бородач.

– Может быть, это пиджак бородатого.

– Он розовый, – отрезал Адам.

– Ну, мало ли. Чудесная погода. Средиземноморский климат, средиземноморские настроения. Некоторые мужчины достаточно уверены в себе, следят за модой и могут позволить себе носить пастельные оттенки.

Том повернулся к Рэйчел и задрал брови. Еще пару минут, говорил его жест. Она, тоже жестом, ответила, что никуда не торопится, и улыбнулась ему. Ее губы были алыми от помады. Том вдруг почувствовал гул в голове – вино за ужином, «Кайпиринья» и где-то на три пальца водки, которую он залпом опрокинул в себя перед выходом из отеля. У нее были очень красивые ноги, загорелые и сильные. Танкетки подчеркивали форму икр. Черный пояс крепко, как корсет, охватывал ее талию. Она не была худой и гибкой, как большинство девушек в баре. У Рэйчел была соблазнительная фигура с округлостями в нужных местах. Силуэт «песочные часы», затянутый в угольно-черное.

– На столе было что-нибудь еще?

Адаму понравилось, что Том проявляет такое внимание к деталям.

– О да. Хорошо, что ты спросил, а то бы я мог забыть.

Мимо, ревя мотором, промчался «порше» с дипломатическими номерами. Мастроянни в безупречном костюме за рулем, невероятно красивая девушка рядом. Итальянское посольство, подумал Том и заметил, что Рэйчел провожает автомобиль глазами.

– Забыть что?

– На столе, напротив стула с пиджаком, лежала цифровая камера. Между вилкой и ножом. Серебристого цвета, размер карманный. Она могла принадлежать тому, кто сидел за третьим стулом.

– Но у нас ведь нет никаких идей насчет того, кто бы это мог быть. Не было ли у них других камер наблюдения, установленных под другим углом? Может, были еще камеры в других барах или магазинах, дальше по набережной?

– Я продолжаю искать.

Шандор. Может, розовый пиджак принадлежал Шандор? Но зачем Полу брать свою любовницу на встречу с Чейтером? Нужно было лететь в Хорватию, чтобы наконец поговорить с ней. Выяснить, кто еще был за столиком с Уоллингером. Пусть Амелия пока занимается охотой на крота сама. В конце концов, лишь она обладает властью, чтобы контролировать поток информации, исходящий от Кузенов и поступающий к ним.

– Удачи, – пожелал он, сунул телефон в карман и пошел через улицу к Рэйчел.

Глава 24

– Прошу прощения, – сказал он. – Работа.

– Да все нормально. Я просто удивилась, куда ты вдруг исчез. Вышла покурить и увидела, что ты разговариваешь.

– Хотя я собирался принести тебе выпить.

Рэйчел наморщила нос и наигранно передернула плечами.

– Похоже, я и так уже выпила слишком много. – Том вытащил пачку сигарет и предложил ей, но на этот раз у Рэйчел были свои. И зажигалка тоже. И у нее не было никакой нужды обхватывать его руку своими ладонями. – Что ты думаешь о Райане? – спросила она.

– Довольно приятный. Красивый, мерзавец.

Рэйчел чуть развязно улыбнулась:

– Согласна. И мне кажется, к тому же он довольно умный. На похоронах я с ним почти не говорила.

– Никто не распознает душу по лицу, – неожиданно выпалил Том.

– Это еще что значит, мистер Шекспир? – От смеха Рэйчел поперхнулась дымом.

– Да просто так. Невозможно узнать человека по внешности, только и всего. Может быть, он умный. Может, красивый. А может, онанист.

– По-моему, о каждом человеке можно сказать то же самое, разве нет?

– Конечно. – Они медленно пошли вверх по улице по направлению к бару. – Мне не слишком тут нравится, – признался Том, пытаясь сменить тему. – Не мое место.

– И не мое. – Рэйчел затянулась и потерла шею сзади. – Этот бар взорвали бы первым, если бы разгорелась революция.

Она была абсолютно права. Бар Bleu был под завязку набит представителями нового мирового класса – слишком хорошо образованными, чрезмерно привилегированными молодыми людьми, которые посвящали свою жизнь исключительно накоплению средств и зарабатыванию статуса – а также удовлетворению своих разнообразных и ненасытных аппетитов. Клекнер принадлежал к тому же племени, и это в нем было особенно заметно. Все, кто веселился сейчас там, на вечеринке, – нелюбопытные интеллектуалы, знающие все на свете, лишенные сомнений и комплексов, умудрившиеся превратить в добродетель даже обыкновенную чистейшую жадность – чувствовали себя как в нирване. Девушки, кокаин, шампанское, дизайнерские вещи… все напоказ, все на зависть другим, все ради того, чтобы получить то же самое. И все же в Клекнере чувствовалось некое отторжение такого образа жизни, нежелание окунуться в него с головой. Может быть, он случайно оказался в компании экспатов и молодых, быстро делающих карьеру дипломатов, которые шатаются из модного бара в модный бар, из дорогого ресторана в дорогой ресторан, и решил просто не сопротивляться, насладиться тем, что предлагает ему судьба? Или это было оперативное прикрытие, возможность что-то извлечь из образа богатого гламурного красавчика?

– Я должна попрощаться с Райаном.

Рэйчел решила, что на вечеринку они не вернутся. Минут через пять она вышла из бара с широкой улыбкой на лице. Было видно, что ночь развлечений для нее еще не закончилась.

– Итак. – Она продела свою руку под локоть Тома и прижалась к нему боком. – Куда ты меня теперь поведешь?

Он ощущал запах ее духов, пальцы на своей спине, ее податливость и гибкость.

– А куда тебе хочется?

– Как насчет твоего отеля?

Глава 25

Они сидели в такси, то и дело соприкасаясь коленями. Сердце Тома бешено колотилось – как у игрока, который ожидает, какая карта выпадет следующей. Рэйчел повернулась к нему – ее лицо было очень близко – и спросила:

– Так с кем ты разговаривал по телефону?

Это был не просто разговор на заднем сиденье ночного такси, чтобы снять неловкость и слегка разрядить атмосферу. Том понял, что она просто выжидала подходящего момента, чтобы задать свой вопрос.

– С коллегой из Афин.

– Это как-то связано с папой?

– Возможно.

– Что значит возможно? – Знакомая внезапная вспышка гнева, запылавшие щеки, жесткий взгляд. То же самое Том наблюдал тогда, на похоронах, когда она прочитала открытку. Милое, очаровательное лицо Рэйчел изменилось до неузнаваемости. Теперь она была отстраненной, холодной и колючей.

– Извини, условный рефлекс, – пробормотал Том, подыскивая подходящее объяснение. – Мы вообще-то не должны разговаривать с другими о деталях операции…

– Да-да-да, – нетерпеливо бросила она и отвернулась к окну. Машина остановилась на светофоре. Они были не более чем в пятидесяти метрах от ограды британского консульства. – Чертовы шпионы.

Рэйчел была пьяна. Вероятно, алкоголь, стресс и не прошедшее еще горе соединились вместе и вылились в ярость. Том взял ее за руку. Она позволила ему пожать ее, но не сжала его пальцы в ответ. Лучше бы отпрянула и выдернула руку, мелькнуло в голове у Тома.

– Это был сотрудник посольства в Афинах. Он расследует обстоятельства авиакатастрофы, в которой погиб твой отец.

Она снова обернулась, и взгляд ее темных глаз немного смягчился. Кажется, она уже поняла, что отреагировала чересчур остро.

– И как его зовут?

– Адам.

– Адам – а дальше?

– Хэйдок.

Такси притормозило перед отелем Londres. Начал накрапывать дождь. Оставалось только надеяться, что Амелия или Эльза не решили скоротать вечер в баре за бокалом бренди, или ему придется много чего объяснить завтра на встрече в десять утра.

– Ты это только что придумал?

Том передал водителю купюру в десять лир.

– Ты в любом случае не узнаешь, – заметил он.

Рэйчел не засмеялась.

– Господи, Рэйчел. Его зовут Адам Хэйдок. О’кей? Я ничего не придумал.

Обогнав его на три шага, она стала подниматься по ступенькам гостиницы. Торговец розами прямо под дождем предлагал свой товар. Он протянул одну розу Тому, как будто понял, что ему сейчас надо бы помириться со своей хорошенькой спутницей, но Том помотал головой и вошел внутрь. Рэйчел уже была в холле. Возникшая между ними химия, неясные обещания, которые давали друг другу их тела там, на улице, напротив бара, – все это куда-то испарилось. И тем не менее она была здесь. В его гостинице.

Она прошла в лаунж. Том проводил ее взглядом и с облегчением отметил, что там пусто. Ни Амелии, ни Эльзы. Только попугай в клетке и портрет Ататюрка на стене. Бар в дальнем конце помещения был закрыт; свет приглушен.

– Здесь прямо Studio 54. – С абсолютно серьезным лицом Рэйчел обернулась к нему. Он видел, что ее гнев утих. Обида на его уклончивость еще не прошла, но она уже готова была «впустить» его к себе снова.

– Твой отец встречался кое с кем на Хиосе перед гибелью. – Том знал, что должен быть с ней предельно откровенен. – Мы стараемся выяснить, с кем он разговаривал. Узнать личность этого мужчины.

– Мужчины? – переспросила она.

– Да, мужчины. А что такое?

Рэйчел фыркнула, отвернулась и потрогала шелковые кисточки на бархатной диванной подушке.

– Не надо обращаться со мной, как с хрустальной вазой, Том, – сказала она. – Я знаю, каким был мой отец. И как он себя вел. Нет нужды защищать меня от правды.

Как отвечать на подобные слова? Нередко случается, что человек призывает тебя быть с ним предельно честным и откровенным, а потом тебя же за эту честность ненавидит. То, что Рэйчел узнает о поведении своего отца с другими женщинами, о том, каким мужем он был на самом деле, повлияет на все ее последующие отношения с мужчинами. Том обладал исключительно деликатной информацией о личной жизни Пола Уоллингера – о его связи с Амелией Левен, об интрижке с Сесилией Шандор. Он не хотел и не мог делиться этим с его дочерью.

– Я и не защищаю, – возразил он. – Никто из нас не совершенен, Рэйчел. Твой отец был сложным человеком, но он очень тебя любил. Ты и Эндрю значили для него больше, чем весь остальной мир.

Это была ужасная банальность, и Рэйчел, конечно, отнеслась к ей соответствующе. Слова Тома словно растворились в воздухе пустого гостиничного лаунжа, словно неразборчивое радиообъявление по системе внутренней связи.

– Ты не знаешь, любил он меня или нет. Откуда ты можешь это знать? – Том вспомнил кабинет Уоллингера в Анкаре, фотографии Эндрю повсюду и промолчал. – Он был там со своей любовницей.

Он не слишком удивился, но все же на мгновение лишился присутствия духа.

– Да, – просто ответил он. Не было смысла отрицать очевидное.

– И все тоже знают? Все в МИ-6?

– Если и знают, какое это имеет значение?

– Для мамы – огромное. Она чувствует себя такой униженной. Ей стыдно. Понимаешь ты это или нет?

– И ты хочешь ее защитить.

Рэйчел кивнула. Ее злость и ожесточение прошли. Теперь она была задумчива, собранна и невероятно, умопомрачительно красива в приглушенном свете лаунжа.

– О том, что твой отец был с другой женщиной, знает Амелия. Еще Адам Хэйдок. И еще пара человек – немногие на самом деле. Расследованием его гибели занимается очень маленькая команда. И Амелия поставила во главе ее меня.

Рэйчел слегка прищурилась.

– А почему вообще требуется расследование?

Рискуя снова навлечь на себя ее гнев, Том все же ответил:

– Рэйчел, я не хочу тебе этого говорить. Поверь мне, пожалуйста, я бы предпочел вообще ничего от тебя не скрывать, поделиться с тобой всем. Честное слово. Но если я скажу, почему мы расследуем обстоятельства авиакатастрофы, я потеряю работу. Понимаешь?

– Да, понимаю, – тихо сказала она.

Возможно, мысленно она вернулась в тот день, десять лет назад, когда отец усадил их с Эндрю перед собой и признался, что на самом деле он не совсем дипломатический работник. Папочка – офицер Секретной разведывательной службы. Шпион. Пол – вполне вероятно, Джозефин стояла рядом с ним, гордо положив руку ему на плечо, – попросил, чтобы дети никогда и никому об этом не рассказывали. Объяснил, что этого требует и закон, и соображения безопасности. Теперь они обладают особой привилегией владеть особой информацией. Рэйчел знала правила.

– Спасибо за понимание. – Он осторожно, неловко положил руку ей на плечо. Даже не положил – притронулся. За их спинами вдруг ожил попугай – проснулся и резко крикнул что-то по-турецки. Странная тишина была нарушена. Рэйчел оглянулась на клетку, пожала плечами и немного нервно рассмеялась.

– Как же нам выпить? – спросила она и выглянула в холл – нет ли там кого из персонала. Том подумал, что дежурный менеджер, скорее всего, совершает обход отеля.

– Я думаю, здесь уже закрыто на ночь, – сказал он.

– К чему провозглашать очевидное, Томас Келл.

Его желание вдруг вернулось с прежней силой; он хотел ее так же, как тогда на улице, когда обнимал ее за талию и вдыхал запах ее духов. Даже больше.

– У меня в номере есть бутылка водки. – Тому не хотелось торчать в холле еще час, так и не решаясь приступить к главному. Он мечтал увидеть Рэйчел в своей постели. И пусть она или окажется там, или вернется к себе домой.

– Ах вот оно как… – В ее глазах снова загорелся озорной огонек.

– Вот так. Правда, только один стакан.

– Только один? Какая жалость. – Сказав это, Рэйчел перегнулась через барную стойку, достала откуда-то из-под нее высокий стакан, выпрямилась и подняла руку со своим трофеем вверх: – Теперь у тебя два стакана.


Потом, после того как они оказались в номере, был момент, когда она отошла к окну, словно собираясь с силами. Как будто ей не хватало смелости. Он не торопил ее. Ждал, когда она будет готова. Когда Рейчел наконец обернулась, он шагнул к ней, обхватил ее лицо ладонями и поцеловал. В первый раз. Они принялись сдирать друг с друга одежду, и желание и удовольствие накатывали на него волнами. Это было похоже на наркотик. Все одиночество, все сомнения, вся боль прошедших лет уходили, исчезали без следа. Как долго после развода он почти физически ощущал это омертвевшее, нечувствительное место в самой глубине своего существа. Он не мог жить эмоциями, не мог видеть, как привлекательны женщины вокруг, – просто не загоралась нужная лампочка. Он все больше убеждался, что страсть, вожделение, чувственность погасли навсегда в долгом, болезненном процессе развода; что жизнь уже наполовину прожита и теперь он видит ее как отражение в боковом зеркале заднего вида – сплошные сожаления и неправильные выборы. У него не было детей – хоть это могло бы послужить оправданием, не было побед – лишь оглушительное фиаско «свидетеля Х». Вот каким будет памятник его жизни, думал он. И вот он познакомился с женщиной, которая всего за пару часов буквально смела его гнев и бессилие так же решительно, как отбросила от себя букет цветов на похоронах и зажгла внутри его снова нечто похожее на… жизнь.

– Я думала, ты позвал меня к себе, чтобы предложить выпить? – пробормотала Рэйчел ему в шею час спустя. Она свернулась комочком рядом с ним; он чувствовал аромат ее кожи, и в нем снова возрастало желание.

– Как невежливо с моей стороны. Даже грубо.

– Вроде бы упоминалась бутылка водки.

Бутылка и стакан стояли там же, где Том их и оставил. Он дотянулся до бутылки и неловко, вытянутой, еще дрожащей рукой налил в стакан дюймов шесть водки.

– Извини. Слегка перелил.

Рэйчел села и взяла стакан.

– Господи. За кого ты меня принимаешь? Я что тебе, Эми Уайнхаус?

Он смотрел на ее руки, грудь, чуть заметную округлость живота… никакого модельного совершенства, никаких глянцевых стандартов, только чистая женственность, запах секса и духов, к которым примешивался легкий аромат алкоголя. Пахло очень по-ночному. Некоторое время они сидели молча, по очереди отпивая из стакана, касаясь друг друга – рук, бедер, животов… Потом Рэйчел наконец встала и пошла в ванную, совершенно не стесняясь своего тела, – впрочем, она и не выставляла его напоказ. Просто вела себя совершенно свободно и естественно. Больше всего на свете Тому хотелось проверить сообщения в телефоне, и он уже начал шарить по полу, разыскивая брюки, но внутренний голос велел ему остановиться, успокоиться и вернуться в кровать, чтобы хоть на пять минут забыть о Яннисе Кристидисе и Райане Клекнере и просто насладиться текущим моментом. Сколько раз в жизни мужчине выпадает такая радость? Откровенность, нежность и единение душ с прекрасной женщиной. Он услышал шум воды в туалете, раздраженный рык Рэйчел, которая пыталась повернуть заевший кран, – такие обыкновенные, такие земные звуки, как у всех пар на свете после моментов необыкновенной близости. Том успел забыть о том, как это бывает.

Дверь ванной распахнулась. На пороге возникла Рэйчел, завернутая в полотенце. Она подобрала их разбросанную по полу одежду и свалила в одну общую кучу на низкий восточный диванчик под окном.

– Значит, ты был на похоронах? – спросила она. – Все же странно, что я тебя не заметила.

– Я бы даже сказал, обидно и оскорбительно. Потому что я-то тебя заметил.

– Правда? Хотя конечно. Как можно было не обратить внимания, в таких обстоятельствах.

Шутливое замечание как-то незаметно вызвало у обоих печальные воспоминания.

– Я видел, как ты прочитала открытку на букете цветов. И потом швырнула цветы об стену.

Рэйчел, которая разворачивала полотенце, собираясь снова улечься в постель, замерла. Теперь, наоборот, она затянула полотенце потуже и уставилась на Тома, как будто он случайно подглядел нечто более интимное, чем обнаженное тело.

– Ты это видел?

Он кивнул, притянул ее к себе и отбросил полотенце на пол, подвинулся, чтобы она могла лечь рядом. А затем, совершенно машинально, солгал:

– Что это было? Почему ты выкинула букет?

Она перевернулась на живот и натянула на себя простыню. Ее нога запуталась, и Том помог ей. На ее нежной коже остались следы от его зубов и ногтей. Довольно долго Рэйчел смотрела на матрас и молчала. В конце концов она сползла с кровати и двинулась к окну, к диванчику, куда бросила их одежду. Из-под смятого черного платья она извлекла свою сумочку, щелкнула замком, покопалась внутри и достала измятый голубой конверт. Его она передала Тому. Марка на конверте была французская, и адресован он был Сесилии Шандор. Почерк Том узнал сразу. Пол Уоллингер.

– Что это? – спросил он.

Однако ответ он уже знал.

Глава 26

– Читай, – сказала Рэйчел.

«Hotel Le Grand Coeur et Spa

Chemin du Grand Coeur

73550 Meribel

Savoie

France

28 декабря

Моя дорогая Сесилия,

Как я и обещал, пишу тебе на бумаге из отеля Grand Coeur, потому что я знаю, как ты любишь хорошие отели – и как ненавидишь электронную почту и не доверяешь ей!

Я сижу в баре отеля и притворяюсь, что работаю. Но на самом деле я думаю только о тебе и о том, как я по тебе скучаю и как хочу, чтобы ты была сейчас рядом – только мы вдвоем, ты и я, и мы бы катались на лыжах, и разговаривали, и занимались любовью и гуляли. Здесь замечательно красивые горы».

Том вдруг почувствовал странную симпатию к Уоллингеру, неверному мужу, вообразившему, что он влюбился, и чей жалкий секрет был раскрыт. В то же самое время его ужасало, что письмо оказалось в руках Рэйчел. Он не мог себе представить, как это должно было на нее подействовать.

«Интересно, где ты сейчас, вот в эту самую минуту? Что ты делаешь? Есть ли у тебя чем заняться, когда ресторан закрыт? Сесилия, я хочу тебе признаться – не проходит и пяти минут, чтобы я не подумал о тебе. Я катался с Эндрю на лыжах сегодня днем – и все время ты была в моей голове и в моем сердце. Я чувствовал, как меня заполняет твоя любовь и моя любовь к тебе. На протяжении всего своего брака – да что там, на протяжении всей своей взрослой жизни, теперь я это понимаю, я искал только тебя. Женщину, с которой я ощущаю себя совершенно свободно, с которой я могу быть тем, кто я есть, говорить то, что мне хочется, вести себя так, как мне хочется, без упреков, без виноватости, без фальши. И это в сорок шесть лет! Смешно».

Слова «взрослой» и «кто я есть» были с силой подчеркнуты, как будто Уоллингер наконец отбросил свою серьезность и солидность и стал писать в том же стиле, что пишут подростки.

«Иногда я думаю, что потратил почти всю жизнь на ложь – а ведь это нездорово, плохо, и не только для меня, но и для моей семьи и даже друзей, которых я подводил и, получается, предавал из-за этого двойного существования… словно у меня два сознания и два сердца. И я живу так уже слишком долго. Я хочу остановиться. Остаться с тобой, подвести под прошлым черту, бросить эту проклятую работу и посвятить себя тебе и нашей любви. Я хочу быть с тобой до конца своих дней. Хочу, чтобы мы построили что-то вдвоем – наше, общее».

Рэйчел стояла у окна, завернувшись в полотенце. Сквозь тоненькую щелочку в жалюзи она смотрела на ночные огни города. Что думать о письме, Том не знал. Если Пол был настолько влюблен в Сесилию, почему он держал в книге на ночном столике фотографию Амелии? Действительно ли он собирался расстаться со службой, или это был просто хитрый ход – убедить любовницу в серьезности своих намерений и удержать рядом, влюбить в себя еще больше? И о каких «друзьях» он говорил? Разумеется, в первую очередь об Амелии. Но кого еще «предал» Пол? Может, у него были интрижки и с другими женами сотрудников МИ-6?

«Сесилия, я тоскую по тебе. Я жажду тебя. Не могу перестать о тебе думать. Все время вспоминаю лето – как ты оставила для меня ключи от своего дома снаружи, я вошел, и ты ждала меня. Наверное, никогда ты не выглядела такой прекрасной, как в тот день. Загорелая кожа, приоткрытые губы, зовущие, манящие. Тогда я не хотел торопиться. Я сходил по тебе с ума всю неделю, а мы только разговаривали, и все, и я жаждал тебя, как сейчас. Я помню запах твоей кожи – лосьон от загара, соленая морская вода – и твоя сладость. Я помню, как ты кончила, твой экстаз, и я был рад, что подарил тебе это наслаждение, потому что каждая секунда, проведенная с тобой, была раем».

Том отложил письмо. Он прочитал достаточно. Ему казалось, что теперь он будет помнить Пола именно таким. Не шпионом, не другом, не отцом. Влюбленным мужчиной, который потерял голову из-за потрясающего секса с женщиной. К его облегчению, Рэйчел обернулась и неожиданно пошутила:

– Я видела ее фотографию. Она выглядит как чертова на’ви.

– Что еще за на’ви? – спросил Том. Ему хотелось ей подыграть.

– Ну, ты знаешь. Фильм «Аватар». Такие синие уродцы с другой планеты под два метра ростом. Она такая длиннющая, что похожа на какое-то растение. И к тому же у нее ненастоящие сиськи.

Том сложил письмо и положил его на прикроватный столик.

– Представляешь, я даже помню, когда он написал это письмо. Он сказал, что ему нужно закончить доклад и он не может поехать со мной в Мерибель[20]. А мне очень хотелось побыть с ним вдвоем, потому что он все утро катался на лыжах с мамой и Эндрю. – Здесь Том засомневался. Он чувствовал, что Рэйчел лжет себе, чтобы отец в ее глазах был виноват еще больше. – Но нет, работа прежде всего. Целую неделю я думала, что они с мамой наконец-то действительно счастливы. И она тоже так думала. У них ведь были проблемы в прошлом, ты знаешь. – Том кивнул. – Помню, как они шли по улице, держались за руки и целовались. Как-то очень просто и старомодно, как настоящие муж и жена. – Она покачала головой и улыбнулась. – Но естественно, мой отец был такой человек, который может разыгрывать счастливую семью со своей женой, сыном и дочерью, а потом преспокойно сесть и написать средь бела дня вот такое дерьмо венгерской шлюхе вдвое моложе себя.

– Рэйчел…

– Да все нормально. Я не злюсь. Просто так кажется, когда я говорю, а на самом деле это не так. Поверь мне, у меня было достаточно времени, чтобы понять, что за человек мой отец. Просто… меня немного расстраивает, что та счастливая неделя, как выяснилось, ничего не значила, потому что он все время думал, как будет трахать свою на’ви. Составлял в голове эту хрень. Записывал ее на бумагу, сидя в баре, а притворялся, будто занят важной шпионской деятельностью. Я нашла еще письма – много, штук десять. Но от него – только одно. Ты обратил внимание на почерк – весь такой аккуратный, твердый, ни ошибок, ни помарок? Типичный папочка, который привык контролировать все на свете. Все другие письма от на’ви. Безграмотная корова. Она едва умеет писать.

– Значит, эта открытка на похоронах, цветы… они были от нее? Она послала ему личное письмо, такое, чтобы твоя мама не смогла ничего понять. Но ты узнала почерк.

– Да.

Они помолчали. Потом Том тоже отправился в ванную. Когда он вышел, Рэйчел все еще стояла у окна.

– Вернись в кровать, – попросил он.

Так же молча она скользнула под простыню и снова свернулась рядом с ним клубочком. Том знал, что никаких разговоров больше не будет. Он поставил будильник на восемь и закрыл глаза, поглаживая Рэйчел по спине. Потихоньку она задремала. Он уже слышал ее сонное размеренное дыхание, как вдруг она прошептала:

– Ты такой хороший.

Он поцеловал ее в лоб.

– Ты тоже.

Интересно, сколько же он не говорил никому таких слов? И ни от кого не слышал?

Глава 27

Потом всегда было так же. Возвращение домой по той же тихой улочке, взгляды незнакомцев. Как быстро восторг сменялся стыдом. Мужчины в чайных, женщины, отскребающие ступеньки на парадном крыльце своего дома, – все, все смотрели на него. И все, казалось ему, знали, чем он только что занимался.

Дуглас Тремэйн забрался в трамвай. Народу было полно. Со всех сторон его стискивали чужие тела. Мужские тела. После всего он принял душ, и его собственная кожа была мягкой и женственной на ощупь. Он чувствовал, что от него пахнет душистым мылом, что волосы на затылке, прямо над воротничком рубашки, еще не высохли после мытья. Все пялились на него, и это было невыносимо. Незнакомцы. Турки. Англичанин в коричневых туфлях-брогах и бордовых вельветовых брюках. Твидовый пиджак в Стамбуле. Тремэйн любил одеваться красиво, но всегда ощущал, что люди в трамвае как будто бы осуждают его.

События прошлой ночи беспорядочно крутились в голове. Все как всегда, по давно знакомому образцу. Они уже начинали сливаться. Иногда он забывал, где был, что конкретно произошло, даже в каком он находился городе. Он знал все нужные места в Турции.

И всегда перед тем, как окончательно терял контроль над собой, возникало это чувство беспомощности. Как будто его лучшая часть сдавалась, растворялась. Он просто должен был сделать это, не мог не сделать. Без этого он не сумел бы обрести ни покоя, ни душевного равновесия, ни хладнокровия. Тремэйн считал это зависимостью и пристрастием и относился к себе соответствующе, хотя никогда, ни разу за свою жизнь не сказал об этом ни единой душе. Не мог признаться.

Откуда в человеке такие желания? Почему он свернул на этот путь? Почему, ну почему всегда принимает дурные, грязные решения?

Трамвай остановился. Вдали виднелся минарет. В Стамбуле, где бы ты ни находился, отовсюду торчал какой-нибудь минарет. На остановке в вагон втиснулось еще больше народа. Еще больше незнакомцев. Запах утреннего пота и запах его собственной надушенной кожи. Странное смешение. Тремэйн снова потрогал затылок – волосы были все еще мокрыми – и подумал, что, возможно, на этот раз его все-таки засекли. Проследили за ним. Сфотографировали. Сняли на камеру.

Может быть, именно этого он и хотел. Освободиться от своей тайны. Освободиться от вины. От стыда.

Глава 28

Том спал не больше часа. На рассвете его разбудила Рэйчел. Не открывая глаз, он услышал, как она вылезает из постели и собирает свою одежду. Тихонько щелкнула дверь ванной. Через несколько минут она вышла, уже полностью одетая. Черное обтягивающее платье и туфли на танкетках. Она подошла к кровати, наклонилась и поцеловала его в щеку.

– Теперь мне предстоит путь позора, – хихикнув, шепнула она. – А ты спи дальше.

– Останься.

– Не могу. Мне надо домой.

Они снова поцеловались, но жар и страсть прошлой ночи уже их отпустили. Рэйчел выпрямилась, как могла пригладила платье и помахала ему пальчиками. Потом она ушла.

Том тут же сел на постели. Жалюзи приглушали звуки, но сквозь них пробивался шум пробуждающегося Стамбула, далекий распев муэдзина, рев моторов и гудки машин. Рэйчел с легкостью поймает такси рядом с отелем. Через полчаса она уже будет дома, бесшумно прокрадется наверх, мимо безмятежно спящей Джозефин, и ляжет в кровать. И проспит все оставшееся утро. Том от души надеялся, что внизу она не встретит Амелию, которая возвращается с утренней пробежки или отправляется на ранний завтрак. Вот уж действительно путь позора.

Он раздвинул занавески, поднял жалюзи, пошел в ванную и встал под душ. Вскоре после шести тридцати – было еще слишком рано, чтобы заказать кофе и яичницу, – в дверь неожиданно постучали. Рэйчел? Что-нибудь забыла?

В полотенце, обернутом вокруг бедер, Том подошел к двери и распахнул ее.

– Томас! Я теперь замужняя женщина! Прикройся уже чем-нибудь!

На пороге стояла Эльза и улыбалась.

– Спасибо за предупреждение, – сказал Том. – Что ты здесь делаешь в такую рань?

– Вот что. – Она протянула ему файл. – Я работала над этим с тех самых пор, как мы встретились. И ох, это была длинная ночь. Амелия попросила меня собрать информацию о Сесилии Шандор. Вот то, что я нашла. И знаешь, все это очень грустно, Том. Ты не представляешь себе, как я ненавижу оборванные истории любви.

Глава 29

Файл оказался настоящей библией печали. Имейлы от Сесилии ее лучшей подруге в Будапеште, где она писала о гибели Пола и своем горе. Телефонные звонки врачу в Дубровник, которого Эльза определила как специалиста «по избавлению от зависимости и по тяжелым утратам». Сесилия посетила массу сайтов, посвященных смерти и несчастной любви, и зарегистрировалась на англоязычном форуме, где незнакомые друг с другом люди со всего мира обсуждали свои потери и скорбь. Она записалась на занятия йогой на Лопуде, каждые сорок восемь часов ходила на массаж и три раза в неделю на психотерапевтические сеансы. На сайте Amazon она заказала кучу книг на тему того, как справиться с горем, и потратила две тысячи семьсот фунтов на двухнедельную поездку на Мальдивы. Она прочитала массу информации об авиакатастрофах – особенно многочисленные статьи в газетах и в Интернете о крушении самолета Пола Уоллингера – и даже закрыла ресторан на десять дней, сразу после того, как узнала о его смерти. К изумлению Тома, Сесилия даже сделала анонимное пожертвование в фонд вдов сотрудников Секретной разведывательной службы. Тысяча фунтов.

Том стал читать дальше. Оказывается, любовница Уоллингера прилетела компанией easyJet из Дубровника в Гэтвик за день до похорон и забронировала билет на тот же поезд из терминала Юстон, которым ехали Том и Амелия. Должно быть, их разделял максимум один вагон, осознал Том. Также Сесилия заказала и обратный билет до Лондона – на полдень – и билет на самолет до Дубровника на следующий день. Скорее всего, она купила цветы в Престоне, доехала на такси до сельского дома Пола, оставила букет и открытку у амбара и тут же вернулась на станцию. Из одного имейла подруге, очень дурно переведенного электронным переводчиком, было ясно, что Сесилия не присутствовала на похоронах лично.

Все это Том изучил за завтраком. В девять часов он позвонил Эльзе в номер, поздравил ее с великолепно выполненным заданием и спросил, не всплыли ли где случайно – в любой связи – имена Джима Чейтера или Райана Клекнера.

– Нет, – ответила Эльза, и ее голос слегка потускнел. Наверное, она почувствовала, что сделала работу не до конца. – Не выплыли, Том. Но я могу все перепроверить.

– Не беспокойся, – сказал Том. В конце концов, она не спала всю ночь и, конечно, устала. – Отдыхай. Ты это заслужила.


Британское консульство могло послужить прекрасным, хотя и несколько обветшалым, напоминанием о былом величии империи – трехэтажный особняк девятнадцатого века в неоклассическом стиле в самом сердце Бейоглу и не более чем в двухстах метрах от гостиницы Тома. Лет десять назад несколько террористов-смертников подорвали себя у здания, в результате чего погиб генконсул Великобритании и еще около двадцати человек. Том прекрасно помнил, где он находился в этот момент, – стоял чудесный ноябрьский полдень, они с Клэр сидели за ланчем, а по Би-би-си сообщили о теракте.

– И все из-за чертова Буша, – сказала Клэр, ткнув пальцем в телевизор. На экране президент США проводил переговоры на Даунинг-стрит. Том счел за лучшее промолчать, как и всегда, когда речь заходила о причинах и следствии терактов. – Если бы Блэр не сунулся в Ирак, ничего бы этого не было, – добавила она.

Амелия ждала его на встречу в течение часа. Том вошел в станцию без нескольких минут десять, и шеф тут же сообщила ему, что она «на ногах с шести часов» и «более чем готова приступить к работе».

– У тебя помятый вид, – заметила она, поворачивая замки сначала по часовой стрелке, а затем в противоположном направлении.

Том поднял рычаг и со всей силы навалился на дверь. Завопила сигнализация. Довольно серьезное физическое напряжение и отвратительный звук только усилили его похмелье. Было такое ощущение, что рабочую часть своего мозга он оставил в коматозном состоянии на подушке в номере отеля Londres.

– Как здесь мило и тепло, – прокомментировала Амелия.

В помещении стоял дикий холод – кондиционер работал на полную мощь. Типичная черта всех «комнат для безопасных переговоров» во всем мире. Нередки были случаи, когда сотрудники сидели на встречах в шарфах и пальто.

Амелия устроилась в конце длинного стола с восемью стульями. Том тщательно закрыл двери и сел примерно посередине. На стол он поставил пластиковый стаканчик с двойным эспрессо из автомата снизу – уже третий за утро.

– Как вечеринка? – Амелия достала из кейса несколько папок и распечаток и положила их перед собой.

– Ничего, – ответил Том. – Забавно. Евротрэш-бар неподалеку от Галатской башни. Экспаты и богатые турки. Забавно, я же говорю.

– А Рэйчел?

– А что Рэйчел?

– С ней было тоже забавно?

«На ногах с шести часов». Том почувствовал на себе всезнающий, проницательный взгляд Амелии. Просто судебно-медицинская экспертиза. Неужели Амелия все-таки видела, как Рэйчел выходила из отеля? Смысла врать не было; Амелия заметила, как его влекло к Рэйчел. Том ощущал себя пассажиром в аэропорту, который проходит через особо изощренный рентгеновский аппарат; все его мускулы и кости светились ярко-зеленым чувством вины, как спрятанная внутри бомба.

– Она чудесная девушка, – сказал он. – Родственная душа. Умная. Веселая. Так что дуэнья прекрасно провела время.

Амелия удовлетворенно кивнула.

– А она интересуется Абакусом?

Том нахмурился.

– Абакус?

– Я тебе разве не сказала? – Амелия разворошила бумаги на столе – олицетворение хаоса, в который погрузила ее новая должность. – Это кодовое имя Клекнера.

– Ясно. – Том смотрел на Амелию и чувствовал, как пульсирует боль у него в висках.

– Ну так что?

Том с удовольствием ответил бы на этот вопрос максимально подробно. Рэйчел определенно не интересовал Райан Клекнер – настолько, что она не пожелала остаться на его вечеринке больше чем на час. Вместо этого она отправилась в отель к Тому и отдалась ему со страстью и нежностью, которые поразили его до глубины души. Из всего этого можно было сделать вывод, что Рэйчел Уоллингер – по крайней мере, на данный момент – куда больше интересуется Томасом Келлом, чем Райаном Клекнером.

– Трудно сказать, – расплывчато произнес он. Как раз в эту минуту перед ним предстало особенно яркое мысленно видение: спина Рэйчел, распростертой под ним, игра света на ее коже, ямочки и впадинки, позвонки и… Том допил последние капли эспрессо. – Она немного с ним пофлиртовала. Клекнер явно питает к ней нежные чувства.

– Нежные чувства? – Амелия нахмурилась. – Кузены способны на нежные чувства? Абакус не произвел на меня впечатления человека, способного на ласку и привязанность.

– Что мы вообще о нем знаем? – С помощью этого вопроса Том надеялся отвлечь внимание Амелии от Рэйчел.

Она послушно нашла в кипе бумаг тоненькую папочку и зачитала Тому полное досье на Клекнера: сведения о его карьере (семь лет в ЦРУ, три из них в Мадриде, два в Турции); образовании (старшие классы – школа в Миссури; на выпускном, разумеется, произносил речь от имени своего курса, затем Академия дипломатической службы имени Эдмунда Уолша в Джорджтауне), информация о семье (родители развелись, когда Клекнеру было семь, причем отец навсегда исчез с горизонта). Как Том и подозревал, по наследству Клекнеру перешла некая доля религиозного пыла (мать, которую он обожал, была ревностной католичкой, учительницей и сама проводила молитвенные собрания) вкупе со старым добрым американским патриотизмом (у него был старший брат, который отслужил два срока в Ираке, и младшая сестра, сейчас работавшая доктором в неотложке в больнице Бельвилла; до этого она полгода стажировалась в Баграме в 2008-м). В двадцать два года он был звездой своей команды по гребле в Джорджтаунском университете; деньги на учебу доставал, работая по ночам санитаром в больнице. Затем он совсем недолго побыл интерном (на добровольной основе, без оплаты) у некоего конгрессмена-республиканца в Сент-Луисе и после этого послал резюме в ЦРУ.

– Сделал себя сам, – подытожил Том. – Многого добился – и хочет еще больше. Возможно, одиночка.

– И в этом нет ничего плохого, – заметила Амелия, постукивая пальцами по резюме Клекнера. – Мне думается, в Лэнгли были счастливы его взять.

– А ты бы его взяла? – У Тома вдруг резко закружилась голова. Он был голоден – яичница и кофе, что он проглотил в отеле, давно уже переварились.

Амелия достала официальную фотографию Клекнера из его госдеповского досье и ослепительно улыбнулась. Так она улыбалась только мальчикам.

– Он ужасно симпатичный, – пропела она и подтолкнула фотографию к Тому. Клекнер, не прилагая к этому никаких усилий, выглядел неотразимо и соблазнительно, как звезда утреннего телешоу для девочек-подростков. – IQ далеко за сто баллов. Глаза как у Грегори Пека. Да и целуется он, очень даже вероятно, не хуже Грегори Пека. Ну конечно же я взяла бы его на работу.

– Отвратительный сексизм, – буркнул Том. Сквозь маленькое окошко в переговорной он заметил вазу с бананами на столе и ощутил себя умирающим от жажды в пустыне Нефуд, который вдруг узрел родник со свежей водой. – Так, значит, потрясем его? – спросил он. Миллион замков, миллион сигнализаций, долгие разговоры. Нескоро еще он сможет выбраться наружу, чтобы хоть что-то съесть.

– О, разумеется, потрясем, – согласилась Амелия. – К этому времени на следующей неделе мы будем знать о юном мистере Клекнере больше, чем он сам о себе знает.

И она не преувеличивала. Следующие полчаса Амелия Левен была по-настоящему в ударе: скрупулезная, дотошная, полная идей и абсолютно безжалостная. Не просто шеф, не просто фрейлина из Уайтхолла. К ней вернулась вся ее страсть к игре. Если Амелию и беспокоило, что за время ее правления появится очередной Филби или Блэйк, предатель, который подорвет отношения между двумя державами, она никак этого не показала. Том узнал в Амелии ту же неисчерпаемую энергию и энтузиазм, что отличали ее на рубеже тридцати – сорока лет. Она была так же сконцентрирована на деле и внимательна к малейшим деталям, как и всегда, – именно такой он ее и помнил. Это была та женщина, в которую влюбился Пол Уоллингер. Лучшая из МИ-6 среди своего поколения – и среди мужчин, и среди женщин.

Выяснилось, что большая часть ее идей по полной слежке за Райаном Клекнером были уже практически воплощены в жизнь. Команда из десяти человек уже осуществляла наружное наблюдение за Абакусом в некоторых особо важных случаях. Теперь они замерли в ожидании в Стамбуле, и было достаточно только отмашки Тома, чтобы вновь приступить к наружке двадцать четыре часа в сутки. Амелия велела Эльзе отключить Wi-Fi в резиденции Клекнера, что позволило местному агенту, инженеру из Turk Тelekom, установить микрофоны в кухне, ванной, спальне и гостиной его квартиры. Крышу автомобиля молодого дипломата – «хонды-аккорд» – на рассвете в пятницу команда станции «покрасила» специальным составом – хорошо, что машина была припаркована на улице. Теперь ее можно было увидеть со спутников – на случай, если Клекнер вдруг решит рвануть в бега. Хотя, как отметил Том, эти спутники контролируются в основном американцами, а потому толку в них мало. (Амелия в ответ презрительно фыркнула.) Во всех кафе, ресторанах или отелях, где имел обыкновение появляться Абакус, тоже были установлены камеры. Например, он часто посещал спортзал в четырех кварталах от своего дома и всегда, бывая в Бейоглу, заходил в маленькую чайную неподалеку от улицы Истикляль. («Там работает одна официантка, – сообщила Амелия. – Клекнеру она нравится».) Оба этих места были буквально утыканы средствами слежения. По меньшей мере раз в месяц Клекнер посещал мессу в церкви Святого Антония Падуанского – самом большом католическом соборе в Турции. Кэтрин Уэст, жена сотрудника МИ-6, с которой Амелия была знакома много лет, получила инструкции бывать на тех же самых службах и подробно докладывать все о поведении Клекнера, о том, как он выглядел и кто вступал с ним в контакт – с описанием и их внешности, конечно. Прихожане могли легко общаться между собой – нужному человеку достаточно было сесть с Клекнером на одну скамью. Амелия сказала, что подобные операции уже почти организованы в случае Тремэйна и Бегг. За Тони Ландау тоже присматривали в США.

– Потом есть же еще Яннис Кристидис.

– Ну, пользы от него нам будет не много.

– Я в курсе. – Амелия опустила глаза в стол и нахмурилась. – Какие у тебя соображения?

Это было похоже на тест. Том постарался собрать всю интеллектуальную энергию, которая еще оставалась в его измученном мозгу.

– Я думаю, следует подождать доклада Адама, – сказал он. Осторожность была одним из его заметных талантов. – Он только что прибыл на Хиос. Пусть поговорит с полицией, с ребятами из аэропорта, с друзьями Кристидиса, с его семьей.

– И ты полагаешь, это изменит твое мнение? – Амелия все еще разглядывала бумаги на столе. Том знал, что она не потерпит ни уклончивых ответов, ни полуправды.

– Мое мнение о чем?

Она знала его как свои пять пальцев. Том уже понял, что последует дальше.

– Ты думаешь, до него добрались американцы. – Амелия встала. Вероятно, чтобы размять ноги – в комнате было тесно и холодно, как в гробу, но также, возможно, для усиления эффекта: она возвышалась над Томом, а он сидел. – Что бородатый мужчина на Хиосе – это Джим Чейтер, что Пол совершил ошибку и проговорился ему о кроте и что Чейтер навсегда закрыл ему рот.

Теперь, когда эта история была произнесена вслух, Тому в первый раз показалось, что звучит она немного абсурдно. Но Амелия была абсолютно права. Она в точности пересказала Тому его собственную теорию.

– Я думаю, что это наиболее вероятная версия, да, – признался он. – Учитывая, как Чейтер вел себя в Анкаре.

Амелия обошла вокруг стола и постучала пальцем по засову запертой двери. В окошко Том увидел, как в станцию заходит Дуглас Тремэйн, прибывший прямо из Анкары. Он выглядел как офицер армии в выходной день, на скачках: начищенные до блеска броги, твидовый пиджак. Даже бордовые вельветовые брюки.

– Я просто советую тебе не зацикливаться.

Амелия села. В ее тоне не было ни снисходительности, ни предупреждения. Обычный мудрый дружеский совет. Не путай кусочки головоломки, только и всего.

– Я тебя понял, – ответил Том.

– Хорошо. – Амелия взяла в руки еще одну папку. Том сразу же узнал обложку. Это было досье на Шандор. Она опять побарабанила пальцами по столу, словно выбивая ритм неведомой песни. – Дело в том, что я не совсем в это верю.

– В доклад Эльзы?

– Нет. Я думаю, доклад отличный. Первоклассный и очень подробный. Но дело в том, что… – Она наугад открыла папку и пробежала страницу глазами. – Я не верю в этот след из хлебных крошек. Слишком все правильно. Слишком… совершенно. – Амелия стала перечислять действия Сесилии, словно составляла список по пунктам. – Книга, заказанная на Amazon. Йога. Сеансы массажа. Если бы ты хотел создать легенду – девушка, которая только что потеряла любовь всей своей жизни, ты бы сделал это точно так же, согласись.

Тому показалось, что комната перевернулась вверх ногами. Если Амелия права, то, выходит, с Уоллингером просто играли?

– Наверное, да, – медленно произнес он. Но точку зрения Амелии он все же не разделял. Слишком уж это было притянуто за уши. – Что ты хочешь сказать? Что все это – неправда? Фикция?

– Я хочу сказать, чтобы ты не зацикливался, – повторила она. – Нам нужно провести более глубокое расследование. Очень может быть, что Сесилия Шандор действительно бывший офицер венгерской разведки, которая открыла ресторан на Лопуде и влюбилась в Пола Уоллингера. Вполне возможно, что ее сердце теперь разбито и она три раза в неделю посещает сеансы у психотерапевта и изливает душу в Интернете. Но точно так же она может оказаться сладким цветочком из Службы внешней разведки, приманкой, которой поручили завербовать главу анкарского отделения.

На несколько секунд Том просто лишился дара речи. От недостатка сна его мозг работал медленно и как будто со скрипом, пытаясь переварить миллионы выводов, которые можно было сделать из слов Амелии.

– Ты думаешь, кротом мог быть… Пол?

Она обыденно пожала плечами, как будто он спросил о чем-то незначительном, вроде «какая сегодня погода».

– Я, конечно, очень бы удивилась, – наконец тихо произнесла Амелия.

– И Шандор сумела вторгнуться в его телеграммы, его имейлы? Подобрала код к его лэптопу, продублировала его телефон? Ну не мог же Пол быть таким дураком, в самом деле?

– Хорошенькие девушки проделывают с мужчинами средних лет удивительные вещи. Даже с очень неглупыми, – возразила Амелия.

Что это – выражение разочарования глупым мужским поведением или предупреждение держаться подальше от Рэйчел? – подумал Том.

– Все, о чем я прошу, – давай рассматривать все варианты. Мы ни на шаг не приблизились к разгадке и по-прежнему не знаем источник утечки информации. А в то же самое время министерство работает вполсилы, потому что не может затевать никаких серьезных дел с американцами или нормально продвигаться в других направлениях. Подвисли дюжины операций в регионе. Тебе ведь это известно.

– Конечно, известно.

Пока Амелия отвлеклась, чтобы достать из кейса бутылку минеральной воды, мысли Тома переключились на другое. Интересно, если бы подтвердилось, что Уоллингер воспылал страстью к фальшивке, пал жертвой любви, которой никогда не существовало, стало бы легче Амелии или нет? Возможно, она предпочла бы, чтобы так оно и было. Или ей просто хочется отомстить Шандор за украденное сердце возлюбленного? Охота на крота и охота за правдой о гибели Уоллингера, казалось, слились для нее воедино.

– Ты должен поехать на Лопуд, – сказала Амелия, будто в подтверждение его размышлениям. – Посмотреть на нее.

– Ничего, что я оставляю Клекнера команде на несколько дней? Ты не возражаешь?

– Совершенно. Мы опутали его с ног до головы.

– Ну тогда разумеется. Я еду на Лопуд.

– Это остров для отпускников, – сообщила Амелия, как будто он еще об этом не знал. – От Дубровника – час на пароме. Один большой отель на одном конце города, а вокруг него, вдоль границы залива, – цепочка ресторанов. Можешь полететь на семьдесят два часа. Под прикрытием бизнесмена, который решил устроить себе небольшой отдых на выходных. Загляни в ее ресторан на ужин. Попробуй наткнуться на нее на пляже, если она ходит купаться. Посмотрим, та ли женщина эта Сесилия, за какую себя выдает. Влезем к несчастной, горюющей, потерявшей возлюбленного в самое нутро.

Глава 30

Себастьен Гашон путешествовал по французско-канадскому паспорту на имя Эрик Кок. Регулярным рейсом рано утром 11 апреля он вылетел в Загреб. В столице Хорватии он взял в аренду «Ауди-А4», вставил в USB-разъем провод от своего айпода и все время, пока ехал – не превышая скорости, разумеется, его строжайшее правило, – слушал аудиокнигу. «Мертвые души». Он направлялся на юго-восток, к прибрежному городу Задар.

Как и было условлено, второй автомобиль ждал Гашона на парковке его отеля. В углублении за запасным колесом он нашел нож и оружие с достаточным запасом патронов. В тот вечер он прекрасно поужинал в итальянском ресторане, потом отправился в бар, где снял девушку и заплатил ей шестьсот евро за всю ночь. Однако в три часа, когда она его полностью удовлетворила и он готов был заснуть, Гашон попросил ее уйти и вызвал ей такси. Они обменялись телефонными номерами; при этом он дал ей номер мобильного, который должен был перестать функционировать в течение сорока восьми часов. Девушка назвалась Еленой, это было ее рабочее имя, и сказала, что родом она из Молдавии, из маленького городка к западу от Кишинева.

На следующее утро Гашон по прибрежной дороге выдвинулся в Дубровник. Возле Сплита на дороге произошла авария, образовалась пробка, и он прибыл в свой отель на два часа позже, чем было запланировано. Гашон отыскал в Старом городе телефонную будку, получил финальное подтверждение от заказчика касательно местоположения объекта и приказ начать операцию. Однако, к его огромному разочарованию, Гашону было велено подождать в Дубровнике еще двадцать четыре часа дополнительно и сесть на паром до Лопуда не раньше, чем в субботу утром. Все остальные детали плана не изменились. Водное такси должно было подобрать его на пристани у Lafodia Hotel ровно в двадцать три часа.

Никаких разъяснений насчет задержки дано не было.

Глава 31

Том решил не ехать на Лопуд под вымышленным именем. Если Сесилия Шандор и в самом деле была агентом русских или сотрудничала на вольных хлебах с иранцами, китайцами или МОССАДом, любая попытка использовать фальшивку будет разоблачена в считаные минуты. Как только у Шандор возникнут подозрения, она доведет Тома до отеля, пробьет его легенду по базам данных и сделает вывод, что он принадлежит к враждебной стороне. Одно дело – притворяться перед греческим агентом по недвижимости и называться сотрудником страховой компании из Эдинбурга, но представать в облике Криса Хардвика перед бывшим офицером венгерской разведки с возможными связями в Службе внешней разведки – совсем другое.

По той же причине он не захотел брать с собой для прикрытия Эльзу – даже если бы Амелия разрешила ей отлучиться. Это правда, что пары привлекают меньше внимания, чем одинокие мужчины, почти в любой ситуации и окружающей обстановке, но Том хотел, чтобы у него были развязаны руки. «Девушка» рядом могла ограничить его доступ к Шандор. Если вдруг она невинна как младенец (как и кажется!), то он вполне мог бы подойти к ней в ресторане и представиться другом и коллегой Пола и попытаться выяснить, что произошло на Хиосе в дни перед катастрофой. И если уж совсем честно, Том немного боялся оказаться в ловушке этой квазиромантической поездки с Эльзой. Его самого беспокоило, насколько же ему хочется вернуться в Стамбул к Рэйчел – сразу, как только он закончит операцию.

Тому заказали номер в Lafodia, большом отеле, о котором рассказывала Амелия, расположенном в юго-западной части города. В это время там происходили две крупные конференции, и это помимо огромного количества семей, приехавших в отпуск, так что Том радовался наплыву людей, который позволял ему легче затеряться в толпе – когда он, например, прохаживался взад-вперед по пляжу или гулял по пешеходной тропинке длиной в полмили, что тянулась вдоль побережья и изгибалась в виде полумесяца.

Ресторан Шандор – Centonove – располагался на некотором расстоянии от отеля. Он занимал маленький, переделанный под заведение домик всего в нескольких метрах от берега. Полдюжины столиков стояли на террасе с видом на бухту, еще несколько – внутри. На остров не допускался никакой транспорт с моторами, поэтому автомобили не мешали отдыхающим, посетителям баров и ресторанов наслаждаться покоем и вкусной едой.

В свой первый день на Лопуде – в субботу – Том прошел мимо Centonove семь или восемь раз, но Шандор так и не увидел. В Центре правительственной связи держали под контролем телефон Сесилии и ее лэптоп, однако почему-то не смогли вовремя сообщить ему, что этот день она собирается провести в Дубровнике – «в гостях у подруги, они договорились вместе пообедать, а потом днем у нее назначена встреча с декоратором». Когда выяснилось, что Сесилия будет работать в ресторане в воскресенье, в вечернюю смену, Том забронировал столик на восемь часов и провел день в отеле – читал, купался и посылал имейлы Рэйчел. Он не мог сказать ей, что находится на Лопуде, – да и не хотел, по очевидным личным причинам. И тем не менее врать было мучительно. Он писал, что сейчас «в Германии по делу», это напоминало ему жизнь с Клэр, долгие годы лжи, когда он точно так же не мог ей сказать, куда едет, с кем встречается… Этого требовала сама суть его тайной службы – секретной работы на государство. Хуже всего было то, что Том чувствовал – Рэйчел знает, что он обманывает ее. И этот вечный обман в результате подорвал бы любые отношения, которые могли между ними возникнуть.

✽✽✽

В воскресенье утром Том проснулся поздно и решил прогуляться к разрушенной крепости, что возвышалась над бухтой и немного понаблюдать за квартирой Шандор с безопасного расстояния – так, самая примитивная наружка. Квартира располагалась прямо над рестораном. Ночью Рэйчел прислала имейл, где жаловалась, что побывала на «потрясающе скучной вечеринке с потрясающе скучной публикой», в ночном клубе у Босфора.

«Без вас как-то тихо и скучно, мистер Келл. Когда же вы вернетесь из Берлина?»

Дорога к крепости начиналась на боковых улочках Лопуда и быстро переходила в извилистую каменистую тропу, которая петляла сквозь сосново-кипарисовый лесок. Еще снизу, из бухты, Том приметил нечто похожее на заброшенную пастушескую хижину где-то посередине холма. В нужном месте он сошел с тропы и, пробираясь сквозь густой подлесок, нашел ее. Он убедился, что там никого нет и что его тоже не видно, и навел бинокль на Centonove. Никаких признаков Шандор – только лысый официант, с которым Том уже успел столкнуться раза три, и группка туристов, обедающих на террасе. Мобильный Сесилии, как определили в Челтнеме, находится где-то в здании, так что Том решил, что она должна быть наверху, в своей квартире. Но ставни там были закрыты, а веранда, примыкающая к кухне, на южной стороне, – пуста.

Он перевел бинокль на бухту, в левую часть города, к отелю. Был уже почти полдень, и жара усиливалась. Том видел, как плещутся на мелководье дети, как туристы в нанятых лодках пытаются обойти остров на веслах. Паром из Дубровника неспешно приближался к терминалу. Обычная жизнь на острове для отпускников. Он бы с удовольствием побывал здесь с Рэйчел. Просто несколько ночей вместе, возможность поспать подольше, насладиться солнцем, морем и хорошей кухней. При этом Том прекрасно знал, что пройдет не меньше двух месяцев – а возможно, и трех, прежде чем он закончит с Клекнером и сможет уехать из Стамбула. А потом ему будет дан лишь короткий перерыв перед возвращением в Анкару. Кто знает, что случится к тому времени с Рэйчел? Все шансы были за то, что она скоро захочет обратно в Лондон, и он больше никогда ее не увидит.

В хижине стояла приятная тень. Том подождал еще пять минут. Сесилии не было. Он встал, повесил бинокль на плечо и снова вышел на тропинку. Тут же стало жарко. Он снял рубашку и продолжил подниматься вверх, к крепости. Минут через десять лес кончился, и он обнаружил, что находится на вершине голой скалы. Том оперся о стену, попил воды из бутылки, вытер мокрое лицо и попытался восстановить дыхание. Внизу, к юго-востоку, лежал блестящий на ярком солнце Дубровник. На севере виднелись еле различимые лодки и яхты, в обе стороны пересекающие пролив. Он проверил телефон. Ничего от Эльзы, ничего от Рэйчел, ничего из Лондона. Том несколько раз сфотографировал руины, а потом начал медленно спускаться вниз. В лесу ему встретилась пара пожилых британских туристов. На полпути он снова свернул с тропы, продрался сквозь заросли и скрылся в тени пастушеской хижины.

На этот раз Том сел на пол, спиной к расшатанной деревянной двери. Солнце было в зените, и существовала опасность, что лучи отразятся от окуляров. Он опять навел бинокль на ресторан. От шершавой, занозистой двери зачесалась спина, и Том надел рубашку, попутно прихлопнув какое-то насекомое, присосавшееся к его мокрой шее. Он вновь поднял бинокль, осмотрел бухту и остановился на террасе Centonove.

И наконец-то его терпение было вознаграждено. Сесилия Шандор собственной персоной возникла в дверях первого этажа и пошла по направлению к террасе. Бинокль был достаточно мощным, чтобы Том мог подробно разглядеть черты ее лица – и он очень удивился. Сесилия не была красива от природы. Она действительно выглядела так, будто несколько переборщила с филлерами под глазами и вокруг рта. Ее верхняя губа была неестественно раздута – коллаген, – а груди на фоне в целом худощавого и гибкого тела казались громадными и абсолютно непропорциональными. Она и правда была очень высокой. Том тут же вспомнил язвительное, но меткое прозвище Рэйчел – на’ви – и улыбнулся. По спине скатилась капля пота. За ним метрах, может быть, в пятидесяти группа из трех-четырех человек карабкалась по тропинке. Один из них насвистывал мелодию… что-то из Чайковского, «Лебединое озеро» или «Щелкунчик» – Том всегда их путал. Мотив был очень известный и запоминающийся, и он все время вертелся в голове у Тома, пока он наблюдал за террасой.

Сесилия вышла из ресторана с бутылкой воды. Она поставила ее на столик, где сидела пожилая пара, потом что-то сказала мужчине лет тридцати пяти, в солнечных очках и красной рубашке поло. Он сидел один, за самым дальним от входа столиком. Есть мужчина уже закончил, теперь перед ним стояла чашка эспрессо, и он курил сигарету. Сесилия взяла со стола металлический подносик – где, кажется, лежали деньги – и, держа его в руке, перекинулась с красной рубашкой еще парой слов. Затем мужчина положил руку ей чуть ниже талии и слегка погладил. Она никак не отреагировала. Только спустя секунд десять, когда его рука опустилась еще ниже, на ее попку, высвободилась и сделала шаг назад.

И что это было? В чем смысл сцены? Сесилия отодвинулась потому, что он перешел границы, или ей не хотелось, чтобы это заметили другие посетители ресторана? Узнать причину было невозможно.

Том сразу же понял, что нужно делать. Он оставил бинокль рядом с хижиной и как можно быстрее стал спускаться по тропинке вниз. На нем были только кроссовки и шорты, и колючий подлесок расцарапал ему все тело, но он не обращал внимания на боль. Необходимо было идентифицировать мужчину до того, как он выйдет из ресторана. Во всяком случае, попытаться. Том побежал. Телефон в заднем кармане шортов хлопал его по заднице; очень скоро он был мокрым с ног до головы и начал задыхаться, проклиная свое пристрастие к сигаретам. Телефон зазвонил, но Том его проигнорировал. Жадно глотая воздух, он за три минуты добежал до конца лесной тропинки и теперь мог свернуть к бухте по узким проулкам городка. Он уже не мог бежать так быстро, но выкладывался по полной. Тем временем в голове у него сформировался план. Отдохнуть и перевести дыхание можно будет только тогда, когда он окажется в непосредственной близости к ресторану.

Домчавшись до бухты, Том врезался в плотную толпу туристов, окруживших магазины и кафе рядом с пирсом. Вероятно, это были пассажиры с парома; того самого, который, как он видел, подходил к острову всего полчаса назад. Все пялились на мокрого, задыхающегося англичанина с красным лицом, но Том, следуя лишь своей цели, свернул к северу и побежал к Centonove. Через минуту показалась терраса ресторана. Через десять секунд Том увидел, что мужчина в красной рубашке ушел. Он тихо, но от души выругался и наконец остановился. Легкие разрывались от боли, он захлебывался воздухом, голова, шея, руки и ноги горели, обожженные безжалостным полуденным солнцем.

Том поднял голову. К его неимоверному облегчению, человек в красной рубашке шел по тропинке прямо навстречу ему. Перед ним ковыляла пожилая дама в черных вдовьих одеяниях, а также пара средних лет. Их Том узнал – он видел их в своем отеле.

Шанс был только один. Том собирался пойти на отчаянный риск – такой трюк он мог бы проделать только лет двадцать назад, на курсах для новобранцев, чтобы доказать свою храбрость и способность быстро соображать. В оперативном смысле это было почти самоубийство. И тем не менее у него не было выбора.

Пара британцев находилась в десяти метрах от того места, где стоял Том. Надеясь, что они просто пройдут мимо, он отвернулся к стойке с открытками у входа в небольшой магазинчик и сделал вид, будто всецело ими поглощен. Если бы они остановились и заговорили с ним, предложили помощь туристу, который явно чувствует себя не лучшим образом, план бы провалился. Тому все еще не хватало дыхания, и он чуть ли не со всхлипами втягивал в себя воздух, но он взял одну из открыток и принялся пристально ее рассматривать. К счастью, англичане миновали его, не обратив особого внимания.

Том немедленно поставил открытку обратно, развернулся и выскочил прямо на середину тропинки, загородив красной рубашке путь. Пот градом лил с его лица. Он установил с незнакомцем зрительный контакт – так, чтобы тот не мог отвести взгляд, придал лицу умоляющее выражение и сделал шаг ему навстречу. Мужчина нахмурился и почти остановился – он понял, что сейчас Том попытается с ним заговорить. Прихрамывая на левую ногу (это было единственным, что он добавил, вид у него был и так измученный, и все-таки главное здесь было не переиграть), Том поднял руку и начал игру.

– Простите, вы говорите по-английски?

– Конечно. – Акцент был вроде бы балканский. При ближайшем рассмотрении мужчина оказался ближе к сорока пяти, чем к тридцати пяти, но был хорош собой и подтянут. Сильное загорелое запястье охватывали часы на тяжелом металлическом браслете, одет он был в идеально отглаженные льняные брюки и дорогие яхтенные туфли. На красной рубашке поло красовался маленький крокодильчик – логотип Lacoste.

– Могу я попросить вас об огромном одолжении?

– Одолжении?

– У вас есть телефон? Вы не могли бы мне его одолжить?

Как только Том это произнес, он вспомнил, что забыл выключить свой собственный айфон. Если из заднего кармана сейчас раздастся звонок – все будет кончено.

– Вам нужно позвонить? – Мужчину явно тревожил вид этого бегуна-англичанина, с которым, по всей видимости, приключилась какая-то медицинская неприятность.

– Да, в отель, где я живу. – Том мотнул головой в сторону белой громады Lafodia, в полумиле дальше вдоль кромки бухты. Вот бы незаметно сунуть руку в карман шортов и выключить звук – но рисковать было нельзя. Оставалось только молиться, что он не зазвонит. – Жене. Я вышел без…

К изумлению Тома, Лакост быстро вытащил из кармана брюк телефон «Самсунг», провел большим пальцем по экрану и протянул ему разблокированный телефон.

– Номер вы помните?

Том кивнул, пробормотал что-то искренне благодарное и набрал британский номер своего личного телефона, который оставил в сейфе в номере. Раздались гудки, затем включился автоответчик.

«Добро пожаловать в службу сообщений 02. В данный момент абонент не может ответить на ваш звонок…»

Сейчас нужно будет изобразить диалог с несуществующей супругой и постараться, чтобы он прозвучал максимально правдоподобно.

– Привет. Да, это я. – Соответствующая пауза. – Я знаю. Да. Не беспокойся, со мной все в порядке. – Еще одна пауза. Лакост смотрел на него совершенно без всякого выражения. – Просто мне одолжил телефон один очень хороший прохожий. Мне кажется, я порвал связку на ноге. – Снова пауза. Том вдруг подумал, что позже услышит свою собственную импровизацию. Память для потомков. – Да нет, все нормально. Но попроси, пожалуйста, чтобы из отеля прислали носилки. Я бы не хотел прыгать до него на одной ноге.

Том переступил с ноги на ногу и сморщился якобы от острой боли, однако его блестящая актерская игра осталась незамеченной. Лакост таращился на море и без всяких признаков нетерпения ждал, когда англичанин закончит разговор.

– Ну или, может, потянул. – Автоответчик пискнул, давая понять, что время, отведенное на сообщение, истекло. – Я не знаю. Не уверен. – Он отсчитал еще две секунды. Примерно столько потребуется «жене», чтобы спросить, насколько серьезно повреждение и стоит ли в самом деле беспокоить медицинскую службу отеля. Потом он заговорил снова: – Ладно, да, может, ты и права. – «Лакост» опять повернулся к нему, и Том постарался как можно лучше запомнить его лицо. Запечатлеть его в памяти, как фото. – Слушай, пора заканчивать. Я ведь говорю по чужому телефону, и человеку нужно идти.

Том заключил, что Лакост говорит по-английски и внимательно прислушивается к каждому сказанному им слову. Но к его удивлению, таинственный знакомый Сесилии Шандор просто двигал бровями, и было ясно, что он не вполне понимает, зачем все же англичанину понадобился его телефон. Том произнес еще три реплики, якобы завершающие разговор, и дал отбой, сообщив напоследок своему молчащему автоответчику, что он стоит возле магазина примерно в середине дороги, огибающей бухту, и пытается отдышаться. После этого он отдал телефон Лакосту, рассыпался в благодарностях и проводил взглядом удаляющуюся спину в красной рубашке поло. Мужчина направился к терминалу парома.

Через десять секунд запиликал его айфон. Не раньше – за что Том вознес горячую молитву Богу на небесах и всем его ангелам. Он вошел в магазин и ответил на звонок.

– Том?

Это была Эльза. Том улыбнулся совпадению.

– Забавно, что звонишь именно ты и именно сейчас, – сказал он. – У меня как раз есть номер, который тебе нужно пробить.

Глава 32

Как только Лакост скрылся из вида, Том по променаду дохромал до маленького кафе, сел и заказал себе кока-колу и поджаренный сэндвич с сыром и ветчиной. Даже через десять минут своей бешеной пробежки он все еще был измотан и не мог прийти в себя и в который уже раз клятвенно пообещал себе записаться в спортзал и регулярно тренироваться. Затем он оплатил счет, вернулся на променад и пошел к отелю. Проходя мимо Centonove, Том решил усилить хромоту, на случай, если его вдруг увидит Сесилия Шандор, но ее опять нигде не было. Только лысый официант обслуживал шумную компанию из шести человек на террасе.

Том двинулся дальше. Компания мальчишек плескалась в море; за ними наблюдал толстый мужчина в оранжевых обтягивающих плавках и футболке с символикой хорватского футбольного клуба. Его жена – топлес – спала рядом. В воздухе носились запахи сосен и машинного масла, и еще это исключительно летнее ощущение, что все чудесно, все заботы далеко и люди наслаждаются счастьем на полную катушку.

В номере он открыл сейф и достал телефон, чтобы послать номер Лакоста Эльзе. Учитывая ее обычную рабочую скорость, вполне возможно, что в течение двадцати четырех часов (а то и меньше) она узнает его имя, проследит IP-адрес, получит расшифрованные копии его мобильных счетов и доступ к электронной почте. Если у этого человека роман с Сесилией – который она крутила параллельно с Уоллингером, – то это проявится в их корреспонденции так же четко, как следы специальной краски на помеченной купюре.

На экране, само собой, значился пропущенный звонок. Том провел по нему пальцем и отправил Эльзе СМС с номером. Его колени и голени все еще дрожали после сегодняшней адской гонки, и он решил сходить на пляж и немного поплавать. После этого Том вернулся в номер и уснул мертвым сном под крики чаек и завывание пылесоса – горничная убирала коридор.

Его разбудил имейл от Адама Хэйдока. Он был послан Амелии с грифом «совершенно секретно» и продублирован для Тома. Том с раздражением прочитал пометку «временно Стамбул».

«EYES ONLY/ ALERT C/ TempISTAN/ ATH4 Дело: Я. Кристидис

1. Записка о самоубийстве обнаружена женой (почерк, стиль подтвержден). Содержание: финансовый кризис, страх банкротства; сожаления, личная ответственность за крушение самолета Уоллингера; плохие отношения с дочерью. (Копия (греческий) прилагается /VXC + TempISTAN.)

2. Коллеги: отзываются как о приятном, честном человеке. Очень воздержан в употреблении спиртных напитков, но в крови при вскрытии обнаружен алкоголь. Алкоголизма в анамнезе нет.

3. Вероисповедание – Греческая православная церковь; от церкви отошел.

4. Окружение проявляет удивление, что Кристидис покончил жизнь самоубийством, но мотивы его поступка для тех, кто хорошо его знал, кажутся весомыми и правдоподобными. Доклад коронера (просмотрен лично А. Х.) – версия самоубийства подтверждается. Мнение разделяет семья покойного.

5. Проверка (PRISM) показала, что покойный не часто пользовался электронной почтой. Регулярные звонки по сотовому и городскому телефону жене и друзьям (коллегам). Порнографии не обнаружено. Пристрастия к наркотикам не обнаружено. Наличия любовницы (любовника) не обнаружено. Посещений психиатра, приема медикаментозных препаратов, лечения и пр. не обнаружено.

6. Долг по кредитной карте – 17 698, 23 евро. Дом в личной собственности. Уменьшение количества отработанных смен в аэропорту, снижение дохода на 10 % (по сведениям 2010 г.). Жена безработная. Брат Кристидиса умер в 2012-м (61 год). Скорбь?

7. Интереса третьей стороны (Кузены) на Хиосе не обнаружено. Полиция охотно сотрудничает. (Единовременная выплата 500 евро.) В полицейских досье никакой информации о Кристидисе не обнаружено».

Обычно сотрудники, составлявшие подобные досье, интерпретировали факты немного по-своему. Это было нормально. Дальше информация направлялась аналитикам в Лондон и старшим офицерам, которые отделяли зерна от плевел и действовали соответствующим образом. Однако резкость и точность доклада Хэйдока имели совершенно ясный подтекст. По его мнению, никаких следов вмешательства американцев на острове не было, равно как и никаких признаков того, что Кристидисом манипулировали или что он был замешан в чем-то нехорошем. При этом Хэйдоку было известно, что шеф считает, будто обстоятельства крушения самолета Уоллингера были довольно подозрительными, а Томас Келл имеет свои личные предубеждения против участия в деле ЦРУ. И тем не менее, зная все это, он сделал вывод, что никакой двойной игры, принуждения, давления и прочего в смерти Янниса Кристидиса не было. Обыкновенное самоубийство, все просто и ясно как день.

При этом у Тома не пропадало ощущение, что правды об этом несчастном случае он никогда не узнает. Если никто не покопался в самолете Уоллингера, почему произошло крушение? Он подумал о Рэйчел, о ее злости на отца, о письме, что Пол написал Сесилии, его неимоверную страсть к женщине, которая, возможно, его и не любила. К женщине, которая, якобы безутешно оплакивая смерть Уоллингера, позволяла другому мужчине гладить себя по филейной части – и остановила его лишь тогда, когда его ласки стали слишком заметными и могли привлечь чужое снимание. Мог ли Пол совершить самоубийство, узнав, что Сесилия обманывает его с другим? Конечно нет.

Возможно, тут и в самом деле не было никакой загадки. Ничего не было подстроено, никакого заговора. Просто – несчастный случай. Мотор подвел, птица попала, ошибся пилот. Это был один из уроков, что Том выучил много лет назад: в операции всегда есть и будут вопросы, на которые нет ответа. Мотивы, обстоятельства, факты. Несмотря на мощные средства и источники, имевшиеся в распоряжении МИ-6, на въедливость, мастерство и исключительный опыт ее сотрудников, никто не мог отменить непредсказуемость человеческого поведения. Способность людей к обману и притворству была поистине неизмерима. «Я не верю в этот след из хлебных крошек», – сказала Амелия. Но возможно, она видела тайный умысел там, где его не было. Видит Бог, такую ошибку рано или поздно совершали они все, на разных стадиях карьеры. Желание Амелии объяснить и рационализировать внезапную смерть любимого человека затуманила ей глаза, скрыла от нее незамысловатую и неприятную правду: Пол Уоллингер, скорее всего, сел не в тот самолет, не в тот день, а злая судьба позаботилась об остальном.

Том встал. Мышцы ног все еще побаливали. Он достал из мини-бара пол-литровую бутылку воды и выпил ее залпом. До ужина в Centonovo оставался всего час, и нужно было как-то определиться с тактикой и стратегией, а именно – сформулировать в голове, как вести себя с Шандор. Однако сначала Том решил проверить почту. За весь день Рэйчел еще не написала ему ни строчки.

Он открыл свой личный почтовый ящик и увидел, что она все же ответила на его предыдущее сообщение. Рэйчел писала, что забронировала билет на самолет до Лондона и улетает через два дня.

«Я увижу тебя до отъезда? Мама вернулась в Лондон, и дом весь мой…»

Мысль о том, чтобы увидеть Рэйчел снова, провести с ней ночь в ее доме опьяняла сильнее любого вина. Тому нестерпимо захотелось бросить все на свете, запрыгнуть на последний паром до Дубровника, нанять частный самолет – и пусть Шандор и Лакост отправляются ко всем чертям. Но вместо этого он написал, что вернется в течение суток, переоделся в джинсы и рубашку и замотал щиколотку белым эластичным бинтом, одолженным у консьержа. Если он вдруг столкнется с Лакостом, понадобится наглядное доказательство, что он получил травму. Том спустился вниз, выпил в баре бокал вина и пошел к ресторану. Идея у него была только одна – может быть, дурацкая, но на редкость настырная: представиться Шандор другом Пола Уоллингера, а потом, образно говоря, откинуться на спинку стула и насладиться фейерверком.

Глава 33

Он понял, что в Centonove что-то случилось, когда увидел большую группу людей, столпившихся на тротуаре перед входом. Огни на террасе были погашены, за столиками с видом на бухту никто не сидел. Том остановился у пляжного бара с закусками и закурил, наблюдая за толпой с расстояния примерно метров сто.

Сначала ему показалось, что в кухне закоротило электричество или произошла утечка газа, но потом Том увидел двоих хорватских полицейских. Они выходили из здания, один что-то говорил в рацию. Шандор нигде не было. Он предположил, что она должна быть внутри. Наверное, разбирается с тем, что произошло в ресторане, – может, ограбление, а может, какое-то мелкое преступление.

Однако появились врачи со скорой. Тоже двое. Том затушил окурок и двинулся к ресторану. У входа собралось уже человек тридцать; большинство – местные жители в шортах и майках, но также и несколько туристов, одетых понаряднее, – видимо, они собирались поужинать. Младший из полицейских пытался оттеснить толпу от входа и не допустить никакой паники или скандала. Старший все еще говорил по рации. Взглянув на бухту, Том заметил полицейский катер, пришвартованный под тер расой. Значит, полиция прибыла из самого Дубровника. Что бы ни случилось в ресторане, понадобилась помощь покруче, чем местная. Кто-то серьезно пострадал – или даже хуже.

Мимо него промчалось двое мальчишек – совсем еще маленьких, ростом чуть выше его колена. Один из них сжимал в руках футбольный мяч, и оба возбужденно тараторили по-немецки. Должно быть, их сильно взволновала толпа и наэлектризованная атмосфера.

Движение в окне второго этажа. Третий врач в белой униформе ходил по квартире Шандор. Том пригляделся внимательнее и поразился – в углу комнаты стоял Лакост. Даже с такого расстояния было видно, что он пребывает в шоке.

Теперь стало ясно – Сесилия Шандор мертва. Том почувствовал, что его желудок будто перевернулся – то же самое ощущение он испытал, когда Хэйдок позвонил ему в Стамбул и сообщил, что Яннис Кристидис утонул. Но несмотря на вполне естественные человеческие эмоции, Том вдруг подумал, что смерть Шандор – это тот самый прорыв в деле, которого он подсознательно ждал. Если ее убили, то кто это сделал? Те же люди, что смастерили легенду о скорбящей любовнице, которая не может оправиться после смерти возлюбленного? Чья-то служба разведки, направившая Шандор к главе анкарского отделения? Мысль о том, что Сесилия совершила самоубийство, даже не приходила ему в голову. Одно самоубийство в деле – это случайность. Два при всем желании назвать совпадением нельзя.

Он подошел к молодой английской паре. Мужчина – это Том определил безошибочно – принадлежал к касте некогда привилегированных; в нем еще осталась самоуверенность мальчика из дорогой частной школы. Его жена, с безупречно уложенными волосами и в юбке пастельного оттенка, как будто явилась сюда прямо из Фулема.

– Вы англичане? – спросил Том.

– Да, – ответила женщина. В ушах у нее были серьги-жемчужины.

– Что здесь произошло?

Мужчина – ему было не больше тридцати; молодой муж с молодой женой – кивнул на воду.

– Хозяйка ресторана. Мы слышали, что ее нашли мертвой. Копы, – ответил он тоном ведущего телешоу.

Ровно в этот момент, действительно как в телешоу, старший из полицейских появился в дверях ресторана и попросил людей разойтись. Сначала ушли туристы, за ними медленно двинулись местные, и вскоре перед рестораном не осталось никого, кроме врачей со скорой и горстки персонала, включая лысого официанта, которого Том видел уже раз сто за последние сорок восемь часов. Выяснилось, что молодая пара англичан тоже остановилась в Lafodia и забронировала столик в Centonovo. Послушавшись полицию, они отправились в город поискать себе другое место для ужина. С Томом они распрощались молча, покивав.

Тома тоже попросили уйти, и он отошел на прежние позиции, к пляжному бару с закусками. Там он закурил еще одну сигарету и заказал пинту лагера, не сводя при этом глаз с ресторана. Новость о смерти Сесилии, разумеется, дошла уже и сюда. Бармен был хорват, с взъерошенными волосами. Он хорошо говорил по-английски и отвечал на якобы невинные вопросы Тома с ленивым пренебрежением, принимая его за туриста, который хочет узнать парочку-другую жареных деталей.

– А вы давно были с ней знакомы?

– Да нет. Она всегда держалась в стороне. Ресторан купила года три-четыре назад.

– Значит, она была не местная? Не с острова?

Бармен покачал головой.

– И это было самоубийство?

– Точно. Вроде бы таблетки. Потом она порезала… – Бармену не хватило словарного запаса. Не выпуская из рук свой стакан, он жестом показал, что она вскрыла вены. Выглядело это так, будто Сесилия разрезала запястья стаканом. – …Как это… порезала кожу. Артерию, да?

– Да. – Один мальчик, с которым Том учился в школе, покончил с собой точно таким же способом. – В воде? – Скорее всего, команда «чистильщиков», убедившись, что Шандор без сознания, переложила ее тело в ванну.

– Да.

Кто бы ни был исполнителем, он явно хотел создать впечатление давно задуманного самоубийства. Смерть от огнестрельного ранения или отравление чем попало возбудило бы слишком много вопросов.

– А что ее бойфренд?

– Люка? – Бармен ответил сразу же, без колебаний. Это служило лишним подтверждением того, что Шандор встречалась одновременно с ним и с Уоллингером. Он поставил стакан на стойку. – Я думаю, он из Дубровника.

К стойке подошли четверо подростков; трое из них курили самокрутки с марихуаной. Бармен отвлекся, чтобы принять у них заказ. Том вернулся на тропинку и бросил еще один взгляд на Centonove. Ставни на кухонном окне теперь были закрыты, и младший полицейский стоял у входа в качестве охранника. Том подождал, пока подростки получат свои коктейли, и снова уселся на свой табурет.

– Сейчас уже все стихло, – заметил он и заказал еще пинту. Расплатившись, он оставил сдачу бармену, чтобы тот охотнее вел беседу.

– Да?

– Да. Остался только один полицейский у входа. Бедный парень.

– Кто? Полицейский?

– Да нет. Ее бойфренд. Как, вы говорите, его зовут? Люка?

– Ага. – Бармен открыл набитую стаканами и бокалами посудомойку и сунул голову в облако пара. – Он вечно тут торчал. А после всего, должно быть, не будет.

– Не будет. – Том постарался придать голосу сочувственные нотки. – Они управляли рестораном вдвоем?

– Нет. Люка работает в городе. У него компания звукозаписи. Занимается регги и хип-хопом. Вам нравится такое дерьмо?

– Ну… Боб Марли, может быть, Джимми Клифф. – Теперь он смог бы легко узнать о Лакосте все. Сколько независимых звукозаписывающих лейблов имеется в Хорватии – притом что владельца зовут Люка?

– Да, он тоже любит Марли.

Разговор покатился дальше. К девяти пятнадцати Том узнал, что Сесилию Шандор на острове за свою не принимали и в основном относились к ней с подозрением; что она часто и подолгу отсутствовала на Лопуде; что ее считали богачкой; что Люка ради нее бросил жену и восьмилетнюю дочку, но однажды, в сильном подпитии, признался, что Сесилия отказалась выйти за него замуж, когда он сделал ей предложение. Довольный, что ему удалось собрать так много информации, около половины десятого Том пожал бармену руку и еще раз прошел мимо Centonove в надежде встретить поблизости убитого горем Люку и поговорить с ним. Однако этого не случилось. Том всего лишь обменялся парой слов с полицейским, чей английский находился в зачаточном состоянии (впрочем, он знал достаточно, чтобы подтвердить – владелица ресторана «внезапно умерла»), после чего его вежливо попросили «пройти дальше». Он спросил, в порядке ли Люка, и получил короткий кивок. Имелась небольшая вероятность, что дружка Сесилии арестуют по подозрению в убийстве, но вероятнее всего, скоро он будет сопровождать ее тело в Дубровник. В любом случае он собирался посоветовать Амелии послать Адама Хэйдока или сотрудника станции МИ-6 в Загребе на остров и получить полный полицейский и медицинский отчет о деле. Его собственная работа здесь была закончена.

Только в коридоре перед своим номером, минут десять спустя, Том вспомнил о камере, которую видел Хэйдок на записи из ресторана на Хиосе. Серебристая цифровая камера, возможно принадлежавшая Сесилии. В ней могли быть снимки того самого бородатого мужчины. Как же он мог позволить себе об этом забыть? Хотя, если подумать, Сесилия, бывший офицер разведывательной службы, вряд ли сохранила бы в памяти хоть какие-то компрометирующие фотографии. И тем не менее у Тома были обязанности – хотя бы по отношению к Амелии, и он должен был проникнуть в квартиру Шандор и попытаться добыть эту камеру.

Он знал, почему ему этого так не хочется. Это было очевидно. Том рвался на самолет, в такси, в стамбульский дом у моря.

Он постоял в коридоре еще несколько минут. Реальной возможности попасть в квартиру Сесилии в эту ночь не было. Ни единого шанса. И вряд ли такой шанс появится в ближайшие несколько дней. Пусть с камерой разбирается Эльза, Хэйдок, Загреб… кто угодно.

Том достал из кармана карту-ключ от номера, открыл дверь, включил свет и взял из мини-бара две миниатюрные бутылочки Famous Grouse. За пятнадцать минут он написал отчет с грифом «совершенно секретно», сообщая о смерти Шандор, и послал его зашифрованной телеграммой в Лондон. Затем он залез в свою личную почту и настрочил послание Рэйчел.

«Вылетаю из Берлина завтра первым утренним рейсом. Буду к полудню. Отмени все планы. Поужинай со мной».

Глава 34

В Стамбуле ничего не изменилось с тех пор, когда Том из него уезжал. Жара, толпы людей, мертвые пробки, смог, линия горизонта, закрытая минаретами и высотными зданиями. Но в чем-то город все же стал иным. Теперь это была невидимая чашка Петри, в которой командой специалистов Секретная разведывательная служба из Турции и Лондона тщательно изучалось и анализировалось каждое движение, каждая деталь поведения Райана Клекнера. По дороге из аэропорта имени Сабихи Гёкчен Том попросил водителя такси проехать мимо дома Клекнера. Команда наружного наблюдения была уже на посту: мужчина и женщина в кафе Starbucks в квартале от входа в здание и два юных британца-азиата в микроавтобусе, припаркованном через дорогу. Каждые полчаса Том получал обновленную информацию о передвижениях объекта.

Абакус проснулся рано, сходил в спортзал, вернулся домой пообедать и в данный момент находился наверху, в кухне, читал книгу в бумажной обложке, название которой определить не удалось. Как и обещала Амелия, резиденция Клекнера, маршруты, по которым он ездил на работу, его любимые рестораны, спортзал и машина были напичканы таким количеством камер, что они могли запечатлеть буквально любое мгновение его жизни. За ним следили в трамваях, поездах и на паромах. Турецкий источник, работающий в американском консульстве техником по обслуживанию компьютеров, обеспечивал станцию МИ-6 регулярными отчетами о рабочем расписании Клекнера, его настроении и рутинных действиях. Если бы какой-либо элемент операции был случайно раскрыт, МИ-6 могла бы спокойно отрицать свое участие. Да этого бы и не понадобилось: Клекнер, скорее всего, решил бы, что его взяли под наблюдение турецкие спецслужбы, и сообщил бы об этом главе станции ЦРУ.

По пути в Дубровник Том поговорил с Амелией, и она согласилась, что Загреб/3 должен разобраться со смертью Шандор и провести неделю на Лопуде, щедро рассыпая по хорватским карманам евро. «Ты нужен мне в Турции», – сказала Амелия, и Том с радостью изъявил свою готовность приступить к работе.

Однако Рэйчел заставила его подождать. Том попытался напроситься на – как он это образно и весьма лицемерно назвал – «чашку чая» у нее дома, но она довольно прохладно сообщила, что будет «занята до ужина», и предложила встретиться в девять вечера в рыбном ресторане в Бебеке. «Вам нужно проявить терпение, мистер Келл», – написала она, но добавила в СМС «поцелуйчиков». Том зарегистрировался в Georges Hotel на улице Сердар-и-Екрем и решил убить время за чтением какого-то романа. В конце концов он поймал себя на том, что пялится на первую страницу первой главы уже пятнадцать минут, но тут небеса раскрылись и Рэйчел смилостивилась над несчастным страдальцем.

«Хм. Только что нашла бутылку водки в морозилке. И даже два стакана. Может, выпить здесь перед ужином?..»

Он был возле ее дома через полчаса.

Рэйчел оставила ключ под ковриком. Том открыл парадную дверь и вошел внутрь. На первом этаже было пусто. Ни единого звука, не считая шороха волн и монотонного гудения посудомоечной машины в кухне. Том снял ботинки и носки и оставил их возле двери. Кондиционер приятно холодил кожу. Он поднялся наверх и остановился на площадке второго этажа.

Дверь одной из спален была открыта. В отражении зеркала Том увидел обнаженную Рэйчел. Она лежала на диване, подперев голову подушками. Ее прекрасное тело было словно выставлено напоказ специально для него. Он стащил с себя рубашку и двинулся к ней. Ее темные глаза, не отрываясь, следили за тем, как он подходил.

Они провели в постели больше трех часов. Только позже Том осознал, что они практически дословно воспроизвели сцену из письма Пола к Сесилии. «…Как ты оставила для меня ключи от своего дома снаружи, я вошел, и ты ждала меня. Наверное, никогда ты не выглядела такой прекрасной, как в тот день… Тогда я не хотел торопиться. Я сходил по тебе с ума…» Он не знал – да и не стал спрашивать, разумеется, – поняла ли Рэйчел это тоже.

На закате они вместе приняли ванну, а потом не торопясь отправились прогуляться по западному побережью Босфора. Рэйчел забронировала столик в ресторане, и они заказали мезе и сибаса на гриле. Горели свечи, и с того места, где они сидели, открывался чарующий вид на море и на Азию, лежавшую на другой стороне. Этот восторг воссоединения что-то изменил между ними, возникла связь, которую, казалось, можно было потрогать. В душе Тома царили мир и покой. Она была всем, чего он хотел. Его изумляло, с какой готовностью, даже беззаботностью, его сердце полностью растаяло в ее руках.

– Я хотела тебя спросить о стольких вещах, – сказала она и макнула кусочек хлеба в белую чашку с соусом цацики. – У меня такое ощущение, как будто я о тебе ничего не знаю. Когда мы познакомились, говорила только я. Ну, например… что ты любишь?

– Что я люблю?

Задавал ли ему хоть кто-нибудь, хоть когда-нибудь такой вопрос? Том в этом сомневался. Он ответил ей – так откровенно и подробно, как никогда раньше, и их беседа то и дело убегала в совершенно неожиданных направлениях – они обсуждали односолодовый виски, Ричарда Йейтса, крикет, сериал «Во все тяжкие»… Том знал, что таким образом Рэйчел его изучает, потому что человек больше всего раскрывается в своих пристрастиях. Долгие годы в своих же собственных интересах ему было выгодно оставаться «непрозрачным» – шпион должен скрывать свое настоящее «я» – не только для агентов и коллег, но и для Клэр, своей жены, женщины, с которой он прожил большую часть взрослой жизни. Возможно, он был загадкой даже для себя самого. Но с Рэйчел, как бы абсурдно это ни звучало после столь короткого знакомства, он чувствовал себя так, будто его кто-то знает. И в то же время он давно уже не ощущал такой зыбкости, неустойчивости, беззащитности… Он был во власти другого человека. Неужели Пол чувствовал то же самое с Сесилией? Украла ли она сердце его друга так же просто, как Рэйчел в данную минуту отнимала его собственное? Возможно, они были одной крови, одной породы – мужчины, которые смогли противостоять ИРА и «Талибану», но не способные контролировать такую простую вещь, как свои чувства?

– Расскажи мне о Берлине, – попросила Рэйчел, разливая по бокалам остатки вина.

– Я не был в Берлине, – сказал Том.

Ее лицо не изменилось.

– А где ты был?

– На Лопуде.

Рэйчел откинулась на спинку стула и потянула за собой бокал. Он балансировал на самом краешке стола, и Том подумал, что бокал вот-вот разобьется и осколки разлетятся во все стороны.

– Неудивительно, что ты мне не сказал.

– Я говорю тебе сейчас. Прости, и мне очень жаль, что я не мог сделать этого раньше. – Он чуть подался вперед. Рэйчел была совершенно непроницаема. – Сесилия Шандор мертва.

– Господи.

– Мы пока не знаем точно, что случилось. Возможно, она была убита. А может быть, покончила жизнь самоубийством. Но нам известно, что у нее был бойфренд в то же самое время, когда она встречалась с твоим отцом. – Рэйчел помрачнела и покачала головой. Потом уставилась на скатерть. Том понимал, что выдает ей тайны операции, секретные материалы и так далее, но все равно продолжил: – На Хиосе видели человека, который разговаривал с Шандор и твоим отцом. Они вместе обедали в ресторане в гавани за день до того, как произошла катастрофа. Мы пытаемся определить его личность. Он может оказаться как сотрудником одной из спецслужб, так и просто знакомым.

– Зачем кому-то убивать Сесилию?

Вопрос лежал на поверхности. У Тома не было никакого ответа – только инстинкты и, возможно, паранойя.

– Раньше – так сказать, в предыдущей жизни – она служила в разведывательной службе Венгрии. Нам еще только предстоит установить, не была ли она нанята специально, чтобы соблазнить твоего отца. У нас есть серьезные сомнения в правдивости этих отношений.

Том осознавал, что говорит чересчур много, громоздит теорию на теорию, гору на гору. Что, если Рэйчел расскажет все матери? Не было никаких доказательств, что Сесилия послужила приманкой для Уоллингера, – разве что ее связь с Люкой. И существовала вероятность, что она, как и Яннис Кристидис, действительно совершила самоубийство – не справилась с отчаянием.

– Что ты пытаешься мне сказать? – спросила Рэйчел. – Что мой отец был предателем?

На этот вопрос у Тома всегда имелся твердый ответ. Нет. Он просто не мог поверить, что Пол Уоллингер мог быть еще одним Кимом Филби или Джорджем Блейком; что глава анкарского отделения МИ-6 работал в тандеме с Шандор и Службой внешней разведки. Когда Рэйчел сказала это, он увидел всю глубину ее дочерней любви и холодящий сердце страх, что его склонность к супружеским изменам переросла в конце концов в измену родине. Ему сразу же захотелось утешить, успокоить ее; он не мог выносить ее страдания, она не должна была терзать себя такими ужасными сомнениями. Амелия была убеждена, что утечка происходит со стороны американцев, от Клекнера. И сейчас, на время, им требовалось срочно поверить, что кротом был Абакус.

– Я уверен, что это не так. Я просто не знаю ничего об этой женщине. Что о ней правда, а что нет.

– А теперь, когда ей закрыли рот, вы ничего и не узнаете?

– Может быть. – Том поднял бокал и посмотрел мимо Рэйчел, туда, где пересекались и отражались в воде огни Босфорского моста. Он чувствовал, что сказать ему больше нечего. За два столика от них маленькая девочка в прелестном белом платьице смотрела кино на DVD-плеере, пока вся семья ужинала.

– Папа говорил о тебе, – неожиданно сказала Рэйчел. – Я вспомнила, пока ты был в отъезде. Два года назад было что-то такое в газетах. Что-то о пытках. – Том поднял голову. Рэйчел, конечно, имела в виду Гарани и Чейтера. – Выдача преступника? Ты был в этом замешан? Это ты – «свидетель Х»?

Том вспомнил, что точно такой же разговор был у них с Эльзой, тогда, в Уилтшире. И он всем своим существом надеялся, что Рэйчел проявит такое же понимание и доверие.

– Отец говорил, что ты – один из самых достойных людей, которых он знает. Он был поражен тем, что случилось, тем, как с тобой обошлись. И не мог понять, почему ты не подал в отставку.

Отчего-то Том не слишком поверил этой убежденности в ее голосе.

– Он так сказал?

Рэйчел кивнула.

– Я не подал в отставку потому, что не чувствовал за собой никакой вины и не считал, что поступил неправильно. Я не подал в отставку потому, что мне все равно нравилась моя работа. Я полагал, что еще смогу принести пользу. – Рэйчел смотрела на него с некоторым сожалением, как будто он был безнадежно сентиментален и наивен. – И, кроме того, чем еще я могу заниматься? Мне сорок четыре. Это все, что я умею делать.

– Нет, не все, – быстро возразила она. – Это то, что ты вбил себе в голову, потому что альтернатива внушает тебе неодолимый страх.

– Господи. Ненавижу это умное молодое поколение. Когда вы успели обрести такую житейскую мудрость?

– Я не так уж и молода, Том.

Подошел официант и предложил им кофе. В один голос они отказались. Рэйчел бросила на Тома озорной взгляд. Видимо, в головах у обоих возникла одна и та же мысль.

– Может, попросим счет? – предложил Том, не сводя с нее глаз.

– Отличная идея.

Глава 35

Память о той ночи, о ее спокойствии и в то же время напряженности не отпускала Тома еще много дней. Он мотался между Анкарой и Стамбулом, прочесывал файл за файлом, вычитывал доклад за докладом об Уоллингере и Абакусе, но перед его внутренним взором стояли совсем другие видения, такие яркие, что кружилась голова: Рэйчел, их расставание, такое же невыносимое, как болезненное разочарование, сопровождавшее бесконечный набор улик, разгадок, хоть каких-нибудь ниточек…

Она улетела в Лондон на следующий день. Том, заваленный бумагами и занятый встречами, чувствовал себя как пассажир автобуса, застрявшего в пробке, – причем водитель ни в какую не соглашался позволить ему выйти между остановками. Он мог бы прекрасно анализировать доклады наружки и расшифровки разговоров в кабинете на Воксхолл-Кросс. Однако Амелия заставляла его оставаться в Стамбуле, куда он приехал с одним чемоданом одежды, и буквально выживать на скудной диете из имейлов и СМС от Рэйчел, которые становились все более и более редкими.

И несмотря на все это, Том работал эффективно и с большой отдачей. Читая частную электронную переписку Райана Клекнера, слушая его телефонные разговоры, наблюдая за ним на записях с видеокамер, он составил практически полную картину повседневной жизни Абакуса. Он быстро установил, что в Стамбуле было не меньше пяти женщин, с которыми симпатичный американец одновременно имел сексуальные отношения. С особым вниманием он перечитал переписку Клекнера с Рэйчел, которая завязалась после той самой вечеринки в баре Bleu в честь дня его рождения. Он искал намеки на взаимную симпатию, какие-то особые словечки, особый тон. Вторгаться в частную жизнь Рэйчел, хотя бы и не по личной инициативе, а потому, что этого требовала крайне сложная и важная операция, было неприятно. Том чувствовал, что ступает на скользкую территорию неэтичного поведения, которое в конце концов повлечет за собой тяжелые последствия. Однако самец-соперник в нем ликовал, потому что, если Клекнер и возымел к Рэйчел какое-то влечение на похоронах, оно, судя по всему, уже прошло. Поэтому Том с радостью отложил информацию о Рэйчел в сторону – шпионить за ней больше не было никакой нужды.

Просматривая список друзей Клекнера в «Фейсбуке», Том наконец-то наткнулся на совпадение. Эбру Эльдем, журналистка двадцати девяти лет из Cumhuriyet, попавшая в прошлом месяце за решетку за «террористическую деятельность», оказывается, знала Клекнера более чем близко. К тому же она являлась источником Джима Чейтера – хотя и сама об этом не подозревала, – снабжая его сплетнями и слухами с вечеринок не слишком высокого пошиба и различных конференций. Чейтер здорово разозлился, когда турецкое правительство решило «закрыть» Эльдем, и даже жаловался на это Уоллингеру. Том позвонил Эльзе, которая на тот момент находилась в Милане, и попросил ее взломать аккаунт Эльдем на «Фейсбуке» и найти любые доказательства ее отношений с Клекнером. Через два часа Эльза прислала несколько страниц распечаток их переписки, из которой было очевидно, что эти двое были любовниками.

Из комнаты для переговоров в Стамбуле Том немедленно позвонил Амелии в Лондон. Она была у себя в кабинете.

– Ты знала, что Абакус имел связь с одним из источников Джима Чейтера?

– Знала.

Том словно рухнул с небес на землю. Амелия не проявила к нарытым им сведениям никакого интереса.

– И тебе это ни о чем не говорит?

В запечатанной намертво комнате для переговоров было, как всегда, невероятно холодно, а Том, как обычно, забыл прихватить свитер.

– А должно?

Он явно застал Амелию не в лучшем настроении – она была холодной и отстраненной. Во время их последней встрече в Стамбуле, наоборот, она вела себя с Томом не как босс, а как друг, веселилась, рассказала забавную историю о том, как столкнулась с большим чиновником из Уайтхолла в супермаркете Waitrose («И вот он заглянул в мою корзинку с жалким набором одинокой старой девы – бутылка джина, мороженое…»). Но сегодня она вернулась в свое обычное состояние – отрывистые реплики, дело, и только дело, дело прежде всего. Она ждала от Тома результатов. Несущественная связь Абакуса с сидящей в тюрьме турецкой журналисткой результатом не являлась. Это и ждет его в будущем, понял Том. Если его назначат главой отделения в Анкаре, их дружба неизбежно пострадает. Амелия ни на секунду не забудет о своем положении старшего по званию и должности, не даст забыть Тому о его месте в системе.

– Если он знал, что Эльдем сливает информацию Чейтеру, что она собирает материал на Эрдогана… И если ее планы не совпадали с его ценностями…

В трубке раздался неопределенный звук. Амелия или фыркнула, или нетерпеливо вздохнула – в любом случае он уловил ее раздражение. Разговор шел не в том направлении. Снова теории. Снова гипотезы. «А что, если…» Догадки ее не интересовали. Видимо, подумал Том, она узнала о его отношениях с Рэйчел и поняла, насколько это влияет на его способность мыслить ясно. Но Амелия вдруг сказала нечто совсем неожиданное:

– У нас есть новости с Хиоса.

– От Адама?

– Да. Он все же очень умный. Нашел-таки нужную камеру, направленную прямо на столик. Мы определили личность человека, который был с Полом и Сесилией. Того самого бородатого мужчину.

– И кто же оказался?

– Похоже, это офицер Службы внешней разведки. Минасян. Александр Минасян.

Глава 36

В комнате внезапно стало так же жарко, как на раскаленной улице за окном. Том разговаривал с Амелией по громкой связи, но сейчас он взял телефонную трубку и прижал ее к уху.

– Пол был в ресторане с камерой наблюдения, на виду у всех, с офицером Службы внешней разведки?

– Да.

– И с Сесилией Шандор, своей любовницей?

– Да.

– Господи.

Том потянулся за сигаретами, но вспомнил, что курить на территории консульства запрещено. Он покрутил в пальцах зажигалку, подаренную Амелией, потом принялся нервно постукивать ею по столу. Что думать об этой сенсации, практически откровении, он не знал. Это доказывало все – и в то же время не доказывало ничего.

– Ты еще там? – спросила Амелия. В ее голосе послышался сарказм, как будто она заранее знала, что Том будет в абсолютном шоке.

– Я здесь. – На клочке бумаге Том написал «МИНАСЯН?» и постучал по вопросительному знаку зажигалкой. – Не было ли информации от Пола или из других источников о том, что Минасян – его агент? Он попадал в поле твоего зрения? Может, он был завербован?

– Нет. Разумеется, нам бы очень хотелось, чтобы дело обстояло именно так. – Это было заветной мечтой каждого офицера МИ-6, от Хартума до Сантьяго – завербовать и эффективно использовать агента из русской разведки. – Предварительное расследование показывает, что Минасян – bona fide[21]. Высокое звание, почти наверняка – глава станции разведки в Киеве.

Назначение на Украину считалось должностью второго сорта. Это могло означать одно из двух: либо Минасян – молодой карьерист лет тридцати, которому дали Киев в качестве испытания, либо он застрял в середине карьерной лестницы без надежды получить место в Париже, Лондоне, Вашингтоне или Пекине.

– Сколько ему лет?

– Тридцать девять.

И как это понимать? Что Минасяна посадили в Киев, чтобы он «обслуживал» крота в Турции? Можно быстро въехать в страну и так же быстро выехать.

– И его имя не всплыло в беседе, когда вы с Полом обсуждали крота? Вместе с Ландау, Бегг и Тремэйном?

– Нет. – На мгновение голос Амелии исчез – какой-то глюк на линии, – но Том почти сразу же услышал ее снова. – У него были подозрения только насчет Ландау и Клекнера. Кроме того, мы думаем, что Тремэйн чист.

– Мы так думаем?

– Да. А еще мы думаем, что он гей.

Этому Том нисколько не удивился.

– Должен сказать, у меня были догадки на этот счет.

– Наверное, у нас у всех они были, – заметила Амелия. – Наружка последовала за ним в одно-два места в Стамбуле и Анкаре, где Дугу лучше было бы не появляться. Не стоит, чтобы его там видели. Я собираюсь его вызвать. И немного поболтать.

– У тебя не сложилось ощущения, что его шантажируют? – спросил Том. Если русские знали о сексуальной ориентации Тремэйна, был некий шанс, что его стыд и нежелание огласки могли быть использованы как средство давления.

– Нет, – ответила Амелия.

– Скажи, когда вы с Полом говорили об утечке, кто первый поднял тему крота? – Том потянулся – поясница совсем затекла. – Ты или он? – Наконец-то он почувствовал, как мозг заработал в полную силу. – Это Пол сказал, что он подозревает, будто кто-то сливает информацию, или ты поделилась с ним своими подозрениями?

– Второе.

– И ты ничего не знала о его отношениях с Шандор? Пол не сказал тебе, что летит на Хиос?

– Нет. Как я уже говорила тебе раньше – нет.

Том надеялся получить на эти три вопроса совсем другие ответы. Если бы Уоллингер был завербованным агентом Службы внешней разведки под кураторством Минасяна, управляемым из Киева или Одессы, он мог бы назначить последнему экстренную встречу на Хиосе, чтобы рассказать о подозрениях Амелии. Но тогда к чему тут Сесилия? Может, она была связной? И даже в этом случае… зачем устраивать встречу на виду у половины населения Хиоса? Эти соображения Том высказал Амелии. Он чувствовал, что она хочет, чтобы он говорил дальше, анализировал, выдвигал идеи, которые она впитывала и тоже, в свою очередь, анализировала. Он спросил, есть ли что-нибудь новое по Хорватии.

– Официальная версия по-прежнему самоубийство. – Том услышал, как Амелия отпила воды. Тихо стукнул стакан – о стол в кабинете на Воксхолл-Кросс. – Местные вроде бы этому верят. Но никакой записки найдено не было. Твой друг, мистер Люка Зигик рассказывает всем, кто готов его слушать, что его девушку убили.

– И почему у него возникли такие подозрения?

– Загреб-3 все еще пытается это выяснить. Люка твердо стоит на том, что суицидальных настроений у нее не было. Никаких лекарств у нее тоже не нашли, и вообще, по его словам, она была весела, игрива и в прекрасном расположении духа. И в постели, и вне ее. Помнишь, Сесилия закрывала ресторан на десять дней?

Температура в переговорной, кажется, снова упала.

– Да, – ответил Том.

– Большую часть этого времени она провела с Зигиком в Дубровнике. У нас есть распечатка их телефонных разговоров – она звонила ему из Англии, когда была на похоронах. А когда прилетела домой, он встретил ее в аэропорту. Бедный Люка думал, что она ездила на конференцию по туризму в Бирмингеме.

– Кажется, кто-то забыл расставить всех уточек по порядку. Подчистить концы. – Том мог бы поспорить сам с собой, что Зигик не доживет до конца месяца. Особенно если станет и дальше расхаживать по городу и сеять сомнения, подрывая легенду Шандор. Люди вполне могут поверить, что с ее смертью дело действительно нечисто. И чтобы избежать этого, те, кто убрал Шандор, с великой радостью уберут и его, чтобы все было тихо и спокойно. – Вот что я думаю… – Том вернул трубку в гнездо и опять стал говорить по громкой связи. – Минасян нанял Шандор в качестве приманки. Она соблазнила Пола по приказу Службы внешней разведки. В постели, условно говоря, она узнавала от него какие-то мелочи, может быть, даже кое-что посерьезнее. Когда Минасян решил, что настал подходящий момент, он вызвал Пола на разговор – на Хиосе – и выложил карты на стол. Постарался его шантажировать, склонить к сотрудничеству. Типа «у нас есть пара видео, где вы занимаетесь сексом, ваша переписка, записи телефонных разговоров. Или вы будете работать на нас, или мы всем расскажем, что состоящий в браке глава станции МИ-6 в Анкаре трахается с русской шпионкой».

На том конце линии возникла пауза. Том не мог знать, сколько еще людей сидит сейчас в кабинете Амелии, подумал, что все же она там одна. Только он и она. Охотники на крота. Круг доверия, состоящий всего из двух человек.

– И потом Пол устраивает аварию? Решает погибнуть, чтобы не потерять честь?

– Возможно. А может быть, самолет просто упал. Сам по себе. Неполадки с мотором. Ошибка пилота. – Том удивлял самого себя. Как холодно он обсуждал этот несчастный случай. Как будто сюжет из новостей. – Можно назвать это неудачным совпадением во времени.

– Ты правда так думаешь, Том? Или у тебя не хватает духу признать и другую возможность?

– Какую другую возможность? – Том встал и принялся расхаживать вокруг стола; на ходу почему-то легче думалось. Его с самого начала поражало то, что Амелия, казалось, хотела, чтобы любовь всей ее жизни, Пол Уоллингер оказался предателем. Но почему? Зачем ей это? Это был путь саморазрушения в чистом виде – и в личном, и в профессиональном смысле. Словно она хотела контролировать Пола даже в смерти. – Ты хочешь, чтобы я рассмотрел версию, что Пол работал на Москву? Что Минасян его завербовал? Или что его завербовала Сесилия? Амелия, если бы ты сказала мне сейчас, что сегодня вечером ужинаешь с Бертом Ланкастером в ресторане Ivy, я бы и то поверил в это охотнее. Скорее уж так, чем Пол Уоллингер – русский шпион. Все эти утечки, сорванные операции, сбои в системе – все произошло за последние тридцать шесть месяцев, так?

– Все верно. Хичкок, Эйнштейн и так далее.

– Ты же всегда считала, что утечки идут от американцев. Через Клекнера или Ландау. Так?

– Верно.

– Тогда давай работать с этим. Забудь про Пола, про Мэри Бегг, сосредоточь все силы на Кузенах.

– Я пока не готова это сделать.

– А что такое? Все без ума от Мэри? – пошутил Том и тут же пожалел об этом.

– Оставь это мне, – ответила Амелия. – Бегг – это проблема Лондона.

Наступила короткая пауза, грустная и напряженная. Что же она знает о Бегг? – подумал Том. А знает Амелия, конечно, многое: кто за ней следит, что они видят и слышат, почему она до сих пор под подозрением…

– Пол – не такой человек, чтобы стать предателем, – снова начал он, инстинктивно защищая Уоллингера. – Не тот профиль, не те черты, не та судьба?

– А существует такая вещь, как черты или судьба, определяющие предателя?

– Конечно, и тебе это известно. – Том припомнил слова Судоплатова, въевшиеся ему в память на долгие годы. Цитата была не точной, но все же… – «Ищи тех, кто был обижен судьбой или природой. Уродливых, жаждущих власти или влияния, тех, кого победили обстоятельства». По-твоему, это похоже на Пола? – Амелия промолчала. – Посмотри на историю. Филби: нарцисс и социопат. Блант: то же самое. Бёрджесс, Кернкросс, Маклин – идеология. Эймс и Ханссен: деньги и тщеславие. Пол не попадает ни в одну из категорий. Его никогда не волновали деньги. Да, он был достаточно тщеславен, но у него всю жизнь не было недостатка в женщинах, да и коллеги в один голос твердили ему, как он великолепен. Он был… золотой мальчик.

По окончании его горячей тирады Амелия фыркнула.

– Как и Филби, – возразила она.

Том представил, как она закатывает глаза.

– Пол был очарователен, да. Но все его грехи были на виду. Он и не особо их скрывал, достаточно было присмотреться. А что касается идеологических убеждений… ты всерьез способна поверить, что офицер британской разведки высокого ранга вдруг решит работать на правительство Владимира Путина году этак в 2008 или 2009? С чего? С какой стати? Зачем ему это делать? Ради денег? Он давно уже не платит за частные школы для детей, и вообще Рэйчел и Эндрю сто лет не живут дома. – Как странно было произнести ее имя вслух, сейчас, словно бы он вставил еще один кирпичик в стену, защищающую Уоллингера. – У Джозефин квартира на Глостер-Роуд, которая стоит минимум миллион четыреста. Ты сама видела их дом в Картмеле. Добавь еще пару миллионов за недвижимость, находящуюся в собственности Уоллингеров. Плюс все иностранные привилегии, плюс вилла в Анкаре. Пол любил МИ-6. Он любил свою работу.

Том чуть не сказал: «Да ради всего святого, он любил тебя!», но вовремя остановился. По правде говоря, он уже и сам не вполне понимал, кого защищает. Своего погибшего друга? Амелию, чья репутация будет погублена, если выяснится, что ее бывший любовник – изменник родины? Собственно МИ-6, к которой у него было довольно двойственное отношение со времен «свидетеля Х»? Или, может быть, Рэйчел? Дети Филби, отпрыск Маклина, сыновья и дочери Эймса и Ханссена – всех их так или иначе погубило родство с отцом-предателем. Лучше было изо всех сил верить в невиновность Пола, рыть носом землю, искать любого другого – и только в случае полного провала всех остальных версий принять наконец то, что Пол предал их всех.

– Я бы согласилась со всем, что ты говоришь, – сказала Амелия. – И с твоим анализом ситуации вокруг Минасяна и Шандор. Но все равно это означает, что у нас серьезная проблема.

– Конечно, означает.

– Что именно Пол рассказал Шандор? Как много она знала? К чему получила доступ?

Том быстро перебрал в памяти файлы, имейлы, любовные письма, фотографии…

– Это сказать невозможно, – заключил он. – Необходимо выяснить, произошли ли утечки – Хичкок, Эйнштейн, все прочее – через отношения Пола и Сесилии, или мы все еще имеем угрозу со стороны Клекнера и Ландау.

Амелия отпила еще воды. Снова звук стакана, поставленного на стол за тридевять земель, в Воксхолле.

– Что ты об этом думаешь? Ты приглядывал за Абакусом. Ландау, кажется, чист. Кроме того, у меня такое ощущение, что у него кишка тонка изменить своей стране. Понимаешь, о чем я говорю?

Это была Амелия прежних времен. Язвительная, резкая и ужасающе прямолинейная. «Кишка тонка изменить своей стране». Том немного поразмышлял над этим, улыбнулся и сел. Он снова снял телефонную трубку и отключил громкую связь. Ни в одном из документов, ни на одной из записей, ни в одном докладе наружки не было ничего – совершенно ничего, – что могло бы бросить на Клекнера хоть тень подозрения.

– Все проверяется, – сказал он. – Но в этом-то именно и суть, не так ли? Речь идет не о недовольном бюрократе из Госдепартамента, который не способен послать имейл своему куратору без того, чтобы его не прочитало полмира. Мы говорим об опытном, прекрасно подготовленном офицере ЦРУ, который работает – а может, и не работает – в союзе с элитной разведывательной службой. Если Райан Клекнер сливает западные секреты Москве или Пекину, то у него в ДНК записано, что это должно выглядеть так, будто Райан Клекнер не сливает западные секреты Москве или Пекину.

– Ну разумеется.

– Поэтому я продолжу наблюдение, – подытожил Том.

– Да. Продолжай.

Глава 37

Прорыв произошел меньше чем через двадцать четыре часа.

Том засел за столом Уоллингера на станции МИ-6 в Стамбуле. Экран на одном конце стола показывал избранные отрывки видео с камер наблюдения за Клекнером последние шесть недель. Большую часть дней Том занимался чтением рапортов о Клекнере – все, что Лондон смог раздобыть о его жизни и карьере, – а также мириадов рассортированных по папкам файлов по Эйнштейну, Хичкоку, Шандор и Уоллингеру. Многие из них Том просматривал по второму или третьему разу, надеясь поймать какую-то незамеченную раньше деталь, зацепить последовательность событий, ошибку, совпадение, которые позволили бы разгадать эту загадку.

Усложняло его работу еще и то, что было невозможно угадать, является ли необычное, не подпадающее под повседневное, действие Абакуса собственно его деятельностью в качестве офицера ЦРУ – вполне возможно, что он под прикрытием дипломатического поста «атташе по вопросам здравоохранения» просто пытался завербовать в Стамбуле агента, – или за этим кроется нечто гораздо более подозрительное. Четыре раза команда наружного наблюдения МИ-6 теряла след Клекнера. В первом случае сломался следовавший за ним автомобиль. Во втором – тот же самый микроавтобус застрял в спонтанно образовавшейся пробке, и Абакус скрылся из вида. Но в двух оставшихся случаях Клекнер сумел просто-напросто запутать наружников в количестве шести человек и избавился от хвоста не больше чем за сорок пять минут. Встречался ли он при этом с куратором или с собственным агентом? Глава группы наружного наблюдения, азиат британского происхождения тридцати четырех лет по имени Джавад Мохсин не раз жаловался, что для слежки за Абакусом требуется не менее десяти человек, иначе это совершенно невозможно. Основываясь на предыдущем опыте, Мохсин говорил, что ему нужны глаза и перед объектом, и позади объекта, потому что предугадать, куда двинется Абакус в следующую секунду, они не могли. Увеличение количества членов команды означало проблемы. Большая часть людей – включая двух техников, отвечавших за миллиард камер и микрофонов, расставленных по всему Стамбулу, – находилась в Турции уже шесть недель и, естественно, мечтала вернуться домой. Амелия не хотела запрашивать им замену – и не в последней степени потому, что тогда нужно было бы связываться с МИ-5. Это могло возбудить излишние вопросы в Лондоне насчет операции против американского союзника, да еще и за границей. Том предложил нанять Хэролда Мобрэя и Дэнни Олдрича – специалистов на вольных хлебах, которые помогали им в операции по поиску и освобождению сына Амелии, Франсуа, почти два года назад, и она согласилась. Эльза Кассани тоже не отказалась потратить свое время и труд на Абакуса.

Рассмотрев Клекнера со всех сторон, под всеми возможными углами, Том пришел к выводу, что в повседневной жизни американца была, пожалуй, лишь одна странность: регулярные визиты в маленькую чайную на улице Истикляль, не более чем в пятидесяти метрах от входа в российское консульство. Амелия упоминала о симпатичной официантке, которая якобы нравилась Клекнеру, но девушка там уже не работала, и, кроме того, не было никаких свидетельств, что они когда-либо встречались вне кафе. Прошло уже две недели после ее последней смены в чайной, а Клекнер по-прежнему заходил туда два или три раза в неделю, как правило после посещения нескольких книжных магазинов, где он покупал книги и журналы. В этом вроде бы не было ничего необычного, но объект не высказывал такой же привязанности к другим заведениям общепита, исключая разве что кафе в его спортзале, где он обычно завтракал после утренней тренировки, и ливанский ресторан рядом с американским консульством, крайне популярный среди его коллег.

Более того, сама чайная – она называлась Arada – не отличалась ничем особенным. Том посетил ее лично и был поражен как отсутствием клиентов, так и качеством чая, который, даже по турецким стандартам заварили так крепко, что пить его было невозможно. (На записях было видно, что Клекнер редко допивал свой напиток, а иногда не притрагивался к нему вообще.) Стоило пройти всего пару сотен метров дальше по Истикляль – и американец непременно обнаружил бы сразу несколько мест, где атмосфера была более приятной и аутентичной, девушки симпатичнее, а еда и закуски – более высокого качества. Arada располагалась в темном переулке, и туда не проникал солнечный свет. Сидеть там было неудобно. Вряд ли Клекнер водил дружбу с владельцем. Один раз они сыграли в нарды, и было видно, что пожилой турок-хозяин раздражает Клекнера, потому что слишком быстро подбирает кубики. Да, чайной нельзя было отказать в определенного рода шарме, этаком сохранившемся духе старого мира, и она была тихой гаванью в бурном потоке самой оживленной улицы Стамбула, но все равно пристрастие к ней Клекнера выглядело довольно эксцентрично.

Интересна была также и близость кафе к российскому консульству. Если Клекнер таким образом подавал сигнал своему куратору или связному, то это была игра на грани фола, наглая и вызывающая. Вместе с тем это мог быть двойной блеф, организованный Службой внешней разведки. Кто заподозрит офицера ЦРУ в том, что он встречается со своим куратором практически на российской территории?

Том запросил видео с камер наблюдения чайной Arada. Никакой закономерности в визитах Абакуса он не заметил. Если Клекнер заходил сюда выпить чаю или кофе по-турецки в течение дня, то делал это по пути на встречу или со встречи, или после шопинга. За вечерними посещениями обычно следовали всякие консульские дела (ужины или коктейли) или свидания с теми пятью местными красавицами, которые были счастливы броситься в объятия харизматичного американского дипломата. По меньшей мере три раза Клекнер приводил в чайную девушек.

В рапортах содержалась также информация о том, как Клекнер пытался вступить в контакт с другими источниками МИ-6 в Стамбуле. Они включали в себя обрывки разговоров на вечеринках, несколько минут, взятых из встречи двух союзников и даже беседу со студенткой-ирландкой, которая училась здесь по обмену и подрабатывала няней. Она только что пережила болезненное расставание с бойфрендом, и Клекнер провел с ней вполне приятную ночь. Естественно, одну-единственную. Словом, в распоряжении Тома было все, чтобы максимально точно охарактеризовать личность Абакуса. Было замечено, что он «фанат» Обамы, что, будучи «в состоянии алкогольного опьянения», он разнес в пух и прах доносчика и предателя Брэдли Мэннинга, в то же самое время высказывая «язвительные реплики и оскорбления» в адрес Джулиана Ассанжа, и что во времена своего студенческого прошлого в Джорджтаунском университете он поддерживал решение администрации Буша о вторжении в Ирак. Прочие биографические подробности на первый взгляд казались малозначительными: «любит Боба Дилана», «скучает по матери»… но одна из самых мелких и пустяковых деталей позволила в результате распутать весь клубок.

На званом ужине, который устраивал голландский посол в частной резиденции своей супруги в Ортакёй, Клекнер обронил, что, окончив университет, он «надеялся вести такую жизнь, когда не нужно надевать костюм в офис». Том запомнил эту фразу только потому, что она вызвала у него улыбку, но позже, когда изучал видеозаписи из чайной Arada, он довольно быстро нашел поразившую его странность.

Два раза Клекнер приходил в чайную ранним утром, в костюме и галстуке – в выходной день! Три раза он побывал там вечером тоже в костюме, два в будни, но один – в субботу. Во всех остальных случаях – невзирая на время суток или день недели – он появлялся в Arada только в повседневной одежде, даже в компании женщин. Чем больше Том прокручивал видео, тем более неуместной выглядела одежда Клекнера. Зачем он надевал пиджак и галстук жарким весенним утром, выходя из дома на работу, а уж тем более в выходной? Почему бы не надеть их перед входом в консульство или непосредственно перед встречей? Почему он встречался с разодетой по-вечернему девушкой в брюках-чинос и рубашке с закатанными рукавами, но при этом играл в нарды со старым турком в пиджаке? Играл агрессивно, потел от напряжения, но так и не снял его?

Том проверил время и даты на записях. Его интересовали передвижения Клекнера за двадцать четыре часа до и после появления в Arada в костюме и при галстуке. Если форма одежды являлась сигналом – или для установленной в кафе камеры, или для человека, которому были даны инструкции приходить в чайную в определенные часы утром или вечером, чтобы наблюдать за кротом, – то необходимо выяснить, что происходило дальше. Или прежде. Имелись ли во внешнем облике Клекнера другие нестандартные детали? Допустим, галстук извещал об одном, а туфли – о другом? Если он садился на конкретный стул, означало ли это, что он готов передать информацию? Или та партия в нарды – можно ли интерпретировать ее как просьбу, например, о срочной незапланированной встрече? Ничего этого Том не знал. Он был уверен только в одном: что-то здесь не так. В Стамбуле было двадцать девять градусов жары, а Райан Клекнер расхаживал в костюме! С одеждой дело было нечисто.

Он позвонил в дом МИ-6 в Султанахмете, надеясь застать там хоть одного из членов команды наружного наблюдения, вне работы. Трубку взял Джавад Мохсин.

– Это Том.

– О, привет.

Типично прохладное приветствие. Мохсин всегда отвечал таким тоном, будто его оторвали от чего-то важного и он крайне раздражен вторжением в его работу. Характерное нахальство мелкой сошки; к тому же Мохсин был очень молод, а потому считал себя слишком взрослым. А взрослых не контролируют.

– Есть десять минут? Мне нужно, чтобы ты кое-что проверил.

– Ну… думаю, есть.

– О, ты, я слышу, слишком взволнован, Джавад. Не перевозбудись.

На том конце линии раздраженно фыркнули. Том попросил Мохсина загрузить все доклады наружки за семьдесят два часа до и после первого субботнего визита Клекнера в Arada, когда он впервые явился в галстуке. Для этого Мохсину потребовалось почти пять минут. За это время Том услышал, как спустили воду в туалете и кашель на заднем плане. В доме, очевидно, был кто-то еще из команды.

– О’кей. Они передо мной, – наконец сказал Мохсин.

– Скажи мне, пожалуйста, чем занимался Абакус в пятницу пятнадцатого марта и в воскресенье семнадцатого марта.

– Разве у вас нет этих докладов? – Интонация Джавада предполагала, что Том либо слишком туп, либо слишком ленив, если просит посмотреть информацию самого Мохсина. – Я вам посылал файлы сто лет назад.

– Это отредактированные доклады, там только наиболее значимые или яркие события, и они лежат сейчас передо мной. А мне нужна еще одна пара глаз. И полные отчеты. Я хочу знать, что ты помнишь.

Резкий тон не возымел на Мохсина никакого действия. По непонятным для Тома причинам он начал с воскресенья 17 марта. Клекнер ходил в клуб, вернулся домой один, спал допоздна, потом весь день провел в квартире, читал, разговаривал по телефону с матерью и мастурбировал.

– Надеюсь, все это не одновременно, – заметил Том, подумав мимоходом: «Зачем я с ним еще и шучу?» – Так что насчет пятницы?

Шорох бумаги, звук перелистывания страниц. Мохсин искал нужное место в рапорте.

– Выглядит как совершенно обычный день. Сходил в спортзал. До консульства добирался поездом. Очень длинный ланч с коллегой, которого мы пока не идентифицировали. Затем сел в катамаран на пристани Кабаташ.

– Куда отправился?

– Принцевы острова.

Еще одна из дико раздражающих игр Мохсина в «кто тут важнее». Выдавать информацию по капле. Заставлять задавать дополнительные вопросы.

– Кто-нибудь последовал за ним?

– Конечно.

– Ты не мог бы отвечать подробнее, Джавад? Эти твои гномьи игры уже начинают всерьез действовать мне на нервы.

Мохсин пробормотал невнятное извинение, но на манеру его разговора выпад Тома не повлиял.

– Он вышел на Хейбелиада.

– Что это? Один из островов?

– Ага.

– В Мраморном море?

– Ага.

В другое время Том бы уже вышел из себя, но ему нужно было, чтобы Мохсин был «на его стороне». По крайней мере, до конца разговора.

– Что потом?

Еще одна пауза. Затем тон Мохсина слегка изменился:

– Так. Потом он отправился на Бююкада. А потом… мы не знаем. Это был один из тех случаев, когда мы его потеряли.

На стене в кабинете Уоллингера висела карта Стамбула. Том видел ожерелье крошечных островов в Мраморном море, на которые можно было попасть паромом с пристани Кабаташ: Кынылыада, Бургазада, Хейбелиада, Бююкада. На всех четырех были запрещены автомобили и средства передвижения с мотором.

– Вы потеряли его на острове размером с Гайд-парк, где нет ни машин, ни мотоциклов, ни моста, который соединяет его с материком?

– Да, сэр. Нам очень жаль, сэр. Прошу прощения.

Во всяком случае, теперь Мохсин соблюдал субординацию.

– Нет проблем, – сказал Том. – Такие вещи иногда случаются. Давай посмотрим другие даты. – Он записал все числа, когда Клекнер приходил в чайную в галстуке. В следующий раз это произошло через неделю, в воскресенье. – Что у тебя есть на понедельник, двадцать пятое?

– Марта?

– Да.

Судя по всему, еще один обычный день. Спортзал, работа, дом.

– А теперь суббота на предыдущей неделе?

Шорох бумаги, перелистывание страниц. Теперь Мохсин начал шевелиться, стараясь компенсировать позорный провал.

– О’кей. Вот оно. Суббота, двадцать третье марта. Объект встал раньше, чем обычно, в шесть утра. В квартире спал один. Завтракал дома, слушал музыку. Группу Isis. Ой. – Внезапная тишина. Том почувствовал, как у него прыгнуло сердце. – Это интересно. Объект заказал такси до Картала.

– Где это?

– Район на азиатской стороне. На самом деле я прекрасно помню тот день. Я шел за ним сам. – Мохсин разительно изменился. Теперь это был другой человек – нормальный, дружелюбный, с чувством юмора. Он как будто вспоминал забавный случай в пабе за пинтой пива. – Я добирался туда два часа. Он сел на паром и направился на Бююкада.

– Снова на Принцевы острова?

– Да, сэр.

– И что было там? – спросил Том. В груди нарастало радостное возбуждение. – Что случилось дальше?

Мохсин опередил его.

– Так. Смотрим. Пил кофе и ел мороженое с приятелем в кафе рядом с терминалом.

– Кто приятель?

Мохсин ответил через несколько секунд:

– Э-э-э… у Сары есть его четкое изображение. Мы определили его как Мэтью Ричардса. Он журналист и там живет. Знаком с массой экспатов и дипломатов Стамбула. Он и Райан часто видятся.

Ричардс. Журналист из агентства «Рейтер». Том читал распечатки его телефонных разговоров с Клекнером, а также имейлы и СМС-переписку. И никогда не обращал на них особого внимания, главным образом потому, что в Лондоне Ричардса признали bona fide.

Мохсин продолжил:

– Выяснилось, что он хочет взглянуть на один из домов на пляже, которые выставлены на продажу. Прямо дверь в дверь с тем домом, где живет Ричардс. Может быть, он его и порекомендовал. Боюсь, иногда мы не могли подобраться к нему близко, сэр. Я вынужден был принять решение отойти на безопасное расстояние. Он бы нас унюхал.

– Понимаю.

– Но я помню, что он взял полотенце на пляж и искупался. Вот здесь записано. Когда мы шли за ним до парома, у него были мокрые волосы.

– А Ричардс? Он не купался?

– Нет. Не думаю. У него двое детей – он женат на француженке. Скорее всего, он в это время укладывал их спать, было уже поздно. Райан, возможно, заходил к ним, перед тем как пойти купаться. У него хорошие отношения с этой семьей. Сын Ричардса ему очень нравится, он учит его играть в бейсбол.

Это Том знал и из материалов.

– О’кей, – сказал он.

Оставалась еще одна дата. Тот самый вечер посреди рабочей недели, когда Клекнер яростно сражался в нарды при относительной влажности воздуха восемьдесят процентов в пиджаке и при галстуке. Через пару минут Мохсин нашел и этот рапорт. В этот раз он сразу посмотрел, что делал Абакус в день, предшествующий посещению чайной.

– О’кей, вот оно, – произнес он.

Том, не отрываясь, смотрел на свою пачку сигарет. Как только они закончат разговаривать, он пройдет прямо через канцелярию, выйдет на улицу и всласть покурит в той чайной, что между консульством и Londra Hotel.

– Давай, – бросил он.

– В эту ночь он спал с девушкой. Турчанка, зовут Элиф. – Том знал ее. Силиконовая старлетка из бара Bleu в активном поиске богатого мужа. – Она ушла на рассвете, он пошел в спортзал. – Мгновенная пауза, затем: – Господи…

Том подался вперед. Всем своим существом, костями, кровью он знал, что сейчас скажет Мохсин. Снова это опьянение, волнующее, кружащее голову.

– Угадайте, куда он отправился, сэр?

– Думаю, я уже знаю, что ты собираешься мне сообщить.

– Кабаташ. Паром.

– До Бююкада.

– Прямо в дырочку, сэр.

Глава 38

Через пять минут Том, сломя голову выскочив из консульства, уже сидел в такси. Водитель разрешил ему курить – «только откройте окно», – и по дороге он послал СМС Мохсину насчет местонахождения Клекнера. Мохсин подтвердил, что в данный момент Абакус в Бурсе, на конференции, организованной Красным Крестом и посвященной проблеме сирийских беженцев. Подтверждает свою легенду и, возможно, заодно пытается кого-нибудь завербовать. Значит, опасности столкнуться с ним на Бююкада в коляске, запряженной парой лошадей, нет.

– Как все же это правильно произносится? – спросил Мохсин полчаса спустя, когда они сидели в импровизированном кафе у терминала на западной стороне Босфора.

Том прибыл первым и заказал два стакана чаю, чтобы убить время в ожидании парома.

– Бюй-ю-ка-да, – медленно, по слогам повторил Том.

– А здесь приятно, да? – Мохсин повертел головой по сторонам. Вода была оттенка сапфира – само совершенство.

Том посмотрел на стеклянный стакан с чаем. Старик с двухколесной тележкой, стоя на краю оживленной дороги, по которой транспорт подъезжал к терминалу, продавал жареные каштаны. До кафе доносился запах горячих углей. Том пропустил ланч, и ему ужасно хотелось есть. Над прилавком кафе висел красочный баннер в стиле «Макдоналдса», предлагавший гамбургеры и поджаренные сэндвичи с сыром разной степени съедобности. Он бы обязательно заказал себе хоть что-нибудь, но колонки с шумом и треском объявили о прибытии парома. Они встали. Том залпом опрокинул в себя остатки чая, словно стопку текилы, и горячая жидкость обожгла ему горло, оставив на языке крупинки нерастаявшего сахара. Затем двинулись к турникетам. Сзади раздавались гудки и скрежет тормозов – видимо, кто-то на дороге попал в неприятную ситуацию.

На пароме было пустовато. Том насчитал у причала девятнадцать пассажиров. Двое были британцами – он явственно различил акцент жителей Уэст-Кантри, остальные – турками или туристами из других стран. Они взошли на паром, Том вслед за Мохсином, и заняли свои места на первой палубе. Какого-то бедолагу-путешественника недавно стошнило – вокруг чувствовался запах рвоты, упорно пробивавшийся сквозь едкий аромат дезинфицирующего средства. Как только паром отошел от причала, начался дождь. Небо затянуло тучами, и Босфор потерял свой изумительный цвет. Бурлящая вода казалась холодной и слишком серой.

– Примерно тут мы и сидели, – тихо сказал Мохсин, устраиваясь поудобнее, – может быть, даже паром был тот же самый. – Рядом с ними семья устроила себе небольшой пикник – хлеб и сыр. На Мохсине были шорты, майка с символикой клуба «Галатасарай». Он постарался вспомнить расстановку членов команды в тот день. – Были Стив и Агата. Изображали парочку туристов. Сидели за ним. Прийя, в хиджабе – на верхней палубе. Я был вон там. – Он показал на телевизор в углу палубы. – Делал вид, что смотрю местные новости.

– Что у Абакуса было с собой?

– Сумка на плече. Та же самая, с которой он обычно ходит на работу. Он с ней вообще много куда ходит. Кожаная. Носит в сумке книги, газеты и журналы, дезодорант – если собирается вечером куда-нибудь выйти, а времени принять душ в консульстве у него не будет.

И продукт, подумал Том. Донесение куратору. Флешка. Хард-диск. Если Абакус сделал закладку, необходимо было ее изъять, забрать до того, как она попадет в руки куратора.

– На обратном пути сумка не выглядела как-нибудь по-другому? Легче? Или больше?

– Точно легче. У него была с собой бутылка вина, потому что он собирался поужинать с Ричардсом.

– У него дома?

– Да.

– И где это?

– Не волнуйтесь. Я вам все покажу.


По пути паром останавливался четыре раза. На азиатской стороне им пришлось ждать целых десять минут, пока на борт забиралась большая группа китайских туристов. Всей стайкой они устроились на внутренней палубе, в шляпах и солнечных очках, тихие и какие-то подавленные из-за дождя. Краны, разгружавшие контейнерные суда, были окутаны туманом; Том разглядел длинный ряд новеньких фиолетовых автобусов, выстроившийся вдоль причала. Старая железнодорожная станция в районе Кадыкёй была все еще на месте. Она напомнила Тому набережную Вайтань в Шанхае, давнюю операцию по вербовке африканского торговца оружием, который приехал туда из Найроби. Дождь уже стоял сплошной стеной; длинные струи хлестали по палубам и сливались в ручьи и потоки. Паром наконец выбрался в устье Босфора и дальше в открытые воды Мраморного моря. Двадцать минут качки – и они подошли к Кынылыада, первому из Принцевых островов. Ливень понемногу прекратился, и Том вышел наружу, вдохнуть насыщенного влагой полуденного воздуха. Он стоял у правого борта и курил. Через его плечо, к далеким минаретам Святой Софии, вдруг перекинулась радуга.

Через полчаса они причалили к Бююкада. Мохсин тоже вышел на палубу и продолжил вспоминать детали того визита Абакуса на остров.

– Ричардс ждал его у пристани. Его дети каждый день ездят в школу в городе. Он ждал паром из Картала, на котором они возвращаются домой.

– А пока паром подходил?

Мохсин явно перечитал – если не заучил наизусть – рапорт того дня по пути к Кабаташ. Он помнил буквально каждую деталь.

– Пили кофе во втором кафе из вон тех. – Он показал на юг, мимо билетных касс, за пирс Бююкада, в направлении улицы, ведущей в основную часть города. – Еще выпили пива, затем сыграли в нарды, затем пошли забирать детей.

– Нарды?

– Ага.

Теперь все было знаком, сигналом, ключом – или тупиком. Весь опыт Тома подсказывал ему, что остров – это неправильно. Зачем крот из ЦРУ будет запирать себя на Бююкада и делать закладки в этой естественной геостратегической точке? Может, это опять двойной блеф Службы внешней разведки, вроде близости Arada к российскому консульству?

Вдруг, ни с того ни с сего, Тому вспомнились слова Рэйчел. Тогда, несколько недель назад, когда они только познакомились. Они сидели на веранде и вместе курили и любовались Босфором, пока Амелия гуляла с Джозефин. Как же он мог забыть?

«Бююкада… там жил папин друг. Американский журналист».

Имела ли она в виду Ричардса? А если да, то почему сказала, что он американец? Том немедленно вытащил айфон и быстро набрал СМС.

«Привет. Скажи мне, я все придумал или ты действительно упоминала, что у твоего отца был друг-журналист, который живет на Бююкада? Если это так и я не сошел с ума, то не помнишь ли ты, как его звали? Не Ричардс? А если сошел, то забудь и считай, что этого сообщения не было. В твое отсутствие я почти стал лунатиком».

Под жгучим солнцем, которое мгновенно выжгло остатки дождевых облаков в небе, Том и Мохсин двинулись вдоль широкого пирса. Они вошли в крытую аркаду маленьких магазинчиков, где продавались открытки, крем от солнца, путеводители по острову и дурацкие якобы морские фуражки с надписью «капитан», вышитой золотыми нитками. Мохсин показал Тому кафе на главной улице, где Абакус и Ричардс играли в нарды, потом вспомнил, что «объект» отлучался в туалет, где пробыл «не меньше пяти минут». Этого было достаточно, чтобы Том сразу же побежал в «комнату для мальчиков». Он огляделся в поисках тайника для закладки, места, где можно было бы хранить документы. Возможно, тут есть кладовка или коридорчик, где связной или куратор мог бы ждать контакта. Но обстановка здесь была неправильной: слишком тесно, слишком оживленно, слишком… очевидно. Том на всякий случай поднял крышку бачка – но только потому, что не сделать этого было бы уже явным признаком лени. Скорее всего, Клекнер использовал Ричардса в качестве связного. Или их дружба служила для него прикрытием для активности другого рода.

– Куда дальше? – спросил он, вернувшись из туалета. – Показывай дорогу.

Мохсин быстро подозвал кучера с повозкой и устроил Тому тур по острову, следуя по тому же маршруту, что и Абакус в тот раз. Том чувствовал себя несколько нелепо, сидя на тесной скамеечке, словно бы предназначенной для влюбленных, рядом с серьезным сотрудником наружки, в то время как ухмыляющийся возница подгонял своих немолодых лошадей длинной палкой. На острове было много людей, но все они сосредоточились в районе побережья. В глубине же довольно пустынно. Дома здесь были хорошие и ухоженные, с большими участками, которые разделяли просторные улицы, тут и там усеянные кучками соломенного цвета. Конский навоз. Через полчаса Том здорово устал от мерного покачивания повозки, скрипа крохотной скамеечки и постоянного клацанья лошадиных копыт. Ему было очень жарко, и он не узнал ничего полезного о Клекнере. Он велел кучеру вернуться в основную часть города, и они вышли у Splendid Palace, отеля периода Османской империи, который хвастался самыми красивыми видами на пролив и открывающийся за ним Стамбул. Том и Мохсин направились прямо в бар и немного охладились, выпив два стакана лимонада под неизбежным портретом Ататюрка.

Рэйчел так и не ответила. Обиделась, что сообщение было исключительно насчет ее отца, или там, в Лондоне, что-то происходило? Том не слышал от нее ни звука уже два дня и стал презирать себя за то, как быстро эта девочка завладела его сердцем. В своей одинокой холостяцкой жизни он обладал определенным чувством собственного достоинства, которого она напрочь лишила его в считаные часы. «Когда закончим осматривать остров, – решил он, – позвоню ей с парома и попробую убедить приехать в Стамбул на длинный уик-энд».

– Покажи мне дом, – попросил он Мохсина.

– Который?

– Тот, что выставлен на продажу. На который, по-твоему, ездил посмотреть Абакус.

Дом находился минутах в десяти ходьбы от отеля. Том заплатил по счету, и они снова вышли наружу и вернулись на тихую, раскаленную от послеполуденного солнца пригородную улочку к западу от главной части города. Здесь было совсем безлюдно – только изредка мимо лениво проезжал велосипедист или еле тащился пешеход.

– Примерно здесь я дал ему уйти, – признался Мохсин.

До этого он чуть ли не двадцать минут следовал за Абакусом один на один и испугался, что американец учует слежку. Он повел Тома по узкому переулку, который спускался по холму, к последнему ряду домов, стоявших у самого пляжа. По обеим сторонам дороги тянулись большие частные сады. Тишину нарушал только редкий отрывистый лай собаки.

– Ричардс живет вон в том доме, метров сто в том направлении. – Мохсин махнул в сторону сосновой рощицы у развилки дорог. – Мы не смогли подобраться близко, потому что здесь совсем нет народа. Обычно кто-нибудь из нас служил прикрытием. Нанимал повозку с лошадью, или притворялся садовником, или еще что-нибудь. Но когда Абакус просто шел впереди нас пешком…

Том знал все тонкости этого дела и прекрасно понимал, почему Мохсин не смог выполнить задание до конца, поэтому объяснения и извинения были ему совершенно неинтересны.

– Все нормально, – перебил он. – Не нужно ничего объяснять.

Дальше они пошли молча. Том слышал шелест морских волн – берег был всего метрах в ста к северу. Семья Ричардс жила в частично переделанном, подновленном доме, который стоял на дороге, параллельной побережью. Том не понял, есть ли кто дома, да и не было никакого резона стучаться в дверь и нарушать покой здешних обитателей. Согласно рапортам наружки, а также электронной переписке Клекнера и Ричардса и телефонным звонкам, Абакус посетил этот дом три раза за последние шесть недель, один раз остался на ночь, а потом поблагодарил Ричардса «за первоклассный ужин и первоклассное похмелье». Куда больше его интересовал дом рядом, который продавался и который Клекнер предположительно осматривал. Недвижимость на острове была непристойно дорогой, особенно дома у кромки пляжа. Остров Бююкада был летним убежищем для городской элиты; тысячи обеспеченных жителей Стамбула прятались здесь в июле и августе, переезжали в свои «загородные» дома, где было чуть легче пережить жару середины лета. Зачем шпиону двадцати девяти лет, чьи накопления составляют не больше тридцати тысяч долларов и которому через четырнадцать месяцев предстоит перевод в другое место и на другую должность по заданию ЦРУ, присматривать себе дом в самой дорогой части самого дорогого острова из всех Принцевых островов?

Возможный ответ пришел к нему несколько минут спустя. По дороге к дому Том увидел табличку с надписью «Продается» на английском и турецком, приделанную к дереву. Деревянные ворота были сломаны, и, открывая их, он занозил указательный палец. Сад разросся и одичал; было трудно пробиться сквозь густую траву и кустарник. За деревьями Том заметил очертания некогда большого и прекрасного дома, который давно, однако, был предоставлен сам себе и медленно разрушался.

– Скажи мне точно, что ты тогда видел, – обратился Том к Мохсину, возвращаясь на дорогу. Оба они здорово вспотели; рубашка Тома прилипла к его спине, словно целлофан. Пробраться к самому дому они так и не смогли. – Ты говорил, Абакус отправился купаться.

Мохсин прислонился к дереву с табличкой «Продается» и перевел дыхание. Жара давалась ему нелегко.

– Все так, – ответил он. – Абакус объехал остров на повозке с лошадьми, как я вам показал. Потом он слез в центре города и пешком вернулся к дому Ричардса. Я пошел за ним по дороге, точно так, как мы с вами сегодня. – Мохсин говорил чуть раздраженно и как будто защищался: он или устал повторять одно и то же, или воспринимал настойчивые вопросы Тома как указание на его личные ошибки. – Я вынужден был оторваться, когда понял, что меня могут заметить. Остальные члены команды – нас в тот день было трое – были в городе. – Он кивнул на восток. Тома тоже раздражала жара, и он жалел, что они не прихватили с собой бутылку с водой. – Но он вытащил полотенце, и позже я видел его на пляже. Он плавал в море. Потом он оделся, взобрался наверх по холму и скрылся в доме.

– В этом доме?

Мохсин кивнул.

– И взял с собой свою сумку?

Мохсин немного поколебался, припоминая.

– Да. С той стороны там не настолько все заросло.

– С чего ты взял, что он заинтересовался покупкой этого дома?

– Да вот с этого. – Мохсин постучал по табличке. – Зачем еще человеку бродить вокруг полуразрушенного дома в жаркий день, после того как он с удовольствием искупался в море? Я решил, это Ричардс сказал ему, что дом рядом с ними продается. Или он сам на него наткнулся. Может, ему просто нравится лазать по старым заброшенным домам.

Может быть, подумал Том. Однако ни в одном из материалов по Клекнеру не было и намека на то, что он интересуется приобретением недвижимости. Почему, черт его возьми, Мохсин не предоставил ему эту информацию раньше?

– Давай спустимся на пляж, – предложил он.

Глава 39

Сквозь деревья и через пролив, обогнув Кадыкёй с запада, на север вдоль Босфора, к Кабаташ, двигалось такси. Оно притормозило у терминала парома, где всего несколько часов назад Томас Келл и Джавад Мохсин ждали паром, попивая из стаканов чай.

Александр Минасян, в шортах, футболке и белой бейсболке «Адидас», заплатил водителю, стрелой промчался сквозь зал ожидания, миновал кафе у терминала, прижал билет к вертушке – зазвучала сирена, предупреждая о тумане, – и в последний момент запрыгнул на паром. До отплытия оставалось всего несколько секунд.

Его задержала пробка – после того как он четыре часа уходил от слежки. Минасян знал, что, если он не успеет на этот паром, придется ждать еще три часа, прежде чем он сможет попасть на Бююкада, еще два, прежде чем можно будет без опаски пробраться в дом Троцкого, а это означало, что необходимо либо провести на острове ночь, либо нанять водное такси до Стамбула и возвращаться туда в полной темноте. Однажды ему уже пришлось пережить такое путешествие; ночь тогда выдалась необыкновенно черной, а море немилосердно волновалось.

Паром отошел от пристани. Минасян взглядом поблагодарил одного из членов команды и устремился к ряду пластмассовых сидений у левого борта. При этом он не отрывал глаз от пристани, высматривая, не захочет ли какой-нибудь опоздавший пассажир тоже попасть на борт. Станет ли рисковать наружка, послав одного из команды за ним на паром и тем самым разоблачив его? Скорее всего, нет. Если бы они были хорошо организованы, если бы у них были люди в Кадыкёй или Картале, они бы послали оперативника прямо на Бююкада, чтобы снять Минасяна в городе. Существовала даже некая вероятность, что американцы или турецкая разведка были сейчас на пароме. Но они плохо организованы. Он знал это со слов Кодака. В Стамбуле Александр Минасян всегда был невидим, как привидение.

Над водой разнесся звук второй сирены, и паром уверенно двинулся сквозь воды пролива, беря то чуть севернее, то чуть южнее. Минасян достал из кармана куртки книжку в бумажной обложке и погрузился в чтение. Он был уверен, что его поездка на Бююкада, чтобы вынуть закладку из тайника Кодака, пройдет, как всегда, незамеченной.

Глава 40

Они пришли на пляж.

К удивлению Тома, Мохсин тут же снял футболку, обнажив татуированный торс и выпирающий животик. Было заметно, что он не на шутку гордится своим телом. Том повернулся спиной к воде и попытался разглядеть фасад дома Ричардса, частично закрытый высокой каменной стеной. На пляже имелась небольшая бетонная гавань. По всей видимости, она была построена, чтобы защищать от волн деревянную яхту, без всяких кранцев пришвартованную к причалу рядом со стальной лестницей с облупившейся краской. Метров на пятьдесят по обеим сторонам от гавани тянулись заросшие моллюсками скалы, перемежавшиеся крохотными заливами, которые сплошь затянуло водорослями. Немного дальше, ближе к главной части города, берег становился плоским, и входить в воду там было гораздо легче.

– Ты говоришь, Абакус искупался здесь?

– Да, – подтвердил Мохсин. – Спустился по этим ступеням, спрыгнул в воду, выплыл в открытое море и вернулся. Я наблюдал за ним вон оттуда.

Он показал на тропинку, по которой они сошли с дороги на пляж. Мохсин запросто мог скрыться в тени деревьев и высоком подлеске.

– А потом он пошел к развалинам?

Том старался шаг за шагом восстановить действия Клекнера, думать так, как думал тот. Почему Ричардс или один из его отпрысков, которых так обожал Клекнер, не пошли искупаться вместе с ним? Зачем нужно было охладиться, смыть с себя пыль и пот, чтобы потом снова вернуться в дом друга через грязный, заброшенный соседний дом?

«Может, ему просто нравится лазать по старым заброшенным домам».

К развалинам дома вели каменные ступени. От них отвалились довольно большие куски, так что Тому было трудновато не оступиться. Мохсин пошел за ним, через северную сторону одичавшего сада. Теперь можно было видеть руины в полной красе. Крыша дома провалилась. Между разрушенными стенами росли деревья; сорняки и дикие цветы пробивались сквозь полы в каждой комнате. Они напоминали зеленый ковер. Тому удалось пробраться сквозь то, что раньше, видимо, было парадным крыльцом, и он очутился в некоем пространстве размером с комнату для безопасных переговоров в посольстве в Анкаре. С одной стороны рос густейший и совершенно непроходимый кустарник, который закрывал вид на море, с другой были остатки низкой стены с дырой. Через нее Том попал во вторую комнату, где пол был усыпан осколками стекла и ржавыми жестяными банками. Если сюда и заглядывали бродяги или подростки, то крайне нерегулярно: многое из мусора выглядело почти как археологические находки.

Том подумал о Роберте Ханссене. ФБР арестовало его в уединенном парке в Вашингтоне, округ Колумбия, после того, как он спрятал некие секретные материалы под маленьким деревянным пешеходным мостиком. Поднырнув под расщепленную балку, он велел Мохсину искать предмет – или что угодно, что могло бы служить шпионским тайником.

– Это должно быть что-то сливающееся с окружающей обстановкой. Старая ржавая коробка. Дыра в полу. Поищи отметки на стенах. Возможно, он использует разные тайники и указывает на них с помощью пометок.

Мохсина – он все еще был без рубашки – задание как будто вдохновило.

– Конечно, – с энтузиазмом произнес он, явно счастливый, что ему доверили более динамичную роль в операции. Больше никакой наружки, слежки за объектом на своих двоих, бумажной работы и ожидания. Теперь ему разрешили играть с большими мальчиками. – Я начну отсюда.

– Давай.

Том в то же самое время стал искать путь, которым Клекнер пробирался к дому Ричардса – потому что именно Ричардс должен был служить его прикрытием. К этому все сходилось. По стаканчику в саду, одинокая прогулка и сигарета после ужина, может быть, даже бессонница и желание побродить по округе в три утра – в те дни, когда он оставался на ночь. Если существовал короткий, беспрепятственный проход от одного дома к другому, Клекнер мог преодолевать его за пару минут. Ночью, под покровом темноты, или даже днем, в тени густой листвы деревьев, он мог свободно ходить туда-сюда, и никто даже не заметил бы его отсутствия.

Том лазал по восточному краю руин, когда услышал детский смех, метрах в двадцати или тридцати. Один из детей Ричардса. Впереди него простирались густые заросли, переплетенные деревья и кустарники. Здесь, в тени, было не так жарко, но и ничего не видно. По ощущениям это почему-то напоминало тоскливый английский лес посреди зимы. Том взобрался на целую стену и посмотрел налево. С одной стороны дома джунгли расступались, рядом с тем местом, где раньше, видимо, была дверь. Идя на звук смеха, Том миновал относительно чистый участок, а потом, забирая вправо и влево, довольно легко прошел по тропинке, соединявшей дома. Это определенно и был маршрут Абакуса. Так почему он подошел к развалинам со стороны моря?

Теперь он услышал голос женщины. Француженка, скорее всего, Маргарита Ричардс. Том замер. Предприятие становилось рискованным – нельзя, чтобы его заметили дети или учуяла и облаяла собака. Он немного подождал, а затем осторожно двинулся обратно к разрушенному дому, где его ждал Мохсин.


Не более чем в восьмистах метрах от них Александр Минасян присоединился к длинной очереди пассажиров, спускавшихся с парома на Бююкада. Оказавшись на пристани, он прошел через билетные турникеты и направился по главной улице на юг, сквозь аркаду сувенирных лавок, где однажды купил своему племяннику морскую фуражку – почти как настоящую – с вышитой надписью «капитан».

Кодаку нравилось второе кафе на главной улице – это был его первый пункт для избавления от слежки. Минасян же предпочитал ресторан на западной стороне терминала – тот был побольше. Обычно он занимал столик на улице, заказывал какой-нибудь напиток или, может, легкую закуску и проводил там минут двадцать – читал, рассматривал людей вокруг, выглядывал, нет ли в толпе знакомых лиц, тех, кого он, может быть, уже видел на материке. Удостоверившись, что угрозы нет, он оплачивал счет, оставлял на столе книгу и заходил внутрь ресторана – якобы в туалет. А потом спокойно выходил через задний вход для персонала, расположенный рядом с женским туалетом. Дверь вела в маленький дворик позади ресторана. Оттуда можно было легко попасть в один из тихих переулков, которые расходились в разные стороны от главной дороги в гавань, и пройти к дому Ричардсов из западной части острова. Иногда, если Минасян считал нужным, он немного петлял, чтобы запутать возможное наружное наблюдение.

В этот прекрасный летний день русский выбрал столик у самых перил террасы, заказал бутылку светлого пива Efes, заплатил заранее и снова взялся за книгу, которую он начал еще на пароме. Читать было интересно, и очень – это был подарок его любовницы из Гамбурга, – и тем более жаль оставлять книгу на столе, по обычаю, чтобы создать впечатление, что он всего лишь вышел в туалет. После этого Минасян, как всегда, выскользнул из ресторана через заднюю дверь.

Для него оставили велосипед, как и было условлено в консульстве Стамбула. Минасян отпер цепочку – ключ он забрал днем раньше у коллеги по Службе внешней разведки в Pera Palace Hotel – и с наслаждением покатил по городу. Он никуда не торопился. По пути он миновал базилику Святого Димитрия и стал спускаться по холму в западном направлении, к дому, где жили Мэтью и Маргарита Ричардс и двое их маленьких детей.


Том поднимал плиты пола, залезал на крошившиеся стены, засовывал голову в каждый просвет между зарослями… даже вытащил гнилой мешок, втиснутый в одну из рассыпавшихся дверных рам. За этим занятием он провел больше получаса и уже начал думать, что все это – пустая затея. Мохсин пришел в такое раздражение – не в последнюю очередь потому, что его закусали комары, что вернулся на пляж, жалуясь на «б… жару». Он сказал, что ему необходимо окунуться, чтобы «на хрен, хоть немного охладиться». Снова и снова Том напоминал себе, как глупо устраивать тайник на острове. Отсюда невозможно сбежать. Все выходы легко перекрыть, как горлышко сосуда. Чистое самоубийство. Он уже собирался тоже послать все к чертям и пойти вслед за Мохсином на пляж, чтобы искупаться, когда его взгляд упал на проржавевшую канистру там, где раньше, видимо, была кухня или кладовка, в юго-восточной части дома.

Том нагнулся. От дождя канистру защищал нависавший над ней кусок деревянной полки. Вокруг все было усыпано засохшими листьями и осколками кирпичей; здесь же валялась столетняя смятая пачка из-под сигарет – их название различить было уже нельзя. Канистру затянуло паутиной, и поэтому Том не решился ее поднимать – он не хотел нарушать «естественную обстановку». Он постучал по канистре ногой – гулкий, «пустой» звук. Очередное насекомое приземлилось ему на руку, и Том прихлопнул его, ударившись при этом о какую-то выступающую доску.

В боку канистры, слева, была дырка. С той стороны ни паутины, ни других препятствий не имелось. Том достал айфон, включил и посветил внутрь. Как ни странно, внутри емкость была чистой, и там лежал старый, давно сдутый футбольный мяч. Вытянув и изогнув руку, Том умудрился его достать.

Кожа высохла до состояния окаменелости, но мяч – тоже довольно удивительно – был не таким уж пыльным и грязным. Что-то в нем загремело – возможно, попал камень. В одном месте кожа сильно растрескалась. Том сунул пальцы в щель и двумя руками раскрыл мяч.

На ладонь ему выпал небольшой бумажный сверток в целлофане, скрепленный для верности двумя резинками. Это и был искомый продукт. Том понял это сразу, и его охватили такие эйфория и волнение, что задрожали руки. Неловкими пальцами он снял резинки и развернул бумажку.

Она была еще твердой и хрусткой, совсем новенькой. Напечатанные буквы были четкими и легко читались.

«1. Дж. Ч / ЛВ по-прежнему спорят относительно вмешательства БД в дела С. В будет действовать так же, как США. Пытаюсь получить подтверждение использования хим., но а) это ставит под сомнение Дж. Ч и б) это не предел для БД, как утверждается. Сведения о ССА противоречивы. БД был бы рад, если бы ЛВ вооружили их подпольно.

2. Асад Фарма Ви-Экс для AK перехвачено СОР. (Апрель.)

3. Новый источник BND[22] в Худа-Пар / Батман – заместитель председателя ХА.

4. Новые рапорты поступают из офиса мэра. Источник Дж. Ч. Не выяснен. Более подробная информация – позже.

5. Запас оружия для ССА по плану должен пересечь границу 5.2.13 в районе Джераблуса. КК, номер СМС в 4.30. По этому вопросу минимум информации.

6. Почему убрали СШ? Объяснение? Скомпрометирован ПУ? Предлагаю В вт 30 – пт 3 (подтверждение СМС)».

Александр Минасян очень хотел пить. Всего в трехстах метрах от дома Троцкого мужчина с лотком у обочины дороги продавал напитки. Минасян прислонил велосипед к садовой ограде и купил литровую бутылку холодной воды. На острове было все же очень жарко, несмотря на обилие деревьев и отсутствие транспорта. Он снял бейсбольную кепку и проглотил едва ли не пол-литра сразу, ни разу не оторвавшись от бутылки.

Этот небольшой перерыв в путешествии дал ему лишнюю возможность проверить, нет ли хвоста, а заодно и в очередной раз оценить преимущества местоположения тайника. К нему можно было подобраться тремя разными путями. Первый и самый очевидный – проходил через сад Ричардсов; хотя Минасян мог приблизиться к дому, только когда семья отсутствовала. Второй путь предполагал спуск к морю. Нужно было обойти дом Ричардсов с фасада и пробраться к дому Троцкого через пляж. Третий путь означал, что нужно проехать на велосипеде лишние полтора километра на запад, а затем вернуться по узенькой тропинке, которая шла прямо вдоль берега.

Из-за жары он выбрал маршрут номер два. Он пристегнет велосипед к лестнице, спустится на пляж, немножко поплавает, чтобы освежиться, а после купания вынет из тайника закладку.


Том вынул айфон, четыре раза сфотографировал листок бумаги, тут же послал фото на один из своих почтовых аккаунтов, а потом свистнул Мохсину, который все еще был на пляже.

Он быстро расшифровал все аббревиатуры Клекнера. Дж. Ч означало «Джим Чейтер», ЛВ – «Лэнгли, Виргиния», БД – разумеется, «Белый дом», а ССА – совершенно очевидно, Свободная сирийская армия. Оружие должен был перевезти грузовик Красного Креста, пересечение границы предполагалось в Джераблусе. СШ – Сесилия, ПУ – Пол. Еще Том решил, что ХА – это инициалы заместителя председателя Худа-Пар, курдской исламистской партии, главный офис которой был расположен в городке Батмане, примерно километрах в ста к востоку от Диярбакыра. В пункте 2 Клекнер предположил, что груз ви-экса[23], замаскированный под партию медикаментов под руководством режима Асада и предназначенный для Аль-Каиды, был перехвачен Службой общей разведки Иордании.

Пора было принимать решение. Должен ли он оставить послание на месте и тем самым пойти на риск, что оно попадет в руки куратора Абакуса? Сами сведения были не такими уж и сенсационными: Абакус не назвал никаких имен агентов ЦРУ или МИ-6 в Турции. Имя нового источника из мэрии было ему неизвестно. Что же касалось Лэнгли и Белого дома, то всем на свете давно уже было известно, что они не могут прийти к общему знаменателю относительно того, стоит ли вторгаться в Сирию. Точно так же, как и позиция Даунинг-стрит по вооружению противников режима Асада. И никто не верил, что Белый дом остановится перед применением химического оружия.

Единственным действительно тревожащим и рискованным моментом была предстоящая передача оружия представителям Свободной сирийской армии. Была указана дата пересечения границы в Джераблусе – 2 мая. То есть через три дня. Если Клекнер – агент Службы внешней разведки, то Москва обязательно передаст необходимые детали – номер грузовика Красного Креста – своему подшефному государству. Это приведет к арестам – и разумеется, к гибели тех, кого наняли для перегонки автомобиля американцы. Возможно, придется заплатить эту цену. Встревожить Чейтера означало бы предупредить его о предательстве Клекнера, но разыгрывать эту карту было пока рано.

Том услышал шаги – по выщербленной каменной лестнице Мохсин поднимался с пляжа. Он еще раз свистнул – чтобы Мохсин знал, что искать его надо в кухне, в последний раз взглянул на листок бумаги, завернул его в целлофан и скрепил резинками – все как было. Потом вложил трубочку в футбольный мяч. Осторожно, стараясь не разорвать свисавшую с полки паутину, Том выгнул руку и засунул мяч в канистру, в точно то же место и в таком же положении, как он лежал раньше.

– Вы что-то нашли?

В дверном проеме стоял Мохсин. Он купался прямо в шортах; теперь они, естественно, насквозь промокли, а его волосы прилипли к голове. Том яростно замахал рукой.

– Стой где стоишь. Ради бога, только не подходи сюда. – Мохсин обязательно закапал бы пол водой и оставил следы. – Где Абакус был вчера? Он ходил в Arada?

– Что?

К Мохсину частично вернулся его презрительный тон. Ему явно не понравился вопрос Тома.

– Я спросил, был ли Абакус в Arada…

– Я вас слышал.

Том выпрямился. Наконец-то он мог позволить своему раздражению и злости вырваться наружу.

– Джавад. У меня нет времени на твои штучки. О твоем отношении к субординации поговорим потом. Отвечай на вопрос. Это очень важно. Гребаное время – это важный фактор. Был Абакус вчера в чайной или не был?

По лицу Мохсина было видно, что тот обижен и уязвлен.

– Да, – ответил он, мрачно глядя на Тома, и смахнул капли соленой морской воды с еще мокрых рук.

– На нем был костюм? Галстук?

Том практически видел, как в голове Мохсина задвигались шестеренки. «Босс хочет знать, подавал ли Абакус сигнал, что он сделал закладку. Босс хочет знать, придет ли кто-нибудь забрать ее из тайника».

– Да. Я думаю, да.

– А куда он ходил вчера вечером? После работы?

– Не знаю, – признался Мохсин.

– Что значит – ты не знаешь.

– Мы его потеряли, сэр. Вчера он снова ушел от нас. Я думал, вам уже известно.

Том подошел к нему и буквально собственными руками развернул на сто восемьдесят градусов. Если позавчера Клекнер появлялся в чайной в костюме и при галстуке, чтобы дать сигнал – в тайнике есть информация, – то его куратор мог возникнуть здесь в любой момент. Если он уже заметил Тома в бывшей кухне, слышал их разговор, даже видел, как они направлялись к дому, – операцию по выявлению и аресту крота можно было считать проваленной, хотя она еще и не началась. Выпихивая Мохсина из дома, толкая его вниз по ступенькам, свистящим шепотом приказывая ему быстро собрать свои пожитки и взять рубашку, Том знал, что все это, возможно, уже бесполезно. Куратор Абакуса, вполне вероятно, уже набирает код отмены, а Клекнер на следующем же самолете улетает в Москву, и никто его больше никогда не увидит.

– Что происходит? – спросил Мохсин, когда Том, подталкивая его в спину, вел к самодельной бетонной гавани.

Они убрались из развалин так быстро, что Том даже не проверил, не осталось ли на полу следов воды, капель, которые щедро разбрызгивал вокруг себя Мохсин, потеков с его шорт. Оставалось только надеяться, что они быстро высохнут на жаре – хотя она уже и начала спадать. Дальше по берегу, метров через восемьдесят, как раз там, где была отмель, стоял дом. Несколько купающихся плавали и плескались в воде.

– Есть риск, что кто-то придет в развалины. В любую минуту. Я нашел тайник. И он был заряжен.

– Господи. – Мохсин торопливо напялил рубашку. – Хотите, чтобы я остался? Посмотрел, как и что?

Том подумал о такой возможности, но решил, что это будет слишком опасно. Откуда там можно «посмотреть, как и что»? С верхушки дерева? С лодки в открытом море? Нет. Место для тайника было выбрано с умом. Даже поставить камеру наблюдения было бы небезопасно.

– Нет. Забудь об этом, – ответил он, вынул сигарету и закурил. Они подошли к краю усыпанного галькой пляжа. – Нам просто нужно смотаться подальше отсюда как можно быстрее.


Александр Минасян вынырнул в семидесяти метрах от берега и громко фыркнул, изрыгая из носа морскую воду. Слегка шевеля руками, он внимательно оглядел и фасад дома Ричардсов, и руины дома Троцкого, большей частью скрытые густой порослью молодых стройных сосен. Он слышал, как где-то неподалеку играют дети, как рычит двигатель моторной лодки, как с шипением стекают с гальки волны. Он повернул голову в обратную сторону, туда, где простиралась гладь Мраморного моря, вплоть до самого Стамбула, и вспомнил свои долгие споры с Клекнером по поводу размещения тайника именно на Бююкада. Минасян доказывал свою точку зрения до хрипоты, но американец упорно стоял на своем. В конце концов он сумел убедить и своего куратора.

– Послушайте. Мэтт – мой друг. Он устраивает вечеринки, я часто у него ужинаю. Я могу пройти в дом Троцкого, оставить все, что мне надо оставить, и взять все, что вы сочтете нужным мне передать. И я вернусь обратно к Мэтту прежде, чем кто-то заметит мое отсутствие. Если кто-то застанет меня здесь, я скажу, что я историк и интересуюсь биографией Льва Бронштейна. Или это, или я хочу купить этот участок и построить на нем дом вроде того, что у Мэтта. Понимаете? А вы посылаете меня в какой-то парк в Стамбуле, где мне надо будет подозрительно петлять между домами и пять часов наматывать круги на машине, чтобы стряхнуть хвост. А потом оставить секретную информацию в каком-нибудь туалете. Я буду нервничать и дергаться. Я засыплюсь. А я не хочу засыпаться и не хочу, чтобы меня поймали, потому что я хочу помогать вам, ребята. Но мне будет трудно это делать, сидя на заднице в какой-нибудь тюрьме в Виргинии.

Итак, Служба внешней разведки позволила Райану Клекнеру сделать все так, как он хочет. Самое главное – агент, выполняя задание, должен чувствовать себя комфортно. И в безопасности. Для Минасяна было большим облегчением иметь дело с подготовленным офицером ЦРУ – хотя и с совсем небольшим опытом, – который знал, как уйти от слежки, и существенно уменьшал вероятность раскрытия. Кодак был агентом основательным и спокойным – иногда даже страшновато спокойным. Тем не менее Минасяну было известно, что Москва относится к нему с опасением, и он прекрасно понимал, что позиция американцев не всегда нравится его старшим коллегам. Например, он был убежден, что в обычных обстоятельствах никто не стал бы отдавать приказ убрать Сесилию Шандор. Это был очередной симптом московской паранойи относительно Кодака, желание защитить своего агента любой ценой. Если бы кто-нибудь учитывал его, Минасяна, мнение, он бы до конца стоял на том, чтобы Шандор и Люку Зигика оставили в живых.

Минасян развернулся и снова посмотрел на пляж. Он находился далеко от берега и опасался, что какой-нибудь корыстолюбивый местный житель утащит его полотенце или сумку. Двое мужчин – один белый, второй темнокожий турок – как раз уходили с пляжа по тропинке, что шла в обход. Трое ребятишек бежали за матерью – они тоже возвращались в город. День подходил к концу. Минасян взглянул на запад, на медленно опускающееся солнце. Пора было заканчивать с купанием и приступать к выполнению задачи. Он перевернулся на спину и поплыл назад, неторопливо подгребая руками. Высоко в небе, оставляя за собой белый след, летел самолет.

Глава 41

– И что, по-твоему, это означает?

– Разве это не очевидно? – возразил Том.

Он снова был в комнате для переговоров, все в той же промокшей от пота одежде, в которой ходил весь день, и разговаривал с Амелией. В Турции было половина одиннадцатого, в Воксхолле – половина девятого. Амелия смотрела на последнее предложение в послании Клекнера. Том отправил ей документ секретной телеграммой час назад.

«Почему убрали СШ? Объяснение? Скомпрометирован ПУ? Предлагаю В вт 30 – пт 3 (подтверждение СМС)».

– Явная связь с Сесилией Шандор, – сказал Том. – А ПУ – это Пол.

– Это я поняла, Том.

– Тогда какая часть фразы тебя смущает?

Они разговаривали уже час, и терпение Тома было на пределе. Он ничего не ел с самого завтрака, Рэйчел не ответила, когда он позвонил ей с парома, а в переговорной было так дьявольски холодно, что ему пришлось позаимствовать из шкафчика в канцелярии, где хранились забытые вещи, чужое пальто. Оно было на несколько размеров меньше и немилосердно жало во всех местах. Он собирался прямо с острова отправиться в аэропорт имени Сабихи Гёкчен и сесть на последний самолет до Лондона, но найденный тайник, доказательство предательства Клекнера – и возможная вовлеченность в дело Пола, – все это было слишком важно. Так что вместо аэропорта Том выдернул Амелию со встречи в Уайтхолле, и она помчалась на Воксхолл-Кросс, чтобы поговорить с ним в безопасности.

– Меня ничего не смущает, – парировала она именно таким тоном, как Том и ожидал. В ее голосе появились нотки раздраженного высокомерия – точно такие же, как у Клэр перед тем, как они начинали ссориться. – Я просто хочу узнать – что, по-твоему, это означает. Что такое «раскрыт»? Что он имел в виду под этим словом? Пол был агентом или простофилей? И почему Клекнеру не все равно?

– Почему ему не все равно? – Том вдруг ярчайшим образом представил свою жизнь в качестве главы отделения в Анкаре. Уже сейчас он знал, что возненавидит эти бесконечные разговоры с Лондоном. Рэйчел, разумеется, его бросит и будет трахаться с каким-нибудь горячим тридцатилетним красавчиком в роскошных апартаментах в Шордитч, пока он, Том, будет заглушать боль утраты работой, полностью отдавая себя поиску и вербовке новых агентов – все что угодно, лишь бы ее забыть. За последние несколько недель эта наглухо запечатанная комната для секретных переговоров стала представляться ему камерой с мягкими стенками, ледяной утробой, где он чувствовал себя узником под абсолютным контролем. Господи, было бы куда лучше, если бы он работал в Лондоне и разговаривал с шефом лицом к лицу каждый день, а потом возвращался домой, в свою квартиру, где ждали его книги, его картины и его кровать, согретая спящей Рэйчел. – Ему не все равно, потому что убийство Шандор было ошибкой. Оно привлекает внимание к его делам. Кто-то узнаёт, что Сесилия встречалась с Полом, настораживается и начинает задавать вопросы.

– Ну естественно.

Том услышал позвякивание ложечки о чашку – как будто кто-то за столом подал сигнал, что сейчас будет произносить речь. Амелия, наверное, пила кофе в своем кабинете. Эспрессо, приготовленный ее новой кофемашиной.

– С Полом мы по-прежнему на том же месте, где и были, – сказал Том. – Или он знал, что Шандор – агент Службы внешней разведки, и потому намеренно помогал что Клекнер был в курсе этой операции русских. Предположим, Минасян управлял ими обоими – агентом из ЦРУ и агентом из МИ-6. Может быть и так, что он позволил им знать друг о друге. Это ведь так рискованно. Удваивает шансы на провал – если поймают одного из них, он может выдать другого.

– Именно. – Амелия, как ему показалось, была довольна, что они мыслят одинаково. – Хотя мы с тобой оба пришли к выводу, что конспирация в данной операции представляется по меньшей мере эксцентричной.

– Да, мы пришли к такому выводу.

Том застегнул пальто до самого ворота и откусил кусочек сдобного печенья. Это была единственная еда, которая попала ему в рот с самого утра, не считая горсти леденцов, которые он зацепил из вазочки у входа в консульство.

– Том?

– Да?

– Со всем этим мне надо идти к Кузенам.

Именно этого он от нее и ожидал. Крот из Службы внешней разведки в рядах ЦРУ – это само по себе было катастрофой. Кроме того, обнаружили утечку и нашли ее источник британцы; Лэнгли было от чего прийти в смущение. И они бы оставались в долгу перед Лондоном еще долгие годы. И тем не менее Том воспротивился этой идее.

– А вот этого мы делать не должны. Пока.

– Почему?

– Потому что они постараются свалить большую часть вины на Пола. Скажут, что самые оглушительные провалы – по Хичкоку, по Эйнштейну – произошли из-за него, то есть с нашей стороны. Сначала мы должны снять с Пола подозрения, выяснить точно, что за отношения связывали его с Шандор и Минасяном.

– У нас нет на это времени, – не согласилась Амелия. – Американцы должны все узнать. Надо сказать Джиму Чейтеру.

– Все в свое время. Клекнер ведь собирается в Великобританию, так?

– Да.

– Тогда вызови меня в Лондон. Со вторника по пятницу он будет на нашей территории, мы знаем, что сможем контролировать его. Позволь мне перевести операцию из Стамбула в Лондон. Пусть моя команда побывает дома, пусть за Клекнером походят свежие ноги и посмотрят свежие глаза. Он хочет обсудить убийство Шандор. Таким образом, он приведет нас к своему куратору.

– А если мы его потеряем? Если он нас стряхнет?

– Значит, мы его потеряем.

Том понимал, что нужен Амелии в Стамбуле. Станция должна была попытаться установить камеры рядом с тайником; удостовериться, каким образом Клекнер подает сигнал Минасяну; придумать, как разместить на Бююкада команду наружки «длительного действия», и заранее, так, чтобы они могли накрыть Абакуса во время его следующего визита. Том хотел предложить МИ-5 взять тайник под контроль и подменить закладку Клекнера фальшивкой, передав информацию, от которой Москва встанет на голову. Но Лондон означал Рэйчел. Том хотел побыть с ней, даже пусть всего пару дней, пока в городе будет Райан Клекнер. Пора было проследить за американцем до того момента, как он наконец-то встретится с куратором. Но также пора снова разжечь костер в их отношениях. По мнению Тома – самое время.

– Тебе нет нужды приезжать сюда, Том.

Он услышал как будто бы сожаление, словно Амелии не хотелось, чтобы он тратил силы зря и мотался туда-сюда.

– Ну разумеется, нужда есть. Мы поговорим с глазу на глаз, обсудим все детали, подготовимся к приезду дорогого Райана. Если я завтра сяду на ранний рейс British Airlines, то мы увидимся за обедом.

– Как насчет конвоя Красного Креста?

– А что с ним?

– Мы позволим русским проинформировать Асада? Ты считаешь, надо это сделать? – Амелия произнесла это так, как будто хотела проверить Тома на предмет моральных убеждений. – По конвою будет нанесен удар, все раскроется, Джим узнает, что мы были в курсе, и вряд ли останется очень доволен.

– С каких это пор ты так беспокоишься о Джиме Чейтере?

Выпад был удачный – удачнее, чем Том рассчитывал.

Он тоже словно ставил под сомнение лояльность Амелии.

– Справедливо, – признала она с подходящим оттенком презрения к человеку, который почти разрушил карьеру Тома. – В любом случае я не хочу, чтобы сирийцы арестовали или расстреляли команду Красного Креста, когда им все станет известно – притом что мы могли бы их спасти.

Интересно, какого ответа Амелия ждет от него теперь, подумал Том. Естественно, она понимает, что означает отложенный разговор с Лэнгли.

– Я тоже этого не хочу, – сказал он. – Но у нас нет другого выбора. Иди расскажи Джиму, и он спросит, как мы узнали о том, что сверхсекретное американское оружие должно очень скоро перейти в руки Свободной сирийской армии. Предупреди водителя – и русские мигом узнают, что материалы Клекнера были засвечены.

– Так что – сопутствующие потери? – медленно произнесла Амелия. Как будто хотела, чтобы Том взял всю ответственность на себя.

– Сопутствующие потери, – ответил он.

Глава 42

Двенадцать часов спустя Том приземлился в Лондоне.

Из нереально шумного потного Стамбула он перенесся в город вечного дождя. Возвращение домой всегда означало одно и то же: аэропорт Хитроу, серенькое хмурое небо, состоящий из жира и мускулов детина-водитель черного булькающего кеба, обязательно болельщик команды Crystal Palace, постепенное привыкание (было в этом даже что-то успокаивающее) к крошечным размерам, мусору и тусклому свету Англии. Рэйчел, которая напрочь исчезла из жизни Тома на целых три дня, вдруг проявилась опять как ни в чем не бывало. Пока он ехал по М4, на него без перерыва сыпались эсэмэски с обычными уже шуточками насчет его возраста и требование поужинать вместе сегодня вечером.

«У меня дома. Готовить буду я. Не забудь свои ходунки, старикашка».

Как оказалось, улетая на Хиос, Том забыл выбросить мусор. Когда он открыл дверь своей квартиры, в лицо ему ударила струя удушающей вони, почти запах разложившегося трупа. Он распахнул все окна и, прыгая через две ступеньки, выволок мешок на улицу и бросил в бак. Потом он просмотрел почту, принял душ, переоделся и вскоре после часа дня сел в кеб до Бэйсуотер.

Амелия ждала его в одной из кафешек сети Costa Coffee в северной части торгового центра Whiteleys. Вместе они дошли до офиса несуществующей компании по заказу одежды по каталогам на Редан-Плейс. Именно здесь два года назад Том сообщил Амелии о заговоре с целью похитить ее сына. Этот разговор он вспоминал как один из их самых тяжелых и изматывающих, но Амелия, пока они поднимались на лифте на четвертый этаж, выглядела вполне спокойно. Казалось, все неприятные воспоминания, связанные с тем днем, счастливо стерлись из ее памяти. Забавно, но при этом одета она была почти в точности так же, как тогда: юбка и темно-синий жакет, белая блузка и золотое ожерелье. Как заметил Том, то самое, что она надевала на похороны, – и то самое, что было на ней на фотографии, которую Уоллингер хранил в книге у своей кровати. Отчего-то это его подбодрило. Выбор Амелии показался ему символичным – как будто он предполагал, что она не сомневается в невиновности Пола.

– Это место теперь находится в собственности конторы?

Амелия настучала код, отключила сигнализацию и открыла дверь.

– Снимаем, – коротко бросила она и поставила сумку прямо на пол. Затем прошла в кухню в дальнем конце помещения. – Хочешь чаю?

– Спасибо, не надо.

За то время, что Том здесь не был, офис изменился. Раньше он представлял собой открытое пространство, где стояли столы с компьютерами и недопитыми чашками кофе и бесконечные кронштейны с вешалками. Теперь помещение было разделено на шесть отдельных секций с коридором посередине. Том видел, как Амелия в кухне наливает воду в чайник. Раньше там стоял красный диван. Теперь его не было.

– Тут вообще работают? – поинтересовался Том и тоже пошел на кухню.

– Уже почти да. – Амелия повернулась к нему. – Я думаю, что отсюда мы можем наблюдать за нашим другом. Команда прибывает в три, чтобы все организовать и подготовить. Твое мнение?

– Звучит неплохо. – Том был впечатлен тем, как быстро Амелия уладила все с визитом Клекнера в Лондон.

– Обрати внимание на его маршрут, – сказала Амелия и вручила ему какие-то бумаги. Пока закипал чайник, Том успел их проглядеть. Три листа, где были перечислены все грядущие передвижения Абакуса. Все детали. Время авиарейсов, названия отелей, деловые встречи, ланчи, ужины. Полная информация была собрана за двадцать четыре часа.

– Быстро, – присвистнул Том. – И кто это сделал? Эльза?

Выяснилось, что Клекнер позвонил Джиму Чейтеру из Бурсы и попросил небольшой отпуск. Звонок перехватили в Челтнеме. Чейтер согласился, и весь вечер Клекнер провел у себя в квартире в Стамбуле, планируя поездку. Эльза наблюдала за его электронной почтой и переводами по кредитным картам, а Центр правительственной связи прослушивал телефоны.

– Он решил остановиться в Rembrandt? – Том попытался вспомнить, где жил Клекнер во время своих предыдущих наездов в столицу. Кажется, ночевал он у двух или трех разных девушек – насчет количества Том не был уверен, но в отеле – никогда. – Почему он не попросился пожить в одной из квартир консульства? Ему что, и в голову не пришло?

– Он пытался. – Амелия поискала в шкафчике кружку, нашла одну и поставила ее на стол. При этом она пробормотала что-то о «свежем молоке». Том неожиданно вспомнил, как Рэйчел потянулась за банкой с чаем, тогда, на кухне, в доме на побережье. Это была мгновенная вспышка в мозгу. – Дело в том, что в городе сейчас находится делегация, – продолжила Амелия. – Все квартиры заняты. Что здорово облегчило нам жизнь.

Том подумал, можно ли сейчас закурить в этом временном офисе, или это будет нарушением закона.

– Может быть, это… дымовая завеса. Он остановится где-нибудь еще, а в отеле даже не зарегистрируется.

Амелия обернулась и немного поколебалась, прежде чем ответить.

– Возможно, – наконец сказала она. – Но на всякий случай я все же послала в Rembrandt команду. Они прибудут завтра утром, во главе с Хэролдом. И займут два номера. Если Райану чем-нибудь не понравится первый, его переведут во второй. Так или иначе, мы будем его видеть и слышать.

Том снова подивился, с какой скоростью Амелия организовала операцию.

– Rembrandt же находится в Найтсбридже, так?

– Все верно, да, – ответила она, наливая в кружку воду.

– Интересно, читал ли Райан «Секретного пилигрима» Ле Карре.

Амелия озадаченно нахмурилась. Том вошел в кухню и налил себе в чашку воды из кулера, который стоял рядом с окном.

– Harrods[24], – сказал он. – Лучшее место во всей Европе, чтобы уйти от слежки. Если парень с подготовкой Клекнера туда зайдет, наши люди потеряют его меньше, чем через пять минут. Столько закоулков, столько комнат, спрятанных внутри других комнат. Это настоящий лабиринт.

– Пустыня зеркал, – медленно произнесла Амелия.

Том видел, что она пытается прикинуть свои возможности в данной ситуации. Как ей собрать команду, достаточную для того, чтобы наводнить целый универмаг, если Клекнер и вправду решит туда отправиться? Понадобится не меньше двадцати человек наружки, на полный день работы и на все пять дней визита Клекнера. Намного больше, чем она может попросить у боящихся всякого риска бюрократов из МИ-5. Том сжалился.

– Позволь мне об этом побеспокоиться. С таким же успехом он может пойти в любой другой крупный лондонский универмаг или музей. – Амелия вытащила из кружки пакетик с чаем и выкинула его в мусорное ведро с педалью. – Просто расскажи мне о его женщинах, – предложил Том, отхлебнув воды из чашки.

У Амелии сделалось озабоченное лицо.

– А что такое с его женщинами, Томас?

– Эльза смотрела его профиль на «Фейсбуке»? Нет ли там упоминания о девушке, которая ему нравится и с которой он спал в свой прошлый приезд в Лондон? – Он попытался вспомнить ее имя. Фото профиля так и стояло у него перед глазами – у девчонки почти полностью была выбрита левая половина головы, но вот имя… Она и Клекнер пообещали друг другу непременно встретиться еще раз, когда он снова будет в городе. – Нам нужно взять под надзор ее квартиру. Ее и любой другой женщины, с кем Райан говорил об этой поездке. У него есть привычка заранее назначать свидания, выходы в свет, даже быстрый секс. Что-нибудь такое она нашла?

– Быстрый секс? – переспросила Амелия тоном шокированной тетушки, вечной старой девы. – Надо будет это проверить. Насколько мне известно, у Райана были планы только навестить своих старых друзей из Джорджтауна.


Том вышел из офиса в начале четвертого. Он купил продукты в Whiteleys, потом еще взял деликатесов из Waitrose на Порчестер-Роуд и ровно в шесть, как полагается, выпил привычную пинту лагера в Ladbroke Arms. Барменша Кейти едва ли не упала ему в объятия, как жена моряка, который долго был в плавании и вот наконец-то сошел на берег. Том принимал во внимание, что это будет первый раз, когда они с Рэйчел (в новом качестве) встретятся на родине. Он ожидал, что в Лондоне она будет более сдержанной и отстраненной, условно говоря, наденет на себя броню, чтобы защититься от чрезмерной привязанности, сберечь свое сердце. Возможно, они оба убедятся, что нечто неопределимое и восхитительное, произошедшее с ними несколько недель назад, – всего лишь головокружительное влечение, курортный роман.

Но как только он вошел в ее квартиру, все вернулось в тот же миг. Они целовались, срывали друг с друга одежду, спотыкаясь, торопились в спальню. Рэйчел была точно такой же, какой он ее и запомнил: опьяняющий запах духов, дурманящие поцелуи, знакомые его ладоням формы ее роскошного тела, ее тяжесть на нем, это странное ощущение – как будто он рассказывал ей о силе своих чувств, не произнося при этом ни слова. Его желание было не просто мощным, в нем присутствовало безумие, дикое неистовство, и он не мог, да и не хотел его сдерживать. Рэйчел отвечала ему с не меньшей страстью и нежностью, что приводило его совсем уж в неземное состояние. Такого он не испытывал практически никогда. Томас Келл видел насилие и отвратительную жестокость, хитрость и искусный обман. Он видел, как убивают людей, как распадаются семьи, как из-за жадности и лжи разрушаются карьеры. Никоим образом он не был сентиментальным и давно уже не имел иллюзий насчет истинных мотивов поведения людей или границ, до которых может дойти человеческая жестокость. Много лет он был женат на Клэр. И несмотря на то что их отношения постоянно подвергались болезненным ударам – Клэр ему изменяла, – Том все же испытывал к своей жене глубокую привязанность. Но ни разу за все свои сорок четыре года он не знал такого смятения, возбуждения, дурмана, такой… благодати, иного слова он подобрать не мог, как рядом с Рэйчел.

Так же как в Стамбуле две недели назад, на закате они оделись и вышли в город, на поиски ресторана, где можно было бы поужинать. («Я наврала насчет того, что приготовлю ужин сама, – нахально призналась Рэйчел. – Мне просто хотелось забраться тебе в штаны».) Они обсудили ее новую работу, проблемы с соседями, семейный отпуск, который Джозефин запланировала на август. Только в конце ужина Том осмелился заговорить о своем предполагаемом назначении главой станции в Анкаре. Они перешли уже ко второй бутылке вина, и ему почему-то показалось нечестным не рассказать об этом.

– Мне предложили постоянную работу в Турции.

– Это замечательно, – сказала Рэйчел. – Должно быть, ты очень рад.

Часть его хотела бы услышать хотя бы намек на разочарование в ее голосе.

– Я пока еще не согласился, – быстро добавил он. – Многое зависит от операции, над которой я сейчас работаю.

Рэйчел опустила глаза. Они оба знали, что Тому не позволено откровенно говорить о работе. Понимая это и ощущая нежелание Рэйчел обсуждать эту тему дальше, Том тем не менее продолжил:

– Это пост твоего отца.

Рэйчел все еще смотрела в стол.

– Что ты об этом думаешь?

Теперь он точно видел, что зашел слишком далеко. Весь ресторан был заполнен парочками, и семьями, и компаниями друзей, и никто из них, казалось, не разговаривал друг с другом. Это было одно из самых любимых заведений Рэйчел, с тайской кухней. Тихонько звучала ненавязчивая музыка, какие-то приятные дудочки, но сейчас она была все равно что звук ногтей, царапающих школьную доску.

– Рэйчел?

– Что?

Снова эта внезапная, яростная вспышка гнева – как в их первую встречу в Стамбуле. Ее лицо превратилось в мрачную, разочарованную маску. Но в этот раз Том знал, что она не пьяна. Видимо, он задел в ней какую-то чувствительную струну, раздражение и печаль, и в результате ее настроение кардинально изменилось.

– Извини, – покаянно произнес Том. – Это было очень глупо с моей стороны. Поговорим об этом в другой раз.

Однако Рэйчел продолжала упрямо молчать. Том постарался завести разговор о книге, которую они оба недавно прочитали, но неприятная атмосфера не рассеялась. Она искрила и потрескивала, как статическое электричество. Рэйчел не отвечала. Том тоже не мог побороть раздражение: как легко пропала романтика вечера! Куда только делись легкость и понимание. Может быть, несмотря на секс и разговоры и тысячи имейлов, они всегда останутся друг для друга относительными незнакомцами? Чужими, в общем, людьми?

– Давай не так, – вдруг попросил он. – Пусть все будет не так. Прости меня. Я вел себя как бесчувственный идиот. Не надо было поднимать эту тему.

– Да ладно, забудь, – вяло отреагировала она.

Но вечер, несомненно, был окончен. Они еще долго сидели молча под напевы дудочек и арфы. Рэйчел со скучным и угрюмым лицом смотрела в сторону. Том, разочарованный и разозленный, понял, что изменить ее расположение духа он не в силах. Наконец Рэйчел встала и отправилась в туалет, а Том расплатился по счету. Через пять минут они вышли из ресторана на серую, мокрую, плохо освещенную, замусоренную ист-эндскую улицу.

– Я думаю, будет лучше, если ты поедешь к себе, – обернувшись, сухо сказала Рэйчел.

Внутри у него взметнулся гнев, однако Том ничего не ответил. Сзади, из ресторана, все еще доносилось пение дудочек. Он развернулся и пошел прочь. Романтик в его душе был удручен и раздавлен, а человек разумный и опытный, другая его часть, страшно злился на Рэйчел за то, что она отреагировала на его слова слишком остро. Том проклинал себя за то, что завел разговор о назначении в Анкару, но Рэйчел он проклинал еще больше – за нетерпимость, непонимание и дурной характер. Могла бы просто пропустить его замечание мимо ушей, если уж оно так ей не понравилось.

Он ни разу не обернулся. А когда у него в кармане завибрировал телефон, не ответил на звонок и даже не посмотрел на экран. Вместо этого закурил сигарету, дошел до станции метро, вместе с толпой на платформе дождался последнего на сегодня поезда Центральной линии и в тишине вернулся в Западный Лондон. Выйдя через полчаса на станции «Холланд-Парк», Том увидел, что Рэйчел звонила ему два раза, а потом прислала СМС с единственным вопросительным знаком. Он опять не ответил. На Холланд-Парк-авеню мимо него рука об руку прошли мужчина и женщина; Том как раз вытащил из кармана пачку Winston. Мужчина попросил у него закурить, и Том молча протянул ему сигарету и поднес к ней зажигалку. Тот рассыпался в благодарностях. В воздухе отчего-то стоял запах собачьего дерьма: то ли оно прилипло к подошве одного из этой парочки, или здесь просто так воняло. Том пошел на восток. Домой он пока не собирался. Его вдруг охватило нетерпеливое желание заняться работой. Несколько оживленный сигаретой, он подозвал такси и меньше чем через пять минут был уже на Редан-Плейс.

Охранника внизу не было. Том открыл дверь ключом – вернее, это был брелок, отключающий сигнализацию, как у автомобилей, и добрался на лифте до четвертого этажа. Дверь в офис была открыта нараспашку, да еще и подперта горой коробок внушительных размеров. В одной из комнат где-то в середине коридора, самой большой, горел тусклый свет и двигалась чья-то тень.

– Эй! – позвал Том. – Есть кто дома?

Тень замерла. Том услышал неразборчивое «Что еще такое?», и в коридор высунулась голова Хэролда Мобрэя. Он щурился, пытаясь разглядеть, кто стоит у входа, – словно холостяк, который заглядывает в духовку проверить, разогрелся ли готовый обед.

– Это вы, босс? Что вы здесь делаете в такое дикое время?

Мобрэй отвечал за техническую сторону операции двухлетней давности, когда они освобождали из заложников сына Амелии. Прекрасный специалист по микрофонам и миниатюрным камерам – и человек с прекрасным чувством юмора, чьи шутки не раз помогали разрядить атмосферу.

– Я как раз собирался задать тебе тот же самый вопрос, – возразил Том. – Рад тебя видеть.

Он и сам удивился тому факту, насколько это было правдой. Тому было действительно более чем приятно снова встретиться со старым знакомым. Они пожали друг другу руки.

– Так что у нас на повестке дня на этот раз? – поинтересовался Хэролд. – У Амелии объявилась незаконная дочь, только она пока еще об этом не знает? На нашем прошлом представлении я чувствовал себя так, словно мы исполняем Mamma Mia.

Том засмеялся. Теперь он уже жалел, что не ответил на звонок Рэйчел и не перезвонил ей сам (упертый дурак!), но старательно подавлял в себе это ощущение.

– Кузен, о котором мы очень беспокоимся. Райан Клекнер. В данный момент работает в Стамбуле. Он проведет в Лондоне пять дней и в один из них собирается устроить очень важную встречу, которую крайне хотел бы сохранить в тайне.

Хэролд кивнул. Том вернулся к двери и включил в офисе верхний свет. Хэролд подтвердил, что он вполне доволен оснащением двух номеров в отеле Rembrandt. Том еще раньше раздобыл имена женщин Клекнера из «Фейсбука» и попросил Хэролда поставить их квартиры на прослушку. Камеры там ему были не нужны. Ужин с друзьями из Джорджтауна был запланирован на среду, в ресторане Galvin на Бейкер-стрит. Они коротко обсудили, не стоит ли прицепить жучка под стол, но решили, что особого смысла в этом нет. Лучше уж ждать Клекнера в такси – подгадать время к его выходу.

– Но это больше работа Дэнни, так? – Мобрэй имел в виду Дэнни Олдрича, еще одного ветерана операции 2011 года. Дэнни должен был возглавить команду наружников в отсутствие Джавада Мохсина.

– Верно, – подтвердил Том. – В какой-то момент Клекнер попытается исчезнуть. – Они оба с удовольствием курили, распахнув настежь все окна. – Для того чтобы его вести, у нас будет всего семь человек. Максимум восемь. В идеале я бы хотел на него что-нибудь нацепить – жучка или маячок.

– Да, Амелия упоминала об этом.

– Да? – удивился Том.

Хэролд посмотрел на него так, словно Том его перебил. Вообще у Тома сложилось впечатление, что Мобрэй что-то скрывает. Он вспомнил свои разговоры с Амелией из Стамбула: неясное ощущение, будто несколько операций проводятся параллельно, а он знает лишь об одной. Что от него утаивают некую секретную информацию.

– Что ты имеешь в виду? – спросил он и затушил окурок.

Хэролд повернулся и вышел обратно в коридор. Вслед за ним Том пробрался в комнату, где Хэролд устанавливал мониторы камер наблюдения из отеля.

– Ну, вы знаете, – ответил Хэролд. Лица его Том не видел. – Обычные штуки. Последние достижения техники, все, что можно достать, чтобы поставить на объект свои глаза и уши.

– А что мы можем достать?

Хэролд, как будто оправившись от смущения, одарил Тома своей фирменной ухмылкой.

– Я работаю над этим, командир, – сказал он. – Работаю изо всех сил.

Глава 43

В Стамбуле, в аэропорту имени Ататюрка, Райан Клекнер взошел на борт самолета компании Turkish Airlines, рейс номер ТК1986, ровно в 17:30, во вторник 30 апреля. В пятнадцати рядах позади него Джавад Мохсин устроился у окна, засунул во внутренний карман пиджака свой пакистанский паспорт, надул специальную подушку для путешествий и провалился в сон. Через пять часов, учитывая задержку в воздухе, Мохсин издалека наблюдал, как Абакус предъявил свой дипломатический паспорт в терминале номер 3, избежав, таким образом, длинной, извивающейся, как змея, очереди, которая задержала бы его минимум минут на сорок пять. Мохсин позвонил второму сотруднику наружки, который уже ждал в отделении получения багажа, и подтвердил описание одежды Клекнера: белые кеды «Конверс», голубые джинсы, белая рубашка и черный свитер с V-образным вырезом горловины. Он не забыл описать и его чемодан – черный, пластиковый, на колесиках, с почти облупившейся наклейкой – эмблемой группы Rolling Stones (их знаменитые губы) на левом боку, а также кожаную сумку на ремне, с которой объект практически не расставался. Задержки с багажом у Абакуса не было, и потому он мог свободно передвигаться по зданию терминала уже минуты через три.

Второй сотрудник – вернее, сотрудница, в команде ее знали как Кэрол – подобрала Абакуса, когда он вошел в отделение получения багажа и позвонила на Редан-Плейс на увидела, как объект покупает в автомате на углу сим-карту.

– Какого оператора? – спросил Том. Он сидел в самой маленькой из шести комнат; именно ее он избрал своим личным кабинетом. Новая симка – это было вполне предсказуемо, однако обещало потенциальную головную боль для Эльзы и ЦПС.

– Трудно сказать. Вроде выглядит как Lebara.

– Он вставил ее в «блэкберри»?

– Пока нет. Ответ отрицательный.

Кэрол проводила Абакуса до автоматических дверей отделения таможни и передала третьему наружнику – Джезу, который стоял в толпе водителей такси в зале прибытия. На нем был дешевый черный костюм, а в руках он держал табличку, на которой зеленым маркером было написано «Керин О’Коннор». Незаметно опустив ее, Джез развернулся и последовал за Абакусом на расстоянии пяти метров, в то время как Кэрол прошла вперед и заняла стратегическую позицию на платформе «Хитроу Экспресс», на случай если Клекнер решит добираться до города поездом.

Однако Абакус выбрал кеб. Джез послал СМС с номером водителю автомобиля МИ-6, который болтался в районе перекрестка на Парквэй, откуда можно было выехать на М4. С Джезом где-то позади, водитель срисовал кеб Абакуса на светофоре метрах в трехстах от выезда на шоссе. Обе машины проводили объект в центр Лондона и удостоверились, что он высадился у входа в Rembrandt Hotel. Кэрол на «Хитроу Экспресс» вернулась на вокзал Пэддингтон, а оттуда направилась в ресторан в Найтсбридже, ожидая дальнейших инструкций от Тома. Джез припарковался позади отеля, надеясь, что, если повезет, ему удастся немного поспать. Второго водителя отозвали для другой работы. Джавад Мохсин отправился домой, к жене, которую он не видел уже больше шести недель.


Каждая подробность прибытия Клекнера на территорию Великобритании «в прямом эфире» передавалась на Редан-Плейс. Как только Абакус сел в кеб, Том позвонил Дэнни Олдричу, который находился в номере в Rembrandt Hotel. Хэролд подключил камеры наблюдения отеля к лэптопу Дэнни, так что он видел коридор возле номера Клекнера, а также холл, главный вход и два боковых. Если бы Клекнер зарегистрировался в отеле, а сам улизнул куда-то еще, Олдрич присоединился бы к команде наружного наблюдения. Если бы тот заказал еду в номер и отправился спать, большинству из них выпала бы возможность отправиться в кровать пораньше.

Как выяснилось, Амелия оказалась права: Клекнер захотел поменять номер. Получив 316-ю комнату, которую накануне долго начиняли всеми возможными видами оборудования, проклятый американец мельком оглядел ее, вернулся на ресепшен и потребовал номер получше. Женщина-офицер – стажерка из Австралии, игравшая, с ведения менеджера отеля, роль регистратора, – отреагировала быстро и спокойно. Она улыбнулась и, чтобы заманить его, пообещала Клекнеру «прекрасный вид на Найтсбридж». Таким образом Абакуса препроводили в номер на верхнем этаже, который тоже был обильно снабжен микрофонами и камерами.

Том задумался о том, что заставило Клекнера поменять номер. Действительно ли он хотел что-то получше или беспокоился о том, что за ним могут следить? И если дело было именно в этом, была ли это обыкновенная предосторожность с его стороны, или Абакус становился все подозрительнее и подозрительнее?

– Мы должны сохранять спокойствие, – сказал он Амелии по телефону после десяти вечера.

– Должны, Том. Еще как должны, – согласилась она и объявила, что идет спать.

Однако ночь выдалась долгой. Клекнер принял душ, заказал в номер клубный сэндвич, переоделся в свежую рубашку и джинсы и вышел «в ночь» на поиски приключений. Джез, которому удалось подремать, но совсем немного, был разбужен звонком Тома; ему было приказано петлять вокруг Абакуса на автомобиле, пока Олдрич, Кэрол и еще двое сотрудников на своих двоих последовали за Клекнером в Кенсингтон.

Как вскоре стало известно, Клекнер назначил свидание девушке-ливийке в баре Eclipse на Уолтон-стрит. Самая молодая из команды, Люси, прибыла туда всего десять минут спустя. Однако активные знаки внимания со стороны двух бизнесменов из Дубая помешали ей сфотографировать подружку Клекнера. Она позвонила Тому из бара.

– Ей примерно двадцать пять. – Было так шумно, что он почти не слышал, что Люси говорит. – Он вроде называл ее Зена. Ведут себя очень откровенно. Или встречались раньше, или она ему точно пообещала, что будет секс.

– Почему мы ничего о ней не знаем? – спросил Том у Эльзы, одновременно набирая СМС Олдричу, с инструкцией оставаться на Уолтон-стрит. Он давно уже не слышал такого построения фразы – «пообещала, что будет секс». – Кто такая эта Зена?

Эльза пожала плечами.

– Может, новая симка? – предположила она.

Том попросил, чтобы одну из разделяющих стен в офисе разобрали – так чтобы в общем пространстве могло уместиться больше членов команды. Из магазина на Вестборн-Гроув привезли еще один дополнительный диван. Сейчас Эльза лежала на нем и смотрела в потолок, уставшая и слегка раздраженная.

– Разве не для этого люди имеют электронную почту, посещают сайты, заводят новые IP – не ради контактов?

– Правильно. Но нам все же нужно добраться до этой симки.

Клекнер провел в Eclipse еще час и ушел с Зеной, когда бар закрылся. Люси позволила дубайским бизнесменам оплатить свой счет и вышла вместе с ними. Таким образом Клекнер – если он ее заметил – подумал бы, что она пришла в бар, чтобы подцепить мужчину, и не заподозрил бы ее в слежке. Однако, завернув за угол, она быстро избавилась от ухажеров и вернулась домой. Участвовать в операции она больше не могла – слишком сильно засветилась. Клекнер мог узнать ее – «повторяющиеся лица», – если бы она и дальше оставалась в команде наружки.

Тем временем Олдрич позаимствовал у секретной службы фальшивый черный кеб и проводил Клекнера и Зену до ночного клуба в конце Кенсингтон-Хай-стрит. Люси из игры вышла, и теперь у них оставалось всего лишь пять человек, и Том не мог рисковать, посылая в клуб еще одного человека. Кроме того, у него было предчувствие, что Клекнер как следует подпоит девушку, вытащит ее на танцпол, они всласть повеселятся, а потом он отвезет ее к себе в отель. Это было в духе его привычного стамбульского образа действий; и крайне маловероятно, что Клекнер, когда соблазнение девушки находится в самом разгаре и ему предстоит отличный секс на одну ночь, вдруг соскочит и помчится встречаться с Минасяном.

Так оно и вышло. Вскоре после трех Том получил сообщение от девушки-регистратора с подтверждением, что Абакус «вернулся в номер с женщиной, внешность близкая к арабской, возраст около двадцати пяти. Оба пьяны и флиртуют». Включив камеры наблюдения, Хэролд и Том увидели, что Зена быстро чистит зубы в ванной, в то время как Клекнер, без рубашки, ищет в мини-баре шампанское. Покрывало на кровати было смято – значит, парочка уже успела поцеловаться.

– Везучий ублюдок, – пробормотал Хэролд. – Чего бы я только не отдал, чтобы мне снова было двадцать девять.

– Уверен, многие женщины думают точно так же, – подколол Том. – Взять хотя бы Зену. Если бы сегодня вечером у нее был выбор между тобой и Райаном и ты бы тоже жил в этом отеле… ну…

– У нас что, соревнования? В конце концов, у нее тоже есть человеческие слабости.

Хэролд выключил микрофоны в ванной. В комнате работал телевизор; он был настроен на какой-то музыкальный канал. Том никак не мог узнать песню, которая сейчас звучала.

– Может, оставим их поиграть вдвоем? – предложил он. Ему вспомнилась их первая ночь с Рэйчел в отеле Londra.

– Хорошая идея, – согласился Хэролд, и они перебрались в другую комнату.

Глава 44

Зена ушла без малого в семь. Клекнер, который только притворялся, что спит, тут же вскочил, взглянул на часы и отправился в ванную. Выйдя оттуда, он лег на пол и пятьдесят раз быстро отжался. За этим последовала серия упражнений для пресса и укрепления мышц ног, для чего ему пришлось сесть и прислониться к стене. Все это Том наблюдал еще в Стамбуле, но Хэролд видел ежедневный ритуал красоты Абакуса в первый раз.

– Я чувствовал, что забыл что-то сделать, когда проснулся сегодня утром, – пожаловался он.

– Я тоже, – согласился Том. Ему удалось поспать часа три на матрасе в офисе. Он похлопал себя по животу и отправился на кухню.

В восемь часов Клекнер ел полезный завтрак в ресторане отеля – мюсли, фрукты, йогурт, – пока Олдрич наблюдал за ним со второго этажа. Восемь сотрудников наружки были рассеяны по окрестностям – один с Олдричем, еще двое в арендованном в Addison Lee «рено» с Джезом, трое на ногах в Найтсбридже. Эльза получила доступ к Wi-Fi в номере Клекнера и к его турецкому мобильному, но по купленной в Хитроу симке новостей пока не было. В информации по поездке, что имелась у Тома, не было ни намека о планах Клекнера на предстоящий день, и Чейтеру в Стамбул он тоже не звонил. Всеми своими внутренностями Том чувствовал, что сегодня американец попытается уйти от хвоста.

После девяти пятнадцати ему доложили, что Клекнер вышел из отеля и пешком идет на запад – в направлении Harrods. На нем были бейсболка и три слоя одежды, включая черную куртку, которую можно было снять в любой момент и таким образом легко и эффективно изменить внешний вид. Том, руководивший всем с Редан-Плейс, приказал Джезу немедленно перебазироваться в универмаг и поставить туда еще двух сотрудников – одного в западный угол, другого в отдел продуктов. Еще двоих послали вперед, в Harvey Nichols.

Первые признаки того, что Абакус хочет уйти от возможной слежки появились довольно скоро: не дойдя метров ста до Harrods, он свернул на юг, на Бичем-Плейс. На Уролтон-стрит он опять повернул направо, возвратившись, таким образом, к Rembrandt Hotel. Том вытащил офицеров из универмага и вернул их с Джезом в «рено». Олдрич, который мотался в своем кебе в окрестностях Терлоу-Плейс, принял Абакуса на Дрейкотт-авеню и проводил его до самой Пелхэм-стрит. Кэрол, в спортивных шортах, кроссовках и наушниках, через которые к ней поступали указания Тома, побежала на запад вдоль Саут-Террэйс, параллельно Абакусу, а потом перехватила его, когда он дошел до станции метро в Южном Кенсингтоне.

– Он собирается спуститься в метро, – объявил Том и совсем не удивился, когда Олдрич сообщил ему, что объект разговаривает по телефону, стоя в пешеходной зоне неподалеку от станции.

– Мы можем его слышать? – спросил Том у Эльзы.

Эльза была подключена к «блэкберри» Клекнера, но сейчас она покачала головой. Либо он использовал новую симку, либо просто болтал в молчащую трубку всякий вздор, незаметно поглядывая по сторонам. Повторяющиеся лица? Что-то подозрительное? Что-то не на месте? Райан прекрасно знал все эти трюки. А Джавад Мохсин практически жил с ним уже шесть недель…

– Похоже, он делает медленный разворот на триста шестьдесят градусов, – отрапортовал Олдрич. Это подтверждало гипотезу Тома – Клекнер остановился, чтобы оценить обстановку. – Теперь идет к поездам.

Кэрол за ним последовать не могла – она была в одежде для пробежки. Вместо нее за Абакусом пошли Олдрич и двое других сотрудников. Метро. Самое худшее место для наружного наблюдения. Никакой коммуникации из подземки – разве что изредка прорвется СМС, если возникнет хоть малейший сигнал или сотрудник чудом попадет в зону бесплатного Wi-Fi Virgin. Все остальное время Тому оставалось только мерить шагами офис и ждать, стараясь при этом выглядеть спокойным и собранным, чтобы передать это ощущение Эльзе и Хэролду, в то время как внутри у него все сжималось от напряжения. Раньше, в молодые годы, Тому даже нравилось это чувство – адреналин, кипящий в крови, высокие ставки, риск. Но Клекнер был слишком важной птицей, а его грехи – слишком серьезными, и поэтому в данный момент Том испытывал только острое желание не облажаться и передать подонка правосудию. Он подумал о Рэйчел, о ее погибшем отце и о том, с каким удовольствием он вручил бы ей голову Клекнера на блюде. Если лондонская миссия провалится – а Том осознавал, что вероятность потерять Абакуса за эти пять дней и так и не идентифицировать его куратора огромна, – ему предстояло вернуться в Стамбул и недели, а может, и месяцы ждать еще одной такой возможности. На случай неудачи, как они и условились с Амелией, у Тома был план подменять секретную информацию, которую Абакус закладывал в старый футбольный мяч на Бююкада, ерундой. Но это означало позволить Клекнеру заниматься своей подрывной деятельностью и дальше и почти наверняка потребовало бы содействия со стороны ЦРУ. Тогда Джим Чейтер занял бы в операции главное место и вытеснил из нее Тома.

Эльза вдруг замахала рукой, постукивая другой по наушнику.

– Сообщение от Нины. Линия Пиккадилли. Станция «Гайд-Парк-Корнер».

Нина была одной из двух наружников, спустившихся за Клекнером в метро. Она была маленькая и слегка косоглазая, а на передних зубах у нее были скобки, в которых постоянно застревали остатки еды. Том видел ее всего один раз и сразу же испытал к ней неприязнь.

– Он выходит?

Эльза пожала плечами.

Только через двадцать минут поступила новая информация.

– Босс?

На сей раз это был Олдрич.

– Дэнни. Доложи обстановку.

– Он ходит кругами. Я проводил его до «Грин-Парк». Он то входит, то выходит. Проехал еще одну остановку до «Пиккадилли». Потом направился на север, к «Оксфорд-Серкус».

– Сейчас ты у него на хвосте?

– Да. Присматриваю за ним. Но потихоньку.

– Где Нина? Куда она делась?

– Х… знает.

Том тоже выругался. Однако у него осталась хотя бы одна пара глаз – Олдрич. И то радость.

– Где ты?

– Hyde Park Hotel.

Возможное место встречи с куратором? Почти наверняка нет. Слишком очевидно. И слишком рано он счел, что уже в безопасности. Офицер с такой подготовкой, как Клекнер, уходил бы от наружки минимум часа два, прежде чем пойти на риск. Hyde Park Hotel – это, должно быть, очередной пункт в запланированном маршруте.

– Видишь его?

– Это невозможно. Он меня срисует.

В эту секунду пришло сообщение от Джеза. Каким-то чудом – Том так и не понял, как это вышло, и только поблагодарил небеса – ему удалось попасть в отель перед Клекнером и проводить его до мужского туалета. Действуя согласно полученным сведениям, Том приказал всей команде снова собраться в районе Найтсбриджа и ждать дальнейших указаний.

– Думаешь, все же Harrods?

Эльза подошла к окну, выходящему на Whiteleys, и встала рядом с Томом. К его удивлению, она обняла его за плечи, будто стараясь успокоить и приободрить.

– Думаю, да, – ответил он, повернулся и улыбнулся ей. – Он меньше чем в пятистах метрах. Это всегда было любимое место русских. Если бы он сам не догадался, они бы велели ему пойти именно туда. НКВД, КГБ, ФСБ – сколько лет они уже тут пасутся. Десятки.

– Пасутся? – Эльза наморщила нос. – Что это означает?

– Не важно. Не обращай внимания.

Том окинул взглядом крыши Лондона, над которыми кое-где вздымались строительные краны.

Абакус собирался отправиться за покупками.

Глава 45

Джез вывел Абакуса из Hyde Park Hotel и передал его Кэрол, которая сняла свою спортивную форму, собрала волосы в пучок и переоделась в деловой костюм и туфли на шпильках. Когда Клекнер прошел вдоль Найтсбридж и на светофоре пересек улицу, она оказалась так близко к нему, что могла бы потрогать его за рукав.

Вся команда, за исключением Нины, находилась в этом районе, но только один офицер – шестидесяти двух лет, по имени Эймос, – был внутри универмага. Запускать туда других, чтобы потом с разинутым ртом наблюдать, как Клекнер через три минуты выходит, направляется к станции метро «Найтсбридж» и исчезает, было слишком рискованно. Вместо этого Том решил расставить остальных по четырем сторонам здания, у всех входов первого этажа. Не было смысла бегать за Клекнером по всему магазину. Пусть крутится и вертится, пусть проделывает свои штучки. Абакус может провести хоть пять часов, петляя по всем восьми отделам Harrods, но в конце концов ему все же придется выйти.

– Он внутри, – сообщила Кэрол.

Клекнер вошел в магазин с северного угла, все еще в бейсболке и черной куртке от Carhartt. Джез последовал за ним, продолжая разговаривать с Томом, а Кэрол осталась на выходе.

– Проходит через секцию одежды для мужчин. Пятнадцать метров… – У Джеза был низкий серьезный голос и отчетливый акцент кокни. – Как выходы?

Перед Томом и Эльзой было разложено более полудюжины мобильных телефонов, и на каждый поступала информация от членов команды. Том читал сообщения и обрабатывал новые сведения, пытаясь мысленно создать и удержать в голове карту местности с передвижениями. Это требовало огромной концентрации и нешуточных усилий – такого напряжения он не испытывал уже много лет. И это опьяняло. Полный восторг.

– Все прикрыто, – ответил он. – Джез поднялся наверх, на второй этаж, а Эймос принял Клекнера в отделе продуктов.

– Вижу его, – доложил он. Легкий намек на сомерсетский акцент. В то время как вся команда использовала наушники и скрытые микрофоны, Эймосу вручили допотопный телефон «нокиа», огромный аппарат, столь любимый дедулями и бабулями. Том решил, что такой телефон послужит дополнительным прикрытием. – Разглядывает икру, кажется. В деликатесах. Все еще в бейсболке.

Работая в паре, Джезу и Эймосу удалось наблюдать за Клекнером следующие пятьдесят минут, пока он мотался по отделам, избавляясь от хвоста. Миновав облака духов и хорошеньких продавщиц в отделе парфюмерии и косметики, он поднялся на два этажа выше, в отдел постельного и столового белья, потом спустился по эскалаторам в египетском стиле и прошел мимо памятника Диане и Доди, рядом с которым горели свечи. Если Клекнер неожиданно исчезал из поля зрения, внезапно сворачивая вправо или влево, Хэролд использовал камеры наблюдения самого универмага (к которым он конечно же подключился), чтобы его найти. Это помогло только два раза – на экране на мгновение появлялось дрожащее изображение фигуры в темной куртке и бейсболке, – но оба раза Тому удалось установить приблизительное местоположение Клекнера и сообщить его команде. Вскоре появилась Нина. Как оказалось, она почти полчаса ехала по линии Пиккадилли на восток, решив, что Клекнер сидит в соседнем вагоне.

– Я пошла не за тем парнем, – виновато объяснила она. – Чертова бейсболка. И куртка такая же.

– Не важно, – перебил Том и поставил ее в отдел модной одежды, прикрыв таким образом двери номер 6 и 7 справа, в юго-восточном углу. В это же время Олдрич, Кэрол и трое других стояли на улице, используя естественную маскировку – зонты, потому что внезапно хлынул дождь.

Незадолго до полудня Эймос доложил, что Абакус двинулся в отдел игрушек на четвертом этаже, через огромный книжный магазин, расположенный в центре третьего. Он купил журнал Wired и в данный момент играл в какую-то компьютерную игру на большом экране. Том воспользовался возможностью и перекинул Джеза и Эймоса на внешние выходы первого этажа. Кэрол и Люси продолжали вести наблюдение внутри, на других этажах. Бесконечные минуты слежки, сообщения от членов команды, изображения с камер универмага, быстрые доклады и приказы, долгие мучительные паузы… Однако за все время операции Том чувствовал, что держит все под контролем, принимает правильные решения, словно фокусник, удерживая в воздухе сразу несколько разных тарелок. В конце концов Клекнер покинет здание, не заметив, что Дэнни, или Кэрол, или Нина последовали за ним, и приведет МИ-6 прямо к своему куратору из Службы внешней разведки.

Однако в мгновение ока ситуация изменилась.

Минуту назад Люси подтвердила, что видела Абакуса в отделе игрушек, затем Кэрол заметила, как он пробирался сквозь ряды вешалок с детской одеждой на пятом этаже. А дальше Абакус исчез. Камеры наблюдения не показали ничего. Ни у одного из выходов первого этажа он не появился. Мобильные на Редан-Плейс перестали звонить; экраны лэптопов замерли. Восемь сотрудников группы наружного наблюдения, имевших самую высокую квалификацию, перестали посылать рапорты Томасу Келлу и прочно замолчали. А в нем бушевал настоящий шторм отчаяния и гнева. Они все же потеряли Райана Клекнера. Еще два часа команда, по приказу Тома, не сводила глаз со всех десяти дверей на уровне улицы, в то время как Олдрич и Нина прочесывали Harrods, пытаясь напасть на след Абакуса. Но он словно растворился в воздухе. Незадолго до трех Том дал всем отбой и позвонил Амелии.

– Я его потерял.

– Я не удивляюсь.

Голос у нее был скорее бодрый, чем расстроенный.

– Ну спасибо, – злобно протянул Том, словно Амелия с самого начала сомневалась в его способностях.

– Я не хотела тебя обидеть, – сказала она.

– Harrods. Будь он проклят.

– Не беспокойся об этом. – Том позвонил ей на Воксхолл-Кросс. Было слышно, как в кабинете Амелии звонит еще один телефон. – Мы знаем, что у Абакуса есть агенты не только в Турции. Очень велика вероятность, что сегодня он встречается с одним из них, а не с куратором. В какой-то момент он вернется в отель, и мы сможем начать все сначала.

Том сказал ей спасибо и повесил трубку. Он спустился на лифте на первый этаж и пошел обедать в маленькое заведение Fish and Chips на Порчестер-Роуд. Оттуда он послал сообщение Рэйчел, но ответа не получил. По пути обратно в офис он встретил Эльзу – она шла в кино, и Хэролда – этот возвращался с тайского массажа из салона на Квинсвей.

– Нюхните-ка, командир. – Он поднес к носу Тома свой локоть. – Чувствуете? Тигровый бальзам. – Том выдавил из себя улыбку. – Не переживайте. Так бывает. И у нас в рукавах еще полно козырных карт. Есть и другие планы.

– Вот как, – вяло ответил Том. В козырные карты и другие планы ему как-то не верилось.

Хэролд подмигнул. Трудно было сказать, говорит ли он всерьез или просто пытается подбодрить босса.

– Кто-нибудь нашел бейсболку? – спросил Хэролд. – Или куртку?

Том покачал головой. Возможно, Клекнер сумел полностью изменить внешний вид – украл форму продавца Harrods, купил новую одежду в мужском отделе – или просто ускользнул в один из выходов как раз в тот несчастливый момент, когда Джез, или Нина, или Кэрол посмотрели в сторону. Глаза неизбежно устают, и концентрация внимания снижается. В любом случае теперь Абакус превратился в призрака.

В течение следующих нескольких часов Том передвигал свои шахматные фигуры по доске – Олдрича обратно на первый этаж Rembrandt Hotel, Кэрол на пробежку на Гросвенор-сквер на случай (весьма маловероятный), если Клекнер решит показаться в посольстве, но это была игра против противника, который прятался в темноте и не показывал лица. Эльза вернулась из кино («Я видела фильм про Землю с Уиллом Смитом и сыном Уилла Смита. Это был не очень хороший фильм») и влезла в аккаунт Клекнера на «Фейсбуке», чтобы прочитать его переписку с одной из многочисленных лондонских подружек. Амелия отменила решение Тома оборудовать микрофонами и камерами квартиры двух девушек, с которыми у Абакуса был случайный перепих в предыдущий его визит, – на том основании, что это пустая трата времени. Так получилось, что делать ему больше нечего. Клекнер был где-то в Лондоне – где-то в Англии; могло пройти несколько дней, прежде чем он снова вынырнет на поверхность. Все, что Тому оставалось, – это сидеть и ждать. Единственным событием явилась смена группы наружного наблюдения. Кэрол, Джез и все остальные отправились по домам, и их сменили восемь человек из МИ-5, ни один из которых не видел лицо Райана Клекнера. Том чувствовал себя как полководец, которого удалили с поля боя. Он привык играть активную роль в операции, а не сидеть в офисе, пытаясь предугадать, каким будет следующий шаг противника. Работа шпиона – это ожидание, да, но сейчас Том хотел быть в Rembrandt Hotel, в такси на Эджертон-Гарденз, на улицах Найтсбриджа… а не поджариваться на медленном огне на Редан-Плейс перед рядом мониторов в компании Хэролда, от которого несло тигровым бальзамом, и Эльзы, наглухо погрузившейся в свои неведомые миры кодов, битов и алгоритмов.

В десять он вышел поужинать, прошелся вниз по Уэстборн-Гроув и нашел персидский ресторанчик. Там он съел кебаб из баранины и выпил стакан мятного чая, вспоминая повозки с лошадьми на Бююкада и стоны кораблей в Босфоре. Хэролд на несколько часов ушел домой, но обещал вернуться к полуночи. Эльза заснула на матрасе в его кабинете. Один лишь Дэнни Олдрич бессменно стоял на посту. Он пообещал Тому позвонить сразу же, как только будут хоть какие-то новости по Абакусу.

Звонок раздался после одиннадцати.

– Босс?

Это был Дэнни. Том курил сигарету возле газетного киоска. На другой стороне улицы две пьяные девчонки залезали в такси. У одной из них был такой вид, будто ее сейчас стошнит.

– Да?

– Он вернулся.

– В отель?

– Нет. Пэт срисовал его возле станции «Саут-Кенсингтон». Они движутся на север и, похоже, направляются сюда.

Том уже почти бежал обратно на Редан-Плейс. Недокуренная сигарета упала в лужу, и он услышал, как она зашипела.

– Они? – переспросил он.

– С ним девушка.

– Та же, что и вчера? Зена?

– Ответ отрицательный. Другая. Наверное, кто-то из «Фейсбука». Мы увидим их через пару минут.

Том помчался во весь опор. На ходу он нарыл в кармане ключ, вбежал в холл и повернул к лифтам. Двери открылись только через минуту. В кабине пахло карри. Кто-то захватил в офис еду навынос.

– Мы здесь! – позвал Дэнни.

Хэролд и Эльза сидели напротив мониторов камер наблюдения из Rembrandt Hotel. Ни он, ни она не подняли голову, но Эльза пробормотала «Ciao».

– Они в отеле? – спросил Том.

– Ага. Только что вышли из лифта. – Хэролд подался вперед. – Ты должен посмотреть на эту птичку. Просто невероятно. Этот парень – чертова трахательная машина.

Микрофоны были включены. Том увидел дальний план коридора – Клекнер и женщина. Затем открылась дверь номера. Сначала он услышал ее голос: нарочитый американский акцент, строчка из Pink Floyd.

– О господи, какая потрясающая комната! И все эти гитары – твои?

Клекнер расхохотался. Хэролд улыбнулся. Женщина вошла внутрь. И только сейчас Том узнал ее.

Рэйчел.

Глава 46

Он развернулся и пошел вон из комнаты – спотыкаясь, натыкаясь на двери… прочь, прочь, к лифтам. Кто-то сзади вроде бы окликнул: «Том?», но он не остановился. Впереди показался мужской туалет. Не глядя, он ввалился внутрь. Рэйчел, трогающая Клекнера, ее руки на его теле, ее губы на его коже. Боль была такой острой, что он согнулся пополам. Опершись рукой о стену туалета, Том стоял и пытался судорожно втянуть в легкие хоть немного воздуха.

Потом он полез за сигаретой. Достал пачку, сел на пол, привалился к раковинам и закурил. В голове возникли смутные воспоминания о дымовой сигнализации, правилах и разбрызгивателях, и он дотянулся до окна и распахнул его, стараясь держать сигарету так, чтобы дым уходил туда. Затянувшись в первый раз, Том ощутил такой припадок ярости, ненависти, желания все сокрушить, что едва не разбил кулак о стену. Он представил себе сломанную челюсть Клекнера, кровь, струящуюся по его лицу, и подумал, как, где и при каких обстоятельствах ему отомстит. Он его просто убьет. В этом Том был уверен. Он не сомневался, что Абакус заманил Рэйчел к себе, чтобы унизить его. Абакус знал, что бывшие коллеги Уоллингера будут за ним наблюдать.

В дверь осторожно постучали.

– Том?

Это была Эльза. Том неожиданно понял, что он благодарен судьбе за то, что слышит сейчас ее голос. Он выкинул сигарету в окно, повернулся к раковине и включил воду.

– Да?

– С тобой все нормально?

Он посмотрел на свое отражение в зеркале. Поношенный воротничок рубашки, запах пота, тмина и одеколона, смешанный с запахом табака.

– Нормально.

Он представил, как Рэйчел берет член Клекнера в рот, жадно заглатывает его… потом его член внутри ее, ее ноги обхватывают его спину… Это все происходит сейчас, осознал он. Прямо сейчас. Том сунул голову в раковину, и вода залила его лицо.

Эльза вошла в туалет.

– Том. Что случилось?

– Меня просто затошнило. – Ложь будто сама спрыгнула с его языка. – Съел что-то не то. Извини за сигарету…

– Да ничего страшного! – Мелодичный голос Эльзы, в котором всегда звучало счастье, был для него словно целебный бальзам, даже сейчас, когда он снова представил себе номер в отеле. Рэйчел вскрикнула на пике оргазма, и этот воображаемый звук пронзил Тома, будто нож. В кармане у него был телефон. Он мог позвонить ей прямо в эту же секунду и все закончить.

– Мне нужна еще сигарета, – сказал он.

– Нет. – Эльза обняла его за плечи. – Тебе нужно поехать домой. Отдохнуть. Что, тебя опять тошнит?

Том знал: своим женским чутьем она угадала, что произошло. Он покачал головой. Если он останется, то придется смотреть на экран, делать вид, будто он не знает эту девушку, и вести себя соответственно, как будто ему скучно и безразлично все, что показывает монитор. Надо будет сидеть там и слушать комментарии Хэролда насчет сексуального мастерства Абакуса, сальные замечания о теле Рэйчел, шутки о том, как еще одна красотка пала жертвой неотразимого Райана Клекнера.

– Может быть, ты и права, – сказал он.

– Насчет поехать домой?

– Да.

Глава 47

Пятнадцать минут спустя Эльза сидела рядом с Томом на заднем сиденье черного кеба. Вскоре они притормозили возле его дома на Холланд-Парк. Эльза сама заплатила водителю, а Том прошел вперед и вслепую сунул ключ в замок. Он видел, как Рэйчел дремлет на груди у Клекнера, смеется и шутит насчет обслуживания в номерах, принимает вместе с ним душ. Надо было быть осторожнее. Нельзя открываться, нельзя снимать с сердца броню. В конце концов, люди все и всегда предают. Сколько раз он сам предавал других. Многих других.

– Давай я тебе помогу.

Эльза толкнула уличную дверь и спросила, какой у Тома номер квартиры.

– Пять, – ответил он, и они стали подниматься по ступенькам. Зачем Эльза тоже идет? – вяло удивился Том. Что она хочет? – Тебе совсем не обязательно заходить ко мне, – сказал он. – Я в порядке. Все нормально.

– Я зайду, – отрезала она.

Как только Том оказался в кухне, он налил себе коньяка и выпил его залпом. Он предложил Эльзе тоже что-нибудь выпить, но она уже была всецело поглощена осмотром его квартиры. Он нашел ее в углу гостиной; она рассматривала книги на полке.

– Грэм Грин, – сказала она. – Он тебе нравится?

Том кивнул. В январе он прочитал эссе Хитченса, в котором тот разделал Грина под орех, напрочь лишив его репутации. После этого вернуться к Грину было уже нелегко. Рэйчел. Рэйчел подарила Клекнеру на день рождения «Хитч 22».

– И итальянская книга тоже! Ди Лампедуза, «Леопард». Ты читал?

Том покачал головой:

– Еще нет.

Примерно половина книг в его квартире была куплена в непонятном порыве или по рекомендации, и он так и не успел их даже открыть. Эльза перевела разговор на нейтральную тему, и он был ей за это благодарен. Том вытащил пачку сигарет.

– Ты не возражаешь, если я закурю?

– Том, это же твой дом. Ты можешь делать все, что захочешь.

Он зажег сигарету и принес из кухни два бокала и бутылку красного вина. Они уселись на диван, который стоял перед телевизором. По обеим сторонам от него высоченными стопками громоздились DVD. Сериалы. Фильмы, взятые напрокат в Love Film. Полная коллекция Бастера Киттона. Эльза все еще носила три колечка в правом ухе и единственную сережку-гвоздик в левом.

– Ты как, Том?

– Хорошо.

– Все нормально, – сказала она и положила руку ему на колено. Том уставился на обручальное кольцо у нее на пальце. – Я знаю, кто была та женщина. Женщина в отеле.

Том взглянул на нее, и по спине у него снова пробежала дрожь ярости, на сей раз от унижения. Эльза не отводила от него глаз, смотрела спокойно и серьезно, как бы призывая довериться ей.

– Ты ее любишь, да? Ты любишь Рэйчел Уоллингер?

– Да. Люблю.

Он сделал глоток вина и сунул в рот сигарету. К его удивлению, Эльза вытащила сигарету у него из пальцев и два раза быстро затянулась сама, запрокинув голову и выпуская дым в потолок. Ее подбородок как будто затвердел, а глаза затуманились, словно она вспоминала каждый роман, каждый разрыв, каждый момент страсти, который когда-либо испытала.

– Ей сколько? Двадцать восемь? Двадцать девять?

– Тридцать один, – ответил Том.

Эльза вернула ему сигарету. На какое то безумное мгновение ему вдруг показалось, что сейчас Эльза спросит, а почему он не влюбился в нее. Но она сказала нечто совсем неожиданное.

– Я с ней встречалась.

Пораженный, Том уставился на нее.

– В Стамбуле. Вместе с Амелией. Я понимаю, почему ты влюбился. Она особенная. Не такая, как другие. Не только красивая женщина, но и редкая личность. Больше чем просто simpatica.

– Да, – сухо бросил Том. Отпускать комплименты Рэйчел Уоллингер ему совершенно не хотелось. Как и признавать, что он оказался не способен удержать ее любовь. – Она особенная.

– Но ты чувствуешь себя дураком, потому что позволил себе полюбить.

Том улыбнулся и вспомнил, как он всегда ценил дружбу Эльзы и ее манеру говорить напрямую то, что она думает.

– Да, – согласился он. – Можно сказать и так.

– И это неправильно, – с жаром возразила Эльза. – Зачем еще мы на этом свете? Любить – значит быть живым. Отдать свое сердце другому человеку – это самая прекрасная вещь в мире. – Должно быть, что-то промелькнуло у него в глазах, потому что Эльза вдруг остановилась. – Ты думаешь, я просто романтичная итальянка. Это общий стереотип.

– Нет, я так не думаю, – сказал Том и нежно дотронулся до ее руки. – Хочешь сигарету?

Она покачала головой:

– Нет, спасибо. Просто ощутить вкус табака – это было уже хорошо.

Эльза встала и снова подошла к книжным полкам. Еще один ряд книг. Знакомые авторы: Шеймас Хини. Пабло Неруда. Оден. Т. С. Элиот.

– А вся поэзия у тебя стоит вместе.

Это было скорее просто наблюдение, чем смена темы разговора. Том затушил окурок. Он вспомнил, как близок был к тому, чтобы завязать с Эльзой интимные отношения. Это было всего лишь два года назад, в такую же странную ночь в Уилтшире, когда между ними возникло необыкновенное чувство близости. Тогда он рассказал ей все о Яссине Гарани. Она слушала его. Она готовила для него. Он опять подумал, для чего же Эльза пришла к нему теперь? Его бы не удивило, если бы это было делом рук Амелии. Возможно, Эльза действовала по ее инструкции.

– Том?

– Да?

– Это была очень плохая ночь. Ужасная.

– Да.

– Мне так жаль. Я даже представить себе не могу, что ты чувствуешь. Но ты чувствуешь. И это хорошо.

Он понял, что Эльза пытается сказать ему нечто большее, чем просто слова утешения. Донести до него что-то более глубокое… что-то о нем самом. Она рассеянно взяла с полки книгу, словно старалась выиграть время, подобрать нужные фразы. Это оказалась «Джен Эйр». Том посмотрел на нее и по какой-то непонятной ему самому причине попробовал разбудить в себе влечение к Эльзе. Но у него ничего не вышло.

– Когда я впервые тебя увидела, я почувствовала, что ты очень закрытый.

– Закрытый, – повторил он.

Эльза улыбнулась, положила книгу на журнальный столик, подошла и склонилась над ним. Чтобы не потерять равновесия, она уперлась кулаками в его колени. «Что дальше? – мелькнуло у него в голове. – Она сделает попытку утешить меня поцелуем – или просто по-дружески нежна и естественна со мной?»

– Мы разговаривали с тобой в Ницце, и потом в Тунисе, и в Англии, и я постоянно ощущала внутри тебя эту огромную печаль. Больше чем разочарование. Больше чем одиночество. Это было похоже на… как будто твое сердце оставалось мертвым долгие годы.

Том отвернулся к окну. В Стамбуле Рэйчел сказала ему почти то же самое. Тогда они, держась за руки, шли в ресторан на Ортакёй. «Ты как будто спал много-много лет». Он был поражен, что она интуитивно поняла про него такую интимную вещь, и воспринял незамысловатую, в общем-то, правду этого замечания как своего рода откровение. Он знал, что был несчастлив с Клэр – так же как знал пределы своей способности мстить.

Эльза снова села рядом с ним на диван. Одной рукой она обхватила его голову; так утешают несчастного, потерявшего близкого человека.

– А в этот раз, когда я встретила тебя сначала в Стамбуле, а потом здесь, в Лондоне, ты был совсем другим. Эта девушка вытянула тебя из твоей печали. Как будто ты был придавлен огромной тяжелой каменной плитой, и она вдруг поднялась в воздух и рассеялась от твоего чувства к ней.

– Это… было похоже на то, что ты говоришь, да. Правда. Но больше этого нет.

Эльза немного помолчала, словно смутилась, что ее природный оптимизм сослужил ей дурную услугу и она сказала бестактность.

– Ну конечно, – тихо и ласково произнесла она. – Сейчас все это для тебя – ад. Мы теряем возлюбленных. Они нас предают. Обычно мы только воображаем себе, как они «переезжают» от нас в другие, чужие сердца. Но увидеть это собственными глазами… когда судьба буквально ставит тебя перед фактом лицом к лицу… Это должно быть невыносимо.

– Со мной все будет в порядке, – сказал Том. Ему вдруг захотелось, чтобы Эльза ушла.

– Но разумеется, ты не знаешь, было ли то, что ты видел, правдой.

Эльза была не из тех, кто придумывает глупости ради утешения. Она не стала бы так говорить, не имея для этого достаточных оснований. Но почему она это сказала?

– Мы все видели одно и то же. Ты, возможно, чуть больше, чем я.

Эльза неожиданно встала, схватила со стола пачку сигарет, закурила и стала расхаживать по комнате, словно обдумывая какую-то важную мысль. Казалось, ей нужно принять решение и она прикидывает, каковы будут его последствия.

– Когда мы познакомились с Рэйчел, она была в очень дружеских отношениях с Амелией.

Том поднял голову.

– Она – дочь Пола. Амелия была очень близка с Полом. Видимо, Рэйчел ей небезразлична.

– Разумеется, так оно и есть. Рэйчел ей небезразлична. Забудь, что я сейчас сказала.

– Да ты ничего и не сказала. – Том заметил, что Эльза несколько разволновалась.

– Да, правда! – Она фальшиво рассмеялась и покраснела до самых ушей и, чтобы скрыть это, склонилась над пепельницей и затушила сигарету. – Сама не знаю, что я несу.

– Я тоже не знаю. Амелия попросила тебя сделать для нее что-то связанное с Рэйчел?

– Нет.

Том понял, что она лжет. Эльза как будто бы знала нечто такое, что могло облегчить его страдания, но говорить об этом не могла. Возможно, ей запретили, или она пообещала хранить тайну сама. Или сохраняла лояльность к Амелии.

– Ты должна мне все рассказать, Эльза.

– Рассказать тебе что?

Том внимательно посмотрел на нее. Если где-то в ее речи и мелькнула правда, то теперь ее было уже не поймать. Эльза снова была ему просто подругой, которая пришла поддержать его в трудный момент.

– Выспись как следует и приходи утром, – сказала она. – Обещаешь мне? Я думаю, сегодня тебе нужен отдых.

– Да, сестра, – ответил Том. – Может, останешься? – Заметив, как изменилось лицо Эльзы, он торопливо добавил: – У меня есть свободная комната. Я имел в виду, переночуешь в свободной комнате.

– Нет, я не останусь, – спокойно отказалась она. – Ты уверен, что все будет в порядке?

– Уверен. Я большой мальчик. Я видел вещи и похуже.

– Тогда ты видел действительно что-то ужасное, – сказала она.

Глава 48

Том проспал до десяти утра, потом принял душ и отправился в Carluccio’s на Уэстборн-Гроув, съел на завтрак яичницу с беконом и запил ее апельсиновым соком. На Редан-Плейс он появился только около полудня.

– Новости есть?

Хэролд сидел на диване и читал Daily Mail. Когда Том вошел, он поднял голову и как-то искусственно улыбнулся, что было для него совсем не характерно. Дэнни Олдрич сидел в комнате с мониторами, наблюдал за отелем Rembrandt. Эльзы нигде не было.

– Абакус еще спит, – объявил Олдрич.

Том зашел в комнату и заставил себя посмотреть на монитор. По пути в офис он сделал остановку в пабе и выпил две порции водки Smirnoff, чтобы немного успокоить нервы. Ему предстояло увидеть Рэйчел в объятиях Клекнера. Что ж, он был к этому готов.

– Все еще спит, – повторил Том и перегнулся через плечо Олдрича.

Однако, к его удивлению, Клекнер лежал в постели один. Больше в номере никого не было. Мониторы из ванной комнаты тоже ничего не показывали.

– А где девушка? – спросил Том.

– Ушла сто лет назад.

Путь позора. Несколько часов блаженства и хорошего секса, а потом домой, на раннем поезде метро.

– Когда она ушла?

– Да она вообще недолго пробыла, по правде сказать.

Голос Олдрича был ровным. Если он и знал о связи между Томом и Рэйчел, то идеально это скрывал.

– Почему? Они поссорились?

Олдрич развернулся на крутящемся стуле и посмотрел на Тома. Тот отошел подальше, к самой стене, и прислонился к ней, чтобы создать некоторую дистанцию.

– Понятия не имею, что там случилось. Я ушел спать. Хэролд за всем приглядывал. Как вы себя чувствуете, кстати? Эльза сказала, что вы съели испорченный кебаб или что-то в этом роде?

– Я в порядке, в полном порядке, – заверил Том и улыбнулся истории, которую придумала Эльза. Он снова взглянул на монитор. Американец просыпался. Он стянул с себя одеяло и перевернулся на бок. На нем были футболка и трусы. Том ощутил странное утешение от того, что Клекнер не голый. – Где команда? – спросил он.

– На обычных позициях. Кэрол и Нина сегодня опять работают. Джез тоже. У Тео новая напарница, – Олдрич сверился со списком имен и фамилий, – Пенни. Она будет играть роль его жены. Пожилая пара. Всегда отличное прикрытие.

– Ну да, – пробормотал Том, едва слушая. Он наблюдал за Клекнером. В номере что-то происходило. – Так. Поехали.

Олдрич опять развернулся к мониторам. Клекнер потянулся к трубке стационарного телефона, стоявшего на ночном столике возле кровати. Дэнни одним быстрым, мастерским движением передвинул три рычажка, схватил две пары наушников, одни передал Тому, а другие надел сам.

– Послушаем. Хотя, может быть, это просто горничная, спросить, когда можно зайти.

Но это была не горничная. Нацепив наушники и скрючившись над монитором, Том вдруг услышал голос Рэйчел, мучительно нежный. Эта напевность, сексуальность, это озорство – он думал, что таким тоном она разговаривает только с ним.

– Доброе утро, соня!

– Рэйчел?

– Рэйчел, конечно Рэйчел! А ты кого ожидал, интересно? – Она засмеялась. – Ты что, только что проснулся? Ты же сказал, что позвонишь мне.

– А который час?

– Вообще-то полдень. Даже половина первого. Господи, у меня такое похмелье!

– У меня тоже. Что здесь было?

Клекнер сел на постели и потер глаза, как плохой актер, который пытается сыграть, что он совершенно сбит с толку и ничего не понимает.

– Ну… ты вроде как уснул. Около двух. А может, в половине третьего. А я была вынуждена уйти домой, потому что утром мне на работу, а значит, надо переодеться. Я решила тебя не будить.

– Я этого не помню. Я вообще мало что помню.

– О, вот прекрасно! Ну спасибо тебе! – Снова этот озорной переливчатый смех. Усилием воли Том заставил себя слушать дальше и смотреть на Клекнера. – Ты ничего не помнишь?

Клекнер перехватил трубку другой рукой и потянулся за бутылкой воды.

– Нет, конечно нет. – Пытается быть тактичным, подумал Том. – Я помню, как мы пришли. И как здорово было с тобой. Это все я помню. Мне только кажется, что ты… не так уж хорошо провела время.

Рэйчел секунду помолчала – может быть, ради эффекта, а может быть, тоже придумывала тактичный ответ, чтобы не задеть самолюбия Клекнера.

– Может быть, виноваты три коктейля «водка-мартини», две бутылки красного и все те «Мохито», что мы выпили в Boujis. Мы напились, как две задницы!

– И я вырубился? Со мной такого никогда не бывает.

– Ты вырубился. Мы оба вырубились.

– Господи боже.

Повисла длинная пауза. Том встретился взглядом с Олдричем, но на лице Дэнни не отражалось никаких эмоций. Он снова посмотрел на монитор. Клекнер залез в трусы и почесался.

– Так что ты сегодня делаешь? – поинтересовалась Рэйчел. – Что ты вообще сейчас делаешь?

Она как будто бы хотела встретиться с ним опять. И провести акт второй.

– Сегодня? – Клекнер обвел глазами номер. Его взгляд уперся в телевизор. – У меня куча всяких дел. Черт, я понятия не имел, что уже так поздно. – В наушниках противно зашуршало. Олдрич поморщился и покрутил какую-то руку. – Мне нужен тайленол. Сегодня у меня еще этот ужин… я тебе говорил. Встреча со старыми друзьями из колледжа.

– Ах да, в Galvin.

– Ага. Ты сказала, это на Бейкер-стрит?

– Их два. – Это было так похоже на Рэйчел – знать подобные вещи. Все лучшие рестораны. Все самые хорошие места, куда можно пойти. – Один в Шордитче, один на Бейкер-стрит. Тебе следует проверить, какой тебе нужен.

– А ты? Что ты будешь делать потом?

Клекнер встал. Похоже, его мозг медленно просыпался. В голосе зазвучали томные нотки.

– Сегодня вечером? – переспросила Рэйчел. – Ты имеешь в виду, после твоего ужина?

– Да, да. Ты занята?

Том попытался послать в сторону Рэйчел гипнотическую волну. Хоть бы она не согласилась.

– Я не могу, Райан. Не сегодня. А потом я возвращаюсь в Стамбул.

Том поразился. О возвращении в Турцию Рэйчел не говорила ни слова. У него стало жарко и как-то тяжело в груди.

– Значит, поездка решена? – спросил Клекнер.

– Да. Мама хочет, чтобы я все окончательно завершила с домом. Но я так поняла, что к выходным ты тоже вернешься?

– Да. По плану так. Завтра я буду занят, а потом, видимо, сяду на ночной рейс.

– О’кей. Тогда давай поужинаем в Стамбуле. В субботу вечером. О, как мне нравятся эти слова! Звучит так романтично и так… высококлассно.

– Отлично это звучит, вот тебе мое мнение. Я хочу быть с тобой, Рэйчел. Хочу тебя видеть.

Том закрыл глаза.

– Что ж, это очень хорошо. Потому что ты будешь со мной. И ты меня увидишь. И я рада, что все так вышло вчера ночью.

– Что ты имеешь в виду?

Тому захотелось сорвать наушники.

– Ну, то, что у нас все развивается постепенно. Я рада.

– О… о’кей. – Кажется, Клекнеру не слишком понравились слова Рэйчел. Как будто он не привык, чтобы женщины в отношениях с ним проявляли дипломатичность. – Я тоже, – неубедительно сказал он.

– Так, значит, увидимся в Стамбуле. Покажешь мне свои любимые места. Можем снова сходить в бар Bleu.

– Конечно. Ты сейчас на работе?

– Разумеется. И мне пора прекращать с тобой болтать и надо вешать трубку, иначе у меня будут неприятности. Пока, красавчик.

– Пока. Ты тоже красотка. Увидимся через пару дней.

Том наблюдал, как Клекнер положил трубку, зашел в ванную, покопался в сумке с туалетными принадлежностями и извлек оттуда блистер с таблетками. Потом он включил воду, закинул в рот две штуки – должно быть, это было что-то болеутоляющее, – запил и включил душ. После этого он вернулся обратно в комнату и стал рыться в мусорном ведре. Затем он проделал то же самое в ванной.

– Что это еще такое? – спросил Олдрич. – Зачем он это делает?

– Понятия не имею, – честно ответил Том, снял наушники и вышел в коридор. Только тут до него дошло, что Клекнер, скорее всего, искал использованные презервативы. Неужели он настолько напился, что действительно ничего не помнил? Не помнил даже, трахался он с Рэйчел или нет?

– Все в порядке, командир?

Хэролд по прежнему сидел на диване и читал Daily Mail. Том собирался выйти на балкон и покурить, но внезапно сел, пораженный. Да ведь Рэйчел нечаянно вытащила из Клекнера его расписание! Сегодня у меня куча дел. Завтра я буду занят, а потом, видимо, сяду на ночной рейс. Она им помогла. Команде очень пригодится эта информация. Рэйчел определила временные рамки, когда Абакус планировал встретиться с куратором. Его поездка должна была завершиться в двадцать четыре часа.

– Интересная статья? – спросил он у Хэролда, заметив заголовок. Что-то о связи рака и диет.

Хэролд поднял голову.

– Очень, – ответил он и ухмыльнулся. – Мы все помрем, если не начнем есть пиццу. Этому парню Клекнеру следует бросить все упражнения, отжимания и прочую фигню и начать просто наслаждаться жизнью.

Том попытался улыбнуться. Он должен был, просто обязан, отрешиться от того, что видел и слышал, и сосредоточиться на деле. Надо двигаться дальше, работать и работать. Надо поймать крота. Надо – и это было невероятно, неимоверно важно – проследить за Абакусом, чтобы он привел их к своему куратору. И тем не менее он не удержался и задал мучивший его вопрос:

– Что там было вчера ночью? После того как я ушел?

У него слегка перехватило дыхание. Сейчас Хэролд ответит. Разве не ясно и так, что вчера случилось? Двое молодых людей испытали влечение друг к другу. Отправились в постель. Даже если Рэйчел ушла еще до рассвета, скоро она снова окажется в объятиях Клекнера. Они будут трахаться в ее доме в субботу. А тот факт, что она не против того, чтобы события развивались медленно, и готова подождать, говорил лишь о том, что она воспринимает Райана серьезно.

– Да было довольно странно на самом деле, – сказал Хэролд и отложил газету. – В кои-то веки наш мальчик не смог завершить начатое. Может, он был ошарашен красотой этой… как ее там зовут?

– Может быть, – ровно ответил Том. Он не знал, как совладать с собой, и его мысли путались.

Он уже хотел уходить, когда Хэролд остановил его вопросом:

– А кто она такая, командир? Вы что, узнали эту девушку?

– Нет. – Ложь сорвалась с его языка машинально. Том даже не успел подумать, соврать ему или нет. Его частная жизнь имела право оставаться частной.

– Ну, тогда странно.

– Что именно?

– Меня попросили стереть записи.

– Тебя попросили… что?

– Уничтожить записи. Сегодня утром. Стереть, и все.

– Зачем?

– Вы меня спрашиваете?

Задавая очевидный вопрос, Том уже знал ответ. Тоже очевидный.

– Кто тебя об этом попросил? Кто велел стереть записи?

– Наш босс, командир. Амелия.

Глава 49

Том спустился на лифте вниз, быстро вышел из здания на Редан-Плейс и набрал личный номер Амелии.

– Где ты?

– Том?

– Мне надо с тобой поговорить. Как можно скорее.

– Ты как будто взволнован. Все в порядке?

Ее отрывистые ответы и обычный официальный тон – немного высокомерный, даже презрительный – взбесили его еще больше.

– В порядке. Но нам нужно встретиться.

– Зачем?

– Зачем? – Том замер посреди улицы, отнес телефон подальше от уха и от души выругался. – А как ты думаешь, зачем? Насчет работы. Насчет Абакуса.

– И это неотложное дело? – Это прозвучало так, будто у Амелии еще сотни и тысячи куда более важных и неотложных дел.

– Да, неотложное. Так где ты?


– Разве ты не должен быть в офисе? – спросила она. Словно он нарушил субординацию. – Где сейчас Абакус?

– Дэнни за ним присматривает. Я оставил его за главного. Наш разговор важнее.

Долгая пауза. Наконец Амелия соизволила ответить.

– Тебе придется подождать, – сказала она. – Сейчас у меня ланч, который я не могу отменить. Мы можем встретиться у меня дома в половине четвертого?

– Договорились, – сказал Том. – В половине четвертого.

✽✽✽

Он пришел раньше. На этот раз у дверей стоял охранник, и он велел Тому подождать в атриуме. На улице снова лил дождь. Когда Амелия прислала ему сообщение, что застряла в пробке и опаздывает, Том решил пройтись. Прикрываясь зонтом, быстрым шагом двинулся по Кингз-Роуд, потом вверх и вниз по Байуотер-стрит, вышел на Маркхэм-сквер, миновал дом, в котором раньше жил Ким Филби. В Sainsbury’s купил пачку сигарет, вернулся назад и курил, пока не увидел наконец, как к дому подъезжает Амелия в своем официальном автомобиле. Она вышла и молчаливым кивком позвала его внутрь.

Через несколько секунд он уже расхаживал по гостиной, ожидая, когда Амелия появится снова. Она извинилась и сказала, что ей нужно пять минут, чтобы снять костюм и переодеться «во что-нибудь более удобное». В ее присутствии Том всегда чувствовал себя менее воспитанным, менее образованным и дисциплинированным, слишком желторотым. Он и был практически на целое поколение моложе. А свои иррациональные ощущения объяснял преклонением перед ее профессионализмом и естественным уважением.

– Только посмотри на себя. Мечешься туда-сюда, – сказала Амелия, появляясь в дверях. На ходу она застегивала пряжку ремня – теперь на ней были джинсы. Между незастегнутыми нижними пуговицами белой полупрозрачной блузки Том успел заметить маленький кусочек загорелого, плоского, подтянутого живота. – У меня такое впечатление, что ты пришел просить моей руки.

Она успела сбрызнуться духами. Hermés Caléche, как обычно.

– Я пришел не за этим, – возразил он.

Амелия бросила на него внимательный взгляд. Оценивала ситуацию она всегда мгновенно и тут же поняла, что сейчас его не смягчить женскими уловками и очарованием. Том был зол, и она прекрасно знала почему.

– Выпьешь? – предложила она.

– Как обычно, – ответил Том и тут же пожалел. Это прозвучало слишком по-дружески, как будто у него не было к Амелии никаких претензий. А дружеская атмосфера нужна была ему сейчас меньше всего.

Амелия подошла к шкафчику с напитками и достала бутылку односолодового виски.

– Льда нет, – объявила она и направилась было на кухню, но Том остановил ее:

– Льда не надо. Забудь о льде. Просто немного воды.

– У тебя ужасно напряженный голос, Том.

Он промолчал. Амелия налила виски, на три пальца, как всегда, и через диван передала ему стакан. Том остался стоять; она уселась в свое любимое кресло. Диван стоял между ними, как барьер, сетка, разделяющая противников.

– Итак…

По улице промчались двое ребятишек на велосипедах, изо всех сил трезвоня в звонки. Интонации Амелии, вместе с ее нетерпеливыми жестами, производили такое впечатление, будто у нее есть пять, максимум десять минут, прежде чем ее позовут неизмеримо более важные дела.

– Почему ты уничтожила записи?

К его удивлению, она улыбнулась.

– Кажется, именно так Дэвид Фрост начал интервью с Ричардом Никсоном. Только там все было наоборот. Почему вы не уничтожили записи?

– Рэйчел, – с напором произнес Том.

– Что «Рэйчел»? – переспросила Амелия, не глядя на него.

– Почему она была в отеле? Ты это знаешь? Ты знаешь, почему она была с Клекнером? Это ты ее подтолкнула? Ты способствовала их отношениям?

– Ты злишься на меня, а злиться, возможно, тебе следует на Рэйчел.

Том чуть не выругался, но сумел сдержаться.

– Не беспокойся. С Рэйчел я еще разберусь в свое время. А в данный момент я очень и очень зол на тебя.

Амелия задумчиво посмотрела в угол, словно обдумывая возможные опции. Можно вспомнить о своем звании и приказать Келлу вернуться на Редан-Плейс и заняться работой, за которую ему платят. Можно обвинить его в связи с Рэйчел Уоллингер, что было против правил. Можно сказать ему правду о случившемся ночью в отеле, полагаясь на то, что ему хватит ума и силы характера все это выслушать. А можно просто промолчать, ведь она не обязана отвечать ни на чьи вопросы. Она – глава Секретной разведывательной службы.

– Я бы солгала, если бы сказала, что ничего не знала о ваших чувствах друг к другу.

От этих слов – «друг к другу» – в нем вдруг взметнулась надежда. Это подразумевало, что Рэйчел во всем призналась Амелии. И что Рэйчел он небезразличен. Том сделал глоток виски.

– Как ты узнала, что между нами что-то есть? – спросил он.

– Догадалась.

– Как?

– Это так важно?

– Я хотел бы знать. – На самом деле ответ Амелии был ему не очень нужен, но он был раздражен тем, что его поймали, тем, что он оставил след, не сумел все скрыть. Но может быть, это Рэйчел все рассказала.

– Я скажу тебе в другой раз, – отрезала Амелия. – Иди сюда и сядь, Том. Ты заставляешь меня нервничать. – Она показала Тому на другое кресло. Он обошел диван, встал рядом с креслом, но садиться все равно не стал. Амелия сцепила руки. Она явно хотела о чем-то спросить, и сделать это следовало осторожно. – У вас все серьезно, так?

– Ты мне скажи, – парировал Том.

– Я хочу услышать твою точку зрения. Я знаю только то, что сказала мне Рэйчел.

– Прости меня, но я стою и думаю: а каким образом это вообще тебя касается?

– Ты пришел сюда сегодня, и это стало меня касаться. Кажется, ты ужасно расстроен.

– Так и есть. Я ужасно расстроен. Мне нужны ответы. Я хочу знать, какого черта происходит, и я хочу знать, что еще ты от меня скрываешь.

Обычно бесстрастное лицо Амелии смягчилось, и на нем проступило чувство, похожее на сожаление.

– То, что тебе важно знать, – у Рэйчел было только одно условие.

– Условие чего?

– Условие, при котором она соглашалась сотрудничать.

Том вспомнил слова Эльзы, сказанные прошлой ночью. «Когда мы познакомились с Рэйчел, она была в очень дружеских отношениях с Амелией». Все становилось более или менее понятно. Все кусочки головоломки вставали на свои места.

– Она согласилась помочь мне, сотрудничать с нами, только если ты ничего не будешь знать. Она осознавала, что между ней и Райаном может произойти что-то способное подорвать ваши отношения. А она очень заботилась о твоих чувствах. Ты для нее важен. Но Абакус был важнее.

Том поймал себя на том, что повторяет эту фразу, глядя в окно на серую, мокрую от дождя улицу. «Абакус был важнее». Его гордость, его профессиональная и личная самооценка находились сейчас на самом краешке пропасти.

Амелия потянулась за стаканом, но никакого стакана не было. Том пил один.

– Не хочу лицемерить, поэтому скажу тебе прямо, что соглашение, которое мы заключили с Рэйчел, полностью устраивало контору, – сказала она. Потом подумала и добавила: – Более чем устраивало.

– Что за соглашение? – Но Том опять уже знал ответ. Как и тогда с Хэролдом, когда спросил его, кто приказал уничтожить записи. В этом случае Амелия приказала уничтожить их отношения.

– Следить за Клекнером. Знать, где он, что делает, с кем встречается, что говорит.

Том почувствовал, как по спине у него пробежала дрожь отвращения. Рэйчел. Дешевка из дешевок. Какая мерзость.

– Ты хотела, чтобы она стала девушкой Клекнера.

– Что-то вроде того. – К ее чести, вид у Амелии был несколько пристыженный.

– Ты хочешь сказать, что намеренно и осознанно оттеснила меня на второй план в операции, в которой я должен был отвечать за все тактические вопросы? И использовала для этого мою девушку? Ты это хочешь сказать?

Амелия могла бы и не отвечать – все было понятно и так.

– Я беспокоилась, что уличить и арестовать Клекнера мы сможем, только потратив месяцы, а то и годы. Я даже не была уверена, что крот – это Абакус. И на этот случай мне требовался запасной план. По вполне понятным причинам я не могла спросить у тебя разрешения. А твой исключительный инстинкт, который привел тебя в чайную, то, что ты сумел обнаружить тайник… твой триумф, Том, означал, что я могу начать приводить этот план в действие.

Том допил виски. Он поражался способности Амелии представлять катастрофу так, будто на самом деле это триумф. В этом она была похожа на Тони Блэра. Пусть твои оппоненты чувствуют, что поняли все неправильно, а ты – само воплощение невинности и добродетели, даже если сейчас вы переживаете последствия ужасной, циничной халатности.

– Стало быть, мой триумф способствовал моему отстранению? – спросил он. – Так ты это поворачиваешь?

Амелия кивнула. Том встал, подошел к шкафчику, сам налил себе еще на три пальца виски – Амелии он налить не предложил, – сел в кресло и вздохнул.

– Тогда тебе лучше рассказать мне всю историю, – сказал он и закурил – грубое и намеренное нарушение правил дома Амелии насчет дыма и курения. Однако она не приказала ему немедленно затушить сигарету. – Начни сначала. – Он устроился удобнее и положил ногу на ногу. Виски начинал действовать. – И постарайся ничего не упустить.


И она все ему рассказала.

За следующие три четверти часа Амелия Левен подтвердила, что заключила личное соглашение с Рэйчел Уоллингер. Соглашение, в результате которого Райан Клекнер должен был предстать перед правосудием.

Они встретились с Рэйчел в Стамбуле. Амелия увидела, что Рэйчел очень привлекательна, и заметила, что она нравится Клекнеру. Тогда она призналась Рэйчел, что в одной из западных разведывательных служб завелся крот. Крот угрожал успешному проведению любой операции МИ-6 на Ближнем Востоке и за его пределами. А еще она сказала, что деятельность Клекнера, возможно, была связана с гибелью ее отца.

– Но в то время ты этого не знала, – вмешался Том. – У нас и сейчас нет никаких доказательств.

Амелия признала, что замечание справедливо. Это был просто полезный аргумент в процессе вербовки. Нужно было сказать Рэйчел, что Клекнер мог способствовать смерти Пола Уоллингера, и таким образом заручиться ее поддержкой. Том знал все эти трюки, цинизм, неизбежный в их – в его – работе. Он позволил Амелии продолжить.

В случае если вина Клекнера будет доказана, сказала она, Рэйчел согласилась войти с ним в контакт, устроить встречу в Стамбуле. И удача оказалась на их стороне – Клекнер собрался в Лондон как раз после того, как Том обнаружил тайник. И чей же еще номер должен был найти Клекнер в своей маленькой черной книжечке, как не Рэйчел Уоллингер? Той, что от него ускользнула. Красивой дочери погибшего британского шпиона, которая строила ему глазки на похоронах отца. Не просто удача, а большая удача, в которую Амелия, как правило, не очень-то верила. Но упускать такую золотую возможность было нельзя. Рэйчел была готова отомстить за отца; ради этого она рискнула бы даже потерять Тома.

Приглашение Клекнера – вот и все, что им требовалось. И оно не замедлило последовать. Он приезжает в Лондон, интересуется, свободна ли Рэйчел. «Я бы ужасно хотел пригласить тебя на ужин. Встретиться с тобой в твоем родном городе». После этого все встало на свои места. Операции был дан зеленый свет. Нужно было только, чтобы Рэйчел вела себя умно, сохраняла спокойствие и не теряла головы – не такое уж трудное задание для личности ее масштаба. В конце концов, она была дочерью шпиона-мастера. ДНК никуда не денешь; интеллект, жесткость, способность быстро принимать решения – все передалось следующему поколению.

– Ты ведь знаешь, что мы пытались завербовать ее в Оксфорде, да?

Том едва не свалился на пол.

– Что?

– После выпуска она подала заявление на программу быстрого обучения. Дошла до курса новобранцев, но вдруг передумала и ушла. Голова у нее была устроена как-то не так.

Том тупо смотрел перед собой. «Ненавижу шпионов», – говорила Рэйчел. И ни звука – о заявлении в МИ-6, об IONEC – курсах для новобранцев, офицеров разведки. Только презрение к работе отца – к его, Тома, работе. Ему вспомнились ее слова о Поле. «Часть его как будто иссохла. Там, внутри. Я даже начала думать, что у него буквально не хватает куска души. Можно назвать это порядочностью. Или нежностью. Или, возможно, честностью».

– Честность, – повторил Том.

– Что? – не поняла Амелия.

Том жестом попросил ее продолжать.

– Я поставила перед ней две цели, – сказала Амелия, просто и обыденно, как будто Рэйчел была обычным офицером на очередном задании. – Нам нужно было добраться до «блэкберри» Клекнера. Если возможно – то до его сумки. У техников есть разные приспособления, вроде фальшивых батареек. Если поставить их вместо обычной батарейки «блэкберри», то они, с одной стороны, будут функционировать в качестве источника питания, а с другой – будут поставлять нам аудиоинформацию. А также точные данные о местоположении.

– И именно этим занималась Рэйчел в отеле вчера ночью? Это был ее шанс? Поэтому она пошла в номер к Клекнеру?

Амелия кивнула.

– И у нее все получилось?

Глава Секретной разведывательной службы удовлетворенно улыбнулась. Львица, довольная первой добычей своего детеныша.

– О да, еще как. Она проделала все идеально.

– Но сначала ей пришлось его трахнуть? – Том как будто выплюнул этот вопрос.

– Том. Ради бога.

– Ты заставила ее это сделать? Так вот, значит, какие у нас теперь моральные принципы? Значит, мы ничем не лучше русских? Не лучше МОССАДа?

Все это время Амелия сидела. Теперь она встала, неторопливо подошла к окну и задернула занавески. Прошло несколько долгих секунд, а может быть, минут, прежде чем она все же ответила Тому. Как будто его вопрос оскорбил в ней не только профессионала, но и женщину.

– С самого начала, – четко произнесла она, – Рэйчел более чем внятно обозначила границы того, на что она готова пойти и на что не готова. Полагаю, она находит мистера Клекнера довольно привлекательным. Физически. Как и многие другие. – Том воспринял эту ремарку как желание его уколоть. – Другими словами, пофлиртовать с мистером Клекнером, даже соблазнить его, если хочешь, женщине с темпераментом Рэйчел было бы совсем не противно. Это тебе понятно, Том?

– Это мне понятно, Амелия, – с нажимом произнес он. Его давняя привязанность к ней, их дружба, верность их проклятой профессии – все это вдруг стало разваливаться на куски прямо здесь и сейчас, и Том это чувствовал. – А вот что мне не понятно…

– Дай мне закончить, – резко перебила Амелия, как будто он собирался оскорбить ее очередным глупым, несносным нравоучением, и налила себе вина в бокал. – Рэйчел была готова целоваться с Райаном. Она даже была готова лечь с ним в постель. И это был выбор, никем не навязанный, который она сделала по доброй воле.

– О, твой высокопарный…

– По доброй воле, – твердо и размеренно повторила Амелия. – Я никогда не верила, что она сможет с ним переспать, заняться с ним сексом, то есть вступить с ним в интимную близость – в том смысле, как ты это понимаешь. Я не считала, что создала шлюху или проститутку и она променяет то, что было между вами, на мужчину, которого она так сильно презирает.

Том примолк. Его ревность представлялась ему сейчас позорным проявлением слабости, и это было очень стыдно и унизительно. Но Амелия еще с ним не закончила.

– Узнай, трахались они или нет. Постарайся. Приложи все усилия! – Она почти смеялась, как будто быстрое, как говорится, «по пьяни» соединение двух тел могло иметь хоть какие-то долговременные последствия. – Нет, не трахались, Том, если это все, что тебя заботит. Чертовы мужчины с их проклятыми больными эго. Зачем, по-твоему, она его так напоила? За ужином, а потом в ночном клубе? Зачем она всем своим поведением обещала ночь страстной любви – чтобы он свалился в кровать и захрапел, когда все только начиналось?

– Так она ему что-то подсыпала?

– Бинго! Рада, что ты к нам присоединился. Добро пожаловать в нашу операцию.

– Но как она это сделала?

Опираясь на собственный опыт, Том знал, что любое успокаивающее или снотворное средство, даже очень слабое, в такой ситуации применять очень рискованно. Он вспомнил, что говорил Клекнер: «Я вырубился? Со мной такого никогда не бывает». А вдруг он заподозрит, что Рэйчел «приправила» его еду или питье? Что, если он внимательно осмотрит свой телефон и поймет, что она подменила батарейку?

– Это было снотворное, – подтвердила Амелия. – Кажется, называется лоразепам.

– Насколько сильное?

– В достаточной степени. Наше было с отсроченным действием.

Том покачал головой. Злость на Амелию потихоньку возвращалась.

– Предназначено для того, чтобы пьяный, измотанный мужчина в состоянии стресса почувствовал себя еще более пьяным и измотанным, а потом свалился с ног. Точно так оно и случилось.

– Вот почему Клекнер проснулся только к полудню.

– Да, поэтому, – согласилась Амелия. Кажется, к ней вернулось хорошее настроение.

– И как же Рэйчел подсунула ему лоразепам? Нет, не говори. Сам догадаюсь. Крохотный хрустальный флакон с белым порошком, который она высыпала Райану в «Мохито»?

Амелия отпила вина.

– Ну почти, – ответила она. Снисходительный тон Тома разбился о ее довольную улыбку. – На самом деле снотворное было у Рэйчел в жевательной резинке. Жидкое тоже имелось, впрочем, – на тот случай, если Клекнеру не захочется жвачки. Но он был только рад освежить дыхание после всего этого спиртного в Boujis. Рэйчел предложила ему пластинку, и он взял. Пожевал минут десять, поцеловал ее и уснул час спустя. Выпивка сделала все остальное.

– А Рэйчел?

– А что Рэйчел?

– А если Клекнер поймет, что его одурманили? И у него возникнут подозрения по поводу этой другой батарейки? Что, если он уже знает, что мы держим его за задницу и завтрашний отъезд Рэйчел в Стамбул – это только наживка, обман? Он может ее убить. Приказать убрать.

– Это все немного слишком волнительно, не так ли, Том? Вряд ли Служба внешней разведки захочет развязать Третью мировую, убивая направо и налево офицеров МИ-6.

– Они убили Сесилию Шандор, а она работала на них.

– Именно. В моменты разочарования русские имеют склонность убивать своих собственных людей. А не наших. – Она улыбнулась, легко выиграв этот спор, и Том удивился, когда Амелия легко коснулась его плеча. – Кроме того, Рэйчел, может быть, и не придется встречаться с Клекнером в Стамбуле.

– Почему?

– Потому что она сделала свое дело. Поменяла батарейку. – Уголки ее губ снова дернулись в улыбке. – Телефон работает. Мы можем видеть Клекнера. Мы можем слышать Клекнера. Если Абакус возьмет телефон на встречу, вытащит батарейку и оставит ее хоть в пятидесяти футах от места разговора, даже в этом случае мы будем слышать каждое произнесенное слово.

Глава 50

Все случилось так, как и обещала Амелия. Как она и планировала. Абакус сходил на свой ужин с друзьями по колледжу, потом вернулся в отель и лег спать. Проснулся утром в пятницу, а затем отправился повидаться с Александром Минасяном.

Том и команда наружного наблюдения не упускали его из виду – просто на тот случай, если с батарейкой вдруг возникнут технические проблемы и замечательный подвиг Рэйчел окажется бессмысленным. Они видели, как он наведался в посольство днем в четверг, проводили его в кино в торговом центре Westfield. Вечером Абакус присутствовал на ужине для восьмерых в ресторане Galvin, а потом его отвезли в отель в такси МИ-5, которое как раз проезжало мимо толпы однокурсников из Джорджтауна, которые вывалились на улицу из заведения в час ночи. Будильник Клекнер поставил на семь утра. Он заказал билет на рейс до Стамбула в 18:40, а потом принялся водить наружку за нос так долго, сложно и искусно, что в шесть минут первого, когда Клекнер все-таки исчез где-то на окраинах Клеркенвелла, Том устало перевел дыхание и невольно восхитился его безупречным мастерством.

Но то, что команда потеряла Абакуса во второй раз, не имело никакого значения. Том, чувствуя, как расстроились сотрудники, утешил их, как мог – и Джеза, и Тео, и Кэрол, и бесполезную Нину. Он сказал, что им пришлось иметь дело с офицером ЦРУ очень высокой квалификации, и ничего постыдного в том, что они его упустили, нет. Все это не имело значения, потому что «блэкберри» исправно подавал сигнал, микрофон работал, и они проследили Клекнера вплоть до маленькой скромной гостинички, расположенной в таунхаусе в Снэрсбруке. Минасян ждал его в лаунже.

– Где владелец? – спросил Клекнер, измотанный более чем четырехчасовым уходом от хвоста, но явно довольный, что Минасян тоже эффективно сбросил наружку и они все же встретились.

– Мы владельцы, – объявил русский, и они обнялись, словно братья после долгой разлуки.

Клекнер снял свою спортивную куртку у двери. Батарейку он оставил во внутреннем кармане, повесил куртку на вешалку в холле, а телефон взял с собой.

Разговор между ними тут же переносился на бумагу. Было подсчитано, что устройство Рэйчел успешно передало не меньше восьмидесяти процентов диалога.

«Клекнер (К): Где владелец?

Минасян (М): Мы (с выделением) владельцы.

(Приглушенный звук.)

М: Хорошо выглядишь, Райан.

К: Могу только сказать то же самое.

М: Ну как, развлекаешься в Лондоне? С девушками встречаешься?

К: Только с одной. Ну, может, с двумя.

М: (Смех.) Так скромно!»

Поначалу разговор всегда шел на общие темы. Клекнер к этому привык. Они притворялись хорошими приятелями, притворялись, что все прекрасно, но сердце каждого из них билось со скоростью девяносто ударов в минуту, и оба знали, что чем скорее они покончат со всем этим светским дерьмом и стряхнут с себя вечный страх быть пойманными, тем быстрее перейдут к своей так называемой настоящей жизни.

«М: Продукт просто великолепен. Я правильно произношу это слово?

К: Думаю, да. Конечно. Вы произносите его так, что я понимаю, а это означает правильно. Конечно, правильно. «Великолепен».

И всегда лесть, обязательно. Просто театральное искусство. Клекнер знал правила. Господи, да он использовал этот трюк со своими собственными агентами! «Ты самый лучший. Мы бы не смогли этого сделать, если бы не ты. Ты нам очень, очень помогаешь, не сомневайся. Когда-нибудь все это закончится».

Затем переход к делу. Доволен ли он тайниками? Не хочет ли переместиться с Бююкада? Как там, в Стамбуле? Не жарко, не напряженно? Нет ли у Лэнгли подозрений, что завелся крот? С Минасяном было всегда одно и то же.

На все его вопросы Клекнер давал успокаивающие ответы. Да, с тайниками полный порядок. Сигналы работают прекрасно, ни малейших сбоев. Обстановка в Стамбуле спокойная, никаких подозрений насчет крота. Минасян захотел узнать подробности о новом источнике в мэрии. Что ж, справедливо. Клекнер рассказал ему то немногое, что знал. А как там груз оружия ЦРУ, который скоро должен пересечь границу в Джераблусе? «Ну что же, если хотите, можете их остановить и оказать Асаду услугу; я же именно за этим вам о нем и сообщил».

Но сам Клекнер хотел поговорить о Поле Уоллингере. Вот почему он рискнул появиться в Rembrandt Hotel, вот для чего он мотался по Harrods. Все, что он хотел знать, – зачем убрали Шандор. Ему нужен был ответ на этот вопрос. Нет – он требовал ответа на этот вопрос. И если он получит неправильный ответ, неправильное объяснение, то хрен с вами и хрен со Службой внешней разведки. Наше маленькое соглашение отменяется.

«М: Как тебе известно, причина, по которой мы взяли в игру Сесилию и свели ее с крупным сотрудником МИ-6, – это отвлечь внимание от твоей собственной деятельности.

К: Мне это известно. Разумеется, мне это известно.

М: Если бы возникли неприятности, если бы кто-то заинтересовался провалами операций по Хичкоку, Эйнштейну и остальным, МИ-6 и ЦРУ (так!) узнали бы об отношениях между мистером Уоллингером и Сесилией и еще много месяцев, а то и много лет подозревали бы, что источник утечек – именно он.

К: Ну да. Конечно. Так зачем было ее убивать?

М: (Неразборчиво.)

К: (Неразборчиво.) …чтобы я в это поверил?

М: Райан, мы расследуем это дело. Используем все возможные источники.

К: Что за чушь!

М: (Неразборчиво.)

К: О’кей, так если… (Неразборчиво.)

М: Крушение самолета – это тоже была просто случайность.

К: Случайность или несчастный случай?

М: Прошу прощения? (С недоумением.) Случайность? Так или иначе, мы не имеем к этому никакого отношения. Наше расследование, ваше расследование, британское расследование – все подтвердило техническую неисправность. Есть небольшая вероятность, что Пол Уоллингер покончил с собой. Должен признать, эта версия вызывает у меня интерес.

К: О’кей.

М: Я зашел слишком далеко. Я попробовал надавить на Уоллингера.

К: Вы сделали… что? (С выделением.)

М: (Неразборчиво.)…то, чего хотела Сесилия.

К: И вы с этим согласились?

М: Она хотела закончить эти отношения. Хотела вернуться к своему бойфренду и ресторану. Я чувствовал, что должен сделать выбор. Или мы полностью потеряем доступ к главе станции в Анкаре, или поставим его перед фактом: он находится в близкой, интимной связи с агентом Службы внешней разведки, за ним наблюдают, он глубоко скомпрометирован… а там посмотрим, что будет…

(Неразборчиво.)

(Задержка 56 секунд.)»

Таким образом, разговор Минасяна и Клекнера подтвердил, что Пол Уоллингер никогда не работал на Москву. Из расшифровки беседы также выяснилось, что русские лгали Клекнеру. Расследование, проведенное МИ-6, доказало, что Сесилия Шандор была убита французским киллером Себастьеном Гашоном. Как и предсказывал Том, бойфренд Сесилии, Люка, исчез через несколько дней после ее смерти. Москва подчищала концы вокруг Абакуса. Тело Люки, как считали все, никогда не будет найдено.

Однако то, что последовало дальше, дало Тому и Амелии абсолютно новый повод для беспокойства.

«(Задержка 56 секунд.)

М: (Неразборчиво.) …это та девушка, о которой ты говорил?

К: Ага (так!).

М: Райан, о’кей. По-твоему, это хорошая идея?

К: Что вы имеете в виду?

М: Это ты с ней познакомился или она с тобой? Это была ее инициатива?

К: Что? Вы думаете, я такой дурак? Я познакомился с ней на похоронах Пола, мы обменялись номерами, потом я пригласил ее на вечеринку в Стамбуле. (Пауза 3 секунды.) Слушайте, все это дерьмо вашего дела вообще не касается. У меня должна быть и своя частная жизнь.

М: Это я понимаю. Мы понимаем. Значит, ты ей доверяешь? Целиком и полностью?

К: Конечно, доверяю. На все сто процентов. Господи. Вы думаете, что бриты подложили бы дочь Пола Уоллингера под Тома Келла, только чтобы втянуть меня?

М: Том Келл?

К: Бывший сотрудник МИ-6. Сейчас снова на них работает. Это тот парень, кого они послали в Анкару, когда Пол погиб. У них некоторое время были отношения. Недолго. Можете сами его проверить.

М: (Неразборчиво.)

К: (Неразборчиво.) …какая-то паранойя. Мне нравится эта девочка, ясно? (Смех.) Она умная, она хорошенькая. Здесь нет никакого риска.

М: О’кей. Но будь умным, дисциплинированным мальчиком. Встреться с ней в Стамбуле. И постарайся не слишком к ней привязываться. Это мой тебе совет. Хотя в таких случаях все советы ведь бесполезны, да? Я прав?

К: Вы абсолютно, чертовски правы».

Глава 51

– Первое, что сделает Минасян, – проверит тебя с головы до ног. Постарается выяснить все, что можно, о ваших отношениях с Рэйчел. Потом перетасует карты и проверит все еще раз. Перечитает каждый ее имейл, каждое СМС. И постарается понять, знает ли она о том, что ты занимаешься Райаном.

– Я понимаю это, Амелия.

Они шли по Ноттинг-Хилл. Дождь прекратился, и Лондон делал все возможное, чтобы выглядеть теплой европейской столицей. Рэйчел была уже в Стамбуле, Клекнер в самолете, Минасян в российском консульстве так и не появился, и они решили, что он вернулся в Киев.

– Что мы о нем знаем? – спросил Том.

– Очень мало, – честно ответила Амелия, и ее признание удивило Тома. – Довольно молод. Моложе, чем ты, во всяком случае. Человек постсоветской эры – в том смысле, что у него нет этой всосанной с молоком матери идеологической привязанности к былым дням. Когда Горбачев был у руля, он еще бегал в памперсах. Украина, конечно, имеет для Кремля огромное стратегическое значение, но я думаю, что Минасяна отправили туда исключительно для того, чтобы он занимался Клекнером, а не работать над направлением «Евросоюз». Женат, есть дети. Семейный мужчина, короче говоря. Петерс о нем очень высокого мнения. – Петерс, офицер высокого ранга, работал на станции в Киеве. – Скользкий тип, аккуратный, дотошный, амбициозный. Восходящая звезда. Мы полагаем, что приказ убрать Шандор исходил из Москвы, а не от него лично и что он был против этой идеи. Возможно, он психопат – обычный или специально выращенный Москвой, возможно, и нет. В любом случае он находится ближе к концу пищевой цепочки и вынужден делать то, что велит Москва.

Амелия говорила, не глядя на Тома. Ее каблуки нетерпеливо постукивали по асфальту. Они прошли мимо полицейского на углу Лэнсдаун-Уок, и она попросила Тома рассказать о них с Рэйчел поподробнее.

– Есть ли что-нибудь в вашей переписке, в электронной или телефонной, где вы обсуждали крота? – Том бросил на Амелию испепеляющий взгляд, но она нисколько не смутилась. – Даже если не упоминал об утечках и прочем, ты говорил ей, зачем ты в Турции?

– Конечно же мы это обсуждали. Рэйчел знала, что я расследую обстоятельства гибели ее отца. И то, что мне предложили занять его пост. – Амелия раздраженно выпустила воздух сквозь зубы. Одно только это означало нарушение секретности. Но Том решил быть откровенным до конца. – Ей очень не нравилось, что я не могу рассказать ей, что именно происходит. Мы старались, насколько это возможно, обходить тему моей работы. Теперь я понимаю, конечно, почему она так неохотно говорила об Секретной разведывательной службе. Потому что все это время она работала на тебя.

– Не все…

– Она боялась, что я раскрою вашу маленькую грязную тайну.

– Эта маленькая грязная тайна только что предоставила секретной службе все доказательства, достаточные для того, чтобы засадить Клекнера за решетку. Но спасибо тебе за понимание и поддержку.

Том уже давно понимал, что их дружба с Амелией может, в конце концов, подойти к такому моменту, когда ничто не сможет ее спасти. Слишком много неприятного и злого они пережили. Слишком много лжи. Чужих и своих тайн.

– Ты говорила с Рэйчел о Сесилии Шандор? – спросил он.

– А ты? – По ее глазам Том понял, насколько Амелия устала и как она напряжена. И он рассказал ей то, что она должна была знать. – Ну конечно, мы о ней говорили. Она была любовницей ее отца. И Рэйчел о ней знала. И Джозефин тоже. Рэйчел прочитала их чертовы любовные письма.

– И ты сообщил ей, что Сесилия была сотрудницей венгерской разведки?

Было бы легче солгать, сделать вид, что он просто в ярости – за кого она его принимает и так далее. Но Том знал, что его загнали в угол. У него не было иного выбора, кроме как сказать правду.

– Да. Она знает.

– Потрясающе. – Амелия покачала головой. – Это была устная беседа или ты сообщил ей об этом в имейле?

– Я бы никогда не доверил такую информацию бумаге. Или компьютеру. – Том сказал это уверенно и даже несколько обиженно, но на самом деле он не помнил, когда и как именно сообщил Рэйчел о том, что Сесилия – шпионка в прошлом. Не стал он признаваться и еще в одном грехе – что сказал Рэйчел об убийстве Сесилии Шандор. У Амелии теперь и так было с чем разбираться.

– Она как-то проявлялась? – спросила Амелия.

– Амелия, я не имел с ней никаких контактов с тех самых пор, как мы поссорились в ресторане. Все вышло как раз так, как тебе и хотелось. Полностью соответствует легенде. Я отвергнутый любовник, она не отвечает на мои звонки.

– Прекрасно. Хоть одна хорошая новость. Как только она даст о себе знать, я тебе скажу.

Глава 52

Александр Минасян вышел из гостиницы в Снэрсбруке, спустился в метро, перешел на Центральную линию и доехал до Лондона. Он организовал встречу с главой резидентуры Службы внешней разведки в ресторане на Шепардс-Маркет и там рассказал ему об отношениях Кодака с Рэйчел Уоллингер.

– Келл. Том Келл. Что вы о нем знаете?

– Имя вроде бы знакомое. Я могу проверить. У нас должны быть документы.

– Его послали расследовать несчастный случай с Уоллингером. Он встречался с Джимом Чейтером в американском посольстве в Анкаре. Согласно Кодаку, Келл пришел с этой женщиной на его вечеринку в баре в Стамбуле.

– Келл знает Чейтера? Они друзья?

Минасян дал понять, что он не имеет ответа на этот вопрос. Ему было известно только, что Кодак ненавидит Джима Чейтера до самых печенок и даже глубже. Перед всеми он играл роль юного ученика, который внемлет каждому слову своего старшего коллеги и мудрого наставника Джима, восхищается его мастерством и профессионализмом, но на самом деле глубоко презирал Чейтера за его этические и моральные принципы и методы работы. Иногда Минасян даже думал, что согласие Клекнера работать на МИ-6 было не в последнюю очередь вызвано его враждебным отношением к Чейтеру.

– Вы знаете дату той вечеринки?

Глава резидентуры ковырялся в тарелке с паштетом из куриной печени. Минасяну есть не хотелось.

– Это был день рождения Кодака, – ответил он. – По словам девушки, они с Томом познакомились как раз в этот день. Эти сведения нуждаются в подтверждении. У них завязался роман, который продолжался до тех пор, пока Рэйчел не вернулась в Лондон. Здесь они поужинали – во вторник вечером, – и она с ним порвала. К этому времени Кодак уже написал ей или позвонил. Как она говорит, с ним ей хотелось встречаться больше.

– Это кто так считает?

– Кодак. Она сама сказала ему в ту ночь, когда они пришли вместе в Rembrandt Hotel. И еще – что Келл для нее слишком старый. Ему где-то сорок три – сорок четыре. А ей только тридцать, и она не хочет связывать себя отношениями с мужчиной, за которого никогда не выйдет замуж. Сейчас она в Стамбуле. Собирается поужинать с Кодаком. И он думает, что ей нравится.

– И кому вы верите?

– Вопрос не в том, кому я верю, – сказал Минасян и махнул официанту, чтобы тот принес счет. – Вопрос в том, что нам скажут разведданные.

Глава 53

Как только самолет рейса British Airlines приземлился в Стамбуле, Райан Клекнер включил свой «блэкберри». За тридцать секунд он успел получить сообщение от матери, загрузить несколько связанных с работой имейлов – с трех разных почтовых аккаунтов – и послать сообщение Рэйчел Уоллингер. В нем говорилось, как ему не терпится увидеть ее завтра вечером. Время было уже за полночь, поэтому Клекнер не удивился, что Рэйчел не ответила.

Он сидел у окна по правому борту, прямо над крылом. Как только замолчали двигатели, пассажиры, как обычно, вскочили, чтобы достать с полок свой багаж. Клекнер был вынужден оставаться на своем месте, пока другие пассажиры, сидевшие за ним, вместе со своими сумками столпились в проходе. Стюардесса объявила по-английски и по-турецки, что придется немного подождать, прежде чем откроют двери.

Через некоторое время ему все же удалось встать, пробраться в проход и втиснуться в очередь. С полки у левого борта он достал свой черный чемодан на колесиках и поставил его на освободившееся сиденье. Клекнер устало вздохнул и оглядел толпу измотанных, нетерпеливых людей, которые мечтали поскорее выбраться наружу.

Он всегда ненавидел толпу. Пустые глаза, лишенные эмоций лица. Вечно мрачные женщины, которые позволили себе безобразно расплыться. Дети, с визгом требующие еды и игрушек. Ему очень хотелось растолкать их всех и встать так, чтобы никого не видеть. С детства он был уверен в собственном превосходстве, в том, что его выдающиеся физические и интеллектуальные качества ставят его гораздо выше обычных людей. Если он и обладал недостатками в общепринятом смысле – тщеславием, надменностью, неспособностью к состраданию, – то в его собственных глазах они были скорее достоинствами. К тому же их можно было легко скрыть. Клекнер всегда мгновенно завоевывал доверие незнакомых людей; он умел это делать задолго до того, как его стали учить этому специально. Притворяться и в то же время видеть людей насквозь, понимать интуитивно и просчитывать логически мотивы поведения коллег и друзей – этими свойствами характера он, кажется, обладал с рождения. Случались дни, когда ему даже хотелось, чтобы кто-нибудь понял его истинную сущность, чтобы хоть у кого-то хватило ума его «раскрыть». Но этого так и не произошло.

Он обернулся и осмотрел салон. В воздухе стояла вонь трехчасового полета. Слишком много людей. И все напирают, все его теснят.

Клекнер пригляделся внимательнее. Вроде бы знакомое лицо. Женщина около двадцати семи – двадцати девяти, с темными волосами, стояла всего метрах в трех от него. Она путешествовала одна и сейчас старательно отводила от него взгляд, будто ей не было до него никакого дела.

Он видел ее раньше. Он помнил эти глаза – немного косые, чуть расфокусированные. И зубы. У нее были скобки на зубах. Где же он мог ее видеть? В баре Bleu? На деловой встрече в Стамбуле? На вечеринке?

Только когда она прошла вперед, кивнула пилоту, улыбнулась стюардессам, он вдруг точно вспомнил, где с ней встречался. И это было словно удар в солнечное сплетение – у него перехватило дыхание.

Отдел парфюмерии. Затем, час спустя, повторяющееся лицо – на юго-восточном углу здания. Клекнер отметил ее профиль, но решил, что это совпадение. Он стряхивал хвост перед встречей со своим агентом.

Harrods.

Глава 54

В дело были брошены восемнадцать сотрудников – ни много ни мало – в Лондоне, Киеве и Москве. Десять из них изучали цифровой «след», оставленный Рэйчел Уоллингер, восемь занимались Келлом. Проработав всю ночь пятницы напролет, Служба внешней разведки получила и перевела 362 имейла и 764 текстовых сообщения, которые отправили друг другу Келл и Уоллингер.

Все, что Кодак сообщил Минасяну, было подтверждено доказательствами. Поиск велся по ключевым словам «Амелия», «Левен», «авиакатастрофа», «Хиос», «Сесилия», «Шандор», «смерть», «убийство», «несчастный случай», «крот», «МИ-6», «Райан», «Клекнер». Если одно из этих слов присутствовало в тексте, он тут же пересылался Минасяну, который вернулся в Киев через Франкфурт в пятницу вечером. Ни в каком из писем или СМС аналитики не нашли даже намека, что МИ-6 интересовалась Клекнером. Отношения Келла и Рэйчел выглядели вполне искренними, так же как и ее работа в лондонском издательстве и ее переписка с друзьями, в которой она рассказывала о своих запутанных чувствах к Келлу и растущей симпатии к Клекнеру.

Но Минасяну было неспокойно. Он был убежден, что аналитики что-то пропустили. В пять утра субботы он попросил доставить все документы без исключения к себе домой, в киевскую квартиру, и начал читать все заново, каждое сообщение, каждый имейл, абсолютно все, включая и то, что не было напрямую связано с сексуальными отношениями между Келлом и Уоллингер. Минасян владел искусством с огромной скоростью читать и усваивать большое количество письменной информации. И хотя он не спал уже двадцать четыре часа, его ум оставался все таким же острым, а внимание не притупилось. Именно поэтому он сумел выцепить из общей массы одно-единственное слово – «Бююкада», которое подтвердило все его самые худшие подозрения насчет того, чем Келл действительно занимался в Турции.

Согласно данным Службы внешней разведки, текстовое сообщение было отправлено с номера Келла (мобильный оператор «О2») на номер Рэйчел Уоллингер (без ответа) 29 апреля в 17 часов 34 минуты. В тот самый день, когда Минасян приезжал на Бююкада, чтобы забрать закладку из тайника.

«Привет. Скажи мне, я все придумал или ты действительно упоминала, что у твоего отца был друг-журналист, который живет на Бююкада? Если это так и я не сошел с ума, то не помнишь ли ты, как его звали? Не Ричардс? А если сошел, то забудь и считай, что этого сообщения не было. В твое отсутствие я почти стал лунатиком».

Глава 55

Около восьми утра утром в субботу сотрудница-аналитик, которая сидела перед мониторами, передававшими живую картинку из квартиры Райана Клекнера в Тарабии, доложила, что американец ведет себя необычно. Абакус приехал домой из аэропорта около двух ночи, но спать не лег. Вместо этого он очень долго сидел перед своим лэптопом, выпил целую бутылку красного вина и больше часа проговорил по скайпу с матерью, которая была сейчас в Соединенных Штатах. Позже характер их беседы был описан как «меланхолический и нежный»; и последовавшие события это прояснили.

Вскоре после восьми Клекнер, как показали мониторы, прочитал что-то в своем «блэкберри», скорее всего СМС, и, по словам аналитика «замер, как будто в шоке». В таком положении он «оставался довольно продолжительное время». На сообщение Клекнер не ответил, но прошел в кухню, где «из-за труб и технических приспособлений под раковиной» достал пластиковый контейнер, в котором находились «паспорт (страна происхождения не выяснена), крупная сумма денег (валюта не выяснена), совершенно новый айфон и зарядка к нему». Встревоженная странным поведением объекта, сотрудница поступила согласно протоколу и немедленно позвонила домой в Лондон Тому Келлу. Том тут же удвоил число наружников, наблюдавших за домом Клекнера.

Следующие пятнадцать минут Клекнер упаковывал «большой черный чемодан на колесиках». Когда он вытащил из лэптопа хард-диск и тоже сунул его в чемодан, аналитик – которую позже похвалили за сообразительность и инициативность – снова позвонила Тому. Понимая, что Клекнер действует как спаленный агент, он немедленно приказал послать по два человека на вокзал Сиркеджи, в аэропорты имени Ататюрка и Сабихи Гёкчен, на автовокзалы в Хареме и Топкапи, а также на терминал парома в Каракёй. В первый раз он использовал для этого персонал консульства, чтобы компенсировать нехватку людей.

После хард-диска Клекнер уложил в чемодан две фотографии в рамках, две бутылочки с раствором для контактных линз, «значительное количество одежды» и еще одну пару туфель. Он вытащил из «блэкберри» сим-карту и выбросил сам телефон в мусорный бак рядом с домом. Свой дипломатический паспорт и водительские права Абакус предположительно оставил в сейфе в спальне, однако аналитик не смогла это точно подтвердить.

Рядом с кафе Starbucks, где его уже ждали Прийя и Джавад Мохсин, Абакус вошел в телефонную будку и сделал звонок. Том предположил, что разговор, «который длился не больше десяти секунд», был условным сигналом для Минасяна, означавшим, что Абакус ударился в бега.

В Лондоне еще не было шести утра. Рассматривая карту региона, Том решил, что наиболее вероятный маршрут Клекнера до Москвы будет следующим: он пересечет страну на автобусе или арендованной машине, доберется до Восточной Анталии и попытается перейти границу с Грузией. Особая команда Службы внешней разведки может также попытаться подобрать Абакуса в Самсуне или в любом другом порту на Черном море, и перевезти его на корабле в Одессу или Севастополь. Был актуален еще и путь на север, в Болгарию, но Абакус, возможно, знал, что эта граница вполне может находиться под контролем американцев. Если он доверяет своим союзникам, то, вероятно, рискнет сесть в коммерческий авиалайнер, однако Абакус при этом должен понимать, что все прямые рейсы до Москвы, Киева, Ташкента, Баку и Софии – то есть во все страны бывшего СССР и страны социалистического лагеря – скомпрометированы.

Том полностью зависел от команды наружного наблюдения. Потеряй они Клекнера – и в следующий раз его лицо МИ-6 увидит уже на первой странице The Guardian.

Если довести его до команды встречающих, то у них будет крохотный шанс схватить Абакуса до того, как его возьмет под крыло Москва. Том позвонил Амелии домой в Челси и доложил о последних событиях. Они оба пришли к выводу, что побег Клекнера, скорее всего, спровоцировали отношения Тома и Рэйчел: Минасян покопался в информации и нашел доказательства того, что Абакус раскрыт. Амелия договорилась встретиться с Томом на Воксхолл-Кросс, уверив его, что Рэйчел немедленно вывезут из Стамбула. Вряд ли им удастся увидеться до того, как ему придется покинуть Лондон, подумал Том.

И инстинкт его не подвел. Команда наружного наблюдения успешно довела Клекнера до терминала парома в Каракёй, и сотрудники видели, как он наводил справки о двух круизных лайнерах, стоявших в доках на северной стороне Золотого Рога. Джавад Мохсин проводил Абакуса до итальянского лайнера – Serenissima, получил копию расписания и просидел в здании терминала два часа, до тех пор, пока корабль не вышел в море, чтобы удостовериться, что Клекнер не сойдет на берег. Удачное стечение обстоятельств позволило им даже получить фотографию Клекнера на борту, в то время как лайнер направлялся на север, к Черному морю. Предприимчивый наружник арендовал водное такси и проследовал за Serenissima до самого Босфорского моста.

– Клекнер направляется на Украину, – сообщил Том Амелии, как только услышал новости. – Если корабль не перехватят и ему не удастся сойти, он будет в Одессе через сорок восемь часов.

– Нам лучше позвонить американцам, – сказала она.

Том изумился.

– Но зачем? Абакус – наша добыча. Наш триумф.

– Ты знаешь зачем, Том.

Они сидели в маленьком конференц-зале на втором этаже, с закрытыми дверями и опущенными жалюзи.

– Если ты позволишь Чейтеру вмешаться в то, что я делаю, мы потеряем Абакуса. Можешь даже не сомневаться.

– Ну, наверняка ты этого знать не можешь.

– Кузены заполонят всю Одессу. Наводнят порт. Минасян будет знать, что они прибыли, еще за двадцать четыре часа до того, как лайнер причалит к берегу. Джим не умеет делать такие вещи так хорошо, как мы.

Амелия согласно кивнула, но Том видел, что ее очень волнует политическая сторона вопроса. За исключение из операции Лэнгли МИ-6 придется заплатить высокую цену. Если Келлу не удастся схватить Абакуса, небо обрушится им на головы.

– Прошу, позволь мне заняться этим, – сказал Том. – Маленькая команда, никого не будет видно. Минасян тоже не захочет устраивать песни с плясками. Его лучший агент раскрыт. Он просит Москву о помощи, теряет репутацию, унижается. Его наверняка подомнет под себя какой-нибудь старший офицер и более опытная команда. – Том изобразил русский акцент. «Ты не смог справиться, Александр. Теперь всем займемся мы».

Амелия невольно улыбнулась.

– Поэтому Минасян захочет сделать все тихо. Никаких утечек от киевской резидентуры, никаких намеков Лэнгли или Лондону, что Абакус направляется в Одессу. Он просто хочет снять своего человека с корабля, посадить в машину, отвезти в аэропорт и сделать так, чтобы он появился в шестичасовых новостях. Таким образом, он останется героем. Дескать, он делал все по правилам, а вот Клекнер облажался. Именно так я бы и поступил. И ты бы так поступила, Амелия, ведь правда?

Она кивнула. В данный момент она явно принимала решение.

В конце концов она повернулась к Тому:

– Вот ты облажаться не имеешь права, Том. Мы не можем потерять Райана Клекнера.

– Я не облажаюсь, – сказал Том, уже торопясь прочь из конференц-зала. – Просто дай то, что мне понадобится.

Глава 56

Том собрал команду за два часа. Джавад Мохсин и Нина прилетели прямым рейсом из Стамбула в Одессу и поселились в четырехзвездочном отеле в Аркадии, курортной зоне, расположенной в южной части города. Для того чтобы не вызывать лишних подозрений – несколько человек вдруг решили в последнюю минуту приобрести билеты на самолеты одного и того же авиаоператора, – семеро других офицеров вылетели из Лондона в Одессу из Гэтвика, Стэнстеда и Хитроу. Хэролд прилетел в Киев на British Airlines, Дэнни и Кэрол – на «Украинских авиалиниях». Том сделал пересадку в Вене, Эльза и Джез – в Варшаве. По той же причине членов команды распределили по разным отелям, популярным среди туристов, под чужими именами. Если бы – но это было маловероятно – сотрудники иммиграционной службы принялись расспрашивать их о цели поездки, младшие члены команды могли бы сказать, что интересуются ночной жизнью города. Хэролд и Дэнни должны были сказать, что всю жизнь обожали фильм «Броненосец «Потемкин» и творчество Сергея Эйзенштейна.

– А как насчет вас, командир? – спросил Хэролд.

– Под городом есть катакомбы, – ответил Том. – Скажу им, что я спелеолог-любитель.

Он путешествовал под именем Крис Хардвик. Вылетая из Вены, повторял свою легенду и старался продумать операцию до мелочей, учесть каждую случайность, вспомнить все трюки и уловки, чтобы помочь своей наспех сформированной команде выхватить Абакуса прямо из-под носа у русских. Он провел массу времени над картой Одессы и узнал все, что мог, о том, какими процедурами и порядками сопровождается выход пассажиров с борта круизного лайнера на берег в порту. Том оставил предварительные инструкции, включая фото Минасяна и Клекнера, на аккаунте Gmail, пароль к которому имели все десять членов команды, и назначил общую встречу в ресторане в центре Одессы на восемь вечера в воскресенье. Связь друг с другом после пересечения украинской границы у них была ограниченная – у всех имелись «чистые» британские мобильные.

Амелия предложила использовать офицеров разведки из посольства в Киеве, потому что они были знакомы с местными условиями, а также для увеличения численности, но Том настоял на том, чтобы станцию не задействовали. Если люди Минасяна наблюдают за сотрудниками МИ-6, то одесская операция будет раскрыта в мгновение ока.

Оба рейса Тома – и из Лондона, и из Вены – были отложены, и он прибыл в Одессу на три часа позже, чем предполагалось. МИ-6 арендовала машину на имя Криса Хардвика, но в аэропорту случилась еще одна задержка, на сей раз в сорок пять минут, потому что служащий фирмы по аренде автомобилей не мог найти свободную машину. «Машин нет, – лениво заявил он на плохом английском. – Все уехали». Только после полуночи Том наконец оказался за рулем, лавируя с помощью навигатора по пересекающим друг друга бульварам девятнадцатого века, словно перенесенным сюда на машине времени. Ему нужно было добраться до центра. Он не спал почти двое суток, но ему удалось немного отдохнуть в номере, после того как он получил подтверждение (по проверенной и безопасной электронной почте), что с Рэйчел «все в полном порядке». Она была еще в Стамбуле. Амелия подчеркнула, как важно для нее сохранять легенду; ее поспешное возвращение в Лондон могло быть расценено как паническое бегство, и Служба внешней разведки лишний раз убедилась бы в том, что Рэйчел работала против Абакуса. Было бы лучше, если бы она осталась в Стамбуле и пыталась бы снова и снова связаться с Клекнером. Рэйчел послала ему два СМС и имейл, где спрашивала, с какой стати он перестал отвечать на ее звонки. Амелия велела ей «разорвать отношения» утром в воскресенье («Поверить не могу, что ты так грубо надо мной посмеялся!»). Таким образом, Рэйчел могла вернуться в Лондон в понедельник, не возбуждая особых подозрений.

На рассвете Тома разбудил грохот кондиционера в его номере. Мистеру Хардвику заказали номер в гостинице «Лондонская». Это была реликвия одесского романического прошлого досоветской эры, с просторными высокими коридорами и роскошной красиво изгибающейся лестницей, которая вела в изукрашенный холл. Том планировал провести это утро в порту, осмотреть окрестности, а потом встретиться с Дэнни и обсудить, как им лучше поймать Клекнера.

Утро в Одессе выдалось влажное. Запах машинного масла и морской соли окружили Тома, как только он вышел из «Лондонской» и двинулся на восток, параллельно колоннаде платанов, к симпатичной площади в итальянском духе на вершине Потемкинской лестницы. Дальше он пошел на юг, стараясь запомнить расположение кварталов вокруг Дерибасовской, главной пешеходной улицы в центре города. Советские «Лады» прыгали по вымощенным булыжником мостовым, солнце было ярким, небо – хрустальным; мимо проплывали знаменитые своей красотой украинские девушки, в десять утра одетые будто на свадьбу, в обтягивающих платьях и туфлях на высоченных каблуках. Том остановился выпить кофе в ресторане, где предлагали суши и кальян, и вернулся на площадь.

Обнаженный по пояс мальчишка-подросток стоял на вершине Потемкинской лестницы; на плече у него сидел огромный орел. Туристы фотографировали птицу; девушка-немка даже ахнула при виде огромного клюва и неимоверного размера когтей. Том дал мальчишке десять гривен и тоже сфотографировал орла – а вместе с ним и окружающую местность, включая вход на подъемник-фуникулер, который шел параллельно лестнице. Группа из примерно двадцати туристов собралась у подножия статуи какого-то мужчины. С трудом разобрав кириллицу на табличке, Том понял, что перед ним находится статуя Дюка де Ришелье, французского аристократа, каким-то образом связанного со сказочным прошлым Одессы. Он был одет в стиле римского сенатора; на вытянутой руке сидел голубь. Том присел у пьедестала и посмотрел на юг, на Черное море. В центре порта, примерно в полукилометре, возвышалось многоэтажное современное здание. Большие квадратные буквы на крыше объявляли, что это отель «Одесса». Том расстроился. Если бы аналитики на Воксхолл-Кросс вычислили, что он находится так близко к тому месту, где должен был причалить лайнер Клекнера, они могли бы забронировать там номер для Дэнни. С хорошим биноклем Олдрич засек бы Serenissima за несколько километров до берега, а заодно незаметно наблюдал бы за возможными передвижениями сотрудников Службы внешней разведки в порту. А холл отеля мог бы послужить прекрасным пунктом сбора для команды в экстренном случае. Что ж… в операции, которая планируется в последний момент, всегда есть упущенные возможности и осложнения. Ничего. Он попробует получить номер, как только спустится в порт.

Он пошел вниз по Потемкинской лестнице. Торговцы, устроившись в кружевной тени деревьев, продавали матрешек. Жара постепенно усиливалась. Пожилой мужчина остановился, чтобы перевести дыхание, – видимо, подъем давался ему нелегко. Однако он все равно улыбнулся проходящему мимо Тому. Том предложил ему попить из бутылки с водой, но старик отказался. Он положил руку Тому на локоть и пробормотал: «Спасибо».

На оживленной двухполосной улице внизу было много машин. Том воспользовался подземным переходом и вышел к входу в порт на другой стороне. Через несколько минут он оказался на большой площади напротив здания главного терминала. С одной стороны вздымались ржавые подъемные краны; в некотором отдалении виднелись громады грузовых судов. Том обошел терминал с восточной стороны и приблизился к входу в отель «Одесса». К его удивлению, отель был закрыт, и давно: сквозь раздвижные двери даже проросли сорняки. Том заглянул внутрь и увидел остановившиеся часы, которые должны были показывать время в разных столицах над опустевшей стойкой ресепшен, целлофан, покрывающий ковры… Ему вдруг вспомнился офис Николаса Дельфаса и Марианны Димитриадис. Как она теперь, что с ней? Перед отелем прогуливалось довольно много народу: родители с детьми, парочки, романтически державшиеся за руки.

Том пошел дальше, к западному пирсу, и сделал, таким образом, полный круг. Он фотографировал лестницы, выходы, пешеходные дорожки, памятники и другие заметные точки на местности – все это он покажет команде на вечерней встрече. В какой-то момент он прошел всего в шести метрах от Джавада Мохсина и с удовольствием отметил, что Мохсин проявил настоящий профессионализм и даже не посмотрел на него.

Он вошел в здание терминала, следуя за знаками, которые указывали путь к таможне. И снова удивился: он мог свободно передвигаться по терминалу, по разным этажам; никто не пытался его остановить и не задал ему ни одного вопроса. Утром, конечно, все будет по-другому. Здесь будут и полицейские, и сотрудники иммиграционной службы. Но сейчас терминал был максимально открыт и свободен – на это Том мог только надеяться.

Остаток дня он провел с Дэнни, подготавливая автомобили и оборудование. Наушники и микрофоны были высланы дипломатическим пакетом в британское посольство в Кишинев, а потом перевезены через границу Молдавии офицером МИ-6. Олдрич и Мохсин арендовали по «ауди»; на них они должны были подъехать к зданию терминала утром, по объездной дороге, пересекавшей железнодорожные пути и шедшей параллельно шоссе. Если бы команде удалось схватить Клекнера прямо на сходе на берег и каким-то образом запихнуть его на заднее сиденье, было бы просто прекрасно, но и Том, и Олдрич понимали, что исполнить это будет нелегко. Самое меньшее, что следовало сделать, – убрать из уравнения Минасяна. В худшем случае группа вооруженных офицеров Службы внешней разведки возьмет Абакуса под контроль на набережной и уведет его в считаные минуты. Если это случится, Том и его команда вернутся домой с пустыми руками.

Глава 57

Райан Клекнер никак не мог уложить в голове тот факт, что его работа так внезапно окончилась. Вернувшись в свою квартиру ночью в субботу, он долго пытался себя убедить, что женщина из самолета – вовсе не та, которую он видел в Harrods. Это просто совпадение, он обознался, лица похожи. Не может быть, чтобы кто-то висел у него на хвосте! Разве он чем-то выдал себя? Совершил какую-то ошибку? Нет. Ничего такого. Клекнер был уверен, что, если в операции что-то и пошло не так, виной тому была русская сторона.

Потом пришло СМС от Минасяна. Единственное слово. BEŞIKTAŞ. Это означало, что всему конец. Агент Кодак раскрыт. Выбирайся из Стамбула. Следуй известной тебе инструкции.

Клекнер сидел и смотрел на экран «блэкберри». Скорее всего, его квартира утыкана камерами и микрофонами, и за каждым его движением следит куча специалистов из Лэнгли и Истинье. Он чувствовал такой стыд и унижение, как никогда раньше. В первый раз в жизни Клекнер испытал настоящее отчаяние, глубокое и безысходное, и это ощущение накрыло его внезапно. У него не было иного выбора, кроме как собирать чемоданы, оставив здесь, в этой квартире, множество дорогих ему вещей – книги, пластинки, одежду… И он знал, что больше не увидит их никогда. На самом деле он сомневался, что сможет сделать хоть шаг из квартиры – возможно, его уже ждали у дверей.

Однако, к своему удивлению, Клекнер обнаружил, что может беспрепятственно выбраться из дома. Он зашел в телефонную будку и набрал номер, который дал ему Минасян. Ему ответила женщина, на русском. Он произнес кодовое слово: BEŞIKTAŞ 3. Возникла короткая пауза, затем женщина повторила кодовое слово и дала отбой.

Он не знал, передали Минасяну сообщение или нет. Потом, на лайнере, ему удалось украсть мобильный. Кто-то из пассажиров оставил телефон на столе в лаунже, и Клекнер сунул его в карман. Связи не было несколько часов. Не отрывая взгляда от экрана, сначала в каюте, потом на палубе, он ждал, когда появится сигнал, – как врач в операционной с замиранием сердца ожидает, не возникнет ли пульс. Наконец, возможно, потому, что корабль подплыл ближе к румынским берегам, он сумел послать СМС Минасяну.

«Serenissima. Lunedi»[25].

Все очень просто. Название корабля, передвижение которого Служба внешней разведки может посмотреть в Интернете, и день, когда его нужно подобрать. Через несколько минут русский прислал ответное сообщение, подтвердив получение условленным словом. Клекнеру очень хотелось с ним поговорить, выяснить, что же пошло не так, но он знал, что делать это небезопасно. Он был уверен, что виноват Минасян. Клекнер проиграл в голове все возможные сценарии, все варианты. Ни за что на свете он не поверил бы, что Рэйчел его обманула, что они действовали в дуэте с Томом Келлом. Райан Клекнер никогда не совершает ошибок. Британцы не подсовывают в постель противнику красоток. Вся ответственность за провал лежит на Москве.

Глава 58

Том был последним, кто прибыл на восьмичасовую вечернюю встречу. Все остальные члены команды уже собрались за большим столом на улице, на южной стороне Дерибасовской. Места, где они сидели, частично скрывала белая изгородь, увитая гирляндами с огоньками и пластмассовой виноградной лозой. Том выбрал ресторан, прочитав отзывы в TripAdvisor, где его называли «всегда набитым людьми» и «очень шумным». И действительно – здесь было целых два вида музыки: из колонок у входа в ресторан грохотала какая-то русская попса, а через дорогу устроилась группа, которая наяривала народную музыку через старенький дребезжащий усилитель.

– Очень мило, тихо и мирно, – пробормотал Том, занимая свое место в центре стола. Он пожал руку Хэролду и Дэнни, расцеловался с Эльзой и Кэрол. Остальным – Нине, Джезу, Джаваду, Алише и аналитику из МИ-6, который говорил по-русски и должен был исполнять функции переводчика, – он улыбнулся и кивнул. – Ну что, как вы тут – наслаждаетесь каникулами?

– Мне очень нравится, – отозвалась Эльза. То же самое сказал и Джез, который провел день на пляже с Кэрол.

– А ты? – спросил Том у Хэролда.

– А я только что просвещал массы. Рассказывал им об истории этого замечательного города. – Хэролд помахал брошюркой. Том был доволен, что Хэролд, как всегда, разрядил обстановку. Это было полезно для сохранения командного настроя и боевого духа. – Вот вы знали, например, что у Екатерины Великой был тайный одноглазый муж?

– Тайный одноглазый муж? – повторил Том и заказал официанту пиво. – Нет, конечно, не знал.

– Когда-то Одесса являлась наиболее ярким и живым городом во всей Российской империи, – продолжил Хэролд, перелистывая страницы. У Эльзы был озадаченный вид. Юмор Хэролда частенько приводил ее в замешательство. – В былые времена все, буквально все проходило через это место. Вина из Франции, оливковое масло из Италии, орехи из Турции, сушеные фрукты из Леванта…

– Откуда? – спросила Нина.

– Из Леванта, – повторил Хэролд без всякого высокомерия и пояснил: – Также известного как Ближний Восток. – Том взял заламинированное меню. Каждое блюдо в нем сопровождалось фотографией-иллюстрацией. – Но потом все кончилось.

– Почему? – поинтересовался Дэнни. – Советский Союз?

– Суэц, – сказал Том. – Суэцкий канал.

Хэролд положил книгу на стол, обложкой вверх. «Одесса: гений и смерть в городе мечты». Том взглянул на фотографию в коричневых тонах, изображавшую Потемкинскую лестницу, и спросил:

– Ну, кто что будет есть?

За всю свою карьеру Том проходил через этот ритуал много раз. Как обычно, пока не приносили еду, разговоры об операции почти не велись. Из опыта он знал, что лучше дать членам команды привыкнуть друг к другу и немного расслабиться, а потом уже переходить к делу. Также за