Book: Приключения в дебрях Золотой тайги



Приключения в дебрях Золотой тайги

Приключения в дебрях Золотой тайги

Станис Фаб

© Станис Фаб, 2015

© Юлия Ружникова, дизайн обложки, 2015


Корректор Татьяна Сыпченко


Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero.ru

Вступление

Перед нами карта Сибири. Взгляните на ее восточную часть. Видите удивительное море-озеро Байкал? Отсюда начинает свой путь великая Ангара. Вначале река спокойно бежит по равнине, затем пробивается через таежные скальники, петляет, образует опасные пороги, скачет по шиверам у Братского острога и, наконец преодолев долгий путь, вливается в могучий, полноводный Енисей. Он голубой лентой устремляется на север, к ледовитым морям, где над бескрайними снежными полями дуют арктические ветра и царствует полярная ночь.

Под стать Енисею и его притоки: Нижняя и Средняя Тунгуски. Последнюю чаще называют Подкаменной, потому что река пробила себе дорогу у подножия каменных утесов. Выше устья Средней Тунгуски, на Енисее, есть Осиновский порог, образованный двумя каменистыми грядами. В старину этот порог звали Камнем. Все, что было ниже порога, считалось «под Камнем». Вот и Тунгуска, бегущая среди камней, стала Подкаменной.

Подкаменная Тунгуска – река большая, длина ее 1570 километров. Но долгие годы она считалась несудоходной. Многочисленные шиверы, пороги и перекаты, лед, который сковывал реку почти 200 дней в году, были тому причиной. И все же ошибется тот, кто решит, будто в этих суровых краях жизнь бедна событиями. Как бы не так! У этих земель и у этой реки своя большая история.

Когда Сибирь вошла в состав Московского государства, на Подкаменную пришли русские землепроходцы. В летописных сочинениях подробно изложено все, что происходило с ними по пути к этой северной реке. «… А от Турухану до Инбацкого зимовья ходу неделя; а от Инбацкого зимовья до Подкаменной Тунгузки реки ходу 6 дней. А ходят из Мангазеи со всякими служилыми людьми, как их посылают для государевых дел, до Подкаменной Тунгузки реки нартами на собаках русские люди; а дичи в те подводы збирают с торговых и с промышленных людей. А от Подкаменные Тунгузки реки до Енисейского острогу ходу три недели, а ходят государевы ясачныя остяки нартами ж на собаках».

Этой записке более трех столетий. «Наказные памяти» воеводского управления поручали служилым людям идти на «заставу» к устью Подкаменной «для дозора за проезжими промышленными и другими людьми». Охранять было что. Недаром местность, по которой бежала река, звалась Золотой тайгой. Что раньше, что сейчас богатства тайги схожи: пушной зверь, строевой лес, золотые россыпи, а в таежных реках – рыба. И нет ничего удивительного в том, что сюда всякий люд стремился: ученые и путешественники, купцы и промышленники, старатели, искатели приключений, авантюристы.

Богатства Золотой тайги прельщали, конечно, и тех, кто ни во что не ставил человеческую жизнь, – всякого рода разбойников.

Тайга вокруг Тунгуски неохотно открывалась человеку. Побывал на Подкаменной Тунгуске и академик Мессершмитт, исколесивший в поисках удивительного всю Сибирь. Он положил начало геологическим и ботаническим исследованиям Золотой тайги. Он установил, что почва здесь ниже двух футов жесткая и мерзлая, скованная вечной мерзлотой.

Через 200 лет после путешествия Мессершмидта в этих краях работал топограф Генерального штаба Скрябин. Все материалы его исследований исчезли бесследно! Попытку раскрыть тайны Золотой тайги в 1877 году предпринял горный инженер Лопатин, но суровые условия помешали его экспедиции пройти весь маршрут.

Несколько путешествий совершили сибирские купцы. Они заволновались, когда стало известно, что Транссибирская магистраль минует такие крупные сибирские города, как Енисейск, Тобольск и Томск. Один за другим стали возникать проекты устройства водного канала, который бы соединил все реки огромного края в единую систему. Так появился Обь-Енисейский канал.

Строили его главным образом за счет казны, но и купцы не остались в стороне. Долгое время Обь-Енисейский канал использовался как удобный и безопасный путь транспортировки товаров в Золотую тайгу, но все же самым выгодным был путь по Подкаменной Тунгуске. Самым выгодным, но и самым рискованным. Была организована экспедиция купца Зайцева, а следом – Фунтосова, предприимчивого енисейского торговца. От устья реки он поднялся вверх по течению 300 километров. Дальше пройти не смог – помешали пороги и страх неизвестности.

Среди исследователей мы встречаем и простых людей, которые отправлялись в неизведанные уголки из страсти к познанию. Они называли себя потомками первых сибирских землепроходцев. Одним из таких подвижников был крестьянин Николай Миронович Катаев. В старой сибирской газете автору встретилась вот эта небольшая заметка: «Обращаем внимание на рассказ об экспедиции в верховья Подкаменной Тунгуски, в которой принимал участие отважный крестьянин Катаев с семьей и рабочими. Катаев был заинтересован научными и торговыми целями. Во всяком случае, этот геройский подвиг и самопожертвование заслуживает внимания и памяти».

«Заветная мечта его, – писала в 1888 году газета «Восточное обозрение», – по возвращении с верховьев Подкаменной Тунгуски отправиться на Хатангу и попытаться там устроить торговлю 13 инородцев с русскими на других началах, более выгодных для инородцев, чем существуют в данное время…

…В заключение необходимо сказать несколько слов о путешествии Н. М. Катаева по Подкаменной Тунгуске. Известный путешественник Чекановский возвращался из Туруханского края на пароходе, на котором Катаев был приказчиком. Любознательный Катаев заинтересовался рассказами Чекановского о Подкаменной Тунгуске и о том, что там, как предполагал Чекановский, должны быть залежи мамонтовых костей. Зимой того же года Катаев, получив расчет, по Ангаре приехал в Нижнеудинск и отсюда сухопутно добрался на Подкаменную Тунгуску. Соорудил здесь лодку, нанял рабочих и отправился по течению Тунгуски в поисках мамонтовых костей…»

Как и сибирский мореход Григорий Шелихов в свое время, Катаев взял с собой семью. А ведь путешествие было очень опасным, сведений о Подкаменной Тунгуске не хватало, точная карта местности отсутствовала, неизученной оставалась и сама река. Точно неизвестно, что заставило Катаева отправиться в путешествие, полное опасности и приключений, да еще с семейством, но можно смело утверждать, что не последнюю роль сыграла здесь все та же неодолимая жажда первооткрывательства.

Давайте и мы, призвав на помощь факты, последуем за нашим воображением. Немного фантазии – и мы сможем составить истинную картину событий конца XIX века…

Да, чуть не забыл: мы отправляемся в путешествие не одни. Позвольте представить моих старых знакомых. Этот высокий мужчина – американский спортсмен Фрэнк Черчилль, он уже бывал в Сибири и даже участвовал в спортивных состязаниях. А вот первый автомобилист Иркутска господин Яковлев, очень целеустремленный и любознательный человек. А вот эта красивая, отменного воспитания молодая иностранка Элен Гладсон не так давно получила огромное состояние. Не правда ли, приятная компания для дальнего и опасного путешествия! С остальными участниками я познакомлю вас чуть позже.

Для пущей пользы нашего путешествия мы также беремся изложить вам, дорогой читатель, документальную историю этих краев, посвятить вас в тайны прошлого, припудрить нос особо любознательных волшебной архивной пылью. Если б вы только знали, какое это потрясающее занятие – открыть газету столетней давности, или расшифровать полуистлевшую записку какого-нибудь первопроходца, давно ушедшего в мир иной, или заглянуть в мемуары знаменитого путешественника и прочесть там…

Впрочем, что-то я заболтался. Итак, вы готовы?

Глава первая

Гость из Голландии

«В 1525 году отец Ивана Грозного великий князь Московский Василий Иванович (Василий III) отправил в Рим к папе Клименту VII посланником Дмитрия Герасимова, где тот познакомил изумленную Европу с удивительно смелым и необычным проектом Северного морского пути в страну „Катай“. Это сообщение послужило толчком к тому, что к сибирским берегам стали посылать экспедиции».

Эрих Рактвиц. Чужеземные тропы, незнакомые моря

«1594 год. Открытие английским мореплавателем Чеслером морского пути в Белое море вызвало у английских купцов и мореплавателей стремление проникнуть вдоль северных берегов Сибири в Китай и Индию. Но все попытки Пета и Джакмана окончились без результатов, и англичане оставили свою мореходную деятельность по открытию северо-восточного морского пути. На смену им выступили голландцы».

Краткая летопись Енисейского уезда и Туруханского края Енисейской губернии

«Ведя торговлю с Россией, голландские купцы лично или через своих служащих тщательно собирали сведения о плаваниях русских промышленников по Карскому морю к устью Оби и другим рекам в ту часть Сибири, которую европейцы именовали Татарией. В 1593 году купец Балтазар Мушерон, имевший торговые дела в Московском государстве, представил нидерландскому правительству проект большой экспедиции «для открытия удобного морского пути в царство Китайское, проходящего от Норвегии, Московии и Татарии».

Проект был утвержден. Первоначально в состав экспедиции входили два корабля: «Меркурий» под начальством Бранта Татгалеса и «Лебедь» под командованием Корнелия Ная. Позже были снаряжены еще два судна, которыми командовал Виллем Баренц, интересовавшийся вопросом открытия северо-восточного прохода. Он предпринял три плавания для его поисков, но всякий раз льды Карского моря останавливали его суда».

В. М. Пасецкий. Норденшельд

Если разобраться, то вечный двигатель существует. Изобрел его, разумеется, не человек, ведь самого себя придумать невозможно. Вечный двигатель явил Создатель в облике человека, который с тех пор работает без остановки. Суть этой работы – движение к истине. Истина, если она открывается, превращается в добро. Так образуется круг. Жаль, что на это порой не хватает жизни, но в контексте вечного движения частная человеческая жизнь – это всего лишь мгновение. Мы все как будто бежим эстафету или лезем на горную вершину: ты берешь одну высоту, другой подступает к следующей, третий забирается еще выше, четвертый, пятый…

Думаете, не очень веселое начало для занимательного приключения? Но мы обязаны предварить наше путешествие серьезным вступлением, ибо в любом путешествии сталкиваешься с обстоятельствами, которые бывают сильнее или слабее нас. Выйдем мы победителями или они положат нас на лопатки? Как бы то ни было, но к любым обстоятельствам следует относиться без отчаяния. Они всего лишь препятствия, преодолевая которые, мы становимся крепче и мудрее. Из них, конечно, соткано полотно нашего жизненного пути, но разве жизнь не есть испытание?

Жизнь выстраивается сообразно нашим поступкам, в которых, если присмотреться, нет ничего случайного или пустого. По большому счету все выходит так, как мы задумали, как решили, сложили и склеили. И я не знаю, когда мы успели убедить себя, что от нас в этой жизни ничего не зависит?

Легко быть фаталистом. Гораздо сложнее не поддаваться даже неизбежному и, собравшись духом, бороться. Помните, что советуют нам мудрецы и герои? Вперед, только вперед!



* * *

По тихой улочке одного из прекрасных южных городов России шел молодой человек. Ясный, но грустный его взгляд скользил по случайным прохожим, по живописным выставкам ларьков и магазинчиков, из которых эта улочка и состояла.

Взгляд ни на чем не останавливался, молодой человек как будто ничего не замечал.

Было около восьми часов, но солнце, казалось, уже вытесняет морскую утреннюю свежесть с улиц, загоняя ее в каменные дома и тенистые подворотни. По булыжной мостовой изредка проезжали пролетки и экипажи. От грохота дребезжали стекла нижних этажей, собаки за заборами заливались лаем. Шарманщик настраивал свой инструмент, а из переулка слышался скрипучий, но будто приглушенный, не проснувшийся голос старьевщика:

– Старые вещи, покупаем старые вещи!

На углу перекрестка разложила цветочный товар девочка лет 13. Еще некому было обращать внимание на ее полевые цветы, да и сама она на время забыла о них, глазея на витрину галантереи. Что за чудесные вещицы выставлены в этой витрине!

Молодой человек, проходя мимо цветочницы, машинально вытащил из кармана монетку. Девочка, заметив движение, оторвалась от приятного созерцания и потянулась за букетиком. Она взяла монетку и хотела отдать пестрый букетик, но прохожий цветов брать не стал. Лицо его на мгновение оживилось растерянной и печальной усмешкой. Вид молодого человека – от блуждающего, отрешенного взгляда до некоторой небрежности в одежде – заставлял предположить о неких у него неприятностях. И проницательной маленькой цветочнице, которая сразу приметила это, не откажешь в наблюдательности.

Действительно, только что наш герой на долгое время расстался с Сонечкой, самым дорогим и любимым человеком на этом свете. Прощание было бурным: с обоюдными слезами и клятвами в любви и верности. И вот теперь, в одиночестве блуждая по улицам, он пытался вновь и вновь вернуться воспоминаниями в те счастливые дни, когда ни о какой разлуке они и думать не могли. Заблудившись в воспоминаниях, вообразив на мгновение, что идет на встречу с любимой, молодой человек оказался рядом с галантерейной витриной. Здесь он всегда покупал букетик для Сонечки. Еще какой-нибудь месяц назад все казалось радостным и безоблачным. Они строили планы, наметили день помолвки, договаривались о венчании.

Оба были одиноки до той новогодней встречи, когда произошло их знакомство на балу у господина Трапани. Молодые люди, с детства привыкшие рассчитывать только на себя, плохо знали, что такое семейный уют, потому что остались без родителей еще в нежном возрасте, когда самое страшное горе воспринимается так же, как плохое настроение няни.

Соню воспитывала дальняя родственница, помещица маленького именьица где-то в Средней России. Вся ее жизнь проходила в мечтах о высшем обществе и балах. Взяв Соню на воспитание, она вскоре переселилась в большой дом ее родителей и, предавшись светским утехам, напрочь забыла о девочке. Воспитанием законной наследницы дома занималась Серафима, прислуга новой барыни. Однако отдадим помещице должное: однажды она все же вспомнила о воспитаннице и отдала подрастающего ребенка в хороший пансион, откуда выпускали гувернанток для работы в богатых домах. Так однажды Соня оказалась в доме Трапани.

Нечто подобное случилось и с Григорием – тем самым молодым человеком, которого мы встретили на улице. Его судьба немногим отличалась от Сонечкиной, с тем только различием, что он по окончании учебы стал торговым агентом у того же Трапани.

И вот они встретились, полюбили друг друга и обрели, наконец, счастье. Но судьбе было угодно преподнести им новое испытание. Последнее ли? Досадуя на несправедливую судьбу, Григорий дошел до набережной. Купил утреннюю газету, сел на лавочку и стал перелистывать страницы, чтобы хоть как-то отвлечься от грустных дум. Привычные сообщения светской хроники ничем не привлекли его внимания, да и дневная хроника была обычной…

«Главный морской штаб объявил руководству, чтобы наградные чарки водки, даваемые на судах офицерами нижним чинам, ни в коем случае не отпускались натурою, а только деньгами».

«Чрезвычайное бессарабское губернское земское собрание отклонило ходатайство Кишиневского уездного земства о введении всеобщего обучения в уезде».

«В Царском селе в Высочайшем Государя Императора присутствии состоялся церковный парад лейб-гвардии конного полка».

«Морской министр приказал провести строгое расследование по поводу появившегося в газетах сообщения о провозе по железной дороге одним из офицеров под видом казенного груза собственных вещей»…

А это что? Что это?! Боже мой, это оно! Григорий преобразился, теперь уже не усмешка, а радостная улыбка оживила его лицо.

– Это настоящая находка! Виват, Сибирь! С таким предложением не грешно побеспокоить и Трапани даже в обеденное время. Все получится! Ура! Он аккуратно свернул газету и быстрым шагом направился в центр города в контору Трапани.

На замысловатой вывеске большого каменного особняка, который одновременно был конторой и домом главы компании, можно было прочесть:

«ФИРМА ОСНОВАНА В 1880 ГОДУ

ТОРГОВЫЙ ДОМ А. А. ТРАПАНИ – ОДЕССА

Прямое пароходное сообщение между Одессой, Ростовом, Батумом, Ригою, Санкт-Петербургом и Владивостоком

ТРАНСПОРТИРОВАНИЕ

Морское, речное, сухопутное и от огня страхование.

Представительство, комиссия, инкассо, покупка.

Продажа и отправка во все части света всякого рода товаров.

Агенты во всех главных городах».

Пока молодой человек ожидает, что его примет господин Трапани, у нас есть время ввести читателя в курс тех событий, которые произошли несколько дней назад и так круто изменили судьбу Григория и Сони.

…Фирма, в которой служил Григорий, была одной из крупнейших транспортных компаний России.

Начав с небольших транзитных перевозок, предприимчивый Трапани и его компаньоны вскоре построили собственный флот, а через некоторое время имели уже монополию на многих южных и северных линиях, предлагая клиентам самые разные услуги. Григорий Сидоров служил в фирме одним из пяти главных агентов. В свои 25 лет он весьма преуспел по службе, в его ведении было самое трудное и прибыльное направление – северное. Трапани был всецело доволен молодым агентом.

Как-то утром Григорий находился в порту, проверяя груз на корабле, отбывающем во Владивосток. Он занимался осмотром трюмов, когда прибыл посыльный и передал требование Трапани срочно явиться в контору.

Еще издали Григорий заметил долговязую фигуру личного секретаря хозяина. Секретарь засеменил ему навстречу и затараторил:

– Наконец-то, наконец-то. Ждем-с. Теперь, Гришенька, все от тебя зависит. Да-с, ты у нас главный эксперт. Твое, Гришенька, слово на вес золота. Боже праведный, спаси и помилуй. Да-с! Лучший контракт! Лучший контракт за многие годы! И без всякой борьбы, без подкупов и взяток. Сам приплыл, откуда и не ждали-с. Из самой Голландии, Гришенька, из Амстердама. Такие выгоды, такие комиссионные! Торопись Гришенька, торопись. Они ждать не любят-с.

– Что случилось, что за спешка, Семен Ильич?

– Бог с тобой, Гриша! Кто же меня уполномочил! Хозяин сам все расскажет. Давай, давай, поспешим-с. Не искушай судьбу!

Трапани сидел за столом и курил. Увидев Григория, тут же встал и жестом пригласил к огромной карте, занимавшей целиком одну из стен просторного кабинета.

Красные линии на ней обозначали уже освоенные морские пути. И вот теперь, стоя у карты, Григорий с нескрываемым удивлением смотрел, как Трапани красным мелом нарисовал жирную точку в Голландии и провел линию куда-то на восток, в самую глубину карты.

Григорий рассмотрел – Сибирь. Пригляделся и в изогнутой голубой дужке узнал Байкал. Трапани поставил еще одну точку – Иркутск… Почему Иркутск? Взглянув на Григория, Трапани вдруг громко и резко захохотал. Григорий от неожиданности отшатнулся от карты.

– В недоумении, Григорий Матвеевич? Вижу, вижу! А что, есть от чего впасть в недоумение! Вот эта новая линия, – Трапани вновь провел по ней мелком, – путь, который предстоит освоить в кратчайшее время. Ждешь объяснений? Изволь. Сегодня у меня был Ван дер Люббе, поверенный национального банка Нидерландского королевства. Сибирские купцы заказали у голландцев большую партию оборудования для своих приисков на Лене. Заметь, контракт на несколько лет! Банки финансировали заводы, которые взялись изготовить приисковые машины, но встала проблема доставки. Голландцы – знатные мореходы, северо-восточный морской путь им знаком, но вышла загвоздочка: купцы просят машины на прииски доставить, а это значит, что плавание предстоит по сибирским рекам. Оно не менее опасное и продолжительное, чем по Карскому морю. Откуда им, голландцам, наши сибирские реки знать! Понимаешь?

Григорий начинал понимать, к чему клонит Трапани. А тот провел еще одну черту, теперь уже от Иркутска на север. Григорий прочел: Золотая тайга, а над голубыми ленточками, разбежавшимися по бумажному глянцу, – Енисей, Ангара, Нижняя и Подкаменная Тунгуски.

– Здесь, в устье Енисея, продолжал Трапани, – мы должны принять груз и выйти с ним к золотым приискам в Енисейской тайге, к Нижней и Подкаменной Тунгускам, а затем к Лене и Витиму. И вот что я скажу вам, Григорий Матвеевич. Путешествие, которое предстоит вам предпринять, задачка, конечно, не из легких, но вы самый молодой и перспективный агент нашей фирмы. У вас нет ни семьи, ни детей, значит, вы можете рисковать. И потом, северное направление ведь ваша вотчина?

– Но…

– Мне также хорошо известны причины, по которым вы предпочли бы отложить отъезд или вовсе отказаться от миссии, но интересы дела и вашей карьеры, Григорий, требуют незамедлительных действий. У нас слишком мало времени. Нам нужны точные карты, промеры глубин и описание фарватеров, любые сведения о сибирских пароходных компаниях, контракты на поставку провианта, надежные люди. Словом, все, что может понадобиться для доставки груза с долей риска. Слышите? С долей, но не более! Только последний болван может думать, что риска удастся избежать. Мы должны хорошо знать, за каким поворотом команде следует готовиться к авралу. А Ван дер Люббе желает быть уверенным, что рискует не больше, чем при езде на лошади. Тряско, но не валко! Итак, давайте план, Григорий Матвеевич, предложите идею, убедите меня в ней – и ваше будущее в этой компании обеспечено! Даю два дня! Идите, и да сопутствуют нам всем удача и провидение…

«Ну что ж, Иркутск так Иркутск», – думал Григорий, выходя из кабинета Трапани. Дело займет не больше четырех-пяти месяцев, которые пролетят незаметно, и больше никогда в жизни они не будут разлучаться с Соней. «Ах, Соня, какая ты умница! Все поймешь без лишних слов…»

Новое задание фирмы изменило течение жизни Григория, разрушило их с Соней ближайшие планы. Прошли отпущенные два дня, а идея, которую требовал Трапани, все не рождалась. Сегодня было назначено явиться в контору.

И вдруг, как это подчас случается, идея появилась совершенно неожиданно. Как раз в тот момент, когда Григорий листал газету и, будучи огорчен разлукой с любимой, не думал ни о чем другом, его осенило! Он поспешил в офис компании, чтобы изложить свой план Трапани.

– Григорий Матвеевич, господин Трапани просят-с. Пожалуйте в кабинет, – пригласил секретарь и, оглядевшись, шепнул: – Гришенька, у него сегодня скверное настроение, вчера в театре был. Ты уж будь помягче. Ну, ступай, с Богом!

Настроение у хозяина кабинета было действительно скверным. И такой расторопный и внимательный агент, каким слыл Сидоров, не мог не знать причины этого. Накануне мадам Трапани, завзятая театралка, смогла-таки вытащить супруга в оперу. Это означало, что вчера, в пятницу, не состоялась встреча главных компаньонов фирмы за традиционным пятничным преферансом. Сам Трапани никогда бы не отдавался игре с такой страстью, если бы не считал подобное времяпрепровождение идеальным для обсуждения и решения важных задач бизнеса. Между раздачей карт и свежим анекдотом, между растерянным причитанием проигравшего и счастливым смехом победителя, во время раздачи, да и просто в перерыве между распасами за кофе или чаем, Трапани успевал узнать мнение каждого компаньона, сравнить с собственным и по окончании вечера объявить решение. Оно обычно устраивало всех и принималось без возражений. Это исключало малейшее недовольство, упреки и недоверие между партнерами.

Трапани сидел за огромным письменным столом. Когда вошел Григорий, он, постукивая карандашиком в металлической обоймочке по столешнице, рассматривал какие-то бумаги. Человеку непосвященному могло бы показаться, что хозяин кабинета не заметил появления Григория, не услышал его бодрого приветствия, но на самом деле Трапани – и Григорий знал это очень хорошо – был весь во внимании и с нетерпением ждал начала разговора.

– Я нашел, – сказал Григорий, протягивая газету.

– Что это? Вы нашли утреннюю газету? – Трапани недоуменно покосился на помятую бумагу в руке агента.

– Именно! Впрочем, я вам сам прочту: «Новое время» слышало, что министерство финансов уважило ходатайство английской компании, снарядившей в прошлом году пароход к берегам Сибири, о разрешении ей привозить товары в устья сибирских рек беспошлинно в течение трех лет. Прибывший в Енисейск пароход «Феникс» по распоряжению английской фирмы оставлен там на зимовку и в настоящую навигацию будет заниматься транспортировкой товаров от устья Енисея до города Енисейска. В устье же Енисея в нынешнем году ожидается прибытие больших английских пароходов, которые будут увозить из Сибири местное сырье».

Григорий торжественно закончил чтение и теперь смотрел на Трапани. Тот продолжал невозмутимо играть карандашиком, но в глазах появился тот хороший блеск, по которому молодой человек понял, что его идеей довольны.

– Говоришь, англичане рвутся в енисейскую систему через Карское море? Значит, они уверены, что льды, туманы, арктические холода можно преодолеть?

Григорий кивнул. Он знал, что в минуты, когда Трапани размышляет вслух, он взвешивает все за и против.

– Конечно, Сибирь для англичан – это и рынок сбыта, и сырье. Альбионы деньги на ветер бросать не станут. Коммерческий доход, думаю, покроет издержки с лихвой. А наша задача другая. Выйти в Енисей – половина дела. Ведь в самой-то тайге

реки – не моря… В Иркутск ехать надо. Там крупнейшие торговые фирмы: Сибирякова, Трапезникова, Хаминова и Глотова. Там приличные научные общества, я навел справки. Впрочем, на месте все станет яснее. Узнаем, как нам по таежным рекам доставлять грузы. Да что мне тебе объяснять, Гришенька! Отчеты мне посылай через нашу контору в Иркутске. Отправляйся с ближайшим транспортом и не мешкай.

На пути к Подкаменной Тунгуске

Историческое отступление о том, кто и как изучал Золотую тайгу

Как бы ни манили отважных землепроходцев таинственные и богатые земли Сибири, служилые и торговые люди старались не передвигаться наобум по ее бескрайним просторам. Сначала по крупицам из всевозможных источников собирали разнообразные сведения о зимовьях, дорогах и тропах, о порогах и шиверах, выясняли, кто обитает в здешних местах, а потом уж и в путь снаряжались. Замечательный сибирский историк В. Н. Шерстобоев очень точно сказал о путях сообщения в этой окраинной части России и о преимуществах первопроходцев перед местным населением: «У русских три вида непреоборимого для туземцев оружия: огненный бой, водно-волоковые пути и земледелие. Продвигая по этим путям вооруженные силы и закладывая на опорных рубежах остроги, русские создавали земледелие вдоль рек и обеспечивали тем самым прочный тыл для движущихся вперед отрядов. Постепенно военные дороги превращались в мирные пути…»

Путь из Руси приводил к Илимскому острогу, который, по словам известного ученого В. Н. Шерстобоева, «запирал» единственную дорогу на восток, к Лене. А к Лене было устремлено все внимание, ибо она открывала новый этап освоения русскими людьми сибирских земель. Поставив Енисейский острог в 1619 году, служилые отписывали в Тобольск донесение «со слов местного населения» про «безымянную реку». Река та была велика, добраться до нее можно было через волок, до волока нужно было ехать две недели, а потом по нему пробираться еще несколько дней. Речь шла, конечно же, о знаменитом Ленском волоке. С 1630 года начинается изучение двух путей: через волок на Лену, с Нижней Тунгуски на Вилюй и затем на Лену-реку. Имелся путь из Мангазеи через Чечуйский или Тунгусский волок. Он шел по Нижней Тунгуске к ее верховьям. Нужно было миновать устье Непы и верховья Куленги.

Многие историки сходились во мнении, что открытие русскими Подкаменной Тунгуски относится к началу 1620 года, а в 1621-м сургутские казаки братья Федоровы, много ходившие по Сибири, открыли новую землицу на Подкаменной.



Извещали они после, что обнаружили 60 тунгусов. Открытие имело продолжение: тунгусов объясачили и получили с них для начала более 20 соболей. Спустя четыре года атаман Фирсов дошел до места, которое назвал Летними Рассохами. Фирсову пришлось обороняться. Взяв пленников, лихой атаман двинулся до Варгаганской землицы и заставил местных тунгусских князьцов присягнуть на верность русскому царю.

Так или иначе, но успешное продвижение русских первопроходцев привело к образованию в 1630 году двух ясачных волостей эвенков в междуречье Ангары и Подкаменной Тунгуски – Питской и Варгаганской.

А в 90-х годах XIX века на Подкаменную Тунгуску началось массовое проникновение русских людей. Шли с торговыми целями, устанавливали деловые отношения с охотниками, искали полезные ископаемые, в частности золото. От села Паново, что на Ангаре, предприимчивые купцы пробили дорогу к Подкаменной. Теперь через 140 верст можно было кратчайшим путем достигнуть новой земли. Была основана фактория Верхняя Контора – современный поселок Чемдальск. До 1911 года появилось еще 13 факторий. Теперь на Подкаменной Тунгуске вниз по течению располагались Верхняя Контора, Тетеря, Ванавара, Панолик, Оскоба, Рассолка, Бачинская, Куюмба.

Требовалось все больше и больше сведений о пока еще малоизученных землях.

Глава вторая

Енисейская дума

«1595 год. В путешествиях голландцев и Англичан интересно то, что мореплаватели встречали на севере русские суда, которые ежегодно отправлялись с товарами на Обь и Енисей…»

Краткая летопись Енисейского уезда и Туруханского края

«Настоящие познания о северном побережье Азии в целом были получены только благодаря открытию Сибири русскими».

А. Е. Норденшельд.Плавание на «Веге»

«Считая открытие прохода морем из устьев Оби и Енисея жизненным вопросом для Сибири и имеющим важное значение для всего нашего Отечества, я пожертвовал всем своим состоянием в 1 700 000 рублей, нажитым на золотопромышленности, и даже впал в долг. К сожалению, я не встречал ни в ком сочувствия к своей мысли: на меня смотрели как на фантазера, который жертвует всем своей несбыточной мечте. Трудная была борьба с общественным мнением, но в этой борьбе меня воодушевляла мысль, что если я достигну цели, то мои труды и пожертвования оценит потомство…»

М. К. Сидоров, сибирский промышленник и путешественник

«Ни бури, ни льды не могли остановить отважных русских промышленников. Руководствуясь рукописными лоциями, составленными на основе опыта 40 плаваний на протяжении нескольких столетий, они на деревянных судах, кочах и лодьях ходили к Новой Земле, Шпицбергену, в устье Оби и Енисея и порой оседали там на целые годы».

В. М. Пасецкий. Норденшельд

Будь здрав, град Енисейский, славный в славном ряду сибирских городов! И красив, и пригож, и лет немало! Как не простаивать у храмов твоих, потонувших в белой сирени и черемухе; как не любоваться домами, причудливой резьбой изукрашенными, в коей легко заблудиться глазу; умельцами твоими, мастерами, известность о которых через тайгу и реку перелетела; как не удивляться рекам и лесам, что окружили тебя и стерегут, словно от злой напасти! И людьми, и подвигами ты не обижен.

Помнишь, поди, похвальное слово, что сказал о тебе на весь белый свет ученый муж: «Енисейск, блюститель Устюжской набожности и торговли, посредник в сибирских сообщениях между Востоком и Западом, неминуемый ночлег дальних проездов и путей, долго пользовался почетностью и в уме правительства, когда в 1695 году пожаловано ему знамя; судя же по приливу и отливу людей, к восточному или южному краю стремившихся для торгов, равно и пересылаемых на Лену и за Байкал преступников, можно бы назвать этот город портофранком. Тут не спрашивалось у последних, кто и откуда, а приказывалось, куда должно следовать, потому что возложено на Енисейск, под главным наблюдением Тобольска, во всем поспешествовать делам забайкальским и Камчатским».

Много городов в русском государстве, а спроси, где слыхали о Енисейске, – обязательно вспомнят. Именно отсюда шли в восточные и северные земли первопроходцы, здесь готовились великие экспедиции. А потом вспомнят и про товары лучшие, и золото самородное, и лес корабельный, и краснорыбицу да белорыбицу. А еще расскажут столь много из истории, что и мысли не возникнет другой: и впрямь город важный, державой обласканный. Книгочеев да летописцев тоже немало. Не оскудевает сибирская земля талантами. И города стоят, что заставы на рубежах.

Славен будь, Енисейский град, славный в славном ряду сибирских городов.

* * *

В то самое время, когда Григорий Сидоров отправляется в Иркутск, на другом конце России, в Сибири, мирный и занятой своей повседневностью обыватель Енисейска был извещен о предстоящем заседании городской думы. В думе заседали гласные. Были тут и чиновники, и священники, и купцы, и учителя, и другой служилый люд, даже ссыльные были (воли-то вдали от столичной власти больше).

Заседание думы – это вам не пожар, не потоп, не прибытие нового начальства и даже не драка в базарных рядах, это событие даже для провинции ординарное. Хотя бывали и исключительные случаи: порой дебаты по особо острым вопросам не кончались в один день, а продолжались и продолжались, давая пищу местным газетчикам.

Вот и сегодня, глядя на стекавшуюся на заседание публику, можно было подумать, что оно будет непростым: почти все гласные собрались – редкий случай. Столько народу в своих стенах дума давно не принимала. Может, любопытство заставило гласных оторваться от деловых встреч и домашних хлопот, а может, и мысль о том, что дело сулит доходы, и немалые.

Николай Катаев был здесь впервые и чувствовал себя очень стеснительно – так на балу чувствует себя человек, не умеющий танцевать. Он внимательно присматривался к тем, чье слово, чей голос мог стать решающим в его деле, старался угадать, кто же самый главный среди этого столпотворения.

Думцы стояли группками, что-то оживленно обсуждали, что-то доказывали друг другу. Время от времени то один, то другой гласный отделялся от собеседников и переходил к другой группе, вежливо раскланивался, пожимал руки, говорил, жестикулировал. Казалось, в этом доме собрались как минимум добрые знакомые и товарищи, но только непосвященному человеку или, точнее, новичку, могло прийти в голову, что здесь царит полное согласие. Ничего такого не было и в помине. Каждый гласный представлял чей-то интерес. Таковых, кто решал здесь сам за себя, без подсказок, просьб и приказов, было немного. Вот, к примеру, купец первой гильдии Фрол Силыч Биряков, фигура заметная не только в Енисейске. На сибирских обедах и вечерах в Москве и Петербурге, промышленных выставках в Екатеринбурге и Нижнем Новгороде, в салонах европейских столиц звучало имя Бирякова, миллионщика и мецената. «Енисейский первой гильдии купец Фрол Би-и-иряков!» – выкрикивал какой-нибудь распорядитель на французском или немецком. В роскошных залах и салонах, казалось, подрагивали от этого имени хрустальные подвески люстр. И кто поспорит, что фигуре этой придавали вес многомиллионные обороты! Слово Бирякова лучше любой официальной бумаги решало любые торговые споры. Он, Биряков, слыл меценатом и знатоком искусств. Он отпускал немалые средства на открытие новых школ, приютов и гимназий. Музеи и библиотеки по всей Сибири пользовались его покровительством. Благотворительные общества не однажды начинали свои заседания с благодарных речей в честь купца. Однако мало кто догадывался, что неистощимое желание помогать страждущему воспитано было собственным, в общем-то, безрадостным детством. Гимназию Фролу Бирякову заменила суровая школа приказчика Селифонтия, ибо отец желал иметь наследника торгового дела, а не светского бездельника. Институтом стали ярмарки, а школой жизни – многодневные путешествия в тайгу, где шел бойкий обмен с инородцами.

Сейчас Фрол Силыч направлялся к Катаеву, огибая кучки думцев. Катаев заметно волновался, прикидывая, видимо, шансы на успех.

– Николай Миронович, доброго здравия. Настроение, вижу, у тебя не ахти какое, волнение налицо. Эдак сам себе навредишь. С нашим братом-купцом похитрее надо быть. Увидят твою бледноту да нерешительность – подумают, что ты и сам в свою затею мало веруешь. Кто ж тогда денег даст? У торговых людей закон рынка – больше товару продать да меньше убытков получить. А честно, к примеру, торговать или обманом заниматься, так то ж сугубо от индивидуальности зависит. Так вот у нас, по купеческому-то раскладу. А по-здешнему, думскому, дорогой мой человек, лучше и не думать, как. Вона, стоят, один другого душевнее, а чуть что не так, угрозу личному интересу почуют – сразу в крик. Да еще какой: мол, Россия в опасности. У них собственный карман, видишь ли, сразу с Россией сливается… Не все, не все, конечно, такие ряженные, но их много. Так что готов будь к любому повороту.

Хотя… раз дума гудит, значит, интересно гласным катаевское предложение. Глядишь, и наполнятся твои паруса ветрами…

– Спасибо, Фрол Силыч, подбодрили. Уж который раз то словом, то делом выручаете. Вот и прошлым летом на экскурсию денег давали, а когда музей с библиотекой открывали, так столько книг и приборов отписали! Совсем вы не купеческого нрава.

– Купец я, брат, купец, да еще какой! Был бы тятька жив, поди удивился бы, какие дела сынок проворачивает. Миллионные! Ему такое и не снилось. Но вот что скажу тебе: сибирский купец он хоть толк в деле и знает, да живет не одним прибытком. Так что не тушуйся, поглядим еще, как дело повернется.

Наконец, зал заседаний наполнился до отказа. Председатель думы, тучный с курчавой рыжей бородой человек, никак не мог успокоить гласных.

– Тишины, господа, тишины прошу! Пора начинать! Господа, внимания и тишины! Начинаем. Суть вопроса всем хорошо известна: поддержать на городские средства предприятие енисейского приказчика Катаева или отказать ему в прошении. Надеюсь, все помнят, речь идет, прежде всего, о финансовой стороне этого дела. Мнение каждого будет принято во внимание. Господин Катаев, дума готова выслушать вас!

От былой катаевской растерянности не осталось и следа. Он решительно направился к трибуне, чувствуя спиною, что десятки глаз следят за ним. Ему вдруг захотелось взглянуть на публику и в устремленных на него глазах прочесть если не понимание, то хотя бы сочувствие и внимание. Он хотел увериться, что слова, которые собирался сказать, будут поняты и приняты собравшимися.

…Он вдруг остановился в центре зала и обернулся. Всем на мгновение показалось, что Катаев передумал, испугался, но через мгновение почтенная публика прочла во всем его облике неотступность и попритихла. Все почувствовали, что сейчас будет сказано что-то очень важное для Енисейска и для каждого из них лично.

Катаев уловил этот безмолвный отзыв думцев и решительно продолжил путь к трибуне.

– Господа, сегодня решается важный для меня вопрос. И совсем не потому, что в деле есть предмет моей личной заинтересованности. Я уверен, вы понимаете все как раз наоборот. Дело исключительно общественное, если хотите, гражданское. Не раз говорил и сейчас повторяю: экспедиция будет преследовать главную цель – умножение знаний о Подкаменной Тунгуске. Не обидно ли, что приенисейские пути осваивают англичане, голландцы, датчане! Даже американские путешественники стремятся в северные широты. Не обидно ли это!? А что же мы, енисейцы? Когда-то соперничали славой с Мангазеей златокипящей, с форпостом сибирской торговли в Европе, а теперь проигрываем, отстаем от иностранных корабелов, не успеваем за ними! И сколько же будем на питерский да московский капитал кивать, ожидаючи, когда он к нам пожалует? В столицах, видать, дела поважнее, проблемы посерьезнее, раз не видят они государственного интереса.

Дума встрепенулась, зашумели гласные, слышно стало, как сдвигаются стулья, послышались выкрики с мест.

– А вы желаете, чтобы мы более пеклись об интересах купца Базилевского? Отчего он только часть экспедиции финансирует?

– Зачем она нужна, эта экспедиция, ведь корабли Базилевского давно по Тунгуске ходят?!

– Мы – городское собрание, а не клуб меценатов…

Катаев терпеливо слушал.

– Я готов отвечать, господа гласные. Действительно, Базилевский платит только за часть пути. Действительно, у Базилевского здесь свой интерес, касаемый золотопромышленности. Но вам также известно, что эта отрасль терпит сегодня убытки. И вы также знаете, в каком бедственном положении приисковый люд. Голод! На приисках голод! А почему? Короткая летняя навигация. Можно ли ее продлить? Можно, но без экспедиции, без новых исследований ничего не получится. Да вам не хуже моего известно – капитаны водят корабли на свой страх и риск. И что может перевезти десятисильный пароходик! Да без лоций и он рискнул пройти по притокам Подкаменной Тунгуски Теи, Вельмо менее девяти верст. А длина их 300 верст! Так что там за девятой верстой? Жизнь или вечный холод? Люди или звери одни?

Зал снова зашумел, а некоторые гласные вскочили с мест, выкрикивая:

– Базилевскому выгодно, а мы изучай пути!?

– Город найдет, куда потратить деньги!

– Пускай сам и финансирует!

– Грабеж! Городские деньги в воду?

Председатель пытался утихомирить публику. Он тряс своим колокольчиком и охрип, призывая зал соблюдать спокойствие. Куда там! Думцы не на шутку разбушевались. Наконец председательствующий нашел выход. Он выкрикнул:

– Пожалуйте на выступление, Фрол Силыч!

Думский гомон затих. Теперь уже почтенное собрание подавало одобрительные голоса:

– Вот, Силыч, и скажи все как нужно…

– Конечно, скажет! Базилевский в прошлом году отказался его хлеб для промыслов покупать…

Биряков медленно подошел к столу председателя. Он еще только повернулся лицом к залу, а тишина уже стояла полная. И те, кто его ненавидел за удачливость и фарт, и те, кто уважал за деятельность на общественном поприще, и те, кто получал от него отказы или, наоборот, помощь, – все глядели на купца в оба и приготовились ловить каждое слово.

Биряков еще какое-то время молчал, глядя исподлобья на собравшихся, словно о чем-то думал. В руках у него была газета. Он сжимал ее так, словно пытался выдавить буковки и строки.

– И то правду пишут про нашего брата-купца. Местная журнальная братия Тит Титычами величает. Это значит, что если собственной выгоды нам не видно, то и шабаш, пустое все для нас дело! Тьфу, господа хорошие, срамно мне за себя, хотя и нет тут моей вины. Но меня с вами не разделяют. Я вашего цеху, одного мы розлива.

Биряков перевел взгляд на ту часть зала, где обычно устраивались купцы. Остальные гласные обернулись как по команде и тоже посмотрели. Купеческий угол затих.

– Послушаешь нас, громогласных, так выходит, что нам бы только деньгу в банк положить да на ярмарку сгонять. Да правы вы, правы. В одном правы: из-за Базилевского, который в последний момент отказался от моего хлеба, я потерпел убыток, и не малый, но речь-то сейчас не о том, совсем не о том. Послушайте, господа гласные, что в нашей газете «Енисей» пишут. Специально прихватил прочесть вам, а то не все выписывают, поди и азбуки не разбирают, неграмотные, чай.

По залу прошел недовольный шепоток. Бирякова побаивались: богат безмерно, резок порой и упрям до невозможности.

– Так вот что пишут: «Известно, что Минусинский музей поднял свой престиж научными изданиями и описаниями коллекций. Нельзя не пожалеть, что представители Енисейской золотопромышленности, видным представителем которой является Енисейский музей со своими горными породами и техническими моделями, остаются глухи к его благосостоянию. Но между тем ознакомление с краем, его естественными богатствами путем описания коллекций музея могло бы вызвать развитие в той или иной промышленной деятельности если не в настоящем, то в будущем».

Биряков закончил читать, посмотрел в сторону Катаева, потом обвел взглядом зал, словно искал кого-то, и, увидев Калюжного, продолжил.

– Ты, Макар Калюжный, кричишь громче всех. Я так понял, что собственной-то мошной не тряхнешь, сам денег на экспедицию не дашь, да и общественные капиталы трогать не намерен. Правильно, зачем тебе-то? В твоем питейном заведении разве ж до наук!

– Я книгу издал! – громко, так, чтобы слышала вся дума, выкрикнул оппонент. – И газету, вон, поддержал!

– Да лучше бы не издавал, – хмыкнул Биряков. – Вот прочтут потомки твои вирши и подумают, что все нынешние поэты такого уровня были. Я вот вслух стал читать своей собаке Макаровы стихи, так она завыла, прости Господи.

Зал дружно засмеялся, разразился аплодисментами. Все знали страсть купца Калюжного.

– Не писал бы ты стихов, Макар! Купец ты хороший, деньги тебя любят, а слова прочь бегут. А про газету и вовсе стыд. Ты же деньги за публикацию своих виршей заплатил! Вот помощь так помощь!

Зал зашелся пуще прежнего. Биряков поднял руку, желая говорить дальше. Лицо его стало серьезным.

– Да ладно, Макар, не обижайся. А вот скажите-ка, большинство здесь собравшихся, куда ваши детки да внучата каждую среду ходят? Молчите? Так я сам скажу – в музеум. Они там практические занятия проводят. А музей-то что, с неба свалился?! Там ведь все по камешку, по косточке, по картинке такими, как Катаев, собрано, из разных экспедиций свезено. Вот и думайте, господа хорошие, помогать Катаеву или нет. А что Базилевский сего дела не финансирует, так тому причина имеется. Вам не хуже моего известно – он мой хлеб в прошлом году не купил, а я ему в этом не продал. Теперь рабочие с приисков бегут, не с голоду же помирать. Ему другие-то – посредники – ценник задрали… Впрочем, это дело наше с ним, а вот экспедиция, то другое – общее. Чтобы трескуны не говорили, будто слова на ветер пускаю, последнее мое слово такое: пять сотен даю Катаеву для поездки на Подкаменную Тунгуску. Наша землица, нам ее и обустраивать. Никакие другие, пардон, ландшафты, мне не нужны, но мою тайгу не отдам никому. Торговать с англичанином или с датчанином в радость, а чтоб тайгу забрать – накося выкуси.

Биряков с силой хлопнул рукой по председательскому столу. Председательствующий вздрогнул, колокольчик в его руке тихонечко зазвенел.

Шум поднялся невообразимый. Теперь уже спорили между собой гласные, все разом. Громче всех оказался Макар Калюжный. Уж как ни побаивался он Бирякова, но всеобщее посрамление стерпеть не мог. Он что-то выкрикивал, пытаясь во всеобщем шуме что-то доказать миллионщику.

Напрасно председательствующий тряс колокольчиком, стучал карандашом по графину, призывая гласных к порядку. Дума волновалась, и не было такой силы, которая бы заставила этих людей угомониться и вновь стать чинным собранием отцов города.

А шумели потому, что Бирякову, человеку бывалому, либералу и миллионщику, за всей этой затеей виделось нечто такое, чего сами они постигнуть и разглядеть не смогли.

…На следующий день енисейцы узнают подробности думских дебатов из местных газет и решат дело по-своему: помогут, как всегда, миром. Кто чем сможет, тем и вложит свою лепту в катаевскую затею. Чиновник сделает взнос, заезжий литератор опубликует статью и передаст гонорар Катаеву, таинственный доброжелатель пришлет немного денег. И Макар Калюжный не останется в стороне, хотя шумел и бил себя в грудь, что не вложит ни копейки, но, поостыв и прикинув все за и против, отпишет Катаеву необходимые для путешественников вещи аж на тысячу рублей! Переплюнул-таки Бирюкова Макар и вошел в историю!

Все они составляли сибирское общество, делом рук которого – знаменитыми галереями, зданиями театров, университетами и училищами, музеями и книжными коллекциями – мы сегодня гордимся и наслаждаемся. Эти люди сумели победить беспамятство.

Жили Катаевы недалеко от Большой улицы в собственном доме, который купец Базилевский переписал на своего приказчика, когда у того родился первенец Степан. Ценил купец Катаева. Хотя и наемным работником считался, но, по сути, был и добрым советчиком, и правдивым ответчиком, и полезным работником. На слово его Базилевский полагался не раз, и все выходило честь по чести.

Жена и сын встречали Катаева у калитки.

– Ну вот, мои дорогие, скоро в путь. Согласилась дума экспедицию снарядить! Хоть и кричали, и ругались, а согласились.

– Ура! Плывем! Когда? – радостно загалдел Степан, сын Катаева. Исполнилось ему только пятнадцать, а силой и ростом, слава Богу, уже под стать отцу.

Катаев обнял сына и жену.

– А скоро и поплывем. Вот только к Ядринцеву и Клеменцу в Географическое общество съезжу. Нужно посоветоваться, карты поглядеть. А ты, Марья, что улыбаешься, словно праздник какой в доме?

– Ты, Николенька, сейчас мне видишься точь-в-точь, как тогда в Красноярске, помнишь?

– А с чего забывать-то? – расхохотался Катаев. – Но ты-то, девка, тоже хороша! Видишь, человек прилег, спит, с усталостью прощается – так нет, обязательно побудку устроить надо!

…Познакомились они в Красноярске. Вышло чудно – и смех, как говорится, и слезы. Нет, вначале слезы, потом уже смех. Работал тогда Катаев у купчины рискового. Тот разорился вконец, дело продал за гроши и сгинул. Остался Катаев гол как сокол. Денег нет, родных тоже – сирота, приткнуться негде. Собрал нехитрый скарб в котомку – и за ворота.

Бродил по городу, вышел на окраину, увидел луг – трава высокая колышется на ветру, словно убаюкивает. Котомку под голову – и уснул. Проснулся от того, что кто-то за руку тянет. Глядит – девушка: почто, мол, на чужой поскотине развалился. Он ей все как есть и расскажи. Да так, видно, растрогал, что Марья разрыдалась. Привела в свой дом – сама недавно хозяйкой стала, отец уж давно на золотых приисках сгинул, а матери год как не стало. Ночевать пригласила. Утром сели к столу, глянули друг на друга – и слов не надо. Такая, видно, это любовь была. Думали-гадали, как жить, а тут вербовщик попался. Решили на золотые прииски податься. Там-то смышленого да грамотного работника Базилевский и присмотрел, потом в Енисейск вызвал. Здесь Катаевы и осели, вероятно, уже навсегда.

С тех пор 15 лет прошли, словно каплей в воду канули, только круги разошлись… Так как же не помнить того красноярского дня?

Катаев вздохнул, обнял Марью, поцеловал в русые волосы.

– Коленька, чует сердце, все обойдется, получится. Я к бабке Шепотухе ходила. Сходится гадание. Вначале пропасть, болота, ухабы, только к концу дорога ровной полоской бежит.

– Да ты сама колдунья! Вот узнают люди про твою ворожбу, сожгут на костре!

– Не дамся!

– А кто спросит! Кинут в огонь, и все тут.

Марья вдруг стала серьезной, прижалась к мужу.

– Страшно, поди, в огне-то умереть. Читала я про попа ссыльного Аввакума. Был, говорят, такой непокорный человек, за правду погиб. Против самого царя пошел, против патриарха! Сожгли его со всем семейством, а покаяния так и не услышали… Вот ты в неведомые земли без страха идешь, а мне боязно. Меня при доме оставляешь, а Степку берешь. Не мал ли еще?

– Думал я об этом. Мальчонка быстро взрослеет. В экспедиции опыта таежного наберется, окрепнет. Хотя, может, ты и права – не след еще.

– Как не след! Решено уж. Вот Аввакум с женой и детками был. Я в положении, не поспею за вами, растрясет. Так хоть Степа пусть рядом будет. Обережет тебя. А ты его. Так и будете друг за дружкой приглядывать…

Михаил Сидоров

Историческое отступление, составленное автором, в котором читатель узнает о замечательном русском путешественнике, подвижнике, исследователе северных путей

Имя Михаила Сидорова значится не только на географических картах России. В честь него назван пролив между островами Ли-Смита, Блисса, Брайса и островами Брейди и Аджер архипелага Земля Франца-Иосифа. Его имя носит мыс на острове Рыкачева в Карском море. Специальные музейные экспозиции о Сидорове есть в Печоре, Ухте, Красноярске и Сыктывкаре, материалы о его жизни и подвижнической деятельности собирают сотрудники Музея Арктики и Антарктики в Санкт-Петербурге.

Чем прославился этот россиянин, что великого совершил? За что потомки, спустя столетия, бережно хранят память о нем? И, наконец, какое отношение имеет он к нашему повествованию? Поверьте мне, отношение самое непосредственное.

Уроженец Архангельска Михаил Константинович Сидоров был купеческого сословия. В конце 50-х годов XIX века он приезжает в Красноярск и спустя какое-то время попадает в эпицентр приисковой жизни золотодобытчиков. Оказавшись на севере Енисейского округа, Сидоров открывает богатые золотосодержащие земли.

«Осмотрев их, Сидоров не утерпел и один отправился на другие прииски по всей реке Енашимо. Нашел, что в верховьях ее притока, речке Огне, на расстоянии от устья в пять верст и ниже от устья Огне по реке Енашимо на расстоянии 10 верст должно быть продолжение богатой россыпи, открытой еще в 1840 году. О своем открытии Михаил сообщил в Петербург Латкину, и „тот немедля вооружил его доверенностями на заявки от людей, которым золото мыть не возбранялось“ (с 1844 года право промышлять золото в Сибири предоставлялось только очень привилегированным особам). Воодушевленный успехом, Сидоров продолжил свои изыскания: „Забираясь все дальше и дальше по диким енисейским берегам, набирался опыта от товарищей старателей, обучался нелегкому их ремеслу“. За то, что указывал места своих находок, хозяева приисков должны были платить ему в дальнейшем по 1000 рублей с каждого пуда добытого золота. Природная сметливость, упорство и, конечно, сопутствующая удача помогли вскоре обнаружить „чуть ли не 200 месторождений“, из которых 36 достаточно быстро „выдали более тысячи пудов“ благородного металла, чудесным образом превратив Сидорова в миллионера…»

Природа. № 6, 2008

И вот тут новоиспеченный миллионер меняет занятие. Он всецело погружается в изучение северных приморских окраин России, мечтает изучить пути сообщения между Европой и Азией. Его манит русский Север! Теперь он сам организует экспедиции и отправляет изыскательские партии. Хочет понять, есть ли возможность удешевить доставку товаров через северные морские пути и можно ли здесь завести устойчивую промышленность, начать новые виды деятельности. Так, в 1859 году один из отрядов Сидорова открыл на берегах рек Курейка и Нижняя Тунгуска отличные запасы графита. Спустя два года здесь был запущен первый графитовый рудник.

Сидоровские экспедиции в Туруханский край дали месторождения каменного угля, квасцов (каменного масла), железных и медных руд, нашли мамонтовую кость, янтарную смолу…

Многие годы Михаил Сидоров посвятил Печорскому краю. Здесь русский промышленник опередил иностранцев, стремившихся на восток России. Именно Сидорову принадлежит учреждение пароходства на самой Печоре, строительство порта. Он занялся судостроением и лесом, организовал шкиперское училище. Он стал добывать в этом районе нефть…

Убедившись, что заходить в сибирские реки из северных морей возможно, Сидоров в 1859 году в специальной записке красноярскому генерал-губернатору излагает план отправки грузов из Енисея в Европу и наоборот. Он утверждает, что развитие судоходства от Байкала до Петербурга позволит уменьшить расходы по перевозке грузов в пять раз, будет способствовать оживлению морского промысла, развитию и процветанию сибирских земель.

А дальше случилось вот что. Красноярский начальник края отписывает в столицу предложения сибирского промышленника Сидорова, но большого энтузиазма в правительственных кругах оно не встретило. Поездка самого Сидорова в Петербург к вице-председателю Русского географического общества – знаменитому мореплавателю Ф. П. Литке – тоже закончилась безрезультатно. А предлагал Сидоров учредить премию в 14 тысяч рублей для русских моряков, которые рискнут морем достичь устья Енисея. Странно, что Литке отказал. Правда или нет, но говорят, будто Литке считал, что таких смельчаков в России нет, и предложил обратиться в Англию, где северным путям уделялось огромное внимание.

Тогда Сидоров объявляет во всеуслышание, что премирует любого капитана, который приведет корабль к устью Енисея. И такой мореплаватель нашелся. Это был Павел Крузенштерн, сын знаменитого путешественника адмирала Ивана Крузенштерна.

Крузенштерн-младший в 1862 году отправляется в экспедицию, но его шхуна, увы, гибнет в Карском море. Сам капитан и его экипаж, к счастью, благополучно достигают полуострова Ямал.

В 1867–1868 годах Сидоров все-таки пытается осуществить свой план. Он много ездит по Европе, знакомится с капитанами и исследователями северных путей, в том числе с Норденшельдом.

Профессор Нильс Эрик Норденшельд изучал Шпицберген, а познакомившись с Михаилом Сидоровым, становится соратником и помощником Сидорова в его начинаниях.

В 1869 году Сидоров на колесном пароходе решает сам идти к устью Енисея. Заветная мечта была уже совсем близка – пароход находился недалеко от Енисейского залива, однако вынужден был повернуть обратно. Михаил Константинович не смог найти знающего лоцмана, который смог бы завести корабль в устье.

Лишь в 1874 году английский пароход «Диана» под командой англичанина Иосифа Виггинса достигает Карских Ворот и 5 августа входит в устье Обской губы.

Известный русский промышленник и путешественник, исследователь и общественный деятель Михаил Константинович Сидоров скончался 12 июля 1887 года. Он оставил массу материалов, исследований о Российском Севере, научных статей, докладных записок и проектов. Эти слова написаны о нем в газете «Новое время»: «В нашем обществе так редки примеры увлечения, настойчивости, последовательности в проведении известных идей, что люди, подобные Сидорову, должны возбуждать удивление. Имена их должны с благодарностью сохраняться для потомства».

Глава третья

Иркутск! Иркутск!

Даже самый малый город начинает отсчет своей истории не по желанию или прихоти одного человека. Усилиями тысяч людей, их мечтами и деяниями вырастали белокаменные столицы, неприступные крепости и открытые торговые города. Вот почему неповторимы и так непохожи они друг на друга. Поставили русские землепроходцы Енисейск, Красноярск, Якутск, проникли в Прибайкалье. Стали создавать систему братских острогов. Явились, глядя в небо рублеными башнями, Илимский, Верхоленский, Балаганский, Братский, Киренский, Усть-Кутский. Словно младший за старшим выстроились первые сибирские города, словно по особому уговору окружили то место, где поднялся будущий Иркутск, сокрыли до поры до времени от чужого взора.

Иркутск был одним из немногих городов, которым выпал жребий активно поучаствовать во внешней политике России. Ведь именно он стал проводником и посредником в установлении экономических и культурных связей с Америкой, Китаем, Монголией и Японией. А сколько замечательных ученых, путешественников, литераторов останавливалось здесь! Сколько строк посвятили ему поэты и прозаики…

«Даже общая первоначальная образованность распространена в Иркутске более, нежели во многих русских городах. Лучшим доказательством этому служит то, что нигде не видела я такой общей страсти читать».

Е. Авдеева-Полевая – одна из первых русских писательниц

«Духовные запросы в иркутском обществе появились ранее, чем где-либо в Сибири. Уже в 30-х годах XIX века в Иркутске был дом купца Дудоровского, в котором собирались лучшие люди в городе. Кроме того, в Иркутске организовался кружок для бесед о политике и литературе, имевший председателя. По классификации того времени это было, конечно, тайное общество».

Г. Н. Потанин – ученый, путешественник, общественный деятель

«Иркутский образ жизни значительно отличается от других сибирских городов. Во внутреннем убранстве домов и в одежде обитателей господствует чистота…»

Георги – ученый, путешественник

«Народ как в Иркутске, так и во всей Сибири по большей части набожен, а особливо старожилы и купечество; это не мешает тамошним купцам жить весьма опрятно, со вкусом, брить себе бороды и одеваться чисто в немецкое платье; к тому же они весьма гостеприимны и примерной нравственности».

Сенатор Корнилов – важный чиновник сибирской администрации

«Вообще же иркутские граждане обходительны и гостеприимны так, что в последнем случае можно их назвать примерными русскими хлебосолами… В домах своих живут очень опрятно, богатые для украшения комнат зеркала и другие лучшие мебели выписывают из Санкт-Петербурга, Москвы и с Макарьевской ярмарки. Не отращивают бород, ходят в немецком платье или мундирах Иркутской губернии; иностранных языков старики и средних лет люди хотя и не знают, зато старые и новые русские книги, также газеты и журналы, издаваемые в обеих столицах, выписывают и с любопытством читают, извлекая из всего существенную для себя пользу».

Семивский – чиновник сибирской администрации

Подобных высказываний сотни…

Пол-России за спиной. Половина еще впереди.

Едешь и едешь, оставляя позади села, деревни, города. А между ними верстовые столбы да спасительные для всякого путешественника почтовые станции. Не будь их, и впрямь загрустишь, запечалишься, подозревая, что путь твой никогда не закончится.

Но вот и Сибирь. Кому погибель, а кому избавление от невзгод еще более тяжких, чем суровое сибирское житье. Кому простор для души, карьера и широкое поле деятельности, а кому ссылка и наказание. Одному бывает тягостно от дум – как оно там, а другому дальний путь в радость, спасение от скуки и ежедневной бытовой суеты.

То ползет, то мчится почтовая карета по Московскому тракту. И покойно на душе, и радостно, что еще немного – и конец изматывающей тряске, бессоннице, однообразию дорожных пейзажей и вынужденному одиночеству. Скоро главный город обширной губернии.

Мчится тройка, поливают колокольцы, наяривают, чтобы ямщик не вздремнул ненароком, не съехал в придорожную канаву. Отпугивают колокольцы диких зверей, птиц разгоняют. Динь-дон, динь-дон. Едет, мчится почтовая, уминает пыль да грязь. Скоро, скоро Иркутск! Когда долгий, утомительный путь остался позади, Григорий ощутил радость своему нечаянному жребию. За те дни, которые провел он в дороге, столько впитал впечатлений, столько приобрел знакомств и столько часов провел в раздумьях, что казался себе другим человеком.

Прошлая ровная, спокойная, понятная жизнь казалась теперь недостижимой, да и ненужной.

Сколько всего невероятного узнал он и увидел за эти дни! Сколько открыл отваги, доброты и сердечности в соотечественниках! Отчего же раньше эти их добродетели были скрыты от него, что мешало разглядеть все лучшее? Особенно поразила одна история. Ее Григорий вспоминал часто, как и рассказчика – инженера, ехавшего на службу из отпуска. Инженер был очевидцем событий, а потому все, что говорил, имело особое обаяние… Вот и сейчас, подъезжая к губернскому городу, к своей цели, Григорий мыслями нет-нет да возвращался к судьбе 73 людей, которых никогда не знал и не видел. Он вспоминал, как инженер приглушал голос, начиная свою историю.

«Иркутск, дорогой мой Григорий Матвеевич, это, знаете ли, город особый, наша северная столица! Не улыбайтесь, скоро сами убедитесь. Какие библиотеки, театр, научные общества, приличные оперные певцы… Люди – вот что главное, Григорий Матвеевич. Я, конечно, идеалист. Возможно, на меня влияют долгие, почти безлюдные таежные путешествия, но иркутские люди, скажу я вам, замечательные. Вот лишь один показательный пример.

Музыкальное общество в Иркутске имело популярность необычайную! Имейте в виду, основал его сам Александр Михайлович Сибиряков. Вам, коммерсанту, связанному с морями, эта фамилия, конечно, хорошо знакома. Промышленник, путешественник и меценат, много стараний и средств он употребил на то, чтобы найти талантливых артистов. Я сам слышал его труппу. Какие голоса! А репертуар! Особенно выделялась Любаша Подгорбунская, любимица публики, настоящая прима. Ее слушали многие музыканты и композиторы. И все сходились в том, что это безусловный талант. Она пела романсы Глинки, виртуозно играла Шопена и Моцарта. Сибиряков прочил ей блестящее будущее, столичную сцену. Уж кто-кто, а он в искусстве разбирался.

Но случилось непостижимое. Любаша, умница и красавица, вдруг выходит замуж. И за кого! За пастуха, отшельника, человека, который, кажется, забыл родной язык в таежной глуши! Вам, Григорий Матвеевич, это может показаться невероятным. Я и сам подумал бы так же, но, увы, присутствовал лично на прощальном вечере Любови Афанасьевны. И вот тогда Сибиряков заявил во всеуслышание, что решил подарить ей рояль, самый лучший, который найдет на Британских островах, куда уезжает по коммерческим делам. В то время Александр Михайлович был увлечен организацией коммерческого плавания судов северными морскими путями. Обещал доставить рояль туда, где будет жить его любимая певица. А жить ей предстояло в Туруханском крае, в глухом селе Монастырском.

В Лондоне Сибиряков остановил свой выбор на великолепном инструменте красного дерева – рояле фирмы «Мейбом». Он уговорил мореплавателя Норденшельда, который отправлялся к Северному морю, доставить рояль в Сибирь.

Вас, Григорий Матвеевич, конечно, удивила та поспешность, с которой Любовь Афанасьевна бросила все и вышла замуж. Да и выбор сделала странный. Общество судачило об этом. Но дело в том, что у будущего мужа нашей примы тоже была своя история. Очень поучительная, между прочим. Она лишний раз подтверждает, сколь необуздан гнев человека и каковы роковые последствия его. Вот она, эта история.

Одиннадцатилетнего русского мальчика Михаила Суслова, который в чем-то провинился перед учителем церковно-приходской школы, в наказание и назидание другим ученикам увозят из большого шумного города к заполярному озеру Чиринда в кочевье эвенка Николая Пеле из рода Удыгир. Отец Михаила Суслова, или Михи, как прозвали мальчика эвенки, состоял на церковной службе и был очень важным и уважаемым в этой среде человеком. Он занимался миссионерской деятельностью, подолгу жил у якутов и эвенков, строил фактории, крестил и отпевал. Только через 10 лет приехал за сыном в стойбище Николая Пеле и увез его обратно, вновь круто изменив его жизнь: женил на приме иркутского музыкального общества Любаше Подгорбунской, желая таким образом, видимо, искупить вину перед сыном. Брак этот вряд ли бы состоялся, если бы не всемогущий Енисейский архиерей Акакий. Он был причастен к судьбе Любаши, и слово его стало окончательным: он все решил и за Миху, и за Любашу.

Церковь скрепила брак, а медовый месяц молодые встретили в пути. Акакий назначил Михаила катехизатором, то есть человеком, который должен был готовить тунгусов к таинству крещения. Понимал архиерей, что лучше Михи, которого эвенки считали своим, с этим делом никто не справится.

После недолгих сборов супруги отправились в Монастырское. Постепенно обживались, строились. В суровом Заполярье во многом благодаря стараниям Любови Афанасьевны начались занятия с детьми 77 эвенков, устраивались концерты, любительские спектакли. Нередко из дома Сусловых доносился удивительный голос «Мейбома», раздавалось пение хора, которым руководила Любаша.

Этой женщиной можно удивляться до бесконечности. Она перенесла столь разительные перемены в жизни, создала на голом месте семейный очаг, родила семерых детей! Представьте себе, Григорий Матвеевич, судьба готовила Любаше новые испытания. Ее супруга все тот же Акакий решил отправить в Илимпийскую тайгу. В Чиринде они станут строить дома, поставят небольшую церквушку. Станут то ли учеными, то ли учителями…»

Инженер умолк. Ямщик что-то напевал себе под нос, лошадки шли спокойно, чувствуя приближение жилья. В посеревшем небе уже был виден лунный круг.

Григорий думал о Соне. Ему чудилась долгая полярная ночь, и будто Соня, а не Любаша Подгорбунская, прильнув лбом к холодному стеклу единственного в доме окна, улыбалась, думая о чем-то приятном, возможно, о нем. Потом садилась за рояль и тонкими пальцами касалась клавиш. Вначале слышалась капель, потом ручеек, наконец звук набирал силу и тек настоящей рекой, то спокойной, то бурлящей, то нежной, то всепоглощающей… Соня, милая Соня. Вдали я полюбил тебя еще сильнее. Все время вспоминаю нежное, по-детски смешливое лицо, маленькие ручки. А стоит закрыть глаза – и ты будто рядом стоишь. Не плачь, любимая, не печалься. Время летит быстро. Теперь я понял истину: скорого счастья не бывает.

Инженер вышел раньше Григория, у Глазковской деревни. Прощались как давние друзья. Разумеется, обменялись адресами, хотя одному Богу известно, когда Григорий Матвеевич окажется в родных местах. Да и попутчик предупредил, что скоро отправляться ему в геологическую поездку – золотопромышленники вновь подняли вопрос о железной дороге, что соединила бы Бодайбо с Иркутском.

Григорий остановился на Большой улице у гостиницы «Гранд-Отель». С нескрываемой радостью вышел из кареты и как следует размял ноги после многодневного пути. Мальчик-служка помог перенести багаж в номер. По телефону Сидоров сразу же связался с конторой Торгового дома Трапани в Иркутске. Договорились, что встретятся в гостинице завтра.

Григорию хотелось поскорее выскочить из номера и окунуться в привычную уличную сутолоку, к которой привык в южной Одессе. Тем более что из одного окна его номера открывался чудесный вид на главную улицу, по которой нескончаемым потоком двигались деревенские подводы, сновали пролетки и экипажи, спешили по делам горожане.

Два других окна выходили на торговые ряды – маленькие магазинчики, лавки, павильоны. Видны были вывески больших универмагов.

Наскоро переодевшись, даже не выпив чашки чаю, Георгий вышел из гостиницы и отправился знакомиться с Иркутском. Он и предположить не мог, какая странная история совсем скоро ожидает его в незнакомом городе в этот обычный летний день. А ведь виной или первопричиной всех последующих событий стал в общем-то пустяковый эпизод.

В те годы никаких особых правил езды по дорогам не было. Пешеход господствовал. Автомобилей даже в начале ХХ века в Иркутске было мало, велосипедисты представляли собой явление экзотическое. Привычные ко всему городские извозчики, ловко управляющиеся с тарантасами, пролетками и экипажами, даже представить не могли, что в скором времени будут приняты специальные регламенты: как можно, а как нельзя ездить по Иркутску. Выйдя из гостиницы, Григорий оказался на перекрестке Большой и Амурской улиц. На противоположной стороне дороги стояла кирха.

По рассказам попутчика, Большая вела к Ангаре, вот туда-то Григорий и решил отправиться в первую очередь. Только он сошел с деревянного тротуара перед гостиничным крыльцом, как чуть было не угодил под колеса автомобиля, вылетевшего из-за поворота. Шофер, выкрикивая проклятья, выжимал тормоза, а Григорий, вместо того чтобы отскочить от надвигающего железного монстра, стоял как вкопанный.

Авто остановилось буквально в сантиметре от нашего героя. Из машины выскочил верзила в автомобильном шлеме, длинных перчатках, кожаной куртке и коричневых галифе.

Он на ходу снял защитные очки, скрывавшие половину лица, и гневно наступал на Григория, шевеля от возмущения большими черными усами.

– Черт побери! Черт побери, говорю я вам! Я чуть было не угробил свое авто! Григорий все еще не мог прийти в себя, а агрессивно настроенный усач, казалось, готов пустить в ход кулаки.

– Эй, вы! Я к вам обращаюсь, а не к гостиничным воротам! Вам что, места не хватает в городе, что вы переходите улицу прямо под колесами моего автомобиля! Григорий уже приходил в себя, и только бледность и легкая дрожь в руках выдавали его испуг.

– Простите, простите, – пробормотал Григорий. – Я не думал, что…

– Он не думал! Конечно, он не думал! О чем тут думать!? А-а, догадываюсь: уж не о том, конечно, что Иркутск город большой и кроме кляч в повозках здесь встречаются и автомобили.

Ответить Григорию было нечего, и он только развел руками.

Между тем владелец автомобиля сменил гнев на милость.

– Разрешите представиться, Вадим Петрович Яковлев, владелец иркутского автогаража. Перевозки и переезды за считанные минуты.

– Григорий. Торговый дом Трапани.

– Как же, как же, слыхал. Морские и речные перевозки крупногабаритных грузов, – похлопал по капоту Яковлев. —

Вот этот автомобиль доставлен вашей компаний точно в срок. Благодарствую. Ну, раз уж состоялось наше неожиданное знакомство, предлагаю закрепить его ужином. Приглашаю в ресторан. Тем более что есть повод!

Вадим Петрович поднял руку с вытянутым к небу указательным пальцем:

– Повод самый настоящий! Сегодня курьерским из столицы прибывают мой любимый и золотой друг Фрэнк Черчилль и Элен! Элен! Спустя столько лет мы снова встретимся. Мы хотим отметить эту встречу, присоединяйтесь. Это прямо здесь, в ресторане «Гранд-Отеля». Согласны?

Григорий неуверенно пожал плечами.

– А это удобно? Вы давно не виделись с друзьями, вам есть о чем поговорить, что вспомнить. Я прошу прощения за инцидент, что доставил вам столько неприятных минут…

– Да бросьте вы! Что за сантименты. Вы, кстати, в Иркутск по каким делам – торговым, политическим, образовательным? Нынче в городе много приезжих, ведь строят железную дорогу вокруг Байкала…

Сидоров в двух словах обрисовал цель визита.

– Вот и отлично. Вот и удивительно хорошо. Поговорим и об этом. Я приглашу на ужин еще одного старого знакомого – господина Мульке. Это наша местная знаменитость. Его оптический магазин – достопримечательность города. Здесь приобретаются не только линзы и оправы, но и последние образцы оптических приборов. Недавно он привез телескоп и теперь выставляет его на улице, чтобы горожане могли посмотреть на звезды. И представьте себе, желающих – хоть отбавляй! А по проезжей части все же не ходите, будьте осторожнее. Неровен час, станете добычей кошевников.

Сидоров удивленно посмотрел на автомобилиста.

– Кошевников?

– Ах да, совсем забыл, вы же неместный. Кошевники – это лихие иркутские разбойнички, которые охотятся на зазевавшихся пешеходов с помощью колясок и саней. Намедни мой знакомый обер-кондуктор Сибирской железной дороги Башняк возвращался домой после спектакля в городском театре. Живет он на 2-й Иерусалимской улице. И шел Башняк, представьте себе, не по тротуару, а по дороге. Такой же нарушитель правильного движения, как и вы, милостивый государь. Услышал, что сзади скачет лошадь, обернулся посмотреть и пропустить наездника, как в то же мгновение был сшиблен коляской, из которой выскочило несколько молодцов. И не успел мой приятель пикнуть, как они запихали ему кляп в рот. Двое держали перепуганного обер-кондуктора, а третий вытащил из его пиджака кошелек с пятнадцатью рублями и серебряные часы. Затем вскочили в кошевку – и были таковы. Кошевники – мерзкие воришки. Итак, до вечера. И никаких отказов! Назовем наш вечер встречей старых друзей и новых гостей.

Прощаясь, Яковлев крепко обнял Сидорова, словно они были давно знакомы. Молодой человек пришел в полную растерянность.

«Вот это люди!» – подумал Григорий, не успев оценить, нравится ему такое положение дел или нет. Все произошло, как в калейдоскопе: дорожное происшествие, крики-вопли, конфликт, чуть было не переросший в потасовку, и тут же знакомство, рукопожатия, приглашение на ужин и в итоге объятия. Да, сибиряки народ особый.

«Наверное, это нормально. Наверное, здесь так принято», – успокаивал себе Григорий.

И все же странное знакомство, навязанное ему случаем, было приятно. Он невольно вспомнил историю жизненных случайностей Любаши Подгорбунской. Вспомнил, что и сам оказался здесь по воле случая. Вывод созрел сам собой: случайности ему до сих пор не мешали, а, наоборот, даже помогали.

Поразмыслив, Сидоров решил пойти на дружескую вечеринку, тем более что первые минуты неловкости пройдут, а дальнейшее общение сулит массу интересного. А не понравится, так побудет часок для приличия и удалится. И потом, знакомства для торгового агента лишними не бывают. Приняв решение, Григорий с легким сердцем отправился знакомиться с городом.

Он прошел мимо кирхи, мимо великолепного здания драматического театра, краеведческого музея и библиотеки Русского географического общества и оказался на набережной у памятника императору Александру III. К полудню туман с Ангары словно уплыл вниз по течению. Григорий застал лишь его расплывшийся хвост у левого берега. В остатках тумана раздавались резвые трели железнодорожного хозяйства, оттуда же, видимо, несло паровозным дымом, который ветром, а может быть и туманом, забрасывало на правый берег.

По мере того как туман уплывал, очищалось и пространство. Сияла река. Великолепная чугунная ограда обрамляла памятник. Особая гармония была присуща обыкновенным столбам-фонарям и даже полицейской будке. Все, до чего дотрагивался щедрый солнечный луч, оживало, казалось свежим и блестящим.

Установленная лицом на восток статуя царя возвышалась на солидном постаменте. В форме казачьего войска памятник монарху поставили в знак уважения и признательности за Транссибирскую магистраль, проект которой он подписал, начал воплощать и тем самым окончательно утвердил деятельное присутствие Российской империи на Дальнем Востоке.

Григорий впервые видел памятник царю. Он долго бродил вокруг него, наслаждаясь утренним спокойствием разбитого здесь сада.

Он наблюдал смену караула у резиденции генерал-губернатора, расположенной неподалеку. По едва заметной тропинке спустился к самой воде и, как мальчишка, кидал в воду плоскую гальку, высчитывая количество подскоков. Под ярким утренним светом можно было рассмотреть каждый камешек на дне реки. Ангара была необычайной голубизны, без малейшей морщинки волн. Неторопливо и даже как-то лениво неслась она за сотни километров – к Енисею.

Григорий еще долго бродил по Иркутску, любуясь его красотами, и в один момент почувствовал, что наступило облегчение от дум, от дорожной усталости, от всего-всего. Такое бывает после короткого ливня в знойный день, когда воздух напоен озоном и запахом зелени. На душе стало покойно и светло.

Он брел по набережной в сторону понтонного моста, который соединял оба берега. Вверх по Ангаре шли суда с прямоугольными бортами, похожие на большие утюги из дерева, груженные с верхом; вниз по течению «прочапали», молотя колесами, паровые корабли. На берегу он заметил целую вереницу деревянных складов, штабелей из леса. Река жила. Сидоров поймал себя на мысли, что все увиденное ему нравится, что он мог бы, сложись так обстоятельства, тоже работать на этой чудесной реке и жить в этом солнечном широком городе.

А вот и понтонный мост. По нему шли люди, сновали экипажи. Пройдя по Нижней Набережной, Григорий увидел купола трех храмов – Спасской церкви, Богоявленского и Казанского соборов. Молодой человек перекрестился и поклонился иркутским святыням.

Так гулял он еще довольно долго, предоставленный сам себе. Постоял перед шпилем польского костела, осмотрел здание промышленного училища, на Тихвинской площади потолкался среди многочисленных торговых лавок и по Амурской вновь вышел к «Гранд-Отелю». Приближалось назначенное время ужина. Григорий поднялся в номер, чтобы привести себя в порядок.

Только он раскрыл саквояж, намереваясь достать чистую сорочку, как в дверь постучали.

– Войдите!

В комнату вошел человек в светлом, отлично сшитом костюме. Его располагающее лицо сияло доброжелательностью.

– Хотел представиться лично: Леонид Петрович Дементьев, поверенный Торгового дома Трапани в Иркутске.

– Очень рад. Осведомлен о вашей поистине успешной работе. Григорий Матвеевич Сидоров, главный агент северных направлений Торгового дома Трапани в Одессе, к вашим услугам.

– О вас мне тоже многое известно. Задолго до приезда общались по телефону с самим господином Трапани. Он считает вашу поездку наиважнейшим делом! Надеюсь, обошлось без неприятных приключений.

– Спасибо, все было просто чудесно. Вам ведь известны мои намерения?

– Цель вашего приезда мне известна. Конечно, в одиночку совершить подобное предприятие немыслимо, чистое безумие. Надо знать здешние дороги! И потом, это даже не сельские тракты, а настоящая сибирская тайга. А вы, насколько я понял, опыта таких путешествий не имеете.

– Точно, не имею. Но господин Трапани возлагает на меня надежды в этом деле.

– В таком случае вам нет смысла сидеть в Иркутске. Нужно заручиться поддержкой опытных людей, а еще лучше – стать участником одной из экспедиций, которые организуются у нас во множестве. Почитаешь наши местные газеты, и невозможно не удивиться тому, что каждый день из Иркутска уходят следопыты. Да вот, пожалуйте, намедни в одной из городских газет промелькнула заметка о предстоящей экспедиции на Подкаменную Тунгуску. Организатор – енисейский приказчик Катаев. Я по роду деятельности нашего торгового дома имел косвенное отношение к внутренним перевозкам по Енисею и слышал о Катаеве отменные характеристики. Рекомендую вам присоединиться к его предприятию. Вы берете на счет компании часть расходов по экспедиции, а Катаев берет вас. Даю голову на отсечение, с деньгами у него туговато. Хотя лично я с ним не знаком, но, думаю, затруднений вы не встретите.

– Но вы говорите – следопыт, приказчик, а насколько он знающий человек?

– Весьма знающий. Катаев приехал за консультацией в Восточно-Сибирский отдел Русского географического общества. Я все выяснил. Был у Иван Ивановича Попова, владельца «Восточного обозрения», побывал и у правителя дел нашего географического отдела Дмитрия Александровича Клеменца. Город, знаете ли, маленький, все друг с другом знакомы. Не скажу, что приятельствую с Поповым и Клеменцем, но здороваемся за руку. Так вот, они одобрили катаевский план. И если вам, Григорий Матвеевич, будет это по душе, я немедленно свяжусь с Катаевым и сегодня же условлюсь о деловом разговоре, а то неровен час уедет в Енисейск…

– Очень славно все, что вы предлагаете. Какой у вас чудесный народ в городе. Я сегодня чуть было не попал под колеса авто, устроил, можно сказать, дорожное происшествие, а меня за это на ужин пригласили! Удивительно! А теперь вот вы приходите с готовым планом действий. Иркутску браво! С Катаевым же поскорее свяжитесь. Я планов своих скрывать не буду. Постараюсь стать полезным участником столь серьезного путешествия.

– Назначим встречу в библиотеке краеведческого музея, если не возражаете.

– Это, пожалуй, хорошо. И еще одна просьба: телеграфируйте в Одессу о моем благополучном прибытии в Иркутск и о нашем разговоре.

Когда Дементьев, этот очередной подарок судьбы, в один миг разрешивший остатки сомнений, покинул номер, Григорий подошел к окну. Он долго смотрел на город, где у него все так замечательно складывалось.

…Иркутск относился к тем русским городам, что вырастали из острогов, поставленных землепроходцами. Эти старые сибирские города очень похожи и в то же время совсем не похожи друг на друга. Уютные, с множеством зеленых уголков – скверов и парков, зачастую естественных, сотворенных без помощи человека, с маленькими и большими площадями, с громадными соборами в центре и двумя-тремя десятками изумительных каменных строений. Улицы аккуратно выложены лиственничными плахами, тротуары для удобства пешеходов сделаны из досок. Город уже опутан паутиной телеграфных и электрических проводов. Кроме привычных пролеток и карет на улицах замечены велосипеды и автомобили. И уже нет никакой сенсации, когда афишные тумбы сообщают о гастролях всемирно известных артистов и музыкантов, о визитах знаменитых ученых и путешественников, увенчанных славой. Таков Иркутск.

Краткое описание разных путешествий по северным морям и показание возможного проходу Сибирским океаном в Восточную Индию

Историческое отступление, составленное по рукописи Михаила Ломоносова, русского академика, путешественника и литератора «О приуготовлении к мореплаванию сибирским океаном»

Приуготовляясь к сему важному предприятию, должно рассуждать четыре главные вещи особливо: 1) суда, 2) людей, 3) запас, 4) инструменты.

В судах требуется, чтобы они были невелики, легки, крепки, поворотливы, притом не совсем новы, для того чтобы оных в ходу удобность и свойства несколько искусством изведаны были, что в одно лето освидетельствовано может; и для того можно к сему выбрать и купить из готовых купецких и промышленных судов у Архангельского порта. Такие суда кажутся потому быть довольны, что артиллерийский снаряд в сем предприятии не нужен, кроме сигнальных небольших пушек.

Главных судов число больше трех не нужно: одно больше двух прочих для главной команды да два легче и меньше для рассылки с главного пути в сторону для наблюдения земель, льдов и других обстоятельств. Суда обшить должно досками против льдов, как обороняются в Индии от червей.

Кроме ботов и шлюпок на каждом судне должно быть по два или по три торосовых карбаса, какие на Белом море при ловле тюленей промышленники употребляют и на них далече от берегов по льду и по воде ходят, затем что для легкости волочить их весьма удобно. Для запасу и для укромности можно заготовленные к тому доски положить в интрюме и в случае нужды, ежели другие потеряются. Новые вскоре сшить и употреблять способно будет.

Правление сего мореплавания поручить офицеру от флота искусному, бывалому, особливо в Северном море, у которого есть осторожная смелость и благородное честолюбие. Ему подчинить по пропорции всей команды офицеров и унтер-офицеров, а особливо штурманов, также и гардемаринов, из которых было бы на всяком судне по два или по три человека, знающих брать астрономические наблюдения для длины и ширины, в чем их свидетельствовать в Морском кадетском корпусе и в Академии наук.

Сверх надлежащего числа матросов и солдат взять на каждое судно около десяти человек лучших торосовщиков из города Архангельска, с Мезени и из других мест поморских, которые для ловли тюленей на торос ходят. Употребляя помянутые торосовые карбаски или лодки по воде греблею, а по льду тягою, а особливо которые бывали в зимовьях и в заносах и привыкли терпеть стужу и нужду. Притом в таких иметь, которые мастера ходить на лыжах, бывали на Новой Земле и лавливали зимою белых медведей.

Наконец, взять два или три человека, знающих языки тех народов, которые живут по восточно-северным берегам сибирским, а особливо умеющих язык чукотский. При сем всем смотреть сколько можно, чтобы выбирать людей, которые бы мало причины имели назад оглядываться и попечение иметь об оставшихся домашних. Хотя всего путешествия успехов ожидать должно от людей бывалых, знающих мореплавание, мужественных. Терпеливых и в своем предприятии непоколебимых, однако и бессловесные животные в том помочь дать могут, что примерами доказать можно. Между прочими следующий примечания достоин. Некто морской разбойник, родом норвежанин, именем Флокко, желая сыскать Исландию, пустился от Аркадских островов в море. При отъезде взял три ворона. И когда он в знатном расстоянии отошел от берегу, то пустил одного на волю, который тотчас полетел к Аркадским островам обратно и тем показал, что они еще от оных не так далече, как казалось. Продолжив несколько времени свое плавание, пустил на волю другого, который, полетав кругом немало времени, к судну возвратился, затем что кроме оного не нашел к успокоению места; по нескольком времени выпуском третьего ворона был счастливее, затем что он увидел Исландию, полетел прямо к оной и дал повод себе последовать и открыть землю, для которой Флокко в море пустился.

По сему примеру не почитаю излишним делом, чтобы взять на всякое главное судно по нескольку птиц хищных, которые к плаванию на воде неспособны. А к подобному опыту служить могут и близость льдов показывать.

Что до запасу надлежит, о том пространно не представляю, затем что морские люди довольно ведают, что им на такой путь надобно; три только вещи упоминаю: 1) чтобы иметь с собою сети, уды, ярусы. Рогатины для ловли рыб и зверей, которые сами в пищу, а жир в нужном случае вместо свеч и дров служить могут; 2) чтобы запастись противоцинготными лекарствами; сосновою водкою, сосновыми шишками, шагрою, морошкою и прочими сверх того из аптеки; 3) чтобы запасу было по малой мере на три года, и чем больше, тем лучше.

Инструменты требуются: 1) для наблюдений астрономических. К познанию долготы и широты служащих, 2) для исследования долготы и широты в море без помощи астрономических наблюдений, 3) для других действ в плавании по неизвестным морям нужных.

…Для определения долготы и широты на море в ясную и в мрачную погоду показаны способы в изданном мною «Рассуждении» о точнейшем пути на море; однако еще лучше имею после того изобретенные, особливо для северного мореплавания, которые могу объявить, когда оное действительно предпринять за благо рассуждено будет.

Для показания времени всего способнее и вернее иметь на каждом судне по нескольку часов карманных с секундами, чрез довольное время в исправности испытанных, которые содержать должно в равном градусе теплоты, сколько можно; удобнее всех место им в интрюме, о середине корабля, где от морской воды градус теплоты постоянен и движение корабля все меньше. Для удобного содержания и вынимания к наблюдениям должно сделать особливый, пристойный к тому ящик.

Для общего показания пути должно дать на каждое судно по карте, вновь сочиненной по самым лучшим известиям. Которая должна иметь в центре полюс.

Вода морская тем солонее, чем далее от берегов. Чем ближе, тем свежее. А особливо где втекают в море немалые реки. Для исследования разной солоности воды морской надлежит иметь ареометр, каковые употребляются при солеварнях для проб рассольных.

Плавающим по ледовитому морю приключается, что запирают их окружившие льды: как сперва малая льдина ход затворит и, пока оную отводить стараются, между тем другие больше и больше поспевают и выход совсем пресекают. Для скорейшего и сильнейшего разбивания льда, уповаю я, что весьма служить будет порох таким образом, как рассекаются в рудокопных ямах каменные горы. Того ради должно на всяком судне иметь буравы, подобные горным, чем бы лед просверливать. Сия работа весьма будет происходить скоро, ежели буравы употребляться к тому горячие или раскаленные (для всегдашней готовности должны они всегда лежать на очаге острыми концами к огню), а в проверченные на льду дыры всунуты будут готовые к тому патроны с фитилями, охраненные от мокроты смолою.

Выше сего первый возможный ход представлен около северо-восточного мысу Новая Земля; для того должно употребить следующую предосторожность ради безопасности и прибежища северных мореплавателей. Около оного мысу, близ восточного повороту, в удобной пристани, где пресною водою нескудно, построить должно зимовье из нескольких изб с надлежащими хлебными печами, окончинами и ставнями, с сеньми и с двором и оные обшить досками; при том амбар для содержания провианта и других потребностей, также и баню, коя для наших людей весьма здорова, которое отвезти туда сзаранья на передовых судах. Также удовольствовать всяким провиантом на два года. Кроме того, который пошлется на судах в предприемлемую дорогу. Таковое предуготовление несравненно лучше будет, нежели бедное зимованье голландцев… И как они могли вытерпеть всякие неудобности и недостатки, то наши северные люди в лучших несравненно обстоятельствах легко зимовать могут».

Глава четвертая

Английский интерес

«Столичные газеты продолжают критиковать заявление нижегородских торговцев, ополчившихся против иностранной торговли. Чтобы успокоить окончательно нижегородские страхи насчет иностранной торговли и показать, во что обходится транзитная торговля в Сибири при нынешних путях сообщения, приведем следующий яркий факт, заявленный г. Левитовым в его докладе о новых водяных путях… Года полтора назад компания „Немчинов, Базанов, Сибиряков и Ко“ заказала в Англии у „Маршалл, сын и Ко“ сильный лакомобиль с расширением пара, водонагревателем и двумя цилиндрами для своих золотых приисков. По счету Маршалла за этот лакомобиль со всеми принадлежностями компания уплатила на месте, в Англии, 9500 рублей серебром. Провоз же лакомобиля обошелся в 43 820 рублей. Один уже этот факт очень ярко обрисовывает настоящее положение путей сообщения в Сибири, благодаря которым за морем телушка стоит полушку, да перевозу рубль; кажется, достаточное успокоение, что никакой иностранный товар до нас не доберется».

Восточное обозрение, 1888

Редакция газеты «Восточное обозрение» располагалась на Спасо-Лютеранской улице в большом, приземистом одноэтажном строении. Здесь же были типография и переплетная мастерская. В эти утренние часы у здания наблюдалось оживление. Степенно входили и выходили посетители, влетали и влетали, как бойкие воробьи, продавцы прессы, выбегали репортеры, на ходу высматривая экипаж. Лучшая сибирская газета делала новости.

В уютном кабинете бросалось в глаза множество цветов и деревьев в кадках. Редакторский стол отражал главное занятие и увлечение хозяина – был завален типографскими оттисками завтрашнего номера, стопки книг по бокам столешницы сужали и без того небольшое рабочее пространство. Посередине кабинета находился еще один стол – круглый, с двумя креслами. За ним устроились издатель и редактор Иван Иванович Попов и правитель дел Восточно-Сибирского географического общества Дмитрий Александрович Клеменц. Оба были явно расстроены. Чай в чашках давно остыл, печенье на блюдце оставалось нетронутым. Говорили мужчины тихо.

– Ну вот, среди белого дня убили фабриканта Перевалова, владельца Хайтинского фарфорового завода. Убили практически рядом с предприятием. Он не доехал до ворот каких-то две с половиной версты. И преступников, конечно, опять не найдут.

– Человеческую жизнь любую жаль, а Перевалова не только жалеть, но и вспоминать будут долго. Уж очень он о работниках радел. Подумайте только, на похороны пришло больше тысячи человек. Я знаю, многие фабриканты его осуждали: зачем, мол, сократил рабочий день, зачем праздничные отдыхи ввел, оклады и жалованье повысил, да и наличными платил. Другие-то своих рабочих заставляли половину жалованья в заводских магазинах и лавках оставлять… А штрафы! Он ведь и штрафы фактически отменил. И вот что забавно: те, кто утверждал, что при таком ведении дела фабрика разорится, оказались посрамлены! Наоборот, доходов становилось все больше.

– Мне рассказывали, что практически были готовы проекты больницы, школы, новой церкви на каменном фундаменте. И тут такая нелепая смерть!

– А каковы подробности, Иван Иванович?

– Ехал с дочерью нижней дорогой по берегу реки Белой. Из-под обрыва раздались выстрелы. Вначале по кучеру, потом по Перевалову. Кучер и дочь сумели убежать, а Перевалову пуля в спину вошла. Дочь встретила пастухов, умоляла их помочь. Но те испугались и сами в бега. Когда кучер до завода добрался, рабочие бросились на выручку. А урядник-то каков! Нет чтобы сразу погоню организовать, так начал покойного обыскивать. Уйму времени потеряли. В общем, пока расследование ничем не закончилось. Жаль, современный был заводчик, прогрессивный. Слышал я, преемники уже экономить начали: охрану усилили, а вот содержание учителям уменьшили, столовую для рабочих упразднили. Вот и результат: забастовки себя ждать не заставили, завод уже несколько раз останавливался…

Раздался осторожный стук. Дверь в кабинет приоткрылась, появился типографский курьер, по совместительству корреспондент библиографического отдела.

– Иван Иваныч, дыра-с…

– Дыра, говоришь? Вроде не было пробелов! Не иначе цензура проснулась. Сейчас попробую отгадать, чего они там вымарали. Поди, стачка виноторговцев не пришлась…

– Как есть, Иван Иваныч, дыра со стачку виноторговцев. Пожалуйте сто пятьдесят строчек на замену. Срочно надо бы, график к черту, типография волнуется, тираж утренний не «посадить» бы. И как вам удается всегда отгадывать, куда цензор чернил плеснет?

Все дружно засмеялись.

– Совсем не трудно, Пантелеймон Сергеевич. Это ж надо в стачке виноторговцев усмотреть государственную крамолу! Может, не разобрались, что к чему, может, при слове «стачка» у цензора автоматически перо заработало? Нет, ты только представь себе, Дмитрий Александрович, как хитро торгаши с зельем придумали! Сговорились не отпускать вино по установленным ценам. Они, видите ли, в убытках. И в конце концов договорились о стачке.

Клеменц взял у курьера гранку и быстро пробежал ее.

– Ну, не знаю, что тут цензуровать понадобилось. На Западе рабочие бастуют, требуют повысить оплату труда, улучшить условия работы. Это стачка. Надобно при случае с цензурой объясниться, эдак завтра про грозу, что нарушит выезд губернатора, запретят думать.

Попов развел руками.

– Пантелеймон Сергеевич, возьми, голубчик, на замену материал от «Енисейца». Доставлен с оказией Катаевым. Послушайте, Дмитрий Александрович, интересная заметка.

«Из Красноярска выехал Джозеф Виггинс с директором английского торгового дома Генри Нортоном Сюлливаном и экипажем „Феникса“. Англичане уехали на сибирских тройках. Пароход „Феникс“ оставлен в Енисее до следующей навигации. Привезенные образцы английских товаров все распроданы, и англичане довольны удачей. От енисейского и красноярского купечества компания „Феникс“ получила значительные заказы товаров; они собираются на следующее лето привести в устье Енисея большой корабль с английскими товарами и громадную по величине баржу, которая строится в Енисейске».

Клеменц слушал очень внимательно.

– А где же господин, доставивший корреспонденцию?

– Обещал зайти позже.

– Очень прошу тебя, голубчик, попроси его заглянуть в библиотеку ВСОРГО, очень интересно пообщаться с енисейским человеком, заодно в подробностях узнать, что там еще задумали англичане. Раздухарились, смотрю, не на шутку! Прут во все тяжкие!

Попов отдал заметку курьеру.

– Ставьте в номер. Повода усомниться в достоверности корреспонденций «Енисейца» у нас еще не было… А помнишь, Дмитрий Александрович, наш разговор еще в Минусинске про северные пути? Оба мы правы оказались. Наше бездействие обернется английским началом.

– Или продолжением, – уточнил Клеменц. – Россия через Сибирь устанавливает контакт с Европой. Кто же спорит, это прекрасно, но меня больше волнует, почему наши корабли практически не заходят в Карское море по сибирским рекам и наоборот. А ведь без освоения этих путей сибирские товары вряд ли попадут в Англию, Францию и Америку.

– А между прочим, – Попов многозначительно улыбнулся… – А между прочим, первый пароход на Енисее появился почти сорок лет тому назад. Построил его крестьянин-самоучка Худяков. Собрать бы эту силушку наших самоучек воедино, открыть бы университеты, получить от казны средства на оборудование… Вот тогда бы однозначно мы первенствовали на всех морях и путях сибирских.

Клеменц усмехнулся.

– Вы на Восток взгляните, дорогой Иван Иванович. Уж на что Монголия наш ближайший сосед, да и Китай держава великая, а торговлишка и то мелочная. Тарбаганьи шкурки везем да чаи, слава Богу, гоняем. А вы хотите тягаться с английским и французским фабрикантом! Поневоле начнешь задумываться о капитализме.

– Рано или поздно, но тягаться будем. Однако если правительство посмотрит на Сибирь правильным взглядом, то уже сейчас можно сделать немало. А до той поры, пока на Сибирь будут глядеть как на колонию, вывозить лучшие умы в столичные университеты и сырье для фабриканта центральной полосы, а взамен набивать тюрьмы арестантами, мы так и будем краем державы, краем, жаждущим света и порядка. Я, Дмитрий Александрович, против Виггинса ничего не имею! Двенадцать переходов через Карское море – дело не шуточное, мужества и отваге команде «Феникса» не занимать. Но и нам самим надобно осваивать сибирские пути. Неужели история так ничему нас и не научит? Займу-ка немного ваше внимание…

Попов подошел к высокому стеллажу с книгами и достал потрепанный переплет.

– Я вам прочту отрывочки из любопытнейших документов прошлого века. Если заинтересуетесь, дам «на вынос». Итак, послание графа Букингемского к достопочтенному графу Галифаксу, датированное 14 марта 1763 года.

«… Я слышал также, что Ее Императорское Высочество обращает большое внимание на усиление мореплавания в России; но отвращение народа от моря, немногочисленность искусных моряков и, в случае даже если бы их оказалось достаточное количество, невозможность употреблять их в продолжение полугода (что неизбежно должно отозваться на жалованье, подняв его до громадных размеров) – все это вместе взятое составит непреодолимую преграду, вследствие которой все попытки правительства окажутся безуспешными.

Непосвященные нации, так же, как необразованные люди, всегда подозрительны. Русские воображают, что все иностранцы, особенно англичане (о сведениях и способностях которых по части торговли они имеют самое высокое понятие) преследуют какие-либо тайные цели при всяком своем предложении…»

А вот, другое послание, которое появилось спустя семь лет. Это лорд Каскарт графу Рошфору отписывает:

«Что же касается статьи о кораблях, то считаю своим долгом заметить, что в настоящую минуту ничего не занимает до такой степени мысли Императрицы, служа в то же время выражением желания нации, как стремление довести до значительных размеров морские силы России. Это может быть выполнимо лишь с помощью и содействием Англии, и никак иначе. Но невозможно, чтобы Россия стала соперницей, способной внушить нам зависть, ни как торговая, ни как военная морская держава. По этой причине я всегда рассматривал подобные виды России весьма для нас счастливыми, ибо до тех пор, пока это будет выполнено, она должна зависеть от нас и держаться за нас. В случае ее успеха это только увеличит нашу силу, а в случае неуспеха мы утратим лишь то, чего не могли иметь».

Вот так «по-особенному» все хотят помогать нам. Истинное желание, думаю, не изменилось и к сегодняшнему дню. Они хотят видеть отсталой не только Сибирь, но и всю Россию. Чем мы можем ответить англичанам?

– И в самом деле, чем?

– Ну разве что Трапезниковскими начинаниями…

– Милейший Дмитрий Александрович, вы не хуже моего знаете, что отправленные в 1878 году трапезниковские «Сибирь» и «Луиза» – капля в море. «Луиза» погибла. Это как раз то, о чем писал лорд Каскарт.

– Но «Сибирь» все-таки зашла в лондонскую гавань.

– А что потом?

– Надо справиться, всех подробностей я не знаю.

– И не трудитесь, уж поверьте мне. Все это единичные поступки. Нет твердой руки государства, воли министров и необходимых средств. Давайте, Дмитрий Александрович, поразмышляем. В чем видели свою главную задачу все торговые морские экспедиции в Сибирь?

– В первую очередь, возможно, проложить безопасный путь для последующих плаваний.

– Вот именно, дорогой вы мой человек. Только одно важное уточнение. Искали не только самый безопасный путь, но и самый дешевый. Датский корабль «Нептун» заходил в Обь, сюда же прибыл английский «Оксфорд» из Ливерпуля. В 1868 году, если мне не изменяет память, компания гамбургских коммерсантов предложила устроить на Ангаре пароходство с устройством дороги от Енисейска до реки Кеми. Что все это значит?

Попов замолчал, словно перебирая в голове какие-то факты.

– А это значит, – продолжил он, – что иностранцы всеми возможными способами хотят закрепиться на наших реках. Понимают, как это выгодно для торговли и политического влияния. И потом, развитие торговли практикующимися способами – это же варварство и притеснение коренного населения. Правительство по-прежнему смотрит на Сибирь, как на именинный пирог. И едоков предостаточно…

В дверь редакторского кабинета снова постучали.

– Заходите, мы в свободной дискуссии, – пригласил Попов вошедшего мужчину лет за тридцать, высокого, смугловатого.

В глаза бросалось отменное телосложение гостя, которое не скрывала простая одежда – темная косоворотка, темный же пиджак, простые сапоги. Глубоко посаженные глаза светились, заметно выдававшийся подбородок, обрамленный бородой, придавал лицу твердость. С первого взгляда было понятно, что в редакцию пожаловала натура неординарная.

– Разрешите представиться, Катаев Николай Миронович. Состою на службе у енисейского купца первой гильдии Базилевского.

– А, Николай Миронович, здравствуйте, здравствуйте, дорогой! Спасибо за корреспонденцию. Очень кстати она нам пришлась, – поблагодарил гостя Попов.

– Знакомьтесь, Дмитрий Александрович Клеменц, правитель дел ВСОРГО. Он очень хотел с вами познакомиться… В Иркутске по службе?

– Отчасти. Простите, господа, если оторвал вас от важной беседы, но тоже давно хотел познакомиться. Вашу книгу, Дмитрий Александрович, о минусинских древностях держу в своей небольшой библиотеке как драгоценный экземпляр. И многие статьи ваши читал. Написаны доходчиво и занимательно.

– Спасибо, спасибо, Николай Миронович. Очень хорошо, что так все сложилось. Можно сказать, очное знакомство состоялось. Я и сам хотел поговорить, полюбопытствовать, что в Енисейской губернии интересного?

– Боюсь, коротким ответом по такому вопросу не обойтись, а у меня дело к вам, господа, важное. Советы известных исследователей Сибири и Монголии мне бы чрезвычайно пригодились.

– Полноте, Николай Миронович. Мне, вот, перед Клеменцем стыдно. Это он путешественник и естествоиспытатель, а я так, любитель. Ну-с, выкладывайте, что за печаль?

– Год назад после разговора с путешественником Чекановским я предпринял экскурсию на Хатангу. Целей особых, представьте себе, не ставил. Хотел выяснить возможности перехода по реке торговых судов. И вот теперь, собравшись в поездку от верховья Подкаменной Тунгуски к Енисею, задумал работать по специальной программе. Буду просить вашей помощи в ее составлении, так что заранее простите великодушно, если отрываю вас от дел больших.

– Господи, уважаемый, ну какие такие прощения! С этим задержек не станет. И я, и Дмитрий Александрович, – Клеменц молча кивнул, – будем рады поспособствовать чем можем.

Клеменц поднялся с кресла и подошел к окну.

– А вам, сударь, известно, что карта этого района очень плохая? Фарватер Подкаменной вовсе не исследован. И что бы мы ни присоветовали, а придется идти на ощупь, на глазок. Слыхал я от охотников и золотосплавщиков, что на Подкаменной шивера и щеки чередой идут, опасно. С какой целью в такое путешествие отправляетесь? Стоит ли того?

– Пойдем осторожно, без спешки. Сын со мной идет, так что рисковать безоглядно не стану. Не подумайте, что интерес у меня чисто по торговой части. У Базилевского расчет беру. Часть средств из имеющихся накоплений использую, в недостающем, надеюсь, енисейские купцы не откажут. Главное, что волнует меня, так это смутные слухи о Подкаменной и ее обитателях. Такое о тунгусах и кето рассказывают, что в дрожь кидает. Будто людоеды! Ну разве ж может такое статься! Я многих тунгусов и кето знаю лично. Встречались не раз. В тайге всякое бывало. И всегда однозначное мнение о лесных людях – доверчивые и симпатичные охотники. Страшно подумать, что говорят! И есть у меня подозрение, что под такие разговоры хотят их с земли, что испокон веков у них в охотничьих угодьях, согнать. Слухи пошли, дескать, золото нашли на Подкаменной! Вот и думаю, что неспокойно там.

Клеменц и Попов переглянулись.

– Дмитрий Александрович, ты что-нибудь про золото слыхал? —

Попов поднялся с кресла и пересел за стол. – Откуда там золото, кто ж его там разведывал? Соболь да белка – вот здешнее золото.

Клеменц недоуменно пожал плечами. О золоте он тоже слышал впервые.

– По этой части, Николай Миронович, мы вряд ли сможем что-то дельное подсказать. Не специалисты, да и не бывали лично в тех местах.

– И еще другое меня мучает, господа хорошие. Все думаю, а будет ли польза от моей затеи, не отрываю ли понапрасну людей от дел более важных, насущных?

– Нет, вы послушайте, Дмитрий Александрович, о чем печется наш искатель приключений! Немедленно выбросьте из головы подобные мысли. Вон их, вон совсем. О Подкаменной Тунгуске сведения крайне скудные. А знать, что и как происходит на этой таинственной реке, надо непременно. Эвенки – людоеды?! Смешнее и не придумать. Но если и правда туда капитал намерен прийти – беда будет: землю разворотят, инородцев с охотничьих мест сгонят… Так что идти надо обязательно! «Восточное обозрение» в вашем распоряжении. Увы, материально помочь редакция не сможет, сами еле-еле концы сводим, а вот поспособствовать словом – всенепременно. Дмитрий Александрович, чем ваш отдел богат?

– Прежде надо покопаться в библиотеке и архиве Географического общества. Наверняка обнаружится что-то интересное и полезное для предстоящего путешествия. Думаю, приборами и инструментами для простейших исследований точно поможем.

– Спасибо, даже и не думал. В конце июня начну сплав по Ангаре до устья Тунгуски. Там пополним запасы продовольствия и дальше в путь.

До осени надеюсь пройти половину маршрута, затем вернуться к низовью и зазимовать. А с началом паводка снова в путь. Попутно осмотрю притоки.

– Ну вот вам и программа! – рассмеялся Попов. – Лучше и не придумаешь.

А с местным населением будьте поласковее. Настоящие дети природы. Ни при каких обстоятельствах не давайте своим спутникам применять по отношению к ним силу, обойдитесь без хитрости и обмана. Об оружии я даже не напоминаю. Они, кстати, лучшие проводники в тайге. И всего вам хорошего, от чистого сердца.

Мужчины пожали друг другу руки, и Катаев ушел.

Через некоторое время он навестил Клеменца в его небольшом двухэтажном каменном здании из красного кирпича. Здание было построено в мавританском стиле и сразу бросалось в глаза. Здесь, при Иркутском краеведческом музее, размещался кабинет правителя дел Восточно-Сибирского отдела Русского географического общества.

Катаев листал книгу, предложенную ему Клеменцем.

– Вот, Дмитрий Александрович, послушайте. Оказывается, первые заполярные плавания по Енисею русские люди совершали, как и англичане, еще в XVI веке. И даже на несколько лет раньше! Обе страны искали северо-восточный проход – морской путь из Европы в Азию через Ледовитый океан. Другое дело, что аглицкие промышленники и торговцы сорганизовались быстро. Представьте, в 1548 году в королевстве было даже образовано «Общество купцов-предпринимателей для открытия стран, земель, островов, государств и владений, неведомых и даже доселе морским путем не посещаемых». А русского мужика им все-таки не удалось обойти! Мы первые!

А дальше вот что: через пять лет после основания этого общества англичане снарядили первую экспедицию в «полуночные» страны, экспедицию из трех кораблей под командой Хью Уиллоуби. Главным кормчим стал Ричард Ченслер. Этот Ричард в 1556 году отправил своего штурмана Стивена Барроу в направлении Оби и Енисея. В отчете Барроу писал: «Пока мы стояли на этой реке, мы ежедневно видели, как по ней спускалось вниз много русских людей, экипажи которых состояли из 24 человек, доходя на больших до 30».

– Николай Миронович, а я для вас загадку приготовил, – Клеменц хитро подмигнул и затеребил длинную седую бороду. – Отчего, несмотря на прибыльность, в 1619 году специальным указом царя Михаила Федоровича морской путь в Мангазею закрылся раз и навсегда? Сейчас, голубчик, проверим вашу теоретическую подготовку…

Катаев рассмеялся.

– Готов, готов экзаменоваться. То ведомо и читано. Во-первых, русские купцы и сибирские воеводы опасались иностранной конкуренции. Потому и писали царю жалобы и доносы. Вот и перекрыли морскую гавань. Но сдается мне, что правительство заодно и своих торговцев прижать решило. На таком-то удалении от власти научились они ловко избегать уплаты пошлин в государеву казну. М-да… А жаль, исчезла великая златокипящая Мангазея… Но это только половина причины. А вторая половина – река Лена. Разведав Ленские земли, народ, сплавляясь по ней, потянулся к северным морям-океанам. Стало быть, так оказывалось быстрее и безопаснее. Вот и зачахла торговля в северной Мангазее.

– Отличный ответ, на полную пятерку. От себя добавлю, что в который раз Романовы совершили роковую ошибку. Иностранцев с закрытием Мангазейского хода меньше не стало, а в Сибири исчез целый город, и притом какой! Однако, уважаемый, с литературой вы поработали отменно.

Я кое-что тут выписал для вас, может быть, пригодится. Вот бумага с резолюцией распорядительного комитета ВСОРГО. Решено выдать вам два журнала для метеорологических наблюдений, морской компас, два ящика для хранения образцов минералов и растений. А также барометр. Не густо, конечно, но чем смогли.

– Спасибо, Дмитрий Александрович. Необходимое даете.

– Вы говорите, у вас сегодня здесь встреча, касаемая экспедиции?

– Представьте себе, полнейшая неожиданность.

Подкаменной Тунгуской заинтересовался Торговый дом Трапани в Одессе. В Иркутск специально прибыл представитель компании – некто Григорий Сидоров. Золотопромышленники заключили за границей долгосрочный контракт на поставку машин и механизмов на прииски. Торговый дом Трапани взялся обеспечить доставку. Большинство приисков расположено в районах Золотой тайги. Вот сюда и намеревается забраться господин Сидоров, чтобы все осмотреть. И знаете, молодой симпатичный человек. При первой встрече он пришелся мне по душе. Не чванлив, приятен в разговоре. Да и физически, судя по всему, подготовлен. Прямо сказал, чем может быть полезен, а чего делать не умеет. Словом, я склоняюсь привлечь его в экспедицию. В подобных делах он никогда не участвовал, тайга для него в новинку, если отправится один или с людьми неопытными, то можно предположить самое печальное. Так что греха на душу не возьму, пусть лучше идет со мной. Сегодня обговорим с ним детали и участие торгового дома в подготовке нашего путешествия.

– Да и то верно. Берите, помехой не будет, а помощники в тайге всегда нужны. Тем более берите, если Трапани покроет часть работ. На подобные контакты следует идти. Наши научные общества, к сожалению, не богаты. Одна надежда на меценатов и собственную удачу!

Катаев, прощаясь, встал.

– Еще раз благодарю вас за сочувствие и поддержку. Дмитрий Александрович, надумаете в наши края – дайте только знать, сам проводником стану!

Джозеф Виггинс

Историческое отступление, составленное автором, в котором рассказывается о замечательном английском капитане, одним из первых доказавшем возможность плавания по северным сибирским рекам через Карское море

В 1832 году в английском городе Ньюкасле родился Иосиф (Джозеф) Виггинс, выдающийся английский мореплаватель. В молодости он был шахтером и только в 30 лет стал моряком торгового флота. Современники рисуют нам образ неустрашимого, энергичного и волевого человека, который поражал своим бесстрашием и практичностью. Хотя, говорят, он был среднего роста и хрупкого сложения. На родине его называли современным капитаном Куком. Став моряком достаточно поздно, Виггинс быстро получил сертификат капитана торгового флота, а многочисленные рейсы позволили ему приобрести бесценный опыт плавания как под парусами, так и на современных ему паровых судах. В 1871 году Виггинс становится членом Королевского географического общества.

Англичанина тянуло в Сибирь так же, как Михаила Сидорова к северным морям. Виггинс справедливо считал Сибирь богатейшей землей и долгие годы готовился к путешествию. Начиная с 1870 года он 20 лет раз за разом, навигацию за навигацией, совершал успешные плавания через Карское море, обеспечивая доставку сибирских товаров в Англию и английских в Россию. Между прочим, возможность таких плаваний отрицалась многими.

Первое путешествие Виггинса относится к 1874 году. Пятью годами раньше русским миллионером Михаилом Сидоровым был объявлен приз для капитана корабля, который пройдет Карские Ворота и войдет в устье Обской губы. Призовой фонд конкурса составил ни много ни мало 2000 фунтов стерлингов. Географическое и Вольное экономическое общество взять на себя организацию конкурса отказались. Вице-президент Русского географического общества и почетный член Вольного экономического общества Ф. П. Литке был убежден, что морским путем к устьям сибирских рек не пройти из-за огромного скопления льда. И в 1869 году Сидоров с помощью германского географа Петермана дал объявление о премии в заграничном журнале. Так о ней узнали во всем мире.

В конце мая 1874 года из шотландского городка Данди вышел пароход «Диана», которым командовал Джозеф Виггинс. В конце июня он достиг Карских Ворот и 5 августа вошел в устье Оби.

«Диана» дошла до устья Енисея и возвратилась в норвежский город Хаммерфест. Следовательно, Виггинс на паровом судне впервые совершил успешное плавание по Карскому морю. В Енисейском заливе экспедиция англичан открыла остров, который получил имя А. И. Вилькицкого.

Во время всего перехода Виггинс занимался научной работой: промерял глубины, изучал воду, ее удельный вес, температуру, делал метеорологические, астрономические и магнитные наблюдения.

В 1875 году Виггинс повторяет маршрут – теперь уже на парусном судне «Вим». На этот раз ему удалось добраться только до острова Колгуев.

В ноябре Виггинс приезжает в российскую столицу, где проходит совместное заседание обществ содействия русской промышленности и мореходству. Он выступает с большим интересным докладом. Говоря о первой успешной экспедиции 1874 года, Виггинс сказал: «Я отправился отыскивать желанный путь в надежде, что не только получу премию, но и открою важнейший путь для вывоза из Западной Сибири в голодающую Архангельскую губернию дешевых хлебных продуктов, обращу на себя внимание русского торгового сословия и правительства».

В 1876 году очередная экспедиция Виггинса закончилась успешно в устье реки Курейки, впадающей в Енисей в ста верстах от Туруханска. На этот раз Виггинс командовал пароходом «Темза».

Финансировал путешествие известный сибирский меценат и миллионщик, общественный деятель и исследователь северного морского пути А. М. Сибиряков. 160 тонн груза доставил пароход в Сибирь. И здесь случился скандал. Весь товар, который перевозил Виггинс, был арестован, поскольку на месте не оказалось таможенного чиновника. Поднялась страшная буча, и только благодаря стараниям Сидорова, его обращениям в российское правительство, дело удалось уладить.

А Сибиряков оплатил всей команде переезд из Енисейска в Петербург, где Виггинс при полном зале в столичном отделении Общества содействия русскому торговому мореходству выступил с докладом «О своем плавании на паровой яхте „Темза“ по Карскому морю в реку Енисей в 1876 году».

Следующий 1877 год тоже принес путешественникам победу. Яхта «Утренняя заря» добралась из Енисейска в Петербург.

Многие путешествия Виггинса финансировал М. К. Сидоров. Статистика говорит о том, что до 1894 года Виггинс совершил 11 подобных плаваний, и все они были успешными! Виггинс доказал, что торговое мореплавание через Карское море возможно. Император Александр III за заслуги в развитии мореплавания наградил англичанина серебряной тарелкой, а в Англии Королевское географическое общество присудило ему грант Мурчисона. Виггинс скончался в возрасте 73 лет в Харрогейте.

Глава пятая

Новые друзья

«Конечно, неприятно жить в Сибири, но лучше быть в Сибири и чувствовать себя благородным человеком, чем жить в Петербурге и слыть пьяницей и негодяем.

Сибирь есть страна холодная и длинная. Еду, еду, а конца и края не видать. Интересного и нового вижу мало, зато чувствую и переживаю много.

Воевал с разливами рек, с холодом и непролазною грязью, с голодухой и желанием спать… Такие ощущения, которые в Москве и за миллион не испытаешь. Тебе бы надо в Сибирь! Попроси прокуроров, чтобы тебя сюда выслали.

Из всех сибирских городов самый лучший – Иркутск… Это превосходный город, совсем интеллигентный: театр, музей, городской сад с музыкой, хорошие гостиницы. Нет уродливых заборов, нелепых вывесок и пустырей с надписями о том, что нельзя останавливаться. Есть тир «Таганрог», сахар за 24 коп., кедровые орехи – 6 коп. за фунт. В Иркутске рессорные пролетки. Он лучше Екатеринбурга и Томска. Совсем Европа».

А. П. Чехов. Письма из Сибири

Ах, эти иркутские вечера, напоенные всеми запахами летней Ангары и тайги, что кольцом окружает город. Вечером Иркутск замирает. Это время фонарщиков и дворников, они берутся за работу.

Иркутские вечера – это другая жизнь, наполненная высокими смыслами и страстями. Спектакли и концерты собирают публику в красивые залы; научные общества сотрясают нешуточные споры ученых; в хороших домах родители читают детям на ночь произведения известных писателей.

«Гранд-Отель» считался хорошей, даже отличной гостиницей. Здесь были удобства на взыскательный современный вкус: электричество, ванны, безукоризненная прислуга. В местных газетах так и писали: «Имеются в большом выборе все новости сезона». Ресторан «Гранд-Отеля» не поражал своим великолепием, но здесь было на удивление уютно. Человек, склонный к сентиментализму, добавил бы: по-домашнему, а другой, склонный к критике, отметил бы смесь европейского шика и провинциального представления о рестораторстве. Но что бы ни говорили, ресторан в «Гранд-Отеле» был одним из самых лучших в Иркутске. Этим все сказано.

Большой ресторанный зал именовался «Вернисаж». Возможно, потому что владелец по собственному желанию и настроению устраивал здесь общественные вечера с приглашением местного бомонда: поэтов, артистов и музыкантов. Художники всегда с радостью выставляли в «Вернисаже» свои работы в надежде найти хорошего покупателя. Именно здесь однажды устроили чемпионат Иркутска по моментальному рисованию.

Все остальное время «Вернисаж» выполнял свое прямое назначение. Под сенью растений, которыми, словно в ботаническом саду, был уставлен зал, можно было не только хорошо поесть, но и повеселиться, отдохнуть душой: чуть ли не ежедневно проходили дивертисменты заезжих гастролеров.

«Сегодня грандиозное открытие концертного зала! Сегодня дебютирует первоклассный артистический ансамбль! Новый интересный репертуар! Программа носит вполне приличный семейный характер. В зале имеются изолированные ложи с видом на сцену». Подобными рекламными объявлениями пестрели все местные газеты. Вообще, когда гость попадал в этот ресторанный зал, на него обрушивались самые странные, но приятные впечатления.

В Иркутске, отдавая дань моде, многие уставляли свои дома цветами и деревьями самых экзотических видов. Так повелось еще со времен сосланных сюда декабристов, которые в зимних оранжереях умудрялись выращивать южные плоды. Так вот в «Вернисаже» были не только цветы и деревья, но и небольшой водоем, где плавали золотые рыбки. А обыкновенная газонная травка, посеянная в ресторане, и живая зеленая изгородь, отделявшая столики друг от друга, создавали иллюзию природного вечнозеленого умиротворения. Но при этом здесь имелись тайные уголки для конфиденциальных встреч.

Весьма широкий проход от центрального входа в глубину зала венчала небольшая площадка, говоря современным языком – эстрада. На эстраде работал тапер. Посетители могли прохаживаться по проходу, свободно общаться со знакомыми, танцевать, наконец. Интерьер ресторана дополняли тяжелые бархатные шторы пурпурного цвета, три большие люстры, массивные полукресла. У стены на высокой этажерке стояла клетка с попугаем необычайно яркой расцветки. Узнать, говорящий ли это попугай, нам в этот раз вряд ли удастся: когда Григорий Матвеевич Сидоров в назначенное время переступил порог гостиничного ресторана, клетка оказалась закрытой куском материи.

Посетителей было немного. Они обычно заполняли зал ближе к девяти вечера, когда начинались выступления местных и заезжих звезд.

Григорий засмотрелся на чудной, весь в зелени зал и даже не заметил, как рядом появился метрдотель.

– Столик на двоих? Для компании? Приватная встреча?

– Этот господин со мной, это наш гость, – послышалось откуда-то из-за живой изгороди, и в ту же минуту появился автомобилист Яковлев, шедший к незадачливому пешеходу Сидорову с распростертыми объятиями, словно бы они были знакомы много лет или их связывала давняя и крепкая дружба.

Оказавшись в крепких объятиях автомобилиста, Григорий вспомнил поговорку своего попутчика инженера: «В Сибири все возможно».

– Да вы не тушуйтесь мил-человек, пойдемте к столу, в нашей компании сегодня все приезжие, – пробасил Яковлев. – Сюда, сюда, уважаемый, тут все ваши новые друзья… Знакомьтесь: Григорий Матвеевич Сидоров – путешественник. В ближайшее время отправляется, страшно сказать, в дебри Подкаменной Тунгуски. А это Элен Гладсон. Очаровательная Элен – владелица заводов и пароходов.

Сидевший рядом с Элен мужчина поднялся и протянул руку.

– Фрэнк Черчилль. Очень рад, очень рад. Я в какой-то мере тоже путешественник, но никогда ни в какие дебри не забирался. Восхищен, восхищен вашей отвагой!

– А это наш гениальный и бесподобный Мульке – оптик, изобретатель, экспериментатор и просто отличный малый.

Первому автомобилисту Иркутска, кажется, нравилось, что все его гости этакие диковинные. Мульке выдвинулся из-за стола.

Тем, кто не знает, кто такие Черчилль, Элен и Мульке, в двух словах поведаем.

Элен Гладсон – дочь служащего Русско-Американской компании Роберта Чарльза Гладсона. После смерти отца она какое-то время жила в Иркутске, пока не получила в наследство большое состояние американской тетушки.

Фрэнк Черчилль – американский путешественник и спортсмен-велосипедист. Вообще-то подлинного героя зовут Верно Черчилль, но так как слово «верно» имеет в русском языке собственный смысл, придирчивому читателю может показаться, будто мы все время собираемся поощрять мистера Черчилля одобрительными возгласами: «Верно! Правильно!». А ведь так хочется оставаться беспристрастными! Вот почему, подтверждая подлинность своего персонажа ссылкой на иркутскую газету «Восточное обозрение», мы меняем имя мистера Черчилля, ну, скажем, на Фрэнк, в чем и приносим ему, как пострадавшему ради удобства читателя, свои искренние извинения.

Несколько слов о том, как выглядел спортсмен-американец. Фрэнк был высоким джентльменом, отличного телосложения, чему кроме природных данных способствовали и длительные тренировки. Он отнюдь не слыл стилягой и мотом, но как истинный представитель Нового света любил одеваться по моде. Вот и сейчас на нем был прекрасно сработанный костюм-тройка из серой ткани в широкую полоску, из карманчика жилетки выглядывала цепочка часов. Шейный платок подчеркивал его современность, а ручной работы светло-коричневые туфли свидетельствовали об отличном вкусе и… кошельке.

Добавим, что Фрэнк носил усы, бакенбарды, а волосы расчесывал на пробор. В общем, американский спортсмен нравился не только спортивной общественности и любителям велосипедного спорта, но и многочисленным поклонницам, которые во время каждой его победы громко кричали: «Браво, Черчилль, браво, Фрэнк!».

И, наконец, Мульке. Это тоже реальный житель славного Иркутска. Все в городе знают его тягу к экспериментам в области физики и электричества. Он держит в городе прекрасный магазин оптических приборов.

Когда с коротким знакомством было покончено, неутомимый Вадим Петрович встал, потребовал тишины за столом и объявил, что будет говорить тост по случаю встречи.

– О, наконец-то русский тост! Я всю дорогу ждал этой минуты. Да-да, от самой Америки! Скажи нам что-нибудь важное, торжественное, мой дорогой друг. Это всегда так трогательно! В Америке совсем не любят говорить тосты.

Вадим Петрович сурово посмотрел на Фрэнка, пытаясь грозным взглядом прекратить дурачество, и начал ехидно:

– И ты не будешь разочарован моим сегодняшним словом, дорогой Фрэнк. Ибо сказанное искренне, от любви к своим товарищам, не может не тронуть сердце даже всемирно известного велосипедиста из Америки. Итак, друзья, с тех пор, как я и господин Мульке распрощались с вами, Элен, и с тобой, Фрэнк, прошло немало лет. Сознаюсь, мы стали скучать сразу же после вашего отъезда.

– Этого не может быть, я сейчас расплачусь! – откровенно дурачился Фрэнк, за что получил подзатыльник от растрогавшейся Элен.

– Да, именно скучать о своих дорогих друзьях! Вы стали очень близкими и родными для нас с Мульке. И все эти годы разлуки мы жили мечтой. Мечта, скажу я вам, – это не тунеядство, нет! Мы как могли приближали этот радостный день новой встречи в Иркутске. Лично я с «Зябликом» сменил пару десятков колес, потому что участвую в различных соревнованиях.

– «Зяблик» – это автомобиль Вадима Петровича, – шепнул Мульке Сидорову.

– Я понял. Несколько часов назад я чуть не попал под колеса этого «Зяблика», – так же шепотом ответил Сидоров. – Так мы и познакомились с Вадимом Петровичем.

Яковлев повысил голос, чтобы перебить шепотки и привлечь внимание гостей:

– Мы участвовали во всех соревнованиях, которые проводило местное общество автолюбителей!

– В этом обществе ровно пять человек, – снова шепнул Сидорову Мульке.

Яковлев направил суровый взгляд на изобретателя.

– Так точно, Мульке, ровно пять, но один из пяти, а именно ваш покорный слуга, доехал до Владивостока и вернулся обратно целым и невредимым. И еще. Я по пути выступал с лекциями о преимуществах автомобиля в сравнении с велосипедом! В том числе в двух гимназиях, трех прогимназиях, двух реальных училищах, одной начальной школе и, не побоюсь этого слова, в детском саду. По просьбе думы я написал правила дорожного движения для извозчиков, велосипедистов и, разумеется, транспорта будущего – автомобиля. Вот как мы с «Зябликом» готовились к этой встрече, ибо верили, что рано или поздно мои дорогие Фрэнк и Элен навестят своих иркутских друзей.

Казалось, Вадим Петрович сейчас разрыдается, но он только шмыгнул носом, бодро подкрутил пышный черный ус и высоко поднял бокал.

Элен и Фрэнк были смущены. Фрэнк к концу патетической речи даже перестал дурачиться.

– Спасибо, друг. Мы с Элен тоже ждали этого дня.

Фрэнк неожиданно встал, подбежал к Яковлеву и звонко чмокнул его в щеку. Все рассмеялись.

Потом был второй, третий, пятый тост. Заметно повеселевшая компания пустилась вспоминать старые приключения.

Сидоров с удовольствием слушал новых приятелей, не переставая удивляться происходящим с ним событиям. Беседа шла своим чередом – с тостами, громкими репликами «а помнишь», «как это мы только сумели», «ай молодца».

Наконец друзья удовлетворили жажду воспоминаний, и Фрэнк, обращаясь ко всей компании, сказал:

– А наша Элен теперь очень известная и к тому же богатая дама. В Нью-Йорке, Чикаго, Москве и Петербурге у нее доходные дома, в Самаре большая типография и книжные магазины, а по Волге ходят четыре ее парохода! Перед вами, господа, как говорят у нас в Америке, деловая женщина! Тетушкино наследство в надежных руках!

– Ах, Фрэнк, перестаньте, ради бога!

– Уже перестаю. Слушаюсь, повинуюсь, но все-таки скажу: вы бы видели, какую больницу построила Элен для своих рабочих! Да это ж просто пансионат!

– Фрэнк! Немедленно перестаньте, а иначе я подумаю, что вы замыслили вытянуть из меня еще несколько тысяч на очередную велосипедную гонку.

Сидоров с нескрываемым восхищением смотрел на Элен. В какой-то момент ему даже показалось, что это его Соня. От романтических настроений его отвлек неумолкающий Фрэнк Черчилль.

– Господин Сидоров, а какими судьбами вас занесло в Иркутск? – Да, в общем-то, случайность. Послан компанией изучить пути сообщения по сибирским рекам. Если уж совсем кратко, то поручено мне как можно полнее разузнать, как по сибирским рекам выйти в северные моря. Иностранные негоцианты ищут способы удешевить доставку грузов в Золотую тайгу.

– В Золотую тайгу? – неожиданно серьезно переспросил Фрэнк.

– Ну да, в Золотую тайгу. На енисейских и ленских землях, в районах Подкаменной Тунгуски, Лены и Витима продолжают разведку золота, и все, что нужно на промыслах, приходится туда завозить. По суше выходит очень дорого, по рекам и морям дешевле, что, естественно, гораздо выгоднее. Я отправляюсь совершенно в неизведанные места.

– Вот это приключение! – не скрывая восхищения, пробасил Вадим Петрович.

– Увы, на «Зяблике» туда не доехать. А жаль! У меня наступил какой-то, я бы сказал, спортивный простой. Больших соревнований все не объявляют…

– На «Зяблике» точно не доехать, – улыбнулась Элен. – А зачем на «Зяблике»? На пароходе лучше! Можно ли добраться в вашу Золотую тайгу на пароходе или под парусом?

– На Подкаменную Тунгуску, – уточнил Сидоров.

– Ну да, простите, на Подкаменную Тунгуску. Ну так можно или нет?

– Разумеется, можно.

– Элен, ты что-то задумала? – взволнованно зашептал Фрэнк, почувствовав в ее голосе отчаянные нотки.

– Элен, только не говори, что ты… как это у вас звучит… а, с бухты-барахты, отправишься с этим господином в экспедицию к северным рекам!

Элен молчала. В ее глазах забегали чертики, которые Фрэнк знал очень хорошо. Он вдруг повысил голос:

– Элен?!

– Она слышит тебя, Фрэнк. Мы все тебя слышим. Весь ресторан слышит, – неожиданно спокойно и уверенно произнес Яковлев.

Пока иркутский автомобилист и американский велосипедист негромко, но резко выясняли занимавший их вопрос, Мульке наклонился к Сидорову и стал негромко рассказывать:

– В те годы, когда Элен и не мечтала ни о каком тетушкином наследстве, ее возлюбленный Дмитрий Александрович был арестован как политически неблагонадежный человек. Его посадили в здешний тюремный замок, но он сумел бежать. Помог ему именно Вадим Петрович. Все произошло случайно! Он как раз проезжал мимо и подхватил убегавшего от полиции заключенного. Но скрываться в Иркутске Вадиму Петровичу было опасно. Фрэнк покинул город и отправился в Америку. Вместе с ним поехала и Элен – вступать в наследство американской родственницы, а также искать сильных адвокатов, которые могли бы помочь ее возлюбленному. Его самого должны были в рыбацкой лодке вывезти за город, переодеть и спрятать до тех пор, пока не выправят новые документы. Через какое-то время он должен был встретиться с Элен. Поначалу все шло по плану, но Дмитрий Александрович вдруг пропал. Исчез, растворился. И вот уже много лет Элен безуспешно пытается найти своего возлюбленного. Ходили слухи, что именно в тех местах, о которых вы только что рассказывали, некоторое время назад объявился чудо-доктор, который лечит тунгусов. Каждый раз, когда Элен слышит подобную историю, ей кажется, что очередной охотник, врач, учитель и есть Дмитрий…

Зал постепенно наполнялся людьми. Послышалась веселенькая музыка, зазвучали первые куплеты модного в Иркутске пародиста Брауна. Он шутил, смеялся, представлялся сам, рассказывал анекдоты, одним словом, делал все, чтобы гости чувствовали себя непринужденно.

После Брауна на эстраду вышел цыганский дуэт, затем какой-то певец, о котором газеты писали, что он пользуется успехом в столице. По залу прокатывались волны смеха. За столиками шумели, звенели бокалами.

Но начавшееся веселье вдруг прекратилось. Это произошло так резко, что было ясно – случилось нечто. Гости повставали из-за столиков и потянулись к проходу. Раздались аплодисменты. Но кому? Этого наша компания до поры до времени не знала.

Друзья вопросительно поглядывали на Яковлева. Он не заставил себя долго ждать и выбежал посмотреть, кого так торжественно приветствует публика. Вернувшись, как-то таинственно поглядел на друзей.

– Сюрприз, господа! Нам оказана высокая честь: я пригласил к нашему столу героя-мальчика!

– Не может быть, сам герой-мальчик! – с каким-то особым благоговением выдохнул всегда немногословный Мульке.

О герое-мальчике газеты писали, что однажды, пробираясь из Порт-Артура в действующую армию, он проник на одну из японских батарей и снял со всех орудий затворы. А еще увел лошадь и на глазах у изумленных японских кавалеристов скрылся на ней. Рассказов о его похождениях было неимоверное количество, и газеты без устали множили эти удивительные подвиги.

И вот герой-мальчик предстал перед их столиком. На вид обычный подросток лет 17–18, не очень высокий. Таких мальчишек полно на городских улицах.

Юноша отрекомендовался по-военному просто и коротко:

– Зуев. Честь имею!

На нем была куртка цвета хаки с погонами поручика. Несколько несуразно выглядели большие ботфорты со шпорами и огромная кавказская шашка, которая находилась в горизонтальном положении так, что правая рука лежала на ней, как на перекладине.

Два Георгиевских креста свидетельствовали о воинской отваге.

– Господин Зуев, вы почтили нас своим вниманием… – начал было Яковлев, но юноша махнул рукой:

– Полноте, господа. Всякий русский человек готов совершить подвиг во имя любви и императора. Недавно был у губернатора Кутайсова. Любезный генерал. Все не отпускает из Иркутска. А я еду в Царское Село. Меня откомандировали в тыл, да вот государь пригласил на встречу. Буду представляться.

Друзья молча слушали героя-мальчика, который несмотря на столь юный возраст уже успел прославить российское оружие.

– Да, господа, Кутайсов предложил мне являться к нему каждый день без особых докладов и приглашений. Давайте выпьем шампанского за российский флаг…

Герой-мальчик воскликнул это так громко, что весь зал поддержал его раскатистым «ура!».

– Как же вам удалось обмануть японцев? – спросил Мульке.

– А вот так, хитростью и ловкостью. Рисковал, конечно, но японца-зазнайку надо было приструнить, – улыбнулся герой.

Мульке понимающе кивнул, словно услышал нечто сокровенное. Юноша встал, собираясь, очевидно, откланяться, но вдруг задержался и с детским восторгом произнес:

– Намедни, господа, был в здешнем театре. Генерал-губернатор в свою ложу зазвал. Отменная спектакля приключилась, скажу я вам. Ей богу, мне понравилось. А буфет так вообще выше всяческих похвал!

Он вдруг покраснел, будто стыдясь своего ребячества, и вернулся к солидному и степенному тону:

– Однако меня ждут. Ждут патриоты Иркутска. Узнав, что еду представляться императору, они собрали немалые средства для передачи инвалидам войны. Так что разрешите отбыть. Да, если вы находите их поступок современным, присоединяйтесь. Фамилии ваши будут вписаны в сопроводительное письмо.

Мульке полез в карман.

– Возьмите мои три рубля для инвалидов. Больше, увы, с собой не имею.

– Постойте, это надо оформить документально. Ваше имя, фамилия, звание?

– Не нужно ничего оформлять, это мой посильный вклад.

– А мы что же… – Яковлев даже покраснел, проникшись важностью момента. – Я тоже передаю свои пять рублей.

За Яковлевым последовали и остальные.

– Господа, тронут. Тронут безмерно. Сколько вы собрали? Ага, 30 рублей! Инвалиды войны будут признательны безымянным жертвователям.

Герой-мальчик откланялся, провожаемый восторженными взглядами компании. Ах, если бы наши друзья были чуточку внимательнее, они бы заметили, что весь их разговор еще до появления героя-мальчика внимательно слушала другая компания, которая занимала соседний столик за живой изгородью.

Изгородь служила преградой для любопытных глаз, но никак не препятствовала слышимости. И те, кто хотел, услышали слово в слово рассказы о золотых приисках, несметных богатствах и коммерческих сделках, об экспедиции, которая снаряжалась с торговыми целями. И будьте уверены, те, кто ловил каждое слово нашей дружной компании, делали это не из праздного любопытства. За соседним столиком после успешного дельца отдыхала знаменитая неуловимая трактовая банда Черного Семена. Ямщики окрестили ее так, потому что промышляли разбойнички главным образом ночью.

Обская губа

Историческое отступление, составленное автором, в котором читатель знакомится с некоторыми фактами из истории освоения северных морских путей и сибирских рек

«Обская губа – самый крупный залив Карского моря, находится между полуостровами Гыданский и Ямал. От восточной части Обской губы ответвляется Тазовская губа, в которую впадает речка Таз. Длина залива более 800 километров, ширина до 80 км. Обская губа периодически освобождается ото льда, что дает возможность кораблям проходить к устью. «Грунт в губе вязкий, синий ил, береговые же отмели и банки песчаные. Волна в губе очень крутая, короткая, неправильная. Вода в губе пресная и очень мутная. Берега губы совершенно безлесные, однообразные, с западной стороны обрывистые, с восточной более плоские или бугристые. Почва на берегах болотистая; выкидного леса (плавника) на берегах почти не встречается. Острова встречаются только в устьях впадающих в губу рек и речек. Заливов и бухт мало, только у Дровяного мыса находится небольшая мелководная бухта Преображенья и близ мыса Ямасол тянется небольшая удобная бухта Находка».

Википедия

Русские люди появились в этих местах примерно в 1600 году. Известна экспедиция воевод Пушкина и Масальского в 1601-м. Путешествие это открыло путь, по которому отныне ходили из устья Оби к Тазовскому заливу и далее к Мангазее. Нередко переходы совершались на легких карбасах, груженных различным товаром.

В 1828 году западный берег губы от мыса Дровяного до устья Оби был исследован и описан штабс-капитаном Ивановым и поручиком Бережных. В 1844 и 1845 годах лейтенант П. И. Крузенштерн на шхуне «Ермак» делает попытку пройти через Карское море к устьям Оби и Енисея. Спустя многие годы на этом же судне П. И. Крузенштерн вновь предпринимает попытку достичь успеха именно на этом маршруте. Вместе с «Ермаком» идет яхта «Эмбрио». Плавание финансирует М. К. Сидоров.

Яхта добралась до восточного входа в Югорский Шар и вернулась обратно. А вот команда «Ермака» оказалась зажатой льдами в Карском море.

Дрейф вынес корабль к побережью Ямала. Опасность гибели заставила экипаж оставить судно и совершить переход к Обдорску.

И здесь мы вновь вспоминаем выдающегося путешественника, исследователя северных морских путей М. К. Сидорова. В 1867 году он подает записку Александру III, тогда наследнику престола, «О средствах вырвать север России из его бедственного положения». Записка попала к воспитателю наследника генералу Зиновьеву, который начертал такую резолюцию: «Так как на Севере постоянные льды и хлебопашество невозможно, и никакие другие промыслы немыслимы, то, по моему мнению и моих приятелей, необходимо народ удалить с Севера во внутренние страны государства. А вы хлопочете наоборот и объясняете о каком-то Гольфштроме, которого на Севере быть не может. Такие идеи могут приводить только помешанные».

Одним из возможных объяснений такого стойкого нежелания осваивать северные пути был дешевый сибирский хлеб. Его не хотели пускать в Центральную Россию. Если бы сибирский хлеб вышел на мировой рынок, то, вне всякого сомнения, экспортерам центрально-черноземной области пришлось бы трудно. Достаточно вспомнить, что на торговлю сибирским хлебом были наложены ограничительные пошлины.

В 1863 году экспедиция Кушелевского, снаряженная М. К. Сидоровым, отправилась на парусной шхуне в Обскую губу из Обдорска. Команда достигла устья реки Таз. В 1874 году в Обской губе швартовался пароход «Диана» под командой английского капитана Джозефа Виггинса, а в 1877 году из Европы в устье Оби пришла паровая шхуна «Луиза». Последняя принадлежала известному сибирскому купцу и меценату Трапезникову. Шхуна дошла до Тобольска.

Следующим выдающимся событием в освоении северных путей стал приход в 1878 году в Обскую губу датского парохода «Нептун». Он добрался до устья реки Надым, здесь встретился с новым пароходом Джозефа Виггинса Warkworth. Оба корабля вернулись в Европу с грузом сибирских товаров.

В том же году Трапезников снарядил новый корабль – шхуну «Сибирь». Она из Оби прошла в Обскую губу и благополучно прибыла в Лондон.

В 1880-м пароход «Нептун» совершил плавание из Европы в Обскую губу и обратно.

Известно, что в 1893 году экспедицию в Обскую губу снарядило само Морское министерство России. Пароход «Лейтенант Малыгин» под началом лейтенанта Шведе проводил исследования главным образом в северной части Обской губы.

Было еще немало других плаваний, исследований, что свидетельствовало о возобновлении интереса к Сибири. Во второй половине XIX – начале XX вв. проблема освоения морского пути по Баренцеву и Карскому морям с заходами в устья Оби и Енисея становится популярной, а практические результаты – востребованными. Экономика Сибири развивается, и ей остро необходимо найти выход на рынки сбыта. Требовались покупатели для замечательных урожаев хлеба, для огромных запасов древесины. А самой Сибири требовались европейские товары, доставка которых морским путем оказывалась значительно дешевле, чем сухопутные многомесячные переходы.

Глава шестая

Клятва

«Императорское общество для содействия русскому торговому мореходству

Отделение в Санкт-Петербурге

27.2.1878

Его Высокопревосходительству господину генерал-губернатору Восточной Сибири

Правление отделения покорнейше просит Ваше Высокопревосходительство благосклонно принять экземпляр трудов отделения за 1877 год. Плавания Виггинса, Норденшельда, Даля и Шваненберга показали возможность прохода чрез Карское море; и попутно можно надеяться на установление торговых сношений Сибири с Европою в известное время года; что принесет неисчислимые выгоды Сибири и всему нашему отечеству. Несчастные же случаи на Енисее с пароходами Виггинса «Темза» и клипером Сидорова «Северное сияние» указывают на необходимость исследования рек Оби и Енисея. По этому предмету отделение обращалось с ходатайством в Министерство путей сообщения и морское, которые сообщали, что в настоящее время у них нет для этого достаточных сумм. Так как от установления морской торговли из устья Енисея много зависит в благосостоянии вверенного Вам края, то соблаговолите ли Ваше Высокопревосходительство обратить на это дело внимание и не можете ли отыскать местные средства для его исполнения. При этом правление отдела считает своим долгом сказать несколько слов и о трудах главного деятеля по открытию прямого пути из сибирских рек в Европу М. К. Сидорова…»

По архивным материалам

На берегу реки, в укромном месте между большим баркасом и грудой старых, почерневших от воды и ветра бревен, потрескивал костер. Трое мальчишек расположились вокруг, зачарованно глядя на отвесные скалы берега, по которым плясали огромные тени огненных языков.

– Везучий, ты, Степка, ничего не скажешь, – с откровенной завистью протянул Алексей, сын купца Макара Калюжного.

– Точно, везет, и я бы в экспедицию сбег, – мечтательно поддержал его Матюха Шипицын, тоже купеческий сын.

– Куда там, – сокрушенно покачал головой Алешка. —

Батя опять заставит в конторе сидеть, разговоры ихние торговые слухать. Все скоблит и скоблит: входи в дело, сынок, на ус мотай, тебе мое дело перейдет, ты у меня наследник… А мне и не надо ничего. Учиться хочу. В географы уйду, все одно.

– И усов-то у тебя нет, на что мотать-то? – загоготал Матюха.

– Однако дам тебе в ухо, поди не будешь ехидничать, – обиделся Алешка.

– Чего, чего разошелся. Уж и пошутить нельзя, сахарный больно.

– А может, Алеш, и правда сбечь? Записочку оставь, так, мол, и так. Своего отца я уговорю тебя взять, – предложил Степан, сын Николая Катаева.

– Пустое, Степа. Куда убежишь? Тайга кругом. Папаня меня со своими приказчиками из-под любой сосны достанет. Да и учиться я хочу. Он через год обещал в Иркутск свезти, в промышленное училище.

– А я в ремесленное пойду. По плотницкому делу. Дерево податливое, что хочешь из него сделать можно. А у меня талант, дед мой так и сказал: руки есть у тебя, Матюха, к дереву ты способный.

– Хочешь, Степка, я тебе настоящий револьвер подарю? В тайге пригодится. Вдруг зверь или тунгус нападет, – зашептал Алешка.

– Не могут тунгусы нападать. Отец рассказывал, что они добрые люди.

– Во загнул! Да они в тайге живут – ни дома, ни двора.

– Экий ты пенек, Алешка, а еще учиться вздумал. Такие же они люди, как мы с тобой, положим, только живут по-другому. Им изба твоя на кой нужна? У них шалаши есть, юрты. Про американских индейцев читал?

– Не, не читал.

– Индейцы живут в вигвамах, тоже вроде как юрта. А еще отец говорил, что тунгус – лучший охотник в тайге. Бегает на лыжах и не устает, а стреляет без промаха. А про револьвер, Алешка, ты, поди, соврал?

– Я?! Провалиться мне на этом месте!

– Толком объясни, откель у тебя револьвер?

– Помнишь корабль англичан, что к нам на зимовку причаливал? Капитан ихний в гостях у отца сиживал. Чего-то они обсуждали, общее дело, что ли. Гость-то доволен был, все что-то приговаривал по-своему. Видать, с папаней сговорились. Я ему тогда соболька своего подарил, ну, того, что в прошлом году зимой добыл. Пущай, думаю, иностранный капитан совсем уже удивится. Он прямо-таки обалдел. Заохал, в карманы полез, да, видно, ничего подходящего не нашел. Сказал тогда, чтобы я к нему на корабль пришел. Ну вот я на следующий день и пришел. И этот капитан открывает свой сундук, достает коробку и мне подает. Бери, мол, это подарок. Я коробку взял, а что он лопотал, ничего не понял. Домой прибежал, открыл, а там пистолетик! Батьке ничего не сказал, заберет ведь. И пули к оружию есть, чудные такие, маленькие, блестящие.

– Ну, Алешка, если не врешь, я тебе шкуру медвежью добуду!

– Не надо мне шкуры твоей, главное, про уговор не забудь.

– Не забуду! Вот вернусь из экспедиции, буду шибко проситься в Иркутск. Мне тоже учиться охота, без науки капитаном не станешь.

Степка встал и повернулся к реке.

– Ты чего, Степа, картошка вон испеклась, выгребать пора, – засуетился Матюха.

– Погодь! Давайте поклянемся, что когда-нибудь опять здесь встретимся. После всех учений отправимся в далекое путешествие в неведомые земли на твоем, Матюха, корабле. Ты его сам построишь.

– Я клянусь, Степа! – Алешка подошел к другу.

– И я, конечно, – выдохнул Матюха. И все трое скрепили клятву рукопожатием. Костер догорал, у реки становилось холодно. Друзья отправились по домам, договорившись встретиться ранним утром у старого баркаса…

Степан проснулся рано. В доме стояла тишина. Ставни закрыты, не поймешь, ночь ли, рассвело ли, или уже день в самом разгаре. От мысли, что он проспал и утренняя рыбалка не состоится, Степка быстро соскочил с кровати.

Стараясь не разбудить родителей, на цыпочках прокрался в сени. Снасти и наживка были готовы еще с вечера. Дверь предательски скрипнула. Степан поежился от утренней свежести. Сразу захотелось назад, в теплый дом, в постель, но он пересилил минутную слабость и выскочил за ворота.

В неприметном месте возле старого баркаса парнишки часто собирались, чтобы обсудить свои важные мальчишечьи дела. И кто бы мог подумать, что перевернутый дырявый баркас был крышей настоящей землянки, которую они втроем вырыли тайно от всех. Чего только в их землянке не было: старый сигнальный фонарь, обломок якоря с затопленной баржи, пара весел, толстый пеньковый канат. Три еловых пенька заменяли стулья. А вместо стола приспособили большой чурбан. Самым дорогим предметом в землянке была настоящая карта мира, которую Степану подарил отец. Где только ни побывали мальчики, путешествуя по ней в своем воображении: в Сингапуре и на Баренцевом море, в далекой Америке и сказочной Индии. Вот и сейчас в ожидании друзей Степан зажег масляный фитиль и низко склонился над картой. Нет, не видно здесь Подкаменной Тунгуски, зато вот он, Енисей, змейкой вьется. А где-то здесь начнется их с отцом путешествие.

Из маленького рыбацкого заплечника Степан достал книгу, обернутую сперва в бумагу, а потом, для верной сохранности, в кусок материи. Осторожно открыл ее и в который раз прочитал, тихо вышептывая слова: «Российского купца Григория Шелихова странствие с 1773 по 1787 год… с географическим чертежом. С изображением самого морехода и найденных им диких людей».

Степан много раз слышал от отца историю жизни славного морехода, а вот теперь получил книгу в подарок от отца. Степан специально принес ее сейчас, чтобы показать приятелям. Он пододвинул свечу поближе и читал, осторожно водя пальцем по прыгающим в пламени свечи строчкам: «… Построив от компании три галиота и наименовав 1-й Трехсвятителей, 2-й святого Семеона и Анны пророчицы, 3-й святого Михаила. Отправился в море 1783 года 16-го дня от устья реки Урака, впадающей в Охотское море, со 192 человеками работных людей. И будучи сам на первом галиоте с женой моею, которая везде со мной следовать и все терпеть трудности похотела и двумя детьми.

Назначил на случай разлучения противными ветрами сборным местом остров Берингов. Преоборов разные затруднения, препятствовавшие моему плаванию, 31-го числа того же месяца приплыли к Первому Курильскому острову. Но противный ветер не допустил пристать к оному даже до 2-го числа сентября. Сего числа стали на якори. Сходили на остров и запаслись пресною водою. 3-го сентября пустились в назначенный путь, в котором 12-го числа сделавшийся шторм продолжаясь двои сутки разлучил все галиоты один от другова. Буря сия столь была велика, что лишались и 166 надежды в спасении своей жизни. Наконец однажды 14-го числа два первых галиота сошлись к пристани на Берингов остров…»

Степан попытался представить себе, как страшно должно быть людям на маленьком корабле в бурю! Вспомнил частую приговорку отца: «Тонуть, так в море, а не на болоте». И все-таки жутко представить себя на пустынном острове посреди студеного моря, где нет ни деревца, ни кустика, а только лишь ветер, который продувает пространство вдоль и поперек. Тайга ближе и понятнее водной стихии. Но почему-то манит всегда морской простор и таинственное серебро речной глади, зажатой берегами. Хоть глазочком, хоть краешком узреть, как подхваченные и напруженные ветром паруса кораблей, послушные человеческим рукам, несут суда к неведомым и таинственным землям… Стать таким же, как славный мореход Шелихов, все бури победивший… Степан тщательно завернул книгу и спрятал ее до времени в потайное место, предвкушая, как удивятся Алешка и Матюха такому сюрпризу.

После рыбалки он покажет им труд великого мореплавателя и прочтет им удивительную историю жизни открывателя Русской Америки.

Первым, хотя и с опозданием, появился Алешка.

– Здорово, засоня.

– Еле убег, отец вполглаза спит, все меня караулит. Намедни стращал опять: работы много, работы много, рук не хватает. Никуда, говорит, чтоб не отлучался. Новость-то слыхал? Англичане на корабле на мель сели.

– Врешь!

– Да ей Богу не вру. Сам слышал, батяня вчера с приказчиком судачил.

– Как такое случиться могло?

– Сели за Фомками, у назимовского селения. Говорят, капитан сам виноват. Ему лоцмана бы взять на корабль, а он не захотел, ведь лоцман-то слепой. Но всем известно, чудесный лоцман хоть и слеп, а сколько кораблей провел. Он не видит, а слышит глубину.

И что ж теперь с англичанами станется?

– Не знаю. Отец говорил, засели они прочно, сами не снимутся.

– Ну и дела! А Матюха где?

– Почем я знаю, дрыхнет небось.

Наконец появился Матюха. Рыжая шевелюра топорщилась во все стороны, словно солома в стогу. Мальчишка беспрестанно тер глаза и руки.

– Мухи тебя искусали?

– Мухи, мухи. К тебе бы, Алешка, мачеха приложилась скалкой, поглядел бы, какие мухи. Что, лодку не могли столкнуть сами? Все ждете, пока за вас Матюха поработает?

Туман еще не сошел. Солнце едва выглядывало из-за верхушек стройных сосен. Песок у кромки реки был влажный и холодный. Стояла пронзительная тишина, которую нарушали только всплески играющей рыбьей мелочи. Скоро зазвучат пароходные гудки, заревут баржи, будут разноситься по всей реке возгласы грузчиков, свистки десятников… Лодка с друзьями покачивалась из стороны в сторону, пока они усаживалась и крепили весла к уключинам.

– К островам греби, там порыбачим сегодня, – скомандовал Степан.

– Как моя очередь на веслах, так на край света… – не переставая бубнил Матюха.

– Алеш, тресни-ка его багром. Боюсь, уморит он нас сегодня своим нытьем.

– Я вот вам тресну, – пригрозил Матюха, налегая что есть сил на весла.

Весной острова заливало паводковой водой, а когда вешние воды сходили, в низинке на одном из островов, довольно большом, получалось озерцо. Рыба, зашедшая сюда с половодьем, так и оставалась здесь. Мальчики нашли озерцо случайно и с удовольствием хранили свою тайну, принося домой, к удивлению родных, большие куканы свежей рыбы.

Солнце уже стояло довольно высоко, когда наша троица высадилась на остров. Самое время утреннему клеву.

…Алешка чуть не плакал от досады. Поплавок рядом со Степкиным, лесы почти впритык, а не берет рыба наживку. У товарища клев – позавидуешь, и Матюха вон знай себе мурлычет что-то под нос да рыбку таскает, а у него едва с десяток пескаришек наберется. Степан посмотрел на товарища.

– Все это от чего, Алешка? От вредности твоей. Точно. Говорил я тебе, не вяжи аглицкий крючок, не годен он для мелководья. А ты что? Видишь, блестит.

– А тебе завидно, вижу, нету у тебя аглицкого крючка.

– Да не ори, дурь, рыбу распугаешь.

– Тебе куда столь? И так уже на артель набрал.

– Гости в доме.

– Правда, что ли? А кто?

– Приезжие, иркутские. Григорий Матвеевич Сидоров, Вадим Петрович Яковлев, которого все кличут «Зяблик-папа», какая-то богатая дама Элен Гладсон. А еще самый настоящий американец

Фрэнк Черчилль. Они с нами в экспедицию собрались.

– Ой, поди соврал, не моргнув. Поди опять потащишь улов на базар…

Договорить Алешка не успел. Раздался вдруг выстрел, другой, третий. Мальчишки вскочили, Матюха даже бросил удочку. На острове не было ни зверя, ни дичи. Редко когда садилась дикая утка, и даже перелетные птицы предпочитали теплые отмели или болотистые замои.

– Матюха, к лодке айда и нас жди. Мы с Алешкой поглядим, кто там балует. Рыбу-то забери, нам налегке сподручнее, – скомандовал Степан вполголоса.

Степан с Алешкой направились туда, где раздались выстрелы. Скоро впереди показался дымок тлеющего костра.

– Степа, не охотники это. Собак нет, а какие охотники без собак? Может, там ушкуйники какие, бежим от греха. Глотку перережут, а то и утопят не охнут, – зашептал Алешка.

– Да погоди ты. Мы только одним глазком, не трусь, сбежать успеем. Ты, главное, тихо…

Стали слышны голоса, и мальчишки нырнули в ближайшие заросли.

– Степа, смотри, тропинка. Это они небось протоптали. Давай стороной пройдем, подкрадемся. Они дальше на полянке, как пить дать.

Мальчишки прокрались кустами к знакомой им полянке. Там шла ожесточенная борьба. В стороне от тлеющего костра валялось ружье, чуть поодаль мальчишки углядели – по блеску – охотничий нож с длинным и широким лезвием.

На поляне боролись двое. Нападал здоровенный мужик, чем-то похожий на колоду – так широки были его плечи. Казалось, он одним щелчком мог бы раздавить своего соперника, который был намного мельче, но оборонявшийся ловко уходил от страшных кулаков. Он уклонялся, описывал вокруг противника круги и восьмерки, видимо, пытаясь подобраться к ружью. Чувствовалось, что оба драчуна устали, но «колода» устала больше и, наконец, сдалась и заревела:

– Ты, неблагодарная свинья! Зря я тебя спас от обвала! Вот как ты платишь за добро!

– Совсем ты сдурел. Долг свой я тебе возвратил – вспомни, сколько раз я тебя выручал. Чего тебе еще нужно?

– А то не знаешь! В тайгу поведешь, проводником будешь. Завтра мои дружки прибудут. Пойдем след в след за экспедицией Катаева. Так Черный Семен отписал. Сокровище найдем. Разбогатеем, дурья твоя тунгусская башка!

– Мой башка нормальный, а твой жадный и злой. Про сокровище это сказки все. Почему твой умный башка не понимает?

– Замолкни, таежное чудо, байки будешь другим травить. Про сокровища многие говаривали. Ты и сам рассказывал, что твои дальние родичи в добытых тетеревах находили золотые самородки.

– Если и есть сокровища, так не твои они, не мои.

– Семен сказал, нашими будут. И точка. Поведешь в тайгу. Опосля похода можешь убираться в свою стаю. Держать не станем.

До мальчишек разговор долетал обрывками. Но слово «сокровища» оба услышали отчетливо.

– Степ, чего они не поделили? Не пойму что-то, какие сокровища?

– Кто их разберет. Настоящие ушкуйники, а может, сумасшедшие. Откуда сокровища в тайге? Давай ноги уносить. Да гляди, дома не трепись, а то родители посадят под замок да со страху еще людей сюда нагонят. Конец тогда придет нашему озеру…

Адольф Эрик Норденшельд

Историческое отступление, составленное автором, в котором читатель знакомится с выдающимся арктическим исследователем, путешественником и ученым

Выдающимся полярным исследователем был норвежский профессор Адольф Эрик Норденшельд. Он родился 18 ноября 1832 года в финском городе Гельсингфорсе. Финляндия в это время находилась в составе Российской империи. Отец полярного исследователя Нильс Густав был членом-корреспондентом Петербургской академии наук и много потрудился на ниве минералогии, а в 1824 году был назначен директором Горного департамента Финляндии.

Адольф Эрик Норденшельд был его четвертым сыном и, как отец, много сил и времени отдавал минералогии. В 1855 году он становится магистром, в 1856 году – доктором.

В городе Тромсё состоялось знакомство двух подвижников в деле изучения Арктики – русского купца и путешественника М. К. Сидорова и норвежца Норденшельда. Совместная деятельность этих патриотов сыграла выдающуюся роль в дальнейших исследованиях северных морских путей.

Сидоров приехал в Тромсё для фрахта судна, которое могло бы совершить плавание в сибирские реки. «В Тромсё, – писал М. К. Сидоров, – я был в то время, когда академик Норденшельд только что возвратился из путешествия на Шпицберген, где едва не погиб. Он показывал мне пробоины на пароходе „София“, сделанные льдом. Но когда я стал рассказывать о Карском море, об устьях Енисея, о неудавшихся моих попытках, он забыл все недавние лишения и трудности и так воодушевился, что готов был плыть немедля в Карское море».

Рассказы Сидорова удивительные и содержательные, вызывают у Норденшельда огромное желание осуществить этот проект. В одном из писем норвежца к петербургским друзьям он писал: «Равнины Сибири прорезываются большими судоходными реками, впадающими в Ледовитое море, самое же это море судоходное у северного берега Азии. По крайней мере, ближе к Европе от устьев Енисея и Оби, но дальше на запад путь преграждается Новою землею. Миновать ее можно только, во-первых, обогнув северный ее мыс, который, насколько известно, почти круглый год окружен непроходимыми массивами льда; во-вторых, стараясь пройти через Карское море, образующее как бы обращенный к северу мешок, южная часть которого беспрерывно наполняется с севера новыми массами подвижных льдов по мере того, как прежние тают от господствующего там довольно сильного летнего тепла. По опыту доказано также, что путь и здесь почти постоянно прерван, но положительно нельзя утверждать, что это продолжается круглый год. И, наконец, третье – путем из устья Оби поперек Карского моря в пролив, разделяющий Новую землю на две части, – Маточкин Шар. На этом протяжении Карское море, вероятно, свободно ото льда в продолжение последней половины лета. По личному моему опыту, приобретенному на Шпицбергене, прорезываемом многими проливами, оказалось, что они все были свободны ото льда во второй половине лета. Мне кажется странным, что вопрос о торговом сообщении между Атлантическим океаном и устьями Оби и Енисея давно уже не разъяснен совершенно. Немногие экспедиции, посланные русским правительством, не вполне достигли своей цели, равно как и предприятия промышленников, конечно, неутомимых и бесстрашных…»

Норденшельд рвется в Карское море, мечтает достичь устья сибирских рек, но обстоятельства не позволяют сделать это. И прежде, чем Норденшельд, наконец, преодолеет все препятствия, в Карском море в 1868 г. побывает норвежский зверопромышленник Эллинг Карлсен, а в 1869 г. – Эдвард Иоганнесен, тоже норвежец. Только с 1875 года начинаются путешествия Норденшельда.

Первое – на зверобойной шхуне «Превен». В его команде много известных ученых. Он держит курс на Карское море, посещает остров Диксон. «Я надеюсь, – писал Норденшельд, – что гавань эта, ныне пустая, в короткое время превратится в сборное место для множества кораблей, которые будут способствовать сношениям не только между Европою и Обским и Енисейским речными бассейнами, но и между Европою и Северным Китаем».

В бухте путешественник оставляет корабль и пересаживается на лодку «Анна», на которой собирается подняться вверх по Енисею. Норденшельд и его спутники плыли по великой реке, проводя многочисленные исследования, собирая коллекции флоры и фауны. В конце концов они пересели на пароход «Александр», который 31 сентября пришел в порт Енисейска. После знакомства с городом, его музеями, научными обществами Норденшельд отправился в Красноярск, затем в Томск. 4 ноября их встречала Москва. В московском Обществе содействия русскому торговому мореходству в честь храбрых путешественников дали обед. Путешествие на Енисей члены общества рассматривали как «победу ума и железной воли людей, воодушевленных благородными стремлениями служить благу человечества».

«Экспедиция „Превена“, – писал Норденшельд в письме О. Диксону и А. М. Сибирякову, – породила большие надежды на возможность установить в продолжение по крайней мере части лета постоянное морское сообщение между Европой и Северной Азией».

К деятельности норвежца подключается А. М. Сибиряков. В 1876 году он финансирует следующую экспедицию на пароходе «Имер». Сам же норвежский путешественник сообщает жертвователям, что новым путешествием только собирается доказать возможность торговли между Атлантикой и Сибирью посредством моря.

«Имер», удивительно красивый, построенный из дуба, был снабжен как парусами, так и паровой машиной. Норденшельд надеялся «открыть практически новый торговый путь». Возвращаясь из Сибири в Европу, он предполагал также захватить коммерческий груз из устья Енисея. И 1876 год, с легкой руки Норденшельда, считается началом «Карских операций», которые означали доставку товаров из Европы и вывоз товаров из Сибири. Местом складирования тех и других становится устье Енисея.

Зайдя в устье и двигаясь вверх по реке, путешественники обнаружили неизвестный остров, который разделил устье реки на два рукава. Острову дали имя А. М. Сибирякова.

Глава седьмая

К плаванию готовы

«В петербургских газетах получено известие об отплытии из Англии большого парохода «Лабрадор», отправляющегося через Ледовитый океан и Карское море в устье Енисея.

«Лабрадор» снаряжен ньюкастльским коммерсантом Сюлливаном, которому принадлежат погруженные на пароход товары. Пароход «Лабрадор» идет под управлением опытного полярного мореплавателя Виггинса, проведшего в прошлом году в устье Енисея английский пароход «Феникс», также принадлежащий Сюлливану.

«Феникс» остался на Енисее и будет заниматься речною перевозкою грузов, доставляемых морем к берегам Сибири.

Насколько этот морской путь выгоден для предпринимателей, видно из того, что Сюлливан снаряжает пароходы на свой страх и риск, так как ни одно страховое общество не принимает его пароходов, отправляемых в полярное плавание. В прошлом году Сюлливан, возвращаясь сухим путем из Сибири, возбудил ходатайство о предоставлении ему права беспошлинного ввоза английских товаров в устья сибирских рек. В настоящее время Министерство финансов уважило ходатайство Сюлливана, и ему предоставлено право беспошлинного ввоза товаров в течение 5 лет».

Восточное обозрение

Кто ты, человек? Откуда и куда держал свой путь, пока усталость не легла тяжким бременем на плечи и походная котомка не упала на землю? Ты перешагивал ручьи, переправлялся через реки, продирался сквозь тайгу. Возможно, в смятении и страхе по ночам жался к кедрам-великанам, вымаливая у Всевышнего милости спасения, немножко удачи и любви, чтобы утром вновь пуститься в дорогу. И вот ты пришел к нужному месту. Склонился к реке, чтобы утолить жажду, посмотрел вокруг себя и увидел землю, на которой мог бы взойти хлеб. Увидел тайгу, но не ту, что черной стеной грозно стоит и смотрит на тебя, пугает своей дремучестью, а ту, что даст пищу и тепло. И ты сказал: конец дороге. И ты построил дом. И нарек это место Кежмы… Сколько лет прошло с тех пор? Этого никто не знает. Но однажды здесь появился новый человек. Потом другой, третий… И потекли в благодатные места люди.

Ведал ли ты, основатель, землепроходец, что пути-дорожки по воде и по земле тут сойдутся, завяжутся тугим узелком? На бойком месте поставлены Кежмы. Люди перво-наперво, после того как возвели дома, начали мастерить лодки, потому что стоит сибирское село Кежмы у самой Ангары. А дома те на достаток рассчитаны: изба, против избы – клеть, да промеж избы и клети – сенишки. Двери тяжелые, обитые для тепла в лютые зимы шкурами. Здесь и летом не жарко.

Лодки тоже особые. Светки легкие, из одного бревна сработанные, чтоб меж речных островков петлять; шитики и дощаники, те поболе будут. И карбасы – для путешествий долгих купеческих на торг, на ярмарку, с товарами.

Крепко стоят Кежмы, главное село Кежемской волости. В достатке живут крестьяне, охотники, рыболовы. Добрый люд приютят, накормят, напоят. Но все это, если не кривить душой, не петлять на прямые расспросы, не юлить в разговоре, не прятать глаз…

***

В большом доме волостного старосты уютно и тепло. К вечеру, как стало холодать, хозяин подтопил печь. Вся большая экспедиционная команда собралась за длинным столом, уставленным разнообразной снедью. И чего тут только не было! В больших чугунных казанках дымилась картошка, сваренная в мундире – в кожуре, на нескольких досках – рыба здешнего посола, еще рыбный пирог, вареное сало янтарного цвета, шаньги с грибами, с картошкой и с еще прошлогодней черемшой (она сколь угодно может храниться в подполье). А еще ватрушки с брусникой и голубикой, кувшин с молоком.

Хозяйка дома и ее дочери подносили и подносили новые угощения. Такое широкое хлебосольство было принято в любой сибирской деревне, в каждом сибирском селе. Гости для здешних обитателей явление редкое, а уж таких-то приезжих здесь и отродясь не видывали.

Поэтому-то в тот день, когда экспедиция должна была подойти к кежемской пристани, с самого утра на берегу стали собираться местные. Кто скажет, как и откуда узнали они об экспедиции? А вот узнали. Точно туман речной новость принес! В ожидании дети дурачились у воды. Мужики стояли кружком, покуривали крепкий табак и обсуждали дела хозяйственные, будущую зимнюю охоту, цены на лес и на строительство карбасов. Женщины чуть поодаль вели свои тихие беседы.

Путешественники шли по Ангаре на трех лодках. В передовой – Катаев с сыном, Элен и Сидоров, следом – Яковлев, Фрэнк и проводник, нанятый в Братском остроге. Третья лодка, меньшая по размеру, была с грузом продовольствия, инструментов и прочих экспедиционных вещей.

– Наконец-то земля и люди, – радостно воскликнул Фрэнк.

– Видимо, именно так был счастлив Колумб, когда увидел Америку, – пошутил Яковлев.

Черчилль посмотрел на друга с укоризной и усмешкой. Разве может автомобилист понять, какие чувства переполняют кругосветного путешественника-велосипедиста!

– Гребите, гребите, Черчилль, – буркнул Яковлев, которому картина встречающих, конечно, была приятна, но которому уже осточертело махать веслами.

Конечно, плыть по течению, по спокойной воде – без всякого сомнения, удовольствие.

Но за долгие дни переходов испытали они уже немало: и несметные полчища таежного гнуса, и тревожные ночные привалы, когда казалось, что из-под каждого куста лезут лесные призраки или дикие звери. В полной тишине вдруг раздавались крики и стоны, уханье и рыки, от которых мороз бежал по коже и сон покидал в ту же минуту. Случалось уже миновать шиверы, перекаты, помолясь, обходить пороги, вокруг которых вода кипела и бурлила, словно кипящая на огне.

За несколько недель пути было столько страшного, смешного и грустного, столько приключений и неожиданностей, что будь среди путешественников сочинитель, он набрался бы впечатлений не на один роман. И уже после двухнедельного перехода наши путешественники считали себя опытными таежными следопытами.

Сколько дней прошло, а на привалах нет-нет да и вспомнят с ужасом и смехом напополам боевку на Ангаре.

Боевкой в таежных приангарских селениях называли лов красной рыбы на зимовальных ямах. Ямы те располагались вблизи порогов. Один такой – Мурский – лежал у Пашутиной деревни на Ангаре. Деревня как деревня, каких в те времена было много по реке. Правда, каждая имела что-то свое, особенное. Одна, к примеру, славилась бондарным делом, другая поднялась на судостроении, в третьей научились ловко управляться с горным речками для получения урожаев на холмах, в четвертой все девки были красавицы, в пятой колеса для телег мастерили из кореньев, и не было тем колесам износу. Деревня Пашутина известна была своей боевкой, которую еще называли «рыболов». Вот на этот-то «рыболов» и позвали путешественников пашутинцы.

Кто из гостей мог догадаться, как опасно добывать стерлядь у самого порога?! Ангарские пороги – бедствие для судоходства. Каждый со своим именем, со своим норовом. Похмельный и Пьяный, Падунский и Шаманский, Долгий или Дубынинский, ну и Мурский… Пьяный порог обычно проходили быстро-быстро. И в эти мгновения казалось, что время замирает, так опасна для корабля и его команды водная стихия. Для начала нужно было попасть в ворота. А для этого судно предстояло поравнять с огромным валуном, который здешние жители называли Копной. Поравнявшись с Копной, следовало быстрым движением руля «кинуть» корабль вправо. И если все рассчитано было правильно, то порог проходил. Можно было спокойно плыть дальше до следующего порога.

Мурский лежал в устье речки Муры, что впадала в Ангару. И всем, кто миновал его, запоминался на всю жизнь. И как тут не вспомнить царского посла Спафария, который не удержался и записал в своем дневнике: «А того порогу версты с две. На том месте каменья великие и вода зело быстрая. И волны великие от камени. И только есть небольшие порожистые места, где камени нет. И в те места дощаники проводят канатами великими и бечевами…». Вот к этим-то порогам и отправились рыбачить.

Элен оставили на берегу. Степана, несмотря на все уговоры, местные тоже не взяли – мал еще.

Опытовщики точно знали, где у порога рыбная яма, куда стерлядь заходит из года в год. На такой рыбалке обязательно был старшой. Он же и самый ловкий добытчик, и умелый лоцман, и просто удачливый человек. Все рыбаки в лодках только и ждут его команды, стараются выполнять приказания быстро и точно. Старшого звали Парфением. Был он на удивление молод, голос имел зычный, коренаст и на первый взгляд не очень-то ловок. Но по тому, как запрыгнул в лодку, как ловко уселся на положенное место на самом ее носу, было видно – работу свою знал, ничего не боялся.

Вот все разместились по лодкам, расселись по бортам и взялись за весла. Старшой гыкнул: «Ндать!», и лодки, которых было три, качнувшись, отчалили от берега, встали в течение и с каждым гребком все быстрее и быстрее пошли к порогу.

Все свободное место в них было завалено самоловами, переметами и камнями.

Гребок, гребок, еще гребок… Порог все ближе, все слышнее. Уже видны бурунчики на воде, что проскакивают между каменными грядами, уже различают рыболовы звук, похожий на тихий, но тревожный гул, который заставляет еще внимательнее прислушиваться к командам старшого.

Лодка играет носом, сталкиваясь с сильным течением.

Яма чуть позади каменного валуна, она словно небольшая бухточка на заливе. В нее и нужно попасть с первой попытки, пройти рядом с гранитным шишаком, торчащим из воды метра на два, а потом резко, на сильной и слаженной греби втащить лодку в это защищенное место.

Старшой внимательно глядит на воду, на своих гребцов, выжидает, оценивает течение.

– Ндать! – орет он, перекрикивая шум бьющегося о гранит речного потока.

Гребцы сильнее двигают веслами.

– Еще поднаддать! – командует Парфений.

И гребцы двигают веслами в полразмаха.

И вот уже вошли в порожистую стремнину, и нос лодки силой воды заворачивает и тянет прямо на камень.

– Уй! – кричит старшой, и гребцы тормозят ход лодки веслами, опустив их в воду, а потом резко подняв.

– Хо! – кричит что есть мочи старшой, ибо шум воды настолько силен, что, кажется, гребцы могут не расслышать команды.

Но гребцы все обращены в слух, они слышат. Левый борт, ближний к порогу, подымает весла, а правый что есть силы гребет. Лодка поворачивается носом к гряде.

– Я! – кричит старшой.

Весла снова в воде, рывок, еще рывок – и лодка в яме. За ней другая, третья. Сразу якоря в воду. Все, заякорились. Кажется, что прошла вечность. А ведь заход в яму занял какие-то две-три минуты.

Теперь в дело идут самоловы и переметы. Их бросают куда попало, каждый выбирает место по своему разумению – выше, ниже ямы, в середину, в край. Затем в ход идут камни. Их швыряют в яму, пугая и поднимая рыбу, а спустя какое-то время вытаскивают снасти с богатым уловом… Вот такую рыбалку вспоминали сейчас Фрэнк и Вадим Петрович, уставшие от долгого пути.

Встречали путешественников радушно. Помогли втащить лодки на берег, подходили здоровались, словно с давними знакомыми, расспрашивали, как дела у начальства в Иркутске, не слыхать ли чего нового про потребительские кредиты да про чудотворную икону, что привозили из самой столицы. Детвора сгрудилась возле Черчилля и Яковлева, молча разглядывая мужчин.

– Фрэнк, смотри, даже ребятня тебя побаивается, страшной ты для них!

– Просто они ошарашены твоими усами, Вадим Петрович. Когда ты несешь ерунду, они шевелятся и вызывают приступ страха! Эй, мальчики и девочки, не бойтесь усатого дядю, он без автомобиля не страшный…

Гостей пригласили в дом старосты и закатили для них настоящий сибирский пир. Беседа за столом шла неспешно. Да и куда было торопиться, остановка в Кежмах продлится несколько дней. Предстояло дождаться части груза, которую взялись доставить в Кежмы Никодим Кичияров и Федор Кирсанов, спутники Катаева по предыдущей экспедиции на Хатангу. Затем предстояло двинуться вверх по Ангаре, потом сплав по Енисею к устью Подкаменной и дальше к Ванаваре – небольшой фактории уже на Тунгуске. Все пока шло по плану, ничто не вызывало тревог и опасений…

– Господа, вот последний номер «Восточного обозрения» получен, представьте, в здешней библиотеке, – Сидоров положил на стол газету.

– Что новенького пишут о велосипедистах-автомобилистах? – потянулся за газетой Яковлев.

– Об этом, Вадим Петрович, не пишут ничего. Зато подробно рассказывают о похождениях одного нашего знакомого.

– Интересно, интересно! О ком же идет речь?

– О Зуеве, мальчике-герое, которому мы передали деньги для инвалидов.

– Неужели он уже в Царском Селе?

– В кутузке он, друзья мои, в иркутской кутузке. До Царского Села, слава Богу, не добрался. Хотя было бы забавно, если бы он и там насобирал тридцать рублей в пользу солдат Отечества.

Яковлев буквально вырвал газету у Сидорова:

– Где, где про героя-мальчика?

Сидоров ткнул пальцем в небольшую заметку, которую Яковлев быстро пробежал глазами. Было видно, как сильно он расстроился.

– Обман, опять обман. Господа, герой-мальчик обыкновенный аферист. Одежду и кресты украл на почтовой станции у попутчика. Самозванец! А мы поверили ему.

– Не расстраивайтесь, Вадим Петрович! Чего только в жизни не бывает, вам ли не знать! – обняла Яковлева Элен.

– Бывает?! А мне не денег жаль, а чувств, которые мы искренне проявили. Негодяй, ух, попадись он мне! А что еще пишут в прессе?

– Еще пишут, что англичане уже и пошлину для своей сибирской торговли заполучили. Так пойдет, то скоро весь сибирский рынок к рукам приберут.

Сидоров вздохнул от обиды за Отечество.

Катаев погладил бороду. Он вспомнил заседание Енисейской думы.

– А что, Григорий Матвеевич, товары у них отменного качества. Поделом сибирскому купчине. Свой-то торговец за денежку держится обеими руками, вкладывать в морское дело не хочет – боится. Пусть, дескать, государство вначале рискнет, опосля, может, и он надумает. Мало кто вкладывает деньги в будущее. Таких патриотов, как Сибиряков да Сидоров, по пальцам пересчитать можно.

– Наши товары не хуже. А что англичане везут в Сибирь? Вот нынче виски завезли да гвозди. Ах, какой английский гвоздь! Наш тоже металлический, но у англичан шляпка блестит. Приманка ярче.

– Отчасти вы, Григорий Матвеевич, правы, но только отчасти. Если рассудить по совести, то сибирская промышленность крайне слаба. Доведись завтра в ту же Англию корабль отправлять, кроме леса, пеньки, дегтя да масла, пожалуй, ничего и не сыщешь.

– Хлеб, сибирский хлеб очень хорош, – заметила Элен. – Я помню, как в неурожайный год мои корабли по волжским деревням зерно доставляли. Крестьяне отзывались, что оно даже дешевле собственного, волжского, выходит.

– Конечно, сибирский хлеб отменен. Так ведь пошлина введена. Забыли? Не то что за границу, в Россию отправить невозможно! Заградительная пошлина! Нет, вы слышали что-нибудь подобное?

– А зачем ее ввели?

– А затем, чтобы, не дай бог, помещичьи хозяйства в европейской России от дешевизны сибирской не пострадали. А народу-то, промышленности, сибирский урожай выгоднее!

– Я, Григорий Матвеевич, из ваших слов следствие вижу такое: англичане решили прибрать наши внутренние водные пути?

– Точно, Николай Миронович, совершенно точно! К этому все и идет. Правда, их еще изучать и изучать.

– Они без броду в наши дебри не сунутся, – вставил Яковлев. – Да и как это взять? Не вещь, поди. Попробуй возьми эти пороги на воде да буреломы на суше.

– Наивно рассуждаете, Вадим Петрович. Взять их можно просто, даже не выходя. Положим, из Лондонской биржи или какого-нибудь парижского банка. Купил акции нового канала, получил концессию на строительство дороги или моста – вот река и ваша. И это только первый шаг. А с получением преференций в пошлинах они большие выгоды перед местным купечеством получают. Здешний капитал прежде всего просядет.

– Справедливости ради скажу, Григорий Матвеевич, что наши-то купчины тоже зашевелились. Слыхал, что протест самому министру внутренних дел подали.

– Читал, читал я, господин Катаев, эту информацию. Да толку-то. Тут не только Сюлливан замешан, здесь большая политика. Да и конкурентов у тех же англичан практически нет.

– Ужель и Сибиряков не в счет?

Сидоров на минуту задумался.

– Сибиряков? Капитал имеется, желание принести славу России тоже. Энергия, знания – все при нем. Однако со всей Англией и ему не тягаться.

– А вот тут, Григорий Матвеевич, я с тобой согласиться не могу. Это что же, коли тебя послушать, так Россия, морская держава, получится в зависимости у иностранцев? Ничего страшного, пусть к нам ходят – торговать будем! А то, что они через северные моря в Сибирь направляются, так ничего плохого в том не усматриваю. Милости просим! Страхи и опасения твои от того, что в тебе агент Трапани заговорил. Конкурентов приметил?

Новости до Сибири доходили с опозданием, а до села, затерявшегося в тайге, и подавно. Ни Катаев, ни Сидоров, долго уже путешествующие, поэтому не знали, какие вдруг интересы возникли в Европе к сибирским рекам, какие переговоры и дипломатические силы вступили в игру, которая, впрочем, началась не сегодня и не вчера, а еще во времена императора Александра II.

О морском пути между Европою и Сибирью

Историческое отступление, составленное автором по материалам прессы («Восточное обозрение», 1886)

Иностранные державы весьма и весьма интересовались Сибирью. Доказательством тому может послужить вышедшая в то время брошюра о Северном морском пути, составляющая диссертацию, представленную H. Fr. Balmer Бернскому университету для соискания степени доктора философии по части географии. Диссертация эта основана на точном изучении всех данных и может быть интересна не только для немецких, но и русских читателей. Сама по себе эта научная работа – белый ворон среди массы докторских диссертаций немецких университетов, представляющих собою обыкновенно, по своему научному убожеству, лишь результат формальной комедии.

Здесь перед нами действительно прилежная работа с цельной и солидной основной мыслью, работа, делающая честь как самому автору, так и его учителю и руководителю, профессору Бернского университета Э. Ю. Петри, одному из лучших знатоков России и Азии.

Книга состоит из трех частей. В первой автор дает краткий исторический обзор северо-восточных морских экспедиций. Во второй обстоятельно рассматриваются строй и глубина, температура, солонцоватость, течения, ледовитость морей и проливов этой области. В третьей части докторант со знанием дела и беспристрастно рассуждает о морских, экономических и социальных условиях сообщения Европы с Западной Сибирью. О первых двух отделах мы здесь распространяться не будем. Упомянем только о выводе, который автор делает из наблюдений над условиями ледовитости Карского моря. Автор отклоняет мнение о среднем (нормальном) годе по отношению к ледовитости Карского моря.

Надлежащие условия там в течение большого периода времени слишком различествуют между собою. Бальмер, однако, полагает, что средние многолетние периоды, средние группы лет, вероятно, существуют, но недостает еще данных для определения таковых.

Обратимся теперь к чрезвычайно интересному третьему отделу. Здесь автор рассматривает четыре основных вопроса: судоходность Карского моря для торговых целей; средства для облегчения судоходства; континентальную систему сношений между Европой и Западной Сибирью; условия и источники производства в последней.

Судоходность Карского моря крайне переменчивого характера. В 1865 году постоянные льды составляли непобедимые препятствия для регулярного плавания. В 1870-м, напротив, никаких почти препятствий не было с этой стороны.

А в 1871 году море было почти свободно ото льдов в течение целых пяти месяцев. При этом следует иметь в виду, что условия для торгового плавания весьма различествуют от условий научных экспедиций или охотничьих путешествий для добычи рыбьего жира. Охотники ищут своей добычи на самом льду и между льдинами. Затем научные экспедиции гораздо лучше экипированы, чем торговые, обращающие особое внимание на дешевизну путешествия. Торговый корабль, далее, должен сделать свой путь с всевозможнейшею скоростью, с каковым условием научные экспедиции не связаны. Успешность научных и охотничьих экспедиций, следовательно, отнюдь не доказывает еще возможной успешности и выгодности правильных торговых путешествий.

Касательно средств к облегчению путевых сношений Бальмер рекомендует: 1) постоянные наблюдения в специальных станциях над гидрографическими и метеорологическими явлениями Карского моря и ведущих к нему проливов, сообщение этих наблюдений центральному бюро, научную обработку этого материала и оповещение важных для мореплавания результатов в гаванях; 2) постановку сигналов как у приливов, так и у устьев рек (Обь-Енисейского бассейна); ежегодное исследование и определение течения прилежащих рек; основание защитительных гаваней и мест для зимовья кораблей. Равно как магазинов, места для зимовий должны быть устроены в связи с факториями; 3) строение кораблей, приноровленных к торговому плаванию по Карскому морю, и т. д.

Все эти приспособления к облегчению мореплавания не могут быть осуществлены исключительно частными силами и нуждаются в активном содействии русского правительства.

Затем Бальмер в кратких словах обсуждает три проекта континентальных сообщений Европы с Западной Сибирью. Устройство продольноЙ сибирской железной дороги не связано с такими трудностями, какие встретились проложению центрально-межокеанической дороги и пути через Анды. Урал особых препятствий не представляет для этого. Опасения против летучего песка в низовинах, по свидетельству Воейкова, тоже преувеличены. Нет сомнения, что Сибирь в свое время будет прорезана железнодорожной сетью. Теперь, однако, это пока только иллюзия. Благоприятных условий для осуществления этого плана в настоящее время нет. Ввиду громадности пространства доставка хлеба, леса и т. п. из Сибири в Европу обходилась бы слишком дорого, недостаточное развитие хозяйства и торговля в Сибири отчасти правда. Результат бедности путей сообщения в настоящее время, однако, не обеспечил бы существования такого грандиозного учреждения, как межокеаническая европейско-сибирская дорога.

Для провоза больших, объемистых тяжестей неудобная, зато, однако, легче проводимая и более дешевая, это система Decanoillt-Latrique, заключающаяся в соединении сибирских рек между собою и с реками и дорогами Европейской России. Наконец, третий проект, касающийся канала между Обью и Печорою, хотя и не новый, заслуживает, тем не менее, серьезного внимания.

Величайшее затруднение в отношении осуществления больших путевых систем, говорит г. Бальмер, кроется в экономических условиях Сибири, тормозом которых служит неудовлетворительная организация местного управления, отсталость в судебной организации, необеспеченность личных и имущественных прав и т. п.

«Ссылка – печальный тормоз для развития богатой и прекрасной страны», – повторяет далее автор за профессором Петри. «Переселение из Европейской России в Сибирь, принимая год за годом все большие размеры, в настоящее время, однако, не дает молодой, но богатой будущим стране таких элементов, как получают, например, Северная Америка, Австралия и другие, и каких необходимы были бы для развития края и для его участия в экономических мировых состязаниях».

Жестокая и неблагоразумная эксплуатация сибирских богатств за долгий 300-летний период в настоящее время нелегко поправима, хотя в самой России существует осознание сделанных ошибок и совершенных грехов, есть желание некоторым образом исправить зло, хотя и сделаны были уже попытки урегулировать на рациональных началах пользование неиссякаемыми богатствами окраины, однако трудности, с которыми самой метрополии приходится бороться на экономическом поприще, не дают ей возможности принести Сибири необходимые жертвы.

Совершенно согласные в этом отношении с автором, мы тем не менее думаем, что окраина сама не желала бы ввиду этого лечь тяжким бременем на метрополию и сама могла бы мало-помалу выйти из своего затруднительного положения и поставить свое хозяйство на путь нормального развития, если бы только уравнять ее местное самоуправление, судопроизводство и проч. с метрополией, отменить или, по крайней мере, в значительной степени ограничить ссылку, противодействовать хищническим спекуляциям землею и естественными богатствами, нравственно поощрять развитие просвещения среди русского и инородческого населения и т. п. Диссертант заключает свой труд мнением, что Сибирь ждет великая будущность. С этой будущностью связано очень возможное существование правильного сообщения морем и сушею с Европою.

При настоящем же дурном положении Сибири в экономическом и административном отношениях завязывание подобного сообщения встретилось бы с препятствиями, которые обыкновенно упускаются из вида исследователями под влиянием колоссальных богатств страны… Прежде всего из Европы должна явиться жизнь, а потом только сношения между Европою и Сибирью найдут силу, соразмерную с трудностями.

Глава восьмая

Разбойнички-подельнички

«Витим. В таком же безысходном положении находимся мы и относительно «охраны нашего имущества» от нападения «летучки», «кобылки», «шпаны», как прозвано здесь ссыльное население, шляющееся по Лене целое лето. Подле Киренска опять найден торговый паузок с убитым хозяином. Паузок причален к берегу и заперт на замок. Товары, по-видимому, все целы, даже в кассе оказались небольшие деньги. Преступление еще не выяснено.

В преследовании преступников у нас замечательна одна особенность. Пожалуй, можно подвести ее и под общее правило: не пойман – не вор.

Когда, например, из почтовой конторы у нас пропало 50 тысяч рублей, то преступниками оказались известный «королек», известный «цыган» и пр.

Многие из воров известны как воры еще до совершения преступления, но приходится ждать фактических доказательств.

Пойман вор – и все говорят: да это известный Егорка, известный Лачарка. По закону, конечно, нельзя быть уверенным, что человек, совершающий девять краж, непременно пойдет и на десятую, а народная молва судит по-своему.

Утонченность и деликатность в кражах и разбоях тоже непривычны нашему глазу. Наш заседатель усердно высылает из Витима всю подозрительную «шпанку», но и он положительно стает в тупик, когда шпанка в складчину, рублей за 600, выдвигает из своей среды такого видного, осанистого, подмундиренного господина, что хоть под козырек ему делай.

И господин этот подведет такие аллюры, что высылка подозрительных личностей приостанавливается. Потом уже хватишься, что это-то и был первый вор, да поздно – он успел удрать в Киренск или куда-нибудь на Илим, в какую-нибудь Пагадаевку, и там обделывает делишки. Поймать такого жулика трудно. Нужно время, чтобы его раскусить. А он перелетывает быстрее времени. Полиция в этом случае почти бессильна. Туманы да таежные берега Лены и Витима скроют десятки и сотни «летучки». Недавно какой-то молдаванин наводил страх на целый Киренск, совершая убийства среди бела дня, нападая на магазины. Он долго ускользал от преследования и даже порывался было попасть в Витим, да, опасаясь поимки, бежал на Ангару и здесь уже пойман. А попади он только на Витим – и концы в воду.

Летом у нас нельзя разобрать, кто такой, откуда взялся и что здесь делает. Приплывает икс на паузке, предъявляет паспорт, сидит на берегу смирно, показывает дрессированных блох. На будущий год он снова является. Проделывает ту же штуку, заводит знакомства и понемногу превращается в местного гражданина, а определенными занятиями его все остаются блохи…»

Восточное обозрение, 1894

Нет на свете двух людей, чья жизнь текла бы по одному сценарию. Да если и попадают разные люди в похожие ситуации, то ведут себя по-разному. Кто-то свято верит в предначертанность судьбы и плывет себе по течению, не особо задумываясь о ее превратностях. А встретившись с ними, что называется, лоб в лоб, принимает безропотно, сдается без борьбы, мол, так тому и быть, а чему быть – того не миновать. Другой человек всегда рассчитывает только на собственное мнение, отказывается от любых советов. Такой, нередко и во вред себе, совершает поступки только из чувства противоречия. Третий будет во всем хорош, разумен, тверд во взглядах, привык отвечать за каждое свое слово, а рассудок не теряет ни при каких обстоятельствах… Впрочем, сколько на свете людей, столько и характеров, столько и жизненных историй. Да и жизнь на месте не стоит, все меняется: был бедный – стал богатый, был счастливым – окунулся вдруг в несчастья, сегодня имел – завтра потерял, а послезавтра нашел.

Интересно, что все мы знаем: правда где-то посередине. Но отчего же человека всегда тянет к крайностям? Счастливы люди, которых от крайностей отвращает вера. Счастливы те, которые обладают набором славных качеств: умением слушать и наставлять, талантом проецировать добрые помыслы. Отчего-то эти качества так мало ценились в миру. Возможно, потому что большинство не видело в том сиюминутной выгоды.

Большинство уважает за силу и смелость, любит за подвиги, смущает славой, богатствами и поклонением. А вот полюбить тебя за то, что ты просто есть, могут редкие люди, по пальцам пересчитать.

Чтобы добиться всеобщей любви или уважения, нужно показать, на что ты способен, привлечь внимание, затем доказать, что твои достижения не случайны, что ты и есть тот самый, который достоин уважения и любви. И так всю жизнь – движение, борение, приобретение.

Иногда в полной тишине, при отсутствии суеты и долгов, вдруг оглядываешься назад и видишь колею пройденного пути. И вдруг неожиданно понимаешь, что с этой минуты ты не боишься и веришь в будущее. Возникает какая-то легкость, все, прежде непонятное и недоступное, становится ближе и яснее, встает на свои места. Ах, кабы именно с этого начинать свою жизнь! Ну а до тех пор, пока не посетит нас счастливое озарение, что творим – не ведаем, что говорим – не слышим.

Все по краю, все ближе к нему, все дальше от середины…

***

Пока наши путешественники отдыхали, недалеко от Кежмы на пустынный берег высадились несколько человек. Они приплыли на большой лодке.

Если бы сторонний наблюдатель оценивал ту осторожность и внимательность, с какими они осматривали берег и его окрестности, если бы слышал негромкий разговор, состоящий из острых коротких реплик, если бы видел их повадки, то непременно бы сделал несколько прелюбопытнейших выводов. Во-первых, что они неспроста высадились именно здесь, на пустынном ангарском берегу, вдали от людей и жилья. Во-вторых, что человек с черной бородой хромает, имея ранение в ногу; при этом он опирается на трость, набалдашник которой своим блеском и желтизной напоминает золото. Чувствовалось, что бородач был в этой компании главным. В-третьих, что высадились эти люди на берег налегке – ни сетей, ни охотничьей амуниции при них не было. Пара нехитрых удочек да бредень – вот и все хозяйство, а значит, высадились не для промысла. Для чего же тогда?

Пока остальные на скорую руку обустраивали стоянку на берегу, бородач, опираясь на свою трость, обошел место лагеря, дошел до прибрежного лесочка, осмотрел его. Вернувшись, забрался на корму лодки и так просидел до ужина. Когда над жарко пылающим костром появились котелок и тренога с чайником, он сошел на берег.

Какой-нибудь путешественник, услышав разговор у костра, подумал бы, что эти люди странно ведут свою беседу. Частенько из их уст слетали грубые, вульгарные слова, окрики. А вот если бы слушал их житель ленских или витимских берегов, человек из Киренска или Бодайбо, то без всякого труда опознал бы ту самую «летучку-кобылку», от которой так страдал местный люд.

Бородача звали Барбудой. Так могли звать капитана пиратской яхты где-нибудь в Индийском океане, героя романа Жюля Верна или Майн Рида. Экзотическая бесшабашная кличка не вязалась с тяжелой судьбой этого человека, которая вызывала сочувствие даже у подельников Барбуды, ибо в детстве лишился материнской ласки и заботы, бродяжничал, подростком работал в служках и бывал бит до полусмерти, кочевал по разным хозяевам в поисках сносного места.

Жизнь Барбуды в последние годы представляла последовательную и вполне закономерную цепь событий: он грабил, его ловили, сажали в тюрьму, из которой он бежал самым немыслимым образом, снова грабил… Этот замкнутый круг привел к тому, что в определенных кругах Барбуда стал личностью известной и, можно сказать, легендарной.

Среди тех, кто высадился на берегу, был смуглый черноволосый человек. Если бы увидел его Степан Катаев, то непременно узнал бы в нем того самого юркого, верткого драчуна с острова.

Быстро добыть из реки рыбу, выследить зверя, поставить шалаш, в момент развести огонь мог Дженкоуль, рожденный в лесном племени, среди людей, для которых тайга – часть их сердца.

Напротив Дженкоуля у костра сидел еще один знакомый Степану человек – здоровяк Никола, с которым дрался на острове маленький тунгус. С Николой главным образом и общался Барбуда.

После ужина, когда все легли спать, эти двое задержались у тлеющих углей для секретного разговора.

– Надобно в саму экспедицию Катаева попасть, ох как надо, Никола!

– Ума не приложу, Барбуда, как изловчиться. Положим, наш тунгус им по-всякому подойдет. А своего-то проводника они куда денут? Второй им совсем без надобности.

– От катаевского проводника избавиться надо, только тихо, без шума и греха. Подкупи проводника, напугай. На край, маленько обними.

Барбуда даже хрюкнул от удовольствия, представив объятия Николы.

– Денег дай ему. Думаю, деньгами все решится. Если надо, много дай. Пусть только сам исчезнет. Где Катаев найдет нового проводника, да так скоро? Из местных вряд ли – скоро сезон охоты и боя красной рыбы. В эту пору никто не захочет от артели отбиться. Так что твой Дженкоуль объявится в самый раз. Очень нам нужны глаза и уши в экспедиции Катаева.

Как только найдет он Золотую Землю – нам сразу доложит. Дальше мои люди начнут участки столбить, будут наготове. Семен Черный приказал в этот раз все сделать без пальбы и разборок. Совсем атаман, прости Господи, помешался. Твердит одно по одному: хочу, чтобы с этим делом все было по закону, чтобы не докопались, чтобы комар носу не подточил. В купцы, что ль, собрался?

– Вам, атаманам, виднее. Наше дело – исполнять. Хотя, конечно, Барбуда, желание странное. Уж больно это не похоже на Семена…

– Что у Семена в голове – он один знает… Но ты в точку попал: твое дело – исполнять. А тунгус твой случаем не кинет нас?

– Я его в свое время почти что спас. Так что за ним должок. А лесные люди шибко совестливые. Слышь, Барбуда, я о тебе много чего слышал. Имя у тебя чудное какое, не здешнее. Откуда такое?

Барбуда хмыкнул.

– Любопытство не порок, а метод познания, как говаривал один мой сокамерник по пересылке. Башковитый был человек, адвокат. На подлоге попался… А имечко-то прилепилось, это точно. Давняя история. Но если интересно, слушай.

Родился я на Витиме, на Тихо-Задонском прииске. Видишь, выходит, прямо на Золотой Земле. Про отца ничего не знаю, мамка не говорила и не вспоминала. Таких, как я, по приискам много было. Сезонные свадьбы игрались быстренько, а как наступала осень и начинали разъезжаться старатели и рабочие, так эти приисковые семьи рушились. И так повторялось каждый сезон.

Мать моя родом из Семипалатинска, из старой русской пограничной крепости, что стоит за Барнаулом и Бийском в казахской степи. Она тоже сирота, одна-одинешенька, как перекати-поле мыкалась по людям. Кому стирала, кому готовила, у кого с ребенком нянчилась… Все мать умела, все могла. А как подросла и выросла, открылась в ней красавица-раскрасавица.

В Семипалатинске все больше военные стоят. И вот приглянулась она одному солдатику. Он как раз службу заканчивал. Порешили жить вместе.

Солдатик-то хоть и немолод был, но, мать рассказывала, силушку имел большую. А еще гармонист отменный да певец необыкновенный. На всякий праздник штабс-капитан его к гостям выводил на показ. Он без нот, по слуху итальянские арии так пел, что аплодисменты срывал.

Мать моя для него даже не жена была, а дите любимое. Уж он за ней заботиться старался, пылинки сдувал. Как служба закончилась, решили они податься куда глаза глядят, чего им терять-то было. А глаза глядели в Сибирь. Тут же земли свободной навалом, определяйся в переселенцы и двигай. Говорили, что выделяют непаханую землю, пособие, а то еще и скотину дадут и хлеб семенной на первый сезон. А им-то что, за душой ничегошеньки. Все одно, где новую жизнь начинать. В Сибирь так в Сибирь… Сколько они добирались до места, не знаю, а только в дороге стал солдатик хворать. Может, климат ему во вред пошел, может, какая хворь прицепилась. Ну и помер он где-то у Тулуна – они там ждали, пока пересыльная партия составится, должны были за Байкал идти.

А как солдатика не стало, матери одной на кой в переселенцы определяться? Тут как раз на прииски набор случился. Вот туда она и подалась. Поехала до Качуга, дальше до Витима и Бодайбо и наконец попала на Тихоно-Задонский прииск, в хорошую семью прислугой. Хозяин семьи, инженер приисковый, звал ее помощницей, а она и была помощницей. Жене этого инженера климат ленский не сильно на пользу шел, чуть что – вся в простуде. А маменька-то молодая, сильная, да и жизнь закалила, ей все было нипочем. Так что практически весь дом на ней и держался.

И как бы судьба ее дальше сложилась, неизвестно, но появился на прииске молодой инженер-изыскатель. Он все больше по приискам ездил, все измерял что-то, оценивал, где лучше железную дорогу вести. В те годы в бодайбинской тайге уже бегали по узкоколейке паровозики, людей и грузы до приисков возили. И вот решили ее дальше строить. В свободное время изыскатель этот у нашего инженера в гостях пропадал. Чего там еще на прииске-то делать в свободное время? Только гости, картишки, кабак. А у инженера рояль был, в доме живые картинки показывали. Интересно.

Изыскатель этот, в гостях бывая, мать и заприметил. И случился у них роман. Потом инженерик отправился в Якутск, да и сгинул. Был и нету. Время пришло – я на свет, значит, появился. Маменька продолжала у здешнего инженера работать. Я рос без отца. И до поры до времени думал, что маменькин хозяин и есть отец. Тянулся к нему, обижался, когда он со своими детьми играл, а мне только безделушку какую-нибудь подсовывал. Но когда удавалось, забирался к нему на колени или на диван, где он отдыхал после работы, и тихонечко уговаривал его: побуду, побуду. Хозяин то ли в шутку, то ли в рифму, гладя свою бороду, поддакивал: «Барбуду, барбуду». Вот так и приклеилось – Барбуда.

– Чудно, чудно слышать такое.

– Да ты погоди, послушай, что в итоге сделалось.

Однажды и матери не стало. Было мне уже лет пятнадцать. У инженера и жить не оставляли, хотя, правду скажу, в память о матери и не гнали тоже. За столько-то лет хоть и не свой, но и не чужой вроде… В общем, подался я с артельщиками в Бодайбо. Это главный город всех золотоискателей, сплошь склады да конторы. То в трактире на побегушках был, то в лавке купеческой, то в портовых грузчиках. А потом совсем уж сдуру в бурлаки записался, лодки вверх по Лене таскал с грузами да пассажирами, почту против течения поднимал. Маменька моя вниз по реке спускалась, а я, значит, в обратную сторону… И вот однажды тащили мы лодку с шибко умным пассажиром. То ли геолог был, то ли еще кто. Его по-разному кликали: то господин геолог, то господин археолог. И вот он однажды услышал, как меня товарищи кличут – Барбуда, Барбуда, долго удивлялся и говорит, показывая на мою бороду: «Барбуда – это ведь значит бородатый». Получается, сам того не зная, я бороду отпустил, а она на каком-то заморском языке барбудой зовется. Чудно.

– Вот и я говорю: чудно, Барбуда.

– Ладно, давай отдыхать. Начнем завтра дела-делишки составлять. Поглядим, куда нас вывезет.

Золотая земля

Историческое отступление, составленное автором, из которого читатель узнает о «горной свободе», необыкновенных зернах комиссара Бейтона, Золотой Земле, знаменитых Ленских приисках

Тихо и размеренно жила сибирская тайга до тех самых пор, пока не открыли в Сибири золото. Указом 1719 года Петр I объявил «горную свободу». Теперь драгоценные металлы и редкие руды дозволялось промышлять всем желающим. Злато, серебро, медь искали повсюду, и в том числе на Ангаре, Илиме, Витиме, Лене. Благородные металлы всегда рождают легенды, предания. Порой страшные, порой фантастические. Уж где-где, а здесь, в таежной глуши на краю империи, подобных рассказов хватало. Вот легенда.

Когда земля была молода, необычайно сильные лучи солнца упали в тайгу, прошили земную твердь и не смогли выйти на поверхность. Образовался в земле солнечный запас, и родился в глинах металл, желтый, как солнце, – золото. И легло оно где самородком, а где россыпью… А дальше история, реальные факты.

Итак, служил в Иркутской провинции чиновник Бейтон – балаганский комиссар. Молва до самой столицы донесла россказни: будто узнал этот царский слуга, что у одного родового шулюнги хранятся 11 зерен, найденных в 1800 году в… птичьем зобу – в подстреленных тетеревах. По виду – медные, а ну как благородный металл! Да и со знаменитым купцом Трапезниковым, золотопромышленником, похожая история приключилась. Константин Трапезников прикатил в Жигалово меха скупать на ярмарку. И в руках у одного эвенка увидел самородок. Уговорил того открыть место находки и проводить туда. В 1843 году приказчик Трапезникова заложил Вознесенский прииск в долине реки Хомолхо, притока Жуи.

В 1865 году по инициативе ВСОРГО Восточно-Сибирского отдела Русского географического общества для исследования долины реки Витим был командирован поручик корпуса горный инженер Лопатин. Лопатину поручалось сделать топографическую и геологическую съемку. Здесь же путешествовали инженер Таскин, князь Кропоткин, политический ссыльный Серошевский, известный в Иркутске общественный деятель, чиновник Я. Прейн и, наконец, выдающийся геолог, писатель и путешественник В. А. Обручев.

Кропоткин называл эту сибирскую землю Олекминско-Витимской горной страной. А вот Зюсс, геолог с мировым именем, считал Олекминско-Витимскую золотоносную область самой северной частью «древнего темени Азии». В конце 90-х годов XIX века специально для изучения золотоносных мест была создана Ленская геологическая партия.

Очень скоро выяснилось, что климат здесь суровый. Морозы бывают в каждом месяце, даже летом. Первый снег выпадал в сентябре, а случалось, в мае и июне. В многочисленных описаниях указывалось, что Олекминско-Витимская система представляет собой множество сопкообразных гор, частью каменистых, частью покрытых тундрою или незначительным хвойным лесом, которые «то повышаясь, то понижаясь, образуют своим соединением цепи, идущие по всем возможным направлениям. В ложбинах между этими цепями гор текут ручьи и речки, в руслах которых лежат прииски».

Две маленькие точки на карте – два первых прииска – Спасский и Вознесенский, которые «золотознатцы» сибирского купца Трапезникова и чиновника Репинского застолбили. Земли под них были куплены у кочевавших здесь якутов по 25 рублей серебром, а утверждал прииски не кто иной, как сам генерал-губернатор Восточной Сибири Муравьев, будущий граф Муравьев-Амурский. Так «государевы» пустопорожние земли в верховьях реки Хомолхо стали известны далеко за пределами Сибири.

Первоначально по закону 1838 года золотопромышленным делом разрешалось заниматься только дворянам, потомственным почетным гражданам и купцам первой и второй гильдий. Последние две группы и составляли, главным образом, владельцев приисков Витимо-Олекминской системы. Впоследствии сословные «ограничения» на золотодобычу были отменены, но огромное число формальных ограничений осталось.

Необитаемая тайга наполнилась чужеродным людом. Вот как описывает сцену в тайге И. П. Шарапов: «На участок прииска Казенного по реке Ваче, объявленного свободным от заявок со 2 ноября 1897 года, к назначенному сроку явилось одновременно две партии открывателей: партия маркшейдера Вернера, действовавшего в пользу Ленского товарищества, и партия Гайдукова, действовавшего по договоренности от жены своей Евдокии Гайдуковой. В 12 часов ночи, а ничуть не раньше, открыватели имели право поставить разведочные столбы. Вернер и Гайдуков каждый на своем месте стояли с часами в руках. Ровно в 12 часов грянул выстрел. Это был сигнал Вернера своим рабочим. Рабочие быстро начали копать ямы для столбов. Столбы были приготовлены заранее.

Закопав столбы, рабочие Вернера побежали к группе Гайдукова драться, чтобы помешать ей застолбить участок. Началась перестрелка, но гайдуковцы все же поставили свои столбы. Затем стали копать разведочные шурфы, после чего приискатели имели право сменить разведочные столбы на заявочные. Разведка была, конечно, простой формальностью. В ту же ночь помчались два гонца к окружному инженеру для регистрации заявок на якобы разведанные участки. Вперед примчался гайдуковец, но Ленское товарищество не захотело так легко уступить участок и подало в суд. Дело тянулось долго. В конце концов Ленское товарищество заполучило этот участок, дав изрядную сумму отступного Гайдуковой Евдокии».

Золотая лихорадка охватила всю Витимо-Олекминскую горную страну. Один за другим открывались здесь прииски, вокруг них росли поселки. А разведочные партии сибирских промышленников находили все новые и новые россыпи. Лена и Витим и впрямь становились золотыми.

5 июня 1864 года в Иркутске почетные граждане, купцы первой гильдии Павел Баснин и Петр Катышевцев организовали фирму «Ленское золотопромышленное товарищество» – будущее могущественное Лензолото. Прибрежно-Витимская компания была создана в 1864 году известными иркутскими купцами Базановым, Сибиряковым, Немчиновым, Трапезниковым. Она объединила четыре прииска. А через год приисков насчитывалось уже 30. После смерти Трапезникова в 1883 году компаньоны создали «Компанию промышленности в разных местах Сибири». Малопатомское товарищество возникло в 1867 году, на основе бывшей Прибрежно-Ленской компании иркутских купцов. В 1872 году образовалась Бодайбинская компания.

Помните удачливого и всесильного Прохора Громова, литературного героя романа В. Шишкова «Угрюм-река»? В истории Лены был золотопромышленник, однофамилец литературного героя. За несколько лет он сколотил состояние чуть меньше двух миллионов рублей. И по здешним меркам считался мелким дельцом.

Крупным промышленником был, например, К. П. Трапезников. Среди владельцев приисков числились многие иркутские купцы: Базанов, Немчинов, Похолков, Котельников, Плетюхин. Все фамилии знаменитые, хорошо известные в иркутской, сибирской, да и российской истории.

Долгое время на бодайбинских землях первой фигурой считался Михаил Сибиряков, дети которого, унаследовав огромные капиталы, прославились на ниве науки, просвещения, благотворительности. Это они будут расчищать реки от порогов, финансировать крупные научно-исследовательские экспедиции, одна из которых – Якутская (еще ее называли Сибиряковской) – войдет в историю отечественной науки. Иннокентий Сибиряков удивлял Россию даже и после смерти, которая настигла его на Афоне, где он жил будучи постриженным в монахи. Он завещал рабочим своих приисков около полумиллиона рублей.

Брат Иннокентия, Александр Сибиряков, станет неутомимым исследователем полярных стран, его именем назовут первый советский ледокол.

В 1863 году разведочная партия Ивана Новицкого обнаружила золото в системе реки Бодайбо. В истории Золотой Лены наступало новое время – эпоха «ближней тайги».

О самом приказчике Иване Новицком, оказавшемся здесь по воле купца Сибирякова, известно совсем немного. Разве только то, что среди приискательского люда слыл он человеком удачливым и дальновидным.

Вот и на этот раз не ошибся. Как только золото было найдено в бассейне реки Бодайбо, разведчики по приказу Новицкого сразу же застолбили участок в 60 километрах от будущих приисков.

20 июня 1864 года на территории, получившей официальное название «Бодайбинская резиденция», был отведен Стефано-Афанасьевский прииск. Эту дату считают временем основания будущего города Бодайбо.

Более чем 19 участков открыли здесь золотопромышленники. И хотя заявители во всех документах пунктуально отписывали, что «произвели разведку и нашли благоприятные знаки золота, спущенные затем обратно в шурфы», золота на землях, где возник город Бодайбо, не было. Фиктивные отписки делались только для того, чтобы избежать хлопот в казенной Иркутской золотосплавочной лаборатории.

В чем же секрет? Неужели расчетливые, дальновидные купцы и промышленники кидали деньги на ветер? Конечно же нет. Оценив местоположение открытой Иваном Новицким и его людьми земли, золотопромышленники решили устроить тут перевалочный пункт, складскую базу для дальнейшего освоения привитимской тайги.

По российскому законодательству, единственной формой землевладения в приисковом районе было занятие площадей под прииски. Но возведение строений на пустопорожних землях запрещалось. Так возникла идея с «фиктивными» промыслами. Наибольшую ценность представляли участки близ самого берега Витима, где помещались склады. Когда эта линия оказалась занятой, отводы земли стали производить выше – во второй линии.

Складское хозяйство занимало значительную площадь. На случай если возникнет пожар, между строениями оставляли большое пространство. Свободные места между складами, пустующие отводы постепенно заселялись пришлым людом, так или иначе связанным с золотым промыслом. При этом, как и прежде, земля оставалась собственностью золотопромышленников, и Бодайбинская резиденция оправдывала свое название.

К моменту получения статуса города в начале ХХ века Бодайбинская резиденция состояла более чем из 20 смежных приисковых отводов, занимающих свыше 800 десятин земли.

Глава девятая

Пропажа

А сейчас самое время поговорить о превратностях, но не судьбы, а истории. Если вы помните, мы оставили наших друзей в добром расположении духа в гостеприимном доме сельского старосты старинного сибирского села Кежмы. Путешественникам было хорошо, они отдыхали, общались, делились идеями и планами.

Тем временем за тысячи и тысячи верст от Кежмы в правительственных, а также в деловых кругах обеих столиц шли сложные переговоры, которые должны были иметь и экономический, и политический результаты. Одной из важных фигур в переговорах был иркутский купец, промышленник и исследователь А. М. Сибиряков.

Он и сам пытался осваивать ангарские пороги, доказывал возможность использования на сибирских реках крупных судов. Водные пути нужны были поднимающейся сибирской промышленности для перевозки машин, ввоза и вывоза сырья, готовой продукции.

Но водные пути Сибири очень интересовали также и европейские державы, которые рвались не только на север, но и на восток, в Монголию и Китай. В 1880 году Виггинс вел караван уже из шести судов, набитых товарами. Но только в 1887 году он, наконец, достиг цели и пробился на судах к Енисейску.

На фоне этого успеха английский посланник в Петербурге Роберт Мориер выхлопотал у царского правительства освобождение от пошлин для английских предпринимателей. Дальше больше, и вот уже английская компания «Феникс» становится обладателем пятилетней концессии на беспошлинный ввоз товаров.

Русское торговое сообщество заволновалось.

Наконец-то наши предприниматели поняли, что к чему. Пожалуй, самым сложным препятствием для Мориера был параграф закона, который разрешал речное судоходство кораблям только под русским флагом. Посланник был хитер и выторговал условие, что английские корабли покинут пределы страны в тот же день, когда сибирские купцы пустят свои суда.

Скоро Северное телеграфное агентство сообщило, что в Нижегородский ярмарочный комитет поступило заявление, в котором представители «торгово-промышленной деятельности различных областей империи» говорили о «наиболее важных и настоятельных нуждах и потребностях русской промышленности и торговли». Купцы требовали пересмотреть таможенные тарифы. На свет появился прелюбопытный образчик русского экономического протекционизма.

Надо ли говорить, какое значение в таких обстоятельствах приобретала экспедиция Катаева. Ведь она предполагала дать сведения о возможностях выхода по Подкаменной Тунгуске в Енисей, в районы золотодобывающей промышленности, зоны активного внедрения иностранного капитала… Итак, наши путешественники готовились к отплытию. Но за два дня до отплытия пропал проводник, нанятый Катаевым в Енисейске. Эта новость быстро облетела Кежмы. Человек пропал! Начались пересуды: с хозяином не поладил, жалованье ему занизили, а может, придирчив больно и строг без меры; в тайгу с охотничьей артелью подался, нынче сезон обещает быть удачным; старатели сманили или просто сбежал, получив деньги наперед или убоявшись дальнего пути…

Вариантов было много. А на пристани торговки, крестясь «Помяни мя Господи, егда приидиши и во царствие Твое», чуть не плача при этом, словно пропал их ближайший родственник, рассказывали, что загублена горемычная душа страшным убивцем, беглым каторжником, который скрывается в здешних тайгах. Многие верили, в суетном-то мире – жизнь копейка… А некоторые поговаривали, что сгинул болезный на чертовом кладбище, мимо которого местные гоняли скот.

Сам Катаев терялся в догадках. А время шло, время торопило. Теперь каждая задержка – делу во вред. К тому дню, как белыми птицами полетит снежура, надо было пройти большую часть пути, ведь впереди еще трудная зимовка, дорога неизвестная, нехоженая… И ждать нельзя, и уходить без проводника тоже нельзя.

Катаев начал искать нового проводника. Приходили к нему разные люди, рассказывали, кто такие, зачем и почему пришли. Одному жизнь на месте опостылела, другому подзаработать хотелось, третий с женкой сварливой поругался – довела, хоть в прорубь кидайся; отсутствием своим думал бабу проучить. И хотя охочих было много, выбора Катаев так и не сделал.

Как-то вечером зашел он в трактир, чтобы увидеть Трифона Лютого, который приглашал слушать комедиантов, а заодно уладить дела.

Жили в приангарской деревне просто, но степенно, строго соблюдая хозяйственный календарь, который предки составляли из года в год. Потому славились Кежмы как село богатое, с крепкими, зажиточными дворами. Тайга кормила и давала достаток исправно. В кабаке напиваться с такой-то жизни не тянуло. Было несколько питух, да и те чужаки-неудачники пришлые старатели. К тому же у Трифона порядки свои, заведенные раз и навсегда. В долг не отпускал, и чтоб до чертиков – ни-ни, дабы не случилась пьяная драка, а там и дурная стрельба или поножовщина. Вот и прозвал заезжий люд, бродяги и приискатели трактирщика Лютым.

Трифон Лютый внешность к своему прозвищу имел неподходящую. Маленький, с жиденькой бороденкой, гладко причесанными на пробор волосами, с живыми веселыми глазами и семенящей походкой он мало походил на лютого и вообще на сколько-нибудь злого человека. Трифон не походил и на строгого хозяина, более всего смахивая на звонаря или шустрого приказчика из галантерейного магазина.

Оборотистый хозяин, Трифон Лютый как-то дал бесплатный постой бродячим музыкантам. С тех пор они появлялись в селе каждый год. Оркестр этот состоял из гармониста, цимбалиста и бубниста. Под этот странный ансамбль пела куплеты, а иногда и танцевала дочка старика-гармониста… Бродячие музыканты называли свои выступления комедиями. На эту комедию и шел посмотреть Катаев. А с ним и вся наша честная компания.

По случаю очередных «гастролей» народу в трактире ожидалось много. За четвертак посетитель получал сидячее место за широким столом, за пятиалтынный глазел стоя.

Один из столов заняли Фрэнк, Элен, Вадим Петрович, Катаев и Сидоров. Пока подавали есть-пить, трактир постепенно наполнялся зрителями, становилось шумно.

Наконец на импровизированной сцене – на специальном помосте, который сколотил Трифон Лютый, – появились музыканты. Начал представление бубнист. Он ловко отстукивал пальцами обеих рук по туго натянутой коже, чуть подкидывая инструмент, рассыпая мелкую дробь, прерывая ее глухими резкими ударами о колено, о локоть, о плечо. А войдя в раж, стал вытворять такие фокусы, что зрители в восторге охнули. И где-то в самом конце залы кто-то не удержался и стал притопывать в такт. Потом вступал гармонист. Он играл, не поднимая головы, чуть встряхиваясь всем телом, как воробей в пыли, в такт музыке. И ему, кажется, безразличны были и сама мелодия, и вся эта публика, и даже то, сколько заплатит Лютый. Самым живым в нем казались пальцы, молниеносно летающие по черно-белым кнопочкам.

Цимбалист наигрывал мотив, притопывая ногой в такт. Из артистов он был самым молодым. Вот ему-то было интересно все. Играя, он с любопытством смотрел по сторонам, подолгу, впрочем, задерживая взгляд на хорошеньком личике дочери гармониста, которая примостилась на краю импровизированной сцены в ожидании своего номера. И когда взгляды их словно случайно встречались, цимбалист, как неопытный еще музыкант, от волнения сбивался с ритма, терял свою партию и, краснея, «нагонял» товарищей.

Но его музыкальных ошибок не замечал никто, кроме партнеров и девушки. Зала бурно аплодировала после каждого номера. Выкриками и посвистами выражала свой восторг и воодушевление. Действительно, нечасто в тайге можно было услышать такой замечательный концерт.

После нескольких номеров бубнист объявил куплеты. Солистка, дочь старика, совсем еще девочка, была хороша собой. Ее белоснежное личико сияло так, словно перед ней блистательная публика столичного театра, а не таежный и деревенский люд. Большие черные глаза без страха смотрели в зал, вздернутый носик придавал ей особое детское очарование, и, еще не начав выступление, она уже расположила к себе всех, кто был в трактире. Вот брякнул очередной аккорд, громыхнул бубен, старик растянул мехи – и она выпорхнула на сцену под одобрительный гул толпы. Тонким, совсем детским голоском запела куплеты:

– Как исправник с ревизором

По тайге пойдут дозором,

Ну, тогда держись

Иной спьяну, иной сдуру

Так тебе отлудят шкуру,

Что только держись.

Щи хлебали с тухлым мясом,

Запивали жидким квасом,

Мутною водой.

А бывало, хлеба корка

Станет в горле, как касторка,

Ничем не пропихнешь…

Знакомая тема вызвала шум. И зрители, заглушая певицу и оркестр, стали подбадривать музыкантов и солистку, входя в то состояние, которое наступает тогда, когда, как это пишут в рецензиях, «затронуты струны души».

– Ревизор, сволочь, знамо дело.

– Поостерегись. Донесут!

– А нехай донесут. У меня брать нечего, кроме порток.

– Одно слово, ободрали до ниточки, дохнуть немочно. И все Бога да государя поминают, паскудники.

– Знамо дело, ворье!

– Давай, девка! Язви их в душу мать!

Приободренная певица взглянула на отца. Тот утвердительно кивнул, и она запела еще более крамольную куплету.

– Скажи-ка, дядя, ведь недаром

Иркутск, попорченный пожаром

Слывет столицей-уголком.

В нем заправилы городские

Творят порой дела такие,

Каких, пожалуй, и в России

Нет в городе любом.

Трифон Лютый мало вслушивался в слова. Он был доволен собой. «Комедианты» оказались настоящей находкой. В трактире нет свободного местечка. Слух пойдет, так из соседних деревень прибегут. Потом из тайги потянется приисковый люд, и дела его, Трифона Лютого, пойдут еще лучше. Трифон даже икнул от удовольствия и сам был готов пуститься в пляс.

…После представления, приметив Катаева, Лютый, расплывшись в улыбке, выскочил из-за стойки и мелко засеменил к гостю.

– Николай Миронович, доброго здравия. Вот, в приметы не верю, а ведь точно: собака перед домом валялась, уголь из печки выпал – к гостям дорогим. Все, знаете ли, в суете, трудах и заботах.

Вот комедиянты пожаловали. Интересный, скажу вам, народец. Шатаются по тайге, песни поют, народ потешают. А народу надо время от времени потешаться, дабы не копить в себе вредные чувства. Да…

Лютый присел за стол к путешественникам. Музыканты, отыграв концерт, удалились, и в трактире пошло обычное веселье.

– Надо быть, Николай Миронович, за день-то умотались? И я вот устал. Всяк подлец-мерзавец подтибрить норовит. Мыслят, что коли трактир, то создан он исключительно для всяких пакостей. Нонче работника нанял дров запасти и кое-что еще по хозяйству сделать. Он мне: «Пятитку пожалуйте». Подлец-мерзавец, – жаловался Лютый. – Пришлось дать. Куды деваться… А ты, Николай Миронович, слыхал я, остался без проводника. Это плохо, конечно. Толкаются тут у меня двое: один тунгус, второй, приятель его, силищи необыкновенной – пятаки пальцами гнет. Так вот, они будто в те же места, что и ты, пробираются. Может, потолкуешь? Тунгус за проводника сойдет, а другого к делу приспособишь, силища в тайге завсегда пригодится.

– Скажи мне, Трифон, от доброго сердца помогаешь или корысть имеешь?

– Стало быть, в этот конкретный раз – от сердца, Николай Миронович. А что корысти касается, так ты сам посуди: не все ли тебе равно, у кого муку, соль да сахар в путь купить. Поладим. Ты уступишь – я в долгу не останусь.

– Провиант для экспедиции уже закуплен, больше того мне ни к чему.

– А я не про сейчас. Про потом. Чай, за раз всю работу не переделаешь. Да и за тобой не зверь, а человек след в след ходить начнет. Дело ты, говорят, большое замысливаешь, на годы.

Катаев молча кивнул головой. Лютый приободрился.

– Тогда, Николай Миронович, чего откладывать в долгий ящик? Сейчас и переговорите.

Трактирщик провел его в укромный уголок заведения, отгороженный от общей залы бревенчатой стенкой. Здесь хозяин предусмотрительно накрыл стол. Трифон Лютый постарался. Была вареная картоха, рыба недавнего посола, свежеиспеченный хлеб. Сало тонкими ломтиками с чесноком и тмином блестело горкой, играла чешуйками льда мороженая брусника.

– Не побрезгуйте, Николай Миронович.

– Прикажи подать косушку, – попросил Катаев трактирщика.

– Чудно, сколько знакомы, никогда ты не заказывал вина и водки.

– А сейчас надо. Неси.

Трифон обернулся быстро. Принес и выставил на стол зеленоватую бутыль с длинным узким горлышком.

– Кого видеть изволишь, Николай Миронович? Охотника или рабочего, а то сразу обоих?

– Проводника зови. Наперед с ним потолкую.

Эвенк вошел неслышной походкой, по русскому обычаю отвесил поклон Катаеву и Трифону и замер. Дженкоуль, а это был именно он, не мигая глядел на Катаева. Тот тоже присматривался, изучал тунгуса. Хороший проводник – половина успеха всей экспедиции. Проводник – твои уши, глаза и защита, советчик и дозорщик. Проводник, бывалый человек, знает в тайге каждую приметку, каждый шумок объяснить может. Ошибешься – горя не оберешься…

А следопыту в тайге хозяина хорошего выбрать – тоже задача немалая. Коли поверит тебе, коли советником сделает – помощь от следопыта в большом и малом. А как начнет за каждым шагом следить да проверять по мелочам, тогда не дорога, а одно мучение.

Тунгусу было, на взгляд Катаева, лет тридцать. Лицо загорелое, черные, как смоль, волосы сзади стянуты в тугую косицу. Одет был в легкую одежду. Поверх рубахи фуфайка без рукавов, которые носят в сибирских селах, летние онучи, в них заправлены шаровары, тоже русского кроя.

– Звать тебя как? – спросил Катаев, поднимаясь перед тунгусом.

– Дженкоуль.

– Меня Николай Миронович Катаев. Сядем, Дженкоуль, к столу.

– Спасибо, хозяин.

– Да какой я тебе хозяин. Ты, получается, Трифона гость. Слышал, что ты с приятелем на Подкаменную Тунгуску собрался, верно ли?

– Собрались, хозяин.

– Ну вот, опять заладил. Говори «Николай Миронович».

– Длинно, хозяин. Ладно, пусть будет Николай Миронович.

– А места на Подкаменной знакомы ли тебе?

– Конечно, хозяин! Дженкоуль там вырос, охотился, с купцами покруту делал.

– Складно по-русски говоришь, где ж так выучился?

– Э, хозяин Николай Миронович, длинный путь всему учит.

– Расскажи все-таки.

– Мала-мала на купца покричал. Обман мне был. Плохой человек купец Селифонтий. Сколько месяцев ходишь по тайге, соболя, медведя, белку, песца бьешь. Купцу Селифонтию: бери. А он припасов не дает, продуктов не дает. Только водка. Почему так? Из тайги вышел – покрута началась. Купец водки налил, со свиданьицем, говорит. Выпил. Еще налил, за встречу, говорит. Выпил. Потом за девку красивую, за ружье меткое… Проснулся когда – костра нет, шкур нет, денег тоже нет. Ничего нет. А невесту брать надо. Оленей заводить. Пришел к покрутчику Селифонтию. Что, говорю, делаешь! За встречу пили, невесту обещал сыскать, а поступил нехорошо, человека на снегу бросил. Купец, говорю, ты большой, а человек шибко худой. Он собак спустил. Дженкоуль от хозяина тайги так не бегал. Амикан добрее. Злой дух тогда в меня вошел, от обиды большой спалил я дом Селифонтия. А потом сам в участок приехал. В тайге Дженкоуля никто бы не нашел. Потом каторга была. Там и научился говорить.

– Сложная история, Дженкоуль. Выпей, разговор серьезный пошел.

– Нет, хозяин. Прости, Дженкоуль больше не пьет. Опять лес, опять костер, денег нет, зверя нет!

– Да неужто я на твоего Селифонтия похож?

– Не похож, а все одно, Дженкоуль больше не пьет. Только в тайгах чуть-мала – перед сном, чтоб теплее было.

Катаев внимательно посмотрел на Дженкоуля. И Попов, и Клеменц говорили, что лучше, чем тунгус, проводника на Подкаменную не найти. Взгляд Дженкоуля добрый, хорошего человека взгляд.

– Ты вот что, Дженкоуль, пойдешь со мной на Подкаменную?

– Конечно. Дженкоуль мечтает по родной земле. Только позови, буду хорошим проводником. Родные места снятся. Пора Дженкоулю домой.

– Хорошо. Считай, порешили. Будешь в экспедиции проводником. Работай честно, после экспедиции получишь премию в 500 рублей. Согласен?

– Спасибо, хозяин. Ты хороший человек, глаза у тебя теплые. У Селифонтия были, как металл в огне. Денег дашь – хорошо. Куплю оленей, собак, женюсь, однако…

За перегородку, где сидели Катаев, Трифон и Дженкоуль, ввалился бородатый мужик. Длинные руки, большая голова, короткие кривые ноги. За поясом большой, вложенный в самодельные ножны тесак.

– Извиняйте, конечно, однако ждал, сколь силы имел. Вижу, все тут у вас ладненько, – протянул он, глядя то на Катаева, то на тунгуса. – Уговорили, значит, эту тунгусскую тарантайку! Только дело у нас такое: без меня Дженкоуль никуда не пойдет. Так, тунгус?

– А ты не ершись, задира, – спокойно отрезал Катаев. —

Клятвы вашей не ведаю и пытать того не стану. Тут я решаю, кого в товарищи брать. Проводник мне очень нужен, но и ты, я вижу, помехой не будешь. Силушка имеется. Однако знать желаю, какой ветер тебя гонит в таежную глухомань? Дженкоуль, положим, в родные места идет. А ты?

– А вот моя байка. В ней и ответ. Зовут меня Никола. Познакомились мы с тунгусом на каторге. Поди, не умолчал о ней, выложил. По шальному делу я оступился, а потом уже пошло-поехало. Вечерами совсем невмоготу становилось, казалось, в шахту кинуться – лучше доли не сыскать. Тогда Дженкоуль сказки рассказывал. Откуда они к нему приходили – не ведаю. Чудные разговоры – ихние духи-идолы, шаманы. Но одна из них в душу-то мне сильно запала. Стал я допытываться у Дженкоуля, и вышло, что в сказке той правды больше, чем вымысла. Получалось, что есть на Подкаменной место, куда один из тунгусских родов золотишко припрятал. Род вымер, племя по стойбищам чужим разбрелось, а металл, выходит, остался. Много золота – не счесть, не унести одному. Зовется то место…

Никола замолчал на какое-то время и продолжил:

– Вот я и решил то место найти. Компаньон мне нужен. Тебе проводник да рабочий не помешают, а я точно обузой не стану. Договоримся – и половина золота твоя. Мне всего не вытащить из тайги. А ты, говорят, с совестью своей в ладах, не обманешь, не оступишься. Так что решай, господин хороший.

Катаев слушал историю Николы и его мучили сомнения. В странствиях рядом с ним были верные и надежные люди. Он не волновался, что в тяжелую минуту кто-то не выдержит испытаний.

Взять Николу? Душа как-то к нему не лежит. Прогнать? Но крепко, видать, в этой головушке бедовой засела мысль про золотишко тунгусского рода. Рано или поздно сколотит ватагу и двинет в тайгу напролом. Туго придется тогда лесным людям. А может, одумается в тайге? Может, узрит правду, что рассказы эти выдумка, да и оставит пустое дело, никому не успев причинить вреда? Катаев посмотрел на Дженкоуля. Тот, сидя в углу на корточках, невозмутимо покуривал трубочку. На лице его было полное безразличие к только что состоявшему разговору, и как Катаев ни старался, никак не мог разгадать его мысли.

Но чутье и опыт подсказывали: Дженкоуль человек надежный.

Молчание длилось довольно долго. Пока наконец Катаев не заговорил, решив дело.

– Не за личной выгодой иду на Подкаменную и потому рисковать не могу даже в самом малом. Без проводника дороги нет. Беру вас с собой. Сокровища тунгусов? Не верю. До золота ли лесному народу, который в постоянных заботах о каждом дне! Подумай, Никола. Рассказ твой больше на сказку и походит. Но уговор оставляю в силе: расчет получите сполна, по 500 рублей, по завершении экспедиции. Готовьтесь, скоро отплываем…

Первым ушел Катаев. Через какое-то время растворились в ночи Дженкоуль и Никола. Над Кежмами уже властвовала ночь. После праведных забот селяне давно спали в теплых домах. Тишина, мир и покой у добрых ангарских рыбаков, охотников. Тишина… и только вслед за Николой и Дженкоулем метнулась тень. От дома к дому.

От дерева к дереву неотступно следовала она за ними… Кому-то не спалось. Кто-то хотел знать больше, чем знал…

Александр Михайлович Сибиряков

Историческое отступление, из которого читатель узнает о сибирском купце и меценате, выдающемся русском путешественнике, исследователе северных морских путей, чьим именем назван первый российский ледокол

В иркутской истории есть два выдающихся мореплавателя, два открывателя, для которых главным делом жизни стало прокладывание новых морских путей. Это Григорий Шелихов и Александр Сибиряков. Именем Сибирякова назван ледокольный пароход арктического флота, который в 1932 году совершил первое сквозное плавание по Северному морскому пути, пройдя из Северного моря в Баренцево за одну навигацию. Как жаль, что первенец советского арктического флота не сохранился. В августе 1942 года, в том самом Карском море, для изучения которого столь много сделал купец Сибиряков, пароход «Александр Сибиряков» был потоплен во время неравного боя с гигантским крейсером фашистской Германии «Адмирал Шеер».

Александр Михайлович родился в Иркутске в 1849 году. Из рода иркутских Сибиряковых вышли иркутский городской голова, золотопромышленники, миссионеры и меценаты, путешественники и покорители северных морских путей, исследователи. На ниве науки, просвещения и благотворительности оставили Сибиряковы свой добрый след. Это они будут расчищать дороги, финансировать крупнейшие экспедиции, например известную Якутскую, которую исследователи часто называют Сибиряковской.

А. И. Сибиряков – удачливый купец, миллионщик, носил звание Почетного члена Томского университета – так профессура и студенты отметили его вклад в дело развития первого сибирского университета. Он передал 800 тысяч рублей на содержание народной школы Кладищевой в Иркутске, 50 тысяч – для выдачи премий за лучшее сочинение по истории Сибири, благодаря чему появилась и «Библиография Сибири» В. И. Межова, и многие другие книги. В дар Иркутской гимназии, где он получил первоначальное образование, Сибиряков преподносит работу скульптора Антокольского «Иван Грозный» и одну из картин Айвазовского, чтобы дети имели возможность «денно и нощно лицезреть шедевры мирового искусства». Он жертвует средства на приобретение для Иркутска пожарных машин, большого числа книг на иностранных языках. Почетный гражданин города, он немало порадел для него.

Когда в Тобольской губернии начался голод, Сибиряков вместе с Н. М. Ядринцевым организовывает сеть столовых для пострадавших. Неоднократно помогал издателям газет и даже предлагал организовать «карикатурный» журнал…

В 1893 году другой выдающийся общественный деятель Иркутска, городской голова Владимир Платонович Сукачев, вручая Александру Сибирякову свидетельство о почетном гражданстве на торжественном заседании Иркутской думы, говорил: «Александр Михайлович проявляет особую сердечную отзывчивость, как затратою личного почина и трудов своих, а равно и громадными материальными жертвами в делах поднятия народного образования и религиозно-нравственного чувства в народе, а также предприятиях, имеющих целью поднять и развить экономические силы на благо не только Иркутска, но и всего родного края – Сибири».

Но истинную славу снискал Сибиряков как полярный исследователь. Имена полярного путешественника Норденшельда и Сибирякова долгие годы будут неразделимы. Сибиряков не только финансировал исследования Норденшельда и поощрял его в столь необходимой для России деятельности – изучении северных морей, но и собирал по его просьбе сведения у местных жителей о ледовой обстановке. Когда Норденшельд оказался в сложной ситуации, Сибиряков снарядил спасательную экспедицию, для чего в кратчайшие сроки построил в Швеции пароход «Норденшельд».

За участие в экспедиции по Северному Ледовитому океану А. М. Сибиряков был награжден шведским крестом Полярной звезды, а Норденшельд назвал в честь русского путешественника остров, который открыл в Енисейской губе. «Это большой остров, – писал он, – будет, очевидно, очень полезен для навигации в этих местностях, вследствие того, что представляет защиту от прибоя волн с северо-запада и для судов, идущих вверх по устью реки. Я назвал этот остров островом Сибирякова, по имени горячего и великодушного организатора сибирских экспедиций…»

В 1907 году в столице вышла книга А. М. Сибирякова «О путях сообщения Сибири и морских сношениях ее с другими странами». Он писал ее уже будучи далеко от родного Иркутска. Даже там, на юге России – в Батуми, он создал сибирский уголок, назвав свое имение «Ангарой». Он во сне и наяву плавал по сибирским рекам и холодным морям. На одном из портретов А. М. Сибиряков изображен в парадных одеждах, со знаками отличия, у него окладистая борода и маленькие узкие очки. Он смотрит куда-то вперед, словно капитан с мостика корабля разглядывает водные дали…

Судьба сложилась так, что Сибиряков оказался за границей в полной бедности. Умер в 1933 году во Франции.

Глава десятая

Липкина тайна

«В последнее время как английские, так и русские газеты много говорят о «вновь открытом морском пути из Англии в Сибирь». Так, Times, претендующая на то, что она познакомила «читающий мир с попытками завязать непосредственные сношения через Ледовитый океан с Сибирью», возвещает теперь, что «предприятие увенчалось колоссальным успехом. На лондонских доках возможно видеть теперь судно, которое отправилось три месяца назад из Енисейска. До этого времени Сибирь была обособлена и отрезана.

И продукты западной производительности не могли попасть туда. Английские фабриканты доходили до сибирских степей и дремучих лесов по большой московской дороге или через афганский барьер. Лондон был совершенно отрезан от Центральной Азии. Теперь произошла революция; она подготовлялась медленно, постепенно, и тем не менее весь свет будет изумлен. Кроме тех, которые следили в продолжение многих лет за энергичными усилиями капитана Уоткинса и способствовали ему материальными средствами. До поры до времени дело капитана не возбуждало особенного энтузиазма, если не считать кружка исследователей. В 1889 году, к тому же, он потерпел неудачу в то время, когда успех был совершенно обеспечен. Теперь великая задача, поставленная капитаном Уоткинсом, превратилась в плоть и кровь, и он может считать себя героем дня».

Пока мы не имеем оснований присоединяться к ликованию англичан. Нас не трогают и нежные комплименты газеты по адресу Сибири.

«Никто, говорит она, «не думает в Англии о Сибири как о золотом дне. Между тем по отношению к Сибири терминология гораздо более применима, чем по отношению к Мексике, Аргентинской республике и Уругваю». Приведя затем отзыв о Сибири Норденшельда, газета английских коммерсантов высказывает свое твердое убеждение, «что Сибирь в той своей части, которая омывается водами Енисея, является великолепным рынком для промышленной Европы и может поставлять сырье гораздо дешевле, чем Европейская Россия, Индия и Соединенные Штаты.

Енисей судоходен на протяжении почти 2000 миль, а легкие суда могут проходить из моря в Енисей чуть ли не до китайской границы. Кроме того, никаких данных сомневаться, что Обь – другая великая сибирская река, – впадающая в Северный Ледовитый океан близко от Енисея, недоступна для кораблей».

Бесспорно одно, что капитан Уоткинс разрушил предубеждение, будто Карское море непроходимо. Енисей также оказался судоходным. Экспедиция продолжалась 39 дней, стоянка тянулась 19 ночей, и 26 дней было употреблено на обратный путь. Всего, следовательно, экспедиция пробыла в путешествии 84 дня.

Что же касается газеты Times и других английских газет насчет путешествия, то мы не можем не присоединиться к следующим рассуждениям «Московских ведомостей»:

«Благодаря настойчивым представлениям г. посла, делающим честь его заботам об интересах его миссии, правительство согласилось даровать отважным англичанам некоторые льготы в вознаграждение за их предприимчивость. Льготы эти, главным образом, выразились в разрешении беспошлинного ввоза товаров через северные порты Сибири в течение пятилетнего срока. При даровании этой льготы нельзя было точно определить, к чему она сведется, так как самый вопрос о доступе в эти края представлялся незначительным.

В настоящее время дело существенно изменилось. Англичане теперь твердо наметили себе путь в Сибирь, а английская печать энергично призывает своих соотечественников идти для сбыта английских произведений и пользоваться богатствами наших сибирских владений.

Без сомнения, Сибирь представляет собою богатейший источник всевозможных богатств, в высшей степени нуждающихся в предприимчивости для своего развития. И в то же время Сибирь для нас та страна, где русский народ будет черпать новые запасы естественных богатств…

Мнение о Сибири Норденшельда нам всегда надлежит твердо держать в своей памяти.

«А потому пустить иностранцев бесконтрольно хозяйничать в Сибири, составляющей наш Hinterland, было бы непростительною ошибкою. Старания Уоткинса и похвальные, с английской точки зрения, домогательства сэра Роберта Мориера могут быть вознаграждены и удовлетворены, лишь пока они не вредят русским интересам.

Охрана их доверена нашему финансовому ведомству, уже с достаточной определенностью заявившему свои взгляды на вопросы подобного рода. Мы не сомневаемся, что и в данном случае оно окажется на высоте своего призвания».

Восточное обозрение, 1891

Казаки, служилые люди, вольные промышленники стали во главе русских людей, осваивавших обширный край. Это были незаурядные представители своего времени, сильные и выносливые воины, умелые строители, удачливые вожаки.

Только таким было под силу днями и ночами рубить острожки и зимовья, строить лодьи и кочи, а потом, не ведая времени, на собственный страх и риск плыть по неизученным рекам, коварным и своенравным. «А путь лужен и прискорбен и страшен от ветров», – писали они в своих посланиях и челобитных. Зимой вместо лодок использовали лыжи. Взвалив тяжелую поклажу, шли, отчетливо сознавая, что впереди не ждет их ни теплый дом, ни семейный уют.

Известный исследователь освоения Сибири В. В. Покшишевский писал: «В короткие перерывы между своими походами, попав на время в гарнизон того или иного острожка, землепроходец жил в наспех срубленной избе, до отказа переполненной казаками, случайно застрявшими в «городе» промышленниками, гулящими людьми. Но привычка к странствиям, азарт открывательства не давал ему долго засиживаться на одном месте. Да к тому же «людской материал», которым в Сибири располагало московское правительство, был настолько малочислен, что только постоянная переброска людей с места на место, использование их для самой разнообразной деятельности позволяли кое-как справляться с возникающими задачами. Недаром в казачьих челобитных, почти как установившаяся формула, постоянно повторяется: «И был я, государь, во всяких твоих службах: и в пешей, и в конной, и в лыжной, и в стружной, и в пушкарях, и в защитниках, и у строения острогов, и у собора твоего, государь, ясака, и в толмачах, и в вожах». Очень часто землепроходец, этот инициативный «опытовик» и «передовик» был грамотен.

Благодаря его «сказкам» и «отпискам» не только Россия, но и другие страны узнавали о новых народах, языках, реках и проливах, морских путях, земных богатствах и природных явлениях. Русский землепроходец по мере сил выступал не как завоеватель и действовал в рамках тех традиций и опыта, которые существовали тогда в государстве.

В новых для себя землях старался как можно быстрее подружиться с местным населением, часто привлекая его к своей государственно полезной деятельности. Вот почему в такой короткий срок и так мирно огромный край от Уральских гор до Ледовитого океана вошел в состав Русского государства. С присоединением Сибири Россия становится не только европейской, но и азиатской державой.

***

…Тройка мальчишек медленно приближалась.

Степан прижался к забору, дальше отступать было некуда, и он приготовился к драке.

– Погодите, чалдоны несчастные. Уж приедем с Алешкой да Матюхой, то-то будет вам подарочек на праздничек. Накостыляем будь-будь!

– То когда будет, – не остался в долгу самый маленький из нападавших. – А мы тя щас одарим!

– Воронье каркает, покуда в стае, а по одному щебечет, как воробушек. Фьють-фьють. По одному слабо?

Озадаченные последними словами, мальчишки остановились, переглянулись и, видимо, молча пришли к единому мнению.

– Ладно, давай по одному, – рассудительно, по-деловому, протянул все тот же мелкий пацан. – Со мной будешь?

– Да все равно мне, только по правилам, без подножек и под дых чтоб не бить!

– Ладно…

Неизвестно, чем бы кончилось дело, но неожиданно тройка нападавших, как по команде, развернулась в сторону дороги.

– Тикайте, пацаны, – крикнул маленький заводила, и мальчишки, к полнейшему удивлению Степана, разбежались по проулкам.

Степану стало не по себе. Он услышал конский топот и различил пыльную змейку, которая быстро приближалась. Вскоре показался всадник. Чуть старше Степана, но по тому, как он держался в седле, как ловко соскочил с коня, можно было без ошибки сказать, что наездник он бывалый.

Конь, разгоряченный галопом, мотал головой, закусывал удила, пофыркивая, бил передними копытами и словно пританцовывал на месте.

– Тихо, Ветерок, – тихо успокаивал лошадь нечаянный спаситель Степана, разглядывая его с явным любопытством.

– Смотались дружки?

– Ага, разбежались кто куда.

– Дрались?

– Да нет, не успели. Ты всех распугал.

– Лезли почто?

Степан пожал плечами.

– Ты ведь не здешний?

– Из Енисейска. С отцом экспедицию готовлю, а они пристали.

– Про экспедицию слыхал… Так это тебя, значит, Степаном кличут? Ну привет тогда. Меня Семкой зовут.

Семка соскочил с коня и протянул руку новому знакомцу.

– Чей будешь, купеческий?

– С чего взял?

– Конька у тебя – загляденье. Вон как играет.

– Ничей я. Сам себе хозяин. Никого у меня нет. Отец с мамкой на прииски ушли, меня с теткой оставили. Так и живем, а где они – никто не знает. Уже много лет прошло. Тетка злющая, спасу нет. Чуть что – сразу взашей. Ну я от нее и сбег. У трактирщика за стол и одежу горбачусь. Я все могу – научился. А теперь у меня Ветерок есть. Он мне помогает. Кому чего подвезти-вывезти, дров из лесу натаскать, корову пригнать – че надо, то и могу!

Степан приценочно поцокал языком, оглядывая коня.

– Откуда такой?

– У Лютого сын плавать толком не умеет, а поспорил, что до острова, ну того, что у нас на Ангаре напротив пристани, вплавь доберется. Река-то на вид спокойная, да норовистая. Течение дурное, не всяк ту протоку ухватит. Так чуть не утоп пацаненок. Рыбачил я как раз – и увидел. Успел. Вытащил его на берег. Тяжелый дуралей, хоть и малец. Лютый узнал про то, жалованье не увеличил, зато коня подарил. Все дивились, как это он такого красавца отдал, не пожалел. Прилюдно отдал и сказал еще: этот конь отличный, а сын – самое дорогое, что есть. Так что будет справедливым коня за наследника отдать. В таком деле, дескать, жадничать – только Господа гневить… Плывете-то далеко?

– На Подкаменную.

– Здорово, я бы с вами подался, да решил с комедиантами уйти. Гармонист, Липкин отец, сдавать стал, совсем ослаб чего-то. Ему гармошку-то таскать тяжело, не то что представления делать.

Обещал выучить кнопочкам. Да и от тетки мне уйти надо – заела.

– Я вообще-то отца твоего разыскивал. Но ты, вижу, не из трусливых – все тебе обскажу, а ты уж отцу. —

Семен сделал знак рукой, чтобы Степан подошел поближе.

– Тебе Липка ничего не рассказывала?

– Да мы с ней и не знакомы даже…

– Ладно, слушай внимательно. Объявились тут недавно двое пришлых. У Лютого подрабатывают на побегушках. Липка слышала, как твой отец с ними разговаривал и пообещал взять в экспедицию.

– Он ничего не говорил. Может, не успел?

– Может, и не успел. Ну так вот, один из них тунгус – он проводником будет. Вчера и порох у здешних мужиков торговал под будущего соболька. Ему дали. Все уже знают, что он с твоим отцом поладил. А раз так, то кто ж тунгусу откажет. Он после сезона все с лихвой вернет.

– Ну и че тут такого? Наш-то проводник пропал куда-то, сбежал что ли.

– Кабы сбежал! Слухи ходят, кончили его.

– Врут, поди. Кому надо проводника убивать, он что, злодей что ли?

– Ну, дальше Липка слышала, как товарищ подговаривал тунгуса вывести экспедицию прямиком к какой-то Золотой речке. А отец твой, если захочет, пусть потом сам пробирается к Енисею.

– Повтори еще раз! Ты сказал «Золотая речка»? Слышал уже это…

Семен пожал плечами.

– Ну, Липка так и сказала: вывести к Золотой речке.

– Почудилось ей, поди, откуда девчонке знать про это?

– Липку не знаешь. Она такая отчаянная. Я сам видел этого Николу, приятеля тунгуса. Он мне сразу не понравился. На рожу сильно злющий, разговаривает мало и все орет на бедного тунгуса. А глаза – ой, жуть. Чуть что – как зыркнет! Он на Ветерка заглядывался, вот я Липку и подговорил последить за ним незаметно, не коня ли удумал моего увести. А выходит, другое дело у них на уме. Ты отцу все перескажи. Может, и без них обойдетесь. В общем, все я тебе передал, что узнал, а мне спешить надо. Лютый по соседним деревням отправил меня объявлять, что комедианты приехали.

Семен ловко вскочил на Ветерка и скрылся из виду.

Степан тут же хотел разыскать Липку, чтобы выведать подробности ночного разговора, но потом решил не спешить. Вдруг Дженкоуль или Никола увидят их вместе и смогут о чем-нибудь догадаться. Рассказать все отцу? А если Липка со страху небылиц насочиняла? Нет, вначале надо разобраться самому.

Отца Степан нашел у старой пристани. Здесь издавна жила и работала артель лодочников. Искусство свое от людей не таили, но так уж повелось, что суеверно остерегались чужого взгляда, а потому дома и бараки ставили на самом краю села. Никто и не вспомнит теперь имя мастера, который спустил на воду первый карбас, но слава о здешних судостроителях шла по всей сибирской стороне. Делали в Кежмах барки и полубарки – самые крупные речные суда четырехугольной формы. Спускали по большой воде пятиугольные паузки, крытые тесом, карбаса, груз на которых прятали под брезент, и кулиги – суда с плотным остовом в подводной части и небольшой надстройкой сверху.

Но Катаеву нужны были совсем другие лодки – легкие, чтобы проходить шиверы и отмели, увертливые, чтобы отзывались они маневром на каждый гребок. Всякий бывалый в здешних тайгах, ходивший по здешним рекам, знал – иной раз от одного-единственного гребка жизнь со смертью местами меняются.

И вот сейчас за два дня до отплытия работа была закончена. Светлые стружки и обрезки дерева, которые ковром лежали вокруг низеньких стапелей-козлов, не пожухлые еще от росы и дождя, хрустели под ногами, словно ракушечник. К запаху просмоленных лодок примешивался щекочущий, терпковатый дух свежего теса заготовок для новых судов.

Артельный староста Василий Пислегин был доволен заказчиком: Катаев придирчиво осматривал каждую лодку. Они еще не были спущены на воду, и он имел возможность оглядеть их со всех сторон. По днищу постучит, к борту ухом припадет – чего-то слушает, по звуку, что ли, различает? Или звук ему что-то подсказывает? И вару смоляного отколупнул, на зубок положил. И трясет, и покачивает, и весла на весу подержал.

И мальчонка, сынок катаевский, Пислегину приглянулся. Такого и в ученики взять полезно. Сразу видно, смекалистый малый. За отцом тенью ходит, смекает, но движений и слов отцовских не копирует – свои повадки.

Катаев кивнул Пислегину, лодки стали спускать на воду. Сам артельщик сел в первую, Катаев и Степан – в последнюю. Столкнули мужики лодки в Ангару.

Вначале на ходу испытали – бегут ровно, без крена. Потом начали борта раскачивать – вот-вот зачерпнут воды. Ан нет, сухо на днище, не случилось. Ради такого случая Пислегин потеху учинил. То волчком лодку веслами закрутит, то против течения кормой пойдет, одним веслом стоя гребет, словно на пироге какой.

Артельщики народ серьезный. На берегу стоят молча. Наблюдают, не балагурят, не подбадривают острым смешливым словцом. Только слышны шлепки весел, скрип уключин.

Испытания закончились. Пристали к берегу усталые, но довольные. Пислегин и Катаев прилюдно ударили по рукам. Это значит, сдан заказ и принята работа.

Теперь за весла взялись самые молодые артельщики. Они отведут лодки к грузовой пристани, где обычно причаливают торговые корабли. Откуда начнет свой путь экспедиция Катаева.

Судоходство и судостроение в Приленье

Историческое отступление, составленное автором, из которого читатель узнает о ангарском и ленском судоходстве

Масштабное судостроение начинается с появлением здесь русских первопроходцев. Заказы поступали от казны, торговых и промышленных людей.

В Сибири можно было встретить бат – долбленый челн с тупыми концами; ветку – небольшой долбленый или сшитый из трех досок челнок; илимку – особого вида лодку с плоским дном и прямыми боками, острым носом и палубой; каюк – речное килевое судно, род полубарки с двухскатной крышей, загнутым носом и каютой на корме; стружок – долбленую лодку, челнок – лодку маленького размера.

Казенные заказы выполнялись на основании специальных грамот, которые доставлялись в Сибирь воеводам, приказчикам, градоначальникам. Особо крупные государственные заказы пошли с 1725 года, когда началась первая Камчатская экспедиция под руководством Витуса Беринга. В «Доношении о деятельности первой Камчатской экспедиции» славного командора читаем: «Из Илимска отправил на Ускут сухим путем к реке Лене лейтенанта Шпанберха и при нем служителей и плотников 39 человек, где в зимнее время зделать 15 барок для сплавки вниз рекою Леною до Якуцка провианта, материалов и всей команды моей. А я с оставшею командою зимовал при Илимске, понеже при Ускуте жилья имеется немного, а до Якуцка зимним путем за скудостию подвод и за великими снегами и морозами ехать было не можно; також и пустых мест оным путем имеется довольно…» И далее сообщается: «И от Ускута в 726 году весною на построенных 15 барках сплыли вниз рекою Леною до Якуцка».

Признанными центрами судостроения стали села по Илге, Лене и Тутуре. Статистик Гагемейстер отметил тот факт, что лесов в Илгинской и Верхоленской волости «еще много» и потому занятие судостроением для Ленского сплава у здешних крестьян в ходу. «Там строят досчаники, барки и паузки… Цена на Качугской пристани на Лене досчаникам 150–200 руб., барок 100–150 и повозку 75—100 руб.» В конце XIX века здесь строилось до 690 различных судов – барок и полубарок, паузков и карбасов, лодок. На работах было занято большое количество людей – до 1300 человек, и оборот «отрасли» достигал сотни тысячи рублей.

Судостроение, несмотря на кажущуюся простоту ленских, ангарских, байкальских типов судов, требовало больших людских и материальных затрат. Строительство каждого судна проходило под руководством «уставщика» опытными плотниками. На каждую постройку требовалось определенное количество мастеров по дереву: в сооружении струга – двое, барки большой – трое, коча и дощаника – по четыре плотника. Судостроителями и судовыми плотниками были выходцы с Двины и Вятки. Центрами судостроения были Илимский острог (Ленский волок), Бирюльская волость, Усть-Кутский острожек и, разумеется, Якутск.

Для сооружения лодки нужны были судовые скобы, пенька, лыко таловое, смола, варовые веревки, холст для паруса. Простейшую оснастку судов делали на месте, более сложное снаряжение привозилось из-за Урала.

Пароходостроения в дореволюционный период на Лене не было. Паровые суда собирали из готовых частей, завезенных сюда с заводов. Так, в 1866 году мастера собрали пароход «Святой Тихон Задонский», в 1868-м «Святой Иннокентий», в 1872 году «Генерал Синельников». «В ограниченных размерах поступали суда и Северным морским путем. В 1879 году с экспедицией А. Э. Норденшельда прибыл из Швеции одновинтовой пароход «Лена» мощностью 280 л. с., а в 1896-м – пароход «Север».

К 1882 г. Ленский самоходный флот насчитывал всего девять пароходов. Развитие добычи золота на реках Ленского бассейна привело к увеличению флотилии парового флота. Пароходы шли на Лену с заводов Урала, Поволжья и частично из Тюмени, сборка производилась на судосборочных площадках в Жигалове, Качуге и Усть-Куте.

Ритм артельного судостроения был тесно увязан с сельскохозяйственным и природным календарем. Н. Н. Козьмин пишет: «После посева хлебов начинают заготовлять т. н. «черный лес» (кокоры, карги, греби, башмаки). С наступлением морозов добывается «белый лес» (сосна – на днища и борта судов), т. к. «в мороз колоть далеко лучше, чем в теплое время». Уже в феврале и отчасти в марте «по хорошей дороге» вывозят этот лес на «плотбища». Постройка судов производится с 1 марта по 20 апреля ко вскрытию рек.

Заготовка материала производится в лесу, далеко от селений. И пилка, и рубка требуют соединительных усилий нескольких человек. Поэтому там, где семья малочисленна или недостаточно богата денежными средствами для найма рабочих, она соединяется с другими такими же семьями…

Инструменты употребляются обычные плотничьи: топор, пилы, рубанок, стружок, конопатка, колотушка. Эта простота приемов и инструментов способствует непрочности артельного начала. Разделения труда нет, есть лишь совместная работа (пилят двое, рубят дерево двое или трое). Сбыт судов, без сомнения, невелик. Поэтому самый распространенный способ – заказ, подряд. Артель и является лишь временным соединением для выполнения подряда».

На Лене выделялись суда, относящиеся к сплавным. Самым простым считался шитик. Шитики ходили и по Ангаре. Название произошло от слова «шить». Еще древние русы обшивали досками «набойные лоди». При этом элементом крепежа были не только железные нагели (гвозди), но и вязь, изготовленная из гибкого ивового прута, молодых тонких елок, связки лука…

Поэтому шитик и представлял собой фактически долбленую колоду, к которой нашивалась ивовыми вицами бортовая обшивка. В Сибири этот центральный выдолбленный ствол называли еще трубой или днищем. Шитик, на котором один из участников экспедиции Беринга был отправлен к Камчатке, был назван командором не иначе как «Фортуна». Шитики часто имели крышу – навес в средней части в виде небольшой каюты, очаг в виде ящика с песком на носу и стояком для чайника.

Барка представляла из себя подобие обычного плота. На ней располагали склад для хранения товара.

Дощаник – плоскодонное судно с одной мачтой. Такое судно доходило в длину до 20 и более метров. Шло оно на веслах, или под парусом, или при помощи бечевы, которую тянули лошади или люди.

Паузок тоже напоминал плот, только более мелких размеров по сравнению с баркой. На паузок грузили нередко до 1000 и более пудов грузов.

В. А. Обручев в своих мемуарах писал: «… Товары для населения плыли на паузках в виде плавучей ярмарки, которая останавливалась на всех станциях и селах для торговли». В. М. Зензинов, известный в Сибири общественный деятель, в начале ХХ века вместе с партией арестантов совершил плавание по Лене от Качуга до Якутска.

В своих мемуарах он так описывает плавание на паузке: «Наконец приехали в селение Качуг на Лене, где нас уже ожидали деревянные паузки. Это были большие баржи, специально построенные для сплава арестантов, – так повелось здесь испокон веков: в Качуге строят паузки, сплавляют на них арестантов и товары до Якутска. А в Якутске продают эти паузки на дрова. Внутри паузка устроены в два этажа нары, на носу в низком срубе насыпана земля, где можно разводить костер, – там была наша общая кухня.

И чем особенно был хорош паузок, это своей чистотой – он весь из свежего золотого леса…

Если увеселительной прогулкой можно было назвать наше путешествие на лошадях из Александровской тюрьмы через бурятскую степь до Качуга, то плавание по самой Лене было еще большим удовольствием».

Коч считался универсальным сибирским судном, ибо на нем плавали как по рекам, так и по морю. Коч имел высокую мачту, навесной руль и весла. Прямой парус помогал при ветре, тогда скорость достигала семи-восьми узлов. Коч имел длину от 8 до 12 саженей (16–24 метра) … Корпус коча строился из тесаных или пиленых досок, которые крепились нагелями, гвоздями и скобами. Коч поднимал в среднем до 50–60 тонн груза при осадке в один метр.

Вся заготовка древесины проходила в октябре и ноябре. Только на заготовку леса уходило 78 рабочих дней. 20 дней забирали оплеуха, сходни, днище и разъемы; 14 – палубник, гребки, 12 уходило на подтоварины, 6 дней – на доски для засек, 4 – на шесты, колья, стяж, 6 дней – на весла, 4 – на сутунки, 4 – на пирубки, 8 – на очаг и прочие мелочи.

Вывоз леса – как только окончательно становится Лена, т. е. в начале декабря и до марта. На паузок уходило не менее 100 возов леса. В неделю возчики совершали не более двух рейсов. 100 возов леса можно было вытащить за 200 конных дней. Сам процесс строительства паузка (постройка, сборка и конопатка) занимал 60 дней.

Материал для изготовления ленских судов брали непосредственно в ленской тайге – сосну или ель. Строительство даже таких простых судов было делом довольно затратным и продолжительным.

«Ели обычно выкапывались в лесу в начале осени до выпадения снега, а сосновый лес заготавливался в первых числах октября, когда крестьяне выезжали в лес, где выстраивали себе временное помещение – балаган, который служил в течение нескольких лет. Вывозка заготовленного леса к месту постройки судна – т. н. плотбищу, которое устраивалось на берегу р. Лены, – производилась зимой, иногда затягивалась до ранней весны.

Плотбище делалось или вблизи селения, или на некотором удалении от него, ближе к месту вырубки леса. Постройка судов, предназначенных для весеннего (вешнего) сплава, начиналась с половины марта и продолжалась до первых чисел мая, когда Лена вскрывалась ото льда и становилась полноводной».

Т. Л. Пушкина. Ленское судостроение в начале ХХ века // Иркутский историко-экономический ежегодник. Иркутск, 2002. С. 96

Глава одиннадцатая

Отплытие

«Господину генерал-губернатору Восточной Сибири

Имею честь препроводить при сем на благоусмотрение Вашего превосходительства копию с представленного Управляющим Генеральным консульством нашим в Нью-Йорке, Нотбеком, обозрения торговли Сандвичевых островов, из которой Вы, милостивый государь, изволите усмотреть, что при возрастающей там торговой деятельности лес и земледельческие произведения Восточной нашей Сибири могут в скором времени найти на означенных островах выгодный сбыт.

За министра финансов товарищ министра

19 июля, 1858 г.

Комиссия по вопросу о ввозе иностранных товаров в Сибирь через Карское море.

26 января открылось совещание под председательством директора департамента торговли и мануфактур В. И. Ковалевского по вопросу о ввозе иностранных товаров в Сибирь через Карское море к устьям рр. Оби и Енисея.

Вице-адмирал Макаров.

Теми льготами, которые намечены здесь, дело направится по новому пути. Но нужно обратить внимание, что постановка морского дела на севере – дело случайное. У нас нет ни специальных пароходов, которые поддерживали бы рейсы, ни специальных капитанов. Если дело останется в прежнем виде, то путь будет дорогим и не разовьется. Сырья нельзя будет вывозить до тех пор, пока путь не будет исследован и не даны будут субсидии отечественным пароходам».

Восточное обозрение, 1898

Любое начинание волнительно. О чем только не вспоминаешь в такие минуты – о семье и близких, о доме, то вдруг о каких-то незначительных вещах, которые мгновенно сменяют друг друга.

Начинает казаться, что там-то и там-то можно было поступить иначе. А кое-какие поступки лучше было вовсе не совершать.

Скорее бы, скорее бы начать, чтобы втянуться в современную жизнь, стать деятелем, перестать быть созерцателем! Ощутить теперь уже не волнение неизвестности, а радость соучастия. В такие минуты все складывается, спорится и появляется вера в успех задуманного и в свои собственные силы. Впрочем, нет-нет да появится сомнение в успехе предприятия. Думаешь, а все ли предусмотрено? А хватит ли опыта и сил? Откуда в человеке тяга к новому, которое всегда или почти всегда сопряжено с трудностями, нередко смертельными опасностями? Зачем и почему он все время ищет ответы на вопросы, которые в данный конкретный момент не имеют никакого практического значения? Зачем пытается забежать вперед, представить будущее? Ведь кроме раздражения общества и несчастий это ничего не приносит. И почему, наконец, во имя нового он ставит на кон свое счастье, а нередко и жизнь?

***

Проводить экспедицию пришли многие. Хотя и крупное село Кежмы, и стоит на бойком месте, а не каждый день случается такое. Впрочем, не были проводы праздным любопытством. Многие помогали путешественникам. Так уж повелось издавна – всем миром встречать, всем провожать.

Увидев на берегу нанятых отцом проводника и рабочего, Степан растерялся. Что это – случайность или, может, они специально оказались здесь, чтобы осуществить свои тайные планы? А может, все это выдумки? Откуда в безлюдной тайге сокровища? Может быть, все-таки рассказать отцу о встрече на островах, о Липке и о том, что услышала она после концерта в трактире? Поразмыслил Степан и решил, что вопросы отцу задавать не ко времени, забот множество и без того. Да и что изменится? Отец решение принял, а без проводника все равно нельзя. Надо повременить да приглядеться.

Между тем наступило время отплытия. Батюшка прочитал молитву, перекрестил путешественников, отдельно – лодки. Молча кежемские мужики оттолкнули их от берега, перекрестились сами и поклонились реке. И все, кто был на берегу, следом тоже перекрестились и поклонились Ангаре. Где-то раздался свисток и лошадиное ржание. Степан вздрогнул, посмотрел на береговой холм. Ну конечно, это прощался Семен.

Скрипнули уключины. Мягко ухнули весла в воду. Людей на берегу все меньше и меньше. Раз – весла легли на воду, рассекли ее гладь. Два – скрылись в воде и вновь появились на поверхности, блестя от разбегавшихся капель. Раз – два.

Раз – два…

Плыли долго. Спокойное, почти сонное течение сменялось быстриной, которая непонятно почему возникала среди этой спокойной воды. Причаливали к берегу трижды: размяться, быстро, по-походному, вскипятить чаю – и дальше в путь.

Ближе к закату Катаев объявил привал, и вся экспедиция зажила этой новостью.

Катаев и Яковлев из больших камней соорудили что-то наподобие печки-каменки. Было решено устроить самую что ни на есть банную субботу! Заранее заготовили ветки для шалаша. Быстро скрутили пару веников. Вокруг каменки сложили костер.

Фрэнк недоумевал, как можно устроить баню на открытом воздухе. Катаев посмеивался и просил американца не забывать про дрова и поддерживать вокруг каменки хороший огонь, а за это показать, что такое истинная речная парилка.

Открытие экспедиции всем хотелось отметить торжественно. Женщины суетились у костра, который Дженкоуль запалил в считанные минуты. Котелки и чайники, наполненные ангарской водой, уже стояли наготове на треногах. Тунгус и Никола отправились в тайгу в надежде вернуться с добычей, а Степан и Григорий Сидоров решили пройтись по берегу и осмотреться.

Ангарский берег в этом месте был покрыт перелеском. Кустарник и редкие низенькие деревца теснились ближе к воде, и росли они так густо, что приходилось удаляться от воды порой на десятки метров, чтобы обойти эту естественную преграду.

Течение оставалось здесь спокойным. Оно дополняло тишину каким-то особенным пронзительным молчанием. Хотя солнце еще не ушло под воду у горизонта, казалось, что между двух берегов все уже погрузилось в сон и замерло. Даже птица не тревожила своим шорохом, даже рыба не плескалась. А прибой лениво и медленно подбирался к песчаному берегу и скатывался так же тихо… Степан и Сидоров прошли по береговой линии довольно далеко, уже потеряли из виду дымок костра. Ландшафт почти не изменился, только берег становился круче и круче. Разведчики спустились к воде и увидели, что берег в буквальном смысле уперся в огромную скалу, росшую из воды. Скала, словно огромные ворота, запирала путь. Чтобы двигаться по берегу, пришлось бы забраться наверх, а затем спуститься. Можно было еще попытаться обогнуть скалу по воде.

– Степан, будем возвращаться в лагерь. Смеркается, на преодоление такого препятствия понадобится много времени.

Степан согласно кивнул головой, и они хотели было повернуть к лагерю, как вдруг оба заметили что-то белеющее на скале. Не сговариваясь, приблизились к «каменным воротам», приглядываясь к белизне.

– Григорий Матвеевич, это какие-то знаки или даже рисунки, – воскликнул Степан, показывая на вершину скалы, которая при ближайшем рассмотрении оказалась вся покрыта росписью.

– Григорий Матвеевич! Вы видите, это человечек с луком. А вон там с копьем.

– Похоже на охоту. Вот тут оленя нарисовали, наверное, этот лучник целится в него. Лодка, посмотри-ка, Степан, настоящая лодка! А эти линии, вероятно, река. Господи, сколько же лет этим картинкам?! Я что-то читал про наскальные рисунки древних. Степан, ты представляешь, сколько лет может быть этим наскальным росписям! Тысячи, несколько тысяч!

Но Степана больше заинтересовало другое – какая-то огромная вмятина в прибрежной стене.

Вмятина заросла травой и высоким кустарником. Мальчик стал осторожно раздвигать заросли, и вдруг раскрылась черная дыра – проем чуть больше человеческого роста. Пахнуло сыростью. Степан сделал шаг, желая немедленно попасть в пещеру. Сидоров поймал его за рукав.

– Куда!? Без огня идти опасно. Лучше позовем Николая Мироновича и всех остальных.

Степан вынужден был подчиниться. Обратную дорогу он почти летел, оставив далеко позади Сидорова, хотел первым рассказать об удивительной находке. Но все мужчины мылись в бане, которую устроил Катаев. Дженкоуль и Никола еще не вернулись с охоты. Элен хозяйничала у костра.

…Такой бани Фрэнк еще не видел. Когда камни раскалились так, что стали потрескивать и раскалываться, Катаев раскидал остатки тлеющих углей, а над каменкой быстренько поставил подобие шалаша.

– Ну вот и все, парная к вашим услугам, сэр.

Черчилль с явным недоверием посматривал на это лесное сооружение, а Вадим Петрович и Катаев уже нырнули в шалаш и быстро скинули одежду.

Несколько минут внутри стояла тишина. Потом послышались ахи и вздохи, а еще спустя какое-то время из него пулей вылетел вначале первый иркутский автомобилист, а затем и Катаев. Не сговариваясь, они сиганули прямиком в Ангару. Заплыв сопровождался такими воплями, что Черчилль подумал, что им стало плохо. Но из воды они, весьма довольные, вновь нырнули в шалаш, и только тогда американец решил рискнуть.

Несмотря на «щели», в шалаше было, к удивлению Черчилля, очень жарко, а от сосновых и березовых веток шел такой запах, что Фрэнк от удовольствия даже зажмурился. Катаев колдовал над Яковлевым, мастерски охаживая его двумя вениками. Делал он это с оттяжкой, то и дело поливая каменку. А когда пар поднимался, банщик разгонял горячий воздух над Вадимом Петровичем, приговаривая при этом бессмыслицу: «Бань-бань-бань не тарань». Яковлев же после каждого шлепка охал, чуть подвывая, и выкрикивал свою бессмыслицу: «Красота-молодца! Красота-молодца!».

Потом Катаев присел на корточки у каменки, отдыхая.

– Ну что, господин Черчилль, идете под венички? Отделаю и вас, как положено, будет что вспомнить в Америке о катаевской баньке.

Черчилль с опаской подкатился к Катаеву, а тот уже поддал воды на каменку, потом подержал над ней веники и вновь заработал ими, как машина.

Черчилль приговаривал по-своему: «Гуд, гуд, вери найс!».

…День близился к закату, когда все, наконец, собрались к лагерному костру. Казалось бы, за день не произошло ничего особенного, но все живо обсуждали минувшие сутки, которые, если послушать сидящих у костра, оказались крайне насыщенными. И в самом деле, впечатлений было хоть отбавляй. Разумеется, все подтрунивали и подбадривали американца, который совсем разомлел от тепла и норовил заснуть сидя. И даже кружка горячего чаю, заваренная на таежных травах, не смогла взбодрить спортсмена. Время от времени он даже похрапывал, чем сильно веселил Элен.

Вадим Петрович рассыпался в комплиментах в адрес охотников Дженкоуля и Николы, которые не только сумели добыть дичь, но и приготовили из нее, говоря современным поварским языком, рагу и похлебку.

Главной новостью вечера стал рассказ Степана и Сидорова о наскальных рисунках и о пещере, куда было решено отправиться утром перед отплытием.

…Ночь оставалась теплой и тихой. Тихо было так, что слышался речной прибой и игра мелкой рыбешки в Ангаре. Обычно о таких чудесных минутах говорят: в природе наступило равновесие. Удивительно и странно было сознавать, что на многие километры вокруг нет ни жилья, ни людей, ни дорог… Тунгус примостился у костра на корточках, подбрасывал в огонь дрова и покуривал свою трубочку.

– Дженкоуль, а ты сказки знаешь? – спросил проводника Степан. – Отец говорил, что все лесные люди знают сказки и разные истории.

– Сказки он знает, – утвердительно кивнул Никола. Я под его рассказы засыпал в тайге. Умеет усыпить!

– Дженкоуль, ну, пожалуйста, расскажи нам что-нибудь. —

Степан подкатился к тунгусу и устроился рядышком.

– Даже не знаю, что рассказать тебе, маленький хозяин. Бывает, и рассказываю. Слова сами находят друг друга.

– Ну какой я тебе хозяин, Дженкоуль? – обиделся Степан. – Тут все равны. Правда, отец?

Катаев оторвался от записей, которые делал в дневнике ежедневно, и махнул рукой.

– Я Дженкоулю много раз говорил, что у человека только один хозяин на земле – он сам… А сказку мы бы с радостью все послушали. Будь добр, порадуй нас, коли и в самом деле память твоя их хранит.

– Хорошо, хозяин. Буду говорить. Мне бабушка рассказывала, а ей – ее бабушка. Слушайте.

Давно это было. Точно, очень давно. Когда кроме оленей и оленных людей на Подкаменной никто больше не кочевал. Тем, кто жил здесь, приходилось трудно. И тунгусам, и оленям. Большие морозы, голод, бескормица часто навещали нашу тайгу. И в такое страшное время вспоминали легенду об Эле – хранителе Эдека. И это спасало моих родичей и давало надежду, что совсем скоро будет лучше, и придет весна, и ветер сметет снег, и олени смогут найти свою еду, а человек – свою.

Давно это было.

С людьми это было.

С оленями было.

Действительно было.

Молва сохранила слова и дела,

И память эвенов тому помогла.

Жил в стойбище Эле, у которого не было оленей, даже чума своего не было. Только молодость была и сила, отвага, меткий глаз и твердая рука. И была в стойбище юная девушка Огда. Они полюбили друг друга и поженились. Жили бедно, но были счастливы. В наследство Эле получил оленя, и Огда тоже. И настал такой день, когда никого на земле у них не осталось кроме них самих и двух оленей.

Эле ходил на охоту и возвращался с добычей, обычно с куропаткой, но иногда удавалось добыть дикого оленя. Огда в тайге собирала ягоду, съедобные коренья, а еще она поддерживала огонь в очаге. И было у них счастье, и была у них любовь. Так и жили Эле и Огда из года в год.

Когда наступала весна, из леса они перекочевывали на равнину. Ставили там чум и по вечерам, после всех забот, укладывались в чуме отдыхать.

И вот однажды, когда любимая Огда заснула, Эле сидел у огня и думал о том о сем. И вдруг почудился ему топот целого стада оленей-итэнов – двухлетних быков, которые несутся прямо на их чум. Выскочил Эле наружу, но пусто кругом. Так повторялось много дней и ночей: услышит он оленье стадо, выскочит из чума – и только черное звездное небо увидит…

И вот однажды после очередного «видения» вышел Эле из чума и пошел на ближайшую гору. Увидел за ней сияние, которое стало маленьким, чудесным олененком. Испугался Эле, но утром следующего дня отправился на ту же гору охотиться и добыл дикого оленя. Это было, конечно, большой удачей. Давно в чуме не видели столько вкусной еды.

А когда легли спать, приснился Эле отец. Явился он к нему в новых одеждах и сказал Эле такие слова:

«Послушай, давай просыпайся!

Послушай, ведь счастье-то рядом!

Послушай, оно ведь сияет!

Послушай, потоньше веревку,

Послушай, из шкуры ты сделай.

Послушай, пойди-ка ты к чуду,

Послушай, веревку раскинь там.

Послушай, уйди без оглядки!

Послушай, будь в чуме две ночи.

Послушай, потом заберешь ты,

Что станется там, что увидишь,

Держи это самое в сумке,

Окуривай дымом священным,

Храни пуще глаза. И это святынею будет —

Эдеком. Покуда ты с ним не разлучен,

Удачлив ты будешь и счастлив».

Послушал Эле и рассказал сон Огда. И решили они, что надо сделать все так, как услышал Эле во сне. Из шкуры дикого оленя сделали веревку, зажгли священные травы в чуме и осветили очаг.

А потом отправился Эле через гору к Эдеку, который светился там так ярко, как и в ту ночь, когда увидел он чудо.

Тихонько Эле подобрался к Эдеку, не забывая раскладывать петли вокруг этого олененка, и заметил охотник, чем ближе витки были к Эдеку, тем слабее становилось свечение. Все сделал Эле, как говорил отец, и сразу же вернулся в чум. При этом он ни разу не оглянулся назад. А в чуме упал и уснул как убитый.

Проснулся и вновь засобирался за гору, чтобы посмотреть, что произошло с олененком. Когда поднялся Эле на гору, то увидел, что сияние исчезло!

Однако, куда он девался?

Однако, наверное, птицы,

Однако, его утащили.

Однако, наверное, волки,

Однако, его растерзали.

Однако, зачем он, кому он

Понадобился, Эдек мой?

Но потом зоркий глаз Эле увидел, что Эдек-олененок на месте. Просто веревка, которой он был обмотан, мешала свечению.

Взял он это чудо и отнес в чум. Отдал своей любимой Огда. А та окружила Эдека заботой и любовью. Дымом багульника окурила чум и травой свежей обернула. Очень она хотела, чтобы Эдек почувствовал заботу и ласку… И все изменилось у Эле и Огда. О бедности и лишениях теперь и не вспоминали. Их два оленя плодились. Дикие олени льнули к домашним, и образовалось огромное стадо, которому не было счета.

Эдека они всегда возили с собой. И всем было хорошо. Стада у всех умножались, охотники стали удачливее, чем когда-либо. И все теперь звали Эле и Огда в гости, угощали как самых дорогих гостей. А они и сами принимали всех, кто имел нужду, и старались им помогать. Теперь вокруг них было множество дымов. А это значит, что жили они теперь не одни. Вокруг их чума, куда не кинь взор, стояли другие чумы. Сколько лет прошло, неизвестно, а только старость подкралась незаметно. И однажды Огда умерла. Эле с тех пор стал молчалив и растерян. Он очень горевал по любимой…

В это же время жил да был один богач Чусук. Прослышал он о беде Эле и решил поехать к нему, чтобы утешить и успокоить. Был он завистлив и черен в своих помыслах. Приехал Чусук к Эле. Стал Эле гостя угощать, проявлять заботу, а хитрый Чусук льстил Эле и все уговаривал взять в помощники работящего и отзывчивого мальчика-сироту. Эле такая идея очень понравилась, и он обещал наведаться в гости к Чусуку. А тот, вернувшись, отдал своего сына соседу и приказал сыну все терпеть, все лишения и невзгоды, ведь сосед был бедняком, таким же, как когда-то Эле.

Осенью Эле отправился к Чусуку. Там увидел он «сироту» Айнада. Это был сын самого Чусука. Айнад был скромен, вежлив, отзывчив и очень понравился Эле. Взял Эле Айнада с собой. А когда настал срок и Эле ушел из жизни земной, то все, что имел он, отошло Айнаду.

А на самом деле Айнад был жестоким и властным, беспощадным и грубым человеком. И вот однажды, когда наступило время перекочевки, люди увидели, что Эдека невозможно оторвать от земли. Айнад же торопил их и приказал бросить Эдека. И как ни уговаривали его потерпеть немножко, подождать еще некоторое время, он не захотел их слушать. Приказал бросить Эдека на становище, а стадо вести к Чусуку. Так и сделали.

А был среди эвенов седовласый Бучо, который никак не мог смириться с тем, что бросили Эдека. Решил он вернуться в старые места.

Между тем в становище Чусука и Айнада беда приключилась: стали гибнуть олени. И продолжалось так несколько лет. И понял тогда Чусук, в чем причина всех его бед и как он был несправедлив к людям. И убил себя, вонзив кинжал прямо в сердце. Печальна была участь и сына Чусука Айнада. Убежал он в тайгу. Как будто сила какая толкала его и гнала в лес.

Ну а Бучо ехал и ехал к родным местам. И приехал, и нашел Эдека, которого злой и жестокий Айнад заставил бросить когда-то. И зажег Бучо багульник, и дымом его напитал священного Эдека.

А потом поднялся на вершину горы, где покоились Эле и Огда, поклонился их могилам, а утром вместе с Эдеком отправился в те угодья, где их никогда бы не нашли люди Чусука. И пока шел он, от тех оленей, что были с ним, плодились новые, и стало стадо большое, а потом очень большое.

Однажды он встретил своего сына. Стали они жить вместе. Прошло какое-то время, и попросил Бучо сына исполнить наказ: перевести бедных и обездоленных людей, у которых нет ничего. Хороший сын исполнил отцовскую просьбу. И с тех пор стало всем хорошо. И в радости, и в трудностях помогали они друг другу.

…Что было, то было.

Действительно было.

С людьми это было.

С оленями было.

Легенда хранила слова и дела

И образ былого до нас донесла.

Так пусть эти были послужат уроком,

Ведь может стать близким,

Что было далеким.

Ведь многое можем спалить на ветру,

Когда не поможем привиться добру.

Дженкоуль закончил рассказ. Растроганный Вадим Петрович подошел и обнял проводника.

– Прекрасная сказка, грустная и поучительная. Все как в жизни.

– Очень красиво, господин Дженкоуль, – не удержался от похвалы и Черчилль. – В Америке мы могли бы стать компаньонами: вы рассказываете свои сказки, а я играю на гитаре и пою свои песни. Приглашаю тебя в мой Нью-Йорк после экспедиции, а после гастролей мы поедем к индейцам и устроим состязания на сказках! Что скажешь, Элен, хорошая идея?

Но Элен сникла. Грустные воспоминания пробудила в ней легенда Дженкоуля: столько лет искала своего любимого по всему свету, а теперь вот здесь, в далекой тайге, сидит и слушает сказку о счастливой любви.

– Спасибо тебе, Дженкоуль, за рассказ. Это удивительная легенда. Ее нужно издать, чтобы все узнали о любви Эле и Огда.

К костру вышел Катаев.

– Господа, пора делать отбой. Давайте отдыхать. Дежурим по двое. Через каждые три часа смена. Первая вахта – я и Степан, затем Вадим Петрович и Григорий Матвеевич, а с ними господин Черчилль. К утру их сменят Дженкоуль и Никола. После завтрака отправимся к пещере, а затем и отплываем.

Ночь стояла на удивление теплая, поэтому кто-то расположился спать тут же у костра, кто-то ушел к лодкам и там, забравшись под шерстяную накидку, уже сквозь дрему видел звездное небо.

Катаев с сыном сидели у костра, поддерживая огонь.

…Оставим их всех до утра. Эта ночь будет спокойной. Завтра им предстоит новый трудный экспедиционный день…

Сибирские сказания.Перевод и переложения Анатолия Преловского

Судостроение и судоходство в Приленье

Историческое отступление, из которого читатель узнает о ленском судоходстве

Регулярное пароходство по Лено-Витимской системе относится к концу 50-х годов XIX века. Паровых судов еще не было, развивались самосплав, бурлацкая и конная тяги. В подтверждение этих слов хочется привести запись В. А. Обручева из его воспоминаний. Эта запись относится к путешествию на Ленские прииски:

«Мы проехали еще две станции дальше Качуга – до Жигаловой, где начинается постоянный водный тракт в Якутск.

Отсюда приезжающим в теплое время года дают на станциях не экипаж с ямщиком и лошадьми, а лодку с гребцами, которые и везут путешественников как вниз по реке, так и вверх. В последнем случае к гребцам присоединяют еще лошадь и мальчика: лошадь тянет лодку с пассажиром и гребцами вверх по течению на бечеве, мальчик едет верхом и управляет ею, гребцы правят лодкой, подгребают в помощь лошади в трудных местах и, сдав пассажиров на следующей станции, плывут на той же лодке домой, а мальчик едет назад верхом по тропе.

Лошади тянут лодку бечевой; из гребцов один сидел на корме и управлял лодкой посредством весла, второй был на носу и следил за состоянием бечевы, направлял ее, командовал конюхом.

Бечева то натягивалась струной, то шлепала по воде и при этом могла зацепиться за камень, за куст, за утонувшую в реке корягу. Тогда гребец на носу кричал «зарочило», конюх останавливал лошадь, а гребец освобождал бечеву, подбрасывая ее, или подтягивал лодку к препятствию. Когда бечева тянулась по воде, она постепенно захватывала много водорослей, тяжелела и тонула. Тогда раздавался крик «маша набрали!». Опять нужна была остановка, чтобы освободить бечеву от этого «маша».

Первые проекты организации пароходства на Лене принадлежали сибирскому купцу и золотопромышленнику Н. Ф. Мясникову. В июне 1838 года он подал прошение министру финансов Е. Ф. Канкрину с просьбой разрешить буксирное пароходство. Но, получив разрешение, купец по разным причинам не смог реализовать свою идею.

Одним из первых инициаторов освоения Лены с помощью регулярных почтово-пассажирских судов был отставной штаб-лекарь, надворный советник И. С. Персин. Его прошение генерал-губернатору Восточной Сибири графу Н. Н. Муравьеву-Амурскому в 1857 году было встречено на ура. Но и этот проект не состоялся. Спустя четыре года настойчивый штаб-лекарь вновь просит «десятилетнюю привилегию» на право завести пароходы на Лене-реке. Но на этот раз ему отказали.

Упомянем проект двух иркутских женщин – почетной гражданки Иркутска О. Ф. Мыльниковой и иркутской купчихи 2-й гильдии Д. Е. Серебренниковой, которые хотели создать «Первое Ленское пароходное товарищество». Их проект был зарегистрирован в 1861 году. В том же году с подобным проектом выступил иркутский купец 2-й гильдии В. Н. Зубов.

Первый пароход на Лене появился в 1856 году. Он так и назывался «Первенец». Собирали его в Жигалове. Он мог принять на борт 200 пассажиров.

В 1879 году по Лене и Витиму ходили уже пять судов, а к началу ХХ века их насчитывалось более 25.

Первопроходцем в пароходном деле стал иркутский купец 1-й гильдии, меценат и общественный деятель Иван Степанович Хаминов.

Он, кстати говоря, был также одним из зачинателей и байкальского судоходства. Первые свои суда иркутский купец покупал в Бельгии. Одно из них построили в 1858 году и затем в разобранном виде доставили в Верхоленск. В 1861 году корабль был собран и спущен на воду под именем «Святой Тихон Задонский». Это было судно буксирно-пассажирского типа, с двумя колесами. Кроме груза он мог принять на борт 270 пассажиров.

Судя по некоторым данным, в 1862 году пароход на Лене в первую свою навигацию тянул баржи от Верхоленска до Якутска. Зимовал «Святой Тихон Задонский» в Киренске.

Вслед за Хаминовым с пароходами на Лену и Витим пришли Сибиряковы. В 1864 году 15 октября было учреждено товарищество на воде под именем вначале «Лено-Витимское пароходство Сибирякова и Базанова», а впоследствии «Лено-Витимское пароходство М. А. Сибирякова, И. И. Базанова и Я. А. Немчинова», которое заняло лидирующие позиции. Контора предприятия расположилась в селе Воронцовка на Витиме. Воронцовка в итоге стала местом ремонта и судостроительства. Товарищество создавалось с целью установить пароходное сообщение по Лене и Витиму для перевозки «главнейших грузов».

Корабли Базанова и Сибирякова поддерживали рейсы между Усть-Кутом до Витима и Якутска, от Витима до Бодайбо. «Грузовой характер перевозок диктовал и выбор типа судов. Все они были построены для буксирования барж. Пассажирское пароходство долгое время осуществлял лишь один пароход «Генерал Синельников». Компании принадлежало три парохода: «Святой Иннокентий» (1864–1883, Тюмень), «Святой Тихон Задонский (1858, Бельгия), «Генерал Синельников» (1871, Тюмень). Четвертое судно «Гонец» использовали в качестве баржи.

В компании Сибирякова и Базанова имелось семь железных барж: «Яковлевская», «Надежда», «Благодать», «Васильевская», «Аканак», «Накатами», «Иннокентьевская» и четыре деревянные – «Благовещенская», «Петровская», «Андреевская», «Юрьевская». Первые строились в Воронцовке и Усть-Куте, вторые – в Воронцовке и Виске.

Пристани компании располагались в населенных пунктах: Виска, Воронцовка, Бодайбо, Усть-Кут, Киренск, Витим, Якутск.

В 1883 и 1884 годах известный предприниматель, исследователь и путешественник A. M. Сибиряков обратился с ходатайством к генерал-губернатору о разрешении ему учредить срочное почтовое пароходство по Лене. Как отмечалось в «Летописи города Иркутска» Н. С. Романова, «генерал-губернатор отнесся к проекту весьма сочувственно, направив дело для разрешения в установленном порядке. Правительственной субсидии или беспроцентной ссуды не просится.

Правильное срочное пароходное сообщение (по проекту) имеет быть между Тарасовскою почтовою станцией (около Иркутска) и городом Якутском на расстоянии около 2300 верст по одному рейсу в неделю из обоих конечных пунктов».

Между тем исторической датой открытия срочного почтово-пассажирского пароходства по Лене следует, видимо, считать 1886–1887 годы, ведь в октябре 1885-го еще шло обсуждение данного вопроса. 8 октября 1885 года Министерством путей сообщения было отпечатано для служебного пользования «Изложение дела об учреждении срочного почтово-пассажирского пароходства по реке Лене». В документе фигурирует еще одна дата – 6 марта 1884 года – время, когда иркутский генерал-губернатор представил министру внутренних дел соображения относительно создания срочного сообщения. В «Изложении дела» значится, между прочим, что «Почтово-пассажирское пароходство по р. Лене заменит тяжелый, неудобный, крайне медленный и притом обходящийся очень дорого способ перевозки почты летом на лодках по течению, при помощи гребцов, а против течения тягою лошадей или людей там, где не существует по берегу коноводского пути».

По подсчетам чиновников, казна экономила бы на срочном пароходстве до 170 тысяч рублей в год. Вероятно, в эту экономию входили и расходы на проезд ссыльных, которых власть продолжала отправлять в эти края.

Но вернемся к Сибиряковым, точнее, к их делам по устройству срочного почтово-пассажирского пароходства на Лене. Что конкретно предлагали братья Сибиряковы? Они готовы были устроить и содержать почтово-пассажирское пароходство по реке Лене на протяжении 2437,5 верст, между Жигалово и Якутском; производить пароходные рейсы по одному разу в неделю из каждого конечного пункта, а во всю навигацию совершить 32 пароходных рейса, полагая 16 рейсов от Жигаловской пристани до Якутска и столько же обратно.

Пока дело гуляло по министерским коридорам, Иннокентий Михайлович Сибиряков представил проект устава компании…

А про коридоры мы упомянули не зря. Министр внутренних дел граф Толстой выразил опасение, что местные крестьяне в зоне действия срочного пароходства потерпят огромные убытки, так как веками почтовая гоньба и перевозки были для них чуть ли не единственным источником существования. Он предложил посоветоваться с министром финансов Бунге. Бунге получил мнение иркутского генерал-губернатора Анучина, в котором было сказано откровенно и недвусмысленно: «Недостаток благоустроенных путей сообщения в Восточной Сибири составляет одну из главнейших причин, препятствующих заселению края и его экономическому развитию и вынуждающих правительство останавливаться на самых неудовлетворительных, первобытных способах препровождения арестантов и перевозки почты. Особенно недостатки эти чувствуются к северу от Иркутска, где по направлению к Якутску, на большей части протяжения пути нет колесной дороги, почему тяжести и почта перевозятся зимою на вьюках, а летом на лодках, двигаемых людьми».

Удивительно, но местные почтосодержатели весьма быстро согласились на проект устройства почтового пароходства, без особого сопротивления и даже без выставления альтернативных проектов. То ли они действительно многим рисковали, перевозя почту в летние месяцы, то ли были задавлены капиталом и мощью Сибиряковых. А может быть, потому, что им было слишком хорошо известно о тех неимоверных усилиях, которые прилагали жители Приленья, перевозя почту и грузы.

Даже генерал-губернатор Анучин в письме министру финансов не постеснялся написать:

«1. Река Лена, начиная от Жигаловой вниз, представляет единственный путь для сообщения с Якутским краем. На ней существует пока только вьючная береговая дорога и не везде бечевник для тяги лодок лошадьми. Во время разлива реки вьючная дорога, по отсутствию мостов чрез большие речки, становится непроходимою для пешеходов и опасною для проезда верхом. Каждое лето случаются несчастия с людьми и лошадьми во время такого положения.

2. Во время больших разливов рек тяга лошадьми становится по большей части невозможною и заменяется тягою людьми, часто с помощью багров и шестов.

3. В августе начинаются темные ночи, туманы, ночные морозы и мелководье. Летом в почтовой гоньбе участвует все Ленское население обоего пола. При проезде по р. Лене, в особенности по частной надобности, между Усть-Илгой и Мачей, приходится иметь ямщиками беременных женщин и 7—8-летних детей. В темную, холодную ночь, когда все обледеневает, когда невозможно даже вблизи различать предметы, малолеток верхом на лошади должен объезжать вброд косы (отмели), переезжать сплошь и рядом вплавь курьи и протоки. В конце лета и осенью не обходится ни одного путешествия вверх по Лене без того, чтобы ямщики не выкупались в невольной ванне, не лезли то и дело в воду, чтобы стащить с мели лодку или неуклюжий шитик.

Ленское население естественным ростом почти не увеличивается, земледелие и скотоводство не расширяются, хотя климатически и географически долина течения Лены от Жигаловой до Витима представляет не худшую часть края».

В 1885 году министры выразили согласие и дали положительное заключение на устройство речного пароходства. А министр путей сообщения генерал-адъютант К. Посьет подписал «Положение о срочном почтово-пассажирском пароходстве по р. Лене». Дело для губернии было чрезвычайно выгодным. К тому же субсидии Сибиряков не просил – своего капитала хватало.

В итоге, когда дело разрешилось, было создано «Лено-Витимское пароходство Сибирякова и Базанова». Компания имела пароходы «Иннокентий», «Тихон», «Генерал Синельников», «Гонец». Управляющим пароходством долгое время был Иван Яковлевич Аникин, резиденция которого находилась в Витиме.

К 1903 году относится «Печатная записка о Лено-Витимском пароходстве» компании Сибирякова и Базанова. В ней в частности сообщалось, что пароходство имеет три работающих парохода и флотилию барж, что именно это пароходство владеет наиболее сильными судами, «пользуется доверием грузоотправителей и поддерживает рейсы по р. Лене между ст. Усть-Кут до Витима и до Якутска от ст. Витим до г. Бодайбо».

Все пароходы этой компании были построены для буксирования барж. Главнейшую часть грузов составляли мука, овес и сено. «Эти грузы складываются по р. Лене до с. Витим. Отсюда буксируются вверх по Витиму до г. Бодайбо на расстоянии 300 верст. Здесь же при селении Витим принимаются и грузы, пришедшие из России по железной дороге, перевезенные гужом от железной дороги до пристани Жигаловой на Лене и сплавленные вниз по Лене до с. Витим. Только весьма немногие грузы принимаются на пристани Усть-Кут, лежащей на тысячу верст выше, вверх по течению пристани Витим. В Усть-Куте принимаются только в виде исключения грузы пароходами непосредственно для перевозки на Бодайбо. Равным образом и с промежуточных станций от Усть-Кута до Витима сравнительно такое малое количество грузов принимают на пароходы, если не считать перевозку монопольного вина, принимаемого в Киренске и доставленного в г. Бодайбо».

Пароходство имело свой земельный участок недалеко от Витима, где устроило склад для товаров, дома для служащих, больницу, мастерские. Это место стало пристанью под именем Виска.

Еще одну пристань, одновременно место отстоя в зимнее время, пароходство построило в 100 верстах от впадения Витима в Лену. Это была Воронцовка. Здесь также имелся жилой городок для служащих компании с больницей, церковью, мастерскими и лесопилкой, располагался крупный склад запасных частей.

Подряд на почтово-пассажирские перевозки по Лене долгое время держала компания «Товарищество Глотовых». Николай Егорович Глотов был для Сибири фигурой знаковой. И не только потому, что являлся первогильдейским купцом. В сферу его интересов входили судоходство, машиностроение, стальной прокат. Карьеру свою он начинал на Николаевском железоделательном заводе в качестве управляющего. Именно на этом заводе было построено немало речных и морских судов.

К концу 1888 года относится проект Глотова об учреждении срочного почтово-пассажирского пароходства на Лене. Совместный проект Н. Е. Глотова, И. И. Минеева, А. М. Кавинина был готов и передан на рассмотрение иркутскому генерал-губернатору А. П. Игнатьеву. Но только 10 мая 1895 года от пристани Тарасовской в Якутск отправился первый рейсовый глотовский пароход «Пермяк». Впоследствии вместе со своими сыновьями первогильдейский купец Н. Е. Глотов создал товарищество «Н. Н. К. Глотовы».

Его корабли перевозили основную часть грузов на бодайбинские прииски. «Почтово-пассажирское пароходство Н. Е. Глотова» относилось, безусловно, к крупным компаниям, работающим на реке. Фирме принадлежало девять пароходов: «Граф Игнатьев», «Граф Сперанский», «Пермяк» – американского типа с задним колесом системы «Морган», «Тайга», «Борец», «Витим», «Почтарь», «Якут», «Работник» с тремя железными и одной деревянной баржами. Управлял компанией Сергей Сергеевич Щербачев, резиденция которого также находилась в Витиме.

К примеру. «Пермяк» был судном буксирно-пассажирского типа с одним колесом. Оно было построено на Николаевском заводе братьев Бутиных, механизмы изготовлены в Екатеринбурге, а собирали его ленские мастера в деревне Балахня, недалеко от Киренска. Отечественного производства было судно «Якут». Его собирали в Усть-Куте в 1890 году. Оно принимало на борт 170 пассажиров.

«Витим», «Почтарь», «Работник» также строились на российских заводах.

В 1906 году флотилия Глотова пополнилась двумя пароходами английской постройки «Алдан» и «Тайга». Он выкупил их у одной из золотопромышленных компаний.

Любопытная деталь: по берегам Витима через каждые 10–15 километров для глотовских пароходов располагались заготовленные поленницы дров – дровами топились паровые котлы.

Несколько судов на Лене принадлежали иркутскому купцу и золотопромышленнику С. К. Трапезникову. Свою паровую лодку «Татьяна» он переоборудовал в пассажирский пароход, который считается одним из первых паровых судов на великой реке. Корабль исправно трудился под именем «Константин».

Глава двенадцатая

Пещера одинокого охотника

Есть в истории то, о чем можно только догадываться и предполагать. Есть факты, которые до поры до времени можно лишь домысливать, ибо они никак не укладываются в цельную картинку события. Есть то, что доказать никогда не суждено. И первое, и второе, и третье вобрала в себя страна Сибирь. Северная часть Азии, раскинувшаяся на многие сотни километров к востоку от Уральских гор до великого Тихого океана, от Северного Ледовитого океана до самых границ Китая, – удивительная, загадочная земля.

Страна Сибирь, откуда пришло к тебе это имя, кто первым произнес его? Точного ответа наука до сих пор не дала. Говорят, правда, что пошло название от имени народа «сыварь» или «сыбирь», который жил то ли в Монголии, то ли в Китае, то ли в степях среднего Прииртышья. Потом пришли новые народы – татарские племена – и покорили гордых «сыбирцев». И вслед за покорением исчезло бы и название земли, если бы не хан Кучум, который, будучи хозяином огромной земли много позднее татарских завоевателей, дал имя «Сибирь» своей столице. Вот так из малого получилось большое.

Страна Сибирь… Сколько в ней часовых, географических, природных поясов, сколько великих рек и высоких гор, сколько уникальных водоемов, сколько полезных ископаемых. А разве может быть иначе на территории, которая в полтора раза превосходит по размерам Европу! Страна Сибирь имеет не только сухопутные границы, но и морские. Она стала родиной для индоевропейских, финских, турецких, монгольских народов, древнеазийских племен. Но это уже оформленная, в какой-то степени регламентированная жизнь, где существуют законы и правила, где есть правители, войска, города и прочие атрибуты государственной и общественной жизни. А что было до этого? Что представляло собой древнейшее население Сибири? Кто этот пращур, который бродил по лесам, добывал рыбу в реках, изготавливал каменные орудия труда и охоты? И, может быть, он останавливался со своим племенем на берегу Ангары, разжигал священный огонь на том месте, которое наши прадеды звали предместьем Глазково? Может, он укладывался на ночлег у байкальского берега в надежде, что следующий день не принесет ему большой беды? Разные ветры проносились над Сибирью. Одни народы сменялись другими, одна культура накладывалась на другую… Утро началось с воплей Черчилля, который решил искупаться в Ангаре. Но одно дело прыгать в реку после баньки, совсем другое окунуться в воду поутру. Никто не успел рассказать американцу, что вода в Ангаре жуть как холодна, что зимой, что летом. Черчилль прыгнул – и окрестные леса вздрогнули от его истошного крика. Испуганные путешественники мигом оказались на берегу, чтобы спасти товарища. Но, поняв причину воплей, долго хохотали.

***

Завтрак был коротким, предстояло еще собрать лагерь перед отплытием. Когда приготовления к дальнейшему путешествию были закончены, все отправились осматривать пещеру.

Днем базальтовая скала, перегородившая берег, выглядела еще круче и потому недоступнее. Потрясенные путешественники словно бы замерли на месте, разглядывая рисунки древних.

– Сколько лет этим рисунком? – спросил Черчилль у Катаева.

Всегда оживленный и уверенный в себе американец был явно растерян, увидев наскальную живопись.

– Тысячи лет! Днем солнце падало так, что рисунки на сером камне были видны особенно хорошо. Вот по тропе идут два лося. Первый самец с ветвистой короной рогов. За ним лосиха. Над ней древний художник нарисовал лосиную голову, а под ней – человечка с луком. Еще один человечек вознес руки к небу. А вот еще лось, и еще…

– В одном из африканских племен, где я гостил, тоже есть особенное животное – антилопа. А тут везде лоси…

– Черчилль, вы, оказывается, гостили в африканском племени, – улыбнулась Элен. – А я и не знала.

– Да, это старая история, ничего особенного. А это, смотрите,

самый настоящий носорог! Я видел таких в Африке во время велосостязаний…

– Лебеди, настоящие лебеди! – Степан показывал пальцем на самый верх скалы.

– Мне кажется, это вовсе не лебеди, а какие-то гуси.

– Гуси-лебеди, гуси-лебеди! – свое открытие сделал и Вадим Петрович.

– Нет, вы посмотрите. Это же настоящие рыбы!

– А это змейка ползет, – произнесла Элен.

– Джябдар, Джябдар, – поправил ее шепотом тунгус.

Но все равно в компании услышали это странное название.

– Что такое Джябдар, Дженкоуль?

– Это волшебный змей. Это первоустроитель Вселенной.

– А нельзя ли подробнее, Дженкоуль, – попросил Черчилль. – Я ничего подобного не слышал.

– Первая земля была покрыта водой. Джябдар имел голубое тело, и он проложил дорогу воде, и она потекла реками. А вдоль их берегов появились горы, долины, звери и птицы… Они еще долго стояли у базальтового выступа, разглядывая огромное полотно древних художников.

– И как только они забирались на такую отвесную скалу? – все время удивлялся Степан. – Нет, ну как они выдалбливали рисунок на такой высоте, а потом еще и красили?

Ответа никто не знал.

Наконец решили осмотреть саму пещеру. Дженкоуль пошел первым, раздвигая траву и кустарник. Из темноты пещерного входа пахнуло сыростью. Дженкоуль запалил заранее приготовленный факел, еще несколько незажженных он передал Николе, идущему сзади. Путешественники вошли внутрь. Пещера имела несколько залов, которые соединялись коридорчиками разной длины и высоты.

– Я прошу идти очень осторожно, ничего не трогать, – предупредил Катаев спутников. – Не дай Бог что-нибудь потревожить и вызвать оползень или завал!

– А что здесь может быть? Разве что дух злого Айнада, —

попытался пошутить Черчилль.

– Если это древняя пещера, то в ней, возможно, жили люди и мог сохраниться археологический инвентарь охотников или рыболовов.

Каменные своды пещеры терялись в темноте, которую не могло рассеять пламя одного факела.

Запалили второй и третий.

Там, где пещерный свод можно было достать рукой, все увидели черные разводы, словно бы сделанные рукой неизвестного художника.

Вадим Петрович не удержался и дотронулся до свода, потом потер пальцы и понюхал.

– Господа, да это просто сажа!

– Возможно, но этой саже несколько тысяч лет, – предположил Катаев.

Дженкоуль с факелом переходил из залы в залу, пока наконец путешественники не попали в самую большую. Посредине было заметное какое-то нагромождение. Когда подошли поближе, поняли, что это костровище, самый настоящий очаг, сложенный из больших камней. Вокруг лежали еще камни, вероятно, их использовали для хозяйственных нужд: разделывали добычу, мастерили ножи, стрелы, наконечники. Тут же, вокруг очага, лежали плиты – на них сидели древние обитатели этого жилища.

Катаев попросил Дженкоуля опустить факел поближе к полу, и все увидели, что вокруг лежат костяные пластинки, в которых опытный археолог сразу бы признал обкладки лука, а среди обкладок заметил бы хорошо сохранившееся тесло.

– Нож. Посмотрите – самый настоящий нож, – не удержался Степан, поднимая с земли плоский предмет с прямым односторонне скошенным лезвием. Катаев очень рассердился.

– Степан, я просил ничего не трогать. Господа, об этой находке нужно будет обязательно сообщить в археологическую комиссию ВСОРГО. Пусть займутся ее изучением.

– Сколько костей кругом, – прошептала Элен. – Наверное, это кости животных, которых съели. Их тут же разделывали и готовили еду.

– Да, ваш пращур имел неплохой аппетит, —

пошутил Черчилль.

– Возможно, Фрэнк, это некоторым образом и ваш пращур. Есть гипотеза, что в древности Америку заселили именно сибирские древние люди.

– Скорее сюда, посмотрите на эту стену, – позвал друзей Сидоров. Все обернулись в его сторону и, не сговариваясь, замерли, пораженные открывшейся картине.

Пламя высвечивало на одной из стен уже знакомые рисунки: охотник, лось, птицы. Но появились новые сюжеты.

– Волнистые линии… смотрите, их много.

– Это может быть река.

– А вот эти два ромбика очень похожи на шалаши.

– Чумы, – поправил Катаев.

– Посмотрите, охотник готовится выпустить стрелу!

– Интересно, куда он стреляет, там же ничего не нарисовано?

– Какой-то он одинокий охотник, рядом с ним ни одного человечка нет!

– А вы заметили, что эта зала суха и вообще в пещере не очень влажно? В ней хоть сейчас живи, – подытожил Вадим Петрович.

Рисунки в зале были совсем близко, в отличие от базальтового полотна здесь они располагались прямо перед глазами, их можно было рассмотреть вблизи.

– Как рисовали древние? – спросил Степан отца.

– Рисунки высекали при помощи чего-то острого, ну, к примеру, самодельного зубила. Верхний слой под ударами сдирали. А свежий под ним отличался от общей поверхности. Нередко свежие канавки рисунка подкрашивали.

– Если бы можно было вырезать эту пещеру целиком и перенести в Нью-Йорк, она бы произвела настоящий фурор, – предположил Черчилль. – Нет, вы только посмотрите, это же настоящий рассказ охотника о своей жизни! Вот он выходит на охоту. Вот река, возможно, он приплыл сюда по ней. А это добыча: птица, лось… И в этой самой пещере тысячи лет назад был пир горой.

– А мне кажется, это очень грустная история, – сказала Элен. – Смотрите, здесь нарисован один-единственный человек. Может быть, охотник рассказал о своей нелегкой одинокой жизни? Может, он один провел в пещере много дней и ночей? Может быть, все его племя, семья погибли?

– А может быть, он был вынужден уйти из племени.

– Айдан, – воскликнул Степан. – Может быть, эта пещера стала его последним пристанищем!

На мгновение в пещере стало тихо-тихо, так, что, казалось, слышно, как стучат сердца.

– Ну ты, Степан, молодец. Я и не подумал. А что, он вполне мог поселиться здесь и размышлять над тем, как много несчастий он принес своему народу.

– И мне идея нравится. Не знаю точно, кто тут жил, а то, что это одинокий охотник, вполне возможно.

– Друзья, пора выбираться к реке, – скомандовал Катаев. А сюда стоит вернуться на обратном пути и все описать подробнейшим образом…

Судоходство и судостроение на Лене

Историческое отступление, из которого читатель узнает о ленском судоходстве

Еще одним пароходством стало «Товарищество Мишарин и Шерлаимов». Известно, что Михаил Мишарин был тутурским купцом, а Иван Шерлаимов происходил из Пермской губернии.

В 19 лет он уже имел задание наблюдать за сооружением парохода «Пионер», который строился для работы на Лене. В двадцать два года Шерлаимов строил «Иннокентий». Корабль заказал золотопромышленник Катышевцев. Позднее, переехав в Приленье, Шерлаимов сам ходил капитаном по Лене. И наконец стал работать в компании Глотова.

Известно, что по Лене ходили суда Минеева. В 1892 году газета «Восточное обозрение» поместила любопытную информацию: «С Лены нам сообщают, что новый пароход г. Минеева будет освещаться электричеством. Едва ли это не первый опыт применения освещения на пароходах у нас, в Сибири. Пароход г. Минеева (он его построил с кем-то в компании) будет совершать рейсы между Витимом и Усть-Кутой.

Кроме парохода г. Минеев построил большую паровую лодку, назначение которой – перевозить пассажиров от Усть-Куты до Жигаловой. К сожалению, едва ли эта лодка будет удовлетворять назначению. Рассчитывая на мелководие Лены, г. Минеев заботился об устройстве паровой лодки – приблизительно для 20 пассажиров – с возможно меньшею посадкою в воде. С такими расчетами он заказал по точно определенным размерам все железные принадлежности лодки на Николаевском железоделательном заводе. Но так как на Николаевском заводе, кажется, существует правило исполнять все свои неуклюжие изделия с запасом, то и заказ г. Минеева был исполнен с запасом. Благодаря этому лодка г. Минеева будет иметь погружение большее, чем предполагалось, и потому может оказаться негодной для рейсирования между Усть-Кутом и Жигаловой во время сильного мелководия. Мы слышали, что г. Минеев предполагает в будущем еще построить одну или две лодки, если удастся его первый опыт».

Минеев был известен своей помощью в исследовании Приленья. В частности в том же 1892 году он на свои средства доставил на олекминско-витимские золотые промыслы экспедицию во главе с А. В. Янчуковским. Экспедиция была необычная: участниками ее стали молодые начинающие инженеры, которые в реальных условиях должны были познакомиться с горным делом.

Газета, отмечая заслуги Минеева в поддержке «практики» будущих горных специалистов, писала: «Экскурсия, подобная предпринятой, заслуживает полнейшего сочувствия и подражания.

Это один из верных способов ввести образованный элемент в приисковое дело, ознакомить с ним нашу подрастающую молодежь, сообщить ей критический взгляд на современную технику одного из главных промыслов Сибири».

В 1915 году в золотоносные горные округа совершил поездку товарищ министра Д. Коновалов.

Из Иркутска по колесной дороге он добрался до пристани Качуг на Лене. От Качуга до Жигалово он плыл на небольшом пароходике «Карл Винберг». От Жигалово до Бодайбо – на специальном пароходе Министерства путей сообщения «Киренск». На весь переезд от Качуга до Бодайбо ушло пять суток.

Конечно, рабочие на прииски «путешествовали» совсем иначе. Многие специально нанимались на сплавные суда. В устье Витима они пересаживались на баржи, которые буксировали вверх по течению пароходы. Здесь же, в селе Витим, ожидали случая добраться на прииски сотни других рабочих.

Вот какие оценки давал Коновалов отдельным участкам своего путешествия. «Огромное значение участка Качуг-Жигалово в том, что население его уже в значительной степени приспособилось к работам по судоходству. Здесь же имеется много площадок, удобных для постройки судов, а по склонам гор, окружающих долину реки, в изобилии растет лес. У многих селений даже по окончании весеннего сплава можно было видеть не только начатые постройкой карбазы и паузки, способные поднимать около 80 000 пудов, но даже и кулиги – суда более совершенной конструкции, сшитые железными гвоздями с грузоподъемностью в 20 000 пудов.

Паузки и карбазы, несмотря на примитивность конструкции и полное отсутствие железа в их сооружении, с успехом, однако, выдерживают далекое плавание вплоть до Якутска, будут соединены в более широких частях реки по два и более вместе…

…Необыкновенно оживленную картину представлял участок Качуг-Жигалово, когда я плыл здесь в конце мая… Это был непрерывный караван судов, среди которых показались и лодки, и даже небольшие плоты, переполненные направлявшимися в далекий Витимо-Олекминский район искателями золота…».

На Лене действовало и несколько небольших пароходных компаний. Так, на выселке Бабашинском киренская 2-ой гильдии купчиха Мария Игнатьевна Дмитриева основала пароходную пристань и приобрела пароход «Святой Николай», несколько пароходов имел якутский купец П. А. Кушнарев, А. И. Громова. Частные компании привозят суда из Финляндии, Англии, Швейцарии. Немало судов и отечественной постройки – Сормовского завода.

Глава тринадцатая

Роковая ошибка Барбуды из Енисея В Ангару

«6 апреля. 1880 г.

Господину генерал-губернатору Восточной Сибири.

Потомственный почетный гражданин М. А. Сибиряков вошел ко мне с просьбою о разрешении ему произвести исследование рек Енисей и Ангары между Красноярском и Усть-Илимом и взорвать встречающиеся на этом пути подводные камни, с тем чтобы работы эти производились под наблюдением инженера путей сообщения…

Его Высокопревосходительству Господину Министру путей сообщения Потомственного Почетного гражданина Александра Михайловича Сибирякова

ПРОШЕНИЕ

В 1875 году Министерством путей сообщения командированы были инженеры барон Аминов и г. Чалнев для исследования водного пути между Иркутском и Енисейском по реке Ангаре. Уже и в настоящее время товары доставляются многими купцами из Томска по Ангаре до Усть-Илима на Лену; с установлением же правильного водного сообщения между Красноярском и Усть-Илимом товары, следующие из России на Лену, пойдут, естественно, этим путем, вместо прежней сухопутной дороги через Иркутск. Сверх того, открытие этого пути подвигнет вопрос об установлении вообще пароходства по Ангаре.

Однако судоходство по Енисею и Ангаре встречает препятствие вследствие подводных камней, делающих плавание по этим рекам неудобным.

Имея намерение построить пароход и пройти путь между Красноярском и Усть-Илимом, я имею честь покорнейше просить Ваше высокопревосходительство дать мне разрешение предварительно исследовать этот путь, причем дозволить мне взрывать встречающиеся камни, которые могут препятствовать судоходству. Если Ваше высокопревосходительство изволите признать нужным, чтобы работы эти производились под наблюдением инженера путей сообщения, то я покорнейше просил бы командировать такового летом будущего года.

Когда я предполагаю приступить к исследованию означенного пути.

Потомственный Почетный Гражданин Александр Михайлович Сибиряков.

Жительство имею в С.-Петербурге. На Невском проспекте, на углу Троицкого переулка. Дом 43».

Верите ли вы в чудеса? Лично я верю – точно так, как верю в лучшее. Надежда не должна покидать человека, ибо без ее света трудно отыскивать правильную дорогу.

Я уверен, что существуют ответы на все вопросы. Другое дело, что найти их сложно, порой мучительно трудно. Собственно говоря, это и есть путь сильного человека от вопроса к ответу, от нового вопроса к новому ответу – и так все отведенное тебе на этой земле время. В поисках ответов мы становимся сильнее, закалённее – жизненные коллизии формируют характер.

Сложности полезны, ибо только в сложных ситуациях человек способен оценить самого себя.

Сколько чудес происходит на этом пути! Люди меняются, раскрываются бывшие незаметными качества. Слабый становится сильным; тот, кто считался жадным, неожиданно жертвует всем; боязливые берут вершины; юные оказываются мудрецами.

Истинное чудо живет незаметным, хрупким ростком в каждом из нас. Порой достаточно только толчка, маленького события, которое оживит его. Но всему свое время. Перед наступлением зимы я наблюдаю за деревьями в саду. Они уже сбросили свою листву и стоят совершенно незащищенные перед грядущими испытаниями: ветрами, морозами, снегопадами, а то вдруг перед ледяным дождем, нечаянной зимней оттепелью, которая будто бы посылает сигнал к жизни, а на самом деле – к смерти. Ибо, не вовремя вступив на путь к возрождению, дерево вдруг вновь попадает в ледяную зиму, и такой обман может обойтись ему слишком дорого. Но дерево может выжить. Человек таких испытаний не выдержит и погибнет.

Весной мои деревья начинают просыпаться. Волшебство, да и только… А разве не чудо, когда из крошечного семечка вырастает исполинская сосна или ель? А как, скажите мне, в малюсенькой чешуйке, унесенной ветром за километры от материнского дерева, сохраняется жизнь, как в ней умещается вся память природы?.. Я думаю, что чудеса тесно связаны с тем хорошим, что происходит вокруг нас. Рано или поздно они отзовутся в каждом, кто верит в свои силы и понимает свое предназначение.

…Следуя за путешественниками, мы на какое-то время совсем упустили из виду разбойника Барбуду и его подельников. А между тем с ними за это время тоже произошло многое.

В последний раз мы встречались с ними на берегу Ангары, недалеко от старинного села Кежмы. Барбуда и Никола обсуждали коварный план. Как и предполагал Барбуда, Катаев взял Дженкоуля и Николу с собой. Экспедиция продолжила путешествие вниз по Ангаре, а сам Барбуда пожаловал в Кежмы. Он решил задержаться здесь и, разумеется, не случайно. Накануне в село прибыли вольные старатели.

Сезон добычи золота еще не закончился, но по разным причинам часть приискателей выходила из тайги. По большей части причины, которые заставляли старателей оставить промысел, не закончив сезона, были личного свойства. В Золотую тайгутайгу уходили за деньгами, за фартом, с мыслью «все или ничего». Уходили, нередко продав последнее, в надежде все вернуть с лихвой, оставив семью, какую-никакую работенку, хозяйство… И если что-то заставляло прервать эту рискованную игру, где на карту было поставлено все, то причины, надо полагать, имелись веские. Возвращались, когда случались несчастья в семье, болезнь… Но была среди причин и одна хорошая: тот самый фартовый случай, когда из песка вдруг блеснет не желтоватая крупинка золота, а верхушка самородка… И тогда нет смысла ждать конца сезона, дважды фарт приходит редко, самый раз вспомнить о делах житейских. Они выходили в ближайшие села и ждали там попутного транспорта.

В те дни, когда выходили золотодобытчики из тайги, село не то чтобы замирало, но все были настороже. Кто мог сказать, чем в этот раз закончится появление фартовых: драками или стрельбой, смертельными спорами, кутежами, которые длились, пока не заканчивались все деньги, все имущество. Золотом расплачивались в здешних трактирах. Кто-то берег добытое, чтобы осуществить заветную мечту, а кто-то, не выдержав, давал слабину и лишался всего. Часть приискателей оседала в селе навсегда, женившись и остепеняясь.

В другое время Барбуда поучаствовал бы в этих кежемских «вечорках». Разумеется, не ради пьяного мимолетного веселья. Он бы высмотрел, кто и где прячет таежное золото, а потом подельники нашли бы самый верный из способов, чтобы облапошить пьяненького. Но сейчас Барбуда приказал всем вести себя тихо. Не влезать в скандалы, не провоцировать драки. А только наблюдать и слушать рассказы приискателей. Ему важнее было знать, где эта самая Золотая тайга, где спрятаны подземные сокровища.

Надо сказать, золотодобытчик человек бывалый, а значит, в массе своей острожный, в особенности, когда предстоял долгий путь… Далеко не все пускались во все тяжкие и становились легкой добычей «черных валетов», как еще называли грабителей в Сибири. Золотишко, намытое месяцами тяжкого труда, умный приискатель либо сразу же сдавал скупщикам еще в тайге, а вырученные деньги хранил, что называется, на теле, или же зашивал золотые крупинки и песчинки в тайные складки одежды. Так что лишить его добытого можно было, только раздев донага. Но будьте уверены, люди Барбуды не гнушались ничем.

…В этот день в трактире Лютого гуляли с размахом. Вино, водка, брага и пиво подносились и подносились. Приискатели уже изрядно захмелели.

Кто-то успел вздремнуть тут же за столом, забыв про бдительность. Те, что покрепче да поопытнее, старались и во хмелю чувствовать локоть соседа и осторожничали.

Люди Барбуды были здесь же в трактире. Бездействие было для них стеснительно. Они время от времени замирали, будто ожидая сигнала, поглядывали на главаря, но, наткнувшись на его угрюмый взгляд, молча наливали вина, закусывали деревенскими разносолами.

Барбуда был не просто угрюм. Если бы кто-то нашел возможность «просветить» душу разбойника, он поразился бы тем страхам, которые, кажется, целиком и полностью завладели этим человеком.

Казалось бы, такой отчаянный человек не может испытывать страха. Но ведь дела неправедные копятся в человеческой душе и особым осадком заполняют ее. И тогда в одном поселяется животный страх, другой отрекается от общества и становится отшельником, третий замаливает свои грехи… Газетные строки не выходили из головы Барбуды. Он, кажется, помнил их на память.

Лютый, как грамотный человек, выписывал несколько иркутских газет. Прочтя, трактирщик оставлял их в заведении, как это делали в европейских ресторанах (об этом Лютый прочел в тех же газетах). Барбуда, оказавшись в трактире в надежде не только утолить голод, но и присмотреться, обдумать дельце, наткнулся на заметку, которая привела его в полное уныние и замешательство. И для него, закоренелого разбойника, газета была кладезем информации. Ну кто еще может так ловко выудить из человека все самое сокровенное, как не репортер! Барбуда умел читать и писать и был твердо уверен: профессиональный газетчик – сундук знаний. Он вхож туда, куда и с рекомендательными письмами от авторитетных людей не попасть. И вот теперь Барбуда читал не очень свежий номер «Восточного обозрения» и пытался между строк увидеть тайное послание, словно бы неизвестный ему репортер специально для него, Барбуды, поместил в заметку больше, чем было там написано.

В заметке было сказано, что убили купца первой гильдии, миллионщика, одного из основателей сибирской фарфоровой промышленности Перевалова! Барбуда сразу понял, что такое дерзкое и, главное, бессмысленное убийство – дело рук Сени Черного и его отморозков. Ну, какой умный разбойник может думать, что Перевалов будет носить с собой большие деньги или драгоценности! А фигура-то очень важная. Перевалов – это вам не купчишка средней руки, не владелец лавчонки или ломбардика, бакалейного магазинчика или трактира. И значит, расследование пойдет быстро и еще быстрее, если на дело поставят знаменитого иркутского сыщика Блинова, от которого редко кому удавалось уйти. Сеня Черный конечно вывернется, но банду пошерстят точно. И где гарантия, что Сенькины псы не проговорятся о чем-то еще, о тех совместных делах, что совершали Барбуда и Черный в паре. Что-нибудь обязательно просочится, чей-то язык обязательно произнесет «Барбуда». И несмотря на то, что к убийству Перевалова он никакого отношения не имеет, старые истории обязательно заинтересуют Блинова. За ним прочно закрепилась слава грозы преступного мира.

Бежать, скрыться, отсидеться. Но куда же еще дальше! – думал Барбуда, невесело поглядывая на смятый газетный номер. Уж если сюда доходит газета, почему бы и здесь не объявиться вдруг полиции. Ах, как все это не вовремя, как некстати!.. Барбуда с нескрываемой завистью и злостью обвел глазами столы, за которыми пировали старатели. Он мог бы поживиться, но благоразумие толкало его двигаться дальше за путешественниками, в Золотую тайгу. А оттуда, после того, как они найдут золото (а Барбуда был просто уверен, что иначе забираться в такие дебри незачем), он захватит богатство и отправится подальше от Блинова. К примеру, уедет за границу на одном из тех иностранных судов, которые, как написано в газете, постоянно приходят в Енисейск или Туруханск.

За ближайшим столом от Барбуды гуляли почтари. Ну, те самые, что гоняют по Ангаре лодки с пассажирами и грузами от деревни к деревне. В Кежмах их ждали сменщики, которые поплывут дальше с грузом ли, с людьми туда, куда прикажут. А отработавшие будут несколько дней отдыхать – пока сменщики не вернутся. А там опять поменяются, и так неделя за неделей, пока не встанет Ангара и лодку заменит лошадь с повозкой.

Несмотря на отчаянные мысли, краем уха Барбуда прислушивался к разговорам почтарей и как бы невзначай посматривал на них – так ему было «слышнее». Разговор за почтарским застольем становился все более интересным.

– …Так что, други мои, через недельку пойдем на Енисей, а потом и на Турухан. Потащим «науку» и людей, – сказал один из почтарей, судя по всему, старшой в этой компании.

– «Науку» тянуть одно удовольствие. Добрые люди, не вредные совсем. Завсегда к огоньку пригласят, за одним столом харчеваться не брезгуют.

Говорят, геологи и какие-то метеорологи будут землю бурить и погоду наблюдать. Изучают, чего там в земле на Турухане прячется. Наша работенка тяжела. Но и у энтих науков тоже, видать, дело многотрудное. По тайге, по болотинам, по горам лазают, чай, не иначе как с комарьем, а еще камни, что из земли да гор выковыривают, таскают на горбу…

– А мне хоть куды, лишь бы подалече от свекрухи зловредной.

Мужики не сговариваясь захохотали.

– Спирька, чем же она тебе не угодила, молодожен еще, ты сам ей вроде как не успел насолить, или она тебе пуговиц в пельмени вместо фаршу навтыкала?

Спиридон – так звали одного из почтарей – отмахнулся от мужиков.

Да хоть бы и пуговиц… Все из меня вынесла тетка злющая. Жадная, спасу нет. Все ей мало, все ей не хватает. Во сне от жадности ворочается. И Марфа моя, кажись, такая же стает, вся в мамку двигается. Пока женихался, вроде незаметно было, а теперича аж выпирает. Уже зыркает на меня, уже вопросы задает. Почему то, почему се, и куда, и откуда!? Эх, ма-а-а! С двумями мне точно не совладать. Убегу!.. Слыхал я, мужики, на речке Подкаменной Тунгуске старец один,

Тихон, давным-давно поставил монастырь. А когда строительство закончил, перенес в церковную оградку из старой Мангазеи убиенного Василия Мангазейского. И с тех пор чудеса там приключаться стали.

Почтари отреагировали бурно: чудеса? точно, что ли, чудеса? а ну, скажи, какие такие чудеса!

– Ну, давайте, почтарики, по рюмочке. Да и расскажу я вам, чего сам слыхал, чего люди говорят про чудеса. Вот те крест, чудеса да и только.

Почтари выпили за будущий успешный путь и приготовились слушать Спиридона. Тот прежде осенил себя крестным знамением, остальные почтари последовали его примеру.

И Барбуда за соседним столом весь напрягся в ожидании интересного.

Спиридон, неожиданно для себя оказавшись в центре внимания, зыркнул на товарищей и начал рассказ.

– Значит, я слышал эту чуду от нашего звонаря в Братском остроге прошлым летом. Это когда мы сибиряковские пароходы ожидали, он еще эксперименты с туерными цепями проводил. Ох и купчина, правильный, одно слово. Натянул специальные цепи. В Англии, говорят, подсмотрел и прошел своими кораблями пороги без потерь и перегрузов. А через недельку после сибиряковского прохода и нам надлежало в путь двигаться. Ну так вот, я в церковь здешнюю отправился, свечку поставить. И такой там перезвон был, такой ясный и счастливый, что не удержался, полез на звонницу.

Мужики за столом переглянулись. Разговорился молчаливый да спокойный Спирька, взволновался, значит, и впрямь сейчас удивит.

– Тверезый был, вот не видать мне счастья.

Хотите верьте, хотите нет, но как услышал игру колокольцев, так в душе что-то запело, что-то затеплилось. А звонарь меня увидел, улыбнулся, не прогнал, молча глазами показал в сторону, чтобы я под руку не лез.

Звонаря Алексеем звали. Разговорились, и надо же такому случиться, оказался он из почтарей! Как и мы, по рекам ходил, грузы таскал, почту доставлял. А однажды попал на Турухан. И надо ж было так случиться – заболел. Ни лечь ни сесть, видать, заморозил кости-то, пока лодки с почтой тягал. В общем, труба, братцы. Приготовился наш почтарик с жизнью прощаться. Товарищи его назад уплыли, а он, болезный, в одной семье на постое остался. Какой-то заработок при расчете получил, вот на него теперь и болел.

А в Туруханске имелся монастырь. Как он мне опосля сказывал, не простой. В тех местах раньше стоял город Мангазея. Красной, говорят, город был. Мангазейский морской ход славился на полмира. От купцов отбою не было. И вот здесь-то построили Троицкий Знаменский монастырь. А в ту пору, как рассказывал звонарь, на воеводстве в Мангазее сидел Пушкин. Тяжелый, говорят, был воевода, быстр да крут на расправу. Приказы раздавал легко, а спрашивал скоро. В общем, столица далече, а Пушкин туточки… Ну, стало быть, возомнил он себя большим правителем.

А правитель-то этот был еще мстительным и верил любому слову, что ему на ушко нашепчут.

Доброхотов на то завсегда хватало. Не ведаю, чего уж там приключилось, про то звонарь не сказал, но воевода Пушкин по ложному доносу запытал до смерти 19-летнего парня, Василием звали, был он из города Ярославля. А как преставился юноша, велел упрятать в окрестном болоте.

Вот опосля того и пошли в тех местах чудеса: кто просил об исцелении, получал его непременно. Сколько времени прошло, знать не знаю, но Василия Мангазейского возвели в святые мученики. Мощи его перенесли в тот самый Троицкий Монастырь.

– А звонарь-почтарь что?!

– А звонарь-почтарь был ни жив ни мертв. Вроде ел, да не впрок, вроде спал, да без отдыха. Словом, крепко бедняга попал, брел по жизни, не чуя земли под ногами.

Ну, и надоумили его хозяева квартиры его к мощам-то припасть. Еле дотащился он к святому месту. И представьте себе – через недельку-другую появилось в нем желание к земным радостям. А в одну ночь приснилось ему, что он на храмовой звоннице, на ветру бьет колокольцами мелодию, и летит она по безлюдным здешним местам, и там, где слышал ее человек, всегда случалось доброе дело. Вот тогда-то наш почтарик и решил стать к храму поближе. С тех самых пор звонарством живет. Ездит по церквам и монастырям, учит всех, кто пожелает, колокольным премудростям…

…Барбуда уходил из трактира в задумчивости.

Что-то смутное, непонятное тревожило его. Людям своим строго приказал он не шуметь, не трогать приискателей, не вступать в споры с местными. Что-то томило его после услышанного.

Думал он о замученном пареньке, душа которого после мученической смерти тела не озлобилась, не отвернулась от людей, а наоборот, помогает им в земном.

И такая тоска вдруг подступила к Барбуде, такая тяжесть навалилась на него нежданно-негаданно, застала его врасплох, что, дойдя до комнаты, снятой у трактирщика, здесь же, на верхнем этаже над трактиром, упал он на кровать в чем был и провалился в сон. И была это спокойная ночь Барбуды за последние его годы, потому что никому на много верст вокруг ни сам Барбуда, ни его люди еще не успели причинить зла.

Из Англии в Енисейск по Ледовитому океану

Историческое отступление, составленное автором, из которого читатель узнает о приходе в Енисейск английских кораблей под руководством бесстрашного капитана Виггинса

В период подготовки к экспедиции мне попалась статья из газеты «Восточное обозрение». Уверен, это наглядный пример успешного освоения северных морских путей. Пусть она пригодится тем, кто когда-нибудь прочтет мой дневник путешествия на Подкаменную Тунгуску. Сообщение корреспондента – еще одно доказательство тому, что к результату нужно идти терпеливо и настойчиво. Сколько неудачных попыток было у Виггинса и его предшественников, но они шаг за шагом приближались к своей цели.

«Долго мы, енисейцы, ждали маленькую эскадру Виггинса и наконец дождались. 28 августа на Енисее с низовой показался знакомый уже нам пароход «Лейтенант Малыгин» в сопровождении двух пароходов для сибирской железной дороги. Пароходы окрашены в серый цвет, двухтрубные с чрезвычайно быстрым прекрасным ходом. На днях ожидаются два туэра для плавания по Ангаре. Как только маленькая флотилия отшвартовалась, с одного из пароходов сошли трое частных пассажиров, отправившиеся из Англии: англичанин Верни и наш золотопромышленник, С. В. Востротин с женой. Более пассажиров не было. По словам С. В. Востротина, они вышли из Англии 27 июля по старому стилю на яхте «Blencathr», намеревавшейся пройти до Колгуева острова. Проводником по Ледовитому океану и командиром флотилии был известный капитан Виггинс. Первой репетицией был Берген в Норвегии, затем Тромсе, Гамме, наконец Вардо, последний северо-европейский пункт. Простояв здесь 4 дня, путники с Виггинсом перебрались на «Стирнен», принадлежащий англичанину Папам, и в составе 4 судов отправились 13 августа в далекий и опасный путь. Погода нельзя сказать чтобы благоприятствовала: дувший ветер начал усиливаться, какая-то мгла окутала суда. «Эскадра», вероятно, испугавшись, быстро вернулась назад.

Пройти Карскими воротами не пришлось. По милости северо-восточного ветра Виггинс взял курс на западный берег к Югорскому шару. Здесь при входе в пролив ветра продержали Виггинса до 20 августа. 21 августа вошли в Карское море, казавшееся свободным от льда. Лед, однако, не заставил себя ждать: 21-го же вечером он показался вначале в рассыпную, а потом и массами, так что суда шли с большим трудом. Только на следующий день вечером удалось пробиться из ледяной массы. 27 августа суда вошли в енисейскую губу и того же числа вечером достигли Гольчихи, где нашли стоявшим на якоре пароход «Лейтенант Овцын» и баржу «Скуратов». Здесь же был и английский пароход, зимовавший в Енисейске.

…Известно уже теперь, что Виггинс и до сих пор не явился в Англию. Дело в том, что С. В. Востротин, надеясь скоро добраться до Енисейска (идти надо было против течения более 2000 в.), просил его по возвращении в Вардо послать телеграмму в Енисейск семье Востротина о благополучном окончании опасного пути. Приехав в Енисейск, г. Востротин узнал, что телеграммы здесь от Виггинса не получали. Обеспокоенный участью старого моряка, г. Востротин сейчас принял меры к выяснению судьбы Виггинса и его команды. На посланную в Англию телеграмму был получен ответ, что Виггинс не возвращался. Несомненно было, что с ним случилось какое-либо несчастье.

Того же дня Востротин послал телеграмму Морскому министру, генерал-губернатору, английскому послу и губернатору. Тогда же начал он хлопотать о составлении экспедиции для поисков Виггинса, давая от себя провизию, теплую одежду на 60 человек. В свою очередь местный исправник отправил в Туруханск к приставу нарочного, чтобы тот немедленно отправился в розыски по своему региону. На днях было получено распоряжение министра внутренних дел о посылке на туэре экспедиции, под командой лейтенанта Залевского для поисков Виггинса, причем Залесский, по распоряжению генерал-губернатора, получил на расходы 5000 рублей, а припасы, теплая одежда и вообще предметы, необходимые на севере, даны Востротиным. Поисковая экспедиция отправилась, напутствуемая благопожеланиями. Дай Бог, чтобы старый и опытный моряк и симпатичный человек во всем получал помощь».

Восточное обозрение, 1884

От себя добавлю, что происшествие закончилось благополучно. Виггинс из-за погодных условий пришел в пункт назначения с большим опозданием, а отсутствие связи не позволило сообщить об этом на материк своевременно. Но как же приятно сознавать, что именно Российский флот первым пришел на выручку английскому моряку.

Глава четырнадцатая

Самоцветные берега

Карское море. Под этим именем известна часть Ледовитого океана, окаймленная с З. Вайгачем и двумя о-вами Новой Земли, с Ю. и Ю. В. побережьем Сибири; на С. З. оно естественных границ не имеет и непосредственно прилегает к Ледовитому океану на протяжении около 320 в. Точной границы на В. оно не имеет; некоторые считают, что к нему принадлежат Обская и Енисейская губы, хотя правильнее принять границею прямую, соединяющую о-в Белый с зал. Баренца на Новой Земле. Зап. берег моря, составленный о-ми, не имеет глубоких заливов, так же и вост., образованный полуо-вом Ялмал, и южный; только в юго-вост. углу, между Ялмалом и материком Сибири, море далеко вдается внутрь суши, образуя К. губу.

В этих пределах море вытянулось по направлению с Ю. З. на С. В., наибольшая длина его (принимая за границу вышеуказанную прямую) около 575 в., а ширина около 360 в. На З. море сообщается с Ледовитым океаном тремя прол.: Маточкин Шар, К. Ворота и Югорский Шар. Самый сев. из них первый, разделяющий между собой южн. и сев. о-ва Новой Земли; второй лежит в середине, а третий на Ю. Из них для плавания наиболее удобен последний и затем первый. В течение времени с 1868 г., когда чаще стали посещать К. море, большею частью пользовались Югорским Шаром, так как К. ворота при небольшой ширине (40 в.) часто затерты льдами, а Маточкин Шар лежит слишком далеко на С. и вход в него освобождается от льдов позже, нежели вход в Югорский Шар. Берега К. моря до сих пор мало исследованы, вост. побережья Вайгача и Новой Земли обследованы неудовлетворительно и к тому же еще в течение первой половины нашего столетия; последняя опись Новой Земли была произведена капитаном корпуса флотских штурманов Циволькою в 1838 г., но не на всем восточном побережье, начинающемся с 74° северной широты, а только местами. Южные и восточные берега моря впервые были описаны в 1734—39 гг. зап. отрядом большой северной экспедиции, снаряженной при Анне Иоанновне под начальством Беринга; сперва здесь работали лейтенанты Муравьев и Павлов, а затем лейтенанты Малыгин, Скуратов и геодезист Селифонтов; большая часть работы произведена тремя последними. Затем во второй и последний раз эти берега описаны и сняты в 1825 г. шт. – кап. корп. флотск. штурманов Ивановым и поруч. корп. фл. шт. Бережных, обошедшими по берегу от Югорского шара весь южн. и вост. берег до сев. оконечности Ялмала. Наибольшие глубины К. моря лежат в его зап. части, поблизости Новой Земли и Вайгача, вдоль первой тянется узкий канал с глубинами около и более 100 саж. [Глубины даны в морских 6 фт. саж.]; против К. ворот этот канал перерезывается отмелью с глубиною до 50 саж., к Ю. от которой, около Вайгача, лежит самое глубокое место моря, составляющее обособленный бассейн с наибольшею глубиною до 400 саж. Далее на восток встречаются глубины в 50 и 20 саж., границы этих глубин идут почти по меридиану и на С. огибают о-в Белый, в значительном расстоянии от него и устьев губ Обской и Енисейской. Таким образом, большая часть моря и соединение его с Ледовитым океаном заняты малыми глубинами, около 20 саж.; это обстоятельство препятствует большим ледяным горам, сидящим глубоко, проникать сюда из полярного бассейна.

Большая часть льдов здесь местного происхождения или речного, из Оби и Енисея, и принесена сюда течением, идущим вообще с С. В. на Ю. З. к К. воротам, через которые больше всего лед выносит в океан. Вообще, К. море начинает освобождаться от ледяного покрова в середине июля и остается свободным до конца сентября, а в благоприятные годы и позже. В начале навигации льды большею частью держатся в средней части моря, оставляя свободною полосу вдоль берегов Сибири, Ялмала и о-ва Белого. Есть основания утверждать, что сплошного ледяного покрова в К. море почти не бывает и зимою; при всех случаях зимовки моряки замечали постоянное движение льдов, а иногда даже море и вовсе освобождалось ото льда. Так, в первую зимовку Барентца на сев. оконечности Новой Земли, 5 окт. 1596 г., море было чисто, и были полыньи в феврале и марте.

Пахтусов на южной оконечности Новой Земли в 1833 г. видел несколько раз зимою чистое море; то же наблюдено было и в суровою зиму 1882 г. затертым среди льдов пароходом «Варна» и др.

Постоянное движение льда с помощью волнения к концу лета обращает лед в кучу мелких льдин, подвергающихся в это время влиянию теплой воды, изливаемой Обью и Енисеем; вода эта, как теплая и пресная, лежит на поверхности и заливает все море, способствуя таянию льдов.

Вода на поверхности моря настолько пресна, что можно употреблять ее для варки пищи; t° воды на поверхности осенью бывает сравнительно высока. Мак в 1871 г. на параллели 72° с. ш., к С. от Оби, наблюдал от +1°+6° Ц. Что эти теплые речные воды уходят к З., свидетельствует масса плавучего леса (плавник – местное название), встречаемого везде по берегам Новой Земли и Вайгача. К. море изобилует тюленями, моржами и др. промысловыми животными. Некогда оно посещалось русскими промышленниками, прекратившими свои плавания к началу XVIII ст.; с 1868 г. оно сделалось излюбленным местом для норвежских промышленников ввиду оскудения вод около Шпицбергена. С 1874 г. начались попытки возобновить морской путь в Сибирь, некогда проторенный русскими людьми; возможность подобных плаваний доказана уже несомненно. По К. морю в Сибирь известный арктический плаватель капитан Виггинс совершил около 10 плаваний, и ни одно из судов не было затерто или остановлено льдами, о чем им сделан обстоятельный доклад в Имп. рус. геогр. общ. 17 янв. 1895 г. На основании собранных данных общие правила плаваний К. морем таковы: время навигации с конца июля по октябрь; идя на восток, лучше проходить Югорское море и следовать вдоль материка и Ялмала, где малые и ровные глубины, достаточные для всяких судов, не позволяют, однако, еще не растаявшим льдам с середины моря подходить к берегу и заграждать путь; на обратном пути на З., когда льды уже значительно растаяли, можно идти прямо поперек моря к Маточкину Шару или кругом Новой Земли. Ю. Ш.

– Стрелка, отец, Стрелка!

Степан уверенно показывал рукой туда, где Ангара впадала в Енисей.

Да, это было устье Ангары, которая через сотни и сотни километров добежала наконец до Енисея и отдала байкальскую воду другой великой сибирской реке.

От устья Ангары начинался Нижний Енисей.

Путешественники завороженно смотрели на открывшийся водный мир. Ангара несла так много воды, что хрустально чистая полоса четкой границей показывала место ее соединения с Енисеем.

В устье Ангары и далее по Енисею берега отстояли друг от друга на несколько километров.

Изменился рельеф: правый берег становился гористым, а левый низменным.

Чем ближе подходили к Енисею, тем больше хмурился Катаев. Мужчины, сидевшие на веслах, сжимали их сильнее. Смутные очертания на горизонте с каждым гребком становились четче. То, что увидели путешественники, не могло не вызвать волнения. Весь берег по обе стороны от пристани на Стрелке был буквально «усыпан» покореженными, изуродованными судами большими и малыми, железными и деревянными.

Какая-то страшная сила ломала дерево и железо, плющила и раскидывала корабли и лодки. Картина ужасной катастрофы была так живописна, что на какое-то время всеми овладело желание быстро высадиться на берег и почувствовать под ногами твердую почву. Уловив настроение и желание спутников, Катаев крикнул приставать к берегу. Когда лодки уткнулись в береговой песок, люди быстро их покинули.

– Друзья мои, картина, конечно, безрадостная, но вполне объяснимая. То, что вы увидели – следствие страшной катастрофы, которая случилась на Стрелке несколько лет назад во время весеннего ледохода. Я читал об этом отчет. Образовался чудовищный затор, огромная плотина из льда. Вода прибывала, и очень скоро недалеко от Стрелки можно было наблюдать самое настоящее искусственное водохранилище. В какое-то мгновение случился прорыв, и вся масса потоки воды и льда с огромной скоростью ударила по Стрелке. Только что мы видели итоги стихийного бедствия. Кстати, что-то подобное случилось и рядом с Енисейском. Город тогда вмиг затопило. По улицам плавали катера и пароходы. Так что, господа путешественники, никакой фантастики. А пока разбиваем лагерь и устраиваемся на отдых. Кстати, где-то здесь, в районе Стрелки, есть замечательное уловное место тугуна. Такой вкусной рыбешки, я просто уверен, никто из вас не пробовал.

Рассказ Катаева всех немного успокоил. Природные катаклизмы были вполне объяснимы, время года не сулило никаких из ряда вон выходящих водных происшествий.

– Тугун-тунгун, – смешное название.

Черчилль сделал какой-то невообразимый жест руками, словно пытался что то нарисовать в воздухе.

– Да хоть бы и рыбалка, да хоть бы и тугун. Лишь бы время от времени под ногами чувствовать земную твердь. Нам, велосипедистам, это важно!.. Элен, дорогая Элен, а вы никогда раньше не ловили тугуна? – не унимался Черчилль, на которого известие о привале и ночлеге произвело радостное впечатление, словно он был матрос, давно не ступавший на землю.

Элен покосилась на американца, вдохнула побольше воздуха и, ко всеобщему изумлению, четко и громко выдала:

– Тугун – это некрупная рыба семейства сиговых, отряда лососеобразных, рода сигов. И заметьте, Черчилль, тугун покрыт легко отпадающей чешуей, что облегчит вам ее обработку. К вашему сведению, любезный Фрэнк, жировой плавник у тугуна находится за спинным.

Окрас рыбы серебристый с более темной спиной и светлым брюшком. Стоит отметить, Черчилль, что тугун – самый мелкий представитель сиговых. Его обычные размеры в пределах девяти-двенадцати сантиметров. А вес в среднем 20 грамм.

Ну, что вас еще может заинтересовать, мой американский друг? – Элен сделала небольшую паузу и закончила: – Продолжительность жизни рыбки тугун не более шести лет, – после чего победно взглянула вначале на ошарашенного такими познаниями Черчилля, потом на всех остальных.

Молчание прервал Вадим Петрович, от удивления даже выронивший весла, которые вынес с лодки, чтобы убрать подальше от воды.

– Браво, мадам. Браво! – захлопал автомобилист. – Я никогда ничего подобного от вас не слышал!

Остальные с любопытством поглядывали то на Черчилля, то на Элен, словно бы ожидали продолжения лекции. И дождались.

– Что бы я посоветовала участникам будущей рыбалки? Тугун выбирает плесовые участки, где течение медленнее, а глубина небольшая. И чтобы вы знали, днем эта рыбка держится на глубине, а вечером и ночью выходит на мелководье, где ходит стаями.

– Браво, Элен, браво! Я преклоняюсь перед вами, это непостижимо, профессора отдыхают! Великолепный познавательный урок! – Спасибо Фрэнк. Урок, конечно, у рок, – невозмутимо и очень серьезно продолжала Элен.

И, выждав паузу, вдруг сама захохотала, да так громко и так сильно, что публика опешила во второй раз. Никто не мог сообразить, что все-таки происходит.

– Расслабьтесь, дорогие мои. Я прочитала об этом заметку в газете, ну, той самой, что вы все читали в Кежмах. И, как видите, она пригодилась. Любые знания рано или поздно становятся полезными, не так ли, Фрэнк?

– Но я ведь, кажется, тоже читал эту газету…

– Не расстраивайся, Фрэнк, и я ее читал, – Вадим Петрович развел руками. —

И вы, Григорий Матвеевич, и, кажется, Николай Миронович!

– Мы все читали, а точнее, держали в руках газету, – подытожил Катаев. – И каждый искал в ней что-то для себя.

– Всеобщая невнимательность, господа, может привести к конфузу. В любом случае я лично снимаю перед самой внимательной читательницей шляпу. – И Вадим Петрович грациозно помахал головным убором перед Элен. – Но теперь расскажите, эта рыбка действительно так вкусна, что мы должны лезть ради нее в холодную воду?

– Гурманы считают эту рыбку царской.

Среди вас есть гурманы? Молчите… ну, значит вы все любите тугуна! Даешь сибирский деликатес!

– Я предлагаю ночевать в лодках, не будем тратить времени на обустройство лагеря, – предложил Катаев. – С утра двинемся дальше. Мы со Степаном идем за тугуном. Кто пожелает, присоединяйтесь.

…Удивительно быстро человек обживает пространство. И нужно-то совсем немного общее дело, общение, тепло… Еще минуту назад на этом безымянном берегу было тихо, ничто не нарушало его тишину. А вот уже и голоса, и потрескивание костра, над которым тунгус мастерски в мгновение ока приспособил чайник и котелок, и ухающие удары топора, и стук разлетающихся полешек…

При всем шуме первых суматошных часов привала, каждый занимался своим делом. Так бывает, когда начинаешь ощущать себя неотъемлемой частью дружного отряда первопроходцев, которые идут навстречу неизвестности с добрыми намерениями и светлой мечтой. Но присмотритесь внимательно, понаблюдайте, и вы, как художник, заметите штрихи к этой бивуачной картине: то один путешественник, то другой на мгновение «терял» улыбку и веселость. И появлялась если не растерянность или тревога, то хотя бы оттенок печали или волнения. У всех осталась своя жизнь за порогами Ангары, за сотнями верст дорог, за таежными хребтами. Да! У каждого из наших путешественников было по чему скучать. Но все они находили в себе силу и мечтать, а это, как известно, лучшее лекарство, если каждый день начинается и кончается неизвестностью.

«Бредить» – то есть ходить с бреднем – что в Ангаре, что в Енисее, пусть даже в теплую летнюю пору, занятие малоприятное. Так холодны сибирские реки, что долго в них не пробыть, хотя вода на мелководье и вправду терпима и позволяет заводить бредешок без «стука в зубах». На пятый или шестой заход тугуна набрали с лихвой, а попутно прибрали еще и щуренка, несколько окуньков и прочую соровую живность.

Пока готовился обед, Черчилль решил прогуляться по берегу Енисея. Американец шел по гальке вдоль кромки воды безо всякой цели. Ему хотелось побыть одному. Речная волна бежала рядом, словно старалась чистотой своей воды приукрасить береговой каменный пояс перед вышагивающим Черчиллем. Ведь всем хорошо известно, что ничем не примечательная галька после накатившей воды блестит и сверкает.

Но Черчилль был далек от любований и размышлений. Он грустно брел и машинально поднимал мокрые камешки, которые, как ему казалось, красивее остальных.

– Хороший сувенир. Они будут напоминать мне об этом путешествии.

Из каждой поездки он, как и тысячи других странствующих, привозил что-нибудь, что возвращало к приятным воспоминаниям.

Один, другой, третий, четвертый камушек… Сколько времени Черчилль «прогулял», он сказать не мог. Но лагерь остался далеко позади, а вскоре и вовсе исчез из виду. Береговая кромка уткнулась в большой скалистый выступ, и американец повернул обратно. Карманы его были забиты «находками»…

– Фрэнк, мы тебя потеряли, – автомобилист помешивал котелок с ухой из тугуна. – Но ты как всегда вовремя, деликатесная уха почти готова.

А что у тебя в карманах?

– Изучал местность и собирал камешки на сувениры. Что еще можно взять отсюда для воспоминательных минут? Вернусь в Америку и устрою у себя на столе миниатюрный сад камней. Слыхал про такой?

– Слыхал. Чисто японское изобретение.

– Григорий Матвеевич, а вы слыхали?

– Мне посчастливилось видеть настоящие сады камней. Это японское изобретение исключительно красивое зрелище, настоящее произведение искусств. Вы не поверите, но, попав в него, испытываешь какое-то необыкновенное умиротворение. Камень завораживает, расслабляет.

– …Хватит, хватит, хватит ваших умных речей, – запричитал Вадим Петрович. – До чего же вы любите поговорить. Ты лучше покажи нам свои находки. Зачем было уходить так далеко, когда этой гальки полно вокруг.

Черчилль пожал плечами и стал вынимать из карманов понравившиеся ему камешки. Их было много, образовалась горка.

И вот тут уже пришла пора удивляться американцу. Вадим Петрович, наклоняясь над «уловом», вдруг упал на колени, потом побежал к лодке и вскоре вернулся с увеличительным стеклом. Он опять припал к камешкам, осторожно разглядывал их на свет, разглядывал через увеличительное стекло, тер о траву и снова разглядывал.

Яковлев что-то тихо бормотал, то пожимая плечами, то хмуря брови, то искоса взглядывая на Черчилля. А когда автомобилист издал истошный вопль, все поняли – случилось что-то из ряда вон выходящее. Вадим Петрович, не вставая с колен, посмотрел на Черчилля так, как смотрят верующие на своего пастыря во время проповеди.

– Черчилль! Друг мой, но это же большие деньги. Я не знаю, как, но ты умудрился собрать эту гору самоцветов. Непостижимо! Вероятно, тут, под нами, просто подземные кладовые. Просто непостижимо!

На зычный голос Вадима Петровича сбежались все. Даже Дженкоуль и Никола, которые тащили здоровенную лесину для ночного костра, бросили ношу и кинулись в лагерь. Уж не беда ли случилась?! Сам же Черчилль, опешивший от наскока Вадима Петровича, отскочил назад.

– Что случилось, чего вы орете как ошпаренный?! Это всего лишь камни с реки! Если их нельзя брать или они вредоносны, я оставляю их здесь!

– Чего я ору?! А вы хотели бы, чтоб я молчал, глядя на эти, как вы заявляете, камни с реки?! Мне кое-что известно о минералогии! Черчилль, ты самым непостижимым образом набрал гору самоцветов. Нет, я знаю, и об этом говорят ученые мужи – здешние места хранят драгоценные камни и полудрагоценные. Но как ты умудрился за несколько часов собрать такую коллекцию! У знатоков на это уходят десятилетия! Вот смотри: это халцедон, вот сердолик, это аметист. – Вадим Петрович пальцем «отщелкивал» от каменной горки то один, то другой камешек. – Далее аквамарин, оникс не в счет. А это нефрит, поразительной чистоты, погляди, какой темно-бархатистый цвет. Вот исландский шпат. Господи, а вот, вот на первый взгляд обыкновенный камень, но у него две желтые прожилочки, ну, вот смотри, американская твоя башка! Это не слюда, не мусковит какой-нибудь. Это золотые жилки! Слышишь, Америка! Это золото под ногами! Подошедший Катаев тоже наклонился к каменной куче. Не забудьте упомянуть турмалин и хризолит.

– Турмалин и хризолит! – Черчилль был явно обескуражен. – Я просто собирал красивые камушки для домашней коллекции. А здесь такое богатство…

Элен, Элен! Слышите, тут можно построить добывающую фабрику и рудник! Господа, господа, мы можем все разбогатеть. Зачем так торопиться, давайте поживем на берегу несколько дней.

Какой прекрасный пейзаж, какой чудный тугун! Все посмотрим, все опишем, застолбим участок? А?.. Нет?.. Ну, давайте хотя бы насобираем мешок этих самоцветов! Это же вклад в наше будущее!

– И пойдем с улыбкой на дно! Господи, американская твоя душа. Ну как мы этот мешок, а зная тебя, два мешка, потащим?

– Три, – не удержалась Элен.

– Да, верно. Три мешка потащим с собой. – Вадим Петрович обнял приятеля. – Фрэнк, давай поступим по-другому. Сохраним все это в тайне. Отправимся дальше в путь налегке, а в дороге поразмышляем над твоим предложением о фабрике и руднике. Видишь, тут никого нет! Никто не узнает о твоей находке.

Фрэнк явно был разочарован. Еще никогда он не был так близко к большому состоянию, и никогда еще мечты о нем так явно не растворялись по мере продолжения разговора.

– Ладно, ладно, я все понял. Не нужно уговаривать меня. Вы думаете, я алчный и жадный иностранец. Нет, я просто представил себе… Эх, Элен, Элен. Сколько чудесных путешествий можно было бы совершить на эти камушки, сколько машин построить, наконец!.. Ладно, хорошо, отлично. Сохраним все в тайне. Вы тут отдыхайте, а я еще немного похожу по бережку. Надеюсь, эти находки я могу забрать с собой? А вдруг я найду алмаз? Тогда вам не отказаться! – И Черчилль засеменил к «самоцветному» берегу….

Разумеется, весь лагерь только и говорил о находках Черчилля. Еще бы, не каждому выпадает такая удача, и не каждый день ты становишься свидетелем самого настоящего геологического открытия. И если бы мог, Никола в ту же минуту бросился бы к реке. Отвязал бы лодку и был таков. Вот оно, богатство, о нем кричал этот заполошный иностранец, и все остальные, в том числе и серьезный, молчаливый Катаев, были убеждены в том, что богатство под ногами.

Барбуда был бы рад услышать такое важное известие о речных самоцветах. Да за пару недель они с мужиками перепашут весь этот берег до холмов и отрогов.

Если уж здесь, на обычном берегу, самоцветы валяются под ногами, то какие несметные богатства скрываются под землей…

Вечерело. Путешественники собрались к костру, чтобы наконец попробовать деликатесную рыбешку. Вернулся в лагерь и Черчилль.

– А тугунчик и вправду недурен, – приговаривал Вадим Петрович, поглощая уху. – Жаль, что ее нельзя заготовить впрок. Молодцы журналисты. Не обманули.

– Вадим Петрович, не надоела тебе рыбешка?

– Фрэнк, камешками в тайге сыт не будешь, – захохотал автомобилист. – Кстати, нашел ли ты что-то новенькое для своей коллекции? Я видел, ты притащил в лагерь целый мешок. Давай, показывай, нехорошо от друзей скрывать такие находки.

Может быть, у тебя полна сума алмазов!

Фрэнк неохотно пошел к лодке и приволок, согнувшись, как бурлак, большой мешок камней.

Он стал аккуратно выкладывать находки у костра.

Первым, разумеется, захохотал Яковлев, разбиравшийся в минералогии. Остальные крепились, но вскоре все у костра смеялись так заразительно и искренне, что даже Дженкоуль и Никола, которые улыбались мало, не удержались от улыбок. И только сам Черчилль не мог понять, в чем причина этого гомерического хохота.

– Ой, держите меня, и вот благодаря этому мы могли бы пойти на дно Енисея. Вы представляете, сколько лишних килограммов мы чуть не взяли на борт. – Яковлев тыкал в кучу камней пальцем и продолжал хохотать.

– Фрэнк, Фрэнк, я погибаю, но это же самая обыкновенная галька!

– Да, но это наша енисейская галька, – поддакивал Яковлеву Катаев. – Такой во всей Америке днем с огнем не сыскать.

– А что, представьте себе: прийти на благотворительный бал в Нью-Йорке в колье и серьгах из енисейской гальки! Представляете, огромный зал для приемов и объявляют: «Элен Гладсон и Фрэнк Черчилль!». Вхожу я, а на шее такая роскошь, а рядом первооткрыватель чудесного булыжника…

Черчилль только вздыхал и уныло поглядывал на свои новые находки. Но когда все наконец успокоились и, забыв о неудаче Фрэнка, переключились на другую тему, он незаметно взял несколько камней и убрал в карман брюк. На всякий случай! Ошибаются все.

Сосновые полешки потрескивали и выбрасывали в темноту снопы искр. В этот момент даже непроглядная чернота неба оживала, искры будто бы прибавлялись к мерцающим звездам. Путешественникам казалось, что сидят они под волшебным куполом из горящих точек.

– Интересно, а как появилась Ангара? – спросил Степан.

– А этого точно никто не знает, сынок.

К Степану и Катаеву подсел Сидоров.

– Это как так? Никто не знает, как появилась такая большая река?

– Гипотез и предположений хоть отбавляй. Ну вот, к примеру, один ученый муж доказывает, что когда-то давным-давно Байкал был бессточной котловиной. Он доказывает, что в древнее время такой, какой мы ее видим сейчас, Ангары просто не было. Истоки прапра-Ангары лежали где-то на северо-западе от Балаганска! Но самое интересное, что она впадала в Байкал, а не вытекала из него! А вот Верхняя Тунгуска, она же Подкаменная, уже была и впадала в Енисей… А затем природные стихии – землетрясения и вулканические подвижки – размыли водораздел между Ангарой и Подкаменной, и в конце концов древняя Ангара захватила верховья Тунгуски. По другой версии, возникла Ангара от того, что в самом Байкале воды стало слишком много и она, прорвав горную преграду, пошла в Енисей по уже существующей протоке. Байкальская вода расширила себе путь, и появилась новая могучая река Ангара.

– Откуда у вас, приказчика, такие познания?! Не обижайтесь, ради Бога, я искренне восхищаюсь вашей эрудицией.

Элен внимательно слушала рассказ Катаева.

– Дорогая Элен, я, как и вы, читаю газеты, – рассмеялся Катаев. – Ну а если серьезно, то все это итог самообразования. Учусь, знаете, везде, где только можно. Книги, книги, книги – вот источник всех фактов и рассуждений. В Енисейске, в Иркутске, Томске – где только не жил, можете мне поверить, каждый день событие: научные лекции профессоров, путешественники рассказывают о своих поездках, имеются серьезные научные общества, музеи. Великая сила просвещения, знаете ли. Когда-нибудь, Элен, я покажу вам нашу домашнюю библиотеку. В ней книги, выписанные со всего света. А уж местные-то издатели дарят свои произведения.

Вот вы удивляетесь, я и сам порой удивляюсь, какими странными путями мы идем к знаниям. Наша экспедиция, если разобраться, чистая авантюра. Никто на Подкаменную не забредал, не изучал серьезно. Сумеем добыть новые факты – будет польза, не сумеем – пустая поездка.

– Будет, будет вам, – растроганный Вадим Петрович приобнял Катаева. – Вон Черчилль уже великую пользу здешним местам принес: полберега Енисея от гальки очистил. Напишу-ка я об этом прелюбопытнейшем факте в газету. Вот только бы международного скандала не случилось. Скажут, что мы его заставили бесполезную работу делать. Да, Фрэнк?

Фрэнк фыркнул:

– Но и самоцветы, кажется, тоже здесь!

– А то, полные карманы! Ты, Фрэнк, давай, не затягивай. Как приедешь в Америку, вези сюда своих компаньонов, будем добывать самоцветы и галечку.

– Ой, как смешно, как смешно! Я бы и галечник продал. Не сомневайся. Нет вы посмотрите, какой он красивый, округлый, разноцветный! А как блестит в воде! А представьте, что им выкладывается дно, интерьеры квартир и магазинов, бассейнов! А? Немножко рекламы – и камешки пойдут на ура! Это тебе не руль «Зяблика» крутить. Реклама – это тоже двигатель! Она не то что колеса крутит, она мир толкает к движению.

– Господа, вам осталось только выйти на ринг, – Элен строго посмотрела на спорщиков. – Ваша пикировка заставляет меня думать, что вы просто не знаете, чем себя занять. И кстати, Вадим Петрович, я, кажется, готова вложиться в галечное дело.

Мне идея Черчилля не кажется такой уж странной. Мы еще выясним, нельзя ли использовать здешний камень в строительстве. А цемент? Разве в цемент не добавляют различного рода… э-э-э…

Ну вот забыла! Кто поможет?

– Щебень, дробленный камень, – подсказал Сидоров.

– Ну вот, я же говорила, дело не такое уж и пропащее.

– Элен права, извини, Фрэнк, это из-за отсутствия «Зяблика». Сейчас бы порулить с часок, и нервная энергия перешла бы в физическую.

Катаев потер руки.

– Ну, вот и славно, международный конфликт исчерпан. А вы, Фрэнк, не сильно расстраивайтесь.

Ваша ошибка хотя бы не разорила вас. Помните ли, друзья, те береговые участки Ангары ниже Кежмы с неестественными для равнинного берега холмиками-возвышенностями? Кто-то из вас предположил тогда, что золотодобытчики забивали там шурфы. Очень близко к истине, земляные работы действительно вели, но не старатели, а первопроходцы. В каждой ватаге был хотя бы один, жаждущий быстрого обогащения.

Везде тогда чудилось золото или серебро. Когда русские пришли на Ангару, они встретились с бурятами. А у тех вся конская сбруя из серебра, седла в серебре, стремена искусными мастерами из серебра сработаны, на одежде что у мужчин, что у женщин серебряные вставки. И решили тогда наши мужики, что там, где буряты кочевали, серебра полно. Перекопали да просеяли все вокруг, но ничего не нашли. Да и откуда ему, серебру, взяться у реки Ангары.

– А сбруя? А одежда?

– Серебро, Фрэнк, из Монголии брали. Впрочем, чудеса случаются. Вот вы самым непостижимым образом на одном месте столько самоцветов и поделочных минералов отыскали.

…Во мраке ночи тайга чернела неприступной сплошной стеной. Было тихо-тихо, но хорошо слышался прибой. И только яркий и жаркий костер, который разговаривал на языке огня, мог поспорить в этой тишине с говорливой водой. Снопы искр на мгновение расширяли видимое пространство, тени у костра словно начинали двигаться, жить своей, отдельной жизнью.

Путешественники молча смотрели на огонь, и каждый думал о своем.

– Дженкоуль, а, Дженкоуль, расскажи сказку, – попросил Степан.

Все враз встрепенулись и стали в один голос выпрашивать у проводника-тунгуса какую-нибудь историю.

– Такую мне сказку в детстве напевала бабушка… Раньше далеко на юге Енисея жили кето.

Все у них было из того, что нужно лесным людям. Но вот однажды пришли из пустыни великаны-людоеды. Совсем худые люди-великаны.

Не стало кето жизни. Долго думали они, как спастись от беды. Кинулись к лодкам. Легли на дно, и понес их дедушка Енисей прочь от родных мест. Вот стали они уплывать от страшных великанов. Но злой человек всегда что-нибудь за пазухой держит. Великаны воды боялись, плавать не умели, но плохие всегда хитрят. Стали они хитрить. Забежали великаны вперед. Собрали все горы вокруг, сложили крепкую стенку и бросили на Енисей. Стена была крепкая, и как река ни старалась, не могла пробить ее. Раздался Енисей вширь. Охотники плачут, женщины плачут, детки плачут. Получается, снова беда у кето.

Но был у них свой богатырь Анба. Взял Анба топор, размахнулся и рассек каменную стену. С тех пор и стоит на Енисее Осиновский порог.

– А где теперь живут кето? – спросил Степан.

– У самого Енисея, в месте впадения Подкаменной Тунгуски, – подсказал Катаев. – Мне приходилось бывать в тех краях, когда доставлял грузы на прииски. Пришлось однажды заночевать на Черном острове, в фактории, что недалеко от старинного русского села Закаменного. Поверьте, друзья, удивительные места. Сама фактория на крутояре, окна зимовьюшек прямо на реку глядят. А вокруг тайга, словно океан безбрежный, ни конца, ни края – тайга до горизонта и, кажется, за ним тоже.

Должны мы были в Кузьмовку груз сплавить. А как тут сплавишь, места-то незнакомые, тайга нехоженая, на реке шиверы да мели. Пошли, что называется, на свой страх и риск. Ох, и натерпелись мы страху! Плывем. Спокойная вода, тишина стоит. Поворот. Глядь, а впереди горная гряда,

целая россыпь порогов и порожцев, как зубцы они торчат. Сплошной частокол каменных шишаков.

Две лодки потеряли, но все же пробились. Только в себя пришли – новый страх: настоящая колоннада отшлифованных ветром и водой каменных пальцев. И так до Кузьмовки.

– Скажи, отец, а кето – как Дженкоуль или на нас больше похожи?

– У каждого народа свой облик, свои наряды, свои обычаи. Охотники кето носят грубошерстые кафтаны, свободные и просторные. Им так удобно за зверем бегать, а еще их одежда тепло держит. На кафтанах яркие нашивки, на ногах мягкие сапоги из оленьей кожи. В ножнах деревянных нож, кисеты для табака. У мужчин и женщин на шее платки. Они охотники, и Дженкоуль охотник. Но тунгусы и кето люди разных племен.

– Табак у кето шибко хорош, – добавил Дженкоуль. – Трубка березовая. Табак злой, листьями идет. Встретим кето, обязательно покурим, – причмокивая, зашептал проводник…

Скоро люди, уставшие за день, крепко заснули в лодках. У костра расположился только Дженкоуль. Из-за дальней лодки тихо выскользнула тень и растворилась в ночной черноте. Если бы кто-то наблюдал за тунгусом, он подумал бы, что проводник забылся глубоким сном. Но проводник не спал. Он хорошо слышал, как хрустнула сухая ветка. Он знал, что это не был треск костра. Он видел, что вслед за первой тенью метнулась вторая. Дженкоуль очень, очень удивился.

Востротин Степан Васильевич

Историческое отступление, в котором мы знакомимся с потомственным почетным гражданином, золотопромышленником, енисейским городским головой, членом III и IV Государственных Дум – депутатом от Енисейской губернии, а также путешественником и подвижником в деле изучения северных морских путей

С целью изучения Северного морского пути Востротин совершил две экспедиции из Лондона в Енисейск: в 1894 с капитаном Виггинсом и в 1912 с Фритьофом Нансеном. Идею Северного морского пути отстаивал он в Государственной думе.

Родился Степан Васильевич в 1864 году в Енисейске, в Томске окончил гимназию, в 1887 году – с отличием Казанский ветеринарный институт.

После смерти отца в 1889 году Востротин становится владельцем большого торгово-промышленного хозяйства, включающего 17 приисков.

Кроме коммерции занимается попечительством и благотворительностью. Неоднократно избирался гласным городской думы, в 1894 году становится городским головой г. Енисейска. Состоял председателем Общества попечения о начальном образовании в г. Енисейске, был начальником Вольно-пожарного общества. С 16 июля 1892 года высочайше утвержден в звании директора енисейского тюремного отделения. Состоял членом Попечительского совета Енисейской женской гимназии с 1890 года, а с 1896 года – действительным членом императорского Русского географического общества. С 1896 года – председатель Енисейской окружной переписной комиссии. За труды по первой всеобщей переписи населения 30 января 1897 года высочайше пожалован темно-бронзовой медалью. Приказом по Министерству юстиции от 26 июня 1897 года назначен почетным мировым судьей Красноярского окружного суда на трехлетие с 1 июля 1897 года, а приказом от 19 февраля 1901 года – на следующее трехлетие.

Постоянно и настойчиво отстаивал интересы Енисейского края и родного города, был активным сторонником освоения Северного морского пути, о чем вышла в 1902 году его книга. В газете «Сибирские вопросы» (в 1905 и 1906 годах) опубликовал об этом ряд статей, а именно: «Северный морской путь и Сибирь», «Обь-Енисейский канал и внутренний водный сибирский транзитный путь».

Еще в 1893 году в Енисейск Северным морским путем прибыл английский капитан Виггинс. Груз составляли рельсы для восточных участков Сибирской железной дороги. С. В. Востротин сблизился с капитаном Виггинсом и решил тщательно изучить вопрос о северо-морских сообщениях Сибири с Западной Европой и Россией. С этой целью он отправился в 1894 году вместе с женой в Англию. Отсюда Востротины и капитан Виггинс приехали на пароходе в Норвегию, а затем на старом норвежском китобое «Звезда» направились к устью Енисея по Северному океану.

Плавание прошло благополучно. Были привезены не только разные грузы, но вместе с ними следовали и казенные суда – туера для организации передвижения в порожистых частях рек Енисея и Ангары.

По инициативе Востротина енисейские и красноярские купцы организовали «Товарищество пароходства по р. Енисею», в основном для торговли с заграницей. «Товарищество» приобрело 3 парохода, два из которых были доставлены на Енисей через Карское море и океан. Это были суда полуморского типа, стоимостью до 400 тысяч рублей. «Товарищество» вошло в соглашение с иностранной фирмой об обмене грузами в устье Енисея.

В 1898 году правительство решило совсем закрыть северо-сибирский торговый путь.

Востротин вместе с известным исследователем Арктики, почетным членом Петербургской академии наук Фритьофом Нансеном совершил плавание на пароходе «Коррект» от берегов Норвегии через Баренцево и Карское моря в устье реки Енисей.

Понимая огромное значение транспортных связей для торгово-промышленного развития Сибири и Енисейской губернии, Востротин отстаивает идеи строительства железных дорог Ачинск – Енисейск, Ачинск – Минусинск, Томск – Енисейск.

Глава пятнадцатая

Странное исчезновение Черчилля

Утром к завтраку не вышел Черчилль. Вначале решили, что он занимается изучением береговой линии, бродит в поисках самоцветов. Но прошло больше часа, а Черчилль не появлялся. Обеспокоенные, все разбрелись в его поисках. Скоро выяснилось, что нет и Николы.

– Я не понимаю, что происходит. Его нигде нет, – растерянно сказал Яковлев, вернувшись с очередного «обхода». – Как сквозь землю провалился. И Николы нет! Пропали разом, словно сговорились… А может, их… украли?

– Конечно, украли, да так тихо, что ни одна ветка не хрустнула, – иронически заметил Сидоров. – У меня такое чувство, господа, что здесь что-то не так.

– Неужели кто-то думает, что Черчилль сбежал?! – задохнулась от возмущения Элен. – Этого не может быть. Черчилль очень отважный американец.

Вы даже не представляете, какой он смелый, но я-то знаю!

– Да что вы, Элен, никто и не думал такого. Пока что мы только констатируем факт пропажи, – развел руками Катаев. Голос его был напряжен.

– Дженкоуль, а ты ничего не слышал ночью?

– Нет, хозяин, ничего не слыхал. Виноват, Дженкоуль не уследил.

– Никто ни в чем не виноват. В общем, так, ждем еще несколько часов, но если Черчилль и Никола не появятся, нам придется отплыть без них. По распоряжению Катаева большая часть экспедиции отправилась прочесывать прибрежный лес, а оставшиеся собирали вещи.

– Ну, Черчилль, ну, приятель, куда же ты подевался? Не хватало нам только международного скандала. От тебя только камешки остались, много камешков.. – бубнил Яковлев, собирая вещи Черчилля. Когда же дело дошло до большого мешка с галькой, который американец, несмотря на насмешки друзей, решил везти с собой, Яковлев и вовсе разошелся. Он пыхтел, морщил брови, усы его воинственно шевелились. Вместо того, чтобы разом опорожнить мешок с камнями, автомобилист доставал оттуда по две-три гальки и подходящими запускал «блинчики», считая их вслух:

– Раз-два-три; раз-два; раз; раз-два-три-четыре.

И чем дальше, тем серьезнее становился Яковлев.

Он никогда не приветствовал экстравагантные поступки американского спортсмена. Но эта выходка и вовсе никуда не годится! Ушел в глухой тайге, никому не сказав ни слова! Оставались считанные минуты до отплытия.

Путешественники уже собрались у лодок, и последняя надежда дождаться Черчилля и Николу таяла. Все смотрели на реку, на лицах была тревога и озабоченность. Таяли сомнения в том, что Черчилль и Никола добровольно покинули лагерь, ушли, оставили экспедицию. Никаких следов борьбы не обнаружили, берег был чист, предполагать, что с обоими случилось несчастье на воде, не было причин. Может быть, они ушли ради самоцветов? Или ради чего-то еще? Яковлев, примостившийся на корме, кидал в воду последние гальки из мешка американца. Он все еще метал взгляды вглубь берега, на что-то надеясь.

Вдруг раздался вопль. Это кричал Яковлев. И тыкал пальцем в сторону берега. То, что он увидел, было сначала точкой у дальней опушки. Точка увеличивалась и наконец раздвоилась. Сомнений не оставалось: к берегу шли, торопясь, Черчилль и Никола.

– Это Черчилль и Никола! – закричала Элен.

– Похоже они, – лицо Катаева сделалось строгим.

– Да конечно, кому же тут еще быть, – быстро и с радостью согласился Яковлев и прошептал Катаеву: – Ну, и задам я американцу хорошую русскую трепку! По мере того как фигуры приближались, становилось понятным, что идут они как-то странно: словно специально для них провели прямую линию к тому месту, где стояли лодки, а потом завели в обоих внутренние моторчики. Люди двигались, как деревянные солдаты или как зомби, по прямой вперед, не сгибаясь, не меняя положения рук или головы.

Путешественники призывно махали им, крича: «Быстрее! Пора отправляться!» Но фигуры не ускоряли движения. Они приближались с прежней размеренностью.

Когда Никита и Черчилль подошли достаточно близко, путешественники разглядели их лица: отстраненные, не выражающие ничего, пустые.

Ни тот, ни другой будто бы не замечали скопления народа на берегу и продолжали упрямо двигаться, подобно машинам. И так вошли бы в воду, а потом бы ушли под воду, если бы их не удержали у водной кромки. Столкнувшись с препятствием, оба остановились, а затем рухнули на песок.

Они лежали, как неживые, хотя, определенно, дышали. Сил подняться и что-нибудь объяснить у них явно не было. Вернувшихся закидали вопросами, которые оставались без ответа.

– Ну, и что прикажите с ними делать? – Вадим Петрович встревоженно, как курица, бегал вокруг лежащих и причитал: – Они даже объяснить не могут, что с ними произошло! Может быть, они объелись каких-нибудь галлюциногенных грибов? Черчилль, друг, ты не ел каких-нибудь грибов? Очнись, Черчилль!

Элен опустилась рядом с американцем, взяла его за руку и попыталась ласково заговорить. Она терла ему щеки, слушала сердце. Но тот лежал, уставясь в небо, без движения – будто бы из него утекла жизненная сила.

– Как сказал бы один мой приятель: мы теряем их. Надо принимать решительные меры.

– О чем вы, Сидоров, мы, кажется, потеряли их – по крайней мере, на данную минуту. Господа, я честно не знаю, что делать в этой ситуации с двумя взрослыми мужчинами, которые еще недавно были вполне нормальными людьми, – растерянно произнес Яковлев.

Пока все возились в Черчиллем, Катаев внимательно осмотрел Николу.

– Здесь мы им ничем не поможем, если вообще поможем. Давайте устраивать их в лодки.

Переход предстоит несложный, по спокойной воде пройдем сколько сможем. А там поглядим, может, отойдут еще.

– Я, пожалуй, соглашусь с Николаем Мироновичем. Ждать у моря погоды бессмысленно.

Мы понятия не имеем, что с ними такое. Поплывем дальше. Пойдем, голубчик, Черчилль. – Яковлев поднял приятеля, поставил на ноги. Ноги были как ватные, не держали. Едва он усадил американца на корму, тот скатился на дно суденышка, забитое экспедиционным грузом. Там его и оставили в покое, придав его телу позу эмбриона. То же проделали с Николой.

Ничто больше не задерживало путешественников на этом берегу. Лодки столкнули в воду. Экспедиция продолжила свой путь.

Теперь не Ангара, а Енисей нес путешественников к намеченной цели. Быстрое течение словно бы в награду за потерянное время помогало нагнать расстояние. Плыли молча, время от времени поглядывая на Черчилля и Николу, которые то ли спали, то ли находились в забытьи.

Когда уже явно стало смеркаться, пристали к берегу, на котором различили в сумерках несколько строений и от которого доносился запах хорошего дыма. Того домашнего, печного, который невозможно спутать с дымом пожарища или костра.

Оказалось, и вправду, деревенька. Судя по тому, чем был заставлен берег, вполне рыбацкая. Низенький, хорошо сложенный причал узкой прямой змейкой уходил к воде. На высоких рогулинах сохли сети. В воздухе стоял густой запах рыбной требухи, видимо, рыбу тут же и разделывали. Неподалеку стоял видавший виды, почерневший от сырости сарай-амбар, в каких обычно разбирали и солили улов.

Катаев удовлетворенно потер руки:

– Может, тут лекарства какого поищем, да отпоим наших болезных…

Еще не ступили на землю, а уж тут как тут стая дворовых собак встретила путешественников заливистым лаем, оповестив о прибытии чужаков всю деревеньку. До ближайших домов было рукой подать. Катаев дал знак оставаться на месте, при лодках, и знакомиться с местными пошел один. Поднялся по откосу на взгорок и растворился в серой пелене из дымка и тумана, который к ночи окутал все вокруг. Те, кто остался на берегу, наблюдали, как в оконцах домов мигало пламя от лучинок, свечек, лампадок.

Вернулся Катаев хотя и скоро, но в полной темноте, такой полной, какая бывает только в речных местах. Появился он неожиданно, словно вынырнул из ниоткуда. Элен охнула. Дженкоуль слышал приближение Катаева по шороху песка и за мгновение до его появления сделал шаг ему навстречу. Катаев посмотрел на Дженкоуля, словно желая ему что-то сказать. Но сказал всем:

– Слава Богу, нам дадут ночлег и пищу. А Черчилля и Николу осмотрит знахарка. Есть тут такая бабка, травками да настойками лечит. Здешний башлык, рыбацкий начальник сказал, можем прямо к нему в дом заходить, который второй с краю. Из бани дым валит, а все оконца мигают, словно фонарями кто сигнал дает. Как на взгорок поднимемся, тропинка влево, а там и увидите.

Вот уж воистину, бывает путь короткий, а усилий на него сколько, кажется, на всю жизнь хватит.

Пока лодки чалили, пока Черчилля с Николой выволакивали, пока дотащили их до крыльца, потом до угла в той избе, что любезно башлык отвел, темень наступила полная. Но глаза уже привыкли к этой темноте. Серая пелена растаяла, и небо стояло ясное, звездами усыпанное, и все сразу стало видно. Точнее различались дома, что ручейком тянулись к склону, сараи, приткнутые к ним, телега и даже собачья будка.

– Меня кто старшим кличет, кто – башлыком, а кто по главному имени – Федор-Григор я. Ну, вы тут располагайтесь, а я нашу знахарку Хиростинью покличу. Поди, не спит еще. А после за стол сядем. Живу-то я один, хозяйки у меня нет, не случилось пока что. Ну, чем Бог помог, не побрезгуйте.

– Чудное имя, однако, что у вас, Федор-Григор, что у знахарки вашей, – подметил Сидоров.

– Чудное? У нас – Сибирь, кругом сплошные чудеса. Так-то я записан Федором, отец здешний был, тоже рыбак, Григорием звали. Но на реке разве есть время длинно величать? Вот и получился Федор-Григор. А Хиростинья не наша, прибилась. Откуда – толком никто и не знает. Молчаливая больно. Ну, домов у нас парочка пустых осталась, померли рыбаки, детки разлетелись. До времени стоят дома без дела. А мы не супротив, значит – пущай живет у нас, коли лекарка. Все польза рыбакам. Так что снимайте походное, располагайтесь, а я за лекаркой схожу.

Башлык ушел. А путешественники, ожидая его возвращения, собрались за большим столом, сработанным из обычных лиственничных плах, но сработанным мастерски. Столешница глянцево отсвечивала от лампадного огня. Мастер, видать, знал свое дело, сразу захотелось погладить дерево, набраться его силы. За столом поместились все – такой он был большой.

Черчилля и Николу уложили в сенях на широких лавках, как и велел Федор-Григор. Они по-прежнему находились в странном оцепенении, словно их опоили чем-то. Только глаза говорили, что они живы.

Такая Хиростинья могла присниться только во сне. Она была из сказки: маленькая, горбатенькая, смугленькая, сколько лет, не угадать – ни дать ни взять, Баба-Яга. Клюка, которая будто срослась с рукой, двигалась без остановки. Уж не слепая ли бабушка? Нет, вроде, глазки живые, остренькие, кажется, буравят насквозь, под таким взглядом не соврешь.

Она зашла, и словно бы что-то изменилось в доме, словно бы что-то торкнуло каждого. Федор-Григор не переставая крестился, крестным знамением как будто бы обороняясь от Хиростиньи.

Вот она подошла к Черчиллю, затем к Николе.

Вот припала к груди каждого, громко шмыгала носом, обвела лежащих своей клюкой, будто-то бы карандашом контур обрисовала. Потом словно бы снимала с них одежду: кинула клюку и начала двигать руками вверх-вниз. Элен подумала, что бабушка руками машет, как заправский дирижер.

Потом Хиростинья склонилась к Черчиллю и Николе и стала неожиданно громко шмыгать носом, вдыхая воздух, который только что баламутила над своими пациентами.

Наконец лекарка устало села на краешек лавки, где лежал Черчилль, и, поманив Федора-Григора, что-то шептала ему. Они вместе вышли из дому, и скоро башлык вернулся с несколькими пучками травы.

– Велела заваривать эту траву и поить их всю ночь.

– Что с ними? Она сказала, что с ними? – Элен взяла траву и стала ее рассматривать.

– Ничего не сказала. Что-то шептала про «Чертово кладбище» и, вот, траву дала.

– Чертово кладбище? Погодите, что-то я слышал про это… – стал вспоминать Катаев.

– Чертово кладбище, очень худо, худое-прехудое место, – покачал головой Дженкоуль.

– Я вспомнил, – воскликнул Катаев. – Местные газеты писали об аномальных местах в сибирской тайге. Их именно так и называли:

«Чертово кладбище». Мы проплывали то место, где речка Кова впадает в Ангару. У Ковы есть приток Какамбара. Где-то там есть выжженные поляны, скот и птица залетная на них исчезают. Да и люди нередко в тех местах пропадали.

– Я тоже слышал про Чертово кладбище, – Дженкоуль склонился над Николой. – Какамбара красивая река, я там ходил. Видел такую поляну. Правильный круг, а внутри все черное, словно большой костер жгли. Ни травы, ни деревца, просто черная земля. Шибко страшное место. Все живое там гибнет. Там корова погибла, доставали ее веревками с крючьями, и когда ее разделали, мясо было красное-красное.

– Про последствия падения метеорита говорят в этой связи. Но вряд ли, конечно, наш случай как-то связан с удивительным космическим событием – падением Тунгусского метеорита, хотя граница его падения недалеко, – заметил Катаев.

– Ну, что, давайте отпаивать наших спутников. Если не приведем их в чувство до полудня завтрашнего дня, будем просить рыбаков приютить их у себя до полного выздоровления. А там нагонят нас.

– Я займусь отваром. А вы ужинайте и отдыхайте. Посплю во время следующего перехода, – сказал Элен.

Хозяин заставил стол простой рыбацкой пищей: соленой да вяленой рыбой, свежим хлебом. Вместо чайной заварки использовал иван-чай. Чудесным было здешнее масло кедровое.

– Эх-ма! Сколько вкуснотищи! – растрогался Яковлев. – Да что еще нужно: кедровое масло есть таежный эликсир!

– Вы как рекламный агент заговорили, – усмехнулся Сидоров, поднося хлеб ко рту. – Осталось добавить: «из лучших лесов Енисейской тайги».

Сидоров, видимо, хотел сказать что-то еще в том же духе, ироническое, но сосредоточился на жевании. На лице его обозначилось удивление.

– О, вкусно! Редчайший продукт. Целебный, говорите?

– Он и раны заживляет, – Вадим Петрович был горд за таежное масло.

– Господа, – Сидоров схватил еще хлеба, макнул его в плошку с кедровым маслом и стал жевать, причмокивая от удовольствия, – нужно продавать маслице! Продавать в Европу! Нарасхват пойдет!

– Что ж вы такой неугомонный, Григорий Матвеевич, – устыдил его Яковлев. – Всех бы подождали, неудобно перед хозяином.

– А я, представьте себе, не ем, а пробую новый уникальный пищевой продукт, который отлично подойдет для жителей центральных городов России, Европы и Америки. Господа, вы представьте себе изящную стеклянную баночку с яркой этикеткой, на которой изображены кедры-великаны, кедровые шишки и надпись: «Таежный эликсир от 100 болезней. Из лучших лесов Енисейской тайги.

Показано всем женщинам и детям, мужчинам рекомендуется всегда. Восстанавливает организм за три дня».

– Эка ты хватил, братец. Откуда три дня взялись? – рассмеялся Яковлев.

– Это я к примеру. Реклама! Вот вам и капиталы. Что, Федор-Григор, будешь нам маслице-то поставлять?

– Пошто нет, цену дадите хорошую, я мужиков со всего берега соорганизую. И масло, и орех, и канифоль поставим, а надо – и березовый уголек, деготь выгоним. Мы много чего умеем. Зимой-то особой рыбалки нет. Ну, а теперь давайте к столу, поздновато, утро скоро, а мы не емши. Вам завтра в новый путь, нам завтра – привычный ход.

Сели за стол молча, ели без особых разговоров.

Появилась Элен.

– Мне кажется, им стало лучше. Влила в них весь отвар, и они снова спят… – словно в подтверждение слов Элен в сенях раздался такой мощный храп. Все заулыбались, раздался смех, путешественники захохотали. Напряжение дня уходило…

– Ну, с таким-то рычанием будут здравствовать, – заметил Федор-Григор, и всем стало легче.

– Раз такое дело и к выздоровлению путь наметился, выпьем за полнейшее изгнание недугов.

Не знаю, чего там Хиростинья про Чертово кладбище наговорила, а наш способ изгонять чертей верный. Перекрестимся и за здоровьице приложимся.

Федор-Григор достал из угла косушку самогонки.

– Чистейшая рыбацкая бульбулька.

– Чистейшую бульбульку гонят из красной рыбы, я слыхал про такой рецепт, – отшутился Сидоров.

Но Вадим Петрович, который так волновался об американце и сейчас, когда все шло хорошо, на радостях поверил бы любой нелепице.

– Да не может быть! – удивился он, выпив стопку. —

Запах рыбный не присутствует.

Все засмеялись.

– Не слушай их, любезный, – башлык налил еще по стопочке. – Этот напиток розового цвета из местной рябинки получается. Лекарство наше – промокнешь весь до костей, а тут рябиновая бульбулька.

Спать легли далеко за полночь. Тревога за Черчилля и Николу прошла. Стало как-то сразу легко, путешественники расслабились, слово цеплялось за слово, тек неспешный и доверительный разговор. Когда небо над рекой стало сереть, закемарил говорливый Яковлев, а Сидоров к тому времени уже сладко посапывал, уткнувшись в его большое плечо. Элен прикорнула возле своих пациентов, часто просыпаясь и прислушиваясь к их дыханию… В этом доме не ждали беды и потому отдыхали и душой, и телом.

Первыми проснулись Черчилль и Никола. И тот, и другой ничего не могли вспомнить, чтобы как-то объяснить свое странное состояние.

– Что, совсем ничего не помните? – сердился Вадим Петрович. – Как это ты, Фрэнк, ничего не помнишь! Ну, хоть что-то?

– Ничего, ровным счетом ничего. Ночью перед сном меня Никола отозвал. Сказал, что пока валежник для костра собирал, наткнулся на гору, бледно-зеленоватую. И предложил посмотреть. Он ведь про камешки мои драгоценные слышал вашу перепалку. А я подумал: может, это изумрудная гора! Отчего ж не глянуть. Ну, пошли, взяли лампу масляную и, видимо, заблудились. Плутали, плутали. А потом ничего не помню, как будто кто-то стер мне память. Я даже не знаю, как мы к реке потом вышли.

Никола поддакивал, искоса поглядывая то на Дженкоуля, то на Катаева.

– Ничего не помню, ничего.

Дальнейшие выяснения были бесполезными.

Экспедиция стала спускаться к лодкам. Прощались на берегу с гостеприимным башлыком Федором-Григором.

И только Дженкоуль, невозмутимо покуривая трубочку, был немного в стороне от компании, думал, пытался слепить из кусочков увиденного и услышанного картинку. Видел он, как уходили Черчилль и Никола, но видел и третьего, незаметного, тихого, как тень. Тень эта ползла за путешественниками. И повадки у нее были очень схожи с теми, что имеют лесные люди, когда выходят на охоту, выслеживают зверя. Но Дженкоуль мог поручиться, что это не был тунгус и не был кето. А раз так, решил Дженкоуль, значит, учили всему «третью тень» лесные люди. Значит, эта тайна не Дженкоуля. Значит, пока не время раскрыть ее перед всеми. Именно поэтому он промолчал, не рассказал Катаеву, как Никола и Черчилль уходили в лес.

Чертово кладбище

Историческое отступление, составленное долгие годы спустя по воспоминаниям Михаила Панова, доказывающее, что аномальные явления в здешней тайге все же существуют

Летом 1938 года, будучи в гостях у своего школьного товарища (нам было лет по 13) в деревне Рожково Кежемского района Красноярского края, я услышал от пожилого колхозника рассказ о «Чертовом кладбище». Он сам видел это место и был свидетелем его гибельного влияния на все живое.

«Ангара-матушка в том году совсем без воды была, в порогах да шиверах голые камни торчали, – вспоминал он. – Катера и илимки стояли на приколе, а мясо и хлеб сдавать государству надо. И вот решили перегнать стадо, предназначенное для районных поставок, через тайгу…»

Из рассказов колхозника мы узнали, что с целью сокращения перегона был выбран путь от деревни Ковы вдоль одноименной речки через деревушки Уяр и Карамышево.

Главная забота проводников – уберечь стадо от самого страшного «зверя» сибирской тайги, мелкой мошки. Если комаров можно отогнать на стоянках дымными кострами, то мошку в довоенное время можно было отпугнуть только дегтем. Но кожа животных, если смазывать ее часто, разъедается в кровь. Вот почему стоянки были долгие, обязательно возле воды. Вечерами стадо до темноты стояло в воде. И только наутро, по холодку и росе, пока еще не проснулась мошка, разбредалось в поисках пищи. И вот однажды, когда перегонщики уже собирались повернуть на восток, к Ангаре, при проверке недосчитались двух коров.

Предположение, что их задрал медведь, отпадало, потому что собаки вели себя совершенно спокойно. А волков в тех краях не водилось. Двое из бригады погонщиков (в том числе и рассказчик) отправились на поиски. Через некоторое время они услышали тревожный лай убежавших вперед собак и, на ходу заряжая ружья, поспешили в том направлении. Каково же было их удивление, когда перед ними открылась чистая, круглая поляна, совершенно лишенная какой бы то ни было растительности. Собаки, уже выбежавшие на черную землю, с испуганным визгом, поджав хвосты, повернули назад. А на расстоянии 15–20 м от последних деревьев, на голой, будто выжженной земле лежали трупы пропавших животных.

Случившееся ошеломило погонщиков. А их старший, опытный охотник, отлично знавший здешнюю тайгу, оказывается, уже слышал об этом месте. «Наверное, это Чертово кладбище, – сказал он. – Приближаться к голой земле нельзя, там смерть». Действительно, круглая, около 200–250 м в диаметре поляна навевала ужас: на земле кое-где виднелись кости и тушки таежных зверушек и даже птиц. А нависающие над поляной ветви деревьев были обуглены, как от близкого пожара.

Старший торопил уходить от гиблого места. Так и ушли они, не выяснив, отчего пали их коровы. Выделения газов, часто наблюдаемого в болотистых местах, здесь не ощущалось. Собаки же, пробывшие на Чертовом кладбище всего минуту, перестали есть, стали вялыми и вскоре подохли.

…Исчезло ли за прошедшие полвека гибельное действие этого места? Чем оно объясняется? Не упал ли здесь какой-нибудь необычный «космическицй пришелец»? Ведь примерно в 400 километрах к северу начинается район, где все живое было сметено в 1908 году знаменитым Тунгусским метеоритом… Возможно, «эффект гиблого места» вызван чисто земными причинами, пока неизвестными ученым…»

Глава шестнадцатая

Могила шамана

Приключения Черчилля и Николы были главной темой дня. На каждой из лодок обсуждали их исчезновение и возвращение. Удивлялись, как они сумели выбраться из страшного гиблого места. Может, кто помог им, вытолкнул за пределы аномалии?..

К здешней природе уже стали привыкать. Один берег более пологий с перелеском, где высоченные хвойники соседствуют с обычной березой, осиной, кустарниками. Другой более суровый, местами скалистый, обрывистый. Здесь уже явлена была вся мощь енисейского кряжа, живописно проглядывало его древнее происхождение.

Плыли спокойно вот уже несколько часов. После вынужденной остановки в рыбацком стане, после больших волнений к путешественникам постепенно возвращался покой. Слава Богу, очередное препятствие удалось преодолеть без потерь. Хоть к трудностям и неожиданностям наши герои стали уже привыкать, но усталости от этих преодолений меньше не становилось.

Ниже рыбацкого стана Енисей оказался на удивление спокойным. Изредка на поворотах, где река вдруг вихляла из стороны в сторону, появились небольшие скальные обнажения. Но куда ни кинь взгляд, пока еще природное однообразие, сплошняком таежный лес. Местами, и это было видно даже с берега, он шел чахлый, скорее всего, стоял в болотистых низинках. То тут, то там среди великанских лиственниц поднимались высокие и стройные ели. А выше, на самых верхушках больших холмов, виднелись шапки сосновых рощ.

– Отец! – позвал Степан.

Катаев оторвался от карты и взглянул на левый берег, куда указывал сын. Там на бережку примостился медведь. Время от времени он бил своей лапой по воде, поднимая фонтаны брызг.

– Амикан рыбу ловит, хороший рыбак, – с удовольствием и с улыбкой сказал Дженкоуль.

Течение стало заметно быстрее. Люди увидели впереди выступ скалы, которую огибала река.

Дженкоуль насторожился. Его острый слух уловил, что там, за поворотом, река течет не так, как обычно.

– К берегу, хозяин, к берегу гребите. Порог очень злой, хватает всех без разбора. К берегу, хозяин!

Путешественники вцепились в весла – с каждым гребком лодка все хуже поддавалась управлению. Навалились на весла с еще большей силой, с трудом стали выгребать к берегу. В обычной ситуации они бы уже давно заметили несколько небольших деревянных строений на взгорке. Но сейчас никто не обратил на них внимания, все были заняты спасением экспедиции…

Наконец первая лодка уткнулась в поросший лесом берег, следом вторая, третья. Гребцы устало бросили весла. Лодки наполовину вытащили из воды, для пущей безопасности, чтобы не стянуло обратно, привязали к дереву.

– Давайте осматриваться, остановка незапланированная. Поглядим, что вокруг. Никола и Черчилль пусть останутся с лодками, я и Сидоров поднимемся на сопку. Остальные – как хотят, но далеко не разбредайтесь, – скомандовал Катаев.

После приключений Черчилля и Николы никому не хотелось разбредаться, и все увязались за Катаевым.

За скалой русло реки раздваивалось. Теперь уже две реки бежали бурными потоками между каменных нагромождений. Левый – противоположный – берег подходил к реке высоким обрывом. Вода у порога кипела и вышвыривала на скалистые берега клочья пены вперемешку с песком, отчего пена казалась коричневой. За порогом русла вновь соединялись, вода влетала в общее русло с каким-то особым шлепком. Путешественники смотрели во все глаза. Только теперь они поняли, от какой беды спас всех Дженкоуль.

Катаев подошел к проводнику.

– Спасибо, Дженкоуль. Твоя бдительность спасла нас. Уж без лодок и снаряжения мы остались бы точно.

– Спасибо, хозяин. Моя работа, а Дженкоуль любит работать.

– Отец, смотри, какая интересная скала – к низу заточенная, словно карандаш.

– И впрямь карандаш. Ну, если нет у нее своего имени, так и назовем ее – Карандашная.

Но ты не все подметил, Степан. Погляди на те черные прослойки, вон видишь, словно разграфили Карандашную. Не угольные ли это пласты? Давай-ка запишем координаты, может быть, опытным рудознатцам и пригодится.

Путешественники дошли до грубо сколоченного домика, примостившегося почти у самой скалы.

Здесь образовалась терраса, которая уступами спускалась к воде. Получалась, что с одной стороны зимовье опиралось на естественный откос, и эта часть жилья была защищена скальником, другая стена выходила на небольшую полянку, которая продолжалась склоном, спускающимся к воде. Отсюда хорошо просматривалась и сама река, и ее берег.

Домик, посеревший от времени, заметно покосился и обветшал. Зимовьюшка словно вросла в эту землю и в эту скалу, единственное оконце, затянутое пузырем, щекотала трава. По всему видать, человек здесь давно не жил, да и не бывал.

– Похоже, сегодня это будет нашим домом. Самое необходимое для ночевки поднимем к зимовью, – предложил Катаев. —

Думаю, и шалашик придется соорудить, маловат охотничий приют для нашей большой компании.

На том и порешили. Как могли, благоустроились: вымели зимовьюшку, на пол набросали сосновых веток – приятный запах отбил запах сырости. Растопили старенькую печурку, и казалось, что лучшего и желать невозможно.

Вадим Петрович, Элен и Григорий Сидоров занялись приготовлением ужина. Никола и Черчилль, все еще слабые для физической работы, настроили рыболовные снасти и примостились на лодках рыбачить. Катаев, Степан и Дженкоуль отправились осматривать окрестности.

Начать движение решили с едва-едва видневшейся, густо поросшей тропинки – то ли охотники проложили ее, то ли собиратели ягод или кедрового ореха. А кто еще может забраться, в этакие-то дебри. Шли медленно, в траве по пояс, Дженкоуль впереди, затем Степан, замыкал группу Китаев.

Время от времени проводник останавливался, осматривался, пытался увидеть, что там, за густым подлеском смешанного леса.

Наконец Дженкоуль отвел ветку березы и замер. Степан не понял маневра и шагнул дальше. Он подтолкнул Дженкоуля вперед. Следом за Степаном, не сбавляя шага, шел Катаев. Все трое вылетели на свободную от леса прогалинку.

И замерли от ужаса. Прямо перед ними огромный медведь поедал свою добычу. Острый запах тухлятины ударил в нос. Степан инстинктивно отступил назад, в голове его мелькнула мысль о побеге. Но отец сильно прижал его к себе и прошептал еле слышно:»

Спокойно стой. Почует страх – конец».

Встревоженный зверь зарычал. Глаза его налились кровью, он поднялся на задние лапы во весь свой исполинский рост. Катаев держал Степана, Дженкоуль не шевелился и, казалось, не дышал. Медведь снова поднялся на задние лапы, потом упал на все четыре, запрыгал, как мячик, поднялся, вновь опустился. Наверное, собирался в два-три прыжка достать непрошенных гостей.

Дженкоуль медленно, не снимая ружье с плеча, стал опускать его, подтягивая ружейный ремень.

Зверь, заметив движение, попятился назад, злобно скалясь и оглашая окрестности ревом. Дженкоуль выиграл секундную паузу. Он мог бы снять ружье и убить медведя. Но вместо этого он вдруг стал… разговаривать с исполином.

– Уходи, амикан, уходи в лес, тайга ходи. Там твой дом. Мы худо не сделаем, уходи, амикан.

Тунгус осторожно сделал шажочек в сторону медведя.

– Уходи, прошу тебя, уходи, амикан. Тайга твой дом, нельзя в доме без хозяина.

Медведь попятился было назад, но вдруг остановился. Если бы кто-нибудь мог взглянуть в это мгновение на проводника, то увидел бы глаза, полные отчаяния: Дженкоуль понял, почувствовал, что не вышло у него уговорить медведя. Зверь, не желая уступать чужакам своего владычества в этой тайге, бросился вперед. Дженкоуль выстрелил. Медведь успел приблизиться к проводнику, так что, падая, завалил его своей тушей. Выстрел был удачный – зверь захрипел, и потом все стихло.

Катаев и Степан бросились к Дженкоулю, которого подмял медведь. Они с трудом отвалили звериную тушу.

– Дженкоуль, Дженкоуль, это я, Степан.

Вставай, ты медведя подстрелил! Степка, скорей воды, и подмогу из лагеря зови.

В этот момент проводник открыл глаза и слабо улыбнулся.

– Живой, живой, следопыт ты наш. – Катаев стал гладить проводника по голове, по руке, словно бы проверяя, а действительно ли жив человек, действительно ли все счастливо закончилось.

– Я цел, упал от страху, сознание потерял. – Дженкоуль шевельнул одной рукой, другой, потом ногами. Что-то бормоча на своем языке, он стал медленно подниматься.

– Говори, говори, дорогой. А хочешь, так поругайся. Ты же нас всех спас, подстрелил зверюгу. – Катаев поддерживал проводника, помогал ему подняться.

– Духов леса я уговариваю простить нас за то, что хозяина тайги потревожили, – грустно объяснял Дженкоуль. А потом посерьезнел: – Выстрел, да, хозяин. Выстрел был.

Тунгус сделался задумчив. Он был уверен, что в медведя не попал, и за это у духов леса прощения не просил. Вышла осечка. Он хотя и пальнул в медведя, но приклад из рук, мокрых, как после купания, выскользнул, заряд ушел в небо. Но кто же тогда убил зверя?.. Свои мысли Дженкоуль решил держать под замком, на язык не пускать. Зачем тревожить путешественников? Ведь коли спасение, а не зло имеют они от «третьей тени», пусть пока остальные ничего не знают.

А Дженкоуль не сомневался, что и в случае с Черчиллем, и сейчас оберегает их что-то одно.

Степан вернулся с баклажкой воды и подмогой.

Элен, как заправский доктор, стала осматривать Дженкоуля, тот не сопротивлялся. Может быть, впервые в жизни он стал объектом такого пристального уважительного внимания, благодарности и всеобщей любви.

– Цел и невредим. Одна царапина и две ссадины на лице, – радостно констатировала Элен. При этом она с нескрываемым ужасом поглядела на медвежью тушу, которая раза в три была больше охотника.

А Катаев призадумался, отчего зверь кинулся на людей. Такой странный случай опытные охотники знают, что медведь сторонится человека, редко нападает.

Все ушли к лагерю. На поляне остался только Дженкоуль. Он попросил друзей оставить его одного, он хотел поговорить с духом убитого медведя, задобрить амикана, объяснить ему, что никто не хотел его смерти. Его всего лишь просили уйти в тайгу.

Тунгус долго возился около убитого зверя. Он приседал на корточки то с одной стороны, то вставал, обходил тушу и приседал с другой, все рассматривал, словно выискивал что-то. Когда он снял, наконец, с туши шкуру, то удивлению охотника не было конца. Он обнаружил смертельное ранение прямо в сердце. Добравшись до пули, он убедился, что она выпущена не из его ружья. Значит, рядом был еще стрелок, который незримо и осторожно следует за ними. «Уж не Барбуда ли?», – подумал с тревогой Дженкоуль, но тут же отверг даже саму мысль об этом. С чего вдруг разбойнику рисковать своей шкурой и спасать то одного, то другого путешественника? Тунгус взял кусок медвежьего мяса, взвалил на плечо тяжелую шкуру и побрел в лагерь.

В лагере медвежье мясо приняли на ура.

– Никогда не думал, что медвежатина такой вкусный продукт! – удивлялся Вадим Петрович, уплетая за обе щеки запеченную Дженкоулем медвежатину.

– Между прочим, великий путешественник Нансен во время дрейфа на «Фраме» постоянно охотился на белых медведей, и это было единственным способом делать запасы свежего мяса.

Собственно, медведи сами приходили в лагерь полярников и становились добычей экипажа исследователей, – напомнил Катаев.

– Но я за то, чтобы здешние мишки обходили нас стороной. Мы лучше на водоплавающую дичь поохотимся, – усмехнулся Сидоров. – Оборони нас Бог от таких ужасов. Ты согласен, Дженкоуль?

Дженкоуль кивнул.

– Амикан – хозяин тайги. Плохо обижать хозяина, – очень тихо сказал тунгус. Его не расслышали. Всем показалось, что он по привычке разговаривает с лесными духами, попыхивая своей трубочкой.

– Через несколько дней доберемся до Енисейска, там сделаем остановку, поправим снаряжение, запасемся продовольствием и двинемся дальше, на Тунгуску. Эх, Николай Миронович, скорей бы Енисейск! Приходилось читать о нем, замечательный, пишут, город. Когда-то ведь был одним из главнейших сибирских городов. Отсюда шли экспедиции по всей Сибири, в особенности на Лену.

Сидоров потер руки.

– Трапани очень серьезно хочет осваивать сибирские реки. Енисейск, Тобольск, Туруханск – главнейшие транзитные пункты.

– Да уж пусть лучше наш одесский Трапани, чем иноземные компании, – заворчал Яковлев.

Черчилль нахмурился.

– Свободный рынок, господа, мы за свободный рынок. Пусть все решает предприимчивость и фарт.

– Ой-ой-ой! – опять не удержался Яковлев. – Слыхали мы про ваш рынок и предприимчивость. А ваши заградительные тарифы, а ограничительные пошлины, а трастовые сговоры, а стачки предпринимателей?! Уж вы-то свободный рынок? Это мы свободный рынок, всякого принимаем сразу в объятия, а нам вместо стоящих товаров, как древним индейцам, конкистадоры бусы и конфеты завозят.

Ну уж нет, друг мой! Мы за честную торговлю, а уж как ты ее назовешь – свободный рынок, или таможенный союз – мне лично все равно.

– Ну вот, опять наши Рикардо Смиты лбами столкнулись, – захохотала Элен. – Они у меня знатные специалисты по торговле. Ни разу в жизни ничего не продали и не купили, но рассуждают, как крупные коммерсанты. Но радует патриотический настрой. И потом, все же давно решено: Черчилль начинает разработку галечников, а ты, Вадим Петрович, создаешь транспортную компанию.

Будешь доставлять добытый камень, песок на промывку. Глядишь, а там и самоцветы и золото обнаружатся! То-то станем все мильонерами! А может, лучше тугуном займемся? Начнем эту рыбку разводить и ловить и продавать по всему свету.

Консервный заводик поставим, Федор-Григор нам поможет с уловом.

Элен не могла остановиться и заражала всех своим хохотом. Только автомобилист и велосипедист не разделяли общего веселья.

«Рикардо Смиты» были серьезны.

– Мадам, вы гениальный предприниматель, – подчеркнуто вежливо ответил Черчилль. – Как это говорится по-русски? Вашими устами да Богу в уши. Вы еще услышите о моей предпринимательской жилке. Не сомневайтесь!

Наконец Яковлев, который вдруг осознал всю смехотворность ситуации, громко захохотал, так что расположившийся где-то неподалеку филин встрепенулся и заухал свою ночную песню. Уханье филина так комично сочеталось с басовитым смехом Вадима Петровича, что все, сидевшие у костра, разразились поистине гомерическим хохотом. Окончательно растревоженная ночная птица, ухнув еще несколько раз, зашумела крыльями. Наверное, сменила свою позицию, перебралась на другой холм, откуда не было видно костра и где ей никто не мешал спокойно выслеживать добычу.

За разговорами прошла часть ночи. Уснули все очень поздно. Слишком много переживаний выпало в этот день.

Утренняя тайга встретила путешественников разноголосием. Оно было везде, оно окружало путешественников. Это был успокаивающий голос самой природы. Звучала, казалось, даже сама земля. Если опуститься на землю и замереть, то непременно услышишь необычные шорохи, увидишь то, чего никогда не замечаешь, стоя в полный рост. Каждый сантиметр таежной земли существовал в напряженной деятельности.

Первым пропажу заметил Сидоров. Вечером, он помнил это хорошо, Дженкоуль растянул на молоденьких сосенках медвежью шкуру – метрах в тридцати от дома, с ветреной стороны, почти у самого края террасы, ведущей к реке. Дженкоуль тогда сказал ему, что, увидя шкуру, другой медведь не придет в лагерь, будет бояться запаха большого амикана. А теперь шесты повалены, и лишь клок шерсти напоминал о вчерашнем происшествии.

– Какой презент пропал! – сокрушался Сидоров. – Мистер Трапани был бы очень рад иметь шкуру сибирского медведя. Да, Дженкоуль, сплоховал ты, братец. Надо было ее куда-нибудь поближе да повыше повесить.

Поскольку прямого вреда пропажа никому не принесла, никто не стал углубляться в расследование. Все решили, что это сделали лесные звери, может быть, лисицы, а может, забредшие в эти места волки.

После завтрака в лагере стало тихо. Дженкоуль ушел на охоту. Никола увязался за Черчиллем, любимым занятием для которого стал сбор минералов, попросту – камешков. Сидоров писал отчет о пройденном пути. Яковлев и Элен хлопотали у костра, придумывая новое блюдо из медвежатины и в конце концов решили запечь ее в глине, благо глины было по всему речному откосу в изобилии. Куски мяса оборачивали в широкие листья лопуха, затем обмазывали глиной, так что получались большие глиняные лепешки, лепешки закапывали в жаркие угли.

Крики Степана заставили всех, кто был в лагере, бросить свои дела и стремглав нестись к мыску, что выдавался в реку, образуя естественную бухточку, удобную для стоянки судов. Когда запыхавшиеся путешественники прибежали на зов, Степан молча ткнул рукой в гальку у себя под ногами.

Катаев осторожно ощупал выступавший из галечника остроконечный предмет. Ножом стал снимать верхний слой гальки и грунта, который был под ней. Он удалял верхний слой речного наноса. Наконец четко проступили очертания какого-то конусовидного предмета.

Катаев продолжал свою работу, пока наконец принадлежность предмета не определил Вадим Петрович.

– Но это же бивень, господа, самый настоящий слоновий бивень!

– Мамонта, – поправил его Катаев.

Он осторожно, миллиметр за миллиметром, отбрасывал грунт от бивня, пока наконец нож на уткнулся во что-то твердое.

– Да, да, да! – воскликнул Катаев. – Мерзлота! Скорее всего, бивень – только начало уникального открытия. Под землей, в мерзлоте, может быть целый сибирский мамонт!

– Какая прелесть, – прошептала Элен. – Вдобавок ко всем нашим находкам и приключениям мы нашли мамонта!

– Точно, мерзлота, – Вадим Петрович, стоя на коленях, рассматривал почву, из которой торчал кусок мамонтового бивня.

– Если здесь сохранился и весь его скелет, это будет находка мирового уровня. Степан, слышишь, это твое открытие!

Катаев еще какое-то время очищал пространство вокруг бивня, но скоро понял, что это работа не одного дня и даже не одной недели.

Увы, у нас нет ни времени, ни сил провести полноценные раскопки. Отметим это место на карте и по возвращении передадим сведения в ВСОРГО. Возможно, это подвигнет их на специальную экспедицию.

Он потрепал сына по голове и не удержался еще раз похвалить мальчика.

Тем временем Дженкоуль, ушедший из лагеря совсем в другую сторону, вышел к Енисею в том месте, где река делала крюк. И если смотреть сверху, то была видна водная петля. У берега, в этой естественной гавани, вода, кажется, застыла на месте. Тунгус спустился к воде, зачерпнул из реки и напился маленькими глотками. Потом сел, раскурил трубочку и стал думать. Он знал, что взял медвежью шкуру.

Зачем понадобилась шкура маленькому хозяину? А зачем Никола ночью в тайгу ходил, да еще американца сманил? Случайно или нет? Правда, что нашел он необычную зеленую гору? И как они вернулись живыми, если оказались у Чертова кладбища? Кто помог им выбраться из адского круга, коли зашли в него? Догадки одна за другой рождались в голове проводника. И по всему следовало, что надо бы поговорить со Степаном. Предупредить маленького хозяина, что с Николой-то шутки плохи. Попадешь под руку, как комарика раздавит без жалости.

Для Дженкоуля ясным было, что медвежья шкура заинтересовала Степана не случайно. И ночная вылазка Николы и Черчилля могла быть как-то с этим связана.

Выкурив трубочку забористого табаку и передохнув, Дженкоуль встал, повернулся к реке спиной, чтобы выйти на тропинку, ведущую в лагерь, и остолбенел. Метрах в двадцати вправо от тропинки стояло пять или шесть огромных вековых лиственниц. На них он увидел то, что повергло его в трепетный ужас и заставило упасть на колени.

Потом тунгус вскочил, бросился к деревьям и обнял самое большое.

На стволе одной из огромных лиственниц, верхушки которой не было видно с земли из-за ее собственных веток, он увидел вырезанное изображение лица. Дженкоуль знал, что это значит: когда умирал шаман, тунгусы вырезали его личину на стволе живой лиственницы. Отныне это место считалось священным для любого лесного человека.

Дженкоуль из рода Сычегир заплакал. Он не показывал слабины ни тогда, когда по трагической случайности оказался на каторге, терпя страдания и боль от тяжкой работы, от одиночества и потери близких; ни тогда, когда, еще будучи свободным человеком, он, увлекшись охотой, не заметил глубокого ручья и провалился по пояс: казалось, лед, сковавший всю его одежду, сантиметр за сантиметром отнимал у него жизнь.

Он сумел выжить на каторге, сумел, попав в бедственное положение, развести огонь и не погибнуть зимой в таежной глуши. А сейчас, стоя же у лика, он плакал. Но плакал от счастья. Он узнал его великого шамана из рода Сычегир. Узнал сразу, по лбу с глубокими характерными морщинами, по бровям вразлет, по тонким губам, узкая складочка которых ясно говорила о твердости характера этого человека.

Дженкоуль стоял и раскачивался в такт никому не слышимой музыки, которая играла у него внутри и называлась волнением сердца. Он вспоминал свое детство, своих родителей, бабушку, которая садила его к себе на колени и с удовольствием рассказывала о том, как жили их предки, за что лесные люди так любят свои леса и почему тайга тоже любит своих лесных людей. Она говорила о великом шамане из рода Сычегир, о его шаманском чуме, который никто никогда не видел, ведь если человек побывает возле него или покажет его другому человеку, духи накажут ослушников. Дженкоуль раскачивался и вспоминал первую охоту, раненого медведя, который достал его огромной лапой и глубоко поцарапал грудь.

И камлание шамана, просящего у духов исцелить молодого охотника Дженкоуля…

Экспедиция к берегам Сибири

Историческое отступление, составленное автором по страницам сибирской печати, из которого читатель узнает о новой экспедиции русских моряков к берегам Сибири по северным морским путям

«5 июня Августейшему Генерал-Адмиралу великому Князю Алексею Александровичу представлялись офицеры экспедиции лейтенанта Добротворского, которая в половине будущего июля отправится через Ледовитый океан к берегам Сибири. Его высочество подробно расспрашивал лейтенанта Добротворского о предстоящем плавании, рассматривал чертежи судов и пожелал успеха в экспедиции.

Задача лейтенанта Добротворского заключается собственно в том, чтобы довести до устья Енисея вверенные ему суда, а затем доставить на них вверх по реке до города Енисейска груз рельсов для строящейся сибирской железной дороги. Груз этот прибудет к устью Енисея ранее лейтенанта Добротворского, на особо зафрахтованном пароходе для экспедиции. Как известно, в настоящее время строятся в Англии, в Думбертоне, на заводах братьев Денни три специальных судна. Одно из них – двухвинтовой пароход в 370 тонн, длиною в 117 футов, а шириною в 23 фута. На нем будет 18 человек команды, 3 офицера и доктор. Предполагаемая скорость хода 8,5 узлов.

Другие из строящихся судов – речной колесный пароход в 165 футов длины и 22 фута ширины. На нем будет 19 членов команды и 3 офицера. Предполагаемая скорость 7,5 узлов.

Третье судно – стальная парусная баржа длиною 116 футов, шириною 32 фута, сидящая при полном грузе на 9 футов. На ней будет 12 человек команды и три офицера. Суда эти, как известно, названы именами исследователей нашего севера – двухвинтовой пароход «Лейтенант Овцын», колесный «Лейтенант Малыгин» и парусная баржа «Лейтенант Скуратов» – и зачислены в третий ранг судов. По сообщению «Кронштадского вестника», на двухвинтовом пароходе кроме лейтенанта Добротворского отправятся лейтенант Цим, мичман Пизани и доктор Бунге: на колесном пароходе – лейтенант Шведе, лейтенант Семенов и мичман Коломейцов; а на барже – лейтенант Тундерман и лейтенант Патон и мичман Балк.

Чтобы следить за постройкой и подготовкой строящихся судов, лейтенант Добротворский 6 июня выехал уже в Думбертон. Часть команды отправлена в Англию еще ранее, на эскадренном броненосце «Император Николай 1», а другая часть и офицеры выедут около 1 июля. Баржа пойдет до Вардэ на буксире частного парохода и, вероятно, несколько ранее других. Винтовой и колесный пароходы пересекут ближайшим путем Немецкое море, войдут в норвежские шхеры и поднимутся до Вардэ. Здесь все три судна возьмут полные запасы угля, морошки (одно из лучших противоцинготных средств), теплой меховой одежды, которая будет выслана из Архангельска, и по одному ледяному лоцману. Продовольственных запасов предполагается взять на 14 месяцев. Морское начальство приняло все меры к тому, чтобы суда экспедиции были снабжены всем необходимым. Суда будут снабжены ледяными якорями, водолазными аппаратами, пешнями для колки льда, пилами, необходимым запасом тросов, сетками для ловли рыбы и т. д.

На каждое из судов предполагается отпустить по одной пушке Энгстрема, а также ружья и револьверы по числу команды. Кроме офицеров на каждом из судов будет по одному боцману, несколько рулевых, сигнальщиков, марсовых, водолаз и нужное число машинной команды. Кроме доктора в экспедицию назначается особый фельдшер.

После погрузки суда рассчитывают идти все вместе, придерживаясь пути экспедиции барона Кнопа, т. е. через Югорский Шар к северной оконечности полуострова Ямал, затем суда пойдут в устье Енисея. Здесь экспедиция в конце августа или начале сентября будет встречена промерной партией лейтенанта Залевского, которая проводит ее до Енисейска, где решено сложить рельсы.

Партия лейтенанта Залевского, кроме помощи в разгрузке рельсов, имеет целью сделать беглый промер Енисея и обставить фарватер его предостерегательными знаками. Партия эта, состоящая из 14 нижних чинов под командой лейтенанта Залевского и его помощника, мичмана Ведерникова, выехала уже 3 июня из Петербурга и с возможною скоростью отправится прямо в Красноярск».

Правительственный Вестник, 1893

Глава семнадцатая

Барбуда

Мы оставили Барбуду и его подельников в Кежме, где они появились спустя некоторое время после отплытия наших путешественников. Вскоре разбойники отправились за ними вслед.

Они также шли на трех лодках. Шли налегке – у них не было необходимости в научном оборудовании, в большом запасе боеприпасов, в зимней одежде и прочем экспедиционном инвентаре.

В планы Барбуды не входила зимовка на Подкаменной Тунгуске. Налегке он за день успевал пройти значительные расстояния. Почти нагнав экспедицию, шайка тщательно скрывалась до поры до времени. Барбуда, конечно же, не знал, какие приключения и испытания выпали на долю путешественников.

Они шли след в след. Так же, как и экспедиция, отряд Барбуды проходил трудные пороги. Без особых потерь они проскочили опасные мели.

Так же, как и Степан, обнаружили пещеру одинокого охотника. Наскальные рисунки вызвали у разбойников не меньше уважения, чем у членов экспедиции Катаева. Крестясь и охая, они застыли перед скалой, где древний художник нарисовал сцены охоты и рыбалки. Простые сцены были одновременно и реальны и загадочны. Словно бы только вчера неизвестный пращур с кистью и краской оказался здесь и работал всю ночь.

Как и Катаев со спутниками, Барбуда со своими людьми ночевал неподалеку от Стрелки. Никола каждый раз оставлял на привалах тайные послания для главаря. Они заранее договорились, что послания можно будет найти под самым высоким деревом у костра. Никола клал записку с кратким отчетом, а также названием того места, куда они отправятся дальше, в неприметный кожаный мешочек, который по цвету сливался с таежной подстилкой, и присыпал мешочек лесным мусором.

Так что Барбуда всегда был осведомлен о планах Катаева. Но разве мог Никола заранее предугадать происшествие с Чертовым кладбищем и с медведем или с бивнем мамонта?..

…Барбуда, кажется, сотый раз перечитывал послание Николы: «Самоцветы кругом. Галька на вес золота. Американец иностранные компании. Зеленая гора. Завтра отплываем». Бородач старался понять важность написанного, сложить в общую картинку рубленные фразы. Что значит «кругом самоцветы»? Откуда там самоцветы? Разумеется, места, указанные Николой, дикие, но и там частенько бывали люди, останавливались на ночевки и дневки путешественники и рыбаки, и никто никогда не сообщал о самоцветах. Может быть, Никола хотел сказать что-то иное? Но что? А как следует понимать слова: «Американец иностранные компании»?..

Пока Барбуда пытался увидеть тайный смысл в посланиях Николы, его люди отдыхали. Осталось их человек семь. Кто-то сбежал в тайгу еще в Кежмах – рассказы золотоискателей страшная сила. Послушаешь их, так покажется, что в тайге за каждым кустом – по самородку. Кто-то, не выдержав запрета, который атаман наложил на любые самостоятельные активные действия, способные вызвать шум и привлечь внимание, подался с какой-нибудь ватагой в другие места в надежде легкого фарта. В другое бы время Барбуда в две минуты лишил бы нарушителей всякой охоты перечить ему, Барбуде. Но не в этот раз. Сейчас Барбуде нужна была тишина.

Разбойник долго ходил по берегу, время от времени поднимая гальку, внимательно ее разглядывая и подбрасывая ее в ладони. Он даже пробовал ее на зуб, может быть, Никола хотел сказать, что в гальке спрятано золото?! Но нет, ничего подобного, обычная речная галька.

Зеленая гора? Может быть, тайный замысел записки кроется именно в этих словах? Ведь Никола наверняка должен был писать о чем-то важном.

Барбуда решительным шагом пошел к лодкам.

– Шлем, Кондрат, Митяй, Щукарь, осмотрите местность. Ищите зеленую гору.

Раздался заливистый голос Шлема:

– Зелену гору? Барбуда, тыдыть-растудыть, откуда тут зелена гора. Не, мужики. Вы сами-то видали где по жизни гору зелену цвету?

Барбуда, не замечая подковырок, продолжал давать распоряжения:

– Шлем, ты старшой. И кстати, поосторожнее, без шума.

– Атаман, что-то ты в последнее время тихой стал. Не гоняешь по делу! – осторожно прогнусил Митяй.

– Зато без делу достается, – не удержался Щукарь.

Барбуда зыркнул в сторону подельников, и они вмиг замолчали, потупились. Взгляда Барбуды выдерживали немногие. Такой прищур его не сулил ничего доброго.

– От теперь узнаю нашего атамана, – захихикал Щукарь, вмиг сообразив, что Барбуда не в настроении, и желая к нему подольститься.

Разбойнички пошли вдоль берега, осматриваясь.

Дойдя до места, где река делает петлю, они повернули в тайгу, не обнаружив в прибрежной части ничего интересного. Сам Барбуда, оставив одного человека дежурить у лодок, с другим своим подельником с характерной кличкой Таран углубился в тайгу в другом месте.

Шлем, Кондрат, Митяй, Щукарь изучали прибрежную часть леса. Шли гуськом, поскольку встали на тонкую тропинку, едва заметную в густом подлеске. Вначале шли аккуратно, сосредоточенно молчали, еще помнили пронизывающий взгляд Барбуды. Но по мере удаления от лагеря чувство вседозволенности возвращалось к разбойничкам. И шли уже не так собранно, все реже оглядывались по сторонам, все чаще переговаривались и посмеивались над Николой, который написал хозяину про какую-то непонятную Зеленую гору – а им теперь отдуваться, рыскать по нехоженым лесным дорогам.

– Портки береги, Щукарь, вечно за сучки да валежины цепляешься. Новы портки Барбуда токо через год купит. А денег-то у тебя нема, все просадил в Кежмах. Говорят, ты вдовую скадрил, да так лихо, что чуть в тебе жениха не признали?

– Помолчал бы ты, Митяй, сам-то где тогда полночи шарахался? А? Барбуда узнает, что слинял в трактир, коды все уже до дому пришли, вот тогда поостришь. После Барбуды и память улучшится. И челюсть подвижнее станет, и глаз дергаться перестанет.

– Да ладно тебе, Щукарь. Чего злобный такой? Я ить в трактир по делу отполз.

– Ой, держите меня! Счас с горки скачусь! – запричитал-захихикал Шлем. – Какое такое дело у тебя в трактире, нам известно!

– Ну, и какое?

– Сякое…

Мужики шли, беззлобно лаясь между собой, и сразу не заметили, что тропинка пошла вдоль скальной стенки вниз. То тут, то там торчали беспорядочно острые валуны, серые, с островками мха. Сверху нависали перистые хвосты папоротника. Вдоль росли небольшие лохматые сосенки, облепившие подходы к самой скале.

– Ну, и че, скала себе. Не зеленая, не белая. Обычная себе скала, – бурчал Митяй, который шел первым.

– Что делать будем? Здеся тупик, через скальник полезем али нет? Может, не будем?

– Не, не будем, – поддержал его Шлем. – Давай вбок сдадим, может, там другая тропинка есть.

Обойдем, поглядим, чего там делается.

Они стали обходить скальные выступы слева, то спускаясь, то поднимаясь по перелеску. Тайга становилась все реже и реже, и, кажется, впереди уже блеснула гладь речной воды.

– Итить его так! – закричал Митяй и первым бросился вперед. Он увидел такую же скальную стенку, от которой они ушли. Она была повыше и практически открыта: лесная растительность ее не скрывала. Это была даже не скала, а какой-то огромный одинокий валун-гигант, похожий на высоченный конус с выступами-отростками.

Странно, но вся растительность будто отступила от этой скалы, словно вытолкнутой из-под земли какой-то чудовищной силой. Когда на него попадал свет, конус отсвечивал зеленоватым цветом. Издалека он казался совершенно зеленым, а вблизи эта зелень терялась под каким-то белесым налетом, казалось, что пыль осела на скале и въелась в каждую её трещинку.

Разбойники, раскрыв от удивления рты, рассматривали находку.

– Итить его так, – не переставал бубунить Митяй. – Вот тебе и зеленая скала. Значит, не привиделась она Николе.

– Да она и не зеленая вроде, а, Митяй?

Митяй уже достал топорик из-за пояса и отковырял от самого подножия кусочек.

– Не зеленая, говоришь? Накося, глянь, – и Митяй сунул Шлему скол.

– Так это ж нефрит! От чудо так чудо. Никогда не видал столько нефрита в одном месте. Ну, в деревне точили из него разные цацки девкам на украшенье, но чтоб такой каменюка!..

– Чудно, – Щукарь перекрестился. Это ж богатства-то сколько! Кому бы продать целиком?! Щукарь, присев на корточки, трогал скалу и прикидывал в уме, сколько денег можно выручить за нефритовую гору.

– Ага, Барбуда тебе даст денег! Жди сто лет. А так-то, конечно, продать хорошо бы!

Мужики замолчали. Помолчав, обдумав выгоду такой крупной коммерции, они наперебой заговорили.

– Сговоримся ничего Барбуде не сказывать, а?

– Ну, да, так мол и так, все обшарили, ничего не нашли. Мало ли чего Никола насочинял.

– Ох, братцы, чует мое сердце, добром это не кончится. Коли узнает Барбуда про наш сговор, зашибет без лишнего слова.

– Да поди не узнает, Шлем, коли ты язык будешь держать где надо.

– Я-то буду, ты сам, Щукарь, не проговорись. Не забыл, как год назад из-за твоей болтливости мы едва ноги унесли из Урика?

– Ну, это когда было! Я ж с той поры поумнел.

Уж больно хлебосольно хозяйка привечала, кто ж знал, что у ей брательник в полиции сторожем числится. Я ей про наши геройские подвиги особо и не сочинял. Так, пару слов сказал, а она, вишь, мудреная, смекнула, что Щукарь не простой хлопец, а залетный разбойничек, и пока я в баньке косточки парил, брательнику и намекнула. Ох, и деру я давал! В чем маманя родила, в том через поле и речку шуганул. А энти полицейские и бегать не могут, совсем их распузырило на казенных-то харчах.

– Короче, мужики, так я думаю, – Кондрат жестом позвал всех к себе поближе. – Первую загадку Николы мы разгадали, зеленую гору нашли. Помолчим покамест, все одно Барбуда ничего с ней счас не сделает. А мы после энтой вылазки, глядишь, вернемся в эти места, геолога какого прихватим.

Разбогатеем, братцы. Сколько можно у Барбуды шестерками ходить.

На том порешили и пошли обратно в лагерь.

Спускались теперь по другому склону, так было дольше, но никто не думал об этом, все были заняты обсуждением нефритовой горы. А ну, как и другую загадку Николы удастся решить – галька на вес золота да самоцветы кругом! – мечтали сорвиголовы.

Хотя, диво дивное, откуда самоцветы на речном берегу? Какая такая галька может быть на вес золота? И тут же успокаивали себя: чем черт не шутит.

Северная сторона склона оказалась менее лесистой. Передвигаться было легче, хотя идти пришлось наугад – ни одной даже мало-мальски заметной тропинки они не нашли. Мшистая, набравшая влагу таежная подстилка скользила под ногами, и они пару раз едва не срывались вниз, благо уклон небольшой, хватались за деревья и тормозили.

Первым шел Митяй, затем Шлем, Щукарь, и замыкал всех Кондратий. Вдруг на горизонте блеснула водная гладь.

– Ой, братцы, кажись, к берегу выходим, – обрадовался Щукарь. – И то, надоело по холмам скакать. Эхма, прокачусь! – Щукарь поднял кусок засохшей лесины, оседлал ее, словно коня, и поехал вниз со склона, семеня да подпрыгивая. Мужики засмеялись. Такой прыти от ленивого Щукаря не ожидали.

– Ну, пусть себе несется, ухажер наш. Мы-то не спешим никуда. Счас первым в лагере объявится, его Барбуда к новой работе приставит.

Первым неладное почувствовал Митяй. Еще спускаясь с холма, заметили мужики почти ровное место, словно кто-то срезал всю растительность по окружности. Но издалека оно казалось лесной прогалинкой на удивление правильной формы.

Но чем ближе была прогалина, чем ниже спускались разбойники, тем ощутимее становился неприятный запах, будто бы пахло горелым.

– Запах сшибает, мужики. Чуете?

– спросил Митяй, который шел первым. Щукарь был где-то впереди, его потеряли из виду.

– Есть такое дело. А я поначалу думал, что показалось. Что-то мутить меня стало, – сказал Шлем.

– И меня тоже чего-то подташнивает.

И тут раздался истошный вопль Кондратия, который замыкал спуск.

– Стойте! Назад, говорю! Это Чертово кладбище.

Я слышал о нем. Ровная полянка, страшная, над ней даже птицы не летают. А коли залетает птаха, падает замертво. И запах горелый. Ну, точно, оно! Назад, мужики, на холм! Тут проклятое место! Мужики попятились назад, подальше от лысого круга. Потом развернулись и скорее полезли назад к вершине холма, чтобы как можно быстрее перевалить через него и оказаться в безопасности. Залезли подальше, отдышались.

– Где Щукарь?!

– Видать, нету Щукаря уже на этом свете. Вперед побежал, да на поляну горелую попал. Значит, преставился наш подельник!

– А что ж, Никола даже не намекнул на эту напасть? Сгубить нас решил?

– захрипел Кондратий.

– Сдается мне, что попади Никола сюда, он бы вообще ничего уже написать не мог. Прости Господи, жуть-то какая. Ну, Кондратий, спасибо, уберег ты нас от верной погибели. Я ведь ничего и не учуял. Только голова потяжелела, да руки с ногами свинцом налились. Насилу вскарабкался. Сердчишко-то выскакивает, – Митяй приложил руку к груди. – Бухает, словно колокол.

Шлем тоже сидел сам не свой, кровь прилила от быстрой ходьбы в горку.

– Что это за место такое гиблое? Откуда горелость прет? Пожаров вроде не видать.

– А ты спустись еще разочек, поисследуй как надо.

– Заткнись, Кондратий. Я из интересу… В лагерь они вернулись старым путем.

Барбуда, как ему казалось, придумал хитрый план: проскочить незаметно Енисейск, Подтесово и Назимово, добраться до Вороговского многоостровья, где Енисей разливается на десятки километров, а широкое русло делится на десятки проток, которые в свою очередь образуют многочисленные острова и островки. Затеряться тут ничего не стоит. Здесь, совсем недалеко от устья Подкаменной Тунгуски, Барбуда и решил захватить экспедицию и заставить Катаева делать то, что потребуется ему, Барбуде. То, во имя чего он поставил на кон всё. Барбуде очень хотелось сделать хотя бы короткую остановку в Енисейске.

Но кто знает, не рыщут ли уже и тут помощники Блинова, не всплыло ли и его, Барбуды, имя в связи с дерзким убийством купца Перевалова.

Страх гнал его вперед.

Экспедиция тем временем занималась повседневной работой: геодезическими сьемками, промерами глубин, геологическими осмотрами, составлением гербария. А Барбуда, словно бы потеряв голову, без сна и отдыха, в предвкушении своего успеха, шел к Вороговскому многоостровью. Но, как случается нередко, люди, движимые страстями, нередко совершают ошибки, и порой роковые, которые сводят все дело к нулю. И тогда успех, который, казалось бы, уже почти достигнут, в мгновение ока превращается в неудачу.

Но все по порядку, ибо хроника событий имеет важное значение для нашего повествования… Пока Барбуда идет к своей цели, Катаев после долгих раздумий решает, что экспедицию следует завершить именно в Енисейске. Он поделился своими мыслями с остальными членами экспедиции, и все с огласились, что это будет разумно. Тем более что два месяца пути дали столь обширный и разнообразный материал, который потребует немало времени на обработку.

– Правильное предложение. Зачем нам в зимовку уходить. Под снегом, который в тех местах вот-вот ляжет, мы ничего не найдем. Жаль, правда, что на самой Тунгуске мы не побывали, – сокрушался Сидоров. —

Хотя, с другой стороны, Трапани покажет голландцам наши отчеты по Ангаре, по Енисею, наши рефераты по Карскому морю.

И, будем надеяться, оценит работу и поддержит следующую экспедицию. Ну, разве не понятно, что за один сезон такое расстояние покрыть невозможно! А в Енисейске можно организовать работу с гидрологическими и метеорологическими архивами.

– …и на следующий год прямо из Енисейска рвануть на Тунгуску, – закончил Яковлев. Что скажешь, Черчилль? Ты еще не раздумал вернуться к нам в следующем году со своими капиталистами?

– Я думаю, можно заинтересовать деловых людей, и не только американцев, но и российских подданных.

Все дружно поглядели на Черчилля, улыбаясь в знак одобрения и поддержки.

Но американец делал вид, что не заметил реакции приятелей.

– Отлично. Не будем, конечно, загадывать на год вперед. После всех наших приключений я становлюсь суеверным. Но ваше предложение мне нравится. Зиму поработать с собранными материалами, а поздней весной выйти в путь.

Все зааплодировали, а Катаев картинно поклонился, планы на будущее всем понравились. И все дружно засмеялись, каждый – радуясь своим тайным мечтам: кто встрече с родными, кто возвращению на родину, к житейским делам.

– До Енисейска еще день пути, а то и полтора, заметил Вадим Петрович.

– Жаль, нам не хватило времени, а тут рядышком, если судить по карте, интересное инженерное сооружение находится. – Яковлев разложил на коленях карту и ткнул пальцем в точку на Енисее.

Сидоров склонился над указанным местом и прочитал, растягивая слова: «Обь-Енисейский канал. Устье реки Касс. Левый приток Енисея, напротив острова Касовского».

– Мда, любопытный гидрологический объект соорудили наши местные инженеры и строители.

– Я слышал что-то об этом. Говорят, там применялись какие-то поразительные технологии. Но самому бывать не приходилось, – сказал Катаев.

– Неужели эту стройку все-таки удалось завершить? – отозвался Сидоров. – Это, конечно, не Суэцкий канал, но в дикой, практически ненаселенной местности сделать такую работу!

– Обижаете, батенька, – Яковлев вел себя, как краевед и заправский географ-путешественник. – Обь-Енисейский канал, представьте себе, существует не на бумаге, а в реальности, в этой самой непроходимой и безлюдной тайге, о которой только что изволили господин Сидоров рассуждать. И не просто существует, работает. Ра-бо-та-ет.

– Ох и устал я от ваших российских чудес, – запротестовал Черчилль. – Что у вас за жизнь, каждый день пусть маленькое, но чудо! Чудесный вы народ, чудесная страна! Нет, ну в самом деле, господа. Я говорю одному русскому: хорошо бы наладить выпуск двухколесных велосипедов для взрослых и трехколесных для младенцев. А он мне в ответ: «Как раз вчера и заложили кирпич в фундамент нового велосипедного завода».

Говорю другому, что было бы неплохо устроить пансибирские соревнования между авто и велосипедами. А он мне в ответ: «Разумеется, как раз через неделю проводим жеребьевку».

– Россия, дорогой Черчилль, это страна не чудес, а возможностей. Хотите славы – в Россию. Хотите геройства и подвигов – опять же к нам.

Сидоров прервал легкую беседу неожиданно деловым тоном:

– Господа, если он работает, тогда по Обь-Енисейскому каналу можно обеспечить поставку хотя бы малогабаритных грузов. Давайте, давайте, господин Яковлев, рассказывайте подробности.

Это важные коммерческие сведения.

Яковлев даже растерялся.

– Вам что, на самом деле интересно, господа?

– Конечно. Я тоже хочу послушать, – сказала Элен, ближе подсаживаясь к костру.

– Вот видите, Вадим Петрович! Все мечтают услышать ваш подробный рассказ о знаменитой стройке. – Катаев подкинул в костер несколько сухих дровинок, и стало еще теплее и ярче. – Начинайте!

– Друзья мои! Я искренне польщен, ваше внимание заставляет меня волноваться, и буду признателен, если вы, как истинные джентльмены, не заметите некоторых пробелов в моих знаниях.

– Да начинайте же поскорей, – просто зашипел Сидоров. – Ну прям капризная певица. Не испытывайте наше терпение! – И все дружно, не сговариваясь, стали аплодировать первому иркутскому автомобилисту, словно перед ними звезда театра или оперной сцены.

– Хорошо, я хотел лишь заострить внимание уважаемой публики на существовании уникального инженерного проекта, а вы убедили меня сделать экскурс в историю. Как и вы, я тоже готовился к нашему путешествию. Несколько вечеров просидел в библиотеке Географического общества, и мои знания почерпнуты из многочисленных газетных публикаций и специальной литературы. Итак, господа, – Вадим Петрович встал и картинно замер на фоне костра, – я начинаю.

Полагаю, все присутствующие здесь знают Суэцкий канал, удивительное достижение инженерной мысли. Но мало кто знает и даже слышал об Обь-Енисейском канале. А ведь он превышает Суэц по длине! При этом устроен практически в таежной глуши. Удивительно, но задуман он был еще в 60-е годы 19 века. В 1872 году были сделаны первые практические шаги, а в 80-е годы на свет появился сам проект. В основе идеи великая цель – соединить реки Сибири с северными морями. И тогда, и сейчас русским человеком двигала жажда освоения и обустройства новых земель, искреннее и неутомимое стремление открыть перед российской провинцией необозримые блестящие перспективы.

Волоки и каналы в Сибири распространены повсеместно. Никого этим не удивишь. Вспомните Ленский, Илимский или Ангарский волоки – они вошли в историю как важнейшие стратегические пути, они связали Приангарье с Приленьем! В 1797 году (дамы и господа, обратите внимание на год!) генерал-майор Новицкий предложил первый проект по соединению Енисея и Оби. Затем были проекты 1810 и 1811 гг. Какие смелые идеи предлагались! Соединить Лену и Ангару, Обь и Енисей, найти пути от Оби к Архангельску в обход северных морей и Обской губы.

Дух захватывает от фантазий проектировщиков.

И ведь работы велись, строили канал! По проекту того же Новицкого полным ходом шли изыскания. Ах, если бы славный генерал проложил трассу не по притокам Тыми и Сыма, совершенно безлюдной местности, то возможно казна выделила деньги.

Еще один проект должен был соединить Обь и Енисей притоками Кети и Сегура с Анциферовкой и Кемью. 10 километров и 144 шлюза! Когда оказалось, что государство решило на какое-то время проект отложить и работы не вести, в дело вступила частная инициатива. В 1850 г. мещанин Гладышев предложил устроить дело. Взамен просил привилегию на 20 лет. Увы, его инициативу не поддержали. Ничего не получилось и у некоего Адамовского. Он просил привилегию на 40 лет! Дали бы предприимчивым людям эти привилегии, и, глядишь, канал бы работал давным-давно.

В 1861 году золотопромышленник Рощектаев придумал проект транссибирского водного пути Амур-Волга, а за 100 000 рублей был готов убрать все пороги на Ангаре.

Не дремали и кяхтинские купцы-чаеторговцы.

Деловые и практичные, они для начала снарядили экспедицию на Ангару. Но дальше дело не пошло. Потом были проекты пароходчика Бутырина, золотопромышленника Сибирякова, купца Фунтусова… И вот наступил 1875 год, когда министерство путей сообщения отправило в Сибирь сразу две экспедиции. Одна исследовала ангарские пороги, а другая пошла маршрутом Фунтусова по Кеть-Касовскому направлению.

Спустя некоторое время появился проект Обь-Енисейского канала. Длина его составляла без малого 8 километров, ширина 19 метров, глубина 1 метр 70 сантиметров. Надлежало построить 29 шлюзов. Из 10 миллионов рублей, отпущенных на строительство, два предполагалось отдать на расчистку порогов. В таком варианте канал сокращал путь на 121 километр 183 метра!

Одна выдержка из министерского отчета, который опубликовала одна столичная газета, запомнилась мне очень хорошо. Там говорилось, что мероприятие имеет особенно важное значение из-за сооружения железной дороги от Екатеринбурга до Тюмени. Оно обеспечило бы бесперебойную доставку хлеба, леса, железа, соли, каменного угля и прочих материалов. Определенные выгоды Европейской России, а также чай, шелк и другие произведения из Китая и Японии идут к нам в три раза длиннейшим путем.

Кроме того, обустройство морского сообщения Сибири с прочими странами через Северный Ледовитый океан, через устья Оби, Енисея, Лены, придает внутреннему водному пути чрезвычайную важность. Связь этих путей предоставит возможность Сибири и смежным с нею азиатскими владениям направлять свои товары не только сухим путем к конечному пункту дороги Тюмени, но и морем…

Вот так, господа! Вот что значит государственный подход! Браво всем, кто фантазировал на этом пути, кто ходил в таежные маршруты, кто просил привилегии, будоража чиновников и братьев по цеху! Браво министрам, которые не отправляли проекты в корзину!

Все завертелось в 1881 году. Проект Обь-Енисейского канала представили в правительство, и летом 1882 года Государственный совет принял решение строить.

Стройка должна была начаться в 1883 году. Автор проекта Аминов приезжает в назначенный год в Енисейск.

Первое время на строительстве работало 350 человек. Работы велись плохо. Планы срывались, но в навигацию 1886 года было решено канал запускать. Даже во время строительства не прекращались жаркие дискуссии о его нужности. И действительно, канал строился, сдавалась государству верста за верстой, но на берегах его так и не было замечено поселенцев, землепашцев, охотников, рыбаков, словом, тех, кто должен освоить, обжить эти таежные просторы.

Все понимали, что значение канала неизмеримо усилилось бы, если бы удалось расчистить порожистую часть Ангары. Но государственных капиталов не хватало. Частная инициатива не могла самостоятельно разрешить все проблемы.

В 1883 году купечество, тем не менее, снарядило паровой баркас, который прошел всю порожистую часть реки. А Сибиряков запросил привилегии для улучшения судоходства по Ангаре. Но дело рассматривалось так долго, что большинство купцов разуверилось в удачном исходе дела.

Но основные работы на канале завершили в 1895 году. А теперь самое печальное, господа! Построенный канал почти не работал. Его глубина и ширина не позволяли использовать большие суда. К тому же купцы постоянно сталкивались с маловодьем. Это было большим разочарованием.

Черчилль вскочил и стал прохаживаться вдоль костра.

– Сколько усилий, и все напрасно. Это что за бизнес! Вот если бы дали эти самые привилегии, купцы бы построили то, что нужно, и эксплуатировали бы канал.

– Ну, не горячитесь, Черчилль. Не все так плохо. Небольшие лодки и суда замечательно освоили новый путь… Хотя, верно, для крупных перевозок действительно все сложилось куда как печальнее.

Столько сил и средств пущено по ветру. А ведь идея была хороша. И что печальнее всего: потребность во внутреннем крупном соединительном канале не отпала! Он нужен и по сей день, хотя уже и железная дорога значительно расширила свою сеть.

…Пока друзья горячо обсуждали проблемы Обь-Енисейского канала, потом вспоминали приключения на Ангаре и Енисее, отряд Барбуды продолжал двигаться к своей цели…

Встреча русских моряков в Енисейске. 1893 г.

Историческое отступление, составленное газетой «Енисейский листок» и опубликованное 17 октября 1893 г., из которого читатель узнает о приходе русских моряков в Енисейск после опасного и длительного перехода по северным морским путям

«4 октября рано утром нарочный привез известие, что ожидаемые морские пароходы остановились ночевать ниже устья Кеми, и, несмотря на дурную сумрачную погоду, с раннего утра начальство, городской голова, гласные и много публики собрались на бульвар и на стоявшие у пристани пароходы Гадалова. Но желанные гости долго не появлялись. И многие из публики, промерзнув, спешили домой погреться, чтобы снова потом возвратиться на бульвар, изукрашенный флагами; наконец, в 11 часу, при густо падавшем снеге, они могли только заметить их, и ровно в 11 часов пароходы бросили якоря и салютовали выстрелами; в ответ на это публика прокричала «ура» и замахала шапками. Команда пароходов, взойдя на лестницы, ведущие к мачтам, приветствовала тем же. Пароходы остановились в отдалении от берега, и поэтому начальство, представители города и многие из публики отправились на пароходе «Россия» навстречу дорогим гостям к пароходу «Лейтенант Овцын». Все это время с обеих сторон раздавалось громогласное «ура».

Когда «Россия» пристала к пароходу, лейтенант Леонид Федорович Добротворский сошел на него, и здесь городской голова И. И. Лалетин приветствовал его следующими словами: «Позвольте, г. лейтенант, представителям городского общества приветствовать Вас и спутников Ваших с благополучным прибытием в наш город, и в особенности с благополучным проходом опасных мест океана; весьма сожалеем только о случившейся в Гольчихе неприятности, предотвратить которую, конечно, не было возможности. Просим Вас удостоить принять от города хлеб-соль в знак глубокого уважения жителей к представителям русского флота, в первый раз и по важному для сибиряков делу посетивших Енисейск». Приняв хлеб-соль, дорогой гость благодарил за сердечный прием, говоря, что «путь между Европой и Енисейском можно считать вполне установившимся, Енисейск сделается портовым городом, и сношения будут совершаться отныне беспрепятственно».

Затем лейтенант пригласил депутацию и начальствующих на свой пароход в каюту, где предложена была закуска и затем было подано шампанское, за которым лейтенант со слезами на глазах еще раз благодарил общество за дорогой и радушный прием и предложил тосты за Государя Императора, Императрицу, Наследника и за енисейское общество, которое провозгласило тост: «за благополучное прибытие моряков». На предложение со стороны городских представителей отслужить молебствие за благополучный приход пароходов г. Добротворский выразил желание, чтобы это было исполнено на другой день в Соборе, и в тот же день любезно согласился принять от общества обед. Затем, распростившись с гостями и при криках «ура», депутаты и власти отбыли на пароходе «Россия» обратно.

6 числа в 9 часов утра большой соборный колокол возвестил к обедне, и в четверть 11 часа, при стечении массы народа, учащихся в учебных заведениях, городского управления и властей, лейтенант Добротворский, офицеры и матросы при входе в Собор были встречены городским головой, и затем началось торжественное благодарственное Господу Богу молебствие, совершенное местным настоятелем Собора в служении с четырьмя священниками, с провозглашением при этом многолетия Государю Императору и всему Царствующему Дому, причем перед началом молебна протоиерей Евтихеев сказал морякам приветственное слово.

По окончании молебна все дорогие гости по приглашению городского головы поехали в общественное собрание на чай и закуску, а матросы в числе 60 человек – на обед, который происходил в партере театра и окончился в 4 часа. По прибытии офицеров было подано шампанское, выпитое с провозглашением тостов, а затем был предложен чай и закуска. Собрание было оживлено. Играла музыка, и пели певчие, сменяясь один другими.

Тостам и возгласам «ура» не было конца. В час гости разъехались, а в 3 часа начали собираться на официальный обед, который продолжался до 9 часов вечера. Вечером берег, где стояли пароходы, был освещен плошками, смоляными бочками и бенгальским огнем. На обеде прочитаны были приветственные телеграммы г. начальника губернии и красноярского городского головы и следующий адрес гг. офицерам, поднесенный городским обществом:

«Милостивые государи! В первый раз наш город видит у себя в таком числе представителей русского флота. Такое небывалое событие, как прибытие правительственных пароходов с Ледовитого океана к берегу Енисейска, выходит из ряда обыкновенных. Труды Ваши, Милостивые Государи, были не безопасны потому, что ранее, по бывшим примерам, нельзя было быть вполне уверенным во всегдашней возможности проследования по Ледовитому океану до реки Енисея, да и местность Гольчихи, состоящая вблизи устья этой реки, по свирепствующим там ветрам всегда представляет большую опасность для пристающих в этой местности судов. Хотя в Гольчихе случилась катастрофа, но, благодаря Бога, удалось спасти без урона экипаж, пароходы и часть груза.

Возблагодарив Господа Бога за предотвращение большого несчастия, в особенности за спасение самих Вас и вверенного Вам экипажа, от души приветствуем Вас с избавлением худшего и желаем в предстоящих Вам дальнейших путях счастливых успехов.

Просим верить искреннему уважению и совершенной преданности, с коими имеем честь пребывать. Милостивого Государя покорными слугами представители Енисейского городского Общества».

В ответ на этот адрес г. Добротворским была произнесена заздравная и задушевная речь, где он между прочим высказал, что они во многих городах России и за границею встречали приветы, но такого сердечного, родственного приема не встречали никогда. После него говорились речи капитаном Виггенсом и многими другими лицами, из которых выделялась речь А. И. Кытманова».

Глава восемнадцатая

Пропажа

Ночью Никола растолкал Сидорова и вытащил его сонного из шалаша. Григорий Матвеевич сразу и не сообразил, что происходит, и, бестолково вертя головой, еще какое-то время силился спросонья понять, где он. Наконец, сон отступил, и он узнал Николу.

– Да ты спятил, братец. Какое дело в такую пору?!

– Самое время для дел, не шумите, а то помогу затихнуть, – и Никола помахал перед глазами Сидорова здоровенным своим кулачищем.

– Да ты просто невоспитанный наглец. Вначале вытаскиваешь меня из шалаша ни свет ни заря, потом грозишься и оскорбляешь. – Сидоров повысил голос.

– Тихо и слушайте сюда. Я сейчас не шучу и готов пойти на все, – Никола оглянулся по сторонам, проверяя, нет ли какого-нибудь движения в лагере, не разбудил ли кого Сидоров.

Сто тысяч хочешь? А, может, двести. Пятьсот? А может, и весь мильон?!

– Не свихнулся ли ты от здешней свежени? А может, Чертово кладбище на тебя так подействовало? Чего это ты торгуешь? Никола повалил Сидорова на землю, зажал ему рот и мертвой хваткой своей держал с минуту. Тот уже вздохнуть не мог. Когда Сидоров перестал сопротивляться, а только часто моргал, Никола отпустил его.

– То-то, окромя силы никто ничего не разумеете. Мне помощник нужен, компаньон по-вашему, образованному. Один я не справлюсь, тайга. Дженкоуль слаб для нашего дела: преданность для него, вишь, вещь серьезная. Служит Катаеву, аж подметки рвет на ходу. Но мы и его прихватим, должок, однако, у него передо мной. Должок для лесного человека большая задачка.

– Все-таки спятил!

В ответ Никола яростно зашептал:

– Спятил? Ты, поди, и не знаешь, что такое голод, нищета. Еще на каторге я поклялся, если только будет возможность, дойду, раскопаю, душу продам, а Золотую речку найду. Вот теперь самое время. Там, где попали мы с американцем в переделку, и есть Золотая речка, там вся тайга золотая. Чего еще искать: нефритовая гора! Я сам ее обнимал, самоцветы опять же. Надо шурфы бить, поди, и золотишко отыщется. Не хочу я более по Енисею шнырять… Все спят. Лодки с провиантом на берегу. Помощник нужон мне. Одному не управиться. Ты в торговлишке понимаешь, так что польза от тебя будет. Дженкоуля прихватим и назад, к нефритовой горе.

Только сейчас Сидоров стал понимать, что задумал Никола бежать из лагеря. Но какая-такая Золотая речка, какая-такая Золотая тайга?..

Пытаясь тянуть время, Сидоров продолжил тихий разговор.

– Ты вот что, Никола, на ухо не шепчи. Растолкуй по порядку, внятно, что за речка, что за такая Золотая тайга. Отродясь не слыхал про эти чудеса.

– Пойдем к костру, там тунгус спит. Он мастак на рассказы.

– Ах, вон оно что. Сказки Дженкоуля, конечно, прекрасны, но очень хочется спать. Давай до утра потерпим, а?

– Не понимаешь ты, Григорий Матвеевич… Открылся я тебе. Так что либо наверх пойдешь, – Никола недвусмысленно показал на небо, – либо со мной. Так что и думать-то тебе некогда, решено все. Не сомневайся, разбогатеешь. Да не бойся – Дженкоуль с нами пойдет, осилим тайгу.

Не был Никола следопытом. Не был чутким на слух и острым на зрение. Силушки природной хватало с лихвой, а в остальном, конечно, слабоват был. Иначе бы давным-давно заметил за собой слежку. И наблюдал за Николой не кто иной, как Степан. Он спал чутко и проснулся, услышав шорохи. Он прокрался за шалаш, где отдыхал Сидоров, все видел и все слышал. Никола не понравился Степану еще с той случайной встречи на острове, и теперь опасения юноши подтвердились.

Вот с Дженкоулем Степан подружился быстро, и его тянуло к охотнику. Сердцем чувствовал он доброту и открытость тунгуса. Не один Степан, а все в экспедиции полюбили Дженкоуля. Другое дело Никола. Себе на уме, слова лишнего не скажет, как будто проговориться боится. Никола так и не завоевал расположения путешественников.

Степан услышал ночные речи Николы и не на шутку испугался. Ладно бы один Никола, а тут оказывается и Сидоров замешан. Впрочем, Степан не был уверен, что Григорий Матвеевич вероломный предатель, он же видел, как Никола его едва не придушил. Но может, у них просто размолвка вышла между собой? Может, делили чего да не поделили? Юноша был в замешательстве.

Да еще и Дженкоуль к делу причастен. Обида за разрушенное доверие комком подступила к горлу. Может, Никола его заставил? А чего же тогда тунгус никому ничего не сказал? Они бы с отцом ему помогли… Степан заставил себя забыть об обиде. Ему пришло в голову, что с Николой – почти половина экспедиции. Одному отцу со всеми не справиться. Что же придумать?! И тут в глазах потемнело, и Степан словно бы провалился в ночь… Утром в лагере царил переполох. Исчезли Степан, Сидоров. Исчезли лодки и практически все снаряжение экспедиции, провиант, запасы пороха…

Первым узнал об этом Дженкоуль. Он и поднял тревогу. Пока путешественники обсуждали ситуацию и решали, что предпринять, Никола сидел на старой валежине немного в стороне, искоса поглядывал на Дженкоуля, который молча осматривал место, где еще вчера стояли лодки.

Тунгус покачал рукой колышки, к которым сам вязал пеньковые концы. Опустившись на колени, он поглаживал песок, видя на нем одному ему ясные знаки.

– Подлый тунгус! – зашептал Никола, подкравшись к проводнику. – Знаю твои проделки. Кто еще мог лодки увести? Куда спрятал их, говори?

– Совсем ты бешенный стал, Никола. Оглянись, я тут, лодок нет. Куда я их мог один увезти? Нет, это не Дженкоуль. Моя в лагере спала.

– Врешь. Я знаю, без тебя не обошлось. Ты думаешь, Никола с ума спятил? Это вы все свихнулись. Говори, Дженкоуль, куда лодки могли подеваться. Ты меня знаешь! Убью здесь, задушу!

Пропажа лодок нарушила все его планы. Он не знал, что делать дальше. Идея рвануть на Золотую речку, такая, казалось бы, близкая рассыпалась в один миг.

Но проводник лишь пожимал плечами, приговаривая растерянно: спал, ничего не видел. Без лодок беда, всем плохо будет. На тихий, но яростный спор подошли остальные члены экспедиции.

Подошел удрученный Катаев. Он был растерян. В голову не приходило, куда мог подеваться мальчишка. Если с ним случилась непоправимая беда, то жизнь теряла всякий смысл. Не уберег сына, слишком рано поверил в его самостоятельность! Но если он ждет помощи?.. Нужно действовать немедленно.

Он собрался с духом. Растерянности как не бывало. И все члены экспедиции заметили это и готовы были действовать по команде Катаева.

– Нужно искать, нужно облазить все вокруг, – предложил Яковлев.

Катаев согласно кивнул головой.

– Тремя отрядами пойдем на поиски. Вадим Петрович и Элен, вы идете вправо по береговой линии, может быть, лодки сорвало течением, а Степан и Григорий Матвеевич, пытаясь их причалить, уплыли вместе с ними.

Я и Черчилль пойдем влево. Дженкоуль, двигайся вглубь тайги. Ты опытный охотник, быстро разберешься, не оставили ли Степан и Сидоров каких следов, знаков для нас. Никола, оставайся в лагере. В случае чего беги, присоединяйся к любому из отрядов.

…Катаев с Черчиллем уже долго шли по берегу, но никаких видимых следов, ни намека на то, что тут могли пройти лодки. Да и какие следы на воде! О плохом думать не хотелось, и путешественники продолжали идти вдоль кромки воды, пытаясь найти хоть какой-то знак, сообщающий о пребывании здесь людей. Стремнины сменялись тихими плесами. Пейзажи почти не менялись. Все тот же сосновый лес, который то подходил вплотную к реке, то отступал. Иногда встречались гари поляны, на которых массивы леса были истреблены пожаром. Удивительно было видеть одинокие не тронутые огнем деревья посреди таких полян. Встречался красивый беломшанник, которым в другое время можно было бы любоваться. Но все красоты меркли в свете отцовской тревоги за сына.

Впереди послышался едва различимый шум.

Катаев и Черчилль переглянулись. Ускорив шаг, путешественники вскоре оказались в устье небольшой речки. Маленькая, но шумела она основательно. Наверное, во время весеннего таяния снега в горах эта неширокая речушка превращалась в грозный поток, который ворочал огромные валуны. По сухим береговым террасам валялись старые покореженные валежины. Подмытые хвойники опасно накренились над быстрой водой.

Катаев и Черчилль переглянулись: а не «нырнули» ли в эту, вполне судоходную для сплавных лодок, реку пропавшие? И хотя течение несло прозрачные горные воды вниз, в Енисей, двоим – молодому мужчине и крепкому подростку – было под силу на бичеве подняться вдоль берега.

Но если и так, то для чего? Ответа не находилось, и надежда найти там исчезнувших людей растворилась, становилась ничтожна. Но и это был шанс. Отряд стал подниматься вверх по одному из многочисленных енисейских притоков.

Шли молча, высматривая, кажется, каждый метр береговой растительности, каждый большой валун, словно бы за ним могла спрятаться лодка.

Но тщетно. Ни единого следа. Русло горной речки, в начале абсолютно прямое, вдруг неожиданно запетляло. И за очередным поворотом стала хорошо просматриваться не то чтобы заводь – откуда заводь на горной реке? – но что-то, очень похожее на бухточку, «сработанную» каким-нибудь очередным паводком, который, гоняя валуны, словно острым ножом вырезал в бережке дугу, а последующие сезонные катаклизмы углубляли и расширяли ее.

Катаев и Черчилль миновали еще метров сто и вошли в сосновую рощицу, которая, как оказалось, отлично прикрывала целую усадьбу – какой-то дом и хозяйственные постройки. Наши следопыты были настолько увлечены движением, что даже не заметили, что из-за ближней огромной сосны отделилась человеческая фигура. В ту же минуту раздался выстрел, и перед путешественниками неожиданно вырос человек. Лицо его наполовину закрывала густая черная борода, одежда была обычной для тунгусов и для охотников: легкие сапоги из оленьей кожи, длинная холщовая рубаха, свободные шаровары, заправленные в сапоги, шапка смахивала на малахай, но без «ушей» и козырька: этакий горшок, отороченный мехом.

– Зачем пожаловали? – произнес охотник спокойным, но твердым голосом.

Из-за дерева вышел еще один человек. Дженкоуль?

Катаеву на минуту показалось, что он видит своего проводника. Но он быстро понял ошибочность первого впечатления. Какое-то время они изучали друг друга.

Черчилль, стоявший чуть поодаль Катаева, так, что Катаев не мог видеть его лица, всматривался в бородатого охотника, потом улыбка осветила его лицо. Он начал смеяться, расходясь все громче.

Катаев растерянно обернулся, решив на секунду, что Черчилль спятил. Вдруг и лицо бородача озарила широкая улыбка. Он решительно направился к нашим путешественникам и… заключил Черчилля в объятия.

– В конце концов объясните, что здесь происходит, – Катаев не знал, как поступить. Может, на всякий случай взять бородача на мушку?

– Здесь происходит, объяснить трудно… – Черчилль явно подбирал походящее слово. – Здесь происходит, как это говорится по-русски? – черт знает что. Позвольте представить, Николай Миронович. Перед нами никто иной…

Договорить Черчиллю не дал незнакомец.

– Разрешите представиться. Жулковский Дмитрий Матвеевич, государственный преступник, сосланный на каторгу за участие в политических беспорядках.

– Так это вы?!

Катаев от удивления чуть не выронил ружье.

– Простите, но мы, кажется, не знакомы. – Бородач с сомнением посмотрел на Катаева.

– Элен! Элен много рассказывала о вас.

– Жулковский! Элен отправилась в эту экспедицию в надежде что-то узнать о тебе.

Жулковский замолчал, посерьезнел. Видимо, что-то обдумывал.

– Да, я видел ее в лагере. Она сейчас пришла вместе с вами? – Видели ее в лагере? – спросил Катаев удивленно.

Из лагеря пропали мой сын Степан и Николай Матвеевич Сидоров, участник нашей экспедиции. Пропали неожиданно. Мы разбились на отряды и обследуем местность. Элен ушла в другую сторону.

– Господа, я очень прошу вас ничего не говорить ей обо мне. Ничего не было, не было нашей с вами встречи. Ваш сын и спутник живы-здоровы.

Я помог им уберечь экспедиционное снаряжение.

Об этом они расскажут вам сами. Через минуту они будут здесь. Баркауль, зови наших вчерашних гостей.

Тунгус, так похожий на Дженкоуля, скрылся в таежной рощице.

– Господин Жулковский, но почему вы не хотите предстать перед Элен? Она столько лет хранила память о вас, не вышла замуж.

– Черчилль, это длинная история. Минуло уже много лет… После того, как мне помогли бежать, я в итоге своих долгих странствий оказался среди тунгусов, с ними много кочевал. Для правительства я по-прежнему преступник, хотя все мое преступление заключалось в требовании справедливости. Обвинения не сняты с меня до сих пор. А лесные люди приняли меня в свою семью.

Я оказывал им медицинскую помощь, учил детишек грамоте. Я привык к этой лесной бродячей жизни.

– Но вы можете спокойно перебраться за границу. Элен очень богата!

– Черчилль, теперь это не моя жизнь. Я ни в коей мере не хочу обременять Элен. Тем более, – Жулковский немного помолчал, – тем более что в племени я обрел семью. У меня жена – дочь шамана Монго. Во время одной из кочевок племя оказалось в здешних лесах. Шаман заболел и умер. Похоронили его здесь же. С тех пор раз в год мы с женой и детьми кочуем в эти места, чтобы поклониться великому шаману. Блестящих способностей, скажу вам, был человек. Прекрасно знал астрономию, а уж как разбирался в природных явлениях! Ему бы закончить университет – и он вполне мог стать выдающимся ученым. У меня три замечательных мальчика и девочка. Так сложилась моя судьба. Лучше Элен ничего этого не знать. Свое прошлое мне пришлось забыть.

Черчилль долго молчал.

– Да, верно. Это ваш путь. Но как жаль, что Элен будет продолжать надеяться на вашу встречу. Это неправильно.

– Теперь ничего не изменишь. С тех пор, как в этих местах похоронили Великого шамана, я построил небольшой дом. Когда мы кочуем сюда, он дает семье максимум возможных удобств. Да и врачевать так сподручнее. Пойдемте к дому, мы на самом деле уже и заждались вас. Думаю, все объяснения ваши спутники дадут сами.

– Отец!

Катаев обернулся на голос. К нему бежал Степан.

Он обнял отца, не как ребенок, а отчаянно, как человек, многое испытавший. Катаев почувствовал, насколько повзрослел сын. Подошел Сидоров.

От него Катаев ждал объяснений. Степан уловил этот испытующий взгляд отца.

– Сейчас, сейчас я все расскажу. Григорий Матвеевич, позвольте мне, я скажу все по порядку…

– Так вот, значит, как все было, – тяжело проговорил Катаев после того, как рассказ сына, дополненный подробностями от Сидорова, был закончен. – Значит, Никола хотел увести наши лодки, а Григория Матвеевича выбрал в подельники, заманивая богатствами Золотой тайги.

– Кто-то вбил ему в голову, что Золотая тайга и Золотая речка – это в буквальном смысле слова земли с несметными богатствами. Черчилля он взять не мог – слаб. После истории с Чертовым кладбищем Дженкоулю, который, по его мнению, был ему многим обязан, Никола не совсем доверял. Никола был уверен, что упрямый тунгус не хочет открывать ему места, где спрятаны таежные богатства. Оставался я. Конечно, можно было бы что-то придумать, расстроить все планы Николы, не уводя лодки, но риск был слишком велик. А ну как ему взбредет в голову взять в заложники Элен или Степана? Его угрозы, что он спалит все лодки и мы останемся на этом пустынном месте умирать, казались вполне осуществимыми. Кто же знал, что и этот уголок давным-давно обжит людьми.

Вот я и решил, что, когда Никола заснет, потихоньку отведу лодки подальше от лагеря. Пока Никола поутру искал бы их, наверняка поднялся бы шум.

– А я следил за Николой давно, – продолжил Степан. – Еще перед отплытием я увидел его на нашем острове. Его и Дженкоуля. Никола нападал на проводника, ругался и грозил. Он мне сразу показался злым и опасным.

– Ну, а что касается меня, то я давно слежу за всеми вами, – рассмеялся Жулковский. – Но делал это так, чтобы вы меня не видели и не слышали.

Пришлось, кстати, сильно постараться, оттаскивая Николу и Черчилля от Чертова кладбища. Еле успел. Уж больно тяжелым оказался ваш разбойничек.

– Так это вы помогали нам?! – на лице Катаева была написана благодарность.

– Будем считать это моим вкладом в изучение сибирских рек.

– А мы голову сломали, думая, как же они выбрались. Просто волшебство какое-то. Дмитрий Матвеевич, а вы слышали что-нибудь о Золотой речке?

– Сказка о Золотой речке очень популярна у здешних лесных людей. Русские слышали эту сказку и решили, что есть река, протекающая в этих местах, дно которой сплошь усыпано слитками благородного металла. И крупица правды в ней, безусловно, имеется. Места здесь богатейшие.

Однажды, как рассказывали мне тунгусы, в очаг одного из племен каким-то образом попал кусок черного камня. Люди увидели, что он загорелся золотым огнем и стал давать много тепла. Никогда еще такого не бывало, чтобы камень горел.

Назвали его черным золотом, а речку, на которой впоследствии стали находить такой же камень, попросту говоря уголь, – золотой. Так и пошло: Золотая речка. Впрочем, и золотишко тут есть, но угля гораздо больше, а он для здешней жизни куда как полезнее…

Еще некоторое время Катаев, Степан и Сидоров пробыли в гостеприимном домике Жулковского. Затем все вместе спустили лодки к Енисею, Жулковский попрощался и ушел в тайгу. А путешественники на длинной бечеве потащили лодки в лагерь.

Их встречали шумно. Все уже вернулись в лагерь, удрученные безрезультатностью своих поисков. Когда на горизонте показались лодки, Элен и Яковлев подбежали к самой кромке воды, принялись кричать и приветственно размахивать руками. Дженкоуль молча улыбался.

Степана и Сидорова трогали, словно бы сомневались, что это они. Больше всех, разумеется, досталось Степану, роль которого в спасении лодок была исключительно важной. Вадим Петрович в приступе нежности даже обещал мальчику дать порулить своим «Зябликом».

А Никола при появлении лодок незаметно исчез, вероятно, поняв, что его планы раскрыты. Но никто и не жалел о нем. Ведь каждый выбирает свой путь и проходит его от начала до конца.

До поздней ночи шли разговоры об увиденном, о пережитом. Ночь была теплой и безветренной.

На черном небосводе звезды мерцали, кажется, особенно ярко. Тайга будто пыталась подбодрить путешественников и сделать им посильный подарок: ничто не нарушало покой экспедиции: ни звериный рык, ни птичьи ночные голоса, ни людское любопытство.

…О Жулковском, разумеется, никто и словом не обмолвился. Даже Степан держал язык за зубами. Это была чужая жизнь, чужая история, которую просили сохранить в тайне.

Дженкоуль и Степан сидели на камушке у самой реки.

– Маленький хозяин, – проводник хитро улыбнулся. – Скажи-ка, зачем ночью в тайгу ходил? Зачем шкуру убитого медведя прятал?

– Алешке обещал привезти, трофейная добыча как-никак, – Степан достал из кармана штанов тряпицу. Осторожно развернул ее – и на ладони блеснул револьвер.

Дженкоуль покачал головой.

– Значит, дырка в шкуре твоя? Значит ты спас меня.

– Ага, мой выстрел. Со страху, наверное, попал.

Но Степан все равно был горд собой.

Дженкоуль снова покачал головой и снова улыбнулся.

– Спасибо, маленький хозяин, я твой должник.

…Вы, конечно, спросите: ну а что же случилось с Барбудой и его людьми? Барбуда пока не знает, что допустил элементарную географическую ошибку и принял Обь-Енисейский канал за легендарную Золотую речку.

Он идет со своими людьми вверх по рукотворному каналу и встревоженно замечает, что уставшие, голодные подельнички смотрят в его сторону неодобрительно. Но он не показывает своей тревоги: Барбуда силен, беспощаден и слывет фартовым.

Оставим их на этом пути. Когда-нибудь история расскажет нам, чем закончилось безумное предприятие разбойника Барбуды и его шайки…

– Элен, идите сюда, посмотрите, какая красота, – Черчилль протянул ей руку. Река внизу казалось узкой блестящей змейкой.

– А когда плывешь, не замечаешь, что она так петляет.

Отвесный склон подходил к Енисею. Стройные сосны и разлапистые лиственницы спускались почти к самой реке. Солнце в это время года уже не палило во второй половине дня, но на этой маленькой площадке, созданной в скальных породах стараниями ветра и дождей, было почти жарко.

Во всяком случае, теплей, чем внизу.

– Фрэнк, о чем ты задумался?

– Я? Нет, я просто любуюсь этим размахом природы. И я счастлив, что совершил это путешествие. Воспоминаний будет на целую книгу!

– Тебе скоро уезжать на Родину… А я так и не нашла следов Жулковского…

– О, это печально, но, Элен, возможно, не все так грустно. Возможно, все еще впереди.

Элен ничего не ответила, а только смахнула слезинку.

Это был последний привал и последняя ночь экспедиции перед прибытием в Енисейск. Вечером разожгли прощальный костер. По такому случаю Черчилль достал из своего бездонного саквояжа бутылку виски, чем вызвал неописуемое удивление всей компании. И ведь тащил в такую даль!

Луна, яркая, словно отполированная пуговица, разделила реку на две части, пустив по ней лунную дорожку. Пройденная половина реки уже не казалась нашим путешественникам дикой и безмолвной. Где-то там, в таежных далях, кочевали тунгусы, жил загадочный Жулковский, скрывался беглый каторжник Никола и запутавшийся в своих авантюрах разбойник Барбуда. А вот вторая половина еще хранила свои тайны.

Никто не хотел в эту теплую ночь уходить в свои шалаши. Новый день надвигался, и чем ближе он становился, тем спокойнее становилось на душе у путешественников. О чем думал каждый из них? Мы не знаем. Но совершенно точно, что каждый верил в будущее…

Вместо эпилога

Историческое отступление, в качестве которого мы решили взять статью из местной прессы, в которой речь идет об успешном освоении Карского моря и сибирских рек

«О ПАРОХОДНОМ СООБЩЕНИИ ПО КАРСКОМУ МОРЮ МЕЖДУ УСТЬЯМИ рр. ЕНИСЕЯ И ПЕЧОРЫ (доклад, сделанный в 1890 г. в Комиссию по поводу проекта А. Н. Гадалова о срочном пароходстве по р. Енисею) Срочное пароходство по р. Енисею, между гг. Минусинском, Красноярском, Енисейском и Туруханском. В связи с пароходным сообщением между этим последним и каким-либо значительным портом через Карское море, тем более важно для нас, что, помимо выгоды быстрого обмена торговых сношений между городами, расположенными по р. Енисею, приобретения из первых рук разных заграничных товаров и промышленных машин, мы получили бы возможность на первое время сбывать прямо за границу разнообразное наше сырье, как то: овес, пшеницу, льняное семя, коноплю, лен, щетину, конский волос, оленьи шкуры, солонину, кожи, лиственничную губу и проч., а затем разрабатывать и минеральные богатства с тою же целью.

Итак, нам нельзя безучастно относиться к проектам Гадалова и равнодушно смотреть на англичан, намеревающихся пользоваться дарами нашей страны. Напротив, мы должны понять значение пароходного сообщения между с. Дудинским и каким-нибудь значительным заграничным портом, чрез Карское море, понять и способствовать скорейшему его осуществлению, даже в том случае, если бы осуществление проектов г. Гадалова затронуло бы интересы некоторых пароходовладельцев на Енисее, потому что их интересы ничего не значат пред интересами громадного края и всего государства.

Но, к сожалению, г. Гадалов, испрашивая субсидию на речное пароходство, вовсе не намерен обязательно устроить пароходное сообщение по Карскому морю и таким образом связать громадную речную область р. Енисея с каким-нибудь значительным заграничным портом, куда бы мы могли сбывать наши произведения, обесцененные теперь вследствие отсутствия рынков сбыта, то, само собою разумеется, проект его о срочном пароходстве на р. Енисее и при том на тех условиях, какие в нем г. Гадалов излагает, теряет всякое значение для Енисейской губернии и, можно сказать, скорее основан на его личных торговых расчетах, чем на интересах страны.

Как бы там ни было, т. е. будет ли рассматриваться проект г. Гадалова о срочном пароходстве на р. Енисее в связи с пароходством между с. Дудинским и каким-нибудь значительным европейским портом или нет, я все-таки позволю себе высказать здесь некоторые мои соображения, которые, быть может, будут не бесполезны при обсуждении вопроса о поднятии в крае промышленности путем дарования ему правительством разных пособий в виде субсидий для улучшения путей сообщения, могущих способствовать тому, чтобы произведения величайшей речной области Енисея, простирающейся внутрь Азии до границ Китая, были бы отправляемые сразу за границу, и этим самым могло бы быть достигнуто то экономическое состояние страны, которое желательно как для самой Енисейской губернии, так и для правительства.

Чтобы доказать неотложность улучшения водных сообщений в губернии, нам не понадобится большого напряжения ума. Сама природа в этом случае является нам на помощь и прямо указывает, что благосостояние и производительность края зависят не от узко меркантильных воззрений и не от золотопромышленности и винокурения, как привыкли думать все, а от производительных сил страны, предприимчивости и уменья пользоваться выгодным географическим положением р. Ангары и Карского моря, переставших теперь слыть первая за недоступную для судоходства, а второе за ледник северного полюса. Река Ангара может открыть нам рынки Якутской области и Иркутской губернии для сбыта нашего хлеба; Карское же море – рынки Англии, Франции и Германии для сбыта других наших продуктов.

…Конечно, преждевременно думать о вывозе из Енисейской губернии за границу каких-либо фабричных изделий. Всему бывает свое время, а поэтому нам волей-неволей приходится мириться с вывозом за границу тех продуктов, производство которых может представить больше выгоды для производительной силы губернии крестьянства.

Благоприятные климатические условия и обилие земли дают нам полную возможность развить в крае льняную промышленность. Лен, прежде чем пустить его в продажу, требует большого ухода за ним и большой обработки, и притом в такое время, когда рабочие руки губернии бывают совершенно свободны и не находят себе заработка. Все это, полагаю, весьма важно в смысле улучшения быта крестьян, которые, имея заработок у себя дома, не стали бы уходить в отхожие промыслы, что зачастую влечет их к сугубому пьянству и бродяжничеству, а казну – к недоборам податей.

Итак, если бы страна наша могла производить один милл. этого продукта, то этот один милл. пудов нашел бы себе сбыт на рынках Англии, Франции и Германии. Но так как мечтать нам теперь о вывозе за границу одного милл. пудов льна также преждевременно, как преждевременно мечтать о вывозе фабричных изделий, то я ограничусь количеством 300 тысяч пудов производства, которых при настоящем положении края вполне возможно, только было бы требование.

Принявши в соображение цифру вывоза за границу ежегодно 300 тыс. пудов льна, который даст населению не менее 1,5 миллиона иностранного капитала, остается только построить план субсидированного пароходства и вместе с тем указать контрагенту на те слабые стороны местной пароходной промышленности, которые препятствуют ей сделаться одним из лучших проводников остальной промышленности в губернии. Слабые стороны здешней пароходной промышленности в общих чертах – это небрежное отношение к местным условиям и судостроительной технике.

Так как правительство, давая субсидию, должно быть гарантировано в действительной полезности для страны, контрагент же в действительной пользе для себя, а так как то и другое должно находиться в зависимости от устройства самых пароходов, то само собою разумеется, вместимость, силы и тип пароходов должны быть таковы, как того требуют местные условия и потребности края. Р. Енисей нам хорошо известна, и мы часто повторяли, что ее нельзя сравнить ни с Обью, ни с Волгой, а потому брать за образцы пароходы с этих последних рек, как это практикуется теперь здесь, крайне бессмысленно! Песчаные реки Обь и Волга не имеют такого быстрого течения и такой упругости воды, как горный, каменистый Енисей; притом на Оби и Волге нет ни порогов, ни стремнин, борьба с которыми требует не только больших усилий от парохода, но и особенного устройства машин. Итак, если на Оби и Волге представляется возможность и выгоды содержать буксирные пароходы, то на Енисее возможности и выгоды не представляется, что нам хорошо известно из личной практики, а поэтому контрагент должен обратить внимание, серьезное внимание на успехи пароходостроительной техники в новейшее время и согласиться с тем, что перевозка грузов здесь может быть производима не иначе, как только в самых пароходах; что пароходные двигатели полезно было бы иметь тройного расширения, что важно в смысле сокращения расходов на дрова, времени на загрузку их, а главное, в смысле сокращения помещения для дров, чтобы предоставить места для груза, и что обороты двигателей должны быть не менее 50 в минуту, в чем мы совершенно убедились также на практике, благодаря прозорливости немецких гостей, положивших начало торговому плаванию пароходов из Европы в Сибирь, через Карское море, и доставивших нам из заграницы пароход «Дальман», который, как нам хорошо известно, благодаря большому числу оборотов колес работает теперь в енисейских стремнинах гораздо лучше, чем какой-либо другой пароход…»

Енисейский Листок, 1893

home | my bookshelf | | Приключения в дебрях Золотой тайги |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу