Book: На крыльях орла



На крыльях орла

Кен Фоллет

На крыльях орла

Купить книгу "На крыльях орла" Фоллетт Кен

«Я носил вас [как бы] на орлиных крыльях и принес вас к Себе».

«Исход» 19.4

Ken Follett

ON WINGS OF EAGLES


© Ken Follett, 1983

© Перевод. Н. Н. Сотникова, 2016

© Издание на русском языке AST Publishers, 2016

* * *

Кен Фоллетт – знаменитый британский писатель, автор 17 международных бестселлеров. Лауреат премии Эдгара По. Общий тираж книг Фоллетта – 130 миллионов экземпляров. Его романы переведены на все ведущие языки мира и изданы в 27 странах. Популярность Кена Фоллетта во всем мире сравнима, пожалуй, лишь с поразительным успехом Джона Гришэма.

Действующие лица

Даллас

Росс Перо́, председатель совета директоров «Электроник дейта системз корпорейшн», Даллас, Техас.

Мерв Стоффер, правая рука Перо.

Т. Дж. Маркес, вице-президент «ЭДС».

Том Уолтер, финансовый директор «ЭДС».

Митч Харт, бывший президент «ЭДС» с хорошими связями в Демократической партии.

Том Люс, основатель далласской юридической фирмы «Хьюгс энд Хилл».

Билл Гейден, президент «ЭДС Уорлд», дочерней компании «ЭДС».

Морт Мейерсон, вице-президент «ЭДС».

Тегеран

Пол Чьяппароне, управляющий по региону «ЭДС корпорейшн Иран»; Рути Чьяппароне, его жена.

Билл Гейлорд, заместитель Пола; Эмили Гейлорд, жена Билла.

Ллойд Бриггс, особа № 3 после Пола и Билла.

Рич Галлахер, помощник Пола по административной работе; Кэйти Галлахер, жена Рича; Баффи, пудель Кэйти.

Пол Буча, ранее – управляющий по региону «ЭДС корпорейшн Иран», в последнее время обосновавшийся в Париже.

Боб Янг, управляющий по региону «ЭДС корпорейшн» в Кувейте.

Джон Хауэлл, адвокат фирмы «Хьюгс энд Хилл».

Кин Тейлор, управляющий проектом «Банк Омран».


Команда

Кол Артур Д. «Бык» Саймонс, командир.

Джей Кобёрн, заместитель командира.

Рон Дэвис, наводящий.

Ралф Булвэр, стрелок.

Джо Поше, водитель.

Гленн Джэксон, водитель.

Пэт Скалли, обеспечение флангов.

Джим Швибах, обеспечение флангов и взрывчатых веществ.


Иранцы

Абулхасан, заместитель Ллойда Бриггса и самый старший иранский служащий.

Маджид, помощник Джея Кобёрна; Фара, дочь Маджида.

Рашид, Сайед и Мотоциклист: инженеры по системам обучения.

Гулам, служащий по персоналу/закупкам в подчинении Джея Кобёрна.

Хусейн Дадгар, проверяющее должностное лицо.


В посольстве США

Уильям Салливен, посол.

Чарльз Наас, посланник-советник, заместитель Салливена.

Лу Гёлц, генеральный консул.

Боб Соренсен, служащий посольства.

Али Джордан, иранский служащий посольства.

Барри Розен, пресс-атташе.

Стамбул

Господин Фиш, находчивый агент туристической фирмы.

Илсман, служащий МИТ, турецкой разведывательной службы.

Чарли Браун, переводчик.

Вашингтон

Збигнев Бжезинский, советник по национальной безопасности.

Сайрус Вэнс, государственный секретарь.

Дэвид Ньюсам, заместитель секретаря в Государственном департаменте.

Генри Пречт, глава иранского отделения в Государственном департаменте.

Марк Гинзберг, Белый дом, чиновник по связи с Государственным департаментом.

Адмирал Том Мурер, бывший председатель Объединенного комитета начальников штабов.

Признательность

Многие люди оказали мне помощь, бессчетные часы беседуя со мной, отвечая на мои письма, читая и внося поправки в черновые варианты этой книги. За терпение, искренность и готовность к сотрудничеству я в особенности благодарен нижеследующим:

Полу и Рути Чьяппароне, Биллу и Эмили Гейлорд;

Джею и Лиз Кобёрн, Джо Поше, Пэту и Мэри Скалли, Ралфу и Мэри Булвэр, Джиму Швибаху, Рону Дэвису, Гленну Джексону;

Биллу Гейдену, Кину Тейлору, Ричу и Кэйти Галлахер, Полу Буча, Ллойду Бриггсу, Бобу Янгу, Джону Хауэллу, «Рашиду», Тони Дворанчику, Кэйти Маркетос;

Т. Дж. Маркесу, Тому Уолтеру, Тому Люсу;

Мерву Стофферу, для которого ничто не представляет собой чрезмерных затруднений;

Марго Перо, Бетт Перо;

Джону Карлену, Аните Мелтон;

Генри Киссинджеру, Збигневу Бжезинскому, Рамсею Кларку, Бобу Страусу, Уильяму Салливену, Чарльзу Наасу, Лу Гёлцу, Генри Пречту, Джону Стемпелю;

доктору Манушеру Размара;

Стэнли Саймонсу, Брюсу Саймонсу, Гарри Саймонсу;

подполковнику Чарльзу Крону в Пентагоне; майору Дику Медоуз, генерал-майору Роберту Маккинону;

доктору Уолтеру Стюарту, доктору Гарольду Киммерлингу.

Как обычно, мне помогали два неутомимых исследователя: Дэн Старер в Нью-Йорке и Карен Мейер в Лондоне.

Мне также оказывал содействие замечательный персонал службы связи головного офиса «ЭДС» в Далласе.

Более чем сотню часов интервью, записанных на магнитофон, обеспечили в основном Сэлли Уолтер, Клэр Вудворд, Линда Хафф, Черил Хиббитс и Беки ДеЛуна.

Наконец, я благодарю Росса Перо, без чьей удивительной энергии и целеустремленности не воплотилась бы в реальность не только эта книга, но и то предприятие, которое лежит в основе ее сюжета.

Предисловие

Это – правдивая история о группе людей, обвиненных в преступлениях, которых они не совершали, и решивших самостоятельно отстаивать свою правоту.

Когда эта авантюра увенчалась успехом, состоялся судебный процесс, и с них были сняты все обвинения. Это судебное дело не является частью моего повествования, но, поскольку оно установило их невиновность, я включил некоторые детали констатирующей части судебного вердикта и вынесенного решения суда в качестве приложения к этой книге.

Повествуя об этой истории, я позволил себе две небольшие вольности по отношению к истине.

Несколько человек фигурируют под псевдонимами или кличками, как правило, с целью защитить их от мести правительства Ирана. Вымышленными именами являются: Маджид, Фара, Абулхасан, господин Фиш, Прохиндей, Рашид, Мотоциклист, Мехди, Малек, Гулам, Сайед и Чарли Браун. Все прочие имена являются настоящими.

Во-вторых, припоминая разговоры, имевшие место три или четыре года назад, люди редко воспроизводят слова, в действительности использованные в то время; более того, реальные разговоры с их жестами, паузами и незаконченными предложениями, будучи записанными на бумаге, зачастую оказываются полностью лишенными смысла. Так что диалоги в этой книге были и переделаны, и отредактированы. Однако каждый переиначенный разговор был показан по меньшей мере одному из участников для поправки или одобрения.

С учетом этих двух уточнений, я полагаю, что каждое слово из последующего ниже повествования является доподлинно истинным. Это не «беллетризация» или «небеллетризованная история». Я ничего не выдумал. То, о чем вы собираетесь прочитать, произошло в действительности.

Глава первая

I

Все это началось 5 декабря 1978 года.

Джей Кобёрн, директор по персоналу «ЭДС корпорейшн Иран», сидел в своем офисе на окраине Тегерана, и голова у него пухла от забот.

Офис этот располагался в четырехэтажном бетонном здании, известном под названием «Бухарест» (поскольку оно находилось в переулке, ответвлявшемся от Бухарестской улицы). Кобёрн обретался на втором этаже в кабинете, который по американским стандартам считался большим. На паркетном полу стоял элегантный рабочий стол, а на стене висел портрет шаха. Директор сидел спиной к окну и через стеклянную дверь мог надзирать за просторным помещением без перегородок, где его персонал трудился за пишущими машинками и телефонами. На стеклянной двери висели жалюзи, но Кобёрн никогда не задергивал их.

Стоял ужасный холод. Холодно было постоянно: тысячи иранцев бастовали, тепловая энергия подавалась в город с перерывами, и в большинстве дней отопление отключалось на несколько часов.

Кобёрн, высокий широкоплечий мужчина, обладал ростом пять футов одиннадцать дюймов и весом двести фунтов. Его рыжевато-каштановые волосы были по-деловому коротко подстрижены, тщательно причесаны и разделены пробором. В возрасте тридцати двух лет он выглядел на сорок. Однако молодость проглядывала в привлекательном открытом лице и готовности одарить собеседника улыбкой, хотя ему был присущ налет преждевременной зрелости человека, который слишком быстро возмужал.

Всю жизнь Кобёрн нес на плечах груз ответственности: еще мальчиком, работая в цветочном магазине отца; в возрасте двадцати лет – в качестве пилота вертолета во Вьетнаме; далее – в роли молодого мужа и отца; а ныне – на посту директора по персоналу, державшего в своих руках бразды руководства безопасностью 131 американского сотрудника и 220 членов их семей в городе, где на улицах царил разгул насилия толпы.

Сегодня, как и в любой другой день, Кобёрн звонил по всему Тегерану, пытаясь узнать, где возникли столкновения, где они вспыхнут в следующий раз и каковы перспективы на ближайшие несколько дней.

По меньшей мере раз в день он связывался с посольством США. В посольстве был оборудован информационный пункт, действовавший круглые сутки. Американцы звонили из различных районов города, сообщая о демонстрациях и беспорядках, а посольство распространяло извещения, что тот или иной район города следует избегать. Но Кобёрн считал, что ожидать заблаговременной информации и совета от посольства было почти бесполезно. На еженедельных брифингах, которые он прилежно посещал, ему всегда внушали, что американцы должны как можно больше оставаться в помещении и любыми способами держаться подальше от скоплений людей, но общее положение таково, что шах держит ситуацию под контролем и в данный момент эвакуация не рекомендуется. Кобёрну была понятна проблема сотрудников дипломатической миссии, – если посольство США заявит, что власть шаха пошатнулась, шах несомненно падет, – но они проявляли такую осторожность, что вообще почти не выдавали никакой информации.

Разочарованное посольством, американское деловое сообщество в Тегеране организовало свою собственную информационную сеть. Самой большой корпорацией США в городе была «Белл хеликоптер», чьей работой в Иране управлял отставной генерал-майор Роберт Н. Макиннон. Он имел первоклассную разведывательную службу и делился всеми добытыми сведениями. Кобёрн также водил знакомство с парой офицеров-разведчиков в среде военных США и поддерживал связь с ними.

Сегодня в городе было относительно спокойно: крупные демонстрации не состоялись. Последняя вспышка серьезных беспорядков произошла три дня назад, 2 декабря, в первый день всеобщей забастовки, когда, по сообщениям, в уличных столкновениях погибли семьсот человек. Согласно источникам Кобёрна, можно было ожидать, что затишье продлится до 10 декабря – священного для мусульман дня Ашура.

Священный день Ашура вызывал тревогу у Кобёрна. Зимний мусульманский праздник совершенно не походил на Рождество. Будучи днем поста и траура по поводу смерти внука Пророка, Хусейна, в качестве духовного настроя он призывал к покаянию. Состоятся массовые уличные процессии, в ходе которых наиболее истовые верующие будут предаваться самобичеванию. В подобной атмосфере возможно быстрое возникновение вспышек истерии и насилия.

Кобёрн опасался, что в этом году такое насилие может быть направлено против американцев.

Вереница скверных инцидентов убедила его, что антиамериканские настроения быстро усиливались. Под его дверь просунули карточку с надписью: «Если вам дороги ваша жизнь и имущество, убирайтесь из Ирана». Его друзья получили подобные же почтовые открытки. На стене его дома появилась надпись, нанесенная распылителем: «Здесь живут американцы». Автобус, который возил его детей в американскую школу Тегерана, раскачала толпа демонстрантов. На других сотрудников «ЭДС» орали на улицах, а их автомобили пострадали от повреждений. В один жуткий день после обеда, в Министерстве здравоохранения и социального обеспечения – самом крупном клиенте «ЭДС», – служащие-иранцы будто сорвались с цепи, принявшись бить окна и жечь портреты шаха, в то время как сотрудники «ЭДС» в этом здании забаррикадировались внутри помещения, пока толпа не разошлась.

Некоторым образом наиболее зловещим признаком стало изменение отношения к Кобёрну его квартирного хозяина.

Подобно большинству американцев в Тегеране, Кобёрн снимал половину дома на две семьи: он и его жена жили на втором этаже, а семья хозяина квартиры – на первом. Когда Кобёрны прибыли в марте прошлого года, хозяин жилья взял их под свою опеку. Обе семьи сдружились. Кобёрн и хозяин обсуждали религию: владелец дома снабдил своего квартиросъемщика Кораном в английском переводе, а его дочь читала отцу Библию Кобёрна. По уик-эндам они все вместе выезжали на лоно природы. Скотт, семилетний сын Кобёрна, играл на улице в футбол с сыновьями хозяина. В какой-то уик-энд Кобёрнам оказали честь, пригласив их на мусульманскую свадьбу. Это было захватывающее событие. Весь день мужчины и женщины были отделены друг от друга, так что Кобёрн и Скотт пошли с мужчинами, а его жена Лиз и три дочери – с женщинами, при этом Кобёрну так и не довелось лицезреть невесту.

После лета все стало постепенно меняться. Поездки по уик-эндам прекратились. Сыновьям хозяина запретили играть со Скоттом на улице. В конце концов все контакты между двумя семьями прервались даже в пределах дома и двора, а дети получали нагоняй просто за то, что заговорили с кем-нибудь из семьи Кобёрна.

Ненависть хозяина к американцам вспыхнула отнюдь не внезапно. Как-то вечером он доказал, что все еще заботится о Кобёрнах. На улице произошел инцидент со стрельбой: один из его сыновей осмелился высунуть нос из дому после комендантского часа, и солдаты открыли стрельбу по мальчику, когда тот бежал домой и перелезал через стену, окружающую двор. Кобёрн и Лиз наблюдали за всем этим со своей веранды, расположенной наверху, и Лиз до смерти перепугалась. Хозяин подошел к ним, дабы сообщить о случившемся и уверить, что все обошлось хорошо. Но мужчина явно чувствовал, что ради безопасности своей семьи ему не следует проявлять на людях дружелюбие по отношению к американцам: он ощущал, в какую сторону ветер дует. Для семьи Кобёрнов это стало еще одним дурным знаком.

Теперь до Кобёрна дошли слухи, что в мечетях и на базаре велись дикие разговоры о священной войне против американцев, которая должна была начаться на Ашуру. Это случилось пять дней назад, однако же американцы в Тегеране вели себя на удивление спокойно.

Кобёрн вспомнил то время, когда был введен комендантский час: это мероприятие даже не помешало ежемесячной игре в покер сотрудников «ЭДС». Он и его партнеры просто приводили с собой своих жен и детей, превращая игру в вечеринку с ночевкой и оставаясь до утра. Они привыкли к звукам стрельбы. Большинство крупных столкновений происходило в более старом, южном районе, где располагался базар, и в зоне вокруг университета; но время от времени выстрелы раздавались везде. После нескольких первых случаев у американцев развилось странное равнодушие к ним. Кто бы ни говорил, делал паузу, затем возобновлял речь, когда стрельба прекращалась, точно так же, как это могло бы иметь место в Штатах, когда над головой пролетал реактивный самолет. Все выглядело таким образом, как будто они и мысли не допускали, что выстрелы могли быть нацелены на них самих.

Кобёрн не был совершенно равнодушен к стрельбе. Ему довелось часто попадать под огонь в молодости. Во Вьетнаме он служил пилотом как тяжело вооруженного вертолета при поддержке наземных операций, так и летательных аппаратов, транспортировавших вооруженные подразделения или боевое снаряжение, приземлявшихся и взлетавших на поле боя. Кобёрн убивал людей и видел, как люди умирают. В те дни в армии награждали «Авиационной медалью» за каждые двадцать четыре часа боевых вылетов: Кобёрн вернулся домой с тридцатью девятью такими медалями. Он также получил два креста «За летные боевые заслуги», две «Серебряные звезды» и пулю в ляжку – самую уязвимую часть тела пилота вертолета. В течение того года молодой пилот узнал, что может довольно хорошо владеть собой в бою, когда дел было по горло и не оставалось времени на испуг. Но каждый раз, возвращаясь с задания, когда все было кончено и он мог обдумать то, что сделал, колени у него начинали трястись.

Странное дело, но Кобёрн был благодарен судьбе за этот опыт. Он быстро возмужал, и это обеспечивало ему преимущество перед своими ровесниками в деловой жизни. Это также внушило ему здоровое уважение к звукам артиллерийского огня.

Но ни большинство его коллег, ни их супруги не испытывали подобных чувств. Когда обсуждалась эвакуация, все выступали против. Они вложили время, труд и гордость в подразделение «ЭДС корпорейшн Иран» и не желали расставаться с ним. Их жены превратили съемные квартиры в настоящие семейные гнездышки и строили планы на Рождество. У детей были свои школы, свои друзья, свои велосипеды и домашние животные. Несомненно, они внушали себе, что, если мы все притаимся и будем выжидать, неприятности минуют нас.

Кобёрн попытался убедить Лиз отвезти детей обратно в Штаты – не ради их безопасности, а потому что может настать время, когда ему придется эвакуировать одновременно около 350 человек. В таком случае ему придется посвятить этой задаче полное и безраздельное внимание, не отвлекаясь на личное беспокойство о своей семье. Лиз отказалась уехать.



При мысли о Лиз Кобёрн вздохнул. Лиз была весела, взбалмошна, и всем нравилось ее общество, но она никоим образом не принадлежала к числу жен, принимавших близко к сердцу интересы корпорации. «ЭДС» предъявляла высокие требования к своим сотрудникам: если для выполнения какого-то задания было необходимо работать всю ночь, вы трудились всю ночь. Лиз это огорчало. Находясь в Штатах и занимаясь подбором персонала для компании, Кобёрн зачастую покидал дом с понедельника по пятницу, разъезжая по всей стране, и это вызывало неудовольствие жены. Она была счастлива в Тегеране, потому что муж каждый вечер возвращался домой. Если муж собирается остаться здесь, говаривала Лиз, то и у нее те же самые намерения. Они впервые жили за пределами Соединенных Штатов, их приводили в восторг иной язык и культура Ирана. Ким, самая старшая из детей, в свои одиннадцать лет была слишком самоуверенна, чтобы испытывать беспокойство. Восьмилетняя Кристи несколько волновалась, но эта девочка была эмоциональным ребенком, быстрее всех проявляя чрезмерную реакцию. Как семилетний Скотт, так и четырехлетняя Келли, сущий ребенок, были слишком малы, чтобы осознавать опасность.

Так что их семья осталась, как и все прочие, и ждала, что все наладится – или станет хуже.

Мысли Кобёрна прервал стук в дверь, и вошел Маджид. Невысокий, коренастый мужчина примерно пятидесяти лет с пышными усами, он некогда был богат: его род владел обширными землями и потерял их в ходе земельной реформы шестидесятых годов. Теперь Маджид работал у Кобёрна административным помощником, ведя дела с иранской бюрократией. Он бегло говорил по-английски и был в высшей степени находчив. Помощник весьма нравился своему начальнику: когда семья Кобёрна приехала в Иран, он из кожи вон лез, чтобы оказать им помощь.

– Заходите, – пригласил его Кобёрн. – Садитесь. О чем у вас болит голова?

– О Фаре.

Кобёрн понимающе кивнул. Фара была дочерью Маджида и работала вместе с отцом: ее задачей было своевременно обеспечивать американских сотрудников должным образом оформленными визами и разрешениями на работу.

– Какие-то проблемы? – поинтересовался Кобёрн.

– Полиция попросила ее забрать два американских паспорта из личных дел, никому не говоря об этом.

Кобёрн нахмурился:

– Паспорта определенных лиц?

– Пола Чьяппароне и Билла Гейлорда.

Пол был начальником Кобёрна, главой «ЭДС корпорейшн Иран». Билл занимал второе место в руководстве и управлял самым крупным проектом подразделения, контрактом с Министерством здравоохранения.

– Что, черт возьми, происходит? – вырвалось у Кобёрна.

– Фара находится в большой опасности, – заявил Маджид. – От нее потребовали никому не говорить об этом. Она пришла ко мне за советом. Конечно же, я был вынужден известить вас, но боюсь, что ей грозят чрезвычайно серьезные неприятности.

– Подожди-ка минутку, давайте восстановим все по порядку, – промолвил Кобёрн. – Когда это случилось?

– Ей позвонили сегодня утром из департамента полиции, из бюро по выдаче вида на жительство, из американского сектора. Ее попросили прийти к ним в офис. Речь шла о Джеймсе Найфилере. Она сочла это обычным делом. Фара явилась в офис в половине двенадцатого и зашла к заведующему американским сектором. Сначала он потребовал паспорт мистера Найфилера и его вид на жительство. Фара сообщила ему, что мистер Найфилер больше не находится в Иране. Тогда заведующий поинтересовался Полом Буча. Фара сказала, что мистер Буча также больше не проживает в Иране.

– Она действительно так сказала?

– Да.

Буча находился в Иране, но Фара могла и не знать об этом, подумал Кобёрн. Буча проживал здесь, уехал из страны и вернулся на короткое время, а завтра утром ему предстояло вылететь в Париж.

Маджид продолжал:

– Тогда чиновник сказал: «Полагаю, другие двое также уехали?» Фара увидела у него на столе четыре папки с делами и спросила, кто эти другие двое. Он назвал мистера Чьяппароне и мистера Гейлорда. Фара сказала, что как раз сегодня рано утром забрала вид на жительство мистера Гейлорда. Чиновник приказал ей взять паспорта и виды на жительство как мистера Гейлорда, так и мистера Чьяппароне и принести эти документы ему. Она должна была сделать это незаметно, не возбуждая тревоги.

– И что же ответила ваша дочь? – поинтересовался Кобёрн.

– Фара сказала, что не может принести их сегодня. Тогда заведующий приказал ей доставить их завтра утром. Чиновник предупредил, что она официально несет ответственность за это, и позаботился обеспечить свидетелей при изложении этих указаний.

– Какая-то бессмыслица, – пожал плечами Кобёрн.

– Если они узнают, что Фара не повиновалась им…

– Мы подумаем о том, каким образом защитить ее, – пообещал Кобёрн. Он задавался вопросом, обязаны ли американцы сдавать свои паспорта по требованию. Кобёрн недавно поступил таким образом после мелкого дорожно-транспортного происшествия, но позже ему сказали, что он вовсе не был обязан делать это. – Ей не сказали, зачем им требуются паспорта?

– Нет.

Буча и Найфилер были предшественниками Чьяппароне и Гейлорда. Было ли это ключом к разгадке? Кобёрн не знал.

Он поднялся на ноги.

– В первую очередь нам предстоит решить, что скажет Фара полиции завтра утром, – промолвил он. – Я поговорю с Полом Чьяппароне и сообщу вам.

* * *

Пол Чьяппароне сидел в кабинете на первом этаже здания. На паркетном полу стоял рабочий стол, на стене висел портрет шаха, и голова его была полна забот.

Полу исполнилось тридцать девять лет, он был среднего роста и малость полноват, потому что любил хорошо поесть. Со своей смуглой кожей и густыми черными волосами Пол выглядел истинным итальянцем. Его задачей было построить полную современную систему социального страхования в первобытной стране. Достижение этой цели было делом нелегким.

В начале семидесятых годов система социального страхования в Иране существовала лишь в зачаточном состоянии, была неэффективна с точки зрения сбора взносов и настолько легко поддавалась мошенничеству, что один человек мог несколько раз получить страховое пособие за одну и ту же болезнь. Когда шах решил израсходовать несколько миллиардов долларов из своей ежегодной выручки от продажи нефти на создание государства всеобщего благоденствия, этот контракт получила «ЭДС». «ЭДС» вела программы «Медикеэр»[1] и «Медикэйд»[2] в нескольких штатах США, но в Иране все пришлось начинать с нуля. Сотрудники корпорации были обязаны оформить карточку социального страхования на каждого из тридцати двух миллионов граждан Ирана, организовать отчисления в соответствии с платежными ведомостями, дабы работающие по найму выплачивали свои взносы, и обрабатывать заявки на пособия. Вся эта система должна была управляться компьютерами – такова была сфера деятельности «ЭДС».

Как выяснил Пол, разница между установкой системы обработки данных в Штатах и выполнением той же самой работы в Иране походила на различие между выпечкой кекса из готовой смеси из пакета и старомодным способом с использованием всех исходных составляющих. Зачастую все оказывалось на грани срыва. У иранцев отсутствовал исполнительный подход американских руководящих работников, и они, похоже, чаще создавали проблемы вместо решения оных. В штаб-квартире «ЭДС» в Далласе, штат Техас, от людей не только ожидали выполнения невозможного, но, как правило, это обычно требовалось сделать уже вчера. Здесь же, в Иране, невозможным оказывалось все, во всяком случае, этого следовало ожидать не ранее «fardah», – обычно переводимого как «завтра», на практике же «когда-нибудь в будущем».

Пол расправлялся с проблемами единственными известными ему средствами: тяжким трудом и целеустремленностью. Он не принадлежал к числу интеллектуальных гениев. Еще мальчиком Пол находил учебу в школе трудной, но его отец-итальянец, с типичной для иммигранта верой в образование, принуждал его грызть гранит науки, и сын получал хорошие отметки. С тех пор простое упорство сослужило ему хорошую службу. Он помнил первые годы становления «ЭДС» в Штатах, в далекие шестидесятые годы, когда каждый новый контракт мог либо укрепить, либо погубить эту компанию. Пол внес свою лепту в превращение ее в одну из наиболее динамичных и успешных корпораций в мире. Иранская операция должна была следовать по тому же самому пути, он был уверен в этом, в особенности когда программа набора и обучения персонала Джея Кобёрна начала обеспечивать большее число иранцев, способных выступать в роли управляющих высшего звена.

Чьяппароне глубоко ошибался и только теперь начал понимать почему.

Когда он и его семья прибыли в Иран в августе 1977 года, бум нефтедолларов уже закончился. У правительства иссякали деньги. В том году антиинфляционная программа привела к увеличению безработицы как раз тогда, когда плохой урожай погнал еще больше голодающих крестьян в большие города. Тираническое правление шаха было ослаблено политикой по соблюдению прав человека американского президента Джимми Картера. Настало время политических волнений.

Некоторое время Пол не обращал особого внимания на местную политику. Он знал о ропоте недовольства, но ведь это случалось в любой стране мира, а шах, похоже, так же крепко держал в руках бразды правления, как и любой властитель. Подобно остальному миру, Пол упустил значимость событий первой половины 1978 года.

7 января газета «Этелаат» опубликовала оскорбительные нападки на находящегося в изгнании священнослужителя по имени аятолла Хомейни, утверждая, кроме всего прочего, что он является гомосексуалистом. На следующий день за восемьдесят миль от Тегерана в городе Кум – главном центре религиозного образования в стране – выведенные из себя студенты-богословы устроили протестную сидячую забастовку, которая была с кровопролитием разогнана военными и полицией. Конфронтация шла по нарастающей, и за последующие два дня беспорядков были убиты семьдесят человек. Сорок дней спустя согласно мусульманским обычаям священнослужители организовали поминальную процессию. В ходе этой процессии вновь произошли вспышки насилия, и спустя сорок дней памяти уже этих усопших была посвящена другая поминальная процессия… В течение всего первого полугодия эти процессии не прекращались, становились все более многолюдными и более неистовыми.

Мысленно возвращаясь в прошлое, Пол теперь мог видеть, что именование этих маршей «похоронными процессиями» было лишь способом обойти запрет шаха на политические демонстрации. Но в то время он и представления не имел, что создавалось массовое политическое движение. Да и никто другой так не думал.

В августе того года Пол отправился домой в Штаты в отпуск. (Так же поступил посол США в Иране Уильям Салливен.) Полу нравились все виды водного спорта, и он со своим двоюродным братом Джо Поррекой поехал на спортивный рыболовный турнир в Оушн-Сити, штат Нью-Джерси. Его жена Рути и дети, Карен и Энн-Мари, отправились в Чикаго навестить родителей Рути. Пол испытывал легкое беспокойство, поскольку Министерство здравоохранения все еще не оплатило счет «ЭДС» за июнь; но задержка с оплатой имела место не в первый раз, и он оставил проблему под ответственность своего заместителя, Билла Гейлорда, будучи совершенно уверен, что Билл добьется перевода денег.

Пока он был в США, из Ирана пришли плохие новости. 7 сентября было объявлено военное положение, а на следующий день солдаты пролили кровь более сотни человек во время демонстрации на площади Джалех в центре Тегерана.

Когда семья Чьяппароне возвратилась в Иран, даже воздух казался иным. Пол и Рути впервые услышали стрельбу ночью на улицах. Это встревожило их: внезапно супруги осознали, что неприятности для иранцев означают неприятности для них самих. Прошел ряд забастовок. Электричество постоянно отключали, так что им приходилось ужинать при свете свечей, а Пол надевал в офисе теплое пальто, дабы согреться. Становилось все труднее получать деньги в банках, и Чьяппароне организовал на работе службу по обналичиванию чеков для сотрудников. Когда у них стал подходить к концу запас жидкого топлива для обогрева дома, Полу пришлось как следует порыскать по улицам, пока он не нашел автоцистерну, а затем дать взятку водителю, чтобы тот доставил топливо на дом.

Его деловые проблемы все более осложнялись. Министр здравоохранения и социального обеспечения доктор Шейхулислами-заде был арестован согласно статье 5 закона о военном положении, позволявшей прокурору заключать в тюрьму любого, не предъявляя для этого никаких оснований. В тюрьму упекли также заместителя министра Резу Негхабата, с которым тесно сотрудничал Пол. Министерство все еще не оплатило счет, выставленный за июнь, да и вообще ни один счет, предъявленный с тех самых пор, и теперь задолжало «ЭДС» более четырех миллионов долларов.

В течение двух месяцев Пол пытался заполучить эти деньги. Особы, с которыми он имел дело ранее, все уехали. Заменившие их люди обычно не отвечали на его звонки. Иногда кое-кто обещал заняться этой проблемой и позвонить попозже. Прождав неделю обещанный телефонный звонок, Пол обычно вновь брался за телефонную трубку с единственным результатом получения ответа, что человек, беседовавший с ним на прошедшей неделе, теперь покинул министерство. Достигалась договоренность о встречах, которые затем отменялись. Задолженность росла объемами 1,4 миллиона долларов в месяц.

14 ноября Пол написал доктору Хейдарголи Эмрани, заместителю министра, ответственному за организацию социального обеспечения, направив ему официальное извещение, что, если министерство не заплатит в течение месяца, «ЭДС» прекратит свою работу. Эта угроза была повторена 4 декабря начальником Пола, президентом «ЭДС Уорлд» в ходе личной встречи с доктором Эмрани.

Это было вчера.

Если «ЭДС» выйдет из игры, вся иранская система социального страхования рухнет. Однако становилось все более очевидно, что страна пребывает в состоянии банкротства и просто не может оплатить свои счета. Пол ломал голову над вопросом, как же поступит теперь доктор Эмрани?

Эта проблема все еще занимала его, когда в кабинет вошел Джей Кобёрн с ответом.

* * *

Однако сначала до Пола не дошло, что попытка украсть его паспорт может иметь своим намерением задержать его и, таким образом, «ЭДС» в Иране.

Когда Кобёрн изложил ему имевшиеся факты, Чьяппароне промолвил:

– Какого черта они завелись с этим делом?

– Не знаю. И Маджид не знает, и Фара не знает.

Пол уставился на него. За последний месяц эти двое мужчин сблизились. Перед всеми остальными сотрудниками Пол прикидывался, что все в порядке, но с Кобёрном он имел возможность закрыть дверь и задать вопрос:

– О’кей, что ты думаешь на самом деле?

Кобёрн ответил:

– Первым делом, как нам поступить с Фарой? На нее может свалиться куча неприятностей.

– Ей придется дать им какой-то ответ.

– Прикинуться, что сотрудничает?

– Она может вернуться и сказать им, что Найфилер и Буча больше не находятся в стране…

– Фара уже говорила это.

– Она может предъявить в качестве доказательства их выездные визы.

– Ну да, – с сомнением произнес Кобёрн. – Но теперь они реально заинтересовались тобой и Биллом.

– Фара может сказать, что паспорта не хранятся в офисе.

– Им может быть известно, что это неправда, – Фара в прошлом, возможно, даже возила к ним паспорта.

– Сказать, что руководящим работникам не требуется держать паспорта в офисе.

– Это может сработать.

– Сгодится любая убедительная история в том смысле, что Фара физически не была в состоянии сделать то, о чем ее просили.

– Хорошо. Я обговорю это с ней и Маджидом. – Кобёрн на минуту задумался. – Ты знаешь, у Бучи забронирован билет на самолет на завтра. Он может просто улететь.

– Вероятно, ему и следует поступить таким образом, – во всяком случае, они думают, что его здесь нет.

– Ты можешь последовать за ним.

Пол поразмыслил. Возможно, ему следует теперь убраться восвояси. Как поступят тогда иранцы? Они могут просто попытаться задержать кого-то еще.

– Нет, – заявил он. – Если мы уезжаем, я должен покинуть это место последним.

– Разве мы уезжаем? – спросил Кобёрн.

– Я не знаю. – Каждый день в течение этих недель они задавали друг другу этот вопрос. Кобёрн разработал план эвакуации, который мог бы быть немедленно приведен в действие. Удерживая палец на кнопке, Пол терзался сомнениями. Он знал, что его начальник, сидевший в Далласе, настаивал на его эвакуации, но это означало бросить проект, в который за последние шестнадцать месяцев было вложено столько упорного труда.

– Не знаю, – медленно протянул он. – Я позвоню в Даллас.

Той ночью Кобёрн крепко спал дома в своей постели подле Лиз, когда зазвонил телефон.

В темноте он схватил трубку.

– Да?

– Говорит Пол.

– Привет. – Кобёрн включил свет и бросил взгляд на свои наручные часы. Было два часа ночи.



– Мы собираемся эвакуироваться, – произнес Пол.

– Наконец-то до тебя дошло.

Кобёрн положил трубку и уселся на краю кровати. Некоторым образом на него даже снизошло облегчение. Предстоят двое или трое суток лихорадочной деятельности, но затем он будет знать, что люди, чья безопасность волновала его в течение столь длительного времени, возвратились в Штаты, за пределы досягаемости этих свихнувшихся иранцев.

Кобёрн перебрал в уме все те планы, которые составил как раз на этот случай. Первым делом ему надлежит проинформировать сто тридцать семей, что в течение ближайших двух суток их членам необходимо покинуть страну. Он разбил город на районы, назначив во главе каждого руководителя команды: эти руководители получат указания от него, а уж их задачей будет известить семьи. Кобёрн набросал черновики предписаний для эвакуирующихся, инструктировавшие их, куда ехать и что делать. Ему оставалось только заполнить пустые места датами, временем и номерами рейсов, затем размножить их и раздать.

Он выбрал молодого, деятельного и одаренного богатым воображением иранского инженера по системам Рашида, возложив на него задачу позаботиться о домах, автомобилях и домашних животных, которые будут покинуты американскими беженцами, и наконец, об отправке их имущества в США. Кобёрн назначил небольшую группу по логистике для закупки авиабилетов и транспортировки в аэропорт.

Наконец он провел небольшую репетицию эвакуации с несколькими людьми. Все сработало.

Кобёрн оделся и сварил кофе. Он ничего не мог предпринять в последующую пару часов, ибо испытывал слишком сильную тревогу и нетерпение, чтобы заснуть.

В четыре часа утра Кобёрн обзвонил полдюжины членов логистической группы, разбудил их и приказал собраться в офисе «Бухарест» немедленно после окончания комендантского часа.

Комендантский час начинался каждым вечером в девять и заканчивался в пять утра. Целый час Кобёрн просидел в ожидании, куря сигареты, поглощая неимоверное количество кофе и просматривая свои заметки.

Когда часы с кукушкой в холле прокуковали пять, он уже был у входной двери, готовый к убытию.

Снаружи царил густой туман. Он сел в автомобиль и направился в «Бухарест», ползя на черепашьей скорости пятнадцать миль в час.

Через три квартала от дома из тумана выскочили полдюжины солдат и выстроились полукругом перед его автомобилем, направив свои винтовки на лобовое стекло.

– Ах, дерьмо, – пробормотал Кобёрн.

Один из солдат все еще заряжал свою винтовку. Он пытался вставить обойму, но та не шла. Солдат уронил обойму и опустился на колени, шаря по земле, чтобы найти ее. Не будь Кобёрн настолько перепуган, он рассмеялся бы.

Офицер заорал на Кобёрна на фарси. Кобёрн опустил стекло. Показав офицеру на свои наручные часы, он произнес:

– Уже больше пяти.

Солдаты посовещались. Офицер вернулся и спросил у Кобёрна удостоверение личности. Кобёрн ждал с беспокойством. Хуже некуда, если его арестуют. Поверит ли офицер, что часы иностранца идут правильно, а его – нет?

Наконец солдаты убрались с дороги, и офицер махнул Кобёрну.

Тот вздохнул с облегчением и медленно продолжил свой путь. Вот так оно было тогда в Иране.

II

Логистическая группа Кобёрна засела за работу, резервируя места в самолетах, заказывая автобусы для перевозки людей в аэропорт и размножая листки с указаниями для раздачи эвакуируемым. В 10 утра Кобёрн собрал руководителей команд в «Бухаресте» и засадил их за уведомление отъезжающих по телефону.

Для большинства из них он обеспечил бронирование мест на рейс «Пан Американ» в Стамбул в пятницу, 8 декабря. Остальные, включая Лиз Кобёрн и их четверых детей, должны были вылететь рейсом «Люфтганзы» во Франкфурт в тот же самый день.

Как только бронирование мест было подтверждено, два руководящих работника штаб-квартиры «ЭДС», Мерв Стоффер и Т. Дж. Маркес, вылетели из Далласа в Стамбул, чтобы встретить эвакуированных, препроводить их в отели и организовать следующий этап их вылета обратно домой.

В течение дня в плане было сделано небольшое изменение. Пол все еще сопротивлялся тому, чтобы покинуть свою работу в Иране. Он предложил оставить здесь костяк примерно из десятка старших сотрудников, дабы поддерживать жизнедеятельность офиса в надежде, что волнения в Иране улягутся и «ЭДС» в конце концов сможет возобновить нормальную работу. Даллас дал согласие. Среди добровольно выразивших свое согласие оказались сам Пол, его заместитель Билл Гейлорд, Джей Кобёрн и большинство членов логистической группы по эвакуации. Супружеской четой, против своей воли задержавшейся в Тегеране, оказались Карл и Вики Коммонз: Вики была на девятом месяце беременности, и они намеревались уехать после рождения младенца.

В пятницу утром команда Кобёрна, набив карманы десятью тысячами риалов наличными (около 140 долларов) для взяток, натуральным образом захватила часть аэропорта Мехрабад в западной части Тегерана. Кобёрн расставил людей на выписке билетов за стойкой офиса «Пан Американ», на паспортном контроле, в помещении ожидания на вылете и в отделении обработки багажа. Заявки на вылет превышали количество мест: с помощью взяток позаботились о том, чтобы ни одного человека с «ЭДС» не сняли с рейса.

Возникло два особо напряженных момента. Жена сотрудника «ЭДС» с австралийским паспортом не смогла получить выездную визу, поскольку бастовали иранские правительственные ведомства, выдававшие такие визы. (У ее мужа и детей были американские паспорта, а потому им не требовались выездные визы.) Когда ее муж подошел к окошку паспортного контроля, он подал как свой паспорт, так и паспорта своих детей в пачке с другими шестью или семью паспортами. Когда охранник попытался рассортировать их, пассажиры с «ЭДС» в очереди начали проталкиваться вперед и создали некоторую суматоху. Несколько человек из команды Кобёрна столпились вокруг стойки, громко выкрикивая вопросы и изображая недовольство по поводу задержки. В этой неразберихе женщина с австралийским паспортом прошла через зону вылета и не была задержана.

Другая семья сотрудника «ЭДС» усыновила иранского младенца и еще не смогла получить паспорт на него. Будучи всего нескольких месяцев от роду, ребенок заснул личиком вниз на предплечье матери. Жена другого сотрудника «ЭДС», Кэйти Маркетос, – из разряда тех, о которых говорят, что ради детей они готовы пойти на что угодно, – положила спящего младенца к себе на предплечье, накрыла его сверху плащом и вынесла к самолету.

Однако минуло немало времени, прежде чем все сели в самолеты. Оба рейса были задержаны. В аэропорту оказалось невозможно купить еды, и эвакуируемые проголодались, так что как раз перед комендантским часом некоторые из членов команды Кобёрна разъезжали по городу, скупая все съестное, которое попадалось им под руку. Они приобрели все содержимое нескольких ларьков, располагавшихся на перекрестках улиц и торговавших конфетами, фруктами и сигаретами, затем посетили заведение «Кентаки фрайд чикн» и провернули выгодную сделку по приобретению всего запаса булочек. Вернувшись в аэропорт, чтобы передать еду людям «ЭДС» в зале ожидания вылета, они буквально подверглись травле со стороны прочих оголодавших пассажиров, ожидавших те же самые рейсы. На обратном пути в центр города двое из команды были остановлены и арестованы за передвижение после комендантского часа, но внимание солдата, преградившего им путь, отвлек другой автомобиль, и люди с «ЭДС» уехали, пока часовой переключился на противоположную сторону.

Рейс на Стамбул улетел сразу после полуночи. Рейс на Франкфурт отправился на следующий день с задержкой в тридцать один час.

Кобёрн и большая часть его команды провели ночь в «Бухаресте». Им было не к кому идти домой.

* * *

Пока Кобёрн занимался эвакуацией, Пол пытался выяснить, кто хотел конфисковать его паспорт и почему. Его помощник по административным делам Рич Галлахер был молодым американцем, весьма сноровисто находившим общий язык с представителями иранской бюрократии. Галлахер принадлежал к числу тех, кто изъявил желание остаться в Тегеране. Осталась там и его жена Кэйти. Она занимала хорошую должность при военном контингенте США в Тегеране. Чета Галлахеров не намеревалась уезжать. Более того, у них не было детей, этого предмета переживаний, – один только пудель по кличке Баффи.

В тот день, когда Фаре приказали забрать паспорта – 5 декабря, – Галлахер наведался в посольство США с одним из тех сотрудников, чей паспорт был затребован: Полом Буча, больше не работавшим в Иране, но оказавшимся в городе с визитом. Они встретились с генеральным консулом Лу Гёлцем. Гёлц, многоопытный дипломат на шестом десятке, был дородным лысеющим мужчиной с венчиком белоснежных волос на голове: из него вышел бы прекрасный Санта-Клаус. При Гёлце находился иранский сотрудник персонала консульства, Али Джордан.

Гёлц посоветовал Буче срочно улететь самолетом. Фара заявила в полиции – с видом полнейшей невинности, – что Бучи нет в Иране, и ей вроде бы поверили. Шансы того, что ему удастся улизнуть, были весьма высоки.

Гёлц также предложил принять на хранение паспорта и виды на жительство Пола и Билла. Таким образом, если бы полиция сделала официальный запрос на эти документы, «ЭДС» могла бы отослать ее к посольству.

Тем временем Али Джордан свяжется с полицией и попытается разведать, что же, черт возьми, происходит.

Позднее тем же днем паспорта и документы были доставлены в посольство.

На следующее утро Буча сел в самолет и улетел. Галлахер позвонил в посольство. Али Джордан переговорил с генералом Биглари из тегеранского департамента полиции. Биглари заявил, что Пол и Билл задерживаются в стране и будут арестованы, если попытаются уехать.

Галлахер спросил, почему.

Насколько понял Джордан, они задерживаются в качестве «важных свидетелей в расследовании».

– В каком расследовании?

Этого Джордан не знал.

Когда Галлахер известил его обо всем этом, Пол был и озадачен, и встревожен. Он не был замешан в дорожно-транспортном происшествии, не оказался свидетелем преступления, не имел связей с ЦРУ… По поводу кого или чего велось расследование? В отношении «ЭДС»? Или это расследование просто было предлогом для удержания Пола и Билла в Иране, чтобы они продолжали заниматься компьютерами системы социального страхования?

Полиция пошла лишь на одну уступку. Али Джордан выставил тот довод, что полиция имела право конфисковать виды на жительство, которые являлись собственностью правительства Ирана, но не паспорта, представлявшие собой собственность правительства США. Генерал Биглари признал это.

На следующий день Галлахер и Али Джордан отправились в полицейский участок для передачи документов генералу Биглари. По пути Галлахер поинтересовался у Джордана, не думает ли тот, что существует вероятность предъявления обвинения Полу и Биллу в совершении правонарушения.

– Очень сильно сомневаюсь в этом, – ответил Джордан.

В полицейском участке генерал предупредил Джордана, что на посольство будет возложена ответственность, если Пол и Билл покинут страну любым путем – даже военным самолетом США.

На следующий день – 8 декабря, день эвакуации, – в «ЭДС» раздался телефонный звонок от Лу Гёлца. Консул узнал через «источник» в Министерстве юстиции Ирана, что дознание, в котором Пол и Билл предполагались выступить в качестве важных свидетелей, было расследованием по обвинению в коррупции пребывающего в заключении министра здравоохранения, доктора Шейхулислами-заде.

Для Пола стало чем-то вроде облегчения узнать наконец-то, по поводу чего заварилась вся эта каша. Он спокойно мог сказать ведущим расследование чистую правду: «ЭДС» не платила никаких взяток. Чьяппароне вообще сомневался в том, что кто-то подкупал министра. Коррупция иранской бюрократии была широко известна, но доктор Шейх – как сокращенно называл его Пол – похоже, был другого поля ягода. Получивший образование хирурга-ортопеда, он обладал проницательным умом и впечатляющей способностью улавливать малейшие детали. В Министерстве здравоохранения он окружил себя группой прогрессивных молодых технократов, находивших пути пробираться через дремучий лес бюрократических препон и добиваться выполнения дел. Этот проект «ЭДС» являл собой всего лишь часть амбициозного плана министра поднять иранское здравоохранение и систему социального обеспечения на уровень американских стандартов. Пол не верил, что доктор Шейх одновременно набивал себе карманы.

Полу было нечего бояться, если «источник» Гёлца говорил правду. Но соответствовало ли это истинному положению дел? Доктора Шейха арестовали три месяца назад. Было ли совпадением то, что иранцы внезапно сочли Пола и Билла важными свидетелями, когда Чьяппароне известил их о немедленном уходе «ЭДС» из Ирана, если министерство не оплатит счета корпорации?

После эвакуации оставшиеся люди «ЭДС» переехали в два дома и засели там за игру в покер в течение 10 и 11 декабря, священных дней Ашуры. В одном доме игра шла с высокими ставками, в другом – с низкими. И Пол, и Кобёрн играли по-крупному. Для защиты они пригласили двух «лазутчиков» Кобёрна – двух его контактных лиц в военной разведке, – которые были вооружены. За покерным столом не дозволялось никакое оружие, так что «лазутчики» были вынуждены оставить свое огнестрельное оружие в холле.

В противоположность ожиданиям, праздник Ашура прошел относительно мирно: миллионы иранцев по всей стране вышли на демонстрации протеста против шаха, но особой вспышки насилия не наблюдалось.

После Ашуры Пол и Билл вновь поразмыслили над тем, чтобы сбежать из страны, но их ожидало сильное потрясение. Для начала они попросили Лу Гёлца из посольства вернуть им паспорта. Консул ответил, что если он удовлетворит их просьбу, то будет обязан проинформировать генерала Биглари. Это будет равносильно предупреждению полиции, что Пол и Билл пытаются улизнуть.

Гёлц настаивал, что проинформировал «ЭДС» о своей договоренности с полицией, когда забирал паспорта, он, должно быть, упомянул об этом мельком, ибо никто не мог этого припомнить.

Пол вышел из себя. Почему Гёлц пошел на заключение какой-то договоренности с полицией? Он не был никоим образом обязан сообщать им, что делает с любым американским паспортом. Боже ты мой, содействовать полиции в удержании Пола и Билла в Иране было совершенно не его делом! Ведь посольство существует для того, чтобы оказывать помощь американцам, не так ли?

Не может ли Гёлц отказаться от своего глупого соглашения и потихоньку возвратить паспорта, возможно, проинформировав полицию парой дней позже, когда Пол и Билл будут в безопасности на родине? Ни в коем случае, отрезал Гёлц. Если он поссорится с полицией, те начнут досаждать всем вообще, а у Гёлца и так дел по горло с двенадцатью тысячами американцев, все еще пребывающих в Иране. Кроме того, имена Пола и Билла теперь были занесены в «стоп-лист» полиции аэропорта: даже со всеми документами в полном порядке они никогда не пройдут через паспортный контроль.

Когда известие, что Пол и Билл по-настоящему и прочно застряли в Иране, достигла Далласа, «ЭДС» и ее юристы развили бурную деятельность. Их связи в Вашингтоне не были столь хорошими, как при пребывании у власти республиканцев, но кое-какие друзья у них имелись. Те поговорили с Бобом Страусом, уроженцем Техаса, чрезвычайно влиятельной особой по улаживанию конфликтов; адмиралом Томом Мурером, бывшим председателем Объединенного комитета начальников штабов, знакомым со многими генералами, руководившими теперь военным правительством Ирана; и Ричардом Хелмсом, бывшим директором ЦРУ и бывшим послом США в Иране. В результате оказанного ими давления на Госдеп посол США в Тегеране Уильям Салливен поднял вопрос о Поле и Билле на встрече с иранским премьер-министром генералом Азхари.

Это не дало никаких результатов.

Тридцать дней, которые Пол дал иранцам на оплату их счета, истекли, и 16 декабря он направил письмо доктору Эмрани, официально прекращая контракт. Но Пол не сдавался. Он попросил кучку эвакуированных сотрудников вернуться в Тегеран в качестве знака готовности «ЭДС» попытаться разрешить все проблемы корпорации с министерством. Некоторые из возвратившихся работников, воодушевленные мирным характером Ашуры, даже привезли с собой свои семьи.

Ни посольство, ни юристы «ЭДС» в Тегеране не смогли узнать, кто именно приказал задержать Пола и Билла. Только отец Фары, Маджид, в конце концов вытянул информацию у генерала Биглари. Расследование вел следователь Хусейн Дадгар, чиновник среднего уровня в ведомстве прокурора, в отделе, ведавшем преступлениями гражданских служащих и обладавшем чрезвычайно широкими полномочиями. Дадгар занимался расследованием дела доктора Шейха, заключенного в тюрьму бывшего министра здравоохранения.

Если уж посольство не смогло убедить иранцев позволить Полу и Биллу покинуть страну и не было склонно потихоньку возвратить им паспорта, в таком случае не могло бы оно, по крайней мере, устроить, чтобы Дадгар как можно скорее допросил Пола и Билла, дабы те смогли на Рождество уехать на родину? Рождество не имело никакого значения для иранцев, заметил Гёлц, но вот Новый год – да, так что он постарается организовать встречу до этого праздника.

Во время второй половины декабря вновь вспыхнули беспорядки (и первым делом, которым занялись возвратившиеся сотрудники, была подготовка плана второй эвакуации). Всеобщая забастовка продолжалась, и экспорт нефти – наиболее важный источник доходов правительства – застопорился, сводя к нулю шансы «ЭДС» получить оплату. Поскольку лишь несколько иранцев выходили на работу в министерстве, заняться сотрудникам «ЭДС» было совершенно нечем, и Пол отослал половину из них на Рождество в Штаты.

Пол упаковал свои чемоданы, запер дом и переехал в отель «Хилтон», готовый при первой благоприятной возможности отправиться на родину.

По городу бродили всевозможные слухи. Джей Кобёрн уловил большую их часть в свои сети и принес наиболее интересные Полу. Самый тревожный сигнал поступил от Банни Флейшейкер, американской девушки, имевшей друзей в Министерстве юстиции. Банни работала на «ЭДС» в Штатах и поддерживала связь с корпорацией в Тегеране, хотя больше не являлась ее сотрудницей. Она позвонила Джею Кобёрну с сообщением, что Министерство юстиции планирует арестовать Пола и Билла.

Пол обсудил это известие с Кобёрном. Эта новость противоречила тому, что сообщало посольство США. Они сошлись на том, что рекомендация посольства была лучше, нежели совет Банни Флейшейкер, и решили не предпринимать никаких действий.

Пол спокойно провел рождественский день с несколькими коллегами в доме Пэта Скалли, молодого менеджера «ЭДС», добровольно изъявившего желание возвратиться в Тегеран. Жена Скалли Мэри также приехала обратно и приготовила рождественский ужин. Пол тосковал по Рути и детям.

Через два дня после Рождества раздался звонок из посольства. Им удалось устроить встречу Пола и Билла со следователем. Она должна была состояться на следующее утро, 28 декабря, в здании Министерства здравоохранения на авеню Эйзенхауэра.

Билл Гейлорд явился в кабинет Пола вскоре после девяти часов с чашкой кофе в руке, одетый в форму «ЭДС»: деловой костюм, белую рубашку, неброский галстук, черные уличные туфли.

Как и Полу, Биллу исполнилось тридцать девять лет, он был среднего роста и коренаст, но на этом все сходство и кончалось. У Пола была смуглая кожа, густые брови, глубоко поставленные глаза и крупный нос: в повседневной одежде его часто ошибочно принимали за иранца, пока он не открывал рот и не начинал говорить по-английски с нью-йоркским акцентом. У Билла же было плоское круглое лицо и чрезвычайно белая кожа: никто и никогда не принял бы его ни за кого иного, кроме англосакса.

У них было много общего. Оба исповедовали католическую веру, хотя Билл относился к этому более истово. Оба любили хорошо поесть. Оба получили образование системных инженеров и поступили на работу в «ЭДС» в середине шестидесятых, Билл в 1965-м, а Пол – в 1966 году. Оба сделали блестящую карьеру в «ЭДС», но, хотя Пол пришел в корпорацию на год позже, теперь он занимал по отношению к Биллу начальствующее положение. Билл досконально знал сферу здравоохранения и был первоклассным администратором для подчиненных, но не обладал столь мощной пробивной способностью и энергией, как Пол. Билл был глубоко мыслящим человеком и дотошным организатором. Полу никогда не приходилось беспокоиться, если важную презентацию проводил Билл: тот обдумает каждое слово.

Они хорошо сработались. Когда Пол порол горячку, Билл заставлял его остановиться и пораскинуть мозгами. Когда Билл хотел спланировать свой путь с объездом каждой кочки на пути, Пол приказывал ему садиться за руль и, не мудрствуя лукаво, ехать вперед.

Они познакомились в Штатах, но хорошо узнали друг друга за последние девять месяцев. Когда Билл прибыл в Тегеран прошлым мартом, он жил в доме Чьяппароне, пока не приехали его жена Эмили и дети. Пол чувствовал себя почти его защитником. Просто стыд и срам, что Билл в Иране столкнулся с одними проблемами.

Билла намного больше, нежели других, беспокоили столкновения и стрельба – возможно, потому, что он недавно находился здесь, а возможно, потому, что по складу своего характера он был более беспокойным. Гейлорд также серьезнее воспринял проблему с паспортами. Он как-то даже предложил сесть вместе на поезд и отправиться на северо-восток Ирана, где пересечь границу с Россией на том основании, что никто не будет ожидать побега американских бизнесменов через Советский Союз.

Билл также страшно скучал по Эмили и детям. Пол ощущал свою ответственность за это, потому что именно он попросил Билла вернуться в Иран. Все-таки дело почти шло к завершению. Сегодня они встретятся с господином Дадгаром и получат обратно свои паспорта. У Билла на завтра был зарезервирован билет на самолет. Эмили запланировала для него приветственную вечеринку накануне Нового года. Вскоре все это будет казаться сном.

Пол улыбнулся Биллу:

– Ты готов ехать?

– В любой момент.

– Давай-ка вызовем Абулхасана. – Пол поднял телефонную трубку. Абулхасан был самым старшим иранским служащим и консультировал Пола по иранским обычаям ведения бизнеса. Сын видного юриста, он женился на американке и очень хорошо говорил по-английски. Одной из его обязанностей было переводить контракты «ЭДС» на фарси. Сегодня он будет должен осуществлять перевод для Пола и Билла на их встрече с Дадгаром.

Абулхасан немедленно явился в кабинет Пола, и все трое отправились в путь. Коллеги не взяли с собой юриста. По словам сотрудников посольства, эта встреча будет рядовой, а допрос – неофициальным. Брать с собой юристов было бы не только бессмысленно, но и могло настроить против них господина Дадгара, заронив в него подозрение, будто Чьяппароне и Гейлорду есть что скрывать. Полу хотелось бы заручиться присутствием кого-нибудь из персонала посольства, но Лу Гёлц также отверг эту мысль. Посылать представителей посольства на подобную встречу не было обычной процедурой. Однако Гёлц посоветовал Полу и Биллу взять с собой документы, подтверждавшие, когда они прибыли в Иран, – каково их официальное положение и диапазон обязанностей.

По мере того как автомобиль пробирался через привычно безумное уличное движение Тегерана, Пол начал ощущать гнетущее состояние. Он был бы рад отправиться домой, но ему не хотелось признаваться в собственном провале. Он приехал в Иран для построения здесь бизнеса «ЭДС», а пришлось его ликвидировать. С какой точки ни смотреть на первое заокеанское предприятие корпорации, оно пришло к краху. Не вина Пола в том, что у правительства Ирана подошли к концу деньги, но это было слабым утешением: из оправданий прибылей не извлечешь.

Они свернули на обсаженную деревьями авеню Эйзенхауэра, такую же широкую и прямую, как американская автомагистраль, и заехали во двор квадратного десятиэтажного здания, несколько отодвинутого от улицы и охраняемого солдатами с автоматами. Это была организация социального обеспечения Министерства здравоохранения и социального обеспечения. Она предназначалась для того, чтобы стать источником мощи нового иранского государства социального благоденствия: иранское правительство и «ЭДС» работали здесь бок о бок для построения системы социального обеспечения. «ЭДС» занимала весь восьмой этаж. Там находился кабинет Билла.

Пол, Билл и Абулхасан предъявили свои пропуска и вошли. Коридоры были грязны, в здании царил холод: отопление вновь отключили. Новоприбывшие направились к кабинету, которым воспользовался господин Дадгар.

Он предстал перед посетителями в небольшой комнате с замаранными стенами, сидя за ободранным серым металлическим столом. Перед ним лежали тетрадь и ручка. Через окно Полу был виден Центр данных, который строила рядом «ЭДС».

Абулхасан всех представил друг другу. На стуле рядом со столом Дадгара сидела иранка: ее звали госпожа Нурбаш, и она была переводчицей Дадгара.

Посетители уселись на видавшие виды металлические стулья. Подали чай. Дадгар начал говорить на фарси. Его голос был мягким, но довольно низким и лишенным какого бы то ни было выражения. Ожидая перевода, Пол изучал его. Дадгар был невысоким приземистым человеком за пятьдесят, и по некоторой причине он наводил Пола на мысль об Арчи Банкере.[3] Кожа у него была смуглой, волосы зачесаны вперед, как будто он пытался скрыть тот факт, что у него появились залысины. У него были усы и очки, и он был облачен в темный костюм.

Дадгар кончил говорить, и Абулхасан промолвил:

– Он предостерегает, что наделен полномочиями арестовать вас, если найдет ваши ответы на свои вопросы неудовлетворительными. Если вы не осознаете этого, он говорит, что вы можете отложить собеседование, дабы предоставить вашим юристам время для оформления освобождения под залог.

Пол был удивлен таким поворотом дела, но быстро оценил его, как и любое другое деловое решение. О’кей, подумал Чьяппароне, наихудшее, что может случиться, так это то, что он не поверит нам и арестует нас, но ведь мы не убийцы и выйдем под залог через двадцать четыре часа. Тогда наше местонахождение могут ограничить пределами этой страны, и нам придется встретиться с нашими юристами и попытаться решить все проблемы… что, в конце концов, не хуже той ситуации, в которой мы очутились сейчас.

Он взглянул на Билла:

– Что ты думаешь?

Билл пожал плечами:

– Гёлц говорит, что эта беседа – формальность общепринятой практики. Эта чушь о залоге звучит как чистой воды проформа – вроде зачитывания вам ваших прав.

Пол кивнул:

– Мы меньше всего нуждаемся в том, чтобы отложить это собеседование.

– Тогда покончим с этим.

Пол повернулся к госпоже Нурбаш:

– Прошу сказать господину Дадгару, что ни один из нас не совершил никакого преступления и ни одному из нас не известен кто-либо еще, совершающий преступление, так что мы уверены, что против нас не может быть предъявлено никаких обвинений, и нам хотелось бы покончить с этим сегодня, чтобы иметь возможность уехать на родину.

Госпожа Нурбаш перевела.

Дадгар сказал, что он хотел бы сначала побеседовать только с Полом. Билл должен будет зайти через час.

Билл вышел.

* * *

Билл поднялся к своему кабинету на восьмом этаже. Он поднял телефонную трубку, позвонил в «Бухарест» и связался с Ллойдом Бриггсом, занимавшим в иерархической пирамиде третье место после Пола и Билла.

– Дадгар предупредил, что имеет полномочия арестовать нас, – сообщил Бриггсу Билл. – Возможно, потребуется оформить залог. Позвони иранским юристам и спроси, что это значит.

– Непременно, – отозвался Бриггс. – Ты где?

– В моем кабинете в министерстве.

– Я перезвоню тебе.

Билл положил трубку и принялся ждать. Сама мысль о возможности быть арестованным казалась смехотворной – невзирая на широко распространенную коррупцию в современном Иране, «ЭДС» никогда не давала взяток с целью получения контрактов. Но, даже если взятки и имели место, платил их не Билл: его задачей было поставить продукт, а не заполучить заказ.

Бриггс позвонил через несколько минут.

– Тебе не о чем беспокоиться, – успокоил он его. – На прошлой неделе человеку, обвиняемому в убийстве, был назначен залог всего в сумме полутора миллиона риалов.

Билл быстро прикинул в уме: это составляло двадцать тысяч долларов. Возможно, «ЭДС» в состоянии внести такие деньги наличными. Уже несколько недель они держали большие суммы в наличных как из-за забастовок в банках, так и для использования во время эвакуации.

– Сколько у нас хранится в сейфе офиса?

– Около семи миллионов риалов плюс двадцать тысяч долларов.

Так что, подумал Билл, даже если меня арестуют, мы сможем немедленно внести залог.

– Спасибо, – промолвил он. – Теперь я чувствую себя намного лучше.

* * *

Внизу Дадгар записал полное имя Пола, дату и место рождения, законченные им учебные заведения, опыт работы с компьютерами и подтверждающие его аттестации, а также тщательно изучил документ, которым Пол официально назначался управляющим по региону «Электроник дейта системз корпорейшн Иран». Теперь он попросил Пола рассказать, каким образом «ЭДС» получила контракт у Министерства здравоохранения.

Пол глубоко вздохнул:

– Во-первых, я хотел бы указать, что во время проведения переговоров по контракту и его подписания я не работал в Иране, так что не владею информацией первоисточника. Однако я расскажу вам о том, как в моем понимании выглядела эта процедура.

Госпожа Нурбаш перевела, и Дадгар кивнул головой.

Поль продолжил, говоря медленно и весьма официальным языком, дабы помочь переводчице.

– В 1975 году сотрудник «ЭДС» Пол Буча узнал, что данное министерство ищет компанию по обработке данных, обладающую опытом работы с медицинским страхованием и социальным обеспечением. Он приехал в Тегеран, провел встречи с чиновниками министерства и определил суть и масштаб той работы, выполнение которой было нужно министерству. Ему сказали, что министерство уже получило предложение на выполнение этого проекта от фирм «Луи Бергер и компания», «Марш и Маккленнан», «ИЗИРАН» и «ЮНИВАК» и в пути находится пятое предложение – от «Кап Джемини соджети». Господин Буча заявил, что «ЭДС» является ведущей компанией по обработке данных в США, к тому же наша компания специализируется именно на этом разделе работы здравоохранения. Он предложил бесплатно подготовить для министерства предварительное технико-экономическое обоснование. Предложение было принято.

Сделав паузу для перевода, Пол обратил внимание на то, что госпожа Нурбаш, похоже, произнесла меньше, чем высказал он, а Дадгар записал еще меньше. Пол начал говорить еще медленнее и делать перерывы чаще.

– Министерству совершенно очевидно понравились предложения «ЭДС», потому что оно потом попросило нас составить развернутое обоснование за двести тысяч долларов. Результаты нашего исследования были представлены в октябре 1975 года. Министерство приняло наше предложение и начало переговоры по контракту. К августу 1976 года данный контракт был согласован.

– Было ли все сделано открыто и честно? – поинтересовался Дадгар через госпожу Нурбаш.

– Абсолютно, – отрезал Пол. – Еще три месяца ушло на длительный процесс получения всех необходимых согласований от многих правительственных ведомств, включая шахский двор. Не был упущен ни один из этих этапов. Контракт вступил в силу в конце года.

– Была ли цена контракта чрезмерной?

– Он обеспечивал максимально ожидаемую прибыль до вычета налогов в размере двадцать процентов, что вполне на уровне с другими контрактами такого же объема как здесь, так и в других странах.

– Выполнила ли «ЭДС» свои обязательства по данному контракту?

Это уже представляло собой что-то такое, в отношении чего Пол действительно владел информацией первоисточника.

– Да, выполнила.

– Можете ли вы предоставить тому подтверждение?

– Безусловно. В данном контракте оговаривается, что я должен регулярно, через определенные промежутки времени встречаться с чиновниками министерства для обзора продвижения вперед: эти встречи состоялись, и в министерстве хранятся в делах протоколы этих совещаний. В контракте изложена процедура претензий, которую надлежит использовать министерству, если «ЭДС» не сможет выполнить свои обязательства: так вот, к этой процедуре не прибегли ни разу.

Госпожа Нурбаш перевела, но Дадгар ничего не записал. Ему, должно быть, все это известно, подумал Пол.

Он добавил:

– Посмотрите в окно. Вон там расположен наш Центр данных. Пойдите и осмотрите его. Он оборудован компьютерами. Потрогайте их. Они функционируют. Компьютеры выдают информацию. Прочитайте распечатки. Они на самом деле используются.

Дадгар сделал краткую пометку. Пол терялся в догадках, чего же он добивается на самом деле.

Следующий вопрос был таков:

– Каковы ваши отношения с «Группой Махви»?

– Когда мы впервые приехали в Иран, нас известили о необходимости приобретения иранских партнеров для ведения здесь бизнеса. «Группа Махви» является нашим партнером. Однако ее основная роль заключается в обеспечении нас иранским персоналом. Мы периодически встречаемся с ее сотрудниками, но они имеют мало общего с ведением наших дел.

Дадгар спросил, почему доктор Товлиати, чиновник министерства, включен в платежную ведомость «ЭДС». Разве это не представляет собой конфликт интересов?

Этот вопрос, по крайней мере, имел смысл. Теперь Полу стало понятно, что роль Товлиати может показаться неправомерной. Однако этому было несложно дать объяснение.

– Согласно нашему контракту мы берем на себя обязательство по обеспечению экспертов-консультантов для оказания помощи министерству в наилучшем использовании предоставляемых нами услуг. Таким консультантом является доктор Товлиати. У него имеется опыт по обработке данных, и он знаком как с иранскими, так и американскими методами ведения бизнеса. Предпочтительно, чтобы его оплачивала «ЭДС», а не министерство, поскольку ставки министерства слишком низки для привлечения специалиста такого калибра. Однако министерство обязано возместить нам его жалованье, как это оговорено в контракте, так что в действительности его услуги оплачиваются не нами.

Опять-таки Дадгар записал совсем немного. Он мог получить всю эту информацию из своих дел, подумал Пол: возможно, так оно и было.

Дадгар спросил:

– Но почему доктор Товлиати подписывает счета-фактуры?

– Это очень просто, – охотно объяснил Пол. – Он этого не делает и никогда не поступал таким образом. Самое непосредственное его отношение к этому состоит в следующем: доктор Товлиати информирует министра, что было завершено определенное задание, технические условия которого были слишком сложны для проверки несведующим человеком. – Пол улыбнулся. – Он воспринимает свою ответственность перед министерством чрезвычайно серьезно – доктор, бесспорно, наш самый строгий критик и, по обыкновению, задает множество каверзных вопросов перед подтверждением выполнения задания. Иногда мне хочется, чтобы он работал у меня.

Госпожа Нурбаш перевела. Пола не переставала терзать мысль: чего же добивается Дадгар? Сначала он спросил о переговорах по контракту, которые шли еще до начала моей работы; затем о «Группе Махви» и докторе Товлиати, как будто они имели такое уж важное значение. Возможно, Дадгар сам не знает, что ищет, – может быть, он просто прощупывает его, надеясь выудить некое свидетельство чего-то незаконного.

Сколько же может длиться этот фарс?

* * *

Билл ожидал снаружи в коридоре, не снимая пальто, чтобы не замерзнуть. Кто-то подал ему стакан чая, и, прихлебывая напиток, он грел руки о стекло. В здании царила темнота и холод.

Дадгар тотчас же произвел на Билла впечатление как личность, не похожая на среднего иранца. Он был холоден, неприветлив и негостеприимен. В посольстве заверили, что Дадгар был «благоприятно настроен» по отношению к Биллу и Полу, но у Билла создалось совершенно иное впечатление.

Билл гадал, какую игру ведет Дадгар. Пытался ли он запугать их или серьезно рассматривал возможность арестовать обоих? В любом случае эта встреча принимала совсем не тот оборот, который предвкушало посольство. Совет его сотрудников явиться сюда без юристов или представителей посольства оказался ошибочным: возможно, они просто не хотели быть причастными к этому делу. Во всяком случае, Пол и Билл теперь были брошены на произвол судьбы. Денек обещал выдаться не из разряда приятных. Но в конце его они смогут отправиться домой.

Выглянув из окна, он увидел какую-то суматоху на авеню Эйзенхауэра. На некотором расстоянии протестующие останавливали на дороге автомобили и наклеивали на ветровое стекло плакаты с изображением Хомейни. По мере его наблюдения воинственность солдат усиливалась. Они разбили фару у одного автомобиля и ветровое стекло у другого, дабы преподать урок водителям. Затем солдаты вытащили водителя из машины и принялись избивать его.

Следующим автомобилем оказалось такси, оранжевый тегеранский наемный транспорт. Неудивительно, что он пролетел мимо, не останавливаясь; но это, похоже, разъярило солдатню, и они бросились за ним, стреляя из винтовок. И автомобиль, и преследовавшие его солдаты скрылись из вида.

Некоторое время спустя солдаты прекратили эти жестокие игры и возвратились на свои посты в огороженном стенами дворе перед зданием министерства. Этот инцидент, странная смесь ребячества и беспощадности, похоже, вкратце иллюстрировал то, что происходило в Иране. Страна катилась в пропасть. Шах потерял власть, и мятежники были твердо намерены либо изгнать, либо умертвить его. Билл испытывал жалость к людям в автомобилях, жертвам обстоятельств, которые ничего не могли поделать, кроме как надеяться на благоприятный поворот событий. Если уж иранцы не находятся в безопасности, подумал он, над американцами и подавно сгустились еще более грозные тучи. Нам пора убираться из этой страны.

Два иранца слонялись по тому же самому коридору, наблюдая столкновения на авеню Эйзенхауэра. Похоже, они испытывали ровно такой же ужас от увиденного, как и Билл.

Утро перетекло в полдень. Биллу на ланч принесли еще чаю и бутерброд. Он гадал, что происходит в комнате допроса. Его совершенно не удивило вынужденное ожидание: в Иране «час» означал ничего более точного, чем «возможно, позднее». Но, по мере того как день начал подходить к концу, его беспокойство возрастало. Не попал ли там Пол в какие-то неприятности?

Оба иранца били баклуши в коридоре все послеобеденное время, откровенно бездельничая. Билл ломал голову над тем, кто они, собственно говоря, такие. Он так и не удосужился заговорить с ними.

Ему хотелось, чтобы время текло быстрее. У него был забронирован билет на завтрашний рейс. Эмили и дети находились в Вашингтоне, где проживали как ее родители, так и Билла. Семья запланировала для него вечеринку в канун Нового года. Он с нетерпением ожидал встречи с ними.

Ему следовало покинуть Иран еще несколько недель назад, когда началось метание зажигательных бомб. Одной из тех, чей дом подвергся такой атаке, оказалась молодая женщина, с которой он когда-то учился в средней школе в Вашингтоне. Она была замужем за дипломатом в посольстве США. Билл разговаривал с супругами об этом инциденте. К счастью, никто не пострадал, но страха натерпелись предостаточно. Мне следовало бы обратить внимание на это и убраться еще тогда, подумал он.

Наконец Абулхасан открыл дверь и позвал:

– Билл! Прошу вас зайти.

Билл бросил взгляд на часы. Было пять вечера. Он вошел в кабинет.

– Холодно, – произнес он, садясь на стул.

– На этом стуле достаточно тепло, – отозвался Пол с вымученной улыбкой. Похоже, он чувствовал себя не в своей тарелке.

Перед тем как приступить к допросу Билла, Дадгар выпил стакан чаю и съел сэндвич. Наблюдая за ним, Билл подумал: этот парень пытается загнать нас в ловушку, так чтобы ему не пришлось давать нам разрешение на отъезд из страны.

Собеседование началось. Билл назвал свое полное имя, дату и место рождения, законченные им учебные заведения, подтверждающие его аттестации, а также стаж работы. Когда Дадгар задавал вопросы и записывал ответы, лицо его было совершенно безучастным: он смахивал на робота.

Билл начал осознавать, почему собеседование с Полом заняло столько времени. Каждый вопрос надлежало перевести с фарси на английский язык, а каждый ответ с английского на фарси. Перевод выполняла госпожа Нурбаш, Абулхасан вклинивался с разъяснениями и поправками.

Дадгар задал ему вопрос о выполнении «ЭДС» министерского контракта. Билл ответил пространно и со всеми подробностями, хотя предмет был как сложным, так и в высшей степени техническим, и Гейлорд был твердо уверен, что госпожа Нурбаш не могла на самом деле понять то, о чем он говорил. Во всяком случае, нельзя было надеяться на то, что кто-то способен постичь сложности всего проекта, задав несколько вопросов общего характера. Что это еще за глупость, размышлял он. Откуда у Дадгара желание просиживать целый день в комнате с леденящим холодом и задавать глупые вопросы? Билл пришел к выводу, что это являет собой какую-то часть персидского ритуала. Дадгару требовалось раздуть объем своих записей, показать, что он рассмотрел любую вероятность, и защитить себя заранее от возможной критики за то, что отпустил их. В худшем случае он может задержать их в Иране еще на некоторое время. В любом случае это был просто вопрос времени.

Как Дадгар, так и госпожа Нурбаш, похоже, были настроены враждебно. Собеседование стало все больше напоминать перекрестный допрос в зале суда. Дадгар заявил, что отчеты «ЭДС» по продвижению работы в министерство были фальшивыми. Американская корпорация якобы использовала их, чтобы заставить министерство платить за работу, которая не была выполнена. Билл указал, что чиновники министерства, обладающие достаточной компетенцией понять эти отчеты, никогда не высказывали предположения, что они были неточными. Если «ЭДС» не выполняла свою задачу, в чем тогда заключались жалобы? Дадгар мог проверить документацию министерства.

Дадгар задал вопрос о докторе Товлиати, и, когда Билл объяснил роль Товлиати, госпожа Нурбаш – заговорив еще до того, как Дадгар обеспечил ее материалом для перевода, – ответила, что объяснение Билла было неверным.

Было задано несколько разных вопросов, причем один совершенно ставящий в тупик: были ли у «ЭДС» какие-то служащие-греки? Билл ответил отрицательно, дивясь, что общего это имеет со всем делом. Дадгар, похоже, потерял терпение. Возможно, он надеялся, что ответы Билла будут противоречить показаниям Пола, и теперь, разочарованный, просматривал свои заметки. Его опрос стал безразличным и поспешным; после ответов Билла Дадгар не задавал дальнейших вопросов и не ставил других требований для разъяснения; через час чиновник закончил беседу.

Госпожа Нурбаш промолвила:

– Прошу подписаться под каждым из вопросов и ответов в тетради господина Дадгара.

– Но они на фарси – мы не можем прочитать там ни слова! – запротестовал Билл. Это уловка, подумал он; мы подпишем признание в убийстве или шпионаже или в другом преступлении, изобретенном Дадгаром.

Абулхасан заявил:

– Я просмотрю записи и проверю их.

Пол и Билл ждали, пока Абулхасан читал тетрадь. Проверка выглядела чрезвычайно беглой. Он вновь положил тетрадь на стол.

– Я советую вам подписать.

Билл был уверен, что ему не следует делать этого, но у него не оставалось иного выбора. Если ему хотелось уехать на родину, он будет вынужден подписать.

Билл взглянул на Пола. Тот пожал плечами:

– Полагаю, нам лучше сделать это.

Они по очереди поработали над тетрадью, ставя свои фамилии подле непонятных закорючек фарси.

Когда они закончили, атмосфера в комнате была напряженной. Теперь, подумал Билл, он должен будет сказать нам, что мы можем уехать на родину.

Дадгар несколько минут разговаривал с Абулхасаном на фарси, складывая свои бумаги в аккуратную стопку. Затем он покинул помещение. Абулхасан повернулся к Полу и Биллу, лицо его было суровым.

– Вы арестованы, – заявил он.

У Билла сердце ушло в пятки. Никакого самолета, никакого Вашингтона, никакой Эмили, никакой новогодней вечеринки…

– Залог установлен в девяносто миллионов туманов, шестьдесят за Пола и тридцать за Билла.

– Боже праведный! – воскликнул Пол. – Девяносто миллионов туманов – это…

Абулхасан прикинул сумму на клочке бумаги.

– Немногим меньше тринадцати миллионов долларов.

– Вы шутите! – вскричал Билл. – Тринадцать миллионов? Залог за убийцу составлял двадцать тысяч.

Абулхасан сказал:

– Он спрашивает, готовы ли вы внести этот залог.

Пол расхохотался:

– Скажите ему, что я малость поиздержался сейчас, мне придется сходить в банк.

Абулхасан не произнес ни слова.

– Он не может сказать такую вещь серьезно, – выпалил Пол.

– Он говорит это совершенно серьезно, – возразил Абулхасан.

Внезапно Билл взорвался – взбешенный на Дадгара, взбешенный на Лу Гёлца, взбешенный на весь этот чертов мир. Это была ловушка для сосунков, и они в нее попались. В чем дело, они явились сюда по своему свободному волеизъявлению, чтобы прийти на встречу, назначенную посольством США. Они не совершили ничего противоправного, и ни у кого не было ни малейшей улики против них – однако же их отправляют в тюрьму и, что всего хуже, в иранскую тюрьму.

Абулхасан заявил:

– Каждому из вас разрешается сделать по одному телефонному звонку.

Точно как в полицейских сериалах по телевидению – один телефонный звонок, а затем – в «обезьянник».

Пол взял трубку и набрал номер.

– Ллойда Бриггса, пожалуйста. Говорит Пол Чьяппароне… Ллойд? Я сегодня не приду на ужин. Меня отправляют в тюрьму.

У Билла промелькнула мысль: Пол все еще не может до конца поверить в это.

Пол с минуту слушал, затем промолвил:

– Для начала, как насчет того, чтобы позвонить Гейдену? – Билл Гейден, чье имя было столь схоже с именем Билла Гейлорда, был президентом «ЭДС Уорлд» и непосредственным начальником Пола. Как только это известие достигнет Далласа, подумал Билл, эти иранские шутники увидят, что произойдет, когда к делу по-настоящему подключится «ЭДС». Пол положил трубку, и Билл воспользовался своей очередью на разговор. Он набрал номер посольства США и попросил связать его с генеральным консулом.

– Гёлц? Говорит Билл Гейлорд. Нас только что арестовали, а залог установлен в тринадцать миллионов долларов.

– Как это произошло?

Билла взбесил спокойный, размеренный голос консула.

– Вы устроили эту встречу и сказали нам, что после нее мы можем уйти!

– Я уверен, что если вы не совершили ничего противоправного…

– Что значит «если»? – завопил Билл.

– Я как можно скорее отправлю кого-нибудь в тюрьму, – попытался успокоить его Гёлц.

Билл повесил трубку.

Вошли два иранца, которые целый день слонялись по коридору. Биллу бросилось в глаза, что они были крупными и могучими, и понял: они должны быть полицейскими в гражданской одежде.

Абулхасан промолвил:

– Дадгар сказал, что нет необходимости надевать на вас наручники.

– Ничего себе! – вырвалось у Пола. – Спасибо.

Биллу внезапно пришли на ум истории, которые он слышал о пытках заключенных в тюрьмах шаха. Он попытался прогнать эти мысли прочь.

Абулхасан поинтересовался:

– Не желаете ли вы передать мне ваши портфели и бумажники?

Они передали ему эти вещи. Пол оставил себе сотню долларов.

– Вы знаете, где находится тюрьма? – спросил Пол у Абулхасана.

– Вы отправляетесь в учреждение предварительного содержания в Министерстве юстиции на улице Хайяма.

– Езжайте в «Бухарест» и сообщите Ллойду Бриггсу все подробности.

– Обязательно.

Один из полицейских в гражданском держал дверь открытой. Билл взглянул на Пола. Пол пожал плечами.

Они вышли из помещения.

Полицейские сопроводили их вниз, в маленький автомобиль.

– Думаю, что нам придется пробыть в тюрьме с пару часов, – рассудил Пол. – Именно столько потребуется посольству и «ЭДС», чтобы отправить туда людей для внесения за нас залога.

– Возможно, они уже там, – не менее оптимистично предположил Билл.

Более крупный из двух полицейских сел за руль. Его коллега пристроился подле него на переднем сиденье. Они на высокой скорости выехали из двора и свернули на авеню Эйзенхауэра. Внезапно автомобиль нырнул в узкую улочку с односторонним движением, летя во весь опор в недозволенном направлении. Билл вцепился в спинку сиденья впереди себя. Автомобиль двигался зигзагами туда-сюда, заставляя увертываться другие машины и автобусы, следующие в противоположном направлении, их водители отчаянно сигналили и грозили им кулаками.

Машина взяла курс на юг с легким отклонением на восток. Билл думал об их прибытии в тюрьму. Поспеют ли туда люди из «ЭДС» или посольства, чтобы договориться о снижении залога, дабы они смогли отправиться домой вместо тюремной камеры? Несомненно, посольство будет выведено из себя тем, как поступил Дадгар. Посол Салливен вмешается, чтобы их немедленно отпустили. В конце концов, было чудовищно несправедливо посадить двух американцев в тюрьму, когда не было совершено никакого преступления, а затем установить залог в тринадцать миллионов долларов. Вся ситуация выглядела смехотворной.

Однако же он сидел сейчас на заднем сиденье этого автомобиля, молча глядя в окно и размышляя, что же произойдет далее.

По мере того как автомобиль несся все дальше на юг, то, что Билл видел в окно, все более пугало его.

В северной части города, где жили и работали американцы, беспорядки и стычки все еще были случайным явлением, но здесь – как только что дошло до Билла – они не прекращались. Черные остовы сожженных автобусов тлели на улицах. Сотни демонстрантов бесновались, вопя и распевая песни, совершая поджоги и строя баррикады. Юные подростки швыряли коктейли Молотова – бутылки с бензином и горящими тряпками в качестве запалов – в автомобили. Похоже, они делали это наобум. Мы можем оказаться следующими, подумал Билл. Он услышал стрельбу, но было темно, и ему не было видно, кто в кого стреляет. Водитель ни разу не снизил головокружительную скорость. Каждая вторая улица была заблокирована толпой, баррикадой или горящим автомобилем; шофер повернул автомобиль, не обращая никакого внимания на все знаки дорожного движения, и понесся через боковые улицы и переулки на задворках на ошеломительной скорости, чтобы обойти все препятствия. Живыми нам туда не добраться, в отчаянии подумал Билл. Он сжал четки в своем кармане.

Казалось, этому не будет конца, затем внезапно маленький автомобиль резко свернул в небольшой двор и остановился. Не произнеся ни слова, дюжий водитель вылез из автомобиля и пошел в здание.

Министерство юстиции было большим строением, занимавшим целый квартал. В темноте – все уличное освещение было отключено – Билл мог различить нечто смахивавшее на шестиэтажное здание. Водитель пробыл внутри минут десять-пятнадцать. Когда он вернулся, то сел за руль и объехал вокруг квартала. Билл решил, что водитель зарегистрировал поступление заключенных на входе.

Позади здания автомобиль заехал на бордюр и остановился на пешеходной дорожке около пары стальных ворот, установленных в длинной высокой кирпичной стене. Где-то в направлении вправо, где стена кончалась, угадывались смутные очертания то ли небольшого парка, то ли сада. Водитель вышел. В одной из створок стальных ворот открылся глазок, и состоялся краткий разговор на фарси. Затем ворота открылись. Шофер подал Полу и Биллу знак выйти из автомобиля.

Они вошли в ворота.

Билл осмотрелся. Они находились в небольшом дворе. Он увидел с десяток или полтора охранников с автоматами, разбросанных по двору. Перед ним располагался круговой подъезд с припаркованными легковыми автомобилями и грузовиками. Слева у кирпичной стены находилось двухэтажное здание. Справа возвышалась еще одна стальная дверь.

Водитель подошел ко второй стальной двери и постучал. Опять состоялся обмен словами на фарси через смотровое окошко. Затем дверь отворилась и Пола с Биллом впустили внутрь.

Они находились в небольшом приемном помещении со столом и несколькими стульями. Билл огляделся. Не было ни адвокатов, ни представителей посольства, ни сотрудников «ЭДС», чтобы вытащить их из тюрьмы. Мы брошены на произвол судьбы, подумал он, и это грозит опасностью.

За столом сидел охранник, вооруженный шариковой ручкой и кипой бланков. Он задал вопрос на фарси. Догадываясь, о чем идет речь, Пол произнес: «Пол Чьяппароне» – и назвал свою фамилию по буквам.

Заполнение бланков заняло около часа. Из тюрьмы вызвали англоговорящего заключенного для содействия в переводе. Пол и Билл назвали свои тегеранские адреса, номера телефонов, даты рождения и перечислили принадлежавшие им вещи. У них забрали все деньги, а каждому выдали по две тысячи риалов, или около тридцати долларов.

Их отвели в соседнюю комнату и приказали снять одежду. Они оба разделись до трусов. Их одежду и тела обыскали. Полю приказали вновь одеться, а вот Биллу – нет. Было чрезвычайно холодно: здесь также отключили отопление. Обнаженный и дрожащий Билл гадал, что случится далее. Явно, они были единственными американцами в этой каталажке. Все, что он когда-либо читал или же слышал о пребывании в тюрьме, было устрашающим. Что сделают охранники с ним и Полом? Что сделают другие заключенные? Определенно, в любую минуту здесь появится кто-то, чтобы добиться их освобождения.

– Могу ли я надеть мое пальто? – спросил он охранника.

Охранник не понял.

– Пальто, – произнес Билл и изобразил, что надевает пальто.

Охранник подал ему пальто.

Немного позже пришел другой охранник и приказал им одеваться.

Их отвели обратно в приемное помещение. Билл еще раз осмотрелся в надежде увидеть адвокатов или друзей; и вновь его постигло разочарование.

Их провели через приемное помещение. Отворилась еще одна дверь. Они спустились на один лестничный пролет в подвал.

Было холодно, полутемно и грязно. Там располагалось несколько камер, все до отказа набитые заключенными, поголовно иранцами. Смрадный запах мочи вынудил Билла закрыть рот и медленно дышать через нос. Охранник открыл дверь в камеру номер девять. Они вошли.

На новичков уставились шестнадцать небритых образин, снедаемых любопытством. Перепуганные Пол и Билл также вытаращились на них.

Дверь камеры с грохотом закрылась за ними.

Глава вторая

I

До этого момента судьба проявляла чрезвычайную благосклонность к Россу Перó.

Утром 28 декабря 1978 года он сидел за завтраком в своем домике в горах в Вейле, штат Колорадо, и повариха Холли потчевала его завтраком.

Приютившийся на склоне горы и полуспрятавшийся в осиновом лесу бревенчатый домик состоял из шести спален, пяти ванных комнат, гостиной длиной в тридцать футов и комнаты для отдыха после катания на лыжах с бассейном джакузи перед камином. Это был всего-навсего домик для отдыха.

Росс Перо обладал огромным состоянием.

Он создал «ЭДС» с тысячью долларов в кармане, а теперь акции компании, более чем половина которых все еще принадлежала лично ему, стоили несколько сотен миллионов долларов. Перо являлся единственным владельцем «Петрюс ойл энд гэс компани», обладавшей запасами на сотни миллионов. В его собственности находилось огромное количество недвижимости в Далласе. Было трудно высчитать, какими же объемами средств он располагал на самом деле, – многое зависело просто от того, каким образом будет вестись подсчет, – но определенно, более чем пятьюстами миллионами долларов, а возможно, не менее чем миллиардом.

В романах сказочно богатые люди изображались как существа жадные, домогающиеся власти, невротичные, ненавидимые и несчастные – всегда несчастные. Перо не читал романов. Он был счастлив.

Перо не думал, что именно деньги сделали его счастливым. Он верил в зарабатывание денег, в бизнес и прибыль, ибо именно это заставляло биться сердце Америки. Ему доставляли истинное наслаждение несколько безделушек, которые можно было купить за деньги: яхта с каютами, быстроходные катера, вертолет, – но он никогда не мечтал купаться в стодолларовых банкнотах. Перо на самом деле мечтал о построении успешного бизнеса, в котором будут заняты тысячи человек; но его величайшая воплотившаяся в жизнь мечта находилась прямо перед его взором. Вокруг сновали облаченные в термобелье, готовившиеся отправиться кататься на лыжах члены его семьи. Здесь присутствовал Росс-младший, двадцати лет от роду, и, если в штате Техас можно было найти более прекрасного юношу, Перо еще предстояло встретиться с ним. Здесь бегали четыре – не ошибитесь, четыре – дочери: Нэнси, Сюзанна, Кэролин и Кэтрин. Все они были здоровыми, элегантными и привлекательными. Перо иногда признавался интервьюировавшим его репортерам, что будет измерять свой успех в жизни тем, какими окажутся его дети. Если наследники вырастут достойными гражданами с глубоким сочувствием к другим людям, он сочтет свою жизнь прожитой не даром. (Репортер обычно говорил: «Черт возьми, я верю вам, но, если я помещу это в статью, читатели подумают, что меня подкупили!» А Перо просто отвечал: «Меня это не заботит. Я скажу вам правду: вы же пишите, что вам заблагорассудится».) А дети пока что оказались такими, как отец этого хотел. Воспитание в условиях огромного богатства ничуть не избаловало их. Это казалось почти чудом.

В поисках билетов на подъемник на гору для детей, шерстяных носков и лосьона от загара суетилась особа, ответственная за это чудо, Марго Перо. Она была красива, мила, умна, утонченна и являла собой идеальную мать. Марго могла бы, если бы захотела, выйти замуж за кого-то типа Джона Кеннеди, Пола Ньюмена, принца Ренье или Рокфеллера. Вместо этого она влюбилась в Росса Перо из Тексаркана, штат Техас, ростом пять футов семь дюймов, с перебитым носом и пустыми карманами, но большими надеждами. Всю свою жизнь Перо верил в свою счастливую звезду. Теперь, в возрасте сорока восьми лет, он мог оглянуться назад и увидеть, что самым счастливым приобретением, которое когда-либо попало в его руки в жизни, оказалась Марго.

Он был счастливым человеком со счастливой семьей, но в это Рождество на них упала тень. Мать Перо умирала. У нее была саркома кости. В канун Рождества престарелая женщина упала у себя в доме. Это было не сильное падение, но, поскольку рак ослабил ее кости, она сломала бедро, и ее пришлось срочно отвезти в больницу Бейлор в центре Далласа.

Сестра Перо, Бетт, провела ту ночь с матерью, затем в день Рождества Перо и Марго вместе с пятью детьми погрузили подарки в автомобиль-универсал и отправились в больницу. Бабушка была в таком хорошем настроении, что они все от души наслаждались этим днем. Однако старушка не пожелала видеть их на следующий день: ей было известно, что они планировали поехать кататься на лыжах, и настаивала на этой поездке, невзирая на свое заболевание. Марго с детьми выехали 26 декабря, но Перо задержался.

Затем последовала схватка характеров, такая, которую Перо вел со своей матерью в детстве. Лулу-Мэй Перо была ростом всего на дюйм-два более пяти футов и хрупкого телосложения, но ничуть не слабее сержанта морской пехоты. Мать заявила сыну, что тот много работает и нуждается в отдыхе. Перо ответил, что не хочет покидать ее. В конце концов, вмешались доктора и заявили ему, что он причиняет ей вред, оставаясь против ее воли. На следующий день Росс присоединился к своей семье в Вейле. Мать победила, как и всегда, когда сын был еще мальчишкой.

Одно из разногласий вспыхнуло по поводу поездки бойскаутов. В Тексаркане произошло наводнение, и скауты планировали разбить на три дня лагерь возле района бедствия и оказывать помощь пострадавшим. Юный Перо был твердо намерен поехать туда, но мать считала, что сын слишком юн и станет обузой для вожатого скаутов. Он приставал и приставал к ней, но мать всего лишь улыбалась и говорила «нет».

В тот раз Росс добился от нее уступки: ему было позволено поехать и помогать ставить палатки в первый день, но вечером он должен был вернуться домой. Компромисс незначительный, но сын был не в состоянии противостоять матери. Ему стоило только представить себе сцену, когда он заявится домой, и подумать о словах, которые выскажет, чтобы признаться, что не послушался ее – и Росс знал, что не сможет поступить таким образом.

Он ни разу не получал шлепка. Он не мог даже припомнить, чтобы на него кричали. Мать управляла им не с помощью страха. Со своими светлыми волосами, голубыми глазами и добрым нравом она связала своего сына – и его сестру Бетт – оковами любви. Мать всего лишь смотрела тебе в глаза и говорила, что следует делать, и ты просто не мог заставить себя причинить ей горе.

Даже в возрасте двадцати трех лет, когда Росс повидал мир и вновь возвратился в родное гнездо, мать имела обыкновение спрашивать: «С кем у тебя свидание сегодня вечером? Куда ты идешь? Когда ты вернешься?» И, когда сын возвращался домой, он всегда должен был поцеловать ее на ночь. Но в нынешнюю пору их столкновения стали немногочисленны и редки, ибо ее принципы настолько укоренились в нем, что стали его собственными. Лулу-Мэй правила своей семьей подобно конституционному монарху, облаченная во внешние атрибуты власти и легитимизируя людей, принимавших решения.

Перо унаследовал нечто большее, нежели ее принципы. Он также обладал ее железной волей. Он так же умел смотреть людям прямо в глаза. Он женился на женщине, напоминавшей ему мать. Блондинка с голубыми глазами, Марго, подобно Лулу-Мэй, обладала добрым нравом. Но Марго не подавляла Перо.

Любая мать обречена умереть, а Лулу-Мэй уже исполнилось восемьдесят два года, но Перо не мог воспринять это стоически. Мать все еще представляла собой значительную часть его жизни. Она больше не отдавала ему приказов, но всегда ободряла его. Мать поддержала его при основании «ЭДС» и была бухгалтером компании в первые годы ее существования, а также директором-основателем. Перо мог обсуждать с ней все проблемы. Он советовался с ней в декабре 1969 года, в самый разгар кампании по доведению до сведения широкой общественности тяжкой участи американских военнопленных в Северном Вьетнаме. Перо планировал лететь в Ханой, и его коллеги по «ЭДС» обратили его внимание на то, что, если он подвергнет свою жизнь опасности, цена акций «ЭДС» может упасть. Росс стоял перед нравственной дилеммой: обладал ли он правом заставлять держателей акций страдать, даже ради такого святого дела? Он задал этот вопрос своей матери. Ее ответ был дан без малейшего колебания: «Пусть они продают свои акции». Пленные умирали, и это было важнее, чем цены на акции «ЭДС».

Это было именно то заключение, к которому Перо пришел самостоятельно. Собственно говоря, ему не требовалось слышать от нее, что делать. Без нее сын останется тем же самым человеком и будет делать те же самые вещи. Он просто будет тосковать по ней, вот и все. Он будет действительно страшно тосковать по ней.

Но Перо не был склонен предаваться размышлениям. Сегодня он был не в состоянии сделать для нее хоть что-нибудь. Два года назад, когда с матерью случился удар, сын в воскресный полдень перевернул вверх дном весь Даллас, чтобы найти лучшего нейрохирурга города и привезти его в больницу. Он реагировал на кризис действием. Но если ничего нельзя было поделать, Перо мог выбросить эту проблему из головы, похоронив дурные новости и перейдя к следующей задаче. Сын не будет теперь портить свой семейный отдых, расхаживая с траурным выражением лица. Он будет участвовать в развлечениях и играх и наслаждаться обществом своей жены и детей.

Его мысли прервал телефонный звонок, и он отправился на кухню, чтобы снять трубку.

– Росс Перо слушает, – промолвил он.

– Росс, это Билл Гейден.

– Привет, Билл. – Гейден принадлежал к числу ветеранов «ЭДС», ибо пришел в компанию в 1967 году. В некоторых отношениях он представлял собой типичного хозяйственника. Гейден был общительным мужчиной, этакий всеобщий друг и приятель. Ему нравились шутка, выпивка, хорошая сигара и партия в покер. Он обладал прямо-таки колдовскими способностями в области финансов, проявляя чрезвычайную ловкость в закупках, слияниях компаний и сделках, на основании чего Перо назначил его президентом «ЭДС Уорлд». Чувство юмора Гейдена было неистребимым – он ухитрялся находить что-то потешное даже в самых серьезных ситуациях, – но теперь голос его звучал мрачно.

– Росс, у нас проблема.

В «ЭДС» это выражение было расхожим. У нас проблема. Это означало дурные известия.

Гейден продолжил:

– Это насчет Пола и Билла.

Перо моментально понял, о чем идет речь. Уже та манера, в которой двум его руководящим работникам в Иране был прегражден путь для выезда из страны, выглядела в высшей степени зловещей, и эта история не выходила у него из головы, даже на фоне отхода его матери в мир иной.

– Но предполагалось, что сегодня им разрешат уехать.

– Их арестовали.

Гнев начался с образования небольшого твердого узелка в нижней части живота Перо.

– Послушай, Билл, меня заверили, что им позволят покинуть Иран, как только это собеседование закончится. Я хочу знать, как это произошло.

– Их просто бросили в тюрьму.

– С какими обвинениями?

– Они не указали обвинения.

– По какому закону их отправили в заключение?

– Они не сообщили.

– Что мы делаем, чтобы вызволить их?

– Росс, они установили залог в девяносто миллионов туманов, это – двенадцать миллионов семьсот пятьдесят тысяч долларов.

– Двенадцать миллионов?

– Точно.

– Как же, черт побери, это случилось?

– Росс, я полчаса разговаривал по телефону с Ллойдом Бриггсом, пытаясь понять это, но дело-то в том, что для Ллойда это тоже непостижимо.

Перо замолчал. Предполагалось, что сотрудники «ЭДС» должны давать ему ответы, а не задавать вопросы. Гейден был не настолько глуп, чтобы позвонить, не осведомившись предварительно обо всем в мельчайших подробностях. Перо не собирался именно сейчас выуживать из него что-то еще. Гейден просто не владел информацией.

– Вызови в офис Тома Люса, – приказал Перо. – Позвони в Госдеп в Вашингтоне. Эта история – вопрос первостепенной важности по сравнению со всем остальным. Я не хочу, чтобы они оставались еще хоть минуту в этой проклятой тюрьме!

* * *

Марго навострила ушки, как только услышала произнесенное слово «проклятая»: для мужа было чрезвычайно необычно употреблять крепкие выражения, в особенности в присутствии детей. Он вернулся из кухни с застывшим лицом. Его глаза голубизной напоминали арктические воды и излучали такой же холод. Ей был знаком этот взгляд. Это был не просто гнев: муж не принадлежал к числу людей, напрасно расходовавших свою энергию на проявление дурного нрава. Этот взгляд излучал несгибаемую целеустремленность. Он означал, что Росс решил сделать нечто и свернет горы, чтобы добиться этого. Марго увидела эту целеустремленность, эту силу, когда впервые встретила его в Военно-морской академии в Аннаполисе… неужели это случилось двадцать пять лет назад? Это было то качество, которое выделяло его из толпы, отличало его от человеческой массы. О, Росс обладал и другими качествами – он был сообразителен, весел, мог приманить птицу слететь к нему с дерева на руки, – но то, что делало его исключительным, была его сила воли. Когда у него появлялся этот взгляд, вы не могли остановить его точно так же, как нельзя остановить железнодорожный состав, катящийся по наклонной с горы.

– Иранцы засадили Пола и Билла в тюрьму, – сообщил он.

Мысли Марго тотчас же переключились на их жен. Она была знакома с обеими уже много лет. Рути Чьяппароне была невысокой безмятежной улыбающейся молодой женщиной с копной светлых волос. Она выглядела легкоранимым существом, пробуждавшим у мужчин желание защитить ее. Рути определенно примет все это близко к сердцу. Эмили Гейлорд была более стойкой, по крайней мере с виду. Худощавая блондинка Эмили излучала жизнерадостность и энергию, она бы наверняка захотела сесть в самолет и отправиться вызволять Билла из тюрьмы. Разница между двумя этими женщинами проявлялась и в их одежде: Рути выбирала мягкие ткани и нежные очертания; Эмили предпочитала шикарный стиль и яркие краски. Эмили было присуще скрывать свои страдания.

– Я возвращаюсь в Даллас, – заявил Росс.

– На улице буран, – предупредила его Марго, глядя на снежные хлопья, вихрями несущиеся по склону горы. Она знала, что тратит слова впустую: ни снег, ни лед не остановят его теперь. Ее мысли уже забегали дальше: Росс не сможет долго усидеть за столом в Далласе, пока двое из его работников томятся в иранской тюрьме. Он не поедет в Даллас, подумала Марго: он поедет в Иран.

– Я возьму машину с полным приводом, – бросил он. – Я еще успею на самолет в Денвере.

Марго подавила свои страхи и широко улыбнулась.

– Езжай осторожно, ладно? – умоляюще попросила она.

* * *

Перо пригнулся за рулем своего «Дженерал моторс сабербан», правя со всей возможной осторожностью. Дорога была покрыта льдом. Снег налипал на нижнюю часть лобового стекла, сужая поле деятельности «дворников». Он пристально уставился на дорогу впереди. Денвер находился на расстоянии 106 миль от Вейла. У него было достаточно времени для размышлений.

Перо все еще кипел от злости.

Причиной было не только то, что Пол и Билл сидели в тюрьме. Они попали в тюрьму потому, что поехали в Иран, а поехали в Иран, потому что туда отправил их Перо.

Иран беспокоил его уже в течение многих месяцев. Однажды, проведя бессонную ночь в думах о событиях в этой стране, он отправился в офис и заявил: «Давайте эвакуировать их. Если мы поступаем неправильно, наши потери составят всего стоимость трехсот или четырехсот авиабилетов. Займитесь этим сегодня же».

Это оказалось одним из тех редких случаев, когда его приказ не был выполнен. Все – и в Далласе, и в Тегеране – мешкали. Не сказать, что он винил их в этом. Если бы Перо проявил твердость, сотрудники были бы эвакуированы в тот же самый день; но он дал слабину, а на следующий день затребовали паспорта этих двоих.

Во всяком случае, он был в большом долгу перед Полом и Биллом. Перо ощущал особый долг привязанности к людям, которые поставили на карту свою карьеру, поступив на работу в «ЭДС», когда та была еще начинающей компанией, боровшейся за свое место на рынке. Много раз он находил подходящего человека, с ним проводил собеседование, заинтересовывал его и предлагал ему место только с тем результатом, что, поговорив со своей семьей, этот кандидат приходил к выводу: «ЭДС» слишком мала, слишком молода, слишком подвержена риску.

Пол и Билл не только пошли на риск – эти ребята буквально бились головой об стену, дабы карта, на которую они поставили, выиграла. Билл спроектировал базовую компьютерную систему для управления программами «Медикеэр» и «Медикэйд», которые, будучи использованными теперь во многих американских штатах, создали основу бизнеса «ЭДС». Он работал с утра до вечера, проводил недели вдали от дома и в те дни вынуждал свою семью перемещаться по всей стране. Пол проявил не меньшую преданность делу: когда в компании работало совсем мало людей, а с деньгами было туго, ему пришлось выполнять работу трех системных инженеров. Перо припомнил первый контракт компании в Нью-Йорке с «Пепсико» и Пола, идущего по Бруклинскому мосту в снегу, чтобы проскользнуть за ряды пикетчиков – завод бастовал – и приняться за работу.

Долг Перо состоял в том, чтобы вызволить Пола и Билла.

Его долгом было заставить правительство Соединенных Штатов обрушить весь вес своего влияния на иранцев.

Однажды Америка попросила у Перо помощи; и он положил три года своей жизни – и кучу денег – на кампанию в пользу военнопленных. Теперь Перо собирался просить Америку о помощи.

Его мысли вернулись к 1969 году, когда война во Вьетнаме была в разгаре. Некоторые из его друзей из Военно-морской академии были убиты или взяты в плен: Билл Лефтвич, необыкновенно душевный, сильный, добрый человек, погиб в бою в возрасте тридцати девяти лет; Билл Лоренс содержался в плену у северных вьетнамцев. Для Перо оказалось тяжело видеть свою страну, величайшую страну в мире, проигрывавшей войну из-за недостатка воли; и даже еще тяжелее видеть протесты миллионов американцев, не без основания полагавших, что война является неправедной и ее не следует выигрывать. Тогда, как-то в 1969 году, он встретил маленького Билли Синглтона, мальчика, не знавшего, есть у него отец или нет. Отец Билли пропал во Вьетнаме еще до того, как увидел своего сына: никоим образом нельзя было узнать, находился он в плену или погиб. Это была душераздирающая история.

Душевное волнение не ввергало Перо в скорбное уныние, но становилось призывом трубы к действию.

Он узнал, что отец Билли представлял собой далеко не единственный случай. Существовало множество, возможно, сотни жен и детей, которые не знали, убиты или просто взяты в плен их мужья и отцы. Вьетнамцы, утверждая, что они не связаны положениями Женевской конвенции, поскольку Соединенные Штаты никогда не объявляли войну, отказывались называть имена своих пленных.

Что еще хуже, многие пленные умирали от жестокости и пренебрежения. Президент Никсон планировал «вьетнамизировать» войну и выйти из нее через три года, но к тому времени, по сообщениям ЦРУ, половина пленных была обречена умереть. Даже если отец Билли Синглтона был жив, он может не дождаться возвращения домой.

Перо захотелось сделать хоть что-то.

«ЭДС» имела хорошие связи с Белым домом президента Никсона. Перо поехал в Вашингтон и поговорил с главным советником по зарубежной политике Генри Киссинджером. И у Киссинджера возник некий план.

Вьетнамцы утверждали, во всяком случае, с пропагандистскими целями, что они не были в ссоре с американским народом – только с правительством США. Более того, они изображали себя перед миром в образе маленького паренька в споре Давида с Голиафом. Похоже, они ценили свой облик в глазах общества. Представлялось возможным, думал Киссинджер, заставить их улучшить отношение к пленным и назвать их имена посредством международной кампании по опубликованию страданий пленных и их семей.

Эта кампания должна была быть профинансирована из частных источников и выглядеть совершенно не связанной с правительством, хотя на самом деле за ней осуществлялся пристальный надзор команды из персонала Белого дома и Госдепа.

Перо принял этот вызов. Перо мог устоять против всего, кроме вызова. Его учительница в одиннадцатом классе, некая миссис Дак, осознала это. «Как стыдно, – заявила миссис Дак, – что ты не такой хваткий, как твои друзья». Юный Перо настаивал, что он был таким же хватким, как и его друзья. «Хорошо, почему тогда у них отметки лучше твоих?» «Просто потому, что их интересует школа, а меня – нет, – объяснил Перо». «Любой может говорить мне, что они что-то могут, – сказала миссис Дак. – Но посмотри-ка, твои друзья могут добиться этого, а ты – нет». И это задело его за живое. Перо сказал ей, что все последующие шесть недель он будет круглым отличником. Он сделался круглым отличником не только на шесть недель, но и на остальное время своего пребывания в средней школе. Проницательная миссис Дак обнаружила единственный способ манипулировать Перо: бросить ему вызов.

Приняв вызов Киссинджера, Перо отправился на фирму Дж. Уолтера Томпсона, самое большое рекламное агентство в мире, и объяснил им, чего он хочет. Тамошние специалисты предложили подготовить в срок от тридцати до шестидесяти дней план, который через год даст некоторые результаты. Перо отверг эту идею: ему не терпелось начать все сегодня и увидеть результаты завтра. Он возвратился в Даллас и создал небольшую команду из числа руководящих сотрудников «ЭДС», которые принялись обзванивать редакции газет и размещать простые, незатейливые объявления, которые они сочиняли сами.

И почта начала поступать грузовиками. Для американцев, настроенных на ведение боевых действий, обращение с военнопленными показало, что вьетнамцы действительно были плохими парнями; а для тех, кто выступал против войны, тяжкая участь пленников была еще одной причиной для ухода из Вьетнама. Только наиболее ярые протестующие возмущались войной. В 1970 году ФБР известила Перо, что Вьетконг[4] приказал «Черным пантерам»[5] убить его. (На безумном исходе шестидесятых годов это не особо резало слух.) Перо нанял личных охранников. Вполне ожидаемо, несколькими неделями спустя шайка сорвиголов перелезла через забор, огораживавший семнадцатиакровый участок далласского владения Перо. Их принудили спастись бегством свирепые собаки. Семья Перо, включая его неукротимую мать, и слышать не хотела о том, чтобы он отказался от этой кампании ради их безопасности.

Его крупнейший рекламный трюк был пущен в ход в декабре 1969 года, когда он зафрахтовал два самолета и попытался вылететь в Ханой с рождественскими ужинами для военнопленных. Конечно, ему не разрешили приземлиться, но во время длительного новостного периода ему удалось создать огромную международную осведомленность об этой проблеме. Перо затратил два миллиона долларов, но счел, что услуги рекламного агентства обошлись бы во все шестьдесят. А заказанное им потом агентству Гэллапа исследование общественного мнения показало, что чувства американцев в отношении северовьетнамцев были в преобладающей степени отрицательными.

В течение 1970 года Перо использовал менее эффектные методы. Перед небольшими общинами по всем Соединенным Штатам ставились задачи проводить свои кампании по военнопленным. Они собирали деньги для направления людей в Париж, чтобы выступать там против делегации Северного Вьетнама. Они организовывали телемарафоны и строили копии клеток, в которых содержались некоторые военнопленные. Они посылали столько протестующих писем в Ханой, что почта Северного Вьетнама утонула под ними. Перо совершал агитационные поездки по стране, произнося речи везде, где его приглашали. Он встретился с северовьетнамскими дипломатами в Лаосе, прихватив с собой списки их людей, удерживаемых на юге, почту от них и фильмы об условиях их содержания. Он также привез с собой сотрудника агентства Гэллапа и вместе с ним сделал обзор опроса общественного мнения для северных вьетнамцев.

Кое-что или почти все сработало. Отношение к американским военнопленным улучшилось, до них стали доходить письма и посылки, а Северный Вьетнам начал называть имена. Более важным было то, что пленные узнали об этой кампании – от недавно попавших в плен американских солдат, – и эти новости чрезвычайно взбодрили их моральное состояние.

Восемью годами позже, направляясь в Денвер по снегу, Перо вспоминал другое последствие этой кампании, последствие, которое тогда казалось не более чем слегка раздражающим, но теперь могло стать важным и ценным. Реклама для военнопленных неизбежно значила рекламу для Росса Перо. Он достиг международной известности. Его запомнили в коридорах власти – и особенно в Пентагоне. Тогдашний надзорный комитет включал в себя адмирала Тома Мурера, тогдашнего председателя Объединенного комитета начальников штабов, Александра Хейга, тогда помощника Киссинджера, а ныне главнокомандующего силами НАТО; Уильяма Салливена, тогда заместителя государственного секретаря, а теперь посла США в Иране, и самого Киссинджера.

Эти люди помогут Перо проникнуть в правительство, узнать, что же происходит, и быстро оказать помощь. Он позвонит Ричарду Хелмсу, который в прошлом занимал должности как главы ЦРУ, так и посла США в Тегеране. Он свяжется с Кермитом Рузвельтом, сыном Тедди, который был замешан в государственном перевороте ЦРУ, вернувшем шаха на его трон в 1953 году…

«А вдруг ничто из этого не сработает?» – мелькнуло у него в голове.

В его правилах было продумывать все дальше, чем на один шаг вперед. Что, если администрация Картера не сможет или не захочет оказать помощь?

Тогда, подумал он, я сам вытащу их из тюрьмы.

Как мы будем действовать в таком случае? Мы еще никогда не занимались чем-то подобным. С чего мы начнем? Кто мог бы нам помочь?

Ему пришли в голову имена руководящих работников «ЭДС», Мерва Стоффера и Т. Дж. Маркеса, а также его секретарши Салли Уолсер, которые были ключевыми фигурами в организации кампании по военнопленным. Их хлебом не корми, только дай волю организовывать замысловатые мероприятия по всему полушарию, вися на телефоне, но… вломиться в тюрьму? А кто будет выполнять эту задачу? С 1968 года кадровики «ЭДС» отдавали предпочтение ветеранам вьетнамской войны. Начало этой политике было положено из соображений патриотизма, и она нашла продолжение, когда Перо обнаружил, что из ветеранов зачастую получались первоклассные бизнесмены. Однако мужчины, которые некогда были сухощавыми, подтянутыми, в высшей степени вымуштрованными солдатами, теперь стали обрюзгшими, потерявшими форму руководящими сотрудниками компьютерной компании, чувствовавшими себя более сподручно с телефоном, нежели с винтовкой. И кто составит план и возглавит налет?

Подыскать наилучшую кандидатуру для данной задачи было специальностью Перо. Хотя глава «ЭДС» принадлежал к числу наиболее успешных людей, самостоятельно приобретших состояние в истории американского капитализма, он не являлся ни крупнейшим экспертом по компьютерам в мире, ни блестящим сбытовиком, ни даже лучшим управляющим бизнесом. Перо был в состоянии превосходно проделать лишь одну вещь: подобрать нужного человека, снабдить его ресурсами, дать мотивацию, а затем возложить на него одного выполнение задачи.

Теперь, подъезжая к Денверу, он задавал себе вопрос: кто является лучшим спасателем в мире?

Затем он подумал о «Быке» Саймонсе.

О легенде армии США, полковнике Артуре Д. «Быке» Саймонсе кричали заголовки газет в ноябре 1970 года, когда он с командой десантников совершил налет на тюремный лагерь Сон Тей, расположенный в тридцати трех милях от Ханоя, в попытке спасти американских военнопленных. Налет был дерзкой и хорошо организованной операцией, но разведданные, на основании которых было построено все планирование, оказались ошибочными. Всех военнопленных уже вывезли ранее, и они больше не находились в Сон Тей. Всеобщее мнение сочло налет провалом, что, с точки зрения Перо, было совершенно несправедливо. Его пригласили на встречу с участниками налета на Сон Тей, ибо надлежало поднять их моральный дух заверением, что по меньшей мере один американский гражданин благодарен им за их отвагу. Перо провел сутки в Форт Брэгг в Северной Каролине и познакомился с полковником Саймонсом.

Пристально вглядываясь в лобовое стекло, Перо мог представить себе Саймонса на фоне снежных хлопьев: дюжий мужчина, ростом почти шесть футов, с бычьими плечами. Его седые волосы были по-военному коротко подстрижены, но кустистые брови все еще сохранили черный цвет. С обеих сторон его крупного носа к уголкам рта залегли глубокие складки, сообщавшие его лицу неизменно агрессивное выражение. У него была большая голова, большие уши, сильная челюсть и самые могучие руки, которые когда-либо доводилось видеть Перо. Этот мужчина выглядел так, как будто был высечен из цельной гранитной глыбы.

Проведя с ним целый день, Перо пришел к выводу: в мире фальшивок он является единственной подлинной вещью. В тот день и в последующие годы Перо многое узнал о Саймонсе. Наибольшее впечатление произвело на него отношение людей Саймонса к своему командиру. Этот человек напоминал Перо Винса Ломбарди, легендарного тренера «Грин Бей Пэкерс»: он внушал своим людям чувства, колеблющиеся в диапазоне от страха через уважение и восторг до любви. Полковник был импозантной фигурой и агрессивным командиром – он безбожно сыпал ругательствами и говорил солдату: «Делай, что я говорю, или я снесу твою чертову башку!» – но это само по себе не могло объяснить его полное владение сердцами скептически настроенных, закаленных в битвах десантников. За грубой внешностью скрывалась огромная внутренняя сила.

Любимым занятием тех, кто служил под его командованием, было усесться и рассказывать истории о Саймонсе. Хотя он обладал бычьей внешностью, его кличка произошла не от этого, но, по легенде, от игры, которой развлекались рейнджеры под названием «Бычий загон». Выкапывали канаву глубиной шесть футов и туда спускался один человек. Целью игры было узнать, сколько человек смогут вышвырнуть первого из канавы. Саймонс считал игру дурацкой, но его как-то уломали сыграть в нее. Чтобы вытащить его, потребовалось пятнадцать человек, и несколько из них провели ночь в госпитале со сломанными пальцами, носами и тяжелыми ранами от укусов. После этого его и прозвали «Бык».

Перо позднее узнал, что многое в этой истории было преувеличено. Саймонс играл в нее несколько раз; обычно требовалось четыре человека, чтобы вытащить его, и ни у одного не было сломанных пальцев. Саймонс просто был тем типом человека, о котором слагают легенды. Он заслужил преданность своих людей не проявлением бравады, но своим мастерством военного командира. Полковник был дотошен и бесконечно терпелив при планировании; осторожен (одним из его ходовых выражений было: «Это риск, на который нет нужды идти») и гордился тем, что приводил всех своих людей с задания живыми.

Во вьетнамской войне Саймонс провел операцию «Белая звезда». Он отправился в Лаос со 107 бойцами и организовал двенадцать батальонов из соплеменников Мао, чтобы бороться с вьетнамцами. Один из батальонов переметнулся на вражескую сторону, захватив в качестве пленников нескольких «зеленых беретов» Саймонса. Саймонс поднялся на вертолете и приземлился на огороженной территории, где расположился изменнический батальон. Увидев Саймонса, лаосский полковник вышел вперед, стал по стойке «смирно» и отдал честь. Саймонс приказал ему немедленно выдать пленных, в противном случае он вызовет авиацию, которая совершит воздушный налет и сокрушит весь батальон. Полковник выдал пленных. Саймонс вернулся из Лаоса через три года со всеми своими 107 бойцами. Перо никогда не проверял истинность этой легенды – она нравилась ему такой, как ее рассказывали.

Во второй раз он встретился с Саймонсом после войны. Перо арендовал отель в Сан-Франциско и устроил на уик-энд вечеринку для возвратившихся военнопленных со встречей с участниками налета на Сон Тей. Это обошлось Перо в четверть миллиона долларов, но вечеринка вышла на славу. Приехали Нэнси Рейган, Клинт Иствуд и Джон Уэйн. Перо никогда не забыть встречу между Джоном Уэйном и «Быком» Саймонсом. Уэйн со слезами на глазах пожал руку Саймонса и прочувствованно произнес: «Вы – на самом деле истинно тот человек, которого я играю в фильмах».

Перед торжественным проездом по улицам Перо попросил Саймонса поговорить с его парнями и предостеречь их от реагирования на демонстрантов.

– Сан-Франциско изрядно переусердствовал по части антивоенных демонстраций, – объяснил Перо. – Вы ведь выбирали ваших парней не за красивые глаза. Если один из них поддастся раздражению, он может просто свернуть шею какому-нибудь бедолаге и потом пожалеть об этом.

Саймонс обдал Перо долгим взглядом. Это было в первый раз, когда Перо испытал на себе взгляд Саймонса. Возникало такое чувство, как будто вы представляете собой величайшего дурака в истории. Он заставлял вас пожалеть о произнесенных словах. У вас появлялось желание, чтобы земля разверзлась под вашими ногами и поглотила вас.

– Я уже потолковал с ними, – заверил его Саймонс. – Проблем не будет.

В тот уик-энд и позднее Перо лучше узнал Саймонса и увидел другие стороны его личности. Саймонс мог быть чрезвычайно обаятельным, когда хотел этого. Он очаровал жену Перо Марго, а дети сочли его просто чудесным. С мужчинами он разговаривал на языке солдата, не гнушаясь безбожно сквернословить, но оказывался на удивление красноречив, выступая на банкете или пресс-конференции. В колледже он специализировался на журналистике. Некоторые его вкусы были просты – он ящиками читал вестерны и наслаждался тем, что его сыновья называли «музыкой супермаркетов», – но также он много читал и серьезной литературы и живо интересовался самыми различными вещами. Он мог разговаривать об антиквариате и истории с такой же легкостью, как о сражениях и оружии.

Перо и Саймонс, две волевые, властные личности, ладили потому, что не посягали на сферу деятельности друг друга. Они не стали близкими друзьями. Перо никогда не называл Саймонса по имени – Арт (хотя именно так поступала Марго). Подобно большинству людей, Перо никогда не знал, о чем думает Саймонс, пока тот не соблаговолит сказать ему об этом. Перо вспоминал их первую встречу в Форт Брэгге. Перед тем как подняться для произнесения речи, Перо спросил жену Саймонса Люсиль:

– Каков же на самом деле полковник Саймонс?

И она ответила:

– О, он просто большой игрушечный медвежонок.

Перо повторил это в своей речи. Участники налета просто повалились от смеха. Саймонс даже не улыбнулся.

Перо не знал, возьмется ли этот непроницаемый мужчина за освобождение двух сотрудников «ЭДС» из персидской тюрьмы. Был ли Саймонс благодарен за вечеринку в Сан-Франциско? Возможно. После этой вечеринки Перо профинансировал поездку Саймонса в Лаос на поиски пропавших без вести американских солдат, не возвратившихся вместе с военнопленными. Вернувшись из Лаоса, Саймонс заметил группе руководящих сотрудников «ЭДС»:

– Перо трудно отказать в чем-либо.

Въезжая в аэропорт Денвера, Перо задавался вопросом, все так же трудно по прошествии шести лет будет Саймонсу отказать ему?

Но такая возможность находилась далеко в конце длинного перечня. Перо предстояло вначале попробовать все другие варианты.

Он проследовал в терминал, купил билет на ближайший рейс в Даллас и нашел телефон. Перо позвонил в «ЭДС» и переговорил с Т. Дж. Маркесом, одним из его самых старых руководящих сотрудников, который был более известен как Т. Дж., нежели Том, поскольку в «ЭДС» работало множество Томов.

– Я хочу, чтобы ты нашел мой паспорт и получил для меня визу в Иран.

Т. Дж. ответил:

– Росс, я думаю, что это – прескверный замысел.

Если дать свободу Т. Дж., он был способен рассуждать до ночи.

– Я не собираюсь спорить с тобой, – оборвал его Перо. – Я уговорил Пола и Билла поехать туда и собираюсь вызволить их.

Он повесил трубку и отправился к выходу на рейс. С какой стороны ни глянь, Рождество оказалось паршивым.

* * *

Т. Дж. был несколько уязвлен. Как старый друг Перо, а также вице-президент «ЭДС», он не привык к тому, чтобы с ним разговаривали как с мальчиком на побегушках. Это была неизменная скверная черта Перо: когда тот разворачивал бурную деятельность, он наступал людям на ноги и даже не обращал внимания на то, что причинил им боль. Росс был замечательным человеком, но ни в коем случае не святым.

II

У Рути Чьяппароне Рождество также выдалось скверным.

Она проживала у своих родителей в доме, построенном восемьдесят пять лет назад, в юго-восточной части Чикаго. В эвакуационной спешке в Иране она забыла большую часть рождественских подарков, приготовленных для дочерей – одиннадцатилетней Карин и пятилетней Энн-Мэри, – но вскоре после прибытия в Чикаго отправилась за покупками со своим братом Биллом и приобрела другие. Ее семья приложила все усилия к тому, чтобы сделать рождественский праздник веселым. Приехали ее сестра и три брата, Карен и Энн-Мэри получили еще много игрушек, но все спрашивали о Поле.

Рути нуждалась в Поле. Слабая, зависимая женщина, пятью годами моложе своего мужа – ей исполнилось тридцать четыре года, – она любила его отчасти потому, что могла спрятаться за его широкие плечи и почувствовать себя в безопасности. За ней всегда присматривали. Будучи ребенком, даже когда ее мать отсутствовала дома, уйдя на работу, – обеспечивая прибавку к заработку отца Рути, водителя грузовика, – Рути находилась под присмотром двух старших братьев и сестры.

Когда она впервые повстречалась с Полом, тот не обратил на нее никакого внимания.

Она была секретаршей полковника; Пол трудился над обработкой данных для армии в том же самом здании. Рути обычно спускалась вниз в кафетерий за кофе для полковника, некоторые из ее подруг были знакомы с молодыми офицерами, она подсаживалась поговорить с ними, а Пол был там и не обращал на нее никакого внимания. Так что девушка некоторое время игнорировала его, а потом он внезапно пригласил ее на свидание. Молодые люди встречались полтора года, а затем поженились.

Рути не хотела ехать в Иран. В отличие от многих жен сотрудников «ЭДС», находивших перспективу переезда в новую страну восхитительной, она была чрезвычайно обеспокоена. Рути никогда не выезжала за пределы Соединенных Штатов – Гавайи были самой крайней точкой ее путешествия, – а Ближний Восток казался таинственным и пугающим местом. Пол повез ее в Иран на неделю в июне 1977 года в надежде, что ей там понравится, но ее сомнения не рассеялись. В конце концов она согласилась ехать, но только потому, что эта работа была так важна для мужа.

Однако, в конце концов, ей понравилось в Тегеране. Иранцы хорошо относились к ней, американская община там была сплоченной и компанейской, а безмятежное состояние души Рути обеспечивало ей возможность спокойно справляться с повседневными неудобствами, присущими жизни в первобытной стране, такими как отсутствие супермаркетов и сложности отремонтировать стиральную машину менее чем за шесть недель.

Отъезд получился странным. Аэропорт был набит до отказа, там скопилось невероятное количество народа. Рути узнала многих американцев, но большинство пассажиров принадлежало к числу спасавшихся бегством иранцев. Ей подумалось: «Я не хочу уезжать таким образом – почему вы выталкиваете нас? Что вы делаете?» Она покидала Тегеран вместе с женой Билла Гейлорда Эмили. Они летели через Копенгаген, где провели ночь в гостинице с незакрывающимися окнами: детей пришлось уложить спать в одежде. Когда женщины вернулись в Штаты, Росс Перо навестил ее и рассказал о проблеме с паспортом, но Рути на самом деле не поняла, что происходит.

Во время угнетающего рождественского дня – было так противоестественно праздновать Рождество с детьми без их папочки – из Тегерана позвонил Пол.

– У меня есть для тебя подарок, – известил он жену.

– Твой авиабилет? – с надеждой вырвалось у нее.

– Нет. Я купил тебе ковер.

– Очень мило.

Муж сообщил ей, что провел этот день с Пэтом и Мэри Скалли, что чья-то жена приготовила рождественский ужин, и он наблюдал, как чьи-то дети распаковывают свои подарки.

Через два дня она услышала, что у Пола и Билла на следующий день должна состояться встреча с человеком, задерживавшим их в Иране. После этой встречи им разрешат уехать.

Встреча была назначена на сегодня, 28 декабря. К середине дня Рути начала мучать мысль, почему пока что никто не позвонил ей из Далласа. Разница по времени между Тегераном и Чикаго составляла восемь с половиной часов, наверняка встреча уже завершилась. Теперь Пол уже должен паковать свой чемодан для возвращения домой.

Она позвонила в Даллас и поговорила с Джоном Найфилером, сотрудником «ЭДС», который уехал из Тегерана в июне.

– Как прошла встреча? – поинтересовалась она у него.

– Не так уж хорошо, Рути…

– Что ты хочешь сказать тем, что она прошла нехорошо?

– Их арестовали.

– Их арестовали? Ты меня разыгрываешь!

– Рути, с тобой хочет поговорить Билл Гейден.

Рути сжала трубку в руке. Пол арестован? Почему? За что? Кем?

Гейден, президент «ЭДС Уорлд» и начальник Пола, соединился с ней.

– Привет, Рути.

– Билл, в чем дело?

– Мы никак не возьмем в толк, – признался Гейден. – Эту встречу устроило посольство, и предполагалось, что она является чистой проформой, их не обвиняли ни в каком преступлении… Потом, около половины седьмого по тегеранскому времени, Пол позвонил Ллойду Бриггсу и сказал ему, что их отправляют в тюрьму.

– Пол в тюрьме?

– Рути, прошу тебя, не принимай это слишком близко к сердцу. Над этим работает куча наших юристов, мы привлекли к этому делу Госдеп, и Росс уже находится на обратном пути из Колорадо. Мы уверены, что уладим это через пару дней. В самом деле, это всего лишь вопрос нескольких дней.

– Хорошо, – пролепетала Рути. Она была ошеломлена. Это звучало нелепо. Как мог ее муж оказаться в тюрьме? Она попрощалась с Гейденом и повесила трубку.

Что же там происходило?

* * *

В последний раз, когда Эмили Гейлорд видела своего мужа, она запустила в него тарелкой.

Когда она сидела в доме своей сестры Дороти в Вашингтоне, разговаривая с Дороти и ее мужем Тимом о том, как они могут помочь вызволить Билла из тюрьмы, эта летящая тарелка не выходила у нее из головы.

Это произошло в их доме в Тегеране. Как-то вечером в декабре Билл пришел домой и сказал, что Эмили вместе с детьми должны на следующий день вылететь в Штаты.

У Билла и Эмили было четверо детей: пятнадцатилетняя Вики, двенадцатилетняя Джеки, девятилетняя Дженни и шестилетний Крис. Эмили согласилась, что их следует отправить на родину, но ей самой хотелось остаться. Возможно, она будет не в состоянии помочь чем-либо Биллу, но, по крайней мере, ему будет с кем перекинуться словечком.

Билл заявил, что об этом не может быть и речи. Она уезжает завтра. Рути Чьяппароне полетит тем же самым рейсом. Все прочие жены и дети сотрудников «ЭДС» будут эвакуированы через день-два.

Они сцепились. Эмили распалялась все больше и больше, пока, в конце концов, не будучи в состоянии выразить свое огорчение, схватила тарелку и запустила ею в мужа.

Женщина была уверена, что мужу вовек не забыть этого: за восемнадцать лет супружества она впервые так вышла из себя. Эмили пребывала в постоянном напряжении подобно натянутой струне, была в высшей степени деятельна, легко возбуждалась, но ее нельзя было назвать неистовой.

Мягкий, ласковый Билл никак не заслужил такого отношения…

Когда Эмили впервые познакомилась с ним, ей было двенадцать лет, ему – четырнадцать, и она возненавидела его. Билл был влюблен в ее ближайшую подругу Куки, поразительно красивую девочку, и без умолку толковал о том, с кем Куки бегает на свидания, не захочется ли Куки пройтись и позволяют ли Куки сделать то или другое… Брату и сестре Эмили Билл решительно нравился. Она не могла избавиться от его общества, ибо их семьи принадлежали к тому же загородному клубу, а ее брат играл с Биллом в гольф. Именно ее брат наконец упросил Билла назначить ей свидание, долгое время спустя после того, как он предал забвению Куки; и после нескольких лет взаимного равнодушия девушка и юноша бешено влюбились друг в друга.

К тому времени Билл учился в колледже по специальности инженер-аэронавтик за 240 миль в Блэксбурге, штат Виргиния, и приезжал домой на каникулы, а иногда на уик-энд. Они не могли переносить столь длительное расстояние, разлучавшее их, а потому, хотя Эмили было всего восемнадцать, молодые люди приняли решение пожениться.

Брак оказался удачным. Они происходили из одной среды богатых вашингтонских католических семей, и характер Билла – чувствительный, спокойный, логический – дополнял нервный живой нрав Эмили. В последующие восемнадцать лет им вместе пришлось пройти через многие испытания. Они потеряли ребенка с повреждением мозга, а Эмили была вынуждена перенести три серьезные хирургические операции. Эти несчастья еще больше их сблизили.

А теперь разразился новый кризис: Билл оказался в тюрьме.

Эмили еще не сообщила об этом своей матери. Брат матери, дядя Эмили Гас, умер в тот же день, и мать уже была ужасно расстроена. Эмили пока не могла разговаривать с ней о Билле. Но она могла излить душу Дороти и Тиму.

Ее свояк, Тим Риэрдон, был федеральным прокурором в департаменте юстиции и располагал очень хорошими связями. Отец Тима служил административным помощником президента Джона Ф. Кеннеди, а Тим работал на Теда Кеннеди. Тим также был лично знаком со спикером палаты представителей, Томасом П. «Типом» О’Нилом и сенатором от штата Мэриленд Чарльзом Матиасом. Ему была известна проблема с паспортами, ибо Эмили поведала ее ему, как только прилетела в Вашингтон из Тегерана, и он обсудил ее с Россом Перо.

– Я могу написать письмо президенту Картеру и попросить Теда Кеннеди лично вручить его, – предложил Тим.

Эмили согласно кивнула головой. Ей было трудно сосредоточиться. Ее мучили догадки, что же сейчас делает Билл.

* * *

Пол и Билл как раз стояли снаружи камеры № 9, замерзшие, окоченевшие и в отчаянии ожидавшие, что же произойдет с ними дальше.

Пол чувствовал себя особенно уязвимым: белый американец в деловом костюме, способный произнести всего несколько слов на фарси, перед лицом толпы заключенных, смахивавших на головорезов и убийц. Он вдруг вспомнил прочитанное, что в тюрьме мужчин часто насилуют, и мрачно размышлял, каким образом он справится с чем-то подобного рода.

Пол взглянул на Билла. Его лицо побледнело от напряжения.

Один из заключенных заговорил с ними на фарси. Пол выдавил из себя:

– Кто-нибудь здесь говорит по-английски?

Из другой камеры на противоположной стороне коридора отозвался голос:

– Я говорю по-английски.

Затем состоялся разговор из выкриков на фарси, и переводчик заорал:

– Какое у вас преступление?

– Мы ничего не совершили, – ответил Пол.

– В чем вас обвиняют?

– Ни в чем. Мы просто обыкновенные американские бизнесмены с женами и детьми и не знаем, почему мы в тюрьме.

Это было переведено. Затем последовала быстрая речь на фарси, далее переводчик сказал:

– Тот, кто разговаривает со мной, является старшим вашей камеры, потому что он находится в ней дольше всех.

– Понятно, – ответил Пол.

– Он укажет вам, где лечь спать.

По мере того как они разговаривали, напряженность несколько снизилась. Пол осмотрелся. Бетонные стены были некогда выкрашены в оранжевый цвет, но теперь они просто были грязными. Большую часть бетонного пола покрывало нечто вроде тонкого ковра или мата. Камера была оборудована трехъярусными койками, самое нижнее спальное место представляло собой не что иное, как тонкий матрас на полу. Комната освещалась единственной тусклой лампочкой и вентилировалась через решетку в стене, которая впускала морозный ночной воздух. Камера была набита до отказа.

Через некоторое время пришел охранник, открыл дверь камеры № 9 и жестом приказал Полу и Биллу выйти.

Вот оно, мелькнуло в голове у Пола, сейчас нас выпустят. Благодарение Богу, мне не придется проводить ночь в этой кошмарной камере.

Они последовали за охранником наверх в небольшую комнату. Он указал рукой на их обувь.

Они поняли, что обязаны снять свои башмаки.

Охранник дал каждому по паре пластиковых домашних тапочек. Пол с горьким разочарованием осознал, что им не предстоит освобождение: они на самом деле будут вынуждены провести ночь в тюрьме. Чьяппароне с гневом подумал о персонале посольства: именно они устроили встречу с Дадгаром, они отсоветовали Полу взять с собой юристов, они заверили, что Дадгар «благоприятно» к ним расположен. Росс Перо сказал бы в таком случае: «Некоторые люди не могут организовать похоронную процессию из двух автомобилей». Это точно относилось к посольству США. Его сотрудники просто проявили некомпетентность. Определенно, подумал Пол, после всех ошибок, которые они совершили, им следует сегодня же приехать сюда и попытаться вызволить нас.

Пол и Билл надели пластиковые тапочки и последовали за охранником вниз. Прочие заключенные уже готовились отойти ко сну, расположившись на койках и завернувшись в тонкие шерстяные одеяла. Старший по камере, используя язык знаков, показал Полю и Биллу, где лечь. Биллу выделили среднюю койку в нарах, тогда как Пола разместили под ним, всего лишь с тонким матрасом между его телом и полом.

Они улеглись. Освещение не отключили, но оно было настолько тусклым, что это вряд ли имело какое-то значение. Через некоторое время Пол уже не замечал вони, но не мог привыкнуть к холоду. На бетонном полу, при открытом вентиляционном отверстии и без отопления, ощущение было таким, будто спишь на улице. Что за жуткую жизнь ведут преступники, будучи вынужденными выносить подобные условия, подумал Пол, отрадно, что я не преступник. Одной ночи такого рода более чем достаточно.

III

Росс Перо взял такси из далласского регионального аэропорта Форт Ворт до штаб-квартиры «ЭДС» в здании № 7171 на Форест-лейн. У ворот «ЭДС» он опустил боковое стекло, чтобы охранник увидел его лицо, затем вновь откинулся на спинку заднего сиденья, пока машина катилась с четверть мили через парк. Этот участок некогда принадлежал загородному клубу, и именно это место служило полем для игры в гольф. Впереди возвышалась штаб-квартира «ЭДС», восьмиэтажное офисное здание, а рядом с ним – устойчивый к разрушительным воздействиям торнадо бункер, в котором содержались огромные компьютеры с тысячами миль магнитной пленки.

Перо расплатился с шофером, вошел в офисное здание и поднялся в лифте на шестой этаж, где проследовал в угловой кабинет Гейдена.

Гейден восседал за своим столом. Этот человек всегда ухитрялся выглядеть неопрятно, невзирая на дресс-код «ЭДС». Он сбросил пиджак. Узел его галстука был ослаблен, воротник застегнутой на все пуговицы рубашки расстегнут, волосы всклокочены, а из уголка рта свисала сигарета. Когда Перо вошел, он встал.

– Росс, как чувствует себя твоя мать?

– Она в хорошем настроении, спасибо.

– Это здорово.

Перо сел.

– Ну, как продвинулись наши дела по Полу и Биллу?

Гейден снял телефонную трубку, промолвив:

– Дай-ка вызову сюда Т. Дж. – Он набрал номер Т. Дж. Маркеса и произнес: – Росс здесь… Да. В моем кабинете. – Он положил трубку и продолжил: – Он немедленно придет. Ух… Я позвонил в Госдеп. Начальника иранского отдела зовут Генри Пречт. Сначала он не соизволил ответить на мой звонок. В конце концов я предупредил его секретаря: «Если в течение двадцати минут он не позвонит мне, я позвоню в «Си-би-эс», «Эй-би-си» и «Эн-би-си», а еще через час Росс Перо даст пресс-конференцию, на которой заявит, что с двумя американцами в Иране приключилось несчастье и наша страна не желает помогать им». Пречт позвонил через пять минут.

– Что он сказал?

– Росс, основное отношение здесь таково, что, раз Пол и Билл угодили в тюрьму, они, должно быть, совершили нечто противоправное.

– Но что они-то собираются делать?

– Связаться с посольством, изучить этот вопрос, бла-бла-бла.

– Ну, тогда мы подсунем под хвост Пречту шутиху, – со злостью выпалил Перо. – Вот, это сделает Том Люс. – Люс, агрессивный молодой адвокат, был основателем далласской юридической фирмы «Хьюгс энд Хилл», которая занималась большей частью юридических проблем «ЭДС». Перо вот уже несколько лет пользовался его услугами в качестве советника «ЭДС». Он делал это в основном потому, что чувствовал сродство с молодым человеком, который, подобно ему самому, покинул крупную компанию, чтобы начать собственное дело и из кожи вон лез, дабы оплачивать собственные счета. Фирма «Хьюгс энд Хилл», как и «ЭДС», очень быстро выросла. Перо никогда не пожалел о том, что нанял Люса.

Гейден сообщил ему:

– Люс сейчас где-то здесь в здании.

– Как насчет Тома Уолтера?

– Он тоже здесь.

Уолтер, рослый уроженец Алабамы, с приторным как патока голосом, был главным финансовым директором «ЭДС» и, возможно, чисто с точки зрения мозгов самым умным в корпорации. Перо отчеканил:

– Я хочу, чтобы Уолтер засел за работу над залогом. Я не желаю платить его, но придется, если мы будем вынуждены это сделать. Уолтер должен обдумать, каким образом нам следует действовать по оплате. Можешь держать пари, что они не возьмут «Америкэн экспресс».

– Ясное дело, – отозвался Гейден.

Голос из-за спины Перо произнес:

– Привет, Росс!

Перо оглянулся и увидел Т. Дж. Маркеса. Т. Дж. был высоким стройным мужчиной с приятной внешностью испанца: кожа оливкового оттенка, короткие вьющиеся черные волосы и широкая улыбка, обнажавшая множество белых зубов. Будучи самым первым работником, который поступил к Перо по найму, он являл собой живое свидетельство того, что Перо обладал сверхъестественным чутьем подбора хороших кадров. Теперь Т. Дж. вырос до вице-президента «ЭДС», а его личная доля в акциях компании оценивалась в миллионы долларов.

– Господь добр к нам, – имел обыкновение изрекать Т. Дж.

Перо знал, что родители Т. Дж. натуральным образом пускались во все тяжкие, чтобы послать его в колледж. Их жертвы были вознаграждены сторицей. Одной из лучших сторон в стремительном успехе «ЭДС» для Перо было делить триумф с людьми вроде Т. Дж.

Т. Дж. сел и тотчас же затараторил:

– Я позвонил Клоду.

Перо кивнул. Клод Чэппелиэр был адвокатом, работавшим в компании.

– Клод в приятельских отношениях с Мэтью Нимицем, советником государственного секретаря Вэнса. Я подумал, что Клод сможет уломать Нимица поговорить с самим Вэнсом. Нимиц перезвонил лично немного позже. Он хочет помочь нам и собирается послать телеграмму от имени Вэнса в посольство США в Тегеране, чтобы они стали на уши. И еще он собирается написать личную докладную Вэнсу о Поле и Билле.

– Хорошо.

– Мы также связались с адмиралом Мурером. Он в курсе по ускорению этого дела, поскольку мы консультировались у него по проблеме паспортов. Мурер собирается поговорить с Ардеширом Захеди. Дело-то в том, что Захеди не только посол Ирана в Вашингтоне, но также и свояк шаха, и теперь он возвратился в Иран – некоторые говорят, что для управления страной. Мурер попросит Захеди поручиться за Пола и Билла. Прямо сейчас мы составляем телеграмму для Захеди, чтобы послать ее в Министерство юстиции.

– Кто составляет ее?

– Том Люс.

– Ясно, – подвел итог Перо. – Мы задействовали госсекретаря, начальника отдела Ирана, посольство и посла Ирана для работы по этому делу. Это неплохо. Теперь давайте поговорим о том, что еще мы можем сделать.

Вклинился Т. Дж.:

– Том Люс и Том Уолтер завтра встречаются в Вашингтоне с адмиралом Мурером. Мурер также предложил нам связаться с Ричардом Хелмсом – он служил послом в Иране после того, как покинул ЦРУ.

– Хелмсу позвоню я, – решил Перо. – И я позвоню Элу Хейгу и Генри Киссинджеру. Я хочу, чтобы вы сосредоточились на вызволении наших людей из Ирана.

Гейден осторожно промолвил:

– Росс, я не уверен, что это необходимо…

– Мне не нужны дискуссии, Билл, – отрезал Перо. – Давайте провернем это дело. Сейчас Ллойд Бриггс должен оставаться там и работать над заданием: поскольку Пол и Билл в тюрьме, шефом будет он. Все должны вернуться на родину.

– Ты не можешь заставить их вернуться, если они не желают, – заметил Гейден.

– Кто хочет остаться?

– Рич Галлахер. Его жена…

– Знаю. О’кей, остаются Бриггс и Галлахер и ни одним человеком больше. – Перо поднялся. – Я начну с этих звонков.

Он поднялся в лифте на восьмой этаж и прошел через приемную своей секретарши. Салли Уолсер сидела за столом. Она проработала с ним многие годы и была привлечена к кампании по военнопленным и организации вечеринки в Сан-Франциско. (Салли вернулась с этого уик-энда в сопровождении участника налета на Сон Тей, и теперь капитан Удо Уолсер был ее мужем.) Перо сказал ей:

– Соедини меня с Генри Киссинджером, Александром Хейгом и Ричардом Хелмсом.

Он прошел в собственный кабинет и сел за стол. Этот кабинет со стенами, обшитыми панелями, дорогим ковром и полками, забитыми антикварными книгами, больше смахивал на викторианскую библиотеку в английском загородном доме. Перо здесь окружали сувениры и любимое искусство. Для дома Марго покупала произведения импрессионистов, но в своем кабинете муж предпочитал американское искусство: оригиналы Нормана Рокуэлла и бронзовые статуэтки из истории Дикого Запада Фредерика Ремингтона. Окно кабинета выходило на склоны бывшей площадки для игры в гольф. Перо не знал, где проводит праздники Генри Киссинджер: у Салли должно было уйти некоторое время на его поиски. У него было время подумать о том, что же сказать ему. Киссинджер не принадлежал к числу его близких друзей. Ему придется призвать на помощь все свое искусство сбытовика, чтобы завладеть вниманием Киссинджера и за короткое время одного телефонного разговора пробудить в нем сочувствие.

Телефон на столе зажужжал, и Салли известила его:

– Вас вызывает Генри Киссинджер.

Перо поднял трубку:

– Росс Перо.

– Я соединяю вас с Генри Киссинджером.

Перо ждал.

Киссинджера как-то назвали самым могущественным человеком в мире. Он был лично знаком с шахом. Но насколько хорошо помнил он Росса Перо? Кампания по освобождению военнопленных была важной, но проекты Киссинджера принадлежали к разряду намного более крупных: мир на Ближнем Востоке, сближение между США и Китаем, окончание войны во Вьетнаме…

– Киссинджер слушает. – Это был знакомый низкий голос, его выговор представлял собой любопытную смесь американских гласных и немецких согласных.

– Доктор Киссинджер, – говорит Росс Перо. – Я – бизнесмен из Далласа, Техас, и…

– Черт возьми, Росс, я знаю, кто вы такой.

Сердце Перо подпрыгнуло. Голос Киссинджера звучал тепло, по-дружески и неофициально. Это было великолепно! Перо начал рассказывать ему о Поле и Билле: как они добровольно отправились посетить Дадгара, как Госдеп бросил их на произвол судьбы. Он заверил Киссинджера, что его сотрудники были невиновны, и подчеркнул, что им не было предъявлено обвинение в каком-либо преступлении, к тому же иранцы не выдвинули против них ни малейшей улики.

– Это – мои люди, я отправил их туда и должен вернуть их, – закончил он.

– Я подумаю, что смогу сделать, – пообещал Киссинджер.

Перо возликовал.

– Безусловно, я оценю это!

– Направьте мне короткую пояснительную записку со всеми подробностями.

– Мы доставим ее вам сегодня.

– Я позвоню вам, Росс.

– Благодарю вас, сэр.

Перо чувствовал себя просто потрясающе. Киссинджер помнил его, проявил дружелюбие и готовность оказать помощь. Он хотел получить пояснительную записку: «ЭДС» может выслать ее сегодня же.

Внезапно Перо поразила одна мысль. Он представления не имел, откуда Киссинджер разговаривал с ним, – это мог быть Лондон, Монте-Карло, Мексика…

– Салли?

– Да, сэр?

– Вы узнали, где находится мистер Киссинджер?

– Да, сэр.

* * *

Киссинджер находился в Нью-Йорке, в своей квартире, расположенной на двух этажах, в эксклюзивном жилом комплексе «Ривер-хаус» на Восточной 52-й улице. Из окна он мог любоваться Ист-Ривер.

Он отчетливо помнил Росса Перо. Перо был необработанным алмазом. Он помогал в делах, к которым благосклонно относился Киссинджер, – обычно связанным с военнопленными. Во вьетнамской войне кампания Перо была отважной, хотя временами он даже раздражал Киссинджера своей энергией, выходящей за пределы возможного. Теперь какие-то из сотрудников Перо сами стали пленниками.

Киссинджер охотно верил, что эти люди были невиновны. Иран пребывал на грани гражданской войны: правосудие и надлежащий процесс теперь не имели там никакого значения. Его мучил вопрос, в состоянии ли он вообще оказать какое-то содействие. Киссинджеру хотелось помочь, ибо это было благое дело. Он уже больше не состоял в своей должности, но у него остались друзья. Киссинджер решил, что позвонит Ардеширу Захеди, как только из Далласа поступит пояснительная записка.

* * *

После разговора с Киссинджером Перо пребывал в отличном настроении. «Черт возьми, Росс, я знаю кто вы такой». Это стоило дороже денег. Единственным преимуществом быть знаменитым являлось то, что иногда это помогало обстряпывать важные дела.

В кабинете появился Т. Дж.

– Твой паспорт у меня, – сообщил он. – В нем уже стоит иранская виза, но, Росс, я не думаю, что тебе следует туда лететь. Мы все можем работать над этой проблемой, но ты являешься ключевым человеком. Самое последнее, что нам необходимо сейчас, так это потерять связь с тобой – в Тегеране или где-то в самолете – в тот самый момент, когда нам придется принимать критическое решение.

Перо начисто забыл все о поездке в Тегеран. То, что он услышал за последний час, настроило его на мысль, что такой необходимости не возникнет.

– Возможно, ты прав, – изрек он. – У нас столько дел в области переговоров – и только один вариант может сработать. Я не поеду в Тегеран. Пока.

IV

Генри Пречт, вероятно, был самым запуганным человеком в Вашингтоне.

Давно пребывавший на службе чиновник Госдепа со склонностью к искусству и философии и эксцентричным чувством юмора, он проводил американскую политику в Иране более или менее собственными силами большую часть 1978 года, тогда как его начальники – вплоть до президента Картера – сосредоточились на Кэмп-Дэвидском соглашении между Египтом и Израилем.

С начала ноября, когда обстановка в Иране действительно начала накаляться, Пречт работал по семь дней в неделю с восьми утра до девяти вечера. А эти полоумные техасцы, похоже, считали, что ему делать нечего, кроме того, чтобы разговаривать с ними по телефону.

Беда заключалась в том, что кризис в Иране был не единственной борьбой сил, о которой был вынужден беспокоиться Пречт. В Вашингтоне разворачивалась другая битва, между государственным секретарем Сайрусом Вэнсом – шефом Пречта – и Збигневом Бжезинским, советником по национальной безопасности президента.

Вэнс, подобно президенту Картеру, считал, что американская иностранная политика должна отражать американскую нравственность. Американский народ верил в свободу, справедливость, демократию и не желал поддерживать тиранов. Шах Ирана был тираном. «Эмнести интернэшнэл» признала показатели Ирана по правам человека наихудшими в мире, а многие сообщения о систематическом использовании шахом пыток были подтверждены «Международной комиссией юристов». С тех пор, как ЦРУ привело шаха к власти, а США поддержали его, президенту, который так пространно распинался о правах человека, надлежало принять какие-то меры.

В январе 1977 года Картер намекнул, что тиранам могут отказать в американской помощи. Картер действовал нерешительно – позже в том же году он посетил Иран и излился в похвалах шаху, – но Вэнс верил в подход на основе прав человека.

Збигнев Бжезинский же не верил. Советник по национальной безопасности верил в силу. Шах был союзником Соединенных Штатов, и его следовало поддержать. Несомненно, его следует подвигнуть на то, чтобы прекратить пытать людей, но попозже. На его режим шла атака: пока не приспело время либерализовать его.

– А когда оно приспеет? – вопрошали сторонники Вэнса. Шах обладал могуществом в течение большей части своего двадцатипятилетнего царствования, но никогда не проявлял особой склонности к умеренному правлению. На этот вопрос Бжезинский отвечал так:

– Назовите хоть одно-единственное умеренное правление в этом регионе земного шара.

В правительстве Картера были личности, полагавшие, что, если Америка не выступает за свободу и демократию, нет смысла вообще заниматься иностранной политикой. Но это был несколько крайний подход, так что они опирались на прагматический довод: иранский народ был по горло сыт шахом и собирался сбросить его независимо от того, что думает Вашингтон.

– Чушь, – заявил Бжезинский. – Читайте историю. Революции протекают успешно, когда правители делают уступки, и проваливаются, когда власть предержащие сокрушают восставших железным кулаком. Иранская армия числом в четыреста тысяч легко может подавить любое восстание.

Фракция Вэнса, включая Генри Пречта, не была согласна с теорией революций Бжезинского: тираны, которым угрожают, делают уступки, потому что мятежники сильны, а не наоборот, утверждали они. Что более важно, они не верили, что иранская армия состояла из четырехсот тысяч человек. Узнать точные цифры было затруднительно, но солдаты дезертировали со скоростью, колебавшейся вокруг восьми процентов в месяц, и существовали целые подразделения, которые в случае всеобщей гражданской войны наверняка полностью перейдут на сторону революционеров.

Обе вашингтонские фракции получали свою информацию из различных источников. Бжезинский прислушивался к Ардеширу Захеди, зятю шаха и самой могущественной прошахской фигуре в Иране. Вэнс черпал свою информацию у посла Салливена. Телеграммы Салливена не были столь последовательными, как того хотел бы Вашингтон, возможно, потому что положение в Иране было несколько запутанным, но с сентября общая тенденция в его отчетах свидетельствовала о том, что шах обречен.

Бжезинский настаивал, что Салливен рехнулся и ему нельзя доверять. Сторонники Вэнса утверждали, что Бжезинский разделывается с плохими новостями посредством убийства гонца.

Результатом стало то, что Соединенные Штаты не предпринимали никаких действий. Как-то раз Госдеп составил проект телеграммы послу Салливену, приказывая ему настоятельно побудить шаха сформировать коалиционное правительство на широкой гражданской основе: Бжезинский отменил эту телеграмму. В другой раз Бжезинский позвонил шаху и заверил его в поддержке президента Картера; шах запросил подтверждающую телеграмму; Госдеп такую телеграмму не послал. В приступе расстройства обе стороны дали утечку материала в газеты, так что весь мир был в курсе, что политика Вашингтона по Ирану была парализована внутренней борьбой.

Со всем этим происходящим Пречту не хватало на своей шее только своры техасцев, воображавших, что они являются единственными на свете людьми с насущными проблемами.

Помимо этого, думал он, ему известно, почему именно «ЭДС» попала в беду. На вопрос, была ли представлена «ЭДС» в Иране каким-то агентом, ему сказали: «Да – господином Абулфатхом Махви». Это объясняло все. Махви был хорошо известным тегеранским посредником по кличке «пятипроцентный король» за его сделки в сфере военных контрактов. Невзирая на его связи на высоком уровне, шах внес этого дельца в черный список людей, которым запрещалось заниматься бизнесом в Иране. Именно по этой причине «ЭДС» подозревали в коррупции.

Пречт сделает то, что сможет. Он обяжет посольство в Тегеране разобраться с этим делом, и, возможно, посол Салливен будет в состоянии оказать давление на иранцев, дабы они освободили Чьяппароне и Гейлорда. Но не могло быть и речи о том, чтобы Соединенные Штаты отодвинули все прочие иранские проблемы на второй план. Они старались поддержать существующий режим, и данный момент был неподходящим для дальнейшего выведения режима из равновесия угрозой разрыва дипломатических отношений по причине двух бизнесменов, угодивших в тюрьму, в особенности когда в Иране находились еще двенадцать тысяч граждан США и предполагалось, что заботы о них относятся к компетенции Госдепа. Это выглядело прискорбным невезением, но Чьяппароне и Гейлорду придется потерпеть.

* * *

Генри Пречт имел благие намерения. Однако на ранней стадии своего подключения к делу Пола и Билла он, подобно Лу Гёлцу, совершил ошибку, которая первоначально ложным образом окрасила его отношение к этой проблеме и позже заставила его занять оборонительную позицию во всех его делах с «ЭДС». Пречт действовал таким образом, будто расследование, в котором Полу и Биллу предназначалась роль свидетелей, было законным юридическим расследованием по обвинению в коррупции, а не ничем не прикрытым актом шантажа. Гёлц, по этому предположению, решил сотрудничать с генералом Биглари. Пречт, совершив ту же ошибку, отказался считать Пола и Билла похищенными американцами.

Был ли Абулфатх Махви коррумпирован или нет, но факт остается фактом: он не заработал ни гроша на контракте «ЭДС» с Министерством здравоохранения. На самом деле «ЭДС» нажило проблемы в самом начале своей деятельности за отказ поделиться с Махви частью доходов с этой сделки.

Дело обстояло следующим образом. Махви помог «ЭДС» получить ее первый небольшой контракт в Иране на создание системы управления документацией для иранского военно-морского флота. «ЭДС» на основании закона, что она обязана иметь местного партнера, пообещала Махви треть прибыли. Когда контракт был закончен двумя годами позже, «ЭДС» должным образом выплатила Махви четыреста тысяч долларов.

Но, пока велись переговоры с Министерством здравоохранения, Махви внесли в черный список. Тем не менее, когда сделка была готова для подписи, Махви, который в ту пору вновь был исключен из черного списка, потребовал, чтобы контракт был передан совместной компании, принадлежавшей ему и «ЭДС».

«ЭДС» отказалась. Тогда как Махви заработал свою долю прибыли на контракте военно-морского флота, он и пальцем не пошевельнул для заключения сделки с Министерством здравоохранения.

Махви утверждал, что сотрудничество «ЭДС» с ним расчистило путь для прохождения контракта с министерством через двадцать четыре различных правительственных ведомства, которым надлежало утвердить его. Более того, настаивал он, при его содействии была получена благоприятная норма исчисления налогов для «ЭДС», включенная в контракт. «ЭДС» предоставили эту норму потому, что Махви провел отдых с министром финансов в Монте-Карло.

«ЭДС» не обращалась к нему за помощью и не верила, что он оказал ее. Более того, Россу Перо не нравился такой вид «помощи», который осуществляется в Монте-Карло.

Иранский адвокат «ЭДС» пожаловался премьер-министру, и Махви «вызвали на ковер» за вымогательство взятки. Тем не менее его влияние было столь велико, что Министерство здравоохранения не захотело подписывать контракт, пока «ЭДС» не ублаготворит эту особу.

«ЭДС» провела ряд бурных переговоров с Махви. «ЭДС» все еще наотрез отказывалась делиться с ним прибылью. В конце концов был найден компромисс, позволявший сохранить лицо, а именно: создание совместной компании, выступавшей в роли субподрядчика «ЭДС», которая наберет и примет на работу весь иранский персонал корпорации. На самом деле совместная компания никогда не давала дохода, но это выяснилось позже. В то время Махви принял этот компромисс, и контракт с министерством был подписан.

Так что «ЭДС» не платила никаких взяток, и иранскому правительству это было известно; но этого не знали ни Генри Пречт, ни Лу Гёлц. Вследствие этого их отношение к Полу и Биллу было двойственным. Оба посвятили много часов этому делу, но ни один не присвоил ему степень первостепенной важности. Когда деятельный адвокат «ЭДС» Том Люс стал обращаться с ними таким образом, как будто эти чиновники либо работают спустя рукава, либо просто глупы, оба возмутились и заявили, что дело пойдет лучше, если тот от них отвяжется.

Пречт в Вашингтоне и Гёлц в Тегеране были главными из числа рядовых служак, имевших дело с этой проблемой. Их нельзя было назвать бездеятельными. Их нельзя было назвать некомпетентными. Но они оба совершили ошибки, оба стали проявлять некоторую враждебность к «ЭДС», и оба в эти чрезвычайно важные первые дни не смогли помочь Полу и Биллу.

Глава третья

I

Охранник отпер дверь камеры, осмотрелся, указал на Пола и Билла и жестом подозвал их к себе.

Надежды Билла возродились. Вот теперь-то их освободят!

Они встали и последовали за охранником наверх. Было здорово увидеть солнечный свет, проникавший через окна. Они вышли из здания и пересекли двор в направлении небольшого двухэтажного строения около входных ворот. Свежий воздух обладал райским привкусом.

Эта ночь была ужасной. Билл лежал на тонком матрасе, время от времени впадая в дрему, вздрагивая от малейших движений других заключенных, тревожно осматриваясь в тусклом свете лампочки, не гаснувшей всю ночь. Он понял, что настало утро, когда явился охранник со стаканами чая и ломтями хлеба на завтрак. Билл не испытывал голода и читал молитвы, перебирая четки. Теперь, похоже, его молитвы были услышаны.

Внутри двухэтажного строения находилась комната для свиданий, обставленная простыми столами и стульями, там их ожидали два человека. Билл узнал одного из них: это был Али Джордан, иранец, работавший с Лу Гёлцем в посольстве. Он пожал обоим руки и представил своего коллегу, Боба Соренсена.

– Мы привезли вам кое-что, – обрадовал их Джордан. – Электробритву на батарейках – вам придется пользоваться ею вместе – и полукомбинезоны.

Билл посмотрел на Пола. Пол уставился на обоих служащих посольства, как будто ожидал, что они вот-вот взорвутся.

– Вы не собираетесь вызволять нас отсюда? – возмутился Пол.

– Я боюсь, что мы не сможем сделать этого.

– Черт побери, вы же загнали нас сюда!

Билл медленно сел, слишком подавленный, чтобы негодовать.

– Мы чрезвычайно сожалеем о том, что произошло, – пустился в объяснения Джордан. – Для нас это явилось настоящим сюрпризом. Нам сказали, что Дадгар был благосклонно расположен к вам… Посольство готовит чрезвычайно серьезный протест.

– Но что вы делаете, чтобы вызволить нас?

– Вы должны действовать через иранскую юридическую систему. Ваши адвокаты…

– Боже всемогущий, – с отвращением выдохнул Пол.

Джордан попытался подбодрить его:

– Мы попросили их перевести вас в лучшую часть тюрьмы.

– Вот это да! Спасибо.

Соренсен поинтересовался:

– Итак, не хотите ли вы еще что-нибудь?

– Мне ничего не нужно, – отрезал Пол. – Я не планирую застрять здесь надолго.

Билл попросил:

– Я бы хотел получить глазные капли.

– Прослежу, чтобы вам их передали, – пообещал Соренсен.

Джордан протянул:

– Ну, думаю, на сегодня это все… – Он взглянул на охранника.

Билл встал.

Джордан поговорил на фарси с охранником, который жестом указал Полу и Биллу двигаться в направлении двери.

Они проследовали за охранником обратно через двор. Джордан и Соренсен принадлежали к числу служащих посольства низшего ранга. Билл пораскинул мозгами. Почему не явился Гёлц? Похоже, посольство считало их освобождение из тюрьмы делом «ЭДС». Визит Джордана и Соренсена явно был способом известить иранцев, что посольство обеспокоено, но одновременно дать Полу и Биллу почувствовать, что им не стоит ожидать большой помощи от правительства США. Мы представляем собой проблему, которую посольство хочет проигнорировать, сердито подумал Билл.

Внутри главного здания охранник открыл дверь, через которую заключенные до этого не проходили, и они вышли из приемного помещения в коридор. Справа располагались три кабинета. Слева – окна, выходившие во двор. Пол и Билл подошли к другой двери, изготовленной из толстой стали. Охранник отпер ее и впустил заключенных внутрь.

Первое, что увидел Билл, был телевизор.

Оглянувшись по сторонам, он почувствовал себя несколько лучше. Эта часть тюрьмы была более цивилизованной, нежели подвал. Она была относительно светлой и чистой, с серыми стенами и серым ковром. Двери камер были открыты, и заключенные свободно расхаживали повсюду. Через окна лился дневной свет.

Они прошли дальше по холлу с двумя камерами справа и слева, чем-то смахивающими на ванную комнату. После ночи, проведенной в подвале, Билл с нетерпением ожидал возможности привести себя в порядок. Заглянув в последнюю дверь справа, он увидел полки с книгами. Затем охранник повернул налево и повел их по длинному узкому коридору в последнюю камеру.

Там они увидели некую личность, им известную.

Это был Реза Негхабат, замминистра, ответственный за организацию социального страхования в Министерстве здравоохранения. И Пол, и Билл были хорошо знакомы с ним и тесно сотрудничали до своего ареста. Они обменялись крепкими рукопожатиями. Биллу стало легче, когда он увидел знакомое лицо и кого-то, кто говорил по-английски.

Негхабат был удивлен:

– Почему вы находитесь здесь?

Пол пожал плечами:

– Я надеялся, что вы сможете объяснить нам это.

– Но в чем вас обвиняют?

– Ни в чем, – сказал Пол. – Вчера нас допросил господин Дадгар, следователь, ведущий дело вашего бывшего министра, доктора Шейха. Он нас арестовал. Никаких обвинений. Предполагается, что мы представляем собой «важных свидетелей».

Билл осмотрелся по сторонам. На каждой стороне камеры стояли по две пары трехъярусных кроватей, еще одна у окна, всего на восемнадцать мест. Как и в камере в подвале, койки были оснащены тонкими резиновыми матрасами, нижнее место представляло собой всего лишь матрас на полу, покрытием служили серые шерстяные одеяла. Однако, похоже, у некоторых заключенных здесь были также и простыни. Окно напротив двери выходило во двор. Билл мог видеть траву, цветы и деревья, а также припаркованные автомобили, предположительно принадлежавшие охранникам. Видно было и невысокое здание, где они только что разговаривали с Джорданом и Соренсеном.

Негхабат познакомил Пола и Билла с их сокамерниками, которые вроде бы выглядели дружелюбными и намного менее отталкивающими, нежели их товарищи по несчастью в подвале. Было несколько свободных мест – эта камера оказалась не так набита людьми, как подвальная, – и Пол и Билл заняли койки по обеим сторонам двери. Билл попал на средний из трех ярусов, а Пол вновь оказался на полу.

Негхабат ознакомил их со всеми помещениями. Рядом с их камерой находилась кухня со столами и стульями, где заключенные могли сварить кофе или приготовить чай, да и просто посидеть и побеседовать. По какой-то причине ее называли «комната Чатануга». Помимо этого в стене в конце коридора было окошко: там находился ларек. Негхабат объяснил, что в нем иногда можно купить мыло, полотенца и сигареты.

Возвращаясь обратно по длинному коридору, они прошли мимо собственной камеры – № 5 – и еще двух других камер, а потом очутились в холле, который протянулся далеко вправо от них. Комната, в которую Билл заглянул раньше, оказалась гибридом помещения для охранников и библиотеки с книгами как на английском языке, так и на фарси. Рядом с ней были еще две камеры. Напротив этих камер находилась ванная комната с раковинами, душем и туалетом. Туалет был в персидском духе – нечто вроде душевого поддона с отверстием для стока в середине. Билл узнал, что вряд ли примет душ, как мечтал: как правило, горячей воды не было.

Негхабат сказал, что за стальной дверью находилось небольшое помещение, использовавшееся приходящим врачом и стоматологом. Библиотека была постоянно открыта, а телевизор включен на весь вечер, хотя, конечно же, все вещание было на фарси. Дважды в неделю заключенных из этого отделения выводили во двор для прогулки по кругу в течение получаса. Бритье было обязательным: охранники разрешали носить усы, но не бороды.

Во время обхода они повстречали еще двух мужчин, с которыми были знакомы. Одним оказался доктор Товлиати, консультант по обработке данных министерства, о котором Дадгар допытывался у них. Другим – Хуссейн Паша, финансист Негхабата в организации социального обеспечения.

Пол и Билл побрились электробритвой, принесенной Соренсеном и Джорданом. Затем настало послеполуденное время и время для обеда. В стене коридора была устроена ниша, закрытая занавеской. Оттуда заключенные брали циновку из линолеума, которую надлежало расстилать на полу, и дешевую посуду. Подали горячий рис с небольшим количеством баранины, плюс хлеб и йогурт, а в качестве напитков – чай или пепси-колу. Есть предстояло сидя на полу, скрестив ноги. И Пол, и Билл принадлежали к числу гурманов, для них такая пища была скудной. Однако у Билла проснулся аппетит: он отнес это за счет более чистой обстановки.

После обеда заявились другие посетители: их иранские адвокаты. Адвокаты не знали, почему их арестовали, не знали, что произойдет далее, и не знали, что они в состоянии сделать для оказания помощи своим клиентам. Пол и Билл не испытывали к ним никакого доверия, поскольку именно эти адвокаты проинформировали Ллойда Бриггса, что залог не превысит двадцать тысяч долларов. Это посещение не принесло им ни дополнительной информации, ни какого-либо успокоения.

Остаток послеобеденного времени они провели в «комнате Чатануга» в разговорах с Негхабатом, Товлиати и Пашой. Пол в подробностях описал свой допрос у Дадгара. Каждому из иранцев было чрезвычайно интересно узнать, упоминалось ли во время этого дознания его собственное имя. Пол рассказал Товлиати, каким образом было произнесено его имя, в связи с предполагаемым конфликтом интересов. Товлиати поведал, как подобным же образом был допрошен Дадгаром перед своим арестом. Пол вспомнил, что Дадгар спрашивал о меморандуме, написанном Пашой. Это был совершенно заурядный запрос по статистике, и никто не мог понять, почему в этом полагалось видеть нечто особенное.

У Негхабата была своя теория, почему они попали в тюрьму.

– Шах делает из нас козлов отпущения, дабы показать массам, что он действительно принимает крутые меры против коррупции, но он выбрал проект, где коррупцией и не пахнет. Здесь не с чем бороться, но если он выпустит нас, то будет выглядеть слабаком. Если бы он вместо этого обратил внимание на строительный бизнес, там обнаружился бы огромный объем коррупции…

Все это было чрезвычайно неопределенно. Негхабат просто давал рациональное объяснение. Полу и Биллу же требовались точные факты: кто приказал принять крутые меры, почему выбрали Министерство здравоохранения, какой вид коррупции предположительно имел место и где находились информаторы, указавшие пальцем на лиц, находящихся теперь в тюрьме? Негхабат вовсе не старался ускользнуть от ответов – у него их просто не было. Неопределенность его отношения к этому делу была характерна для персов: спросите у иранца, что он ел на завтрак, – и спустя десять секунд он примется разъяснять вам свою жизненную философию.

В шесть часов Пол и Билл возвратились в камеру на ужин. Он оказался неважным – всего-навсего остатки от обеда, превращенные в месиво, которое надлежало намазать на хлеб, и чай.

После ужина они смотрели телевизор. Негхабат переводил новости. Шах попросил лидера оппозиции Шахпура Бахтияра сформировать гражданское правительство вместо генералов, управлявших Ираном с ноября. Негхабат объяснил, что Шахпур был вождем племени бахтияров и всегда отказывался иметь что-либо общее с режимом шаха. Тем не менее, удержится ли правительство Бахтияра, зависело от аятоллы Хомейни.

Шах также опроверг слухи, что он покидает страну.

Билл подумал, что это звучит обнадеживающе. При Бахтияре в качестве премьер-министра шах останется и обеспечит стабильность, но мятежники наконец получат голос в управлении их собственной страной.

В десять часов вечера телевидение прекратило вещание, и заключенные вернулись в свои камеры. Прочие сокамерники занавесили свои койки полотенцами и кусками ткани, чтобы защититься от света: здесь, как и в подвале, лампочка светила ночь напролет. Негхабат сказал, что Пол и Билл могут попросить у своих посетителей принести им простыни и полотенца.

Билл завернулся в тонкое серое одеяло и пытался заснуть. Он уже примирился с тем, что им придется провести здесь какое-то время, так что надо устроиться как можно удобнее. Наша судьба в руках других, подумал заключенный.

II

Их судьба была в руках Росса Перó, и в течение следующей пары дней все его лучезарные надежды пошли прахом.

Вначале новости выглядели обнадеживающими. В пятницу, 29 декабря, позвонил Киссинджер с сообщением, что Ардешир Захеди добьется освобождения Пола и Билла. Сначала, однако, сотрудники посольства США должны провести два совещания: одно – с чиновниками Министерства юстиции, другое – с представителями шахского двора.

В Тегеране заместитель американского посла, посланник-советник Чарльз Наас лично занялся организацией этих совещаний.

В Вашингтоне Генри Пречт в Госдепе также побеседовал с Ардеширом Захеди. Свояк Эмили Гейлорд, Тим Риэрдон, переговорил с сенатором Кеннеди. Адмирал Мурер пустил в ход свои связи с правительством военных в Иране. Единственным источником разочарования в Вашингтоне стал Ричард Хелмс, бывший посол США в Тегеране: он чистосердечно признался, что его старые друзья более не обладают каким-либо влиянием.

«ЭДС» проконсультировалась у трех различных иранских адвокатов. Один из них был американцем, специализировавшимся на представительстве корпораций США в Тегеране. Два другие были иранцами: один обладал хорошими связями в прошахских кругах, другой, напротив, близок к диссидентам. Все трое согласились, что то, как были брошены в тюрьму Пол и Билл, являлось в высшей степени неправомочным и что залог представлял собой астрономическую сумму. Американец Джон Уэстберг заявил, что самый крупный залог, о котором он когда-либо слышал в Иране, составлял сто тысяч долларов. Это подразумевало, что следователь, отправивший Пола и Билла в тюрьму, действовал на шатких основаниях.

В Далласе финансовый директор «ЭДС», уроженец Алабамы с неторопливой манерой речи, работал над тем, каким образом корпорация могла бы – в случае необходимости – обеспечить внесение залога в сумме 12 750 000 долларов. Адвокаты проинформировали его, что залог может иметь одну из трех разновидностей: наличные; аккредитив, оформленный на какой-либо иранский банк; или право залога на имущество в Иране. «ЭДС» не владела имуществом такой стоимости в Тегеране – компьютеры фактически принадлежали министерству, – и, поскольку иранские банки бастовали, а в стране царила смута, – выслать тринадцать миллионов долларов наличными не представлялось возможным. Так что Уолтер занялся оформлением аккредитива. Т. Дж. Маркес, в чьи обязанности входило представлять «ЭДС» инвестиционному сообществу, предостерег Перо, что для компании, чьи акции находятся в свободном обращении на рынке, может оказаться незаконной выплата такого количества денег в виде того, что, собственно говоря, приравнивалось к выкупу. Перó ловко обошел эту проблему: он выплатит эти деньги лично.

Перо был оптимистично настроен на то, что вызволит Пола и Билла из тюрьмы с помощью одного из этих трех способов: юридическое давление, политическое давление или уплата залога. Затем начали поступать скверные новости.

Иранские адвокаты запели другую песенку. Они по очереди сообщали, что дело было «политическое», обладало «высокополитическим содержанием» и представляло собой «щекотливую политическую проблему». Джона Уэстберга, американца, иранские партнеры попросили не браться за это дело, потому что это ввергнет корпорацию в немилость со стороны могущественных людей. Очевидно, следователь Хусейн Дадгар действовал отнюдь не на шатких основаниях.

Адвокат Том Люс и финансовый директор Том Уолтер поехали в Вашингтон и в сопровождении адмирала Мурера посетили Госдеп. Они надеялись сесть за стол с Генри Пречтом и разработать деятельную кампанию по освобождению Пола и Билла. Но Генри Пречт проявил холодность. Чиновник пожал им руку – он не мог поступить иначе, когда их сопровождал бывший председатель Объединенного комитета начальников штабов, – но не снизошел до беседы с ними за одним столом. Ответственное лицо передало их подчиненному. Подчиненный сообщил, что ни одно из усилий Госдепа не увенчалось успехом: ни Ардешир Захеди, ни Чарли Наас не оказались в состоянии добиться освобождения Пола и Билла.

Том Люс, не обладавший терпением Иова, вскипел. Он заявил, что обязанностью Госдепа является защита американцев за границей, а до сих пор все, что сделало государство, так это содействовало заключению Пола и Билла в тюрьму! Вовсе не так, было сказано ему: то, что сделало государство до сих пор, выходило за рамки и превышало возможности его обязанностей. Если американцы совершают преступления за границей, они подпадают под иностранные законы. В обязанности Госдепа не входит вызволение людей из тюрьмы. Но, возразил Люс, Пол и Билл не совершили преступления – их держали заложниками за тринадцать миллионов долларов! Он понял, что попусту тратит свое красноречие. Адвокат и финансовый директор вернулись в Даллас ни с чем.

Вчера поздно ночью Перо позвонил в посольство США в Тегеране и спросил у Чарльза Нааса, почему он все еще не встретился с чиновниками, названными Киссинджером и Захеди. Ответ был прост: эти чиновники сделали себя недоступными для Нааса.

Сегодня Перо вновь позвонил Киссинджеру и сообщил об этом. Киссинджер извинился: он не считал, что есть что-то еще, что ему удалось бы сделать. Однако пообещал позвонить Захеди и сделать еще одну попытку.

Картину довершила еще одна скверная новость. Том Уолтер пытался с помощью иранских адвокатов установить, на каких условиях Пол и Билл могут быть выпущены под залог. Например, должны ли они будут обещать вернуться в Иран для дальнейших допросов, если это потребуется, или же могут быть допрошены за пределами страны? Ни то, ни другое, ответили ему: если их выпустят из тюрьмы, они все равно не смогут покинуть Иран.

Наступил канун Нового года. В течение трех дней Перо жил в своем офисе, спал на полу и питался сэндвичами с сыром. Дома его никто не ждал – Марго и дети все еще находились в Вейле, – а из-за поясной разницы в девять с половиной часов между Техасом и Ираном важные телефонные звонки приходилось делать глубокой ночью. Перо покидал офис только для того, чтобы навестить свою мать, которая после выписки из больницы восстанавливала здоровье в своем доме в Далласе. Даже с ней ему было трудно удержаться от разговоров о Поле и Билле – престарелая женщина с увлечением интересовалась развитием событий.

Этим вечером он почувствовал желание поесть чего-то горячего и решил бросить вызов погоде – в Далласе свирепствовал ледяной дождь – и проехать милю или около того до рыбного ресторана.

Он покинул здание через черный ход и уселся за руль своего автомобиля с кузовом «универсал». У Марго был «Ягуар», но Перо предпочитал затрапезные машины.

Перо задавался вопросом, каким реальным влиянием обладал теперь Киссинджер в Иране или где угодно. Захеди и прочие иранские связи Киссинджера могли быть подобны друзьям Ричарда Хелмса – все уже не у дел, лишенные могущества. Сам шах, похоже, висел на волоске.

С другой стороны, всей этой клике вскоре могли потребоваться друзья в Америке, и они должны были ухватиться за возможность оказать любезность Киссинджеру.

Расправляясь со своим блюдом, Перо ощутил на плече сильную руку, и низкий голос произнес:

– Росс, что ты делаешь тут один накануне Нового года?

Он обернулся и увидел Роджера Стобача, квортербека команды «Далласские ковбои», однокашника по Военно-морской академии и старого друга.

– Привет, Роберт! Присаживайся.

– Я здесь с семьей, – пояснил Стобач. – Из-за ледяного дождя в доме отключилось отопление.

– Ну, зови их сюда.

Стобач махнул рукой своей семье, затем поинтересовался:

– Как поживает Марго?

– Спасибо, прекрасно. Она катается с детьми на лыжах в Вейле. Мне пришлось вернуться – у нас большие проблемы. – Перо принялся рассказывать семье Стобача все о Поле и Билле.

Обратно в офис он возвращался в хорошем настроении. Еще не перевелись на белом свете хорошие люди.

Ему вновь пришел на ум полковник Саймонс. Из всех планов, которые он замыслил для вызволения Пола и Билла, вторжение в тюрьму требовало наиболее длительного времени: Саймонсу потребуется группа людей, время для тренировки, снаряжение… И, однако, Перо все еще и пальцем не шевельнул в этом направлении. Это казалось такой отдаленной возможностью, последним средством: пока переговоры казались многообещающими, он просто выбросил это из головы. Перо все еще не был готов звонить Саймонсу – он выждет, пока Киссинджер еще раз переговорит с Захеди, – но, возможно, есть нечто такое, что он должен сделать, чтобы подготовиться перед тем, как обратиться к Саймонсу.

Вернувшись в «ЭДС», он связался с Пэтом Скалли, выпускником Вест-Пойнта, худощавым, мальчишеского вида неугомонным мужчиной в возрасте тридцати одного года. Он был менеджером проекта в Тегеране и выехал с эвакуированными 8 декабря. Скалли возвратился в Иран после Ашуры, затем опять уехал, когда арестовали Пола и Билла. Его задачей в настоящее время было обеспечение того, чтобы для оставшихся в Тегеране американцев – Ллойда Бриггса, Рича Галлахера и его жены, Пола и Билла, – были забронированы авиабилеты на каждый день на тот случай, если пленников освободят.

Рядом со Скалли находился Джей Кобёрн, который занимался эвакуацией, а затем 22 декабря вернулся на родину провести Рождество со своей семьей. Кобёрн собирался вылететь в Тегеран, когда получил известие, что Пол и Билл арестованы, так что остался в Далласе и организовал вторую эвакуацию. Безмятежный приземистый мужчина, Кобёрн весь исходил улыбками, медленно расползавшимися по его лицу, начинавшимися с искорки, промелькнувшей в его глазах, и часто кончавшимися смехом от всей души, сотрясавшим его тело.

Перо любил обоих и доверял им. Они были из породы тех, кого он называл орлами: люди высокого полета, которые использовали свою инициативу, доводили дело до конца, давали ему результаты, а не извинения. Девиз кадровиков «ЭДС» звучал следующим образом: «Орлы не сбиваются в стаи – вы должны отыскивать их по одному за раз». Одним из секретов успеха Перо была его политика широких поисков людей такого типа, а не выжидания, когда они сами явятся наниматься на работу.

Перо спросил у Скалли:

– Как ты думаешь, все ли мы делаем, что необходимо, для Пола и Билла?

Скалли без промедления выпалил:

– Нет, не думаю.

Перо кивнул. Эти молодые мужчины никогда не боялись резать боссу правду-матку: это-то и было одним из тех качеств, что делали их орлами.

– Как ты думаешь, что нам следует сделать?

– Мы должны выкрасть их, – изрек Скалли. – Я знаю, это звучит странно, но действительно думаю так: если мы не сделаем этого, у них есть все шансы, что их там убьют.

Перо это вовсе не показалось странным: такой страх не покидал его все эти дни.

– Я думаю точно так же. – Он увидел удивление на лице Скалли. – Я хочу, чтобы вы оба составили список сотрудников «ЭДС», которые помогут сделать это. Нам потребуются люди, знакомые с Тегераном, обладающие каким-то военным опытом – предпочтительно в операциях спецназа – и на сто процентов надежные и преданные.

– Мы начнем заниматься этим немедленно, – загорелся Скалли.

Зазвонил телефон, и Кобёрн взял трубку.

– Привет, Кин! Откуда ты звонишь? Подожди минутку.

Кобёрн накрыл рукой микрофон и взглянул на Перо.

– Кин Тейлор из Франкфурта. Если мы собираемся провернуть что-то такого рода, его следует включить в команду.

Перо одобрительно кивнул головой. Тейлор, бывший сержант военно-морских сил, принадлежал к числу его орлов. Ростом шесть футов два дюйма и всегда элегантно одетый, Тейлор легко раздражался, что делало его легкой целью для глупых шуток. Перо сказал:

– Прикажи ему возвратиться в Тегеран. Но не объясняй почему.

Широкая улыбка расползлась по лицу Кобёрна, осветив его лучезарностью молодости.

– Ему это не понравится.

Скалли протянул руку через стол и включил громкоговоритель, чтобы было слышно, как взбеленится Тейлор. Кобёрн отчеканил:

– Кин, Росс хочет, чтобы ты вернулся в Иран.

– За каким чертом? – изумился Тейлор.

Кобёрн взглянул на Перо. Тот покачал головой. Кобёрн продолжил разговор:

– Ну, там полно работы, которую надо сделать, с точки зрения подчистки, выражаясь административно…

– Скажи Перо, что я не поеду туда из-за всякого административного дерьма.

Скалли расхохотался.

Кобёрн сказал:

– Кин, тут есть еще кое-кто, желающий потолковать с тобой.

Перо откликнулся:

– Кин, говорит Росс.

– Вот как! Ну, привет, Росс.

– Я посылаю тебя обратно для выполнения чего-то чрезвычайно важного.

– Ого!

– Ты понимаешь, о чем я говорю?

Последовала длительная пауза, затем Тейлор выдавил из себя:

– Да, сэр.

– Прекрасно.

– Я вылетаю.

– Который там час? – спросил Перо.

– Семь утра.

Перо бросил взгляд на свои часы. Они показывали полночь.

Начался тысяча девятьсот семьдесят девятый год.

* * *

Тейлор сидел на краешке кровати во франкфуртском отеле, думая о жене.

Мэри с детьми, Майком и Доном, находились в Питсбурге, в доме брата Тейлора. Перед вылетом Тейлор позвонил ей из Тегерана и сообщил, что направляется домой. Услышав эту новость, жена безумно обрадовалась. Супруги строили планы на будущее: вернуться в Даллас, отдать детей в школу…

Теперь он должен позвонить ей и сказать, что пока не приедет домой.

Мэри будет обеспокоена.

Черт побери, он и сам был обеспокоен.

Кин подумал о Тегеране. Тейлор не работал над проектом для Министерства здравоохранения, но на нем лежала ответственность за небольшой контракт по компьютеризации старомодной системы бухгалтерского учета посредством гроссбухов «Банка Омран». Как-то раз три недели назад около банка собралась толпа – «Омран» был банком шаха. Тейлор отправил своих людей домой. Он и Гленн Джэксон ушли последними: мужчины заперли дверь здания и пустились в путь пешком в северном направлении. Когда коллеги повернули за угол, они врезались прямо в толпу. В этот момент солдаты открыли огонь и ринулись вниз по улице.

Тейлор и Джэксон быстро втиснулись в дверную нишу. Кто-то открыл дверь и заорал, чтобы они заскочили внутрь. Оба заскочили, но перед тем, как их спаситель успел вновь запереть дверь, в нее ворвались четыре демонстранта, преследуемые пятью солдатами. Тейлор и Джэксон распластались по стене, наблюдая, как солдаты, вооруженные дубинками и винтовками, избивают демонстрантов. Один из мятежников попытался спастись бегством. Два пальца на его руке были почти оторваны, и кровь струей лилась на стеклянную дверь. Он выскочил наружу, но на улице свалился с ног. Солдаты выволокли остальных трех на улицу. Один представлял собой сплошное кровавое месиво, двое других либо потеряли сознание, либо были мертвы.

Тейлор и Джэксон пробыли внутри здания до тех пор, пока улица не очистилась. Иранец, который спас их, беспрестанно твердил:

– Уезжайте, пока можете.

И вот теперь, думал Тейлор, я должен сказать Мэри, что только что согласился вернуться ко всему этому.

Для выполнения чего-то чрезвычайно важного.

Очевидно, это было связано с Полом и Биллом, и, если Перо не мог говорить об этом по телефону, предположительно это было нечто по меньшей мере подпольное и, вполне возможно, противозаконное.

Некоторым образом Тейлор был рад, невзирая на свою боязнь толпы. Еще находясь в Тегеране, он поговорил по телефону с женой Билла, Эмили Гейлорд, и пообещал не уезжать без Билла. Приказы из Далласа, что уезжать должны все, кроме Бриггса и Галлахера, вынудили его нарушить данное им слово. Теперь приказы изменились, возможно, он, в конце концов, сможет сдержать свое обещание перед Эмили.

Ну, подумал Тейлор, я не могу идти на попятную, так что лучше попробую зарезервировать место на рейсе. Он вновь взял телефонную трубку.

* * *

Джей Кобёрн вспомнил, когда он первый раз увидел Росса Перо в действии. Ему суждено не забыть этого до конца своих дней.

Это случилось в 1971 году. Кобёрн к тому времени проработал на «ЭДС» менее двух лет. Он занимался подбором кадров, работая в Нью-Йорке. В том году в небольшой католической больнице родился Скотт. Роды прошли без осложнений, и поначалу Скотт казался нормальным здоровым ребенком.

На следующий день после его рождения, когда Кобёрн явился с визитом, Лиз сообщила, что утром Скотта не принесли для кормления. В тот момент Кобёрн не обратил на это никакого внимания. Несколькими минутами позже вошла женщина и сказала:

– Вот фотографии вашего ребенка.

– Я что-то не припоминаю, чтобы делались какие-то фотографии, – усомнилась Лиз. Женщина показала ей фотографии. – Нет, это не мой ребенок.

Некоторое время у женщины был озадаченный вид, затем она воскликнула:

– Ох! Верно, ваш – это тот, у которого проблема.

Кобёрн пошел взглянуть на новорожденного Скотта и испытал настоящее потрясение. Младенец лежал в кислородной палатке, хватая ртом воздух, синий, как пара джинсов из денима. Доктора совещались по этому поводу на консилиуме.

Лиз пребывала на грани истерики, а Кобёрн позвонил их семейному доктору и попросил его приехать в больницу. Затем принялся ждать.

Здесь крылось что-то неладное. Какая же это больница, где вас не извещают, что ваш новорожденный младенец умирает? Кобёрн пребывал в полнейшем смятении.

Он позвонил в Даллас и попросил соединить его со своим начальником, Гэри Григгсом.

– Гэри, я не понимаю, почему звоню тебе, но не представляю, что мне делать. – И он поведал свою историю.

– Не опускай трубку, – приказал ему Григгс.

Минутой позже в трубке прозвучал незнакомый голос:

– Джей?

– Да.

– Говорит Росс Перо.

Кобёрн встречался с Перо дважды или трижды, но никогда не работал с ним напрямую. Кобёрн задался мыслью, помнит ли Перо, как он выглядит: в то время в «ЭДС» трудилось более тысячи служащих.

– Привет, Росс.

– Ну, Джей, мне нужна кое-какая информация. – Перо начал задавать вопросы: какой адрес у больницы? Как зовут докторов? Какой диагноз они поставили? По мере того как он отвечал на вопросы, Кобёрн ошеломленно думал: знает ли Перо вообще, кто я такой?

– Подожди минутку у телефона, Джей. – Последовало короткое молчание. – Я собираюсь соединить тебя с доктором Уршелом, моим близким другом и ведущим кардиохирургом здесь, в Далласе. – Через минуту Кобёрн уже отвечал на дополнительные вопросы доктора.

– Не предпринимайте никаких действий, – приказал доктор в конце. – Я собираюсь поговорить с врачами этой больницы. Не отходите от телефона, чтобы мы могли связаться с вами.

– Да, сэр, – обалдело пробормотал Кобёрн.

В телефоне вновь раздался голос Перо:

– Вы поговорили? Как чувствует себя Лиз?

У Кобёрна мелькнуло в голове: откуда, черт возьми, ему известно имя моей жены?

– Не совсем хорошо, – ответил Кобёрн. – Наш доктор приехал сюда и дал ей какое-то успокоительное…

Пока Перо утешал Кобёрна, доктор Уршел поднял на ноги весь персонал больницы. Он убедил их отправить Скотта в медицинский центр Нью-Йоркского университета. Через несколько минут Скотт и Кобёрн уже ехали в машине «Скорой помощи».

В туннеле Мидтаун они попали в дорожную пробку.

Кобёрн выскочил из автомобиля, пробежал больше мили к пункту для оплаты проезда по дороге и упросил служащего остановить все полосы движения кроме той, на которой находилась машина «Скорой помощи».

Когда они добрались до медицинского центра Нью-Йоркского университета, снаружи их уже ожидали десяток или полтора человек. Среди них был ведущий сердечно-сосудистый хирург Восточного побережья, прилетевший из Бостона за то время, которое потребовалось «Скорой помощи» доехать до Манхэттена.

Когда младенца Скотта бегом внесли в здание, Кобёрн вручил конверт с рентгеновскими снимками, привезенными из больницы. Женщина-доктор просмотрела их:

– А где же остальные?

– Это все, – ответил Корбёрн.

– Все, которые они сделали?

Новые рентгеновские снимки выявили у Скотта отверстие в сердечном клапане, а также пневмонию. После излечения пневмонии врачи занялись состоянием его сердца.

И Скотт выжил. Он превратился в совершенно здорового маленького сорванца, который играл в футбол, лазил по деревьям, переходил вброд ручьи. И Кобёрн начал понимать, что чувствовали люди по отношению к Россу Перо.

Целеустремленность Перо, его способность сосредоточиться на одном объекте и не отвлекаться ни на что, пока дело не будет доведено до конца, имела свою малоприятную сторону. Босс не гнушался уязвлять людей. Через день-два после того, как были арестованы Пол и Билл, он вошел в кабинет, где Кобёрн по телефону разговаривал с Ллойдом Бриггсом в Тегеране. У Перо возникло такое впечатление, что Кобёрн дает указания, а Перо твердо придерживался того убеждения, что персонал в головном офисе не должен раздавать приказы пребывающим на поле сражения и лучше знакомым с ситуацией. Он безжалостно отчитал Кобёрна перед комнатой, полной сослуживцев.

У Перо были и другие слабости. Когда Перо работал на подборе персонала, каждый год компания присваивала кому-то звание «Лучший кадровик». Имена победителей были выгравированы на памятной доске. Этот список включал сотрудников за многие годы, и за это время кто-то из победителей уходил из компании. Когда это случалось, Перо требовал стереть их имена с доски. Кобёрн считал это странным. Парень покинул компанию – ну и что? Он стал в какой-то год «Кадровиком года», но для чего пытаться изменить историю? Это выглядело так, будто Перо воспринимал как личное оскорбление желание человека работать в другом месте.

Недостатки Перо были неотъемлемой частью его добродетелей. Его особое отношение к людям, которые покинули компанию, было составным компонентом его теснейшей преданности своим служащим. Проявлявшаяся иногда бесчувственная суровость была просто ингредиентом его невероятной энергии и целеустремленности, без которых он никогда не создал бы «ЭДС». Кобёрн считал несложным простить недостатки Перо.

Ему просто стоило бросить взгляд на Скотта.

* * *

– Мистер Перо! – раздался в телефонной трубке голос Салли. – На связи мистер Киссинджер.

Сердце Перо пропустило один удар. Неужели Киссинджер и Захеди сумели обстряпать это за прошедшие сутки? Или он звонил, чтобы известить о неудаче?

– Росс Перо.

– Говорит Генри Киссинджер.

Мгновением позже Перо услышал знакомый гортанный выговор.

– Привет, Росс!

– Да, – Перо затаил дыхание.

– Меня заверили, что твои люди будут освобождены завтра в десять утра по тегеранскому времени.

У Перо вырвался глубокий вздох облегчения.

– Доктор Киссинджер, это – лучшая новость, которую я услышал уж не знаю с какого времени. Даже и не знаю, как мне благодарить вас.

– Детали должны быть окончательно обговорены сегодня сотрудниками посольства США и Министерством иностранных дел Ирана, но это – чистая формальность: мне сообщили, что ваши люди будут освобождены.

– Великолепно. Мы чрезвычайно ценим вашу помощь.

– Не за что.

* * *

В Тегеране было полдесятого утра, в Далласе – полночь. Перо сидел в своем кабинете, изнывая от ожидания. Большинство его сотрудников ушли домой выспаться, счастливые от сознания того, что ко времени их пробуждения Пол и Билл будут на свободе. Перо оставался в офисе, дабы проследить за этим до конца.

В Тегеране Ллойд Бриггс находился в офисе «Бухарест», а один из иранских сотрудников ждал около тюрьмы. Как только Пол и Билл появятся, иранец позвонит в «Бухарест», а Бриггс свяжется с Перо.

Теперь, когда кризис близился к завершению, у Перо нашлось время поразмыслить, где он допустил промах. Одна ошибка пришла ему на ум без промедления. Когда он 4 сентября принял решение эвакуировать весь свой персонал из Ирана, он не проявил достаточной настойчивости и позволил другим мешкать и выставлять свои возражения, а время было упущено.

Но в первую очередь крупной ошибкой было заняться бизнесом в Иране. Теперь, оглядываясь на прошлое, он мог убедиться в этом. В то время Перо согласился со своими маркетологами и со многими другими американскими бизнесменами, что эта богатая нефтью, стабильная, ориентированная на Запад страна имеет в своем распоряжении благоприятные, просто отличные возможности. Он не постиг наличия напряженности под внешне спокойной оболочкой, Перо ничего не знал об аятолле Хомейни и не предвидел того, что в один прекрасный день там появится президент, достаточно наивный, пытающийся навязать американские убеждения и стандарты стране Ближнего Востока.

Он бросил взгляд на свои часы. Было полпервого ночи. Пол и Билл как раз сейчас должны выходить из тюрьмы.

Добрые вести Киссинджера были подтверждены телефонным звонком от Дэвида Ньюсома, заместителя Сайруса Вэнса в Госдепе. Пол и Билл будут выпущены, но не сразу. Сегодня из Ирана вновь пришли плохие новости. Бахтияр, новый премьер-министр шаха, был отвергнут Национальным фронтом, партией, которая теперь считалась умеренной оппозицией. Шах объявил, что он может уехать на отдых. Уильям Салливен, американский посол, посоветовал семьям всех американцев, работавших в Иране, отправиться на родину, и посольства Канады и Великобритании последовали его примеру. Но аэропорты были закрыты из-за забастовки, и сотни женщин и детей оказались в затруднительном положении. Однако Пол и Билл не уподобятся им. У Перо были хорошие друзья в Пентагоне со времен кампании по освобождению военнопленных: Пол и Билл будут вывезены на самолете военно-воздушных сил США.

В час ночи Перо позвонил в Тегеран. Ничего нового. Ну что ж, подумал он, общеизвестно, что иранцы лишены чувства времени.

Ирония всей этой истории заключалась в том, что «ЭДС» никогда не платила мзду – ни в Иране, ни где бы то ни было еще. Перо было отвратительно само понятие взятки. «Кодекс поведения» «ЭДС» был изложен в буклете на 12 страницах, выдаваемом каждому новому сотруднику. Перо лично сочинил его. «Имейте в виду, что федеральный закон и законы большинства штатов запрещают передачу чего-либо ценного правительственному чиновнику с намерением оказать воздействие на какой-либо правительственный акт. Поскольку может оказаться трудным доказать отсутствие подобного намерения, ни денежные средства, ни что-либо ценное не должны вручаться федеральному, государственному или иностранному чиновнику… Твердое убеждение, что подобная оплата или практика не запрещена законом, не является окончательным выводом ваших умозаключений… Всегда необходимо производить дальнейшее углубленное исследование данной этики… Можете ли вы заниматься бизнесом с полным доверием к тем, кто действует таким же образом, как и вы? Ответ должен быть «Да». Последней страницей данного буклета был бланк, который надлежало подписать сотруднику в подтверждение того, что он получил и прочитал данный «Кодекс».

Когда «ЭДС» впервые пришла в Иран, пуританские принципы Перо были усилены скандалом вокруг компании «Локхид». Даниэл Дж. Хотн, председатель «Локхид эркрафт корпорейшн», признал в комитете сената, что «Локхид» регулярно платила взятки в миллионы долларов с целью продажи своих самолетов за границей. Его свидетельство выглядело поведением человека, попавшего в неудобное положение, и это вызвало у Перо отвращение: ерзая на своем сиденье, Хотн признал перед комитетом, что эти платежи были не взятками, а «откатами». Вследствие этого «Закон о запрете подкупа иностранцев» перевел дачу взяток в зарубежных странах, согласно законодательству США, в статус правонарушения.

Перо вызвал адвоката Тома Люса и возложил на него персональную ответственность за обеспечение того, чтобы «ЭДС» ни в коем случае не платила взятки. В ходе переговоров по контракту с Министерством здравоохранения в Иране Люс вызвал недовольство не одного руководящего сотрудника «ЭДС» дотошностью и последовательностью, с которыми он подвергал их перекрестному допросу о правомерности их действий.

Перо не сгорал от желания заполучить эту сделку. Он уже зарабатывал миллионы. У него не было необходимости расширяться за границу. Если вам приходится платить взятки, чтобы заниматься там бизнесом, заявил Перо, вам просто не надо делать там бизнес.

Эти деловые принципы пустили глубокие корни в его сознании. Его предки были французами, приехавшими в Новый Орлеан и основавшими фактории на берегах Ред-Ривер. Его отец Габриэл Росс Перо был маклером по торговле хлопком. «Нет смысла в одноразовой закупке хлопка у фермера, – поучал он сына. – Вы должны обращаться с ним справедливо, заслужить его доверие и выстроить с ним такие отношения, чтобы этот человек почитал за счастье год за годом продавать вам свой хлопок. Только тогда вы сделаете свой бизнес». О взятках тут не было и речи.

В полвторого ночи Перо вновь позвонил в офис «ЭДС» в Тегеране. Новостей все не было.

– Позвоните в тюрьму или пошлите туда кого-нибудь, – приказал он. – Узнайте, когда они выходят.

Перо начал чувствовать себя не в своей тарелке.

«Что мне делать, если ничего не выйдет?» – подумал он. Если внести залог, на это будет затрачено тринадцать миллионов долларов, но все равно Полу и Биллу будет запрещено покидать Иран. Другие пути их освобождения с использованием юридической системы наталкиваются на препоны, установленные иранскими юристами, – если это дело политическое, похоже, это означает, что невиновность Пола и Билла не играет никакой роли. Но политическое давление пока что оказалось недееспособным: ни посольство США в Тегеране, ни Госдеп в Вашингтоне не смогли оказать помощь; и, если Киссинджер также потерпит провал, это определенно положит конец всем надеждам в этом деле. Что тогда остается?

Применить силу.

Зазвонил телефон. Перо схватил трубку.

– Росс Перо.

– Это Ллойд Бриггс.

– Они вышли?

– Нет.

У Перо упало сердце.

– Что там происходит?

– Мы звонили в тюрьму. У них нет указаний выпустить Пола и Билла.

Перо закрыл глаза. Случилось наихудшее. Киссинджер потерпел поражение.

Он вздохнул:

– Спасибо, Ллойд.

– Что делать дальше?

– Я не знаю, – промолвил Перо.

Но на самом деле он знал.

Он попрощался с Бриггсом и положил трубку.

Перо не признает своего поражения. Еще одним принципом его отца был следующий: заботиться о людях, которые работают на тебя. Перо мог припомнить, как вся семья по воскресеньям выезжала на автомобиле за двенадцать миль с единственной целью заглянуть к чернокожему старику, который обычно стриг у них газон, дабы удостовериться, что он здоров и имеет достаточно еды. Отец Перо нанимал на службу людей, в которых не нуждался, просто по той причине, что они остались без работы. Каждый год семейный автомобиль Перо отправлялся на ярмарку в графстве, до отказа набитый чернокожими работниками, каждому из которых выдавалось немного денег на расходы, а также деловая визитная карточка Перо, подлежащая предъявлению, если кто-то попытается досаждать им. Перо припомнил случай, когда один такой работник ехал на товарном поезде в Калифорнию и, будучи арестован за бродяжничество, предъявил визитную карточку отца Перо. Шериф заявил: «Нас не интересует, чей ты негр, мы посадим тебя в тюрьму». Но тот позвонил Перо-старшему, который отправил по телеграфу плату за проезд, чтобы этот человек вернулся. «Я был в Калифорнии и вернулся», – сказал этот чернокожий, приехав в Тексаркану; и Перо-старший вновь принял его на работу.

Отец Перо представления не имел о гражданских правах: это было просто его отношение к прочим человеческим существам. Перо, пока не вырос, не знал, что его родители являли собой из ряда вон выходящих людей.

Его отец не бросил бы своих служащих на произвол судьбы в тюрьме. Точно так же не поступит Перо.

Он поднял трубку телефона:

– Найдите Т. Дж. Маркеса.

Было два часа ночи, но Т. Дж. не удивится: Перо будил его в середине ночи отнюдь не в первый раз и явно не в последний.

Сонный голос промямлил:

– Алло?

– Том, дело дрянь.

– Почему?

– Их не выпустили, и в тюрьме сказали, что и не собираются этого делать.

– Ах, черт возьми!

– Положение там ухудшается – ты видел новости?

– Конечно.

– Как ты думаешь, приспело время для Саймонса?

– Думаю, что да.

– У тебя есть номер его телефона?

– Нет, но я могу раздобыть его.

– Позвони ему, – приказал Перо.

III

«Бык» Саймонс находился на грани помешательства.

Он подумывал о том, чтобы сжечь свой дом. Это было старое бунгало на деревянном каркасе, оно вспыхнет как горстка спичек – и делу конец. Это место было преисподней для него – но преисподней, которую ему не хотелось покидать, ибо в преисподнюю его превращали горько-сладкие воспоминания о том времени, когда оно было небесами обетованными.

Это место нашла Люсиль. Жена увидела объявление о нем в журнале, и они вместе полетели туда из форта Брэгг в Северной Каролине, чтобы осмотреть его. В Ред Бэй, в нищей части флоридского выступа, полуразвалившийся дом стоял на участке в сорок акров дикого леса. Но среди чащи было озеро размером в два акра, в котором водились окуни. Люсиль там понравилось.

Это случилось в 1971 году. Саймонсу пришло время уходить в отставку. Он прослужил в звании полковника десять лет, и, если уж налет на Сон Тей не смог произвести его в генералы, стало быть, ничто уже не сможет. Истина заключалась в том, что Саймонс не годился для генеральского клуба: он всегда был офицером запаса, никогда не проходил курс в привилегированном военном учебном заведении, таком, как Вест-Пойнт, его методы были нетрадиционными, и он не имел привычки шляться по коктейльным вечеринкам в Вашингтоне и лизать чужую задницу. Полковник знал, что является чертовски хорошим солдатом, но раз уж этого было недостаточно, ну, значит, Арт Саймонс был недостаточно хорош. Так что он ушел в отставку и не жалел об этом.

Здесь, в Ред Бэй, он провел самые счастливые годы своей жизни. Всю их супружескую жизнь Саймонс и Люсиль были вынуждены переживать периоды разлуки, иногда по году не видели друг друга во время его командировок во Вьетнам, Лаос и Корею. С того момента, как он вышел в отставку, супруги проводили вместе круглые сутки, все дни года. Саймонс выращивал свиней. Он ничего не понимал в сельском хозяйстве, но черпал нужные сведения из книг и построил собственные загоны. Как только дело было запущено, отставной воин обнаружил, что дел было не так уж и много, требуется всего лишь кормить свиней и присматривать за ними, так что он проводил много времени, забавляясь со своей коллекцией из 150 винтовок, и в конце концов построил небольшую ружейную мастерскую, где ремонтировал свое оружие и оружие соседей да снаряжал свои собственные боеприпасы. Большую часть дня он и Люсиль бродили, взявшись за руки, по лесу и спускались вниз к озеру, где им случалось поймать окуня. Вечером, после ужина, жена шла в спальню, как будто собиралась на свидание, и позднее выходила оттуда в халате поверх ночной рубашки, с красной лентой в темных волосах и садилась к нему на колени…

Такие воспоминания разрывали ему сердце.

Даже сыновья, похоже, наконец-то выросли за эти золотые годы. Гарри, младший, однажды явился домой и заявил: «Пап, я пристрастился к героину и кокаину, и мне нужна твоя помощь». Познания Саймонса в наркотиках были невелики. Он однажды курил марихуану в офисе доктора в Панаме перед тем, как поговорить со своими людьми о наркотиках, просто чтобы иметь возможность сказать им, что знает, на что это похоже; но единственно, что ему было известно о героине, так это что он убивает людей. Однако отец смог оказать помощь Гарри, обеспечив его занятость, здесь, на открытом воздухе, на постройке загонов. На это ушло довольно много времени. Гарри частенько покидал дом, чтобы раздобыть наркотики, но всегда возвращался и в конце концов перестал ходить в город.

Эта история вновь сблизила Саймонса и Гарри. Саймонс никогда не был близок с Брюсом, своим старшим сыном; но по меньшей мере он мог не волноваться по поводу этого мальчика. Мальчика? Ему уже перевалило за тридцать, и он вырос как раз почти такой же упертый, как… ну, как его отец. Брюс обрел Иисуса и был твердо намерен привести весь остальной мир к Господу, начиная с полковника Саймонса. Саймонс практически вышвырнул его из дома. Однако, в отличие от других бурных увлечений Брюса – наркотиков, «И цзин»,[6] общин, живущих по принципу «назад к природе», – интерес к Иисусу выдержал испытание временем, и Брюс, по крайней мере, угомонился и зажил степенным пастором крошечной церкви на обледеневшем северо-востоке Канады.

Во всяком случае, Саймонс перестал страдать из-за сыновей. Он вырастил их как мог, хорошо или плохо, и теперь они стали мужчинами и должны были сами заботиться о себе. Артур заботился о Люсиль.

Она была высокой, красивой женщиной с классической фигурой и страстью к большим шляпам. Жена смотрелась чертовски впечатляюще за рулем их черного «Кадиллака». Но на самом деле она являла собой противоположность его неукротимости. Люсиль по нраву своему была мягкой, добродушной и милой. Выросши в семье супружеской четы учителей, девушка нуждалась в ком-то, кто принимал бы решения за нее, за кем она могла бы слепо следовать и кому полностью доверять, и ей посчастливилось найти то, что ей было нужно, в Арте Саймонсе. В свою очередь, он был безраздельно ей предан. Ко времени его выхода в отставку супруги прожили в браке тридцать лет, и за все это время он никогда не проявил ни малейшего интереса к другой женщине. Единственной помехой для них была его профессия со службой за границей, но теперь и этому пришел конец. Саймонс признался ей: «Мои планы по жизни в отставке могут уместиться в одном слове: ты».

Судьба отпустила им семь чудесных лет.

Люсиль скончалась от рака 16 марта 1978 года.

И «Бык» Саймонс потерял душевный покой.

Говорят, у каждого человека наступает в жизни переломный момент. Саймонс думал, что это к нему не относится. Теперь он знал, что не миновал этого: смерть Люсиль подкосила его. Ему довелось убить много людей и увидеть еще больше умирающих, но до сих пор он не понимал значение смерти. Тридцать семь лет они были вместе, а теперь, внезапно, ее просто не было с ним.

Без нее Саймонс не видел, для чего нужна жизнь. Не было смысла ни в чем. Ему исполнилось шестьдесят лет, и он не мог подумать ни об одной чертовой причине для того, чтобы прожить еще один день. Полковник перестал о себе заботиться. Он питался холодной едой из консервных банок и отпустил волосы, которые всегда носил коротко остриженными. Саймонс с истовостью верующего кормил свиней каждый день в 3.45, хотя прекрасно знал, что не имело никакого значения, в какое время дня вы кормите поросенка. Он начал подбирать приблудных собак и вскоре приютил их тринадцать, они царапали мебель и испражнялись на пол.

Саймонс знал, что находится на грани потери рассудка, и только его железная самодисциплина, которая так долго была частью его характера, давала ему возможность оставаться в здравом уме. Когда он подумал о том, чтобы сжечь дом, ему стало понятно, что его способность трезво оценивать обстановку дала сбой, и он обещал себе выждать год и посмотреть, как будет чувствовать себя потом.

Саймонс знал, что его брат Стэнли переживает за него. Стэн пытался заставить его взять себя в руки: предложил ему читать лекции, даже пытался уговорить его вступить в израильскую армию. Саймонс был еврейского происхождения, но считал себя американцем и не хотел уезжать в Израиль. Полковник был не в состоянии взять себя в руки. Он мог только перебиваться со дня на день.

Ему не требовалось, чтобы кто-то о нем заботился – Саймонс никогда не испытывал нужды в этом. Напротив, ему было необходимо заботиться о ком-то. Это было то, чем он занимался всю жизнь. Саймонс заботился о Люсиль, заботился о мужчинах, которыми командовал. Никто не мог спасти его от депрессии, ибо задачей его жизни было спасать других. Вот почему он примирился с Гарри, но не с Брюсом: Гарри пришел к нему с просьбой спасти его от пристрастия к героину, а Брюс явился с предложением спасти Арта Саймонса приобщением его к Господу. В военных операциях целью полковника всегда было привести обратно всех людей живыми. Налет на Сон Тэй стал бы идеальной высшей точкой его карьеры, окажись в лагере пленники, которых требовалось спасти.

Парадоксально, но единственным способом спасти Саймонса было просить его спасти еще кого-то.

Это произошло в два часа ночи 2 января 1979 года.

Его разбудил телефонный звонок.

– «Бык» Саймонс? – Голос был смутно знакомым.

– Да.

– Говорит Т. Дж. Маркес из «ЭДС» в Далласе.

Саймонс припоминал: «ЭДС», Росс Перо, кампания по освобождению военнопленных, вечеринка в Сан-Франциско…

– Привет, Том.

– «Бык», сожалею, что разбудил вас.

– Ничего. Чем могу быть полезен?

– У нас попали в тюрьму два человека в Иране, и, похоже на то, что мы не сможем добиться их освобождения законным путем. Вы не хотели бы нам помочь?

Хотел бы он?

– Черт возьми, да, – отозвался Саймонс. – Когда приступаем к делу?

Глава четвертая

I

Росс Перо выехал из «ЭДС» и свернул налево на Форест-лейн, затем направо на Центральную автостраду. Он следовал к отелю «Хилтон» на Центральной. Перо собирался просить семь человек рискнуть своей жизнью.

Скалли и Кобёрн составили свой список. Он начинался с их собственных имен, за ними следовали еще пять. Сколько руководителей американских корпораций в двадцатом веке просили семерых служащих устроить побег из тюрьмы? Вероятно, ни один.

В течение ночи Кобёрн и Скалли звонили другим пяти, разбросанным по всем Соединенным Штатам, гостившим у друзей и родственников после их поспешного отъезда из Тегерана. Каждому всего-навсего сообщили, что сегодня Перо хочет видеть их в Далласе. Они привыкли к телефонным звонкам в середине ночи и неожиданным вызовам – это было в духе Перо, – и все согласились приехать.

Когда эти люди прибыли в Даллас, их всех отправили из штаб-квартиры «ЭДС» заселяться в «Хилтон». Большинство из них к этому времени уже должны были находиться там в ожидании Перо.

Босс размышлял, что те скажут, когда он объявит, что эти люди должны вернуться в Тегеран и совершить налет на тюрьму, чтобы вызволить Пола и Билла.

Эти сотрудники были хорошими людьми и преданными ему, но преданность работодателю обычно не распространяется на готовность рисковать жизнью. Некоторые из них могли бы счесть, что весь замысел спасения с применением силы был безрассудно дерзким. Другие подумают о своих женах и детях и откажутся ради их блага, что было совершенно разумно.

У меня нет права просить моих людей идти на это, подумал он. Мне следует постараться не оказывать на них ни капли давления. Сегодня никаких приемчиков в попытке всучить товар, Перо: просто разговор начистоту. До них должно дойти, что они вполне вправе сказать: нет, босс, спасибо, но на меня не рассчитывайте.

Сколько из них согласятся добровольно?

Один из пяти, предположил Перо.

Если все окажется так, у него уйдет несколько дней на подбор команды, и дело может кончиться тем, что набранные люди не знают Тегерана.

А что, если вообще ни один человек не изъявит добровольного желания?

Он заехал на автомобильную парковку отеля «Хилтон» и выключил двигатель.

* * *

Джей Кобёрн осмотрелся. В помещении собрались еще четверо других: Пэт Скалли, Гленн Джэксон, Ралф Булвэр и Джо Поше. Еще двое находились в пути: Джим Швибах добирался из О-Клэра в штате Висконсин, а Рон Дэвис ехал из Колумбуса, штат Огайо.

Эти парни меньше всего походили на «Отпетую дюжину».[7]

В своих деловых костюмах, белых рубашках и неярких галстуках, со своими коротко подстриженными волосами, чисто выбритыми лицами и холеными телами они выглядели теми, кем и были: обычными американскими служащими из разряда руководящих работников. Было сложно увидеть в них банду наемников.

Кобёрн и Скалли составляли свои списки по отдельности, но эти пятеро мужчин были названы в обоих. Каждый из них работал в Тегеране – большинство состояло в команде Кобёрна по эвакуации. У каждого был за плечами либо военный опыт, либо связанное с этим мастерство. Каждый был человеком, пользовавшимся полным доверием Кобёрна.

В то время как Скалли занимался обзваниванием этих людей в ранние часы утра, Кобёрн достал их личные дела и составил краткую характеристику на каждого с указанием возраста, роста, веса, семейного положения и знания Тегерана. Когда они прибыли в Даллас, каждый из них заполнил еще один лист, подробно излагая свой военный опыт, перечень военных школ, в которых прошел обучение, владение оружием и другие особые навыки. Эти характеристики были предназначены для полковника Саймонса, находившегося на пути из Ред Бэй. Но еще до прибытия Саймонса Перо предстояло спросить этих людей, изъявляют ли они желание стать добровольцами.

Для встречи Перо с ними Кобёрн подготовил три смежные комнаты. Использованию подлежала только средняя, комнаты по ее сторонам были сняты в качестве предосторожности против подслушивания. Все это выглядело довольно-таки театрально.

Кобёрн изучал других, теряясь в догадках, что же они думают. Им пока еще не сказали, о чем будет идти речь, но, возможно, те уже предполагали, в чем дело.

Он не мог сказать, что думает Джо Поше: это еще не удавалось никому. Невысокий, спокойный тридцатидвухлетний мужчина, Джо Поше скрывал свои эмоции. Его голос всегда был тихим и ровным, лицо обычно не выражало ничего. Он провел шесть лет в армии и участвовал в боях командиром гаубичной батареи во Вьетнаме. Поше освоил почти каждый вид оружия, принятый на вооружение в армии, до определенного уровня сноровки, и убивал время во Вьетнаме, практикуясь с сорок пятым калибром. Джо провел два года с «ЭДС» в Тегеране, сначала проектируя систему регистрации, – компьютерную программу, составлявшую перечни людей, имевших право пользоваться льготами системы здравоохранения, – а позднее в качестве программиста, ответственного за загрузку файлов, формировавших базу данных для всей системы. Кобёрн знал его как осмотрительного, вдумчивого мыслителя, человека, который не даст своего согласия на какой-либо замысел или план, пока не изучит его со всех точек зрения и неспешно и тщательно не продумает все его последствия. Юмор и интуиция не были его сильными сторонами: а вот мозги и терпение – были.

Ралф Булвэр был на добрых пять дюймов выше Поше. Один из двух чернокожих в списке, он обладал круглой физиономией с бегающими глазками и в разговоре стрекотал без умолку. Ралф прослужил пять лет техником в военно-воздушных силах, работая на сложных бортовых компьютерах и радарных системах бомбардировщиков. Проведя в Тегеране всего пять месяцев, он начинал менеджером по подготовке информации и быстро получил повышение до менеджера центра данных. Кобёрн знал и чрезвычайно ценил его. В Тегеране они совместно напивались. Их дети играли вместе, а жены сдружились. Булвэр любил свою семью, друзей, работу, свою жизнь. Он наслаждался жизнью больше, нежели кто-либо еще, кого бы мог назвать Кобёрн, с возможным исключением Росса Перо. Булвэр отличался также чрезвычайно независимым образом мышления и никогда не стеснялся дать волю своему языку. Подобно многим успешным чернокожим, он был достаточно уязвимым и ясно давал понять, что не потерпит, чтобы им помыкали. В Тегеране во время праздника Ашура, когда он играл в покер с высокими ставками с Кобёрном и Полом, все заночевали в том доме, как и было договорено ранее, все – за исключением Булвэра. Не было ни спора, ни заявления: Булвэр просто ушел домой. Несколькими днями позже он решил, что выполняемая им работа не оправдывала риск его безопасности, и поэтому вернулся в Штаты. Ралф не принадлежал к числу тех людей, которые следуют за толпой из стадного чувства. Если ему казалось, что толпа идет в неверном направлении, он покидал ее. У него было наиболее скептическое отношение к групповому собранию в отеле «Хилтон»: если кто-то и собирался поглумиться над замыслом вторжения в тюрьму, так это именно Булвэр.

Меньше всего из всех на наемника походил Гленн Джэксон. Спокойный мужчина в очках, он не обладал военным опытом, но был заядлым охотником и метким стрелком. Он хорошо знал Тегеран, ибо поработал там как на компанию «Белл хеликоптер», так и на «ЭДС». Джэксон представлял собой настолько прямого, откровенного, честного парня, подумал Кобёрн, что было трудно представить его вовлеченным в обман и насилие, связанные с налетом на тюрьму. Джэксон также был баптистом – все прочие исповедовали католическую веру, за исключением Поше, который не признавался, кто он, – а баптисты были знамениты тем, что боролись с Библией, а не с людьми. Кобёрн задавался вопросом, как же справится с этим Джэксон.

Его равным образом тревожил Пэт Скалли. Скалли обладал хорошим военным опытом – он прослужил пять лет в армии, дойдя до инструктора в звании капитана бойцов десантного диверсионно-разведывательного подразделения, но без опыта участия в боевых действиях. Агрессивный и общительный в бизнесе, он был одним из самых блестящих растущих молодых руководящих сотрудников «ЭДС». Подобно Кобёрну, Скалли представлял собой безудержного оптимиста, но, в то время как отношение Кобёрна ко всему было закалено войной, Скалли была присуща наивность молодости. Если дело окажется жарким, задавался вопросом Кобёрн, проявит ли Скалли достаточную жесткость, чтобы справиться с ним?

Из двух мужчин, которые пока что не прибыли, один был наиболее подготовлен для участия в налете на тюрьму, а другой, пожалуй, наименее.

Джим Швибах в военных действиях разбирался лучше, нежели в компьютерах. Пробыв одиннадцать лет в армии, он служил в 5-й группе специальных сил во Вьетнаме, выполняя тот вид работы десантников, на котором специализировался «Бык» Саймонс, – подпольные операции за линией врага, – и заработал даже больше медалей, чем Кобёрн. Поскольку он провел столько лет на военной службе, невзирая на свой тридцатипятилетний возраст, Джим все еще пребывал на нижнем уровне руководящих работников. Он был инженером по системам обучения, когда поехал в Тегеран, но проявил зрелость и ответственность, и во время эвакуации Кобёрн поставил его во главе команды. Ростом всего пять футов шесть дюймов, Швибах держался чрезвычайно прямо, с поднятым подбородком, как это характерно для многих коротышек, и обладал неукротимым бойцовским духом, каковой являет собой единственную защиту самого маленького мальчика в классе. Не имело значения, каков счет, он мог быть 12–0, девятая подача и два аута, Швибах будет на посту, цепляясь за свою позицию и пытаясь прикинуть, как бы еще раз попасть в цель. Кобёрн восхищался им за добровольное участие – из-за принципов высокого патриотизма – в дополнительных поездках во Вьетнам. В бою, думал Кобёрн, Швибах оказался бы последним парнем, которого вы захотели бы взять в плен, – если бы вы стояли перед выбором, вы бы лучше убили этого маленького сукина сына, чем взяли его в плен, он сумел бы натворить еще столько бед.

Однако стервозность Швибаха бросалась в глаза не сразу. Он имел внешность совершенно заурядного человека. В действительности, вы едва ли обратили бы на него внимание. В Тегеране он проживал дальше в южном направлении, чем кто-либо еще, в районе, где не было других американцев, тем не менее он часто бродил по улицам в старой потрепанной куртке, синих джинсах и вязаной шапочке, и ему никогда не причиняли никакого вреда. Он обладал свойством затеряться в толпе из двух человек – талант, который мог бы пригодиться при налете на тюрьму.

Вторым отсутствующим был Рон Дэвис. В свои тридцать лет он был самым молодым в списке. Сын бедного чернокожего страхового агента, Дэвис быстро поднялся в белом мире корпоративной Америки. Немногие люди, которые, подобно ему, начинали в оперативной сфере, сумели перейти в управленческую на клиентской стороне этого бизнеса. Перо был особенно горд Дэвисом: «Достижения карьеры Рона подобны полету на Луну», – имел обыкновение говорить он. За полтора года в Тегеране Дэвис приобрел хорошее знание фарси, работая под руководством Кина Тейлора, не по контракту с Министерством здравоохранения, а на меньшем, отдельном проекте по компьютеризации «Банка Омран», банка шаха. Дэвис был жизнерадостным, беспечным, безудержно сыпавшим шутками, нечто вроде юного издания Ричарда Прайора, но без его сквернословия. Кобёрн считал его самым искренним человеком в списке. Для Дэвиса не составляло труда открыться и поговорить о своих чувствах и личной жизни. По этой причине Кобёрн считал его легко ранимым. С другой стороны, возможно, эта способность честно говорить о себе с другими была признаком огромной внутренней уверенности и силы.

Какова бы ни была правда об эмоциональной устойчивости Дэвиса, физически он был крепок как молоток. У него отсутствовал опыт участия в боевых действиях, но имелся черный пояс по карате. Как-то раз в Тегеране на него напали трое и пытались ограбить, но он в несколько мгновений положил всех налетчиков на лопатки. Подобно способности Швибаха не выделяться, карате Дэвиса представляло собой талант, который мог оказаться полезным.

Подобно Кобёрну, все шесть человек перешагнули тридцатилетний рубеж.

Все они были женаты.

И все имели детей.

Дверь открылась, и вошел Перо.

Он обменялся с каждым рукопожатием, произнеся: «Как поживаешь?» и «Рад видеть тебя!» – таким тоном, как будто действительно подразумевал это, назвав имена их жен и детей. Он здорово умеет обращаться с людьми, подумал Кобёрн.

– Швибах и Дэвис еще не подъехали, – сообщил ему Кобёрн.

– Хорошо, – промолвил, усаживаясь, Перо. – Я увижусь с ними позже. Как только они прибудут, направьте их в мой кабинет. – Он сделал паузу. – Я скажу им точно то, что собираюсь сказать вам всем.

Босс вновь умолк, как будто собираясь с мыслями. Затем нахмурился и сурово посмотрел на них.

– Мне требуются добровольцы для одного проекта, который может быть связан с риском для жизни. На этом этапе я не могу рассказать вам, в чем заключается это дело, хотя вы, вероятно, можете предположить. Я хочу, чтобы вы пять-десять минут или больше подумали об этом, затем вернулись и переговорили со мной поодиночке. Подумайте как следует. Если вы предпочтете, по любой причине, не быть вовлеченными в это дело, вы можете просто поставить меня в известность об этом, и никто никогда за пределами этой комнаты не узнает об этом. Если вы решите стать добровольцем, я расскажу вам больше. Теперь идите и думайте.

Они все встали и один за другим покинули комнату.

* * *

Я мог бы погибнуть на Центральной автостраде, мелькнуло в голове у Джо Поше.

Он прекрасно понимал, что это за опасный проект: затевалось предприятие по вызволению из тюрьмы Пола и Билла.

Еще с полтретьего ночи, когда в доме тещи в Сан-Антонио его разбудил телефонный звонок от Пэта Скалли, Поше заподозрил нечто подобное. Скалли, самый неумелый лгун на свете, начал издалека:

– Росс попросил меня позвонить тебе. Он хочет, чтобы ты утром приехал в Даллас для начала работы над одним технико-экономическим обоснованием в Европе.

Поше пробормотал:

– Пэт, какого черта ты звонишь мне в полтретьего ночи для сообщения о желании Росса, чтобы я поработал над каким-то технико-экономическим обоснованием в Европе?

– Это довольно важно. Нам надо знать, когда ты можешь быть тут.

О’кей, примирительно подумал Поше, это явно относится к разряду не телефонных разговоров.

– Первый рейс, наверное, летит в шесть или семь утра.

– Прекрасно.

Поше забронировал место на рейс, затем улегся в постель. Поставив будильник на пять утра, он предупредил жену:

– Не знаю, в чем там дело, но мне хотелось бы, чтобы кто-нибудь выложил все начистоту, прямо сразу.

На самом деле, у него было очень хорошее представление о том, в чем заключалось все дело, и его подозрения были подтверждены позже этим же днем, когда Ралф Булвэр встретил его на автобусной станции Сойт-роуд, но, вместо того чтобы отвезти его в «ЭДС», доставил в этот отель и отказался разговаривать о том, что происходит.

Джо Поше любил тщательно все продумывать, и у него в распоряжении было много времени для проработки замысла, как вытащить Пола и Билла из тюрьмы. Идея обрадовала его, обрадовала несказанно. Это напомнило ему старые дни, когда во всей компании «ЭДС» работало лишь три тысячи человек и они разговаривали о Лояльности. Они обозначали тогда этим словом весь букет отношений и понятий о том, как компания должна обращаться со своими служащими. Все это сводилось к одному: «ЭДС» заботится о своих работниках. Пока вы отдаете корпорации максимальные усилия, она будет стоять за тебя до конца: когда вы болеете, когда у вас возникают личные или семейные проблемы, когда вы попадаете в любые неприятности… Она становилась чем-то вроде семьи. Поше это нравилось, хотя он не упоминал это чувство, – ему не было присуще особо распространяться о любом своем чувстве.

С тех пор «ЭДС» изменилась. При количестве служащих в десять тысяч человек вместо трех семейная атмосфера не могла быть столь всепроникающе сильной. Никто уже больше не говорил о Лояльности. Но она все еще присутствовала: доказательством тому было это совещание. И, хотя его лицо, как всегда, ничего не выражало, Джо Поше был рад. Безусловно, они поедут туда и вытащат из тюрьмы своих друзей. Поше был просто счастлив заполучить шанс войти в состав команды.

В противоположность ожиданию Кобёрна, Ралф Булвэр не глумился над замыслом спасения. Скептично настроенный, независимо мыслящий Булвэр также загорелся этой идеей, как и все.

Он также предположил, что происходит, чему содействовала – как и в случае с Поше – неспособность Скалли убедительно лгать.

Булвэр со своей семьей пребывал у друзей в Далласе. В новогодний день Булвэр особо ничем не занимался, и жена спросила, почему он не пойдет в офис. Муж ответил, что ему нечего было там делать. Она не попалась на эту удочку. Мэри Булвэр была единственным человеком в мире, умевшим заставить Ралфа сделать что-то, и в конце концов он отправился в офис. Там Булвэр и наткнулся на Скалли.

– Что происходит? – насторожился Булвэр.

– Да ничего, – ответил Скалли.

– А что ты делаешь?

– В основном бронирую авиабилеты.

Настроение Скалли выглядело странным. Булвэр хорошо знал его – в Тегеране они вместе ездили на работу по утрам, и инстинкт подсказывал ему, что Скалли не говорит всей правды.

– Тут что-то не так, – заявил Булвэр. – В чем дело?

– Ралф, ничего не случилось!

– Что делается по поводу Пола и Билла?

– По всем каналам идет работа, чтобы попытаться их вытащить. Залог установили в тринадцать миллионов долларов, и нам надо доставить деньги в страну…

– Хрень какая-то. Вся правительственная система, вся судебная система там полетела к чертям. Никаких каналов не осталось. Что вы все собираетесь делать?

– Послушай, не переживай по этому поводу.

– Разве вы, ребята, не собираетесь отправиться туда и выручить их?

Скалли молчал как рыба.

– Ну, тогда включите меня туда, – заявил Булвэр.

– Что ты хочешь этим сказать: «Включите меня»?

– Ясно как день, что вы собираетесь что-то предпринять.

– Что именно ты имеешь в виду?

– Давай перестанем играть в эти игры. Включите туда меня.

– О’кей.

Для него это было простым решением. Пол и Билл были его друзьями, а сам Булвэр вполне мог бы оказаться в тюрьме на их месте; в случае чего, ему бы захотелось, чтобы друзья пришли к нему на помощь.

Был и еще один фактор. Булвэр чрезвычайно любил Пэта Скалли. Черт побери, он любил Скалли. Он также чувствовал себя его защитником. С точки зрения Булвэра, Скалли на самом деле не понимал, что мир был полон коррупции, преступлений и греха: он видел то, что ему хотелось видеть: курицу в каждой кастрюле, «Шевроле» у каждой двери, мир маменьки и яблочного пирога, – сущий рай, да и только. Если Скалли собирался связаться с налетом на тюрьму, то для присмотра за ним потребуется Булвэр. Испытывать такое чувство по отношению к мужчине более или менее твоего возраста было странным, но вот так оно все выглядело на самом деле.

Вот что именно думал Булвэр в новогодний день, и сегодня он был настроен таким же образом. Так что Ралф вошел в гостиничный номер и заявил Перо то, что уже сказал Скалли:

– Включите меня туда.

* * *

Гленн Джэксон не боялся умереть.

Ему было известно, что произойдет после смерти, и совершенно никакие страхи его не терзали. Если Господь захочет призвать его к себе, что ж, он был готов пойти на его зов.

Однако Гленн волновался по поводу своей семьи. Они недавно эвакуировались из Ирана и теперь жили в доме его матери в восточном Техасе. У него пока не выдалось времени даже начать подыскивать для них жилье. Если он свяжется с этой затеей, ему никак не удастся выкроить время и заняться семейными делами: все они лягут на плечи Кэролин. Все на нее одну, ей придется совершенно перестроить жизнь семьи здесь, в Штатах. Жена будет вынуждена найти дом, устроить Черил, Синди и Гленна-младшего в школы, купить или взять напрокат какую-то мебель…

Кэролин по своему складу была кем-то вроде иждивенки. Для нее это окажется тяжело.

В довершение ко всему жена небыкновенно обозлилась на него. Она приехала в Даллас этим утром, но Скалли приказал ему отправить ее домой. Ей не позволили вселиться в отель «Хилтон» вместе с мужем. Это взбесило ее.

Но у Пола и Билла тоже были жены и семьи. «Возлюби соседа своего как себя самого». Так дважды говорилось в Библии: в книге «Левит», глава 19, стих 18; и в «Евангелии от Матфея», глава 19, стих 19. Джэксон подумал: «Если бы я сидел в тюрьме в Тегеране, мне бы точно захотелось, чтобы кто-нибудь сделал что-нибудь для меня».

Так что он изъявил свое добровольное согласие.

* * *

Скалли уже давно сделал свой выбор.

Еще до того, как Перо начал вести разговор о спасательной операции, Скалли обдумывал этот замысел. Впервые он возник у него на следующий день после того, как были арестованы Пол и Билл. В тот самый день Скалли вылетел из Тегерана вместе с Джо Поше и Джимом Швибахом. Скалли был огорчен, что покидал Пола и Билла, тем более что за последние несколько дней вспышки насилия в Тегеране резко обострились. На Рождество толпа общими усилиями повесила двух афганцев, уличенных на базаре в воровстве, а водитель такси, который пытался без очереди разжиться бензином на заправке, был убит солдатом выстрелом в голову. Что же они будут творить с американцами, если возьмутся за них? Об этом страшно было даже подумать.

В самолете Скалли сидел рядом с Джимом Швибахом. Они разделяли мнение, что жизни Пола и Билла угрожает опасность. Швибах, обладавший опытом в подпольных операциях десантного типа, согласился со Скалли, что для нескольких решительно настроенных американцев вполне возможно вызволить двух человек из иранской тюрьмы.

Так что Скалли был удивлен и восхищен, когда тремя сутками позже Перо признался:

– Я думал о том же.

Скалли включил в список свое собственное имя.

Ему не потребовалось времени на обдумывание.

Он изъявил свое согласие добровольно.

* * *

Скалли также включил в список имя Кобёрна, не сказав ему об этом.

До этого момента ничего не ведавший Кобёрн, который жил одним днем, даже не думал о том, чтобы самому войти в состав этой команды.

Но Скалли оказался прав. Кобёрн хотел быть включенным в нее.

Он подумал: Лиз это не понравится. Кобёрн вздохнул. Нынче было столько много вещей, которые не нравились его жене.

Жена связывала ему руки, подумал он. Ей не нравилась его служба в армии, не нравились его хобби, отрывавшие мужа от нее, и не нравилась его работа на босса, который не стеснялся звонить ему в любой час дня и ночи со спецзаданиями.

Он никогда не жил так, как хотела жена, и, надо полагать, было уже слишком поздно, чтобы начинать все сначала. Если ему придется ехать в Тегеран для спасения Пола и Билла, возможно, Лиз возненавидит его за это. Но, если он не поедет, он, вероятно, возненавидит себя за то, что остался.

Извини, Лиз, подумал Кобёрн, все повторяется вновь.

* * *

Джим Швибах прибыл позднее после полудня, но выслушал от Перо ту же самую речь.

Швибах обладал чрезвычайно высокоразвитым чувством долга. (Джим когда-то хотел стать священником, но два года в католической семинарии настроили его весьма скверно по отношению к организованной религии.) Он прослужил одиннадцать лет в армии и не раз добровольно выезжал во Вьетнам из того же самого чувства долга. В Азии Швибах столкнулся со множеством людей, выполнявших свою работу плохо, но знал, что свою-то он выполнил хорошо. Джим думал: если я откачнусь от этого, кто-то еще сделает то, что делаю я, но он сделает это плохо, и вследствие этого человек потеряет свою руку, ногу или жизнь. Меня обучили делать это, и у меня есть на это сноровка, и мой долг заключается в том, чтобы продолжать это делать.

У него были такие же чувства относительно спасения Пола и Билла. Швибах был единственным членом предлагаемой команды, который проделывал подобные вещи ранее. Они нуждались в нем.

Во всяком случае, ему это нравилось. По своему характеру он был бойцом. Возможно, так сложилось потому, что Джим ростом едва дотягивал до пяти с половиной футов. Бой был его стихией, он жил в ней. Швибах не испытывал ни малейшего колебания, чтобы пойти добровольцем.

Он не мог дождаться, когда все это начнется.

А вот Рон Дэвис, второй чернокожий в списке и самый молодой из всех, колебался.

Он прибыл в Даллас рано вечером, и его сразу отвезли в штаб «ЭДС» на Форест-лейн. Он никогда не встречался с Перо, но во время эвакуации разговаривал с ним по телефону из Тегерана. В течение нескольких дней этого периода между Далласом и Тегераном круглые сутки поддерживалась постоянная связь. Кто-то был вынужден спать с телефонной трубкой около уха в Тегеране, и часто эта задача выпадала Дэвису. Однажды Перо лично заговорил по телефону.

– Рон, мне известно, что дела там плохи, и мы ценим то, что ты остался там. Ну, могу ли я сделать что-нибудь для тебя?

Дэвис был огорошен. Он всего лишь поступал так, как поступали его друзья, и не ожидал особой благодарности. Но у него была особая забота.

– Моя жена беременна, а я давно с ней не виделся, – сказал он Перо. – Если бы вы поручили кому-то позвонить ей и известить, что со мной все в порядке и я вернусь домой как можно скорее, я был бы чрезвычайно благодарен этому человеку.

Позже Дэвис был удивлен, услышав от Марвы, что Перо никому не приказывал звонить ей – он позвонил сам.

Теперь, впервые встретившись с Перо, Дэвис вновь оказался под глубоким впечатлением. Перо тепло пожал ему руку и сказал:

– Привет, Рон, как поживаешь? – как будто они с незапамятных лет были друзьями.

Однако, услышав речь Перо о «потере жизни», Дэвис начал испытывать сомнения. Он захотел узнать о спасательной операции побольше. Он будет рад помочь Полу и Биллу, но должен получить заверения, что вся эта затея будет организована добросовестно и профессионально.

Перо сказал ему о «Быке» Саймонсе, и это решило вопрос.

* * *

Перо был так горд ими. Добровольное желание изъявил каждый.

Он сидел в своем кабинете. На улице было темно, Перо ждал Саймонса.

Улыбавшийся Джей Кобёрн; смахивавший на мальчишку Пэт Скалли; Джо Поше, железный человек; Ралф Булвэр, высокий, чернокожий и скептически настроенный; Гленн Джэксон со своими мягкими манерами, Джим Швибах, забияка; Рон Дэвис, комедиант.

Согласился каждый.

Перо был и благодарен, и горд, ибо ноша, которую его сотрудники взвалили на свои плечи, имела большее отношение к нему, нежели к ним.

С какой стороны ни смотри, это был бурный день. Саймонс немедленно согласился приехать и помочь. Пол Уокер, человек из охраны «ЭДС», который (по случайному совпадению) служил с Саймонсом в Лаосе, глубокой ночью срочно вылетел самолетом в Ред Бэй, чтобы взять на себя заботы о свиньях и собаках Саймонса. А семь молодых руководящих работников при первом же зове бросили все и согласились вылететь в Иран для организации налета на тюрьму.

Теперь они находились несколько дальше по коридору, – в комнате совещаний «ЭДС», – в ожидании Саймонса, который заселился в отель «Хилтон» и пошел ужинать с Т. Дж. Маркесом и Мервом Стоффером.

Перо подумал о Стоффере. Коренастый, в очках, с высшим образованием по экономике, Стоффер был правой рукой Перо. Он отчетливо помнил их первую встречу, когда у него состоялось собеседование со Стоффером. Будучи выпускником какого-то колледжа в Канзасе, Мерв в своем дешевом пальто и широких брюках имел вид парняги прямо с фермы. К тому же он еще надел белые носки.

Во время собеседования Перо объяснил сколь возможно мягко, что белые носки не являются подходящим аксессуаром одежды для деловой встречи.

Но носки оказались единственной ошибкой, которую совершил Стоффер. Он произвел на Перо впечатление сообразительного, жесткого, организованного и привыкшего к тяжкой работе человека.

По мере того как шли годы, Перо узнал, что Стоффер обладал еще большими талантами. Его ум прекрасно подмечал все детали – нечто такое, чего не хватало Перо. Его невозмутимость была непоколебимой. И еще он был великим дипломатом. Когда «ЭДС» заполучала контракт, это зачастую означало, что надо брать под свою опеку уже существующий отдел обработки данных. Это могло оказаться сложным: персонал, естественно, был настороже, раздражителен и иногда затаивал обиду. Мерв Стоффер – спокойный, улыбающийся, всегда готовый прийти на помощь, любезный, мягко проталкивающий свои намерения, – мог утихомирить их враждебность как никто другой.

С конца шестидесятых годов он работал напрямую с Перо. Его специальностью было взять за основу смутную, безумную идею из беспокойного воображения Перо, обдумать ее, свести все части воедино и заставить ее работать. Временами он приходил к заключению, что этот замысел не подлежал внедрению в жизнь – и, когда это утверждал именно Стоффер, Перо начинал подумывать, что, возможно, проект был неосуществимым.

Его жажда работы была огромна. Даже среди трудоголиков на восьмом этаже Стоффер представлял собой настоящий феномен. Кроме того, что он занимался всем, что Перо надумает в постели предыдущей ночью, Стоффер надзирал за компанией Перо по недвижимости и его нефтяной компанией, управлял инвестициями Перо и планировал его состояние.

Самым лучшим способом оказать помощь Саймонсу, решил босс, было бы предоставить в его распоряжение Мерва Стоффера.

Перо гадал, не изменился ли Саймонс. Они встречались несколько лет назад. Это произошло на банкете. Тогда Саймонс рассказал ему одну историю.

Во время налета на Сон Тей вертолет Саймонса приземлился не в том месте. Он сел в комплексе, чрезвычайно напоминавшем лагерь для военнопленных, но удаленном от него на расстояние четырехсот ярдов и включавшем в себя бараки, полные спящих вражеских солдат. Разбуженные шумом и мельканием вспышек света, солдаты, спотыкаясь, начали выходить из бараков, сонные, полуодетые, волочащие свое оружие. Саймонс занял позицию около двери с зажженной сигарой во рту. Рядом с ним стоял дюжий сержант. Когда в двери появлялся очередной солдат, он замечал мерцающий огонек сигары Саймонса, заставлявший его замешкаться. Саймонс стрелял в него, сержант отбрасывал тело в сторону, и наступала очередь следующего.

Перо не смог устоять перед искушением, чтобы не задать вопрос:

– И скольких же человек вы убили?

– Должно быть, человек семьдесят-восемьдесят, – буднично ответил Саймонс.

Саймонс был великим солдатом, но теперь он занимался выращиванием свиней на ферме. Поддерживал ли полковник себя в форме? Ему исполнилось шестьдесят, и он перенес удар еще до Сон Тей. Сохранил ли Саймонс свой проницательный ум? Оставался ли он все еще выдающимся вожаком?

Перо был уверен, что Саймонс захочет выполнять спасательную операцию под своим полным контролем. Полковник будет либо проводить ее так, как ему угодно, либо не будет вообще. Это прекрасно подходило для Перо: в его духе было нанять наилучшего специалиста для выполнения работы, а затем предоставить ему полную свободу действий. Но оставался ли все еще Саймонс самым крупным специалистом в мире по спасательным операциям?

Перо услышал голоса в наружном помещении. Они уже прибыли. Перо поднялся на ноги, и появились Саймонс с Т. Дж. Маркесом и Мервом Стоффером.

– Полковник Саймонс, как поживаете? – приветствовал его Перо. Он никогда не называл Саймонса «Быком», считая это банальным, отжившим приемом.

– Привет, Росс, – изрек Саймонс, пожимая ему руку.

Рукопожатие было крепким. Одет Саймонс был небрежно, в брюки цвета хаки. Воротник рубашки был расстегнут, выставляя напоказ мускулы его мощной шеи. Он выглядел старше: на его агрессивном лице прибавилось морщин, в подстриженных «ежиком» волосах – серебристых нитей, да и сами волосы отросли намного длиннее, чем мог припомнить Перо. Но с виду он казался в форме и крепок. У него был все тот же низкий голос, огрубевший от табака, с легким, но отчетливым нью-йоркским выговором. Он держал папки, подготовленные для него Кобёрном по добровольцам.

– Присаживайтесь, – пригласил Перо. – Вы все поужинали?

– Мы сходили в «Дастиз», – сообщил Стоффер.

Саймонс поинтересовался:

– Когда этот кабинет в последний раз проверяли на наличие «жучков»?

На лице Перо расплылась улыбка. Саймонса равным образом до сих пор не обведешь вокруг пальца, как и не упрекнешь в плохой форме. Прекрасно. Он ответил:

– Его никогда не проверяли на этот предмет, полковник.

– Отныне я хочу, чтобы все комнаты, которые мы используем, проверялись каждый день.

– Я прослежу за этим, – вклинился Стоффер.

Перо промолвил:

– Что бы вам ни потребовалось, полковник, просто скажите об этом Мерву. Теперь давайте с минутку поговорим о деле. Мы, безусловно, ценим ваш приезд сюда для оказания нам помощи и хотим предложить вам некоторую компенсацию…

– Даже и не помышляйте об этом, – сердито прорычал Саймонс.

– Ну…

– Мне не нужна плата за спасение американцев, попавших в беду, – отрезал Саймонс. – Я никогда не получал премии за подобные операции и не желаю вступать на этот путь сейчас.

Саймонс был оскорблен. Горечь его раздражения наполнила помещение. Перо быстро дал задний ход: Саймонс принадлежал к числу очень немногих людей, с которыми он держался начеку.

Старый вояка ничуть не изменился, мелькнуло в голове у Перо.

Прекрасно.

– Команда ждет вас в комнате для совещаний. Я вижу, что документы у вас с собой, но знаю, что вы захотите произвести собственную оценку этих людей. Они все знакомы с Тегераном и все обладают либо военным опытом, либо какими-то навыками, которые могут оказаться полезными, но в конечном счете подбор команды всецело является вашим делом. Если по какой-либо причине вам не понравятся эти люди, вы получите еще нескольких. Это полностью ваша епархия. – Перо уповал на то, что Саймонс не отвергнет ни одного, но ему надо было заполучить мнение полковника.

Саймонс встал.

– Давайте займемся работой.

После того как Саймонс и Стоффер ушли, Т. Дж. задержался в кабинете. Он тихо промолвил:

– Его жена умерла.

– Люсиль? – Перо ничего не слышал об этом. – Жаль.

– Рак.

– Тебе известно о том, как он воспринял это?

Т. Дж. кивнул головой:

– Плохо.

После того как Т. Дж. ушел, в кабинете появился Росс-младший, сын Перо двадцати одного года. Для детей Перо было обычным делом заезжать в офис, но на сей раз, когда в комнате для совещаний было в разгаре заседание, Перо хотел бы, чтобы его сын выбрал для этого посещения другое время. Росс-младший, должно быть, столкнулся с Саймонсом в холле. Мальчиком он встречался с Саймонсом и знал, кто это такой. Теперь же, мелькнуло у Перо, он догадался, что единственной причиной для пребывания Саймонса здесь является организация спасения.

Росс уселся в кресло и сообщил:

– Привет, папа. Я заезжал проведать бабушку.

– Хорошо, – обрадовался Перо. Он любовно посмотрел на своего единственного сына. Росс-младший был высоким, широкоплечим, стройным и намного более привлекательным, чем его отец. Девушки летели на него как мухи на мед: тот факт, что он был наследником состояния, являл собой только одно из его привлекательных качеств. Сын относился к этому так же, как и ко всему прочему: с безупречно хорошими манерами и зрелостью, не свойственной его молодым годам.

Перо промолвил:

– Тебе и мне необходимо иметь кое о чем четкое понимание. Я надеюсь прожить до ста лет, но, если со мной что-то случится, я хочу, чтобы ты оставил колледж, вернулся домой и позаботился о матери и сестрах.

– Будет выполнено, – заверил его Росс. – Не беспокойся.

– А если что-то случится с твоей матерью, я хочу, чтобы ты жил дома и вырастил своих сестер. Знаю, это будет тяжело, но мне не хотелось бы, чтобы ты нанимал для этой цели посторонних людей. Девочки будут нуждаться в тебе, и я рассчитываю на то, что ты будешь жить с ними и следить, чтобы они были воспитаны должным образом…

– Папочка, я бы поступил именно так, даже если бы ты никогда не поставил этот вопрос.

– Прекрасно.

Юноша поднялся, чтобы уйти. Перо проводил его до двери.

Внезапно Росс обнял отца рукой и промолвил:

– Я люблю тебя, папочка.

Перо крепко обнял его.

Он был удивлен, увидев слезы в глазах сына.

Росс вышел. Перо сел. Эти слезы не поразили его: семья Перо была сплоченной, а Росс – участливым парнем.

У Перо не было специальных планов ехать в Тегеран, но ему было известно, что, если его люди собираются рисковать своими жизнями, он не останется в стороне от этого. Росс-младший осознавал то же самое.

Вся семья поддержит его. Перо знал, что Марго имеет право сказать: «Ты рискуешь жизнью ради своих служащих, а как же мы?» – но у нее никогда не повернется язык произнести такое. В течение всей кампании по освобождению военнопленных, когда он летал во Вьетнам и Лаос, когда сделал попытку вылететь в Ханой, когда семья была вынуждена жить с охраной, они никогда не жаловались, никогда не канючили: «А как же мы?» Наоборот, они побуждали его действовать так, как он считал своим долгом.

Пока Перо сидел, размышляя подобным образом, вошла его старшая дочь Нэнси.

– Папулька! – выпалила она. Так она называла отца.

– Малышка Нэн! Заходи!

Она обогнула стол и уселась к нему на колени.

Перо обожал Нэнси. Восемнадцатилетняя, белокурая, крошечная, но крепкая, она напоминала его собственную мать. Девушка была упорной и своевольной, подобно Перо, и, возможно, обладала таким же потенциалом делового руководителя, как и ее брат.

– Я пришла попрощаться – возвращаюсь в Вандербилт.

– Ты заехала к бабушке?

– Разумеется, да.

– Хорошая девочка.

Нэнси была в отличном настроении, возбужденная перспективой возвращения в школу, ничего не ведая о напряженной обстановке и разговорах о смерти здесь, на восьмом этаже.

– Как насчет дополнительного субсидирования деньжатами? – вкрадчиво произнесла она.

Перо снисходительно улыбнулся и достал бумажник. Как обычно, у него не было сил устоять перед дочерью.

Нэнси положила деньги в карман, обняла его, поцеловала в щеку, соскочила с колен и вылетела из кабинета, не мучимая никакими заботами.

На сей раз слезы навернулись на глаза Перо.

* * *

Это было похоже на встречу после разлуки, подумал Джей Кобёрн: ветераны Тегерана в комнате для совещаний ожидали Саймонса и болтали об Иране и эвакуации. Ралф Булвэр трещал на скорости девяносто миль в час; Джо Поше сидел погруженный в размышления, столь же оживленный, как робот; Гленн Джэксон толковал что-то насчет винтовок; у Джима Швибаха на лице играла кривая улыбка, такая, которая заставляла вас подозревать, что ему известно нечто, недоступное для вас; а Пэт Скалли говорил о налете на Сон Тей. Теперь им всем было известно, что они вот-вот встретятся с легендарным «Быком» Саймонсом. Скалли в бытность свою инструктором десантников использовал при обучении знаменитый налет Саймонса и знал все о тщательном планировании, бесконечных репетициях и том факте, что Саймонс привез обратно все свои пятьдесят девять человек живыми и невредимыми.

Дверь открылась, и чей-то голос рявкнул:

– Всем встать!

Они отодвинули стулья и встали.

Вошел Рон Дэвис с ухмылкой, которая расползлась во все его черное лицо.

– Черт тебя побери, Дэвис! – в сердцах воскликнул Кобёрн, и все расхохотались, поняв, что их одурачили. Дэвис обошел присутствующих, пожимая руки и здороваясь.

Вот таков был Дэвис – вечный паяц.

Кобёрн окинул всех взглядом и задался вопросом, насколько они изменятся, когда столкнутся с физической опасностью. Сражение было непредсказуемо странным явлением, никогда нельзя было предсказать, как люди с ним справятся. Человек, которого вы считали неимоверно храбрым, сломается, а тот, от кого ожидали, что он в испуге сбежит, окажется устойчив, как скала.

Кобёрн никогда не забудет, что сделало сражение с ним. Тот кризис случился через пару месяцев после его прибытия во Вьетнам. Он летел на ведомом вертолете, прозванном «телком», потому что тот не нес бортового вооружения. Шесть раз в сутки он вылетал из зоны боевых действий, полностью загруженный солдатами. Это был хороший день: по его вертолету не было сделано ни единого выстрела.

На седьмой раз все вышло по-другому.

Выстрел из крупнокалиберного пулемета поразил летательный аппарат и повредил приводной вал рулевого винта.

Когда главный винт вертолета вращается, корпус вертолета имеет естественную тенденцию поворачиваться в том же самом направлении. Функцией рулевого винта является противодействие этой тенденции. Если рулевой винт останавливается, вертолет начинает крутиться вокруг собственной оси.

Немедленно после взлета, когда летательный аппарат оторвался всего на несколько футов от земли, пилот может справиться с потерей рулевого винта, вновь приземлившись до того, как вращение вокруг собственной оси станет слишком быстрым. Позже, когда летательный аппарат движется на приличной высоте и с нормальной скоростью полета, поток ветра по фюзеляжу достаточно силен, чтобы предотвратить вращение вертолета. Но Кобёрн находился на высоте 150 футов – наихудшее возможное положение, слишком высокое для быстрой посадки, но движение еще не было достаточно стремительным, чтобы поток ветра стабилизировал фюзеляж.

Стандартной процедурой была имитация глушения двигателя. Кобёрн выучил и отрепетировал этот прием в летной школе и инстинктивно запустил его, но он не сработал: летательный аппарат уже слишком быстро вращался вокруг своей оси.

Через несколько секунд у него уже настолько кружилась голова, что Кобёрн представления не имел, где находится. Пилот был не в состоянии сделать хоть что-нибудь для смягчения аварийной посадки. Вертолет завалился на правую лыжу (как Кобёрну стало известно впоследствии), и одна из лопастей винта согнулась под ударом, пробила фюзеляж и голову его пилота-напарника, который тут же скончался.

Кобёрн ощутил запах горючего и расстегнул ремни. Это произошло, когда он понял, что висит вверх ногами, ибо упал вниз головой. Но Кобёрн выбрался из аппарата, его травмами оказалась лишь компрессия нескольких шейных позвонков. Выжил также и командир экипажа.

Члены экипажа были пристегнуты ремнями, но несколько военнослужащих в задней части – нет. Вертолет не был оборудован дверцами, и центробежная сила кручения подбросила их вверх более чем на несколько сотен футов. Все они погибли.

В ту пору Кобёрну было всего двадцать лет.

Несколькими неделями позже он получил пулю в икру, самую уязвимую часть тела пилота вертолета, который сам располагается на бронированном сиденье, а вот нижняя часть его ног остается неприкрытой.

Кобёрн уже выходил из себя раньше, но теперь явно свалял дурака. Ему надоело, что в него стреляют, он отправился к своему командиру и потребовал, чтобы его перевели на вертолет с тяжелым вооружением, дабы в его распоряжении была возможность прикончить кое-кого из тех выродков, которые пытаются укокошить его.

Его требование было удовлетворено.

Это был тот самый момент, когда улыбчивый Джей Кобёрн превратился в невозмутимого хладнокровного солдата. В армии он ни с кем тесно не сдружился. Если кого-то в подразделении ранило, Кобёрн пожимал плечами и изрекал: «Ну что ж, как раз за это и платят «боевые». Он подозревал, что товарищи считают его не совсем в своем уме. Ему было наплевать на это. Молодой пилот был счастлив, что летает на вертолетах с тяжелым вооружением. Каждый раз, когда Кобёрн пристегивался ремнями, он осознавал, что летит туда либо быть убитым, либо убивать. Расчищая районы для продвижения наземных войск, зная, что страдают женщины, дети и невинное гражданское население, Кобёрн просто отключал свои мозги и открывал огонь.

Одиннадцатью годами позже, вспоминая все это, он думал: я был животным.

Швибах и Поше, два самых спокойных человека в помещении, смогли бы понять его: им тоже довелось побывать там, им было известно, как все это было. Другим же – Скалли, Булвэру, Джэксону и Дэвису – это было неведомо. Если спасение примет рискованный оборот, вновь начал гадать Кобёрн, как они себя проявят?

Дверь отворилась, и вошел Саймонс.

II

Присутствующие стихли, когда Саймонс прошел к месту во главе стола для заседаний.

Это еще тот сукин сын, подумал Кобёрн.

За Саймонсом вошли Т. Дж. Маркес и Мерв Стоффер.

Саймонс швырнул в угол черный пластиковый чемодан, опустился на стул и закурил небольшую сигару.

Он был небрежно одет в брюки и рубашку – без галстука, а волосы выглядели для полковника слишком длинными. Саймонс больше походит на фермера, нежели на солдата, подумал Кобёрн.

Новоприбывший представился:

– Я – полковник Саймонс.

Кобёрн ожидал, что он скажет: на меня возложена такая-то задача, слушайте меня и делайте, что я скажу, вот таков мой план.

Вместо этого полковник начал задавать вопросы.

Ему надо было знать о Тегеране все: погода, уличное движение, из чего построены здания, люди на улицах, количество полицейских и как они вооружены.

Его интересовала каждая подробность. Присутствующие рассказали ему, что вооружены все, кроме дорожной полиции. Как вы отличаете их? По их белым головным уборам. Они рассказали ему об оранжевых и синих такси. Какая разница между ними? Синие такси имели фиксированные маршруты и фиксированную плату за проезд. Оранжевое такси поедет куда угодно – теоретически, – но обычно, когда оно подъезжало, внутри уже сидел пассажир, и водитель спрашивал, в каком направлении вы хотите ехать. Если вы ехали в том же направлении, что и он, вы могли совершить посадку и заметить сумму, уже имевшуюся на счетчике; затем, когда вы высаживались, вы платили разницу в сумме: эта система являлась бесконечным источником споров с шоферами такси.

Саймонс спросил, где точно расположена тюрьма. Мерв Стоффер отправился на поиски карты улиц Тегерана. Как выглядело здание? Джо Поше и Рон Дэвис вспомнили, как проезжали мимо. Поше набросал план на листе бумаги, лежавшем на пюпитре.

Кобёрн откинулся на своем месте и наблюдал, как работает Саймонс. Зондирование мозгов людей было лишь половиной того, что задумал полковник, осознал он. Кобёрн в течение многих лет служил в «ЭДС» на подборе кадров и мог распознать хорошую технологию проведения собеседования, когда становился свидетелем таковой. Саймонс оценивал каждого человека, наблюдая реакцию, тестируя здравый смысл. Подобно кадровику, он задавал множество вопросов, допускающих различные толкования, за которыми зачастую следовало «Почему?», давая людям благоприятную возможность раскрыть себя, прихвастнуть или сморозить чепуху либо проявить признаки беспокойства.

Кобёрн терялся в догадках, не отсеет ли Саймонс некоторых из них.

В какой-то момент он спросил:

– Кто готов умереть, участвуя в этом?

Никто не произнес ни слова.

– Хорошо, – изрек Саймонс. – Я не взял бы ни одного, кто намерен умереть.

Обсуждение продолжалось несколько часов. Саймонс прекратил его вскоре после полуночи. К тому времени стало ясно, что их знаний о тюрьме было недостаточно для планирования освобождения. На Кобёрна возложили задачу узнать за эту ночь побольше: ему предстояло сделать несколько телефонных звонков в Тегеран.

Саймонс поинтересовался:

– Можете спросить людей о тюрьме таким образом, чтобы они не почувствовали, зачем вам нужна эта информация?

– Я буду осторожен, – заверил его Кобёрн.

Саймонс повернулся к Мерву Стофферу:

– Нам требуется надежное место для встреч. Где-нибудь, где это не связано с «ЭДС».

– Как насчет отеля?

– Стены там уж больно тонкие.

Стоффер на минуту задумался.

– У Росса есть небольшой дом на озере Грейпвайн, по дороге на аэропорт Далласа Форт-Уэрт. В такую погоду никто там не будет плавать или ловить рыбу, это уж точно.

По лицу Саймонса было видно, что он в этом сомневается.

Стоффер предложил:

– Почему бы мне не отвезти вас туда утром на автомобиле, чтобы вы его осмотрели?

– О’кей. – Саймонс поднялся на ноги. – Мы сделали в игре все, что могли на этот момент.

Когда они расходились, Саймонс попросил Дэвиса остаться для частного разговора.

* * *

– Вы не такой уж чертовски крутой парень, Дэвис.

Рон Дэвис в изумлении уставился на Саймонса.

– Что заставляет вас думать, что вы – крутой парень? – поинтересовался Саймонс.

Дэвис прирос к полу. Весь вечер Саймонс был вежлив, корректен, выражался спокойно. Теперь он вел себя так, как будто ввязывался в драку. Что происходит?

Дэвис подумал о своей сноровке в боевом искусстве и трех грабителях, с которыми он разделался в Тегеране, но сказал:

– Я не считаю себя крутым парнем.

Саймонс повел себя так, как будто не расслышал этих слов.

– Против пистолета твое карате вообще ни на что не годится.

– Положим, нет…

– Этой команде не нужны никакие дурные черные выродки, которые лезут в драку.

Дэвису постепенно становилось ясно, в чем тут дело. Держи себя в руках, приказал он себе.

– Я пошел добровольно в это дело не потому, что рвусь в драку, полковник, я…

– Тогда почему вы изъявили желание пойти добровольцем?

– Потому что я знаю Пола и Билла, их жен и детей и хочу помочь.

Саймонс кивком отпустил его.

– Встретимся завтра.

Дэвис терялся в догадках, означает ли это, что он прошел тест.

* * *

После полудня на следующий день, 3 января 1979 года, все они встретились в доме Перо для уик-энда на берегу озера Грейпвайн.

Два или три других дома по соседству с виду выглядели пустыми, как и предсказывал Мерв Стоффер. Дом Перо прятался за несколькими акрами дикого леса, а лужайки спускались вниз к самой кромке воды. Это было компактное здание на деревянном срубе, совсем небольшое, – гараж Перо для быстроходных катеров был больше этого домика.

Дверь была заперта, и никому не пришло в голову захватить с собой ключи. Швибах с помощью отмычки вскрыл оконный замок и впустил всех внутрь.

Там была гостиная, пара спален, кухня и ванная. Интерьер был выдержан в веселенькой сине-белой гамме и обставлен недорогой мебелью.

Мужчины расселись на столом в гостиной, обложившись картами, блокнотами, маркерами и сигаретами. Кобёрн доложил обстановку. За ночь он переговорил с Маджидом и еще двумя или тремя личностями в Тегеране. Было трудно выуживать подробную информацию о тюрьме, притворяясь лишь проявляющим невинное любопытство, но он считал, что ему это удалось.

Как он узнал, тюрьма была частью комплекса Министерства юстиции, занимавшего целый городской квартал. Вход в тюрьму находился в задней части квартала. Рядом с входом располагался дворик, отделенный от улицы всего лишь металлической оградой из железных перекладин высотой в двенадцать футов. Этот дворик был местом для прогулок арестантов. Он явно представлял собой уязвимое место тюрьмы.

Саймонс согласился.

В таком случае им предстояло делать вот что: дождаться времени прогулки, проникнуть за ограду, схватить Пола и Билла, переправить их через забор и вывезти из Ирана.

Они засели за детальную проработку.

Как они переберутся через забор? Надо ли использовать лестницы или громоздиться на плечи друг друга?

Они решили приехать в фургоне и использовать его крышу в качестве приступки. Перемещение в фургоне, а не в автомобиле, имело также еще одно преимущество: никто не сможет увидеть, что творится внутри его, пока они будут ехать к тюрьме и, что было еще важнее, от тюрьмы.

Джо Поше назначили шофером, потому что он лучше всех знал улицы Тегерана.

Как поступить с охранниками тюрьмы? Они не хотели никого убивать. Не следовало нарываться на ссоры ни с иранцами на улицах, ни со стражниками: эти люди не были виноваты в том, что Пол и Билл несправедливо содержались в заключении. Более того, если произойдет убийство, последующие за ним крик и суматоха только осложнят все дело, поставив под угрозу побег из Тегерана.

Но тюремная охрана без малейшего колебания будет в них стрелять.

Наилучшей защитой, заверил их Саймонс, было сочетание ошеломления, шока и скорости.

Они должны воспользоваться преимуществом ошеломления. В течение нескольких секунд тюремные охранники не смогут понять, что же происходит.

Затем спасатели должны предпринять нечто, чтобы охранники спрятались в укрытие. Лучше всего для этого стрельба из дробовиков. Дробовик производит большую вспышку и много шума, в особенности на городской улице: шок заставит охранников действовать в защитной манере вместо атаки на спасателей. Это даст им выигрыш еще в несколько секунд.

При хорошей скорости этих секунд должно хватить.

А может и не хватить.

По мере того как этот план обретал четкие очертания, комната наполнялась табачным дымом. Саймонс сидел, непрерывно куря свои небольшие сигары, слушая, задавая вопросы, направляя обсуждение. Это выглядит чрезвычайно демократичной армией, подумал Кобёрн. По мере того как они углублялись в этот план, его друзья забывали о своих женах и детях, своих ипотеках, своих газонокосилках и автомобилях с кузовом «универсал», забывая также, насколько дерзким был замысел выкрасть друзей из тюрьмы. Дэвис перестал паясничать, Скалли больше не казался мальчишкой, но стал чрезвычайно хладнокровным и расчетливым. Поше, как обычно, стремился обговаривать все до обалдения. Булвэр, как обычно, проявлял чрезвычайный скептицизм.

Послеполуденное время перетекло в вечер. Они решили, что фургон остановится перед железными перекладинами ограды. Такая парковка ни в коем случае не выглядела бросающейся в глаза в Тегеране, сказали они Саймонсу. Полковник расположится на переднем сиденье подле Поше, с дробовиком под курткой. Он выскочит и встанет перед фургоном. Задняя дверь фургона откроется и выпрыгнет Ралф Булвэр, также с дробовиком под курткой.

Пока что все будет выглядеть так, как будто ничего особенного не произошло. При готовности Саймонса и Булвэра обеспечить огонь прикрытия Рон Дэвис выскочит из фургона, влезет на крышу, сделает шаг с крыши на верх забора, затем спрыгнет вниз во двор. Дэвиса выбрали для этой роли, потому что он был самым молодым и физически пригодным, а прыжок с двенадцати футов – дело нелегкое.

Кобёрн последует за Дэвисом через забор. Он не был в хорошей форме, но его лицо было более знакомо Полу и Биллу, так что они поймут, как только увидят его, что их спасают.

Далее Булвэр опустит лестницу во двор.

Ошеломляющие действия должны позволить им зайти так далеко, но в этот момент охрана наверняка отреагирует. Тогда Саймонс и Булвэр выстрелят из дробовиков в воздух.

Тюремные охранники упадут на землю, заключенные иранцы в испуге беспорядочно замечутся, и спасатели выиграют еще несколько секунд. А что, если вмешается кто-то снаружи тюрьмы, поинтересовался Саймонс – полиция или солдаты на улице, революционные мятежники или просто неравнодушные прохожие?

Было принято решение об установке двух фланговых охранников, по одному на каждом конце улицы. Они прибудут в автомобиле за несколько секунд перед фургоном, вооруженные легким оружием. Их задачей будет просто остановить любого, кто попытается помешать спасению. Это поручение было возложено на Джима Швибаха и Пэта Скалли. Кобёрн испытывал уверенность в том, что Швибах в случае необходимости не остановится перед тем, чтобы стрелять в людей, Скалли же, хотя никогда в жизни не застрелил ни одного человека, стал настолько на удивление хладнокровным во время обсуждения, что, по предположению Кобёрна, он проявит подобную же жестокость.

Гленн Джэксон сядет за руль автомобиля – поэтому не возникнет проблемы Гленна-баптиста, вынужденного стрелять в людей.

Тем временем в суматохе, возникшей во дворе, Рон Дэвис обеспечит близкое прикрытие, касающееся любых охранников, находящихся поблизости, в то время как Кобёрн выхватит Пола и Билла из толпы и загонит их на лестницу. Они спрыгнут с верхушки забора на крышу фургона, затем оттуда на землю и в конце концов заберутся в фургон. За ними последует Кобёрн, затем Дэвис.

– Эге, я подпадаю под самый большой риск, – заметил Дэвис. – Черт побери, я иду первым и возвращаюсь последним – открыт больше всех.

– Не базарь, – оборвал его Булвэр. – Следующий вопрос.

Саймонс устроится на переднем сиденье фургона, Булвэр вскочит на заднее и захлопнет дверь, а Поше умчит их на головокружительной скорости.

Джэксон подберет в свой автомобиль часовых на флангах, Швибаха и Скалли, и последует за фургоном.

Удирая, Булвэр будет иметь возможность стрелять через заднее окно фургона, а Саймонс обеспечит прикрытие дороги впереди. Скалли и Швибах в автомобиле возьмут на себя любое серьезное преследование.

В заранее оговоренном месте они выскочат из фургона и разбегутся по нескольким автомобилям, затем отправятся на военно-воздушную базу в Дошен Торрех, на окраине города. Самолет военно-воздушных сил вывезет их из Ирана: каким-то образом устроить это будет делом Перо.

В конце вечера у них был подготовлен набросок осуществимого плана.

Перед отъездом Саймонс приказал им за пределами озерного дома не разговаривать об операции по спасению – ни со своими женами, ни даже друг с другом. Каждый должен придумать липовую историю, почему они на неделю или около того уезжают из США. И, добавил полковник, бросив взгляд на пепельницы, переполненные окурками и упитанные талии, каждый должен разработать собственную программу упражнений, чтобы держаться в форме.

Спасение больше не было сумасбродным замыслом в голове Росса Перо: оно стало реальным планом.

* * *

Джей Кобёрн оказался единственным, предпринявшим серьезное усилие обмануть свою жену.

Он вернулся в отель «Хилтон» и позвонил Лиз.

– Привет, лапушка.

– Привет, Джей! Где ты?

– Я в Париже…

Джо Поше также позвонил жене из «Хилтона».

– Ты где? – набросилась она на него.

– Я в Далласе.

– Чем ты занимаешься?

– Ясное дело, работаю на «ЭДС».

– Джо, мне позвонили с «ЭДС» из Далласа и спросили, где ты!

Джо осознал, что некто, не посвященный в секрет спасательной команды, пытается найти его.

– Я не работаю с этими парнями. Я работаю с Россом. Кто-то забыл известить об этом кого-то, вот и все.

– Над чем ты работаешь?

– Это связано с кое-какими вещами, которые надо сделать для Пола и Билла.

– О…

Когда Булвэр возвратился в дом своих друзей, у которых гостила его семья, дочери Стэйси-Элейн и Кисия-Николь спали. Жена поинтересовалась:

– Как ты поработал?

Планировал налет на тюрьму, подумал Булвэр. Однако же вслух он произнес:

– О, неплохо.

Она бросила на него странный взгляд:

– Ну и что же ты делал?

– Ничего особенного.

– Для человека, который занимался ничем особенным, ты был слишком занят. Я звонила два или три раза – мне сказали, что не могут тебя найти.

– Я не сидел на месте. Слушай, я бы выпил пива.

Мэри Булвэр была доброй простодушной женщиной, чуждой всяческой лжи. Помимо этого, она была наделена немалым умом. Но ей также было известно, что у Ралфа весьма твердые установки насчет роли мужа и жены. Эти идеи могли быть старомодными, но в этом супружестве они действовали. Если была какая-то сфера его деловой жизни, о которой муж не хотел с ней разговаривать, ну что же, Мэри не собиралась пререкаться с ним по этому поводу.

– Одно пиво я тебе принесу…

Джим Швибах не пытался одурачить свою жену Рейчел. Она уже перехитрила его. Когда Швибаху впервые позвонил Пэт Скалли, Рейчел полюбопытствовала:

– Кто это был?

– Пэт Скалли из Далласа. Они хотят, чтобы я приехал и поработал над технико-экономическим обоснованием для Европы.

Рейчел знала Джима почти двадцать лет – они начали встречаться, когда ему было шестнадцать лет, а ей – восемнадцать, – так что могла читать все, что у него на уме. Жена заявила:

– Они возвращаются туда, чтобы вытащить этих парней из тюрьмы.

Швибах слабо запротестовал:

– Рейчел, ты не понимаешь, я уже не имею ничего общего с этим бизнесом, я больше им не занимаюсь.

– Именно этим ты и собираешься заняться…

Пэт Скалли был не в состоянии успешно лгать даже своим сослуживцам, а своей жене он даже и не пытался. И он рассказал Мэри все.

И Росс Перо рассказал все Марго.

И даже Саймонс, у которого не было досаждавшей ему жены, нарушил меры безопасности, поделившись со своим братом Стэнли в Нью-Джерси…

Оказалось равным образом невозможным утаить план спасения от других руководящих лиц высшего звена в «ЭДС». Первым догадался обо всем Кин Тейлор, высокий, раздражительный, хорошо одетый бывший моряк, которого Перо перехватил во Франкфурте и отправил обратно в Тегеран.

С того новогоднего дня, когда Перо сказал: «Я посылаю вас обратно, чтобы сделать нечто чрезвычайно важное», – Тейлор укрепился в уверенности, что планируется секретная операция; и ему потребовалось немного времени, чтобы догадаться, кто занимается ею.

Однажды, позвонив из Тегерана в Даллас, он попросил Ралфа Булвэра и получил в ответ:

– Его здесь нет.

– И когда он вернется?

– Мы точно не знаем.

Тейлор, который не мог спокойно переносить дураков, повысил голос:

– Итак, куда он уехал?

– Мы точно не знаем.

– Что вы хотите сказать этим: точно не знаем?

– Он в отпуске.

Тейлор давно знал Булвэра. Именно Тейлор предоставил Булвэру первую благоприятную возможность перейти на управленческую работу. Они были партнерами по выпивке. Тейлор много раз, протрезвев после выпивки с Ралфом рано утром, оглядывался вокруг себя и осознавал, что является единственной белой образиной в баре, набитом черными лицами. По таким ночам они, пошатываясь, добирались до того из их домов, который был поближе, и несчастная жена, к которой вваливались оба, звонила другой и сообщала:

– Все в порядке, они здесь.

Да, Тейлор знал Булвэра, и ему было трудно поверить, что Ралф уйдет в отпуск, когда Пол и Билл все еще сидят в тюрьме.

На следующий день он попросил связать его с Пэтом Скалли и получил такой же невразумительный ответ.

Булвэр и Скалли в отпуске, пока Пол и Билл сидят в тюрьме?

Какая-то нелепица.

На следующий день он попросил связать его с Кобёрном.

Та же история.

Дело начало приобретать вразумительное объяснение: Кобёрн был с Перо, когда Перо отправил Тейлора обратно в Тегеран. Джей Кобёрн, директор по персоналу, выдающийся организатор эвакуации, был бы правильным кандидатом для секретной операции.

Тейлор и Рич Галлахер, второй сотрудник «ЭДС», все еще остававшийся в Тегеране, начали составлять список.

Булвэр, Скалли, Кобёрн, Рон Дэвис, Джим Швибахер и Джо Поше – все они числились «в отпуске».

У членов этой группы было несколько сходных черт, присущих именно им.

Когда Пол Чьяппароне впервые приехал в Тегеран, он нашел, что работа «ЭДС» не была организована так, как ему хотелось: все имело чрезвычайно небрежный вид, делалось спустя рукава, слишком по-персидски. Контракт с министерством не выполнялся в соответствии со сроками. Пол привез с собой несколько жестких, сугубо практичных специалистов «ЭДС» по устранению неполадок, и они совместно придали бизнесу нужный облик. Тейлор сам принадлежал к числу крутых парней Перо. Под стать ему были Билл Гейлорд, и Кобёрн, и Скалли, и Булвэр, и все те сотрудники, которые сейчас ушли «в отпуск».

Другой чертой, характерной для них всех, была та, что они являлись членами римско-католической воскресной «Покерной школы Бранч[8]». Подобно Полу и Биллу, подобно самому Тейлору, они исповедовали католическую веру, за исключением Джо Поше (и Гленна Джэксона, единственного члена спасательной команды, которого Тейлору не удалось найти). Каждое воскресенье эти коллеги встречались в католической миссии в Тегеране. После службы все шли в дом одного из них на бранч. И, пока их жены готовили, а дети играли, мужчины усаживались за покер.

Нет ничего лучше покера для раскрытия истинного характера человека.

Если, как подозревали теперь Тейлор и Галлахер, Перо попросил Кобёрна сколотить команду абсолютно надежных мужчин, тогда Кобёрн наверняка выбрал этих парней из покерной школы.

– Отпуск, как бы не так, – доверительно сказал Тейлор Галлахеру. – Это – спасательная команда.

Спасательная команда вернулась в озерный дом утром 4 января и вновь проработала весь план.

Саймонс обладал бесконечным терпением в том, что касалось рассмотрения малейших деталей, ибо был твердо намерен подготовиться к любой загвоздке, которая могла бы возникнуть на его пути. В этом ему чрезвычайно помог Джо Поше, чьи нескончаемые вопросы – по крайней мере для Кобёрна, казавшиеся изматывающими, – на самом деле были в высшей степени творческими и вели к многочисленным улучшениям плана спасения.

Во-первых, Саймонс был неудовлетворен организацией защиты флангов операции. Замысел Швибаха и Скалли, решительный, но смертоносный – просто пристреливать на месте каждого, кто попытается вмешаться, – выглядел непродуманным. Было бы лучше организовать что-то в виде отвлечения: увести в другое место любых полицейских или военных, которые могут оказаться поблизости. Швибах предложил поджечь автомобиль на улице, ведущей от тюрьмы. Саймонс не был уверен, что этого окажется достаточно, – он хотел взорвать целое здание. Во всяком случае, Швибаху дали задание сконструировать бомбу с часовым управлением. Они придумали небольшую предосторожность, которая уменьшит на секунду-две время, в течение которого они не будут защищены от опасности. Саймонс выйдет из фургона на некотором расстоянии от тюрьмы и подойдет к забору. Если все будет спокойно, он даст сигнал фургону подъезжать.

Другим слабым элементом этого плана был момент, когда надо было выйти из фургона и залезть на ограду. На все это – выпрыгивание из фургона и карабкание наверх – уходили бесценные секунды. И будут ли Пол и Билл после недель пребывания в заключении в состоянии взобраться по лестнице и спрыгнуть с крыши фургона?

Подробному обсуждению были подвергнуты все виды решений – дополнительная лестница, матрас на земле, ручки, за которые можно ухватиться на крыше, – но в конце концов команда пришла к простому выводу: они прорежут отверстие в крыше фургона и будут влезать и вылезать через него. Другим небольшим усовершенствованием для тех, кто будет вынужден спрыгнуть обратно через отверстие, был матрас на полу фургона для смягчения удара при приземлении.

Переезд на военную базу даст им некоторое время для изменения внешности. В Тегеране мужчины планировали ходить одетыми в джинсы и обычные куртки, и все начали отращивать бороды и усы, чтобы не слишком выделяться среди местного населения; но в фургон они захватят с собой деловые костюмы и электробритвы, а перед тем, как пересесть в автомобили, все побреются и переоденутся.

Ралф Булвэр, независимый, как всегда, не хотел надевать джинсы и куртку заранее. В деловом костюме с белой рубашкой он чувствовал себя как рыба в воде и способным придать своей личности вес, в особенности в Тегеране, где хорошая западная одежда служила своего рода ярлыком принадлежности к господствующему классу в обществе. Саймонс спокойно дал свое согласие: самое важное, заявил он, это чтобы во время операции все чувствовали себя удобно и уверенно.

На военно-воздушной базе Дошен Топпех, с которой они планировали улететь на военном самолете, имелись как американские, так и иранские самолеты и персонал. Американцы, безусловно, будут ожидать их, но что, если на въезде к ним начнут придираться иранские часовые? Они решили, что все обзаведутся поддельными военными удостоверениями личности. Некоторые жены руководящих сотрудников «ЭДС» работали в Тегеране на военных и до сих пор являлись обладательницами военных удостоверений. Мерв Стоффер раздобудет одно такое удостоверение, использует его в качестве образчика для подделки.

Кобёрн заметил, что в течение всего этого времени Саймонс вел себя чрезвычайно сдержанно. Он выкуривал одну сигару за другой (Булвэр посулил ему: «Можно не беспокоиться, что вас пристрелят, вы умрете от рака!») и мало чем занимался, кроме постановки вопросов. Планы строились в ходе обсуждения за круглым столом, каждый вносил свое предложение, и решения выносились по общему согласию. Однако Кобёрн ощутил, что его уважение к Саймонсу возрастает все больше и больше. Этот человек был знающим, умным, усердным и обладал огромным воображением. Он также не был лишен чувства юмора.

Кобёрн заметил, что другие также начинали ценить Саймонса. Если кто-то задавал глупый вопрос, Саймонс давал остроумный ответ. Вследствие этого присутствующие проявляли некоторые колебания перед тем, как задать вопрос, и гадали, какова будет реакция. Таким образом полковник приучал их воспринимать его образ мышления.

На вторые сутки в озерном доме они ощутили на себе полную силу его недовольства. Неудивительно, что его разозлил молодой Рон Дэвис.

Они образовали смешливую компанию, и самым потешным оказался Рон Дэвис. Кобёрн одобрял подобное: смех помогал снять напряжение в операции такого рода. Он подозревал, что Саймонс придерживался того же мнения. Но однажды Дэвис зашел слишком далеко.

У Саймонса на полу возле его стула лежала пачка сигар, и еще пять пачек находились в запасе на кухне. Дэвис, которому Саймонс нравился все больше, причем он характерным образом не скрывал этого, сказал с неподдельной тревогой:

– Полковник, вы курите слишком много сигар, это вредно для вашего здоровья.

Вместо ответа его буквально пригвоздил к полу «взгляд Саймонса», но Рон проигнорировал это предостережение.

Несколькими минутами позже он пошел на кухню и спрятал пять пачек в посудомоечную машину.

Когда Саймонс прикончил первую пачку, он пошел за другой, но не смог найти ее. Полковник был не в состоянии работать без табака. Он уже собирался сесть в машину и поехать в магазин, когда Дэвис открыл посудомоечную машину и сказал:

– Ваши сигары здесь.

– Оставьте их себе, черт побери! – рыкнул Саймонс и вышел.

Когда полковник вернулся с другими пятью пачками, он заявил Дэвису:

– Они мои. Держи свои треклятые лапы от них подальше.

Дэвис почувствовал себя ребенком, которого поставили в угол. Это была первая и последняя проделка, которую он подстроил полковнику Саймонсу.

Пока шло обсуждение, Джим Швибах сидел на полу, пытаясь смастерить бомбу.

Протащить контрабандой бомбу или даже ее составные части через иранскую таможню было бы опасно – «Мы не должны подвергать себя такому риску», – изрек Саймонс, – так что Швибах должен был спроектировать устройство, которое следовало собрать из ингредиентов, доступных в Тегеране.

От идеи взорвать здание отказались: она была слишком амбициозной, к тому же могли погибнуть невинные люди. Для отвлечения внимания придется довольствоваться горящим автомобилем. Швибаху было известно, как состряпать «мгновенно воспламеняющийся напалм» из бензина, мыльной стружки и небольшого количества масла. Две проблемы возникли из-за таймера и запального шнура. В Штатах он использовал бы электрический таймер, подсоединенный к двигателю игрушечной ракеты; но в Тегеране он будет ограничен более примитивными механизмами.

Швибах пришел в восторг от этого вызова. Он любил возиться со всякой механикой: его хобби был безобразного вида «олдсмобиль катлас-73» со всеми замененными оригинальными деталями, который носился как пуля, выпущенная из ружья.

Сначала он поэксперементировал со старомодным таймером на основе часового механизма для кухонной плиты, в котором боек ударял по колокольчику, и заменил колокольчик кусочком наждака для зажигания спички. Спичка, в свою очередь, должна была поджечь механический запал.

Эта система оказалась ненадежной и вызвала бурное веселье команды, которая отпускала язвительные шуточки и хохотала каждый раз, когда спичке не удавалось воспламенить запал.

В конце концов Швибах остановился на самом старейшем таймерном приспособлении: свече.

Для эксперимента он сжег свечу, чтобы выяснить, сколько времени уходит на сгорание одного дюйма, затем отрезал от другой свечи нужную длину на пятнадцать минут горения.

Далее он соскреб головки с нескольких старомодных фосфорных спичек и растер воспламеняющийся материал в порошок. Затем порошок был туго запакован в кухонную алюминиевую фольгу. Потом Джим заткнул фольгу в основание свечи. Когда свеча догорела дотла, алюминиевая фольга нагрелась, и растертые головки спичек взорвались. Слой фольги внизу был потоньше, так что взрыв получился направленным вниз.

Свеча с этим примитивным, но надежным запалом в основании была установлена в горле пластикового кувшинчика размером с набедренную фляжку, полную желеобразного бензина.

– Вы поджигаете свечу и уходите от нее, – объяснил коллегам Швибах, когда его проект был завершен. – Через пятнадцать минут вспыхнет небольшой пожарчик.

И внимание любых полицейских, революционеров или прохожих – плюс, совершенно возможно, некоторых из тюремных охранников – будет приковано к горящему автомобилю, находящемуся за триста ярдов дальше по улице, пока Рон Дэвис и Джей Кобёрн будут перепрыгивать через забор в тюремный двор.

* * *

В тот день они выехали из отеля «Хилтон». Кобёрн спал в озерном доме, а остальные заселились в «Аэропорт Марина», располагавшийся ближе к озеру Грейпвайн, – все, кроме Ралфа Булвэра, настоявшего на поездке домой к своей семье.

Они провели следующие четыре дня в тренировках, покупая оборудование, практикуясь в стрельбе, репетируя налет на тюрьму и далее совершенствуя свой план до тонкостей.

Оружие можно будет купить в Тегеране, но единственным видом боеприпасов, разрешенных шахом, была мелкая дробь. Однако Саймонс набил себе руку в переделке боеприпасов, так что они решили ввести контрабандой в Иран свои собственные.

Проблема с набивкой крупной дроби в пули для мелкой дроби заключалась в том, что можно было поместить относительно немного дробинок в пули меньшего размера: боеприпасы будут иметь большую убойную силу, но небольшой разброс. Члены команды решили использовать дробь № 2, которая не только будет иметь довольно неплохую кучность, чтобы поразить за один раз более одного человека, но и обладать достаточной убойной силой, чтобы разбить лобовое стекло преследующего автомобиля.

На тот случай, если дело действительно примет паршивый оборот, каждый член команды будет иметь также самозарядный пистолет «вальтер ППК» в кобуре. Мерв Стоффер приказал Бобу Снайдеру, начальнику безопасности «ЭДС» и человеку, который знал, когда не следует задавать вопросы, купить «ППК» в магазине спортивных товаров «Рэйз» в Далласе. Швибаху теперь была поставлена задача придумать, каким образом нелегально ввезти оружие в Иран.

Стоффер узнал, в каких аэропортах США не рентгеноскопируют багаж вылетающих пассажиров: таковым оказался аэропорт имени Кеннеди.

Швибах купил два вуиттоновских чемодана, более глубоких, нежели обычные, с упрочненными уголками и добротными стенками. Вместе с Кобёрном, Дэвисом и Джэксоном он отправился в столярную мастерскую в доме Перо в Далласе и поэкспериментировал с различными вариантами сооружения двойного дна в этих чемоданах.

Швибах был совершенно счастлив от замысла провезти оружие через иранскую таможню в чемодане с двойным дном.

– Если вы знакомы с тем, как работают таможенники, вас не остановят, – уверял он. Его убежденность не разделяли остальные члены команды. В том случае, если их все-таки остановят и оружие будет обнаружено, был заготовлен резервный план. Джим скажет, что чемодан не его. Он вернется в зону получения багажа и там, конечно же, будет второй вуиттоновский чемодан – точно такой же, как первый, но полный личных вещей и не содержащий оружия.

Как только команда окажется в Тегеране, им придется общаться с Далласом по телефону. Кобёрн был совершенно уверен, что иранцы прослушивают телефонные линии, так что команда разработала простой код.

GR означало A, GS – B, GT – C и так далее до GZ, которое означало I; далее HA означало J, HB означало K и так до HR, которое означало Z. Цифры от одной до девяти были от IA до II: нуль обозначался IJ.

Они будут пользоваться военным алфавитом, в котором А называется альфа, И – браво, С – Чарли и так далее.

Для скорости будут кодироваться только ключевые слова. Предложение «Он на «ЭДС»» будет выглядеть так: «Он на Golf Victor Golf Uniform Hotel Kilo».

Были изготовлены только три копии ключа к коду. Саймонс дал одну Мерву Стофферу, контактному лицу здесь, в Далласе. Две другие были вручены Джею Кобёрну и Пэту Скалли, которые – хотя официально ничего не было сказано – играли роль его лейтенантов.

Код предотвратит случайную утечку через обычную телефонную прослушку, но – как компьютерщикам, им было известно это лучше, чем кому-либо другому, – такой простой буквенный шифр мог быть взломан специалистом всего за несколько минут. Поэтому в качестве дополнительной предосторожности некоторые обычные слова стали специальными кодовыми группами: Пол был AG, Билл – AH, американское посольство – GC, а Тегеран – AU, Перо всегда называли председателем, оружие – ленты, тюрьма – центр данных, Кувейт – нефтяной город, Стамбул – курорт, а атака на тюрьму – план А. Каждый должен был заучить на память эти слова спецкода.

Если кого-нибудь будут спрашивать о коде, он должен сказать, что это использовалось для сокращения телетайпных сообщений.

Кодовым названием всего спасательного предприятия стало «Операция Спешка».[9] Это была звуковая аббревиатура, придуманная Роном Дэвисом из первых букв слов «Помогите двум нашим друзьям бежать из Тегерана».[10] Саймонса это позабавило.

– Название «Спешка» так часто использовалось для операций, – заметил он, – но именно впервые оно пришлось в самый раз.

Они прорепетировали налет на тюрьму по меньшей мере сотню раз.

На участке озерного дома Швибах и Дэвис прибили гвоздями планку между двумя деревьями на высоте двенадцати футов, имитируя ограду тюремного двора. Мерв Стоффер пригнал им фургон, позаимствованный у службы безопасности «ЭДС». Вновь и вновь Саймонс подходил к «ограде» и подавал рукой сигнал; Поше подъезжал на фургоне и останавливал его у ограды: Булвэр выпрыгивал сзади; Дэвис влезал на крышу и прыгал через забор; за ним следовал Кобёрн. Булвэр влезал на крышу и опускал лестницу «во двор»; «Пол» и «Билл» – изображаемые Швибахом и Скалли, которым не было нужды репетировать свои роли в качестве стражников флангов, – взбирались по лестнице и преодолевали ограждение, за ними следовали Кобёрн, затем Дэвис; все втискивались в фургон, и Поше стартовал на бешеной скорости.

Иногда они менялись ролями, так что каждый учился выполнять задачу, поставленную другим. Участники распределяли исполнение ролей по порядку, так что если кто-то выходил из игры, будучи раненным или же по иной причине, они автоматически знали, кто займет его место. Швибах и Скалли, изображая Пола и Билла, иногда прикидывались больными, и их приходилось нести вверх по лестнице и через ограду.

Во время этих репетиций стало очевидным преимущество хорошей физической формы. Дэвис мог перемахнуть ограду обратно за полторы секунды, лишь дважды ступив на лестницу; ни один другой не смог даже приблизиться к этому достижению.

Однажды Дэвис перескочил через ограду слишком быстро и неуклюже приземлился на замерзшую землю, растянув себе плечо. Повреждение оказалось несерьезным, но натолкнуло Саймонса на замысел. Дэвис поедет в Тегеран с перевязанной рукой, неся гирю для упражнений. Эта гиря будет набита дробью № 2.

Саймонс засекал по часам продолжительность операции с момента остановки фургона у ограды до момента отъезда со всеми участниками. В конце концов, согласно данным его секундомера, его подопечные могли выполнить ее менее чем за тридцать секунд.

Они практиковались с «вальтерами ППК» в Гарландском общественном стрелковом тире. Сотруднику тира было сказано, что эти люди являются сотрудниками службы безопасности, собранными со всей страны и проходящими курс в Далласе, им надлежит попрактиковаться в стрельбе перед отъездом домой. Он не поверил им, в особенности после появления Т. Дж. Маркеса, имевшего вид вождя мафии из кинофильма, с его черным пальто и черной шляпой, и выгрузившего из черного «Линкольна» десять «вальтеров ППК» и пять тысяч патронов.

После небольшой тренировки они все, за исключением Дэвиса, могли вполне прилично стрелять. Саймонс предложил, чтобы тот попытался стрелять лежа, поскольку будет находиться именно в этом положении, когда попадет во двор. Дэвис обнаружил, что так у него получается намного лучше.

На открытом воздухе стоял жестокий мороз, и, когда не было занятий по стрельбе, все забивались в небольшую хижину, стараясь согреться, – все, за исключением Саймонса, который проводил весь день на воздухе, как будто был высечен из камня.

Однако же он не был высечен из камня: когда полковник залез в машину Мерва Стоффера в конце дня, то неожиданно воскликнул:

– Бог мой, до чего же холодно!

Саймонс начал подкалывать их на предмет того, какие его подопечные неженки. Полковник говорил, что они только и толкуют о том, куда пойдут поесть и что будут заказывать. Когда у него возникает чувство голода, он всегда открывает банку с консервами. Саймонс насмехался над теми, кто имел привычку растягивать выпивку: когда его мучает жажда, лично он наполняет стакан и залпом выпивает его со словами: «Не для того я налил эту стекляшку, чтобы на нее таращиться». Как-то раз полковник показал им, как может стрелять: каждая пуля попала в яблочко. Однажды Кобёрн увидел Саймонса без рубашки: его физическая форма выглядела бы впечатляющей и для мужчины двадцатью годами моложе.

Все это действо было работой крутых парней. Особенным было то, что ни один из них и не подумал потешаться над всем происходящим. С Саймонсом это было настоящим делом.

* * *

Однажды вечером в озерном доме он продемонстрировал им наилучший способ, как быстро и бесшумно убить человека.

Он приказал – а Мерв Стоффер приобрел – ножи Гербера для каждого из них, – короткие ножи для нанесения удара с узким двусторонним лезвием.

– Они вроде бы маловаты, – изрек Дэвис, глядя на свой. – Он достаточно длинный?

– Если только вы не захотите заострить его, когда он выходит с другой стороны, – отбрил его Саймонс.

Он показал им точное место в пояснице Гленна Джэксона, где была расположена почка.

– Один удар прямо сюда является смертельным, – пояснил он.

– Разве он не вскрикнет? – спросил Дэвис.

– Боль такая, что он не может произнести ни звука.

В то время как Саймонс демонстрировал это, вошел Мерв Стоффер и застыл в дверном проеме с открытым ртом, держа в руках бумажные пакеты от «Макдоналдса». Саймонс увидел его и сказал:

– Гляньте на этого парня – он не может произнести ни звука, а ведь его пока еще не прирезали.

Мерв расхохотался и начал раздавать еду.

– Вы знаете, что сказала мне официантка у «Макдоналдса» в совершенно пустом ресторане, когда я попросил тридцать гамбургеров и тридцать порций жареной картошки?

– Что?

– Да то, что они говорят всегда: «Здесь подавать или навынос?»

* * *

Саймонсу просто нравилось работать на частное предприятие.

Одной из самых больших головных болей в армии всегда было снабжение. Даже при планировании налета на Сон Тей, операции, в которой был лично заинтересован сам президент, все выглядело так, будто ему приходится заполнять шесть бланков на требование и получать подтверждение от двенадцати генералов каждый раз, когда у него возникала нужда в новом карандаше. Затем, когда вся бумажная работа была выполнена, оказывалось, что на складе нет этих предметов, или надо четыре месяца ждать поставки, или, что хуже всего, когда материал поступал, он оказывался непригодным. Двадцать два процента капсюль-детонаторов, заказанных им, дали осечку. Он пытался получить приборы ночного видения для своих налетчиков. Саймонс узнал, что армия затратила семнадцать лет на разработку приборов ночного видения, но к 1970 году было создано всего-навсего шесть изготовленных вручную прототипов. Затем он обнаружил идеальные приборы ночного видения британского производства, продаваемые «Армалайт корпорейшн» за 49,50 доллара. Вот именно их налетчики на Сон Тей взяли с собой во Вьетнам.

На «ЭДС» не надо было заполнять никаких бланков и не добиваться никаких разрешений, по меньшей мере для Саймонса: он сообщал Мерву Стофферу, что ему было нужно, и Мерв привозил это обычно в тот же самый день. Он попросил и получил десять «вальтеров ППК» и десять тысяч пуль; целый ассортимент кобур, леворучных и праворучных, различного типа, так что можно было выбрать ту, с которой чувствуешь себя наиболее удобно; наборы для перезарядки боеприпасов 12, 16 и 20-го калибра; одежду для холодной погоды для всей команды, включая пальто, рукавицы, рубашки, носки и шерстяные спортивные вязаные шапочки. Однажды он попросил сто тысяч долларов наличными: через два часа в озерный дом прибыл Т. Дж. Маркес с пакетом банкнот.

И в других отношениях это разительно отличалось от армии. Его люди не являлись солдатами, которых можно было страхом загнать в подчинение: они принадлежали к числу самых блестящих молодых управленцев в Соединенных Штатах. Саймонс с самого начала понял, что он не может просто принять команду. Ему придется заработать их доверие.

Эти люди будут повиноваться приказу, если согласны с ним. Если нет, они будут обсуждать его. Это было прекрасно в комнате для совещаний, но бесполезно на поле боя.

Они были щепетильными. Первое время, когда речь шла о поджоге автомобиля для отвлечения внимания, кто-то возразил на том основании, что могут быть травмированы невинные прохожие. Саймонс прошелся насчет их бойскаутской нравственности, сказал, что они боятся потерять свои значки отличников и обозвал «Джеками Армстронгами», имея в виду неправдоподобно хорошего, чтобы быть реальным, героя радиопередачи, который раскрывал преступления и помогал старым дамам переходить через дорогу.

У них также была склонность забывать о серьезности того, что они делали. Шутки так и сыпались, затевалось много шумной возни, в особенности со стороны молодого Рона Дэвиса. Немного юмора только шло на пользу команде с опасным заданием, но иногда Саймонсу приходилось прекращать все это и острым замечанием возвращать подопечных к реальной действительности.

Полковник предоставил им всем возможность в любое время выйти из игры. Он опять побеседовал с Роном Дэвисом с глазу на глаз и спросил его:

– Вам ведь первому прыгать через ограду – разве у вас нет каких-либо колебаний насчет этого?

– Есть.

– Это хорошо, в противном случае я не взял бы вас. Предположим, что Пол и Билл не рванут с места моментально? Предположим, они решат, что, если побегут к ограде, их застрелят? Вы застрянете там, и охранники увидят вас. Вы попадете в переплет.

– Ну да.

– Мне шестьдесят лет, я прожил свою жизнь. Черт возьми, мне терять нечего. Но вы – молодой человек, а Марва беременна, не так ли?

– Ну да.

– Вы действительно уверены, что хотите сделать это?

– Ну да.

Саймонс поработал со всеми. Не было смысла говорить им, что его военная проницательность намного превосходила их собственную: они сами должны были прийти к этому выводу. Равным образом его манера поведения крутого парня имела своей целью дать им понять, что отныне им не придется уделять слишком много времени или внимания таким вещам, как попытка согреться, еда, питье и беспокойство по поводу ни в чем не повинных прохожих. Упражнение в стрельбе и урок с ножом также таили в себе скрытую цель: Саймонсу меньше всего хотелось, чтобы в его операции пришлось прибегать к убийству, но обучение умерщвлению напоминало этим мужчинам, что спасение может оказаться делом жизни и смерти.

Самым важным элементом в его психологической кампании была имитация налета на тюрьму. Саймонс был совершенно уверен, что тюрьма не окажется точно такой, как ее описал Кобёрн, и что этот план придется изменить. Налет никогда не происходил в соответствии с разработанным сценарием – это было известно ему лучше, нежели кому-либо еще.

Репетиции налета на Сон Тей длились неделями. На военно-воздушной базе Эглин Эр во Флориде была построена точная копия лагеря для военнопленных из брусьев два на четыре и маскировочной ткани. Чертов макет приходилось убирать по утрам перед восходом солнца и вновь устанавливать ночью, потому что русский спутник-разведчик «Космос-355» каждые сутки дважды пролетал над Флоридой. Но это была отличная вещица: в этом макете были воспроизведены каждое чертово деревце и канава тюрьмы Сон Тей. И потом, после всех этих репетиций, когда они пошли на настоящее дело, один из вертолетов – тот, в котором находился Саймонс – приземлился не в том месте, где полагалось.

Саймонс никогда не забудет тот момент, когда он осознал эту ошибку. Его вертолет вновь поднялся в воздух, выгрузив налетчиков. Перепуганный вьетнамский часовой выскочил из укрытия, и Саймонс выстрелил ему в грудь. Разразилась стрельба, ослепительно полыхнула вспышка, и Саймонс увидел, что окружающие его здания не были зданиями лагеря Сон Тей.

– Возвращай этот гребаный вертолет обратно сюда! – рявкнул полковник своему радисту. Он приказал сержанту включить проблесковый огонь, чтобы указать участок посадки.

Ему стало понятно, где они оказались: в четырехстах ярдах от Сон Тей, на участке, отмеченном на разведкартах как школа. Но это была не школа. Повсюду располагались подразделения противника. Это был барак, и Саймонс понял, что ошибка пилота вертолета была удачной, ибо теперь он мог запустить упреждающую атаку и уничтожить сосредоточение вражеских сил, которое в противном случае могло бы поставить под угрозу всю операцию.

Это была как раз та ночь, когда он стоял у барака и застрелил восемьдесят человек в нижнем белье.

Нет, операция никогда не происходила в соответствии с планом. Но приобретение сноровки в исполнении плана было в любом случае лишь половиной цели репетиции. Другой частью операции – и, как в случае с сотрудниками «ЭДС», важной частью – было выучиться действовать совместно как одна команда. О, они уже были великолепны в роли интеллектуальной команды – дайте каждому из них кабинет, секретаря, телефон, и они компьютеризируют весь мир, – но совместная работа руками и телами была чем-то иным. Когда эти парни приступили к ней 3 января, у них спуск весельной шлюпки на воду одной командой превратился бы в проблему. Через пять суток они действовали подобно машине.

И это было все, что могло быть сделано здесь, в Техасе. Теперь им предстояло взглянуть на настоящую тюрьму.

Пришло время ехать в Тегеран.

Саймонс известил Стоффера, что он вновь хочет встретиться с Перо.

III

Пока команда спасателей тренировалась, президенту Картеру представился последний шанс предотвратить кровавую революцию в Иране.

И он упустил его.

Вот как это произошло…

* * *

4 января посол Уильям Салливен улегся умиротворенным в постель в своей личной квартире в большой прохладной резиденции на территории посольства на пересечении авеню Рузвельта и Тахт-и-Джамшида в Тегеране.

Шеф Салливена, государственный секретарь Сайрус Вэнс был занят на переговорах в Кэмп-Дэвиде весь ноябрь и декабрь, но теперь он возвратился в Вашингтон и сосредоточился на Иране – и, между прочим, это было заметно. Сразу прекратились неопределенность и нестабильность. Телеграммы, содержавшие указания Салливену, стали четкими и решительными. Что наиболее важно, Соединенные Штаты наконец обрели стратегию для борьбы с кризисом: они собирались разговаривать с аятоллой Хомейни.

Это был собственный замысел Салливена. Теперь он был уверен, что шах вскоре покинет Иран, а Хомейни триумфально возвратится. Его задачей, считал посол, было сохранить отношения Америки с Ираном путем изменения правительства таким образом, чтобы Иран все еще оставался оплотом американского влияния на Ближнем Востоке. Это можно было осуществить, помогая иранским вооруженным силам оставаться сплоченными и продолжая американскую военную помощь новому режиму.

Салливен позвонил Вэнсу по безопасной телефонной связи и просветил его как раз на этот предмет. США должны направить эмиссара в Париж для встречи с аятоллой, настаивал Салливен. Хомейни следует известить, что основной обеспокоенностью Соединенных Штатов было сохранить территориальную целостность Ирана и отвести советское влияние; что американцы не хотят видеть усиливавшуюся битву в Иране между армией и исламскими революционерами; и что, как только аятолла придет к власти, США предложат ему ту же самую военную помощь и продажу оружия, которую они обеспечивали шаху.

Это был смелый план. Найдутся люди, которые будут обвинять США в том, что они оставили друга в беде. Но Салливен был уверен, что для американцев настало время перестать нести потери, сотрудничая с шахом, и посмотреть в будущее.

К его чрезвычайному удовлетворению, Вэнс согласился.

Так же поступил и шах. Уставший, безучастный, не желающий больше проливать кровь, чтобы оставаться у власти, шах даже не стал притворяться упорствующим.

Вэнс назначил в качестве эмиссара к аятолле Хомейни Теодора Х. Элиота, высокопоставленного дипломата, который служил экономическим советником в Тегеране и бегло говорил на фарси. Салливен пришел в восторг от этого выбора.

Прибытие Теда Элиота в Париж было запланировано через двое суток, на 6 января.

В одной из спален для гостей резиденции посла генерал военно-воздушных сил Роберт Хайзер по кличке «Голландец» также собирался лечь спать. Салливен не был в таком же восторге от миссии Хайзера, как от миссии Элиота. «Голландец» Хайзер, заместитель командующего (Хейга) вооруженными силами США в Европе, прибыл вчера, дабы убедить иранских генералов поддержать новое правительство Бахтияра в Тегеране. Салливен был знаком с Хайзером. Тот был прекрасным воякой, но никаким дипломатом. Он не говорил на фарси и не знал Ирана. Но, даже если бы генерал был идеально подготовлен для этой миссии, его задача выглядела безнадежной. Правительство Бахтияра не получило поддержки даже умеренных сил, а сам Шахпур Бахтияр был исключен из центристской партии Национального фронта просто за принятие предложения шаха сформировать правительство. Тем временем армия, которую Хайзер тщетно пытался передать Бахтияру, продолжала ослабевать, поскольку солдаты тысячами дезертировали и присоединялись к революционной толпе на улицах. Самое лучшее, на что мог надеяться Хайзер, так это еще немного удержать армию от развала, пока Элиот в Париже договорится о мирном возвращении аятоллы.

Если это сработает, оно явится великим достижением для Салливена, чем-то таким, чем может гордиться любой дипломат до конца своих дней: его план укрепил бы страну и спас многие жизни.

Когда он лег спать, в глубине души ему не давала покоя лишь одна мелкая неприятность. Миссия Элиота, на которую он возлагал такие надежды, была планом Госдепа, исходившим в Вашингтоне от госсекретаря Вэнса. Миссия Хайзера была замыслом Збигнева Бжезинского, советника по национальной безопасности. Враждебность между Вэнсом и Бжезинским стала притчей во языцех. И в этот момент Бжезинский после встречи на высшем уровне в Гваделупе занимался ловлей рыбы в открытом море на Карибах с президентом Картером. Какие мысли нашептывал Бжезинский в ухо президенту, когда они плыли по чистому синему морю?

* * *

Телефонный звонок разбудил Салливена ранним утром. Это был дежурный офицер, звонивший из комнаты пункта связи в здании посольства, на расстоянии всего нескольких ярдов от него. Из Вашингтона поступила срочная телеграмма. Возможно, посол пожелает прочитать ее именно сейчас?

Салливен встал с постели и пересек лужайку в направлении посольства, терзаемый дурными предчувствиями.

Телеграмма сообщала, что миссия Элиота отменяется.

Это решение было принято президентом. Салливену не предлагалось комментировать это изменение в плане. Его проинструктировали сообщить шаху, что правительство Соединенных Штатов более не намеревается вести переговоры с аятоллой Хомейни.

Сердце Салливена упало.

Это означало конец влиянию Америки в Иране. Это также означало, что Салливен лично потерял свой шанс отличиться как посол в предотвращении кровавой гражданской войны.

Он отправил сердитую телеграмму Вэнсу, сообщая, что президент совершил большую ошибку и должен пересмотреть свое решение.

Посол вернулся в постель, но не смог заснуть.

Утром другая телеграмма известила его, что решение президента остается в силе.

Измученный Салливен поднялся вверх по холму во дворец, чтобы проинформировать шаха.

Шах этим утром выглядел осунувшимся и напряженным. Он и Салливен сели и выпили обязательную чашку чая. Затем Салливен сообщил ему, что президент Картер отменил миссию Элиота.

Шах был огорчен.

– Но почему они отменили ее? – возбужденно вопросил он.

– Я не знаю, – сухо ответил Салливен.

– Но каким образом они собираются оказать воздействие на этих людей, если даже не хотят разговаривать с ними?

– Я не знаю.

– Тогда что же Вашингтон намерен сейчас делать? – спросил шах, в отчаянии простирая руки.

– Я не знаю, – признался Салливен.

IV

– Росс, это идиотская затея, – громко изрек Том Люс. – Ты собираешься погубить кампанию и себя.

Росс взглянул на адвоката. Они сидели в кабинете Перо. Дверь была закрыта. Люс принадлежал отнюдь не к числу первых, высказавших это мнение. В течение недели, по мере того как новость распространялась по восьмому этажу, несколько управляющих высшего звена посетили Перо с заявлением, что создание спасательной команды было необдуманно дерзким и опасным замыслом и ему следует отказаться от него.

– Перестаньте волноваться, – заявлял им Перо. – Просто сосредоточьтесь на том, что должны сделать вы.

Том Люс поднял характерный для него шум. С нахмуренным лицом и манерой, привычной для его выступлений в суде, адвокат принялся выдвигать свои обоснования, как будто его выслушивала коллегия присяжных.

– Я могу только давать советы по юридической стороне дела, но хочу сказать тебе, что это спасение может породить больше проблем и проблем худшего рода, нежели у тебя есть сейчас. Черт побери, Росс, невозможно составить перечень всех тех законов, которые ты собираешься нарушить!

– Попытайся, – подколол его Перо.

– У тебя армия наемников, что является незаконным здесь, в Иране и любой стране, через которую проследует команда. В любом месте, куда они направятся, наемники подпадают под уголовное наказание, и вместо двух человек в тюрьме у тебя может оказаться восемь погибших виновных сотрудников.

Но это дело обернется еще хуже. Твои люди окажутся в положении намного более скверном, нежели солдаты на поле боя, – международные законы и Женевская конвенция, защищающая солдат в военной форме, не защитят эту команду спасателей.

Если эти парни в Иране попадут в плен… Росс, их расстреляют. Если они попадут в плен в любой стране, которая имеет с Ираном договор о выдаче, их вышлют обратно и расстреляют. Вместо двух невинных служащих в тюрьме ты заполучишь восемь виновных расстрелянных сотрудников.

И, если это случится, семьи погибших могут выместить свое горе на тебе – по вполне понятной причине, поскольку вся эта затея выглядит глупой. Вдовы предъявят к «ЭДС» в американских судах иски на гигантские суммы. Они способны обанкротить компанию. Подумай о десяти тысячах человек, которые потеряют работу, если это произойдет. Подумай о себе, Росс, против тебя могут быть выдвинуты даже уголовные обвинения, которые отправят в тюрьму тебя!

– Я ценю твой совет, Том, – спокойно промолвил Перо.

Люс уставился на него.

– Вижу, что я не сумел довести это до твоего сведения, не так ли?

Перо улыбнулся:

– Безусловно, сумел. Но если ты проживешь жизнь, беспокоясь по поводу всего плохого, что может случиться, ты скоро сможешь убедить себя, что лучше всего вообще ничего не делать.

* * *

Истина заключалась в том, что Перо было известно нечто, о чем и не подозревал Люс.

Росс Перо был везунчиком.

Ему везло всю жизнь.

Еще двенадцатилетним мальчишкой он разносил газеты в бедном районе с чернокожим населением Тексарканы. В те дни «Тексаркана газетт» стоила двадцать пять центов в неделю, и по воскресеньям, когда он собирал деньги, у него в конечном счете скапливалось в кошельке от сорока до пятидесяти долларов. И каждое воскресенье где-то на его пути какой-нибудь бедняк, спустивший свой недельный заработок предыдущей ночью в баре, пытался отобрать деньги у маленького Росса. Вот почему ни один другой мальчишка не осмеливался разносить газеты в этом районе. Но Росс никогда не поддавался страху. Он разъезжал на лошади, попытки ограбления никогда не были слишком злонамеренными, и ему везло. Он ни разу не лишился своих денег.

Ему вновь повезло, когда он поступал в Военно-морскую академию в Аннаполисе. Претенденты должны были заручиться покровительством сенатора или конгрессмена, но, безусловно, семья Перо не обладала нужными связями. Во всяком случае, юный Росс в жизни не видел моря – он и носу не высовывал дальше Далласа, расположенного за 180 миль от его родного города. Но в Тексаркане проживал молодой человек по имени Джош Моррис-младший, который бывал в Аннаполисе, рассказал Россу все о нем, и Росс влюбился в военно-морской флот, даже не увидев ни одного корабля. Так что он принялся бомбардировать письмами сенаторов, выклянчивая покровительство. Юнец добился своего – как это удавалось ему много раз в течение его жизни, – потому что он был слишком глуп для понимания, что это невозможно.

Лишь много лет спустя ему стало известно, каким образом это произошло. Однажды в 1949 году сенатор Уильям Ли О’Дэниэл разбирал бумаги на своем рабочем столе: его срок пребывания в сенате подошел к концу, и он не собирался вновь выставлять свою кандидатуру. Помощник напомнил ему:

– Сенатор, у нас есть незаполненное назначение в Военно-морскую академию.

– А оно требуется кому-нибудь?

– Ну, есть вот этот мальчик из Тексарканы, который несколько лет его добивается…

– Отдайте назначение ему, – приказал сенатор.

В том виде, в каком Перо слышал эту историю, его имя фактически ни разу не всплыло в разговоре.

Ему еще раз повезло при учреждении «ЭДС», когда он занялся этим. Работая агентом по продажам в компании «Ай-би-эм», Перо понял, что покупатели не всегда наилучшим образом используют продаваемое им оборудование. Обработка данных представляла собой новое и особое мастерство. Банки знали толк в банковском деле, страховые компании – в страховом, производители – в изготовлении товаров, а компьютерщики были сильны в обработке данных. Покупателю не нужна была сама установка, ему нужна была скоростная, дешевая информация, которую та могла обеспечить. Однако же, слишком часто, покупатель затрачивал так много времени на создание своего нового отдела обработки данных и обучение тому, как пользоваться этой установкой, что его компьютер становился источником неприятностей и затрат, вместо того чтобы избавить его от них. Замыслом Перо было продавать весь пакет – полный комплекс обработки данных с техническим оборудованием, программным обеспечением и персоналом. От покупателя просто требовалось доступным языком изложить, какая информация ему требуется, и «ЭДС» предоставит ее в его распоряжение. Затем он мог продолжать заниматься тем, в чем имел навыки, – банковским делом, страхованием или производством.

«Ай-би-эм» отвергла замысел Перо. Из каждого доллара, затрачиваемого на обработку данных, восемьдесят центов уходило на техническое обеспечение – машинное оборудование – и только двадцать центов на программное обеспечение, – именно то, что и хотел продавать Перо. «Ай-би-эм» не желала лезть под стол, чтобы подбирать каждый грош.

Итак, Перо снял тысячу долларов со своих сбережений и начал действовать на свой собственный страх и риск. За последующее десятилетие соотношение изменилось таким образом, что на программное обеспечение уходило семьдесят центов из каждого доллара, затраченного на обработку данных, и Перо стал одним из самых богатых людей в мире, заработавших состояние собственными силами.

Председатель совета директоров «Ай-би-эм» Том Уотсон как-то встретил Перо в ресторане и поинтересовался:

– Мне просто хочется узнать одну вещь, Росс. Ты предвидел, что это соотношение изменится?

– Вовсе нет, – ответил Перо. – Для меня и двадцать центов выглядели вполне привлекательно.

Да, он был везунчиком, но ему требовалось обеспечить своему везению пространство для действий. Что было толку сидеть в углу, проявляя осторожность? Вы никогда не получите шанса на везение, если не рискнете. Всю свою жизнь Перо шел на риск.

Этот, похоже, был самым большим.

В кабинет вошел Мерв Стоффер.

– Ты готов идти? – спросил он.

– Да.

Перо поднялся на ноги, и оба покинули кабинет. Они спустились на лифте и сели в автомобиль Стоффера, новехонький четырехдверный «Линкольн Версаль». Перо прочел надпись на табличке на приборной панели: «Мерв и Хелен Стоффер». Салон провонял запахом сигар Саймонса.

– Он ждет тебя, – сообщил Стоффер.

– Прекрасно.

Нефтяная компания Перо «Петрюс» имела офис в следующем здании по Форест-лейн. Мерв уже отвез туда Саймонса и вернулся за Перо. Затем он привезет Перо обратно в «ЭДС», после чего вернется за Саймонсом. Целью этих перемещений было сохранение секретности: как можно меньше людей должны были видеть Саймонса и Перо вместе.

За последние шесть суток, когда Саймонс и его команда спасателей занимались своим делом на озере Грейпвайн, перспектива законного разрешения проблемы Пола и Билла пошла на убыль. Киссинджер, потерпев неудачу с Ардеширом Захеди, был не в состоянии оказать еще какую-либо помощь. Адвокат Том Люс не переставал обзванивать всех двадцать четырех конгрессменов от штата Техас, двух сенаторов от Техаса и кого угодно в Вашингтоне, кто отвечал на его звонки; но единственное, что те предпринимали, они звонили в Госдеп, чтобы узнать, что же происходит, и все звонки кончались на рабочем столе Генри Пречта.

Финансовому директору «ЭДС» Тому Уолтеру все еще не удавалось найти банк, желающий оформить аккредитив на 12 750 000 долларов. Как объяснил Уолтер Перо, трудность заключалась в следующем: по американскому закону физическое лицо или корпорация могли отказаться от аккредитива, если имелось свидетельство, что этот аккредитив был подписан под незаконным давлением, например, шантаж или похищение человека. Банки рассматривали заключение Пола и Билла в тюрьму как самый настоящий пример вымогательства и знали, что «ЭДС» сможет оспорить в американском суде юридическую силу аккредитива и отказаться от выплаты денег. Теоретически это не будет иметь никакого значения, ибо к тому времени Пол и Билл окажутся на родине, и этот американский банк просто – и совершенно на законном основании – откажется производить выплату по аккредитиву, когда иранское правительство предъявит его к оплате. Однако большинство американских банков предоставили Ирану большие займы и опасались, что иранцы отомстят посредством вычета 12 750 000 долларов из тех сумм, которые они должны. Уолтер все еще искал крупный банк, который не вел бы дела с Ираном.

Так что, к сожалению, операция «Спешка» все еще оставалась для Перо наилучшим вариантом.

Перо оставил Стоффера на автомобильной парковке и скрылся в здании нефтяной компании.

Он обнаружил Саймонса в небольшом кабинете, зарезервированном для Перо. Саймонс поглощал арахисовые орехи и слушал переносной радиоприемник. Перо предположил, что эти арахисовые орехи заменили ему обед, а приемник использовался с целью заглушить любые подслушивающие устройства, которые могли быть спрятаны в помещении.

Они обменялись рукопожатием. Перо заметил, что Саймонс отращивает бороду.

– Какие дела? – поинтересовался он.

– Хорошие, – ответил Саймонс. – Парни начинают становиться единой командой.

– Теперь, – промолвил Перо, – вы понимаете, что можете исключить любого члена команды, которого сочтете недостаточно подготовленным. – Парой дней ранее Перо предложил добавить к команде человека, который знал Тегеран и имел значительный военный опыт, но Саймонс отверг эту кандидатуру после короткого собеседования со словами: «Этот парень верит в свой собственный треп». Теперь Перо интересовало, не обнаружил ли Саймонс в течение тренировочного периода недостатки у кого-либо из его сотрудников. Он продолжил: – На вас возлагается командование спасением и…

– Такой необходимости нет, – отрезал Саймонс, – я не хочу никого отбраковывать. – На его лице засветилась мягкая улыбка. – Они действительно являются самой умной командой, с которой я когда-либо работал, и это создает проблему, поскольку парни считают, что приказы надо обсуждать, а не повиноваться им. Но они учатся отключать свои мыслительные рычаги, когда это необходимо. Я совершенно четко дал им понять, что в определенный момент игры дискуссия прекращается и следует переходить на слепое повиновение.

Перо улыбнулся:

– Тогда вы за шесть суток достигли большего, нежели я за шестнадцать лет.

– Здесь, в Далласе, больше делать нечего, – констатировал Саймонс. – Наш следующий шаг заключается в переезде в Тегеран.

Перо кивнул головой. Возможно, ему представлялся последний шанс отменить операцию «Спешка». Как только команда покинет Даллас, они окажутся за пределами досягаемости и выйдут из-под его контроля. Жребий будет брошен.

«Росс, это идиотский замысел. Ты погубишь компанию и погубишь себя».

«Черт побери, Росс, невозможно составить перечень всех тех законов, которые ты собираешься нарушить!»

«Вместо двух человек в тюрьме у тебя может оказаться восемь погибших виновных сотрудников».

«Ну, есть вот этот мальчик из Тексарканы, который несколько лет добивается его…»

– Когда вы хотите отправиться? – поинтересовался Перо.

– Завтра.

– В добрый путь, – бросил Перо.

Глава пятая

I

В то время как Саймонс беседовал с Перо в Далласе, Пэт Скалли – самый неумелый лгун на свете – находился в Стамбуле, пытаясь навесить лапшу на уши пройдохе-турку.

Господин Фиш был агентом бюро путешествий, который оказался истинной находкой, сделанной Мервом Стоффером и Т. Дж. Маркесом во время декабрьской эвакуации. Они наняли его для организации перевалки эвакуированных в Стамбуле, и этот человек буквально творил чудеса. Он забронировал всем номера в «Шератоне» и организовал автобусы для транспортировки из аэропорта в отель. Когда эвакуированные прибыли, их ожидал ужин. Его отправили в аэропорт для получения багажа и таможенной очистки оного, и вся кладь, как по мановению волшебной палочки, появилась в отеле. На следующий день детям были показаны фильмы по видео, а для взрослых организованы экскурсионные поездки, дабы обеспечить всем возможность скоротать время в ожидании рейсов на Нью-Йорк. Господин Фиш сумел устроить все это в то время, когда большая часть персонала отеля бастовала, – Т. Дж. позднее узнал, что госпожа Фиш лично стелила постели в гостиничных номерах. Как только были зарезервированы последующие рейсы, Мерв Стоффер пожелал размножить листок с инструкциями для раздачи эвакуированным, но копировальная установка отеля была неисправна. Господин Фиш притащил электрика, чтобы отремонтировать ее, в пять часов воскресным утром. Ему удалось осуществить это.

Саймонса все еще волновала проблема контрабандного ввоза «вальтеров ППК» в Тегеран, и, когда он услышал, каким образом господин Фиш произвел очистку багажа эвакуированных на турецкой таможне, он предложил попросить того же самого человека решить проблему с оружием. 8 января Скалли вылетел в Стамбул.

На следующий день он встретился с господином Фишем в кофейне «Шератона». Господин Фиш был крупным тучным мужчиной под пятьдесят лет, облаченным в одежды невыразительного цвета. Но в проницательности ему было не отказать. В этом отношении Скалли и в подметки ему не годился.

Скалли сообщил ему, что «ЭДС» требуется помощь по двум проблемам.

– Во-первых, нам нужен самолет, который сделал бы рейс в Тегеран и обратно. Во-вторых, нам надо протащить через таможню багаж таким образом, чтобы его не досматривали. Естественно, мы заплатим вам любую разумную цену за содействие в решении этих двух проблем.

Господина Фиша явно одолевали сомнения.

– А зачем вам нужно провернуть это дело?

– Видите ли, у нас имеется некоторое количество магнитных лент для компьютерных систем в Тегеране, – объяснил Скалли. – Нам надо ввезти их туда, и мы не можем подвергать их риску. Нам нежелательно, чтобы кто-то пропускал эти ленты через рентгеновскую установку или сделал что-то, могущее повредить их. Мы также не можем пойти на риск, чтобы их конфисковал какой-нибудь мелкий таможенный чиновник.

– И для этого вам нужно зафрахтовать самолет и пропустить ваш багаж через таможню невскрытым?

– Да, совершенно верно. – Скалли было видно, что господин Фиш не поверил ни одному слову из сказанного.

Его собеседник отрицательно покачал головой:

– Нет, мистер Скалли. Для меня было счастьем оказать помощь вашим друзьям раньше, но мое дело – организация туризма, а не контрабанда. Я не пойду на это.

– А как насчет самолета – вы сможете обеспечить нас самолетом?

Господин Фиш вновь покачал головой:

– Вам надо ехать в Амман, в Иорданию. Компания «Эраб уингз» организует чартерные рейсы оттуда в Тегеран. Это самое лучшее предложение, которое я могу сделать.

Скалли пожал плечами:

– Хорошо.

Спустя несколько минут он покинул господина Фиша и поднялся в свой номер, чтобы позвонить в Даллас.

Его первое задание как члена спасательной команды пошло насмарку.

Когда Саймонс получил эту новость, он решил оставить «вальтеры ППК» в Далласе.

Полковник объяснил Кобёрну ход своих мыслей.

– Давайте не будем ставить под угрозу всю миссию с самого начала, когда мы даже не уверены, что нам потребуется это оружие. На этот риск не стоит идти, во всяком случае, пока. Давайте въедем в страну и посмотрим, какая там обстановка. Если и когда нам потребуется оружие, Швибах возвратится в Даллас и заберет его.

Оружие было помещено в бронированную комнату хранения «ЭДС» вместе с инструментом, который Саймонс заказал для спиливания заводских номеров. (Поскольку это было противозаконно, к этой операции надлежало прибегнуть в самый последний момент.)

Однако члены команды возьмут чемодан с двойным дном и совершат, так сказать, холостой пробег. Они также заберут дробь № 2 – Дэвис повезет ее в своей гире – и оборудование, требовавшееся Саймонсу для закладки дроби в пули с мелкой дробью, – полковник лично повезет его.

Не было смысла лететь через Стамбул, так что Саймонс отправил Скалли в Париж для бронирования там номеров в гостинице и попытки зарезервировать авиабилеты на рейс в Тегеран.

Прочие члены команды вылетели из местного далласского аэропорта Форт Уорт в 11.05 10 января рейсом № 341 компании «Бранифф» в Майами, где пересели на рейс № 4 компании «Нэшнел», летевший в Париж.

На следующее утро Скалли встретил их в аэропорту Орли, в картинной галерее между рестораном и кофейней.

Кобёрн заметил, что Скалли нервничает. Он понял, что все заразились присущим Саймонсу осознанием того, что касается соблюдения мер безопасности. Во время перелета из Соединенных Штатов, хотя коллеги летели одним рейсом, они путешествовали как будто по отдельности, сидя вразброс и не узнавая друг друга. В Париже Скалли разнервничался по поводу персонала отеля «Хилтон» в Орли и заподозрил, что кто-то прослушивает их телефонные разговоры. По этой причине Саймонс, который всегда чувствовал себя в гостиницах не в своей тарелке, решил, что они поговорят в картинной галерее.

Скалли не удалось выполнить и свое второе задание: зарезервировать авиабилеты из Парижа в Тегеран для всей команды.

– Половина самолетов просто перестала летать в Тегеран из-за политических волнений и забастовки в аэропорту, – объяснил он. – Те рейсы, которые еще остались, все раскуплены иранцами, пытающимися попасть домой. Все, что я узнал, так это слухи, что самолеты «Свиссэр» все еще летают из Цюриха.

Они разбились на две группы. Саймонс, Кобёрн, Поше и Булвэр полетят в Цюрих и попытаются устроиться на рейс «Свиссэр». Скалли, Швибах, Дэвис и Джэксон останутся в Париже. Группа Саймонса вылетела первым классом «Свиссэр» в Цюрих. Кобёрн сидел рядом с полковником. Они провели весь полет, поглощая прекрасный обед из креветок и стейка. Саймонс был в восторге от того, насколько хороша была еда. Кобёрн потешался, вспоминая слова полковника: «Когда вас одолевает голод, откройте банку с консервами».

В аэропорту Цюриха стойку для бронирования на рейс в Тегеран осаждала толпа иранцев. Команде удалось заполучить всего лишь один билет на самолет. Кто из них должен лететь? По общему мнению, Кобёрн. Он будет ответственным за логистику. В качестве директора по персоналу и руководителя эвакуации он обладал самыми полными познаниями по ресурсам «ЭДС» в Тегеране: 150 пустующих домов и квартир, 60 брошенных автомобилей и джипов, 200 служащих-иранцев – таких, на которых можно было положиться во всем, и таких, каким нельзя было доверять ни в одном слове, – а также продукты, напитки и инструменты, оставленные эвакуированными. Прибыв первым, Кобёрн мог организовать транспорт, снабжение и места укрытия для остальной команды.

Так что Кобёрн попрощался со своими друзьями и сел в самолет, направляясь в царство хаоса, насилия и революции.

* * *

В тот же самый день, не уведомив Саймонса и спасательную команду, Росс Перо вылетел рейсом 172 компании «Бритиш эйруэйз» из Нью-Йорка в Лондон. Он также держал путь в Тегеран.

* * *

Перелет из Цюриха в Тегеран оказался слишком коротким.

Кобёрн провел время, беспокойно прикидывая в уме все то, что ему предстояло сделать. Он не мог составить перечень: Саймонс не позволял ничего записывать.

Его первой задачей было протащить через таможню чемодан с двойным дном. Оружия в нем не было: если чемодан проверят и обнаружат тайное отделение, Кобёрн должен был сказать, что оно предназначено для хрупкого фотографического оборудования. Далее он должен был подобрать некоторые оставленные дома и квартиры для Саймонса на предмет рассмотрения их в качестве убежищ. Затем ему надлежало найти автомобили и обеспечить их бензином.

Его прикрытием для Кина Тейлора, Рича Галлахера и иранских сотрудников «ЭДС» была легенда об организации отправки личных вещей эвакуированных обратно в Штаты. Кобёрн заявил Саймонсу, что Тейлора следует посвятить в их тайну, ибо он представляет собой ценное приобретение для спасательной команды. Полковник ответил, что сам примет это решение, предварительно повстречавшись с Тейлором.

Кобёрн ломал голову, каким же образом одурачить Тейлора.

Он все еще терялся в догадках на эту тему, когда самолет приземлился.

В терминале весь персонал аэропорта был в армейской форме. Кобёрну стало понятно, почему аэропорт работал, невзирая на забастовку: военные взяли бразды правления в свои руки.

Он подхватил чемодан с двойным дном и проследовал через таможню. Никто его не остановил.

Зал прибытия смахивал на зоопарк. Толпы встречающих были еще более неуправляемы, нежели когда-либо. Армия не могла подчинить управление аэропортом военным правилам.

По пути в город он обратил внимание на большое количество военной техники на дороге, в особенности в районе аэропорта. Танков стало намного больше, чем тогда, когда он уезжал. Было ли это признаком того, что шах все еще держал ситуацию под контролем? В прессе шах все еще облекал свои заявления в такие слова, как будто власть оставалась в его руках, но то же самое можно было сказать и о Бахтияре. То же самое можно было сказать и об аятолле, который только что объявил о формировании Совета исламской революции для управления страной. Создавалось впечатление, будто он уже овладел властью в Тегеране, а не сидел в вилле под Парижем, давая оттуда указания по телефону. На самом деле у кормила власти не стоял никто; и, поскольку такое положение создавало препятствия для переговоров по освобождению Пола и Билла, возможно, оно же придется на руку спасательной команде.

Такси доставило его в офис, который носил название «Бухарест», где Кобёрн обнаружил Кина Тейлора. Сейчас Тейлор выступал в роли начальника, ибо Ллойд Бриггс улетел в Нью-Йорк, чтобы лично отчитаться перед адвокатами «ЭДС». Тейлор расположился за столом Пола Чьяппароне, одетый в безупречно сидящий костюм, как будто находился за миллион миль от ближайшей революции, а не в самой ее гуще.

Он был удивлен, увидев Кобёрна.

– Джей! Когда, черт возьми, ты сюда прибыл?

– Да только что, – сообщил Кобёрн.

– Что это за борода – пытаешься выглядеть так, чтобы тебя уволили?

– Я думал, что это поможет мне выглядеть здесь менее американцем.

– Ты когда-нибудь видел иранца с рыжей бородой?

– Нет, – расхохотался Кобёрн.

– Тогда зачем ты здесь?

– Ну, мы явно не собираемся возвращать сюда наших людей в обозримом будущем, так что я приехал собрать все личные вещи и отправить их обратно в Штаты.

Тейлор бросил на него насмешливый взгляд, но ничего не сказал.

– Где ты собираешься остановиться? Мы все переехали в «Хайатт краун ридженси», это безопаснее.

– А если я воспользуюсь твоим старым домом?

– Как тебе угодно.

– Теперь насчет этих вещей. У тебя есть эти конверты, которые оставлял каждый, с ключами от жилья, автомобилей и инструкциями, как распорядиться их домашней утварью?

– Конечно есть, я часто пользуюсь ими. Все, что люди не хотят отправлять домой, я продаю – стиральные машины и сушилки, холодильники: постоянная распродажа устроена прямо здесь, в гараже.

– Могу я воспользоваться этими конвертами?

– Безусловно.

– А как обстоят дела с автомобилями?

– Большинство из них мы согнали в одно место. Они припаркованы у школы, несколько иранцев присматривают за ними, если только не продают их.

– Как насчет горючего?

– Рич получил четыре 55-галлоновые емкости от военных летчиков, и мы держим их внизу в подвале.

– Когда я вошел, мне показалось, что попахивало бензином.

– Не вздумай зажечь спичку в темноте, все взлетит на воздух.

– А что вы делаете для пополнения этих емкостей?

– Мы используем пару автомобилей в качестве заправщиков – «Бьюик» и «Шевроле» с большими штатовскими баками. Два наших шофера проводят целые дни в очередях за бензином. Когда они заправятся, то возвращаются сюда, и мы переливаем бензин в емкости, затем отправляем автомобили обратно на заправочные станции. Иногда можно купить горючее помимо очереди. Ухватите кого-нибудь, только что залившего бак, и предложите ему десятикратную цену за бензин из его автомобиля. Вокруг заправочных создалась целая отрасль.

– А как насчет мазута для отопления домов?

– У меня есть источник, но он требует десятикратную старую цену. Я проматываю здесь деньги, как пьяный матрос.

– Мне понадобится двенадцать автомобилей.

– Ха, Джей, двенадцать автомобилей?

– Я сказал именно это.

– У тебя будет место, чтобы согнать их туда, в моем доме – там большой двор, окруженный стеной. Не хотел бы ты… по любой причине… иметь возможность заправить автомобиль так, чтобы иранские сотрудники тебя не видели?

– Еще бы!

– Просто подгони пустой автомобиль к «Хайатту», и я заменю его заправленным.

– Сколько иранцев все еще у нас работает?

– Десять из самых лучших плюс четыре шофера.

– Мне нужен список их имен.

– Ты знал, что Росс летит сюда?

– Черт возьми, нет! – Кобёрн был потрясен.

– Я только что получил сообщение. Он везет с собой Боба Янга из Кувейта, чтобы принять административные дела от меня, и Джона Хауэлла для работы по юридическим делам. Они хотят, чтобы я действовал с Джоном по переговорам и залогу.

– Ну и дела! – Кобёрн принялся гадать, что у Перо на уме. – О’кей, я еду в твой дом.

– Джей, ты не можешь сказать мне, что случилось?

– Мне нечего сказать тебе.

– Будет тебе, Кобёрн! Я хочу знать, что происходит.

– Я тебе сказал все, что знаю.

– Да пошел ты! Подожди, пока ты не увидишь эти автомобили, – тебе повезет, если у них осталось рулевое управление.

– Печально…

– Джей…

– Что тебе?

– Это самый потешный чемодан, который я видел в своей жизни.

– Так оно и есть.

– Я знаю, что ты затеял, Кобёрн.

Кобёрн глубоко вздохнул:

– Пойдем пройдемся.

Они вышли на улицу, и Кобёрн поведал Тейлору о затее со спасательной командой.

* * *

На следующий день Кобёрн и Тейлор принялись работать над подборкой убежищ.

Дом Тейлора, здание № 2 по улице Афтаб, представлял собой идеальный вариант. Находясь в удобной близости к отелю «Хайатт» для цели обмена автомобилей, оно также располагалось в армянской части города, которая могла оказаться менее враждебной по отношению к американцам, если беспорядки усилятся. Там был установлен рабочий телефон и имелся запас мазута для отопления. Окруженный стеной двор был достаточно обширен для паркования автомобилей, и существовал задний выход, который мог быть использован для побега, если к парадному входу подойдет наряд полиции. Хозяин дома не проживал в нем.

Используя план Тегерана, развешанный на стене кабинета Кобёрна, на котором со времени эвакуации было отмечено расположение каждого дома «ЭДС» в городе, они подобрали еще три пустых жилища в качестве альтернативного убежища.

В течение этого дня, по мере того как Тейлор заправлял автомобили, Кобёрн перегонял их, один за другим, от «Бухареста» к домам, паркуя по три автомобиля на каждом из четырех мест. Вновь пристально уставившись на карту города, он тщился припомнить, которая из жен работала на американской военной базе, ибо семьи с привилегией пользования армейским продовольственным магазином всегда имели в своем распоряжении наилучшую еду. Он составил перечень восьми возможных адресов. Завтра он проедет по ним, соберет консервы, сухие продукты и бутилированные напитки для убежищ.

Он отобрал пятую квартиру, но не посетил ее. Это должен быть безопасный дом, убежище на случай подлинно крайней необходимости: никому не следовало посещать его, пока не настанет нужда воспользоваться им.

Тем вечером, пребывая в одиночестве в квартире Тейлора, он позвонил в Даллас и попросил соединить его с Мервом Стоффером.

Стоффер, как всегда, был полон веселья.

– Привет, Джей! Как поживаешь?

– Прекрасно.

– Рад, что ты позвонил, у меня есть для тебя сообщение. Карандаш под рукой?

– Обязательно.

– О’кей. – И он зачитал шифрованное послание.

Кобёрн записал сообщение, затем, все еще используя код, назвал Стофферу свое местонахождение и номер телефона. Положив трубку, он расшифровал переданное ему Стоффером сообщение.

Новости были хорошие: завтра в Тегеран прилетают Саймонс и Джо Поше.

II

К 11 января – дню прибытия Кобёрна в Тегеран, а Перо – в Лондон – Пол и Билл пробыли в тюрьме ровно две недели.

За это время они помылись в душе всего один раз. Когда охранники узнали, что есть горячая вода, они выделили каждой камере по пять минут на душ. Вся стыдливость была забыта, когда мужчины толпой набились в кабины, чтобы на некоторое время воспользоваться роскошью тепла и чистоты. Они не только вымылись, но и постирали одежду.

Через неделю в тюрьме закончился газ в баллонах для приготовления пищи, так что еда, будучи к тому же мучнистой и без овощей, теперь подавалась еще и холодной. К счастью, им позволили дополнить пайки апельсинами, яблоками и орехами, принесенными посетителями.

Большую часть вечеров электричество на час-два отключалось, и тогда заключенные жгли свечи или пользовались ручными фонариками. Тюрьма была набита заместителями министров, подрядчиками по госконтрактам и тегеранскими бизнесменами. В камере № 5 вместе с Полом и Биллом находились два члена императорского суда. Последним обитателем камеры стал доктор Суази, который работал в Министерстве здравоохранения у доктора Шейха в качестве управляющего отделом по реабилитации. Суази был психиатром и использовал свое знание человеческой психики, чтобы подбодрить моральный дух своих сокамерников. Он неустанно изобретал игры и разного рода отвлекающие приемы, чтобы оживить повседневную, изнуряюще монотонную жизнь: доктор завел ритуал во время ужина, согласно которому каждый в камере был обязан до еды рассказать шутку. Когда его просветили в отношении суммы залога Пола и Билла, доктор Суази заверил обоих, что их непременно посетит Фарах Фосетт Маджорс, чьего мужа оценили всего-навсего в шесть миллионов долларов.

У Пола завязались на удивление прочные отношения с «отцом» камеры, самым долговременным ее обитателем, который, согласно обычаю, был ее боссом. Небольшой человечек на исходе среднего возраста делал все то немногое, что было в его силах, чтобы помочь американцам, побуждая их принимать пищу и подкупая охранников для выпрашивания лишних поблажек. Этот человек знал всего с дюжину или около того слов по-английски, а Пол немного говорил на фарси, но они умудрялись общаться на ломаном языке. Пол узнал, что тот был видным бизнесменом, владельцем строительной компании и отеля в Лондоне. Пол показал ему фотографии Карен и Энн-Мари, принесенные Тейлором, и «босс» выучил их имена. Насколько было известно Полу, он, по всей вероятности, погряз в преступлениях, в которых его обвиняли; но проявляемые им забота и теплота в отношении иностранцев действовали чрезвычайно ободряюще.

Пол был также тронут отвагой своих коллег из «ЭДС» в Тегеране. Ллойд Бриггс, теперь улетевший в Нью-Йорк, никуда не уехавший Рич Галлахер и Кин Тейлор, вернувшийся обратно, все рисковали своими жизнями каждый раз, когда ехали на автомобилях в тюрьму через охваченный беспорядками город. Каждому из них также угрожало то, что Дадгару могло взбрести в голову захватить их в качестве дополнительных заложников. Пол был особенно рад, когда услышал, что его навестит Боб Янг, ибо жена Боба только что родила и для него в это время было особенно рискованно подвергать себя опасности.

Пол сначала воображал, что его с минуты на минуту могут освободить. Теперь он твердил себе, что его освободят со дня на день.

Одного из его сокамерников выпустили. Это был Лючо Рандоне, итальянский строитель, работавший по найму в строительной компании «Кондотти д’аква».[11] Рандоне после освобождения явился навестить их, захватив с собой две чрезвычайно большие плитки итальянского шоколада, и рассказал Полу и Биллу, что сообщил о них итальянскому послу в Тегеране. Посол пообещал повстречаться со своим американским коллегой и поделиться секретом вызволения людей из тюрьмы.

Но самым большим источником оптимизма Пола был доктор Ахмад Хоуман, адвокат, заменивший по настоянию Бриггса иранских юристов, которые дали никуда не годный совет по залогу. Хоуман навестил их в течение первой недели пребывания в тюрьме. Они сидели в приемном помещении тюрьмы – по какой-то причине, не в комнате для посещений в низеньком здании, расположенном через двор, – и Пол опасался, что это помешает искреннему разговору адвоката с клиентом. Однако Хоумана не пугало присутствие тюремной охраны.

– Дадгар пытается заработать себе репутацию, – заявил он.

Неужели это было правдой? Сверхъярый следователь, пытающийся произвести впечатление на своих начальников – или, возможно, революционеров – своим антиамериканским усердием?

– Служба Дадгара обладает чрезвычайным могуществом, – продолжал Хоуман. – Но в данном случае он сильно рискует. У него не было оснований для вашего ареста, а залог чрезмерно высок.

Пол начал испытывать благосклонность к Хоуману. Похоже, он был знающим и внушающим доверие профессионалом.

– Итак, что же вы собираетесь делать?

– Моей стратегией будет снижение залога.

– Каким образом?

– Для начала я поговорю с Дадгаром. Надеюсь, что смогу донести до него, насколько огромен залог. Но, если он продолжит оставаться на своей непримиримой позиции, я пойду к его начальству в Министерстве юстиции и постараюсь убедить их дать ему приказ снизить залог.

– И сколько, по вашему мнению, это займет?

– Вероятно, неделю.

Минуло более недели, но Хоуман продвигался вперед. Он возвратился в тюрьму с сообщением, что начальство Дадгара согласилось заставить следователя пойти на попятную и снизить залог до суммы, которую «ЭДС» могла бы уплатить безболезненно и быстро из денег, имевшихся в Иране. Источая презрение к Дадгару и уверенность в себе, он триумфально объявил, что все будет доведено до конца на второй встрече между Полом, Биллом и Дадгаром 11 января.

Естественно, в этот день Дадгар заявился в тюрьму после обеда. Как и раньше, сначала он захотел встретиться с Полом. Когда охранник повел его через двор, Пол был в отличном настроении. Дадгар был всего-навсего переусердствовавшим исполнителем, подумал он, а теперь его осадило начальство, и этот служака будет вынужден подчиниться.

Дадгар ожидал его в обществе все той же женщины-переводчицы. Он приветствовал Пола коротким кивком головы, и тот сел, подумав, что вид у следователя был не очень-то смиренный.

Дадгар заговорил на фарси, а госпожа Нурбаш перевела.

– Мы явились сюда, чтобы обсудить сумму вашего залога.

– Хорошо, – согласился Пол.

– Господин Дадгар получил письмо на этот предмет от чиновников Министерства здравоохранения и социального обеспечения.

Она начала переводить письмо.

Сотрудники министерства требовали, чтобы залог за двух американцев был увеличен до двадцати трех миллионов долларов – почти в два раза, – дабы компенсировать убытки министерства, поскольку «ЭДС» отключила компьютеры.

До Пола дошло, что сегодня его не собираются освобождать.

Это письмо было частью заранее продуманного плана. Дадгар ловко перехитрил доктора Хоумана. Сегодняшняя встреча была всего-навсего абсурдным театральным представлением.

Это взбесило его.

К чертям все церемонии с этим выродком.

Когда письмо было прочитано, он промолвил:

– Теперь я хочу кое-что сказать и требую, чтобы вы перевели каждое слово. Это ясно?

– Конечно, – сказала госпожа Нурбаш.

Пол выговаривал каждое слово громко и четко.

– Вы продержали меня в тюрьме четырнадцать суток. Меня не приводили в суд. Мне не было предъявлено никаких обвинений. Вам еще придется предоставить хотя бы одну улику, обличающую меня. Вы даже не обозначили, в каком преступлении меня могут обвинить. Вы гордитесь иранским правосудием?

К удивлению Пола, эта тирада несколько растопила ледяной взгляд Дадгара.

– Прошу прощения, – изрек Дадгар, – что вы вынуждены в одиночку отвечать за неправомерные поступки вашей компании.

– Нет, нет и нет, – возразил Пол. – Я представляю собой компанию. Я являюсь ответственным лицом. Если компания совершила проступок, страдать должен я. Но мы не сделали ничего противозаконного. Фактически мы сделали намного более того, что нам было предписано. «ЭДС» получила этот контракт, поскольку мы являемся единственной компанией в мире, способной выполнить эту задачу, – создать полностью автоматизированную систему социального обеспечения в неразвитой стране с тридцатью миллионами крестьян, едва сводящих концы с концами. И мы успешно решили ее. Наша система обработки данных выдает карточки социального обеспечения. Она ведет учет всех депозитов в банке на счетах министерства. Каждое утро система выдает общий отчет по требованиям по социальному обеспечению, поданным за предыдущие сутки. Распечатываются платежные ведомости для всего Министерства здравоохранения и социального обеспечения. Выдаются недельные и месячные финансовые отчеты для министерства. Почему бы вам не пойти в министерство и не взглянуть на распечатки? Нет, подождите, я еще не закончил, – сказал он, когда Дадгар открыл было рот. – Я еще не кончил.

Дадгар пожал плечами.

Пол продолжил:

– Там имеется наглядное свидетельство того, что «ЭДС» выполнила свои обязательства по контракту. Равным образом несложно установить, что министерство не выполнило свою часть сделки, то есть не заплатило за шесть месяцев и в настоящее время задолжало нам более десяти миллионов долларов. Теперь на минутку подумайте о министерстве. Почему оно не заплатило «ЭДС»? Потому что у него нет денег. Почему нет? И вам, и мне известно, что оно потратило весь бюджет в первые шесть месяцев текущего года, а у правительства нет денег, чтобы дотировать его. К тому же некоторым отделам присуща определенная степень некомпетентности. Как насчет тех людей, которые допустили перерасход по своим бюджетам? Возможно, они ищут предлог для оправдания – возложить на кого-то вину за то, что все пошло наперекосяк, – другими словами, на козла отпущения. И разве не подвернулся удобный случай, когда под рукой оказалась «ЭДС», – капиталистическая компания, американская компания, – как раз работающая с ними здесь? В теперешней политической атмосфере люди жаждут услышать о злонамеренности американцев, они готовы поверить в то, что мы обманываем Иран. Предполагается, что лично вы не верите в вину американцев, пока тому нет улик. Не пора ли вам задать себе вопрос, почему кто-то должен выдвигать фальшивые обвинения против меня и моей компании? Не пришло ли время заняться расследованием в чертовом министерстве?

Женщина перевела последнее предложение. Пол испытующим взглядом уставился на Дадгара: выражение на его лице вновь застыло. Он произнес что-то на фарси.

Госпожа Нурбаш перевела:

– Теперь он хочет повстречаться с другим человеком.

Пол уставился на нее.

До него дошло, что он зря потратил свое красноречие. Он мог точно так же читать детские стишки. Дадгар был неуязвим.

* * *

Пол оказался во власти глубокой подавленности. Он лежал на своем матрасе, не сводя глаз с фотографий Карен и Энн-Мари, которые прикрепил ко дну койки, расположенной над ним. Отец невыносимо скучал по дочерям. Невозможность видеть их заставила его осознать, что в прошлом он воспринимал их существование как само собой разумеющееся. Да и Рути так же. Пол бросил взгляд на часы: в Штатах сейчас была полночь. Рути спит одна в огромной постели. Как хорошо было бы забраться рядом с ней и обнять ее. Он прогнал эту мысль из головы: жалость к себе лишь унижала его. У него не было необходимости заботиться о них. Девочки были далеко от Ирана, далеко от опасности, и он знал: что бы ни случилось, Перо позаботится о них. Вот что было ценно в Перо. Босс требовал от вас многого – ребята, он был самым требовательным работодателем, которого только можно отыскать, – но, когда вам надо было положиться на него, Перо был надежен как скала.

Пол зажег сигарету. Он был простужен. В тюрьме ему никак не удавалось согреться. Он слишком пал духом, чтобы заняться хоть чем-нибудь. Ему не хотелось идти в «комнату Чаттануга» и пить чай; не хотелось смотреть теленовости на тарабарском языке, не хотелось играть в шахматы с Биллом. Не хотелось идти в библиотеку за новой книгой. Он прочел «Поющие в терновнике» Колин Маккалоу. Пол нашел ее чрезвычайно эмоциональной книгой. Там шла речь о нескольких поколениях семей, и это заставило его вернуться в мыслях к своей собственной семье. Главный герой был священником, и Пол, как истовый католик, был способен на более глубокое восприятие сюжета. Он перечитал эту книгу трижды. Пол также прочитал «Гавайи» Джеймса Митченера, «Аэропорт» Артура Хейли, «Книгу рекордов Гиннесса». Ему больше не хотелось брать в руки ни одну книгу до конца своих дней.

Иногда он размышлял о том, что будет делать, когда выйдет на свободу, и позволял себе перебрать в уме свои любимые способы времяпрепровождения – катание на лодке и рыбную ловлю. Но это действовало угнетающе.

Он не мог припомнить то время в своей взрослой жизни, когда был совершенно неспособен делать что-либо. Он всегда был занят. В офисе у него, как правило, объем работы накапливался на трое суток. Но никогда, никогда не доводилось ему праздно валяться, покуривая и гадая, каким образом взбодрить себя.

Однако хуже всего оказалась беспомощность. Хотя Пол всегда был наемным работником, отправлявшимся туда, куда его пошлет босс, и выполнявшим то, что ему прикажут делать, тем не менее он всегда знал, что может в любой момент сесть на самолет и улететь домой, или уволиться со своей должности, или сказать боссу «нет». В конечном счете принятие этих решений принадлежало ему. Теперь же он не был волен принимать какие-либо решения, связанные со своей собственной жизнью. Пол даже не мог ничего предпринять по собственному трудному положению. По каждой проблеме, с которой Чьяппароне когда-либо приходилось сталкиваться, он был в состоянии работать, делать различные попытки, пойти в наступление на эту проблему. Теперь он был вынужден просто сидеть и страдать.

До него дошло, что он никогда не осознавал значения свободы, пока не утратил ее.

III

Эта демонстрация оказалась относительно мирной. Загорелось несколько автомобилей, но иного проявления насилия не случилось: демонстранты сновали туда-сюда, неся портреты Хомейни и возлагая цветы на башни танков. Солдаты пассивно взирали на них.

Уличное движение замерло.

Это происходило 14 января, в день после прилета Саймонса и Поше. Булвэр улетел обратно в Париж, теперь он и остальные четверо ждали там рейса на Тегеран. Тем временем Саймонс, Кобёрн и Поше направились в центр города, чтобы разведать местоположение тюрьмы.

Через несколько минут Джо Поше отключил двигатель автомобиля и застыл на сиденье, как всегда молчаливый, с ничего не выражающим лицом.

В противоположность ему сидевший рядом Саймонс был оживлен.

– Перед нашими глазами творится история! – воскликнул он. – Очень немногим людям довелось наблюдать собственными глазами совершающуюся революцию.

Кобёрн понял, что полковник был страстным любителем истории, а революции были его специальностью. Когда он прибыл в аэропорт и ему задали вопрос, какова его профессия и цель визита, Саймонс сказал, что является отошедшим от дел фермером и эта поездка представляется ему единственным шансом увидеть революцию. Он говорил истинную правду.

Кобёрн совершенно не разделял его восторг оказаться в гуще всего этого хаоса. Ему не нравилось сидеть как в ловушке в небольшом автомобиле – это был «Рено-4», – окруженном фанатиками-мусульманами. Невзирая на отросшую бороду, он совершенно не походил на иранца. Да и Поше тоже. А вот Саймонс сошел бы за такового: волосы у него были длинными, кожа – оливкового цвета, нос – внушительного размера и седая борода. Дать бы ему в руки четки и поставить на углу – и никто ни на секунду не заподозрил бы в нем американца.

Но толпу не интересовали американцы. И Кобёрн в конце концов набрался храбрости вылезти из автомобиля и зайти в булочную. Он купил местный хлеб под названием «барбари»: длинные плоские батоны с тонкой корочкой, которые выпекались каждодневно и стоили семь риалов – десять центов. Подобно французским багетам батоны были чрезвычайно вкусны свежевыпеченными, но очень быстро черствели. Обычно этот хлеб ели со сливочным маслом или с сыром. Иран питался исключительно таким хлебом и чаем.

Они сидели, наблюдая за демонстрацией и жуя хлеб, пока наконец уличное движение вновь не оживилось. Поше следовал по маршруту, намеченному им предыдущим вечером. Кобёрн гадал, что они увидят, когда доедут до тюрьмы. По приказу Саймонса до сей поры он держался подальше от центра города. Было бы слишком самонадеянно уповать на то, что тюрьма окажется именно такой, как он описал ее одиннадцать дней назад на озере Грейпвайн: команда построила чрезвычайно точный план нападения на совершенно неточных сведениях. Насколько неточных, им вскоре станет ясно.

Они доехали до Министерства юстиции и объехали его в направлении улицы Хайяма, той стороны квартала, на которой был расположен вход в тюрьму.

Поше проехал медленно, но не слишком медленно, мимо тюрьмы.

– Ах ты, дерьмо! – вырвалось у Саймонса.

У Кобёрна упало сердце.

Тюрьма была совершенно непохожа на тот облик, который они выстроили в уме.

Вход был оборудован двумя стальными дверями высотой четырнадцать футов. С одной стороны располагалось двухэтажное здание с колючей проволокой вокруг крыши. На другой стороне находилось более высокое здание из серого камня высотой в шесть этажей.

Не было никакой изгороди с металлическими перекладинами. Не было никакого двора.

Саймонс спросил:

– Где этот чертов двор для прогулок?

Поше поехал дальше, сделал несколько поворотов и вернулся по улице Хайяма в противоположном направлении.

На сей раз Кобёрн увидел небольшой двор с травой и деревьями, отделенный от улицы изгородью из металлических перекладин высотой двенадцать футов: но он не имел ничего общего с тюрьмой, расположенной дальше вниз по улице. Каким-то образом в том телефонном разговоре с Маджидом прогулочный двор тюрьмы был перепутан с этим небольшим садом.

Поше еще раз проехал вокруг квартала.

У Саймонса уже работала мысль.

– Мы можем попасть туда, – рассудил он. – Но нам надо знать, с чем мы столкнемся, когда перемахнем через стену. Кому-то придется войти туда и произвести разведку.

– Кому? – поинтересовался Кобёрн.

– Вам, – ответил Саймонс.

Кобёрн подошел к входу в тюрьму с Ричем Галлахером и Маджидом. Маджид нажал на звонок, и они принялись ждать.

Кобёрн стал легальным представителем спасательной команды. Сотрудники-иранцы видели своего бывшего шефа в «Бухаресте», так что его присутствие в Тегеране невозможно было сохранить в тайне. Саймонс и Поше должны были как можно больше оставаться в помещении и держаться подальше от офисов «ЭДС»: никто не должен знать об их пребывании там. Именно Кобёрн будет посещать отель «Хайатт», чтобы встретиться с Тейлором и поменять автомобили. И все тот же Кобёрн отправился с визитом в тюрьму.

Томясь в ожидании, он еще раз мысленно прошелся по всем пунктам, на которых Саймонс приказал ему заострить внимание, – меры безопасности, количество охранников, вооружение, план местности, покрытие почвы, возвышения. Перечень был длинным, а Саймонс обладал способностью внушить вам необходимость запомнить каждую деталь его указаний.

Глазок в двери открылся, Маджид сказал что-то на фарси.

Дверь отворилась, и все трое вошли внутрь.

Прямо перед собой Кобёрн увидел двор с поросшей травой, с разворотом для автомобилей и машины, припаркованные на отдаленной стороне. За автомобилями над двором возвышалось шестиэтажное здание. Слева от него было двухэтажное здание, которое он видел со стороны улицы, с колючей проволокой на крыше. Справа от него находилась еще одна стальная дверь.

На Кобёрне было длинное мешковатое пальто-пуховик, прозванное Тейлором «мишленовским»,[12] под которым ему легко удалось бы спрятать дробовик, но охранник у ворот не стал обыскивать посетителя. Можно было спрятать на себе хоть десяток винтовок, подумал он. Это радовало: меры безопасности соблюдались спустя рукава.

Кобёрн взял на заметку, что охранник у ворот был вооружен небольшим пистолетом.

Три посетителя вошли в низкое здание слева. Полковник, заведовавший тюрьмой, находился в комнате для посетителей вместе с каким-то иранцем. Этот второй человек, как предупредил Кобёрна Галлахер, всегда присутствовал при посещениях и говорил на идеальном английском языке: предположительно он обретался там для подслушивания. Кобёрн заявил Маджиду, что не хочет, чтобы его подслушивали во время общения с Полом, и Маджид согласился отвлечь осведомителя разговором.

Кобёрна представили полковнику. На ломаном английском тот сказал, что весьма сожалеет по поводу заключения в тюрьму Пола и Билла и надеется, что скоро их выпустят. Это прозвучало искренне. Кобёрн отметил про себя, что ни полковник, ни осведомитель не были вооружены.

Дверь открылась, и вошли Пол и Билл.

Оба в изумлении уставились на Кобёрна – ни одного из них не предупредили, что он находится в городе, а отросшая борода вызвала шок.

– Какого черта ты здесь делаешь? – выпалил Билл и широко улыбнулся.

Кобёрн тепло пожал руки обоим. Пол пробормотал:

– Парень, не могу поверить, что ты здесь.

– Как дела у моей жены? – спросил Билл.

– У Эмили все прекрасно, у Рути тоже, – сообщил им Кобёрн.

Маджид принялся громко разговаривать на фарси с полковником и осведомителем. Похоже, он рассказывал им сложную историю, сопровождая ее множеством жестов. Рич Галлахер начал разговаривать с Биллом, а Кобёрн сел рядом с Полом.

Саймонс решил, что Кобёрн должен опросить Пола о порядках в тюрьме и поговорить с ним о плане спасения. Полу было отдано предпочтение по сравнению с Биллом, поскольку, по мнению Кобёрна, именно Пол, похоже, из них двоих был лидером.

– Если ты еще не догадался, – начал Кобёрн, – мы собираемся вытащить вас отсюда силой, если это необходимо.

– Я уже догадался, – ответил Пол. – Не уверен, что это хороший замысел.

– Почему?

– Могут пострадать люди.

– Слушай, Росс откопал наилучшего человека во всем мире для такой операции, и у нас полная свобода действий…

– Не уверен, что мне этого хочется.

– Твоего разрешения не требуется, Пол.

Пол улыбнулся:

– О’кей.

– Теперь мне нужна кое-какая информация. Куда вы ходите на прогулку?

– Гуляем прямо здесь, во дворе.

– Когда?

– По четвергам.

Сегодня был понедельник. Следующая прогулка состоится 18 января.

– Сколько времени вы там проводите?

– Около часа.

– В какое время дня?

– По-разному.

– Вот дерьмо. – Кобёрн сделал усилие, чтобы выглядеть расслабленно, стараться не понижать голос или бросать взгляды через плечо, дабы увидеть, не подслушивает ли кто-нибудь. Все должно было выглядеть как обычный дружеский визит.

– Сколько охранников в тюрьме?

– Около двадцати.

– Все в форме, все вооружены?

– Все в форме, некоторые вооружены ручным оружием.

– Никаких винтовок?

– Ну… никто из обычных охранников не имеет винтовок, но… Видишь ли, наша камера располагается как раз через двор, и в ней есть окно. Ну, утром там появляется группа почти из двух десятков других охранников, что-то вроде элитной части, можно сказать. У них винтовки и какие-то блестящие каски. У них здесь утреннее построение, потом я никогда не вижу их в течение всего дня. Не знаю, куда они уходят.

– Попытайся узнать.

– Постараюсь.

– Какая камера твоя?

– Когда ты выйдешь отсюда, окно более или менее напротив тебя. Если ты будешь вести отсчет с правого угла двора в направлении налево, это будет третье окно. Но, когда приходят посетители, ставни закрывают, чтобы мы не могли смотреть на женщин, как они говорят.

Кобёрн кивнул, пытаясь запомнить все это.

– Тебе необходимо сделать следующее, – сказал он, – первое: обзор внутренней части всей тюрьмы с размерами, как можно наиболее точными. Я вернусь и узнаю от тебя подробности, чтобы мы могли нарисовать план. Второе: держись в форме. Каждый день занимайся упражнениями. Тебе надо быть в форме.

– О’кей.

– Теперь расскажи мне свой распорядок дня.

– Они будят нас в шесть утра, – начал Пол.

Кобёрн сосредоточился, зная, что ему придется повторить все это Саймонсу. Тем не менее в глубине души ему не давала покоя одна мысль: если мы не знаем, в какое время дня их выпускают на прогулку, как, черт побери, мы будем знать, когда перелезать через стену?

* * *

– Ответ – время посещений, – изрек Саймонс.

– Каким образом? – удивился Кобёрн.

– Это единственная ситуация, когда мы можем прогнозировать, что они будет вне настоящего заключения и доступны для похищения в определенный момент времени.

Кобёрн кивнул головой. Они сидели втроем в гостиной дома Кина Тейлора. Это была просторная комната с персидским ковром. Они подтащили три стула в середину, поставив их вокруг кофейного столика. Рядом со стулом Саймонса на ковре росла горка пепла от сигар. Тейлор будет вне себя от злости.

Кобёрн чувствовал себя как выжатый лимон. Быть объектом допроса Саймонса оказалось еще более мучительно, нежели он предполагал. Когда у него возникала уверенность, что рассказал все, Саймонс изобретал новые вопросы. Когда Кобёрн не мог точно вспомнить что-то, Саймонс заставлял его напрягать мозги до тех пор, пока он не вспомнит. Саймонс выуживал из него информацию, которую тот не запоминал сознательно, просто задавая ему нужные вопросы.

– Фургон и лестница – этот вариант отпадает, – постановил Саймонс. – Уязвимым местом охраны является ее нерадивая дисциплина. Мы можем запустить туда двух человек с пулеметами или «вальтерами» под пальто. Пола и Билла приведут в зону для свиданий. Два наших человека должны быть в состоянии одолеть полковника и осведомителя безо всяких проблем – и без особого шума, чтобы не взбудоражить кого-то еще поблизости. Затем…

– Что затем?

– В этом-то и загвоздка. Четыре человека должны выйти из здания, пересечь двор, дойти до ворот и либо открыть их, либо перелезть через забор, оказаться на улице и сесть в автомобиль…

– Это выглядит вполне возможным, – подтвердил Кобёрн. – У ворот стоит всего один охранник…

– В этом варианте есть ряд вещей, которые меня беспокоят, – признался Саймонс. – Первое: окна в высоком здании, которые обеспечивают обзор двора. Пока наши люди находятся во дворе, всякий, выглянувший в любое из них, их увидит. Второе: элитная охрана с блестящими касками и винтовками. Если хоть один охранник с винтовкой смотрит в одно из этих высоких окон, он перестреляет всех четырех как рыб в садке.

– Нам неизвестно, есть ли охранники в высоком здании.

– Нам неизвестно, что их там нет.

– Это кажется небольшим риском.

– Мы не собираемся идти на риск, в котором нет необходимости. Третье: уличное движение в этом городе ублюдочное. Просто нельзя говорить о том, чтобы вскочить в автомобиль и уехать. Через пятнадцать ярдов на улице мы можем наткнуться на демонстрацию. Нет. Это похищение должно быть тихим. Мы должны располагать временем. Что за человек этот полковник, тот, кто несет ответственность за это заведение?

– Он расположен к нам вполне по-дружески, – сказал Кобёрн. – Похоже, он искренне сожалеет по поводу Пола и Билла.

– Меня интересует, не сможем ли мы подобрать ключи к нему. Нам вообще известно о нем что-нибудь?

– Нет. Давайте узнаем.

– Я дам задание Маджиду.

– Полковнику придется устроить так, чтобы во время посещения поблизости не находились охранники. Мы можем устроить так, чтобы это выглядело правдоподобно, связав его или даже сбив с ног… Если его можно подкупить, мы все еще могли бы успешно довести это дело до конца.

– Я немедленно займусь этим, – заверил его Кобёрн.

IV

13 января Росс Перо вылетел из Аммана, Иордания, на самолете компании «Эраб уингз», чартерного оператора «Ройял джордениан эйрлайнз». Самолет направлялся в Тегеран. В багажном отделении лежала сумка из сетки с полдюжиной видеокассет профессионального размера, того типа, который используют телеоператоры: это было «прикрытие» Перо.

Когда небольшой самолет летел на восток, британский летчик указал на место слияния Тигра и Евфрата. Через несколько минут обнаружилась неполадка в гидравлическом оборудовании самолета, и ему пришлось лечь на обратный курс.

Вот так ему не повезло с этим путешествием.

В Лондоне он догнал адвоката Джона Хауэлла и менеджера «ЭДС» Боба Янга, которые оба уже несколько дней пытались попасть на рейс в Тегеран. В конце концов Янг выяснил, что туда летает компания «Эраб уингз», и все трое отправились в Амман. Прибытие в этот город в середине ночи произвело на них уникальное впечатление: Перо показалось, как будто все плохие парни Иордании ночевали в аэропорту. Они нашли такси, которое отвезло их в гостиницу. Номер Джона Хауэлла не был оборудован туалетом: удобства размещались непосредственно рядом с его кроватью. В номере Перо туалет был установлен настолько близко к ванной, что ему пришлось засунуть ногу в ванную, когда он сидел на стульчаке. Ну и тому подобное…

Боб Янг подумал о прикрытии в виде видеокассет. «Эраб уингз» регулярно ввозили и вывозили видеокассеты для телекомпании «Эн-би-си» в Тегеран и обратно. Иногда «Эн-би-си» направляла для перевозки собственного сотрудника, иногда их перевозил летчик. Сегодня, хотя «Эн-би-си» это не было известно, в роли их курьера выступал Перо. Он облачился в спортивную куртку, небольшую клетчатую шляпу и обошелся без галстука. Любой, наблюдавший за Россом Перо, не удосужился бы удостоить этого рядового курьера «Эн-би-си» с его обычной сетчатой сумкой лишним взглядом.

«Эраб уингз» дали согласие на эту уловку. Они также подтвердили, что могут вывезти Перо обратно под прикрытием транспортировки материала «Эн-би-си».

Возвратившись в Амман, Перо, Хауэлл, Янг и пилот сели в самолет и вновь взлетели. Когда они поднимались все выше над пустыней, Перо размышлял, кто он – самый безумный или самый здравомыслящий человек в мире.

Были основательные причины для того, чтобы ему не ехать в Тегеран. С одной стороны, толпа могла счесть его воплощением символа кровопийцы американского капитализма и прикончить на месте. Более того, Дадгар мог узнать, что он находится в городе, и попытаться арестовать его. Перо не был уверен, что понимает мотивы Дадгара по заключению Пола и Билла в тюрьму, но для таинственных целей этого человека лучше всего послужит посадка за решетку Перо. Безусловно, если Дадгар гнался за деньгами, он мог установить залог в сто миллионов долларов и пребывать в уверенности, что заполучит его.

Но переговоры по освобождению Пола и Билла притормозились, и Перо хотел поехать в Тегеран, чтобы выложиться по полной в последней попытке достичь законного решения, перед тем как Саймонс и команда будут рисковать своими жизнями в нападении на тюрьму.

В бизнесе случались времена, когда «ЭДС» была готова признать свое поражение, но добивалась победы, потому что Перо лично настоял на том, чтобы пройти еще одну милю. Вот в этом-то и заключался смысл лидерства.

Именно это он и говорил себе, и это все было правдой, но для такой поездки существовала еще одна причина. Перо просто не мог сидеть в Далласе, в спокойствии и безопасности, в то время как другие люди рисковали своими жизнями по его указаниям.

Перо слишком хорошо знал, что если его заключат в тюрьму в Иране, то и он, и его коллеги, и его компания окажутся в еще большей беде, чем были теперь. Его терзала мысль, следует ли ему поступить разумно и остаться или же надо последовать своим самым глубоким инстинктам и поехать? Это оказалось нравственной дилеммой. Он обсудил ее со своей матерью.

Лулу Мэй знала, что умирает. И также знала, что, даже если Перо вернется обратно живым и здоровым через несколько дней, она уже может не дождаться сына. Рак быстро разрушал ее тело, но ничто не вредило ее уму, и ее понимание правильного и неправильного было таким же отчетливым, как и всегда.

– У тебя нет выбора, Росс, – сказала она. – Это твои люди. Ты послал их туда. Они не сделали ничего плохого. Наше правительство не поможет им. Ты несешь ответственность за них. Вызволить их – твое дело. Ты обязан ехать.

И так он оказался здесь, чувствуя, что поступает правильно, хотя и не слишком разумно.

Самолет перелетел через пустыню и взмыл вверх над горами Западного Ирана. В отличие от Саймонса, Кобёрна и Поше Перо был незнаком с физической опасностью. Он был слишком молод для участия во Второй мировой войне и слишком стар для Вьетнама, а война в Корее закончилась, пока лейтенант Перо плыл туда на борту эсминца «Сигурни» военно-морских сил США. В него стреляли всего лишь один раз в ходе кампании по освобождению военнопленных во время приземления в джунглях в Лаосе на борту древнего «DC3». Он услышал свистящие звуки, но не осознал, что самолет был поврежден, пока тот не приземлился. Наиболее пугающее приключение со времен грабителей на маршруте по разноске газет в Тексаркане произошло с ним в другом самолете над Лаосом, когда отворилась дверь рядом с его креслом. Он крепко спал. Когда Перо проснулся, он на мгновенье поискал свет, пока не понял, что высунулся из самолета. К счастью, он был пристегнут ремнями.

Сегодня Перо не сидел рядом с дверью.

Он посмотрел в иллюминатор и увидел в похожем на чашу углублении в горах город Тегеран, беспорядочную застройку цвета грязи, испещренную белыми точками небоскребов. Самолет начал снижаться.

О’кей, подумал он, мы снижаемся. Пора начать думать и использовать твои мозги, Перо.

Когда самолет приземлился, он почувствовал в себе напряжение, взвинченность, состояние боевой готовности: уровень адреналина рос.

Катившийся самолет остановился. Несколько солдат с пулеметами через плечо неторопливо прогуливались по бетонированной дорожке.

Перо направился к выходу. Летчик открыл багажное отделение и подал ему сетчатый мешок с видеолентами.

Перо и пилот пошли по бетонному покрытию. Хауэлл и Янг следовали за ними, неся свои чемоданы.

Перо ощутил благодарность за свою внешность, не бросавшуюся в глаза. Он подумал о друге-норвежце, высоком белокуром Адонисе, который жаловался на свою слишком впечатляющую фактуру.

– Тебе повезло, Росс, – говаривал он. – Когда ты входишь в комнату, никто не обращает на тебя внимание. Когда люди видят меня, они ожидают слишком многого, а я не могу оправдать их ожиданий. – Уж его-то никто не принял бы за курьера. Но Перо – невысокого роста, с заурядным лицом и в одежде из магазина готового платья – выглядел в этой роли убедительно.

Они вошли в терминал. Перо сказал себе, что военные, которые управляли аэропортом, и Министерство юстиции, на которое работал Дадгар, были двумя разными правительственными организациями; и если одна из них знает, что делает другая или кого она ищет, ну, это должно было быть самой эффективной работой в истории правительства.

Перо подошел к стойке и подал свой паспорт.

В него поставили печать и отдали документ обратно.

Он пошел дальше.

Его не остановили на таможне.

Пилот показал ему, где оставить сетку с видеокассетами. Перо положил ее, затем попрощался с пилотом.

Он осмотрелся и увидел другого высокого, достойного вида друга: Кина Тейлора. Тейлор нравился Перо.

– Привет, Росс, как все прошло? – поинтересовался Тейлор.

– Прекрасно, – ответил Перо с улыбкой. – Они не искали отвратительного американца.

Они покинули аэропорт. Перо сказал:

– Вы довольны, что я не послал вас сюда из-за какой-нибудь административной ерунды?

– Конечно доволен, – ответил Тейлор.

Они сели в машину Тейлора. Хауэлл и Янг расположились на заднем сиденье.

Когда они отъехали, Тейлор промолвил:

– Я собираюсь ехать окольными путями во избежание мест возможных столкновений.

Перо это не показалось ободряющим.

По обеим сторонам дороги стояли высокие недостроенные дома с кранами наверху. Похоже, все работы были прекращены. Присмотревшись, Перо увидел, что в этих остовах живут люди. Это выглядело весьма подходящим символом того, что шах слишком быстро пытался модернизировать Иран.

Тейлор говорил об автомобилях. Он загнал все автомобили «ЭДС» на школьную игровую площадку и нанял несколько иранцев для охраны, но обнаружил, что иранцы устроили здесь магазин подержанных автомобилей и продавали их.

Как бросилось в глаза Перо, у каждой бензозаправки стояли длинные очереди. Он нашел это иронией судьбы для страны, богатой нефтью. В очередях стояли не только автомобили, но и люди с канистрами.

– Что они делают? – спросил Перо. – Если у них нет автомобилей, зачем им горючее?

– Они продадут его тому, кто больше заплатит, – объяснил Тейлор. – Или ты можешь нанять иранца, чтобы он стоял в очереди вместо тебя.

На короткое время их остановили на дорожном посту. Проехав дальше, они увидели несколько пылающих автомобилей. Вокруг стояло много гражданских с пулеметами. Далее на протяжении мили или двух картина была мирной, потом Перо вновь увидел горящие автомобили, еще пулеметы, еще один блокпост на дороге. Такие картины должны были наводить ужас, но почему-то этого не случалось. Перо показалось, что люди просто наслаждаются тем, что для перемены они дали волю своим чувствам теперь, когда железная хватка шаха наконец ослабла. Определенно, насколько ему было видно, военные не делали ничего для поддержания порядка.

Всегда было что-то нереальное в наблюдении насилия в качестве туриста. Перо вспомнил полет над Лаосом в легком самолете и наблюдение за людьми, сражавшимися на земле: тогда он чувствовал себя спокойно, отстраненно. Он предполагал, что сражение и было таким: оно могло быть жарким, если вы находились в его гуще, но на отдалении пяти минут ничего не происходило.

Автомобиль въехал в большой круг с памятником в центре, выглядевшим подобно космическому кораблю далекого будущего, возвышавшимся над уличным движением на четырех гигантских, вывернутых наружу опорах.

– Что это? – удивился Перо.

– Памятник Шахьяд, – ответил Тейлор. – Наверху находится музей.

Через несколько минут автомобиль въехал на подъездной двор отеля «Хайатт краун ридженси».

– Это – новый отель, – пояснил Тейлор. – Они только что открыли его, бедняги. Однако это хорошо для нас – чудесная еда, вино, музыка в ресторане по вечерам… Мы живем как короли в разваливающемся городе.

Они вошли в холл и потом в лифт.

– Вам не надо регистрироваться при заселении, – сказал Тейлор Перо. – Ваш люкс записан на мое имя. Нет смысла, чтобы ваше имя было где-то зарегистрировано.

– Верно.

Пассажиры лифта вышли на двенадцатом этаже.

– Все наши номера расположены в этом коридоре, – предупредил Тейлор. Он отпер дверь в дальнем его конце. – Не хотите ли взглянуть на ваш номер?

Перо вошел, осмотрелся и улыбнулся.

Гостиная была просторной. Рядом с ней находилась спальня. Он заглянул в ванную: в ней можно было устроить вечеринку с коктейлями.

– Все в порядке? – спросил Тейлор с ухмылкой.

– Если бы ты видел комнату, в которой я переночевал в Аммане, тебе бы не пришло в голову задавать такой вопрос.

Тейлор покинул номер, чтобы Перо мог устроиться.

Тот подошел к окну и выглянул наружу. Его люкс располагался в передней части отеля, так что он мог наблюдать за подъездом к отелю, расположенным внизу. Если подразделение солдат или революционная толпа придет за мной, подумал он, могу надеяться, что увижу это.

Но как мне поступить?

Перо решил набросать план побега. Он вышел из номера и прошелся взад-вперед по коридору. На обоих концах имелся выход на лестницу. Были еще пустые номера без мебели или оформленного интерьера: отель не был меблирован, как и много зданий в городе.

Можно спуститься по этой лестнице вниз, подумал он, и, если я услышу, как они поднимаются наверх, я могу забежать в один из коридоров и спрятаться в пустой комнате. Таким образом, можно попасть на первый этаж.

Перо спустился по лестнице до первого этажа и исследовал его планировку. Он прошел через несколько банкетных залов, которые, по его предположению, большую часть времени, если не все время вообще, не использовались. Там существовал целый лабиринт кухонь с тысячью укромных местечек: он обратил особое внимание на некоторые пустые емкости для пищи, достаточно объемистые для того, чтобы в них мог спрятаться человек небольшого роста. Из банкетной части отеля Перо добрался до оздоровительного комплекса в задней части здания. Заведение это оказалось довольно затейливым, с сауной и плавательным бассейном. Перо открыл заднюю дверь и оказался на улице, на автомобильной парковке отеля. Здесь он мог сесть в автомобиль «ЭДС» и исчезнуть в городе, перейти пешком в соседний отель «Эвин» или же просто углубиться в чащу недостроенных небоскребов, начинавшуюся на дальней стороне автомобильной парковки.

Перо вновь вошел в отель и поднялся на лифте. Пока лифт вез его, он принял решение всегда одеваться в Тегеране в неброскую одежду. Он привез с собой брюки цвета хаки и несколько клетчатых фланелевых рубашек, а также прихватил костюм для бега трусцой. Перо не мог не выглядеть американцем с бледным, чисто выбритым лицом, голубыми глазами и сверхкороткой стрижкой; но, если ему и придется бежать, он по меньшей мере может устроить так, чтобы не походить на важного американца и ничуть не смахивать на мультимиллионера, владельца «Электроник дейта системз корпорейшн».

Перо отправился поискать номер Тейлора, чтобы ознакомиться с ситуацией. Он хотел поехать в американское посольство и поговорить с послом Салливеном: ему хотелось навестить генштаб «Группы военной помощи и совета» США и потолковать с генералами Хюйзером и Гастом; ему хотелось сагитировать Тейлора и Джона Хауэлла подложить бомбу под хвост Дадгара. Перо хотел большего: действовать, решить эту проблему, освободить Пола и Билла, да побыстрее.

Он постучал в дверь номера Тейлора и вошел в комнату.

– О’кей, Кин, – сказал Перо. – Выведи-ка меня на хорошую скорость.

Глава шестая

I

Джон Хауэлл, как частенько вспоминала его мать, родился на девятой минуте девятого часа девятого дня 1946 года.

Он был невысоким небольшим человечком с прыгающей походкой. В его прекрасных светлокаштановых волосах рано появились залысины, глаза слегка косили, голос был хрипловат, как будто Хауэлл страдал непрекращавшейся простудой. Говорил он чрезвычайно медленно и часто мигал.

В свои тридцать два года Хауэлл был компаньоном в далласской юридической фирме Тома Люса. Подобно многим людям в окружении Росса Перо, Хауэлл достиг ответственного положения в достаточно молодом возрасте. Его самым ценным качеством как адвоката был огромный запас жизненных сил: «Джон выигрывает тем, что превосходит противника своей работоспособностью», – имел обыкновение говорить Люс. По большей части либо субботу, либо воскресенье своих уик-эндов Хауэлл имел обыкновение проводить в своем офисе, подчищая мелкие недоделки, заканчивая дела, прерванные телефонным звонком, и подготавливаясь к предстоящей неделе. Он чрезвычайно огорчался, когда дела семейные лишали его этого шестого рабочего дня. Вдобавок Джон часто работал допоздна и пропускал ужин дома, что расстраивало его жену Анджелу.

Как и Перо, Хауэлл родился в Тексаркане. Как и Перо, он был человеком невысокого роста и высокого духа. Тем не менее в полдень 14 января он был перепуган. Ему предстояло встретиться с Дадгаром.

В предыдущий день, тотчас же после прибытия в Тегеран, Хауэлл побеседовал с Ахмадом Хоуманом, новым местным адвокатом «ЭДС». Доктор Хоуман порекомендовал ему не встречаться с Дадгаром, по меньшей мере пока: высока вероятность, что Дадгар намеревался арестовать всех американцев с «ЭДС», которых только сможет найти. В их числе могли оказаться и адвокаты.

Хауэл нашел, что Хоуман производит внушительное впечатление. Крупный, дородный человек на шестом десятке, по иранским понятиям хорошо одетый, он был экс-президентом «Ассоциации иранских юристов». Хотя английский у него был неважный – вторым языком у него являлся французский, – адвокат выглядел уверенным в себе и знающим человеком.

Совет Хоумана соответствовал тому, что Хауэллу подсказывал его нюх. Ему всегда нравилось тщательно готовиться к любому столкновению. Он верил в старую поговорку адвокатов, выступающих в суде: никогда не задавай вопрос, если не знаешь заранее на него ответ.

Совет Хоумана был подкреплен сообщением Банни Флейшейкер. Будучи американской девушкой с иранскими друзьями в Министерстве юстиции, Банни предупредила Джея Кобёрна еще в декабре, что Пола и Билла собираются арестовать, но в то время ей никто не поверил. События задним числом подтвердили обоснованность ее предупреждений, и поэтому к ней отнеслись серьезно, когда в начале января она как-то вечером позвонила в одиннадцать часов Ричу Галлахеру.

Этот разговор напомнил Галлахеру телефонные звонки в фильме «Вся президентская рать», в котором нервные информаторы разговаривали с газетными репортерами посредством импровизированного кода. Банни начала словами:

– Вы знаете, кто это?

– Думаю, что да, – ответил Галлахер.

– Вам говорили обо мне?

– Да.

Телефоны «ЭДС» прослушивались, а разговоры записывались на пленку, объяснила она. Причиной ее звонка было желание сообщить о сильной вероятности того, что Дадгар арестует еще нескольких руководящих сотрудников «ЭДС». Она рекомендовала им либо покинуть страну, либо переехать в отель, где проживает большое число журналистов. Ллойд Бриггс, который как № 3 после Пола представлял собой наиболее вероятную цель для Дадгара, покинул страну – ему было необходимо вернуться в Штаты, чтобы в любом случае проинформировать юристов «ЭДС». Прочие, Галлахер и Кин Тейлор, переехали в «Хайатт».

Дадгар не арестовал очередных сотрудников «ЭДС» – но это пока.

Хауэлла больше не требовалось убеждать. Он собирался не попадаться Дадгару на пути, пока не будет уверен в основных правилах игры.

Затем в восемь тридцать этим утром Дадгар совершил налет на «Бухарест».

Он появился с полудюжиной следователей и потребовал показать папки с делами «ЭДС». Хауэлл, прятавшийся в кабинете на другом этаже, позвонил Хоуману. После быстрого обсуждения тот посоветовал всему персоналу «ЭДС» сотрудничать с Дадгаром.

Дадгар хотел видеть дела Чьяппароне. Шкаф с делами в кабинете секретаря Пола был заперт, и никто не мог найти ключ. Конечно, это еще более подстегнуло интерес Дадгара к этим папкам. Кин Тейлор решил проблему в характерной для него прямой манере: взял монтировку и взломал дверцу.

Тем временем Хауэлл улизнул из здания, встретился с Хоуманом и отправился в Министерство юстиции.

Это было равным образом ужасно, ибо ему пришлось продираться через буйную толпу, которая устроила демонстрацию у министерства против удержания в тюрьме политических заключенных.

Хауэлл и Хоуман встретились с доктором Кианом, начальником Дадгара.

Хауэлл поведал Киану, что «ЭДС» является компанией с хорошей репутацией, которая не совершила ничего дурного и стремится к сотрудничеству в любом расследовании, дабы обелить свое имя, но хочет вызволить своих сотрудников из тюрьмы.

Киан заявил, что он давал указание одному из своих помощников просить Дадгара пересмотреть это дело.

Все это прозвучало для Хауэлла пустыми словами.

Он уведомил Киана, что хотел бы поговорить о снижении суммы залога.

Разговор велся на фарси, а Хоуман переводил. Хоуман сказал, что Киан не занимает непоколебимую позицию по снижению залога. По мнению Хоумана, они могут рассчитывать на снижение наполовину.

Киан снабдил Хауэлла запиской, позволяющей ему навестить Пола и Билла в тюрьме.

Эта встреча была практически безрезультатной, подумал Хауэлл после ее завершения, но, по крайней мере, Киан не арестовал его.

Когда адвокат вернулся в «Бухарест», он обнаружил, что Дадгар также никого не арестовал.

Чутье адвоката все еще подсказывало ему избегать встречи с Дадгаром, но теперь тот же самый нюх боролся с другой стороной его личности: нетерпением. Были времена, когда Хауэлл испытывал усталость от расследования, подготовки, прогнозирования, планирования, – времена, когда он хотел двигаться вперед, решая проблему вместо того, чтобы размышлять о ней. Ему нравилось брать на себя инициативу, чтобы противник реагировал на его действия, нежели наоборот. Эта склонность теперь была усилена присутствием в Тегеране Росса Перо, всегда первым встававшим с постели по утрам, задававшим сотрудникам вопросы, чего они достигли вчера и какие задачи намереваются выполнить сегодня, вечно гоняясь за всеми по пятам. Так что нетерпение пересилило осторожность, и Хауэлл решил встретиться лицом к лицу с Дадгаром.

Вот почему он был перепуган.

Если уж Хауэлл впал в уныние, то его жена и подавно.

Анджеле Хауэлл нечасто доводилось видеть мужа за последние два месяца. Он провел большую часть ноября и декабря в Тегеране, пытаясь убедить министерство оплатить счет «ЭДС». Вернувшись в Штаты, муж пропадал на «ЭДС» допоздна, работая над проблемой Пола и Билла, за исключением тех дней, когда он вылетал в Нью-Йорк для встреч с иранскими юристами. 31 декабря Хауэлл прибыл домой во время завтрака, проработав всю ночь на «ЭДС», и обнаружил Анджелу с девятимесячным младенцем Майклом, сжавшимися в комок перед горящими дровами в камине в холодном темном доме: ледяная буря вызвала отключение электричества. Он переселил их в квартиру сестры и вновь убыл в Нью-Йорк.

Анджела уже была всем сыта по горло, и, когда Хауэлл объявил, что вновь едет в Тегеран, жена расстроилась.

– Ты знаешь, что там происходит, – простонала она. – Почему ты должен вернуться?

Проблема заключалась в том, что у него не нашлось бы простого ответа на этот вопрос. Было не совсем ясно, что он собирается делать в Тегеране. Хауэлл собирался работать над этой проблемой, но пока ему еще не было известно, каким образом. Если бы он мог сказать: «Смотри, вот что надо сделать, и это под мою ответственность, и я – единственный, кто может сделать это», – Анджела поняла бы.

– Джон, у нас ведь семья, мне нужна твоя помощь, чтобы справиться со всем этим, – прошептала она, имея в виду младенца, ледяную бурю и отключение электричества.

– Прости меня. Прилагай все усилия, на которые ты только способна. Я постараюсь держаться на связи, – попытался утешить ее Хауэлл.

Они не принадлежали к тому типу супружеских пар, которые выражают свои чувства, осыпая друг друга воплями. В тех частых случаях, когда Джон огорчал ее, работая допоздна, оставляя ее сидеть в одиночестве и съедать ужин, приготовленный для него, некоторый холодок был самым сильным проявлением близости к размолвке. Но этот отъезд был еще хуже, нежели пренебрежение ужином: муж бросал ее и ребенка как раз тогда, когда они испытывали в нем крайнюю нужду.

Тем вечером у них состоялся долгий разговор. В конце его Анджеле не стало легче, но по меньшей мере она смирилась со своей участью.

С тех пор Хауэлл позвонил Анджеле несколько раз, из Лондона и из Тегерана. Жена наблюдала за беспорядками по телевидению и волновалась за него. Она волновалась бы еще больше, если бы знала, что муж собирался сейчас сделать.

Хауэлл в мыслях отодвинул домашние заботы на задний план и пошел искать Абулхасана.

Абулхасан был старшим сотрудником-иранцем. Когда Ллойд Бриггс убыл в Нью-Йорк, Абулхасана оставили главным по «ЭДС» в Иране. (Рич Галлахер, единственный оставшийся там американец, не был менеджером.) Затем вернулся Кин Тейлор, принял на себя общее руководство, и это оскорбило Абулхасана. Тейлору совершенно не была присуща дипломатичность. (Билл Гейден пустил в оборот саркастическую фразу: «Чувствительность Кина, воспитанная службой в военно-морских силах».) Возникли трения. Но Хауэлл прекрасно ладил с Абулхасаном, который мог не только переводить с фарси, но также вводить американских сотрудников в курс относительно персидских обычаев и способов действовать.

Дадгар был знаком с отцом Абулхасана, видным адвокатом, и сам встречался с Абулхасаном на допросах Пола и Билла, так что нынче утром этот иранец был назначен выступать в роли связного со следователями Дадгара, и ему были даны указания обеспечить, чтобы у них было все, что они запросят.

Хауэлл сказал Абулхасану:

– Я решил, что мне следует встретиться с Дадгаром. Что вы думаете об этом?

– Безусловно, – ответил Абулхасан. Он был женат на американке и говорил по-английски с американским акцентом. – Не думаю, что это будет проблемой.

– О’кей. Пошли.

Абулхасан повел Хауэлла в комнату совещаний Пола Чьяппароне. Дадгар и его помощники сидели вокруг большого стола, изучая финансовые отчеты «ЭДС». Абулхасан попросил Дадгара зайти в соседнюю комнату, кабинет Пола; затем он представил Хауэлла.

Дадгар по-деловому пожал ему руку.

Они сели за стол в углу кабинета. Для Хауэлла Дадгар выглядел не как чудовище, а просто как довольно усталый лысеющий мужчина среднего возраста.

Хауэлл начал с повторения Дадгару того, что уже сказал доктору Киану:

– «ЭДС» является компанией с хорошей репутацией, которая не совершила ничего противозаконного, и мы стремимся сотрудничать в вашем расследовании. Однако для нас нестерпимо, что два наших старших сотрудника находятся в тюрьме.

Его удивил ответ Дадгара, переведенный Абулхасаном:

– Если вы не совершили ничего дурного, почему вы не заплатили залог?

– Между этими двумя фактами нет совершенно никакой связи, – пустился излагать свое видение дела Хауэлл. – Залог является гарантией того, что некто появится на суде, и не является суммой, которая должна быть конфискована, если он виновен. Залог возвращается, как только человек под обвинением появляется в суде, независимо от вердикта. – Пока Абулхасан переводил, Хауэлл гадал, является ли английское слово «залог» правильным английским переводом любого слова на фарси, использованного Дадгаром для поименования 12 750 000 долларов, которые он требовал. К тому же теперь Хауэлл вспомнил еще кое-что, что могло иметь значение. В день ареста Пола и Билла он говорил по телефону с Абулхасаном, который сообщил, что 12 750 000, по словам Дадгара, являются общей суммой, которую Министерство здравоохранения выплатило до сих пор «ЭДС». Доводом Дадгара было то, что, если контракт был отдан «ЭДС» на коррупционной основе, тогда «ЭДС» не имела права на эти средства. (В то время Абулхасан не перевел это замечание Полу и Биллу.)

На самом деле министерство заплатило «ЭДС» намного больше, чем тринадцать миллионов долларов, так что это замечание не имело большого смысла, и Хауэлл не принял его в расчет. Возможно, это было ошибкой: возможно, просто подсчеты Дадгара были неправильны.

Абулхасан перевел ответ Дадгара:

– Если люди невиновны, нет причины, почему они не должны явиться в суд, так что вы ничем не рискуете, оплачивая залог.

– Американская корпорация не может сделать этого, – сказал Хауэлл. Он не лгал, но намеренно был неискренним. – «ЭДС» является компанией с акциями, имеющими хождение на открытом рынке, и, согласно американским законам по ценным бумагам, она может использовать свои средства только во благо ее акционеров. Пол и Билл являются свободными физическими лицами: компания не может гарантировать, что они явятся в суд. Следовательно, мы не можем тратить деньги компании таким образом.

Это была первоначальная переговорная позиция, которую предварительно сформулировал Хауэлл, но, по мере того как Абулхасан переводил, он видел, что это не производило на Дадгара особого впечатления.

– Оплатить залог теперь должны их семьи, – продолжил он. – Как раз сейчас они добывают деньги в Штатах, но не может быть и речи о тринадцати миллионах долларов. Так что, если бы залог был снижен до более разумной цифры, они смогли бы оплатить его. – Безусловно, все это было враньем: залог собирался заплатить Росс Перо, если ему придется сделать это и если Том Уолтер сможет найти способ перевести деньги в Иран.

Теперь настала очередь Дадгара изумиться.

– Это правда, что вы не можете заставить ваших сотрудников явиться в суд?

– Конечно, это правда, – заверил его Хауэлл. – И каким образом можно сделать это, надеть на них цепи? Мы не представляем собой полицейскую власть. Видите ли, вы содержите физические лица в тюрьме за предполагаемые преступления корпорации.

Ответ Дадгара был следующим:

– Нет, они находятся в тюрьме за то, что совершили лично.

– Что именно?

– Они получили средства от Министерства здравоохранения посредством поддельных отчетов о выполнении работы.

– Это явно не может относиться к Биллу Гейлорду, потому что министерство не оплатило никаких счетов, выставленных с того времени, как он прибыл в Тегеран, – тогда в чем его обвиняют?

– Он сфальсифицировал отчеты, и я не потерплю, чтобы вы подвергали меня перекрестному допросу, мистер Хауэлл.

До адвоката внезапно дошло, что Дадгар может упечь и его в тюрьму.

Дадгар продолжал:

– Я продолжаю расследование. Когда оно будет завершено, я либо выпущу ваших клиентов, либо буду преследовать их в судебном порядке.

Хауэлл сказал:

– Мы хотим сотрудничать с вашим расследованием. Тем временем, что можем мы сделать, чтобы Пола и Билла освободили?

– Заплатить залог.

– А если они будут выпущены под залог, им позволят покинуть Иран?

– Нет.

II

Джей Кобёрн прошел через двойные раздвигающиеся стеклянные двери в холл отеля «Шератон». Справа располагалась длинная стойка регистрации. Слева были магазины отеля. В центре холла стоял диван.

В соответствии с полученными им указаниями он купил в киоске журнал «Ньюсуик» и сел на диван лицом к дверям, чтобы видеть любого входящего, и притворился, что читает журнал.

Он чувствовал себя действующим лицом в шпионском фильме.

План по спасению пребывал в режиме ожидания, пока Маджид искал подходы к полковнику, возглавлявшему тюрьму. Тем временем Кобёрн выполнял задание Перо.

У него была назначена встреча с человеком по кличке Прохиндей (по прозвищу скрытно действующего человека, который «без права ссылки на источник» сообщает информацию репортеру Бобу Вудворду в фильме «Вся президентская рать»). Этот Прохиндей был американским консультантом по менеджменту, устраивавшим семинары для иностранных руководящих корпоративных работников на тему, как вести дела с иранцами. Перед арестом Пола и Билла Ллойд Бриггс нанял Прохиндея для содействия «ЭДС» в получении оплаты по счетам, выставленным Министерству здравоохранения. Тот предупредил Бриггса, что «ЭДС» вляпалась в дурную историю, но за мзду в два с половиной миллиона долларов они могут все уладить. В то время «ЭДС» пренебрегла этим советом: ведь правительство должно было деньги «ЭДС», а не наоборот; именно иранцам следовало все уладить.

Последовавший за этим арест подтвердил правоту Прохиндея (как и Банни Флейшейкер), и Бриггс вновь связался с ним.

– Ну, они просто обозлились на вас, – сообщил консультант. – Теперь уладить это будет еще труднее, чем когда-либо, но я посмотрю, что можно сделать.

Вчера Прохиндей позвонил сам и заявил, что может решить проблему, но потребовал личной встречи с Россом Перо.

Тейлор, Хауэлл, Янг и Галлахер единодушно пришли к согласию, что Росс Перо ни в коем случае не должен лично появляться на этой встрече. Они уже пришли в ужас от того, что Прохиндею был известен сам факт пребывания Перо в городе. Так что Перо спросил Саймонса, не может ли тот направить вместо него Кобёрна, и полковник согласился.

Кобёрн позвонил Прохиндею и сообщил, что будет представлять Перо.

– Нет, нет, – запротестовал Прохиндей, – это должен быть сам Перо.

– Тогда все дела отменяются, – отрезал Кобёрн.

– О’кей, о’кей, – пошел на попятный Прохиндей и дал Кобёрну инструктаж.

Кобёрн должен подойти к определенной телефонной будке в районе Ванак, недалеко от дома Кина Тейлора, в восемь вечера.

Ровно в восемь телефон в будке зазвонил. Прохиндей велел Кобёрну явиться в «Шератон», расположенный по соседству, и сесть в холле, занявшись чтением «Ньюсуик». Они встретятся там и узнают друг друга по паролю. Прохиндей спросит:

– Не знаете ли вы, где авеню Пахлави?

Авеню находилось на расстоянии квартала от отеля, но Кобёрн должен ответить:

– Нет, не знаю, я новичок в этом городе.

Вот почему Кобёрн чувствовал себя как шпион в кинофильме.

По совету Саймонса, он надел свое длинное мешковатое пальто-пуховик, которое называл «мишленовским». Замысел состоял в том, чтобы узнать, не будет ли Прохиндей его обыскивать. Если нет, он сможет на будущих встречах прятать под пуховиком магнитофон и записывать разговор.

Кобёрн перелистывал страницы «Ньюсуик».

– Не знаете ли вы, где авеню Пахлави?

Кобёрн направил свой взор вверх и увидел человека примерно своего роста и комплекции, возрастом слегка за тридцать, с темными прилизанными волосами и в очках.

– Нет, не знаю, я новичок в этом городе.

Прохиндей нервно огляделся.

– Пройдемте, – процедил он сквозь зубы, – вон туда.

Кобёрн поднялся и последовал за ним в заднюю часть отеля. Они остановились в темном проходе.

– Я вынужден обыскать вас, – прошипел Прохиндей.

Кобёрн поднял руки.

– Чего вы боитесь?

Прохиндей презрительно усмехнулся.

– Никому нельзя доверять. В этом городе больше не существует никаких правил. – Он закончил обыск.

– Мы пойдем обратно в холл?

– Нет. За мной могут следить. Я не могу рисковать, чтобы нас увидели вместе.

– О’кей. Что вы предлагаете?

Прохиндей вновь презрительно усмехнулся.

– Вы, ребята, вляпались как следует, – сказал он. – Вы уже наворочали дел однажды, отказавшись слушать людей, которые досконально знают эту страну.

– И каким же образом мы наворочали дел?

– Вы думаете, что здесь Техас. Отнюдь нет!

– Но каким же образом мы все запороли?

– Вы могли бы выпутаться из этого дела за два с половиной миллиона долларов. Теперь это обойдется вам в шесть.

– В чем заключается вся сделка?

– Подождите минутку. В прошлый раз вы подвели меня. Это будет ваш последний шанс. На этот раз никакого попятного в последний момент.

Прохиндей постепенно начал вызывать у Кобёрна омерзение. Парень был не промах. Вся манера его поведения говорила: «Вы такие дураки, а я знаю настолько больше, нежели вы, что для меня тяжко опуститься до вашего уровня».

– Кому мы платим деньги? – поинтересовался Кобёрн.

– На номерной счет в Швейцарии.

– А как мы узнаем, что получим то, за что платим?

Прохиндей расхохотался:

– Послушайте, в этой стране все делается так, что вы не выпускаете деньги из рук, пока товар не доставлен. Вот как надо обстряпывать все здесь.

– О’кей, так как это будет устроено?

– Ллойд Бриггс встречается со мной в Швейцарии, и мы открываем счет эскроу[13] и подписываем согласительное письмо, которое отдается на хранение в банк. Эти деньги разблокируются, когда Чьяппароне и Гейлорд выходят на свободу, что будет сделано немедленно, если вы дадите мне возможность заняться этим.

– Кто получает деньги?

Прохиндей презрительно покачал головой.

Кобёрн сказал:

– Хорошо, а как мы узнаем, что вы действительно дали ход этому делу?

– Послушайте, я просто передаю информацию от людей, близких к человеку, который создает вам проблему.

– Вы имеете в виду Дадгара?

– Вы никогда не будете знать этого, ясно?

Наряду с ознакомлением с предложением Прохиндея Кобёрн должен был произвести личную оценку этого человека. Ну, теперь он сделал ее: Прохиндей был натуральным дерьмом.

– О’кей, – тряхнул головой Кобёрн, – будем держаться на связи.

* * *

Кин Тейлор налил в большой стакан немного рома, добавил льда и долил стакан кока-колой. Таков был его обычный напиток.

Тейлор представлял собой крупного мужчину, ростом шесть футов два дюйма, весом 210 фунтов, с бочкообразной грудной клеткой. Во время службы в военно-морском флоте он играл в футбол. Кин проявлял заботу о своей одежде, отдавая предпочтение костюмам с сильно вырезанными спереди жилетами и рубашкам с воротничками, пристегнутыми пуговицами. На носу красовались очки в золотой оправе. Ему исполнилось тридцать девять лет, и волосы у него начали редеть.

Молодой Тейлор был буяном – исключен из колледжа, разжалован из сержанта в военно-морских силах за дисциплинарные проступки, – и по-прежнему терпеть не мог пребывание под непосредственным надзором начальства. Он предпочитал работать в филиалах «ЭДС» по всему миру, подальше от головного офиса.

Теперь он попал под непосредственный надзор. Пробыв четыре дня в Тегеране, Росс Перо озверел.

Тейлор с ужасом думал о вечерних совещаниях со своим боссом. После того как он и Хауэлл провели этот день, мотаясь по городу, сражаясь с уличным движением, демонстрациями и непримиримостью иранского чиновничества, они затем должны были объяснить Перо, почему у них буквально ничего не вышло.

Что еще хуже, Перо большую часть времени был ограничен четырьмя стенами отеля. Он покинул его всего лишь дважды: один раз для посещения посольства США и еще раз – главного штаба вооруженных сил США. Дабы отбить у Перо всякое желание пойти прогуляться, Тейлор позаботился о том, чтобы никто не додумался передать ему ключи от автомобиля или некоторую толику местных денег. Но результатом стало то, что Перо уподобился зверю, запертому в клетке, и принимать участие в совещании с ним было равнозначно вхождению в клетку с хищником.

По меньшей мере Тейлор не должен был больше притворяться, что он не знает о спасательной команде. Кобёрн повел его на встречу с Саймонсом, и они проговорили три часа – скорее говорил Тейлор: Саймонс только задавал вопросы. Они сидели в гостиной дома Тейлора, Саймонс сбрасывал пепел на ковер хозяина, а Тейлор рассказывал ему, что Иран уподобился зверю с отрезанной головой: голова – министры и чиновники – все еще пыталась отдавать приказы, но тело – иранский народ – делало свое собственное дело. Следовательно, политическое давление не освободит Пола и Билла: их надо либо выкупать под залог, либо спасать. В течение трех часов Саймонс ни разу не изменил тон своего голоса, не высказал никакого мнения и даже не поднялся со стула.

Но легче было иметь дело с ледяной непроницаемостью Саймонса, нежели с неуемным пылом Перо. Каждое утро босс стучал в дверь, когда Тейлор брился. Кин каждый день вставал с постели немного раньше, дабы быть готовым к приходу Перо, но босс также каждый день поднимался с кровати раньше, пока Тейлору не пришла на ум фантазия, что Перо всю ночь подслушивал под дверью его номера, ожидая застать подчиненного за бритьем. Из Перо били через край замыслы, нахлынувшие на него ночью: новые доводы невиновности Пола и Билла, новые планы по убеждению иранцев освободить их. Тейлор и Джон Хауэлл – верзила и коротышка, как Бэтман и Робин, – отправлялись на «Бэтмобиле» в Министерство юстиции или Министерство здравоохранения, где чиновники за несколько секунд разбивали замыслы Перо в прах. Перо никак не мог отказаться от правового, рационального американского подхода и, по мнению Тейлора, ему еще предстояло осознать, что иранцы не играют по этим правилам.

Это было еще не все, что камнем лежало на сердце Тейлора. Жена Мэри с детьми Майком и Доном проживали у его родителей в Питсбурге. И матери Тейлора, и отцу было за восемьдесят, здоровье у обоих сильно пошатнулось. У матери неважно обстояли дела с сердцем. Мэри приходилось самой справляться со всем этим. Жена не жаловалась, но он мог ощутить, когда разговаривал с ней по телефону, что ей приходится тяжко.

Тейлор вздохнул. Он не мог справиться одновременно со всеми мировыми проблемами. Кин долил свою выпивку, затем со стаканом в руке покинул комнату и отправился в люкс Перо для вечерней головомойки.

* * *

Перо шагал взад-вперед по гостиной своего номера люкс, ожидая, когда соберется переговорная команда. Дела в Тегеране шли плохо, и он знал это.

В посольстве США ему оказали ледяной прием. Его провели в кабинет Чарльза Нааса, заместителя посла. Наас держался любезно, но изложил Перо ту же самую старую историю о том, как «ЭДС» для освобождения Пола и Билла должна действовать через юридическую систему. Перо настоял на встрече с послом. Он пролетел через полмира, чтобы встретиться с Салливеном, и не собирался уезжать, не поговорив с ним. В конце концов Салливен явился, пожал Перо руку и заявил, что тот поступил чрезвычайно неразумно, приехав в Иран. Было ясно, что Перо представлял для него проблему, а Салливен не хотел больше никаких проблем. Посол побеседовал с ним некоторое время, но не сел и вскоре удалился. Перо не привык к подобному обращению. В конце концов, он был влиятельным американцем, и при нормальных обстоятельствах такой дипломат, как Салливен, должен был вести себя если уж не почтительно, то хотя бы любезно. Перо также встретился с Лу Гёлцем, который, казалось, испытывал искреннее беспокойство по поводу Пола и Билла, но не предложил конкретной помощи.

У кабинета Нааса он натолкнулся на группу военных атташе, которые его узнали. Со времен кампании за освобождение военнопленных Перо всегда мог рассчитывать на теплый прием у американских военных. Он присел вместе с ними и поведал о своих проблемах. Они откровенно признались, что не в их силах ему помочь.

– Послушайте-ка, забудьте то, что вы читаете в газетах, забудьте то, что говорит на публику Госдеп, – дал ему совет один из них. – У нас здесь нет никакой власти, никакого влияния – в посольстве США вы просто теряете ваше время.

Перо также потерял время и в главном штабе вооруженных сил США. Шеф Кэйти Галлахер, полковник Кейт Барлоу, начальник командования тылового обеспечения вооруженных сил США в Иране, послал бронированный автомобиль к «Хайатту». Перо сел в него вместе с Ричем Галлахером. Водитель был иранцем: Перо принялся гадать, на чьей стороне этот человек.

Они встретились с генералом военно-воздушных сил Филиппом Гастом, начальником группы военных советников США в Иране и генералом «Голландцем» Хайзером. Перо был слегка знаком с генералом и запомнил его как сильного динамичного человека; но теперь вид у него был изможденный. Перо почерпнул из газет, что Хайзер здесь выступал в роли эмиссара президента Картера, имея целью убедить иранских военных стать опорой обреченного правительства Бахтияра. Судя по всему, Перо предположил, что генерал не обладал качествами, требуемыми для решения этой задачи.

Хайзер откровенно признался, что он хотел бы помочь Полу и Биллу, но в настоящий момент не обладает рычагами воздействия на иранцев: ему нечего было предложить взамен. Даже если оба сотрудника выйдут из тюрьмы, сказал генерал, им здесь будет угрожать опасность. Перо сказал, что позаботился об этом: «Бык» Саймонс находится в Тегеране с заданием присматривать за Полом и Биллом, когда они выйдут на свободу. Хайзер расхохотался, и минутой позже Гаст понял эту шутку: они знали Саймонса и понимали, что полковник запланировал нечто большее, чем состоять при них нянькой.

Гаст предложил обеспечивать Саймонса горючим, но этим все дело и кончилось. Теплые слова от военных, холодные заверения от посольства; мало или вообще никакой помощи с любой стороны. И ничего, кроме отговорок, от Хауэлла и Тейлора.

Сидение целый день напролет в гостиничном номере доводило Перо до сумасшествия. Сегодня Кэйти Галлахер попросила его позаботиться о ее пуделе Баффи. Она обставила это так, будто оказывает ему этим честь, – мерка ее высокой оценки Перо, – и он был настолько ошарашен, что согласился. Сидя и наблюдая за животным, Перо осознал, что это было смешное занятие для главы крупной международной компании, и дивился сам себе, какого черта он позволил втянуть себя в эту затею. Перо не ощутил никакого сочувствия со стороны Кина Тейлора, который счел эту историю ужасно забавной. Через несколько часов Кэйти вернулась из парикмахерской или оттуда, куда ее там еще занесло, и забрала собачонку, но настроение Перо так и осталось мрачнее тучи.

В дверь номера Перо постучали, и явился Тейлор со своей обычной выпивкой в руке. За ним следовали Джон Хауэлл, Рич Галлахер и Боб Янг. Все уселись.

– Итак, – начал Перо, – вы сказали им, что мы гарантируем явку Пола и Билла для допроса где угодно в США или в Европе, с предварительным извещением за тридцать суток в любое время в последующие два года?

– Для них это не представляет собой интереса, – промолвил Хауэлл.

– Что вы имеете в виду – «не представляет собой интереса»?

– Я говорю вам то, что сказали нам они.

– Но, если это расследование, а не попытка шантажа, все, что им требуется, – это уверенность в том, что Пол и Билл будут доступны для допроса.

– Они уже полностью уверены в этом. Предполагаю, что они не видят причин менять что-либо.

Это было сплошное умопомрачение. Похоже, не существовало никакого способа урезонить иранцев, никакого средства до них достучаться.

– Вы предложили, чтобы они выпустили Пола и Билла под надзор посольства США?

– Они отвергли и это предложение.

– Почему?

– Они не сказали.

– А вы спрашивали их?

– Росс, им нет нужды приводить свои основания. Они здесь хозяева и осознают это.

– Но они же несут ответственность за безопасность своих заключенных.

– Похоже, эта обязанность не представляет для них особой важности.

Тейлор вставил:

– Росс, они не играют по нашим правилам. Заключение двух человек в тюрьму не выглядит для них чем-то из ряда вон выходящим. Безопасность Пола и Билла не представляет для них никакого интереса…

– Тогда по каким правилам они играют? Можете вы мне сказать это?

В дверь постучали, и вошел Кобёрн в своем мешковатом пальто и толстой вязаной шапочке. Лицо Перо осветилось: возможно, он принес хорошие новости.

– Ты встретился с Прохиндеем?

– Конечно, – ответил Кобёрн, снимая пальто.

– Прекрасно, выкладывай.

– Он говорит, что может добиться освобождения Пола и Билла за шесть миллионов долларов. Эти деньги должны быть переведены на эскроу-счет в банке Швейцарии и разблокированы, когда Пол и Билл покинут Иран.

– Черт побери, это неплохо, – воскликнул Перо. – Мы отделаемся пятьюдесятью центами вместо доллара. По законам США это даже будет легально – это выкуп. Что за парень этот Прохиндей?

– Я не доверяю этому выродку, – признался Кобёрн.

– Почему?

Кобёрн пожал плечами:

– Не знаю, Росс… Он скользкий, психованный… Дерьмо… Я бы не послал его в магазин с шестьюдесятью центами за пачкой сигарет. Я чувствую это нутром.

– Но, послушай, а чего же ты ожидал? – удивился Перо. – Это – взяточничество, столпы общества не снисходят до таких вещей.

Хауэлл заявил:

– Ты точно назвал это. Это – взяточничество. – Его размеренный гортанный голос звучал необычно страстно. – Я этого на дух не переношу.

– Так и мне это не нравится, – подтвердил Перо. – Но вы все твердите мне, что иранцы не играют по нашим правилам.

– Да, но выслушайте же меня, – горячо заговорил Хауэлл. – Соломинка, за которую я держался во всей этой истории, была тем, что мы не совершили ничего противозаконного – и когда-нибудь, каким-то образом, где-то кто-то признает это, и тогда все станет на свои места. …Я не хотел бы отказываться от этой соломинки.

– Не слишком нам это помогло.

– Росс, я верю, что со временем и при терпении мы добьемся успеха. Но, если мы ввяжемся во взяточничество, нам будет не на что опереться!

Перо повернулся к Кобёрну:

– Откуда нам известно, что Прохиндей обговорил сделку с Дадгаром?

– Нам это неизвестно, – сказал Кобёрн. – Его довод таков: мы не платим, пока не получим результат, так что мы теряем?

– Все, – отрезал Хауэлл. – Не важно, что это легально в Соединенных Штатах, это может похоронить нашу судьбу в Иране.

Тейлор промолвил:

– Это дурно пахнет. Вся затея дурно пахнет.

Перо был удивлен их реакцией. Ему также претила сама идея подкупа, но он был готов пойти на компромисс со своими принципами, чтобы вызволить Пола и Билла из тюрьмы. Доброе имя «ЭДС» было драгоценно для него, и ему было омерзительно, чтобы оно ассоциировалось с коррупцией, так же как и Джону Хауэллу. Однако Перо было известно то, чего не знал Хауэлл: полковник Саймонс и спасательная команда стояли перед лицом более серьезных рисков.

Перо сказал:

– Пока что наше доброе имя не принесло Полу и Биллу никакой пользы.

– Это не просто наше доброе имя, – стоял на своем Хауэлл. – Дадгар теперь должен быть уверен в том, что мы не виноваты в коррупции, – но, если он поймает нас на взятке, он все еще может спасти свое лицо.

Это был серьезный довод, подумал Перо.

– А это может оказаться ловушкой?

– Да!

Это выглядело разумным. Не будучи в состоянии раздобыть какое-либо свидетельство против Пола и Билла, Дадгар притворно сообщает Прохиндею, что его можно подкупить, затем – когда Перо клюнет на эту приманку – объявляет всему миру, что «ЭДС» в конечном счете является коррумпированной компанией. Затем их всех упекут в тюрьму в дополнение к Полу и Биллу. И, будучи виновными, они там и останутся.

– Хорошо, – неохотно согласился Перо. – Позвони Прохиндею и скажи ему: «Благодарю вас, нет».

Кобёрн поднялся на ноги.

– О’кей.

Еще один бесполезный день, подумал Перо. Иранцы допекали его со всех сторон. Они не обращали внимания на политическое давление. Подкуп мог лишь усугубить все дело. Если «ЭДС» оплатит залог, Пол и Билл все равно будут удерживаться в Иране.

Команда Саймонса все еще выглядела наилучшим вариантом.

Но он не собирался говорить об этом с командой для переговоров.

– Хорошо, – сказал он, – завтра мы просто сделаем еще одну попытку.

III

17 января долговязый Кин Тейлор и коротышка Джон Хауэлл, подобно Бэтмену и Робину, сделали еще одну попытку. Захватив с собой Абулхасана в качестве переводчика, они подъехали к зданию Министерства здравоохранения на авеню Эйзенхауэра и встретились с Дадгаром в 10 часов утра. Вместе с Дадгаром пришли чиновники Организации социального обеспечения – того отдела министерства, который управлялся с помощью компьютеров «ЭДС».

Хауэлл решил отказаться от своей первоначальной переговорной позиции, заключавшейся в том, что «ЭДС» не может оплатить залог из-за американского закона о ценных бумагах. Было равным образом бесполезно требовать изложить обвинения против Пола и Билла, а также привести имеющиеся на то свидетельства: Дадгар мог увильнуть от ответа, заявив, что расследование все еще ведется. Но у Хауэлла не было в распоряжении новой стратегии для замены старой. Он играл в покер, не имея карт на руках. Возможно, сегодня Дадгар сдаст ему кое-какие.

Дадгар начал с объяснения, что персонал Организации социального обеспечения хочет передачи ей «ЭДС» того, что было известно как «Центр данных 125».

Этот небольшой компьютер, вспомнил Хауэлл, управлял платежной ведомостью и пенсиями для персонала Организации социального обеспечения. Все, чего хотели эти люди, так это получать свое собственное жалованье, невзирая на то, что иранцы, в общем-то, не получали свои пособия по социальному обеспечению.

Кин Тейлор сказал:

– Эта задача не так проста. Подобная передача была бы чрезвычайно сложной операцией, требующей большого числа квалифицированных специалистов. Конечно, все они теперь находятся в Штатах.

Дадгар ответил:

– Тогда вы должны вернуть их сюда обратно.

– Я не настолько глуп, – отрезал Тейлор.

Сработала быстрая реакция, приобретенная за время службы в военно-морских силах, подумал Хауэлл.

Дадгар заявил:

– Если он будет выражаться подобным образом, то отправится в тюрьму.

– Как и мой персонал, если я возвращу его в Иран, – сказал Тейлор.

В разговор вклинился Хауэлл:

– Не могли бы вы предоставить юридическую гарантию, что любой из возвратившихся не будет арестован или каким-либо образом подвергнут преследованию?

– Я не могу предоставить официальной гарантии, – ответил Дадгар. – Однако я лично дам вам мое честное слово.

Хауэлл бросил тревожный взгляд на Тейлора. Тейлор не проронил ни слова, но выражение его лица яснее ясного гласило, что он не даст и ломаного гроша за честное слово Дадгара.

– Безусловно, мы могли бы изучить способы организации этой передачи, – сказал Хауэлл. Дадгар наконец дал ему что-то для ведения торга, хотя это было немного. – Конечно, должны быть гарантии. Например, вы должны подтвердить, что оборудование было передано вам в хорошем состоянии… – Хауэлл боксировал с воображаемым спарринг-партнером. Если центр данных и будет передан, то ценой станет освобождение Пола и Билла.

Дадгар разрушил этот замысел следующим же предложением.

– Каждый день моим следователям подаются новые жалобы против вашей компании, жалобы, которые оправдывают увеличение залога. Однако, если вы будете сотрудничать в передаче «Центр данных 125», я могу взамен проигнорировать эти жалобы и воздержаться от увеличения залога.

Тейлор воскликнул:

– Черт побери, это не что иное, как шантаж!

Хауэлл понял, что «Центр данных 125» был отвлекающим маневром. Дадгар поднял этот вопрос, несомненно, по требованию чиновников министерства, но он не интересовал его настолько, чтобы предложить какие-либо серьезные уступки. Что же на самом деле его интересовало?

Хауэллу пришел на ум Лючо Рандоне, бывший сокамерник Пола и Билла. Предложение Рандоне о помощи было принято менеджером «ЭДС» Полом Буча, который отправился в Италию навести справки в компании Рандоне «Кондотти д’аква». Буча сообщил, что эта компания строила жилые дома в Тегеране, когда у их иранских финансистов иссякли средства. Естественно, компания прекратила строительство, однако же многие иранцы уже внесли деньги за строившиеся квартиры. С учетом создавшейся атмосферы было неудивительно, что обвинили во всем иностранцев, а Рандоне в качестве козла отпущения посадили в тюрьму. Компания нашла новый источник финансирования и возобновила строительство, а Рандоне в это время вышел из тюрьмы; весь пакет сделки был устроен иранским адвокатом Али Азмайешем. Буча также сообщил, что итальянцы не переставали твердить: «Помните, Иран всегда останется Ираном, он никогда не меняется». Он воспринял это как намек, что частью сделки была взятка. Хауэллу также было известно, что традиционным каналом для уплаты взятки был гонорар адвоката: адвокат выполнит работу, скажем, на тысячу долларов, но будет уплачена взятка в десять тысяч, затем он выставит своему клиенту счет на одиннадцать тысяч долларов. Этот намек на коррупцию нервировал Хауэлла, но, невзирая на это, он отправился на встречу с Азмайешем, сообщившим ему: «У «ЭДС» не юридическая проблема, а деловая». Если «ЭДС» сможет достичь делового соглашения с Министерством здравоохранения, Дадгар исчезнет. Азмайеш не упоминал про взятку.

Все это началось, подумал Хауэлл, как деловая проблема: покупатель не в состоянии заплатить, поставщик отказывается продолжать работу. Возможен ли компромисс, по которому «ЭДС» включит компьютеры, а министерство заплатит по меньшей мере хоть какие-то деньги? Он решил задать вопрос Дадгару напрямую.

– Посодействует ли этому, если «ЭДС» проведет переговоры по изменению ее контракта с Министерством здравоохранения?

– Это могло бы чрезвычайно посодействовать, – ответил Дадгар. – Это не было бы юридическим решением нашей проблемы, но это могло бы стать практическим решением. В противном случае было бы жаль всю работу, проделанную по компьютеризации министерства.

Интересно, подумал Хауэлл. Они хотят современную систему социального обеспечения или вернуть деньги обратно. Заключение Пола и Билла в тюрьму с залогом в тринадцать миллионов долларов было их способом поставить «ЭДС» перед выбором из двух вариантов – и никаких других. Наконец-то мы дошли до прямого разговора.

Он решил идти напролом.

– Конечно, не может быть и речи о начале переговоров, пока Чьяппароне и Гейлорд все еще в тюрьме.

Дадгар ответил:

– Все равно, если вы берете обязательство по честным переговорам, министерство свяжется со мной, и обвинения могут быть изменены, залог может быть уменьшен, а Чьяппароне и Гейлорд даже могут быть освобождены под свои личные гарантии.

Ничто не может быть проще этого, подумал Хауэлл. «ЭДС» лучше бы связаться с Министерством здравоохранения.

С тех пор как министерство перестало оплачивать счета, сменилось два правительства. Доктора Шейхолислами-заде, отбывавшего заключение в тюрьме, сменил некий генерал; а затем, когда премьер-министром стал Бахтияр, генерала, в свою очередь, заменил новый министр здравоохранения. Кто, гадал Хауэлл, был этот парень и каков он?

* * *

– Вам звонит мистер Янг из американской компании «ЭДС», министр, – доложил секретарь.

Доктор Размара сделал глубокий вдох.

– Скажите ему, что американские бизнесмены больше не могут поднимать телефонную трубку, звонить министрам иранского правительства и ожидать того, что могут разговаривать с нами, как со своими сотрудниками, – отчеканил он. Министр повысил голос: – Эти времена прошли!

Затем он попросил досье «ЭДС».

Манучехр Размара на Рождество побывал в Париже. Получив французское образование – он был кардиологом – и женившись на француженке, доктор считал Францию своим вторым домом и бегло говорил по-французски. Размара также состоял членом Иранского национального медицинского совета и являлся другом Шахпура Бахтияра. Когда Бахтияр стал премьер-министром, он позвонил своему другу Размаре в Париж и попросил его вернуться на родину, чтобы стать министром здравоохранения.

Досье «ЭДС» было передано ему доктором Эмрани, заместителем министра по социальному страхованию. Эмрани пережил две смены правительства: он был здесь, когда начались все неприятности.

По мере того как Размара читал дело, гнев закипал в нем все сильнее. Базовая цена контракта составляла сорок восемь миллионов долларов, причем оговорка о скользящей шкале цен доводила ее до возможных девяноста миллионов. Размара вспомнил, что в Иране работали двенадцать тысяч врачей, обслуживавших население в тридцать два миллиона человек, и что там насчитывалось шестьдесят четыре тысячи деревень без водопроводов. Далее он пришел к выводу, что те, кто подписал эту сделку с «ЭДС», были либо дураки, либо предатели, либо и то и другое вместе. Каким образом они могли оправдать трату миллионов на компьютеры, когда людям не хватало основополагающих элементов здравоохранения, таких как чистая вода? Этому могло быть одно-единственное объяснение: их подкупили.

Они понесут должное наказание. Эмрани подготовил это досье для специального суда, который в уголовном порядке преследовал коррумпированных чиновников.

Три человека сидели в тюрьме: бывший министр Шейхолислами-заде и два его заместителя, Реза Негхабат и Нили Араме. С ними поступили так, как оно и следовало. Вина за передряги, в которые они попали, должна быть в первую очередь возложена на иранцев. Однако американцы также были виноваты. Американские бизнесмены и их правительство поощряли шаха в его безумных планах и наживались на них: теперь они должны пострадать. Более того, если верить этому досье, «ЭДС» была в высшей степени некомпетентна: по прошествии двух с половиной лет компьютеры все еще не работали. Однако проект по автоматизации настолько подорвал состояние департамента Эмрани, что старомодные системы также не функционировали, результатом чего стала неспособность Эмрани следить за расходами своего департамента. Это явилось главной причиной перерасходования бюджета министерством, говорилось в досье.

Размара отметил, что посольство США протестовало против заключения в тюрьму двух американцев, Чьяппароне и Гейлорда, потому что против них не выявили улик. Это было характерно для американцев. Безусловно, доказательства отсутствовали: взятки не оплачиваются чеками. Посольство также выражало беспокойство по поводу безопасности двух заключенных. Размара счел это смешным. Его беспокоила собственная безопасность. Каждый день, отправляясь на службу, он гадал, вернется ли домой живым.

Министр закрыл досье. Он не испытывал сочувствия ни к «ЭДС», ни к ее руководящим сотрудникам, заключенным в тюрьму. Даже если бы ему захотелось освободить их, он не смог бы добиться этого, подумалось ему. Антиамериканские настроения у людей возрастали до уровня лихорадочного жара. Правительство, членом которого являлся Размара, и режим Бахтияра были посажены шахом, и поэтому их широко подозревали в проамериканских симпатиях. Когда страна пребывала в таком брожении, любой министр, проявляющий беспокойство о благополучии пары алчных американских прихвостней капиталистов, будет уволен, если не линчеван, – и поделом ему. Размара обратил свое внимание на более важные дела.

На следующий день секретарь сообщил ему:

– Мистер Янг из американской компании «ЭДС» явился сюда просить вас принять его.

Высокомерие американцев было способно вывести из себя любого. Размара прорычал:

– Повторите ему то, что я сказал вам вчера, а потом дайте ему пять минут, чтобы убраться из помещения.

IV

Для Билла большой проблемой было время.

Он отличался от Пола. Для Пола – беспокойного, агрессивного, с сильной волей, амбициозного – наихудшей особенностью пребывания в тюрьме была беспомощность. Билл по нраву был более спокойным: он смирился, что ему ничего не остается, кроме молитвы, и молился. (Гейлорд не выставлял свою веру напоказ: творил молитву поздно ночью, перед тем как отойти ко сну, или рано утром, до того, как проснутся другие.) Что терзало Билла больше всего, так это мучительная медлительность, с которой ползло время. Продолжительность любого дня в реальном мире – дня разрешения проблем, принятия решений, разговоров по телефону и посещения совещаний – вообще не ощущалась; день же в тюрьме казался бесконечным. Билл разработал формулу для пересчета реального времени на тюремное.


На крыльях орла

Для Билла время приняло это новое измерение после двух или трех недель в тюрьме, когда он понял, что быстрого решения у этой проблемы не будет. В отличие от осужденного преступника его не приговорили к девяноста суткам или пяти годам, так что он не мог черпать утешение из календаря, нацарапанного на стене для отсчета дней до освобождения. Не было никакой разницы, сколько дней прошло: его оставшееся время в тюрьме не имело границ, а потому было нескончаемым.

Его персидские сокамерники, похоже, не испытывали ничего подобного. Это был разительный контраст между культурами: американцы, обученные получать быстрый результат, страдали от неопределенности; иранцы были вполне удовлетворены, ожидая «fardah» – завтра, на следующей неделе, когда-нибудь, в конце концов, – точно так же, как они поступали в бизнесе.

Тем не менее, по мере того как ослабевала хватка шаха, Биллу казалось, что он замечает признаки отчаяния в некоторых из них, и перестал доверять им. Он остерегался проговориться им, кто из Далласа был в городе или какой прогресс наблюдается в переговорах по его освобождению: у него возникли опасения, что, цепляясь за соломинку, сокамерники попытаются продать эту информацию охранникам.

Билл превращался в хорошо приноровившегося закоренелого преступника. Он научился не обращать внимание на грязь и насекомых и привык к холодной мучнистой, неаппетитной пище. Он выучился жить в пределах небольшой, четко очерченной личной границы, на территории заключенного. Он сохранял активность.

Билл нашел способы заполнить бесконечные дни. Он читал книги, учил Пола играть в шахматы, делал физические упражнения в холле, разговаривал с иранцами, чтобы не упустить ни слова из радио– и теленовостей, и молился. Им было произведено тщательное детальное обследование тюрьмы с замерами камеры, коридоров и зарисовкой чертежей и набросками. Он вел дневник, записывая каждое обыденное событие тюремной жизни, плюс все, что рассказали ему его посетители, и все новости. Вместо имен Билл использовал инициалы, а иногда вставлял придуманные события или измененные варианты настоящих событий, так что, если дневник отберут или его прочитает местное начальство, оно будет сбито с толку.

Как и узники повсюду, он ожидал посетителей с таким же нетерпением, как дитя ожидает наступления Рождества. Сотрудники «ЭДС» приносили приличную пищу, теплую одежду, новые книги и письма из дому. Однажды Кин Тейлор принес фотографию Кристофера, шестилетнего сына Билла, стоящего перед рождественской елкой. Вид его маленького сына, даже на фотографии, придал Биллу сил: мощное напоминание о том, на что ему надо надеяться, подстегнуло его решимость держаться и не впадать в отчаяние.

Билл написал письма жене и отдал листки Кину, который должен был прочитать их Эмили по телефону. Билл был знаком с Кином десять лет, и они сошлись довольно близко – после эвакуации жили в одной квартире. Билл знал, что Кин не был настолько бесчувственным, как предполагала его репутация – половина ее являла собой чистой воды притворство, – но все-таки было стеснительно писать «я люблю тебя», зная, что Кин прочитает эти слова. Билл пересилил свое смущение, потому что ему очень хотелось донести до Эмили и детей, как он их любит, просто на тот случай, если ему больше не представится возможности высказать все это лично. Письма были похожи на послания пилотов, написанные накануне вылета на опасное задание.

Самым значительным подарком, доставляемым посетителями, были новости. Эти слишком короткие встречи в низеньком здании через двор проходили в обсуждении различных усилий, предпринимаемых для спасения Пола и Билла. Биллу казалось, что ключевым фактором является время. Рано или поздно должен был сработать либо один, либо другой вариант. К несчастью, по мере того как текло время, дела в Иране шли все хуже. Движение революционных сил набирало мощь. Освободит ли «ЭДС» Пола и Билла до того, как вся страна взорвется?

Для сотрудников «ЭДС» становилось все опаснее приезжать в южную часть города, где располагалась тюрьма. Пол и Билл никогда не могли предположить времени следующего посещения, да и вообще, было неизвестно, состоится ли этот визит. Проходило четыре дня, пять, Билл начинал ломать голову, не уехали ли все остальные в Соединенные Штаты, бросив его и Пола здесь. Учитывая, что сумма залога была непомерно высокой, а улицы Тегерана – невероятно опасными, разве не могли сослуживцы счесть возможность освобождения Пола и Билла пропащим делом? Их могли вынудить уехать против их воли, чтобы спасти собственные жизни. Билл вспомнил вывод американцев из Вьетнама, когда последних сотрудников посольства США снимали с крыш вертолетами, и он мог представить себе повторение этой сцены в Тегеране.

Время от времени его подбодряло посещение сотрудников посольства. Они также рисковали, приезжая сюда, но никогда не приносили дурных новостей о попытках правительства помочь Полю и Биллу, и Билла это навело на мысль, что Госдеп оказался бессилен.

Посещения доктора Хоумана, их иранского адвоката, сначала были в высшей степени воодушевляющими; но затем Билл осознал, что Хоуман в типичной иранской манере обещал много, а делал мало. Провал встречи с Дадгаром был отчаянно угнетающим. Страх охватывал от осознания, насколько легко Дадгар обошел Хоумана и сколь непоколебимым было его намерение держать Пола и Билла в тюрьме. В ту ночь Билл не сомкнул глаз.

Когда он думал о залоге, то находил его сумму ошеломляющей. Никто никогда раньше не платил таких огромных денег – нигде на белом свете. Он вспоминал новостные истории об американских бизнесменах, похищенных в Южной Америке и удерживаемых за один или два миллиона долларов. (Обычно их убивали.) Прочие похищения миллионеров, политиков и знаменитостей влекли за собой требование трех или четырех миллионов – никогда тринадцати. Никто не будет платить столько за Пола и Билла.

Кроме того, такая сумма не купит им право покинуть страну. Возможно, они будут содержаться под домашним арестом в Тегеране, пока толпы будут набирать силу. Залог иногда казался скорее ловушкой, нежели путем к освобождению. Это была «Уловка-22».[14]

Вся эта история была уроком познания ценностей. Билл обнаружил, что может обходиться без своего прекрасного дома, своих автомобилей, изысканной еды и чистой одежды. Не было ничего особенного в проживании в грязном помещении с ползающими по стенам клопами. Все, что у него было в жизни, отобрали, и Билл обнаружил, что единственное, чем он дорожил, была его семья. Когда ты докапываешься до сущности, всем, что действительно для него имело значение, были Эмили, Вики, Джэки, Дженни и Крис.

Посещение Кобёрна несколько подбодрило его. Увидев Джея в его объемистом пуховике и вязаной шапочке, с порослью рыжих волос на подбородке, Билл предположил, что он находится в Тегеране не для того, чтобы работать через легальные каналы. Кобёрн проводил большую часть времени с Полом, и, если Пол узнал больше, он не стал передавать это Биллу. Билл был доволен: он узнает все тогда, когда ему будет нужно это знать.

Но на другой день после посещения Кобёрна пришли скверные новости. 10 января шах покинул Иран.

Установленный в холле тюрьмы телевизор в виде исключения включили после обеда. Пол и Билл вместе со всеми другими заключенными наблюдали небольшую церемонию в имперском павильоне в аэропорту Мехрабад. Там присутствовал шах, его жена, трое из их четверых детей, его теща и толпа придворных. Для проводов прибыли премьер-министр Шахпур Бахтияр и целая свора генералов. Бахтияр облобызал шаху руку, и августейшее семейство проследовало к самолету.

Заключенные в тюрьме из Министерства здравоохранения приуныли: большинство из них связывали в той или иной степени дружеские отношения либо с шахской семьей, либо с ее непосредственным кругом. Теперь их покровители уезжали: это означало по меньшей мере, что они будут вынуждены смириться с длительным пребыванием в заключении. Билл почувствовал, что шах унес с собой последний шанс проамериканского исхода событий в Иране. Теперь будет больше хаоса и неразберихи, больше опасностей для всех американцев в Тегеране и меньше шансов быстрого освобождения для Пола и Билла.

После того как телевидение показало самолет шаха, взмывающий в воздух, до Билла начал доходить отдаленный шум, будто бы от удаленной толпы, раздававшийся снаружи тюрьмы. Шум быстро усилился до гвалта из криков, одобрительных возгласов и автомобильных гудков. Телевидение показало источник этого шума: толпу из сотен тысяч иранцев, заполонившую улицы с воплями: «Shah raft!» Шах убрался! Пол сказал, что это напоминает ему новогодний парад в Филадельфии. Все автомобили ехали с зажженными фарами, и большинство непрерывно сигналили. Многие водители вытянули «дворники» лобовых стекол вперед, привязали к ним тряпки и включили их, так что они раскачивались из стороны в сторону, – этакие постоянные механические размахиватели флагами. Грузовики, набитые ликующей молодежью, носились по улицам, а по всему городу толпы сбрасывали и разбивали статуи шаха. Билл гадал, что толпы будут делать дальше. Это навело его на размышления, а как же будут поступать теперь охранники и прочие заключенные? Не станут ли американцы мишенью для истерического выхлопа сдерживавшихся эмоций иранцев?

Он и Пол до конца дня забились в свою камеру, стараясь казаться незаметными. Товарищи по несчастью лежали на своих местах, отрывочно переговариваясь. Пол курил. Билл пытался не думать об ужасных сценах, которые он видел по телевизору, но рев этой чуждой законам массы, всеобщий крик революционного торжества проникали через стены тюрьмы и заполоняли его уши, как оглушительный грохот и раскат грома поблизости за момент до удара молнии.

* * *

Двумя днями позже, 18 января, в камеру № 5 явился охранник и сказал что-то на фарси Резе Негхабату, бывшему заместителю министра. Негхабат перевел Полу и Биллу:

– Вы должны собрать свои вещи. Вас переводят.

– Куда? – полюбопытствовал Пол.

– В другую тюрьму.

В мозгу Билла прозвучал тревожный звонок. В какую тюрьму их отправят? Такую, где людей пытают и убивают? Сообщат ли «ЭДС», куда их отправили, или же они оба просто исчезнут? Место их заключения отнюдь не принадлежало к числу распрекрасных, но это был тот дьявол, которого они знали.

Охранник вновь заговорил, и Негхабад перевел:

– Он просит вас не беспокоиться, это делается для вашего же блага.

Сбор их зубных щеток, одной электробритвы на двоих и нескольких предметов запасной одежды оказался делом нескольких минут. Затем они сидели и ждали – в течение трех часов.

Оба совершенно пали духом. Билл привык к этой тюрьме и – невзирая на свою временами одолевавшую его паранойю – в принципе доверял своим сокамерникам. Он боялся, что перемена будет к худшему.

Пол попросил Негхабата попытаться довести новость о переводе до сведения «ЭДС», может быть, путем подкупа полковника, заведующего тюрьмой.

«Хозяин» камеры, старик, которого беспокоило их благополучие, был расстроен, что они уезжают. Он грустно наблюдал, как Пол снял фотографии Карен и Энн-Мари. В каком-то неведомом порыве Пол отдал фотографии старику, который явно был тронут и рассыпался в обильных благодарностях.

Наконец их вывели во двор и посадили в микроавтобус вместе с полудюжиной других заключенных из различных частей тюрьмы. Билл рассматривал других, пытаясь угадать, что у них было общего. Один был французом. Только ли иностранцев переводили в особую тюрьму для обеспечения их безопасности? Но другой был здоровенным иранцем, боссом камеры внизу, где они провели первую ночь, – обыкновенный уголовник, предположил Пол.

Когда автобус выезжал со двора, Билл заговорил с французом:

– Вам известно, куда нас везут?

– Меня должны выпустить, – сказал француз.

Сердце Билла дрогнуло. Это была хорошая новость! Возможно, их всех выпустят.

Он обратил внимание на происходящее на улицах. Билл увидел окружавший их мир впервые за три недели. Правительственные здания вокруг Министерства юстиции все были повреждены: толпа действительно озверела. Повсюду виднелись сгоревшие автомобили и битые стекла. Улицы были полны солдат и танков, но они бездействовали, не поддерживая порядок, даже не регулируя движение. Биллу показалось всего лишь вопросом времени, когда падет слабое правительство Бахтияра.

Что произошло с сотрудниками «ЭДС» – Тейлором, Хауэллом, Янгом Галлахером и Кобёрном? Они не появлялись в тюрьме со дня отъезда шаха. Не вынудили ли их бежать для спасения собственных жизней? Каким-то образом Билл был уверен, что они все еще находятся в городе, пытаясь вызволить его и Пола из тюрьмы. Он начал тешить себя надеждами, что этот перевод был устроен ими. Возможно, вместо транспортировки узников в другую тюрьму автобус повернет в сторону и отвезет их на военно-воздушную базу США. Чем больше он думал об этом, тем тверже укреплялся в мысли, что этот переезд был организован для их освобождения. Нет никакого сомнения, со дня отъезда шаха американское посольство осознало, что Пол и Билл находятся в серьезной опасности, и, наконец, принялось за это дело, вооружившись серьезными дипломатическими ресурсами. Эта поездка в автобусе представляла собой уловку, прикрытие для удаления их из Министерства юстиции, дабы избежать возбуждения подозрений враждебных иранских чиновников, таких как Дадгар.

Автобус направлялся на север, проезжая через районы, знакомые Биллу, и он начал чувствовать себя в большей безопасности, когда бурлящая южная часть города постепенно отступила назад.

К тому же база военно-воздушных сил располагалась в северном направлении.

Автобус въехал на широкую площадь, над которой возвышалось исполинское строение вроде крепости. Билл с интересом оглядел это здание. Его стены были высотой около двадцати пяти футов и усеяны сторожевыми вышками и пулеметными гнездами. Площадь была полна иранок в паранджах, традиционных черных одеяниях. Стоял ужасный гомон. Был это дворец или мечеть? Или, возможно, военная база?

Автобус приблизился к крепости и замедлил ход.

Ох, нет!

Впереди возвышалась пара гигантских стальных ворот. К ужасу Билла, автобус подъехал и остановился, уткнувшись носом в ворота. Наводящее трепет место было новым узилищем, новым кошмаром.

Ворота отворились, и автобус въехал внутрь.

Их везли не на военно-воздушную базу. «ЭДС» не удалось достигнуть соглашения, посольство и пальцем не пошевельнуло, их не собирались выпускать. Автобус вновь остановился. Стальные ворота захлопнулись за ним, и впереди появилась вторая пара дверей. Автобус проехал через них и остановился на огромной площадке, застроенной зданиями. Охранник сказал что-то на фарси, и все заключенные поднялись, чтобы выйти из автобуса.

Билл чувствовал себя подобно разочарованному ребенку. Что за поганая жизнь, подумал он. Чем я заслужил это?

Что такого я сделал?

* * *

– Не гоните так быстро, – приказал Саймонс.

Джо Поше возразил:

– Разве я лихачу?

– Нет, я просто не хочу, чтобы вы нарушали законы.

– Какие такие законы?

– Просто будьте осторожны.

Кобёрн прервал их пикировку:

– Мы приехали.

Поше остановил автомобиль.

Они все подняли глаза над головами странных женщин в черном и увидели крепость-колосс – тюрьму Гаср.

– Иисус Христос, – вырвалось у Саймонса. В его низком хрипловатом голосе прозвучали нотки страха. – Только посмотрите на это чудовище!

Они все уставились на высокие стены, циклопические ворота, сторожевые вышки и пулеметные гнезда.

– Это местечко похуже Аламо,[15] – процедил Саймонс сквозь зубы.

До Кобёрна дошло, что их маленькая спасательная команда не в состоянии атаковать это место, разве что с помощью всей армии США. Спасение, спланированное ими столь тщательно и отрепетированное столько раз, выглядело теперь совершенно неуместным. Не будет ни изменений, ни усовершенствований плана, никаких новых вариантов: весь замысел приказал долго жить.

Они некоторое время просидели в автомобиле, каждый думал свою думу.

– Кто эти женщины? – вслух полюбопытствовал Кобёрн.

– У них родственники в тюрьме, – объяснил Поше.

До ушей Кобёрна донесся странный шум.

– Прислушайтесь, – сказал он. – Что это?

– Женщины, – объяснил Поше. – Причитают.

* * *

Полковнику Саймонсу уже довелось однажды видеть неприступную крепость.

Тогда он был капитаном Саймонсом, и друзья звали его Арт, а не «Бык».

Это было в октябре 1944 года. Арт Саймонс, двадцати шести лет от роду, был командиром роты Б, 6-го диверсионно-разведывательного батальона. Американцы выигрывали войну в Тихоокеанском регионе, и им предстояла атака на Филиппинские острова. Впереди наступающих сил США шел 6-й десантный полк, производивший диверсии и беспорядок в тылу врага.

Рота Б высадилась на острове Хомонхон в заливе Лейте и не обнаружила на нем никаких японцев. Саймонс поднял звездно-полосатый флаг перед парой сотен бессловесных островитян.

Затем поступило сообщение, что японский гарнизон на соседнем острове Сюлюан зверски уничтожает мирных жителей. Саймонс запросил разрешение взять Сюлюан. В разрешении было отказано. Через несколько дней он повторил свой запрос. Ему ответили, что невозможно выделить плавсредства для транспортировки роты Б по воде. Саймонс запросил разрешение использовать местные плавсредства. На сей раз он получил «добро».

Саймонс принудительно изъял три парусные лодки, одиннадцать каноэ и назначил себя адмиралом этого флота. Он отплыл в два часа ночи во главе восьмидесяти человек. Налетел шторм, семь каноэ перевернулись. И флот Саймонса вернулся на берег, причем большинство бойцов добирались вплавь.

Они вновь пустились в путь на следующий день. На сей раз отплытие состоялось днем, и поскольку японские самолеты все еще контролировали небо, солдаты разделись, спрятали одежду и оружие на дне лодок, так что у них был вид местных рыбаков. Эта уловка сработала, и рота Б неожиданно высадилась на острове Сюлюан. Саймонс немедленно отправился на разведку в поисках японского гарнизона.

Вот когда он увидел неприступную крепость.

Японцы расположились гарнизоном на южном конце острова, в маяке наверху кораллового утеса высотой триста футов.

На западной стороне тропинка вилась до половины утеса к крутым ступенькам, выдолбленным в коралле. Вся лестница и большая часть тропинки были видны как на ладони из башни маяка высотой шестьдесят футов и трех зданий, выходящих на запад и расположенных на площадке маяка. Это была идеальная оборонительная позиция: два человека могли отбить атаку пятисот на этом пролете лестницы из коралловых ступенек.

Но всегда можно найти выход.

Саймонс решил взять маяк приступом с востока, взобравшись на утес.

В атаку пошли в час ночи 2 ноября. Саймонс и четырнадцать человек притаились у подножия утеса, прямо внизу под гарнизоном. Они покрасили в черный цвет свои лица и руки: светила яркая луна, и участок был весь как на ладони, подобно прерии в Айове. Во избежание шума они общались с помощью сигналов и натянули носки поверх берцев.

Саймонс дал сигнал, и они начали карабкаться.

Острые выступы коралла впивались в пальцы и ладони. В некоторых местах не на что было поставить ногу, и бойцы были вынуждены взбираться по плетям ползучих растений, цепляясь за них руками буквально по дюймам. Люди были полностью беззащитны: если бы какой-то любопытный часовой выглянул за площадку вниз по восточной стороне утеса, он бы немедленно увидел их и легко снял, одного за другим: легкая мишень для стрельбы.

Они одолели половину пути, когда темноту разорвал оглушительный лязг. Чья-то винтовка стукнула о коралловый выступ. Все остановились и замерли, прижавшись к поверхности утеса. Саймонс затаил дыхание в ожидании выстрела из винтовки сверху, знаменующего начало бойни. Но он так и не раздался.

Через десять минут солдаты продолжили свой путь. Подъем занял целый час.

Саймонс первым забрался наверх. Он клубком свернулся на площадке, чувствуя себя обнаженным в ярком свете луны. Японцев не было видно, но слышались голоса из одного из невысоких зданий. Капитан нацелил свою винтовку на маяк.

Начали подтягиваться остальные солдаты. Атака должна была начаться, когда установят пулемет.

Как раз когда пулемет подняли через край утеса, сонный японский солдат появился в поле зрения, направляясь в отхожее место. Саймонс дал сигнал своему дозорному, который сразил японца наповал, и завязалась перестрелка.

Саймонс немедленно повернулся к пулемету. Он держался за одну сошку и придерживал ящик с боезапасом, в то время как пулеметчик придерживал другую сошку и стрелял. Потрясенные японцы выбегали из зданий прямо под смертоносный град пуль.

Двадцатью минутами спустя все было кончено. Были уничтожены десятка полтора вражеских солдат. Команда Саймонса имела двух пострадавших, ничего серьезного. А «неприступная» крепость была взята.

Выход есть всегда.

Глава седьмая

I

Микроавтобус «Фольксваген» американского посольства пробирался по улицам Тегерана, направляясь к площади Гаср. В автомобиле сидел Росс Перо. На календаре было 19 января, следующий день после перевода Пола и Билла в другую тюрьму, и босс намеревался навестить их в новом узилище.

Это выглядело несколько безрассудно.

Все из кожи вон лезли, чтобы спрятать Перо в Тегеране, опасаясь, что Дадгар, обнаружив более ценного заложника, нежели Пол и Билл, арестует его и отправит в тюрьму. Однако же он сидел в автомобиле, направляясь в тюрьму по своей собственной воле, с собственным паспортом в кармане для удостоверения личности.

Перо уповал на пресловутую расхлябанность правительства во всех сферах, когда его левая рука не знает, что делает правая. Министерство юстиции, возможно, и хотело бы арестовать его, но тюрьмы находились в ведении военных, а военных он не интересовал.

Тем не менее Перо принял кое-какие меры предосторожности. Он пойдет туда с группой людей – в автобусе сидели также Рич Галлахер и Джей Кобёрн, а вдобавок к ним еще несколько сотрудников посольства, собиравшихся навестить американку, содержавшуюся в этой тюрьме. Перо облачился в повседневную одежду и прихватил картонную коробку с едой, книгами и теплой одеждой для Пола и Билла.

Никто в тюрьме не знал его в лицо. Он должен был назвать свое имя на входе, но почему мелкий чиновник или тюремный охранник должны узнать его? Имя Перо могло быть включено в списки в аэропорту, в полицейском участке или в гостиницах; но тюрьма явно была последним местом, где Дадгар мог ожидать его появления.

Во всяком случае, Перо был твердо намерен пойти на риск. Он хотел поднять упавший дух Пола и Билла и показать им, что намерен ради них выйти из укрытия. Это будет единственным достижением его поездки, ибо усилия сдвинуть переговоры с мертвой точки ни к чему не привели.

Автобус въехал на площадь Гаср, и Перо впервые увидел новую тюрьму. Крепость выглядела просто великолепно. Он был не в состоянии представить, как Саймонс и его небольшая спасательная команда смогли бы туда пробиться.

На площади кишели десятки людей, по большей части женщины в паранджах, производившие невообразимый шум. Автобус остановился около гигантских стальных ворот. Перо подумал о водителе автобуса: тот был иранцем и знал, кто такой Перо…

Они все вышли. Возле входа в тюрьму Перо увидел телекамеру.

Сердце у него замерло.

Телевизионная бригада была американской.

Какого черта они здесь делали?

Перо опустил голову, продираясь сквозь толпу, таща за собой свою картонную коробку. Охранник выглянул из небольшого окошка, проделанного в кирпичной стене возле ворот. Телевизионная бригада, похоже, не заметила его. Минутой позже небольшая дверь в одной из створок ворот широко растворилась, и посетители вошли внутрь.

Дверь с лязгом захлопнулась за ними.

Перо пересек точку невозврата.

Он прошел дальше, через вторую пару стальных дверей на территорию тюрьмы. Она занимала обширную площадь с улицами между зданиями и беспрепятственно разгуливавшими цыплятами и индюшатами. Перо последовал за остальными через дверной проем в приемную.

Он предъявил паспорт. Чиновник указал ему на журнал. Перо вынул ручку и более или менее разборчиво написал: «Г. Р. Перо».

Чиновник вернул ему паспорт и жестом указал следовать дальше.

Предположения посетителя оправдались. Здесь никто и слыхом не слыхивал о Россе Перо.

Он прошел в комнату ожидания и остановился как вкопанный.

Там стоял, беседуя с иранцем в генеральской форме, некто, прекрасно осведомленный, кто таков Росс Перо.

Это был Рэмзей Кларк, техасец, генеральный прокурор США при президенте Линдоне Б. Джонсоне. Перо встречался с ним несколько раз и хорошо был знаком с сестрой Кларка, Майми.

На мгновение Перо замер. Вот откуда тут взялись телекамеры, подумал он. В его мозгу лихорадочно заработала мысль, как бы не попасться на глаза Кларку. Теперь в любой момент, подумал он, Рэмзей увидит меня и скажет генералу: «Бог ты мой, да это Росс Перо из «ЭДС», – а если мне прикинуться, будто я скрываю это, выйдет еще хуже.

Перо принял мгновенное решение.

Он подошел к Кларку, протянул ему руку и осведомился:

– Привет, Рэмзей, что ты делаешь в этой тюрьме?

Кларк посмотрел на него сверху вниз – рост его составлял шесть футов три дюйма – и расхохотался.

Они пожали друг другу руки.

– Как поживает Майми? – поспешил спросить Перо еще до того, как у Кларка появится возможность представить его.

Генерал что-то сказал на фарси одному из своих подчиненных.

Кларк ответил:

– Она живет прекрасно.

– Что ж, рад был увидеть тебя, – промолвил Перо и пошел дальше.

Когда он выходил из комнаты ожидания на территорию тюрьмы вместе с Галлахером, Кобёрном и сотрудниками посольства, во рту у него совершенно пересохло. Он прошел буквально по лезвию бритвы. К ним присоединился иранец в мундире полковника: ему поручили позаботиться о гостях, сообщил Галлахер. Перо ломал голову, о чем же Кларк разговаривает сейчас с генералом…

* * *

Пол расхворался. К нему вернулась простуда, которую он подхватил в первой тюрьме. Его беспрерывно бил кашель, а грудь болела. Ему не удавалось согреться ни в той тюрьме, ни в этой: он мерз уже три полные недели. Пол попросил сотрудников «ЭДС» принести ему теплое белье, но по какой-то причине этого не было сделано.

Настроение у него было хуже некуда. Пол действительно ожидал, что Кобёрн и спасательная команда устроят засаду на автобус, транспортировавший его и Билла от Министерства юстиции сюда, но, когда их водворили в неприступную тюрьму Гаср, его постигло жестокое разочарование.

Генерал Мохари, управлявший тюрьмой, объяснил Полу и Биллу, что он заведовал всеми тюрьмами в Тегеране и устроил их перевод сюда для их же собственной безопасности. Это было небольшим утешением: хотя это заведение было менее уязвимо для толпы, для спасательной команды представлялось менее возможным, если не вообще невозможным, совершить нападение на нее.

Тюрьма Гаср была частью большого военного комплекса. На его западной стороне располагался дворец «Старый Гаср Газар», который отец шаха превратил в полицейскую академию. На территории тюрьмы некогда произрастали дворцовые сады. На севере располагался военный госпиталь, на востоке – армейский лагерь, где целый день приземлялись и взлетали вертолеты. Сама территория была окружена внутренней стеной высотой двадцать пять или тридцать футов, наружная стена была пониже – двенадцать футов. Внутри находились не то пятнадцать, не то двадцать строений, включая пекарню, мечеть и шесть зданий с камерами, одно предназначенное для женщин.

Пол и Билл томились в заключении в строении № 8. Это было трехэтажное здание во дворе, окруженном забором из высоких металлических брусьев, между которыми была натянута мелкая проволочная сетка. Окружающая среда была вовсе недурна для тюрьмы. В середине двора била струя из фонтана, по сторонам росли кусты роз, было также с десяток или полтора хвойных деревьев. В течение дня заключенным позволяли выходить наружу, они могли играть во дворе в волейбол или пинг-понг. Однако им не позволялось выходить за ворота двора, который охранял часовой.

На первом этаже госпиталя располагалась небольшая больница с парой десятков пациентов или около того, по большей части душевнобольных. Они часто испускали дикие вопли. Пол, Билл и несколько других заключенных содержались на втором этаже. У них была большая камера размером примерно двадцать футов на тридцать, которую они разделяли всего лишь с одним заключенным, иранским адвокатом на шестом десятке лет, который говорил по-английски и по-французски так же свободно, как и на фарси. Он показал им фотографии своей виллы во Франции. В камере был установлен телевизор.

Еду готовили заключенные, которым другие платили за это, и узники съедали ее в отдельной столовой. Пища была лучше, чем в первой тюрьме. Можно было купить дополнительные послабления режима, и один из прочих заключенных, явно чрезвычайно богатый человек, имел в своем распоряжении отдельную камеру, а еду ему приносили с воли. О суровости соблюдения режима говорить не приходилось: не было установленного времени ни подъема, ни отхода ко сну.

Невзирая на все это, Пол совершенно пал духом. Немного дополнительного комфорта не имело для него особого значения. То, чего он жаждал, была свобода.

Его не особенно ободрило, когда утром 19 января их известили, что к ним приедут посетители.

Комната для посещений находилась на первом этаже строения № 8, но сегодня без каких бы то ни было объяснений их вывели оттуда и повели по улице.

Пол понял, что они направляются к зданию, известному как офицерский клуб, расположенному в небольшом саду с тропической растительностью, утками и павлинами. Когда заключенные подходили к этому месту, он оглядел территорию и увидел своих посетителей, приближающихся им навстречу.

Пол не мог поверить своим глазам.

– Боже праведный! – воскликнул он с восторгом. – Да это Росс!

Забыв, где он находится, Пол рванулся, чтобы бежать к Перо, но охранник одернул его.

– Ты можешь поверить этому? – затормошил он Билла. – Перо здесь!

Охранник быстро провел их через сад. Пол все не спускал взгляд с Перо, гадая, не обманывают ли его собственные глаза. Их привели в большое круглое помещение, уставленное банкетными столами по окружности, со стенами, покрытыми треугольниками зеркального стекла: это было похоже на небольшой бальный зал. Минутой позже вошел Перо в сопровождении Галлахера, Кобёрна и нескольких незнакомых людей.

На лице Перо играла широкая улыбка. Пол пожал ему руку, затем обнял его. Это было минута, переполненная эмоциями. Пол чувствовал себя точно так же, как в тот момент, когда слушал исполнение «Звездно-полосатого флага»: у него мурашки бежали по спине. Его любили, о нем заботились, у него были друзья, он был не одинок. Перо приехал за тридевять земель в водоворот революционных бурь просто для того, чтобы увидеться с ним.

Перо и Билл обнялись и пожали друг другу руки. Билл воскликнул:

– Росс, какого черта вы здесь делаете? Вы приехали забрать нас домой?

– Не совсем, – промолвил Перо. – Пока еще нет.

Охранники устроились в углу комнаты пить чай. Сотрудники посольства, приехавшие вместе с Перо, уселись вокруг другого стола, разговаривая с женщиной-заключенной.

Перо поставил на стол коробку.

– Здесь для вас кое-какое длинное нижнее белье, – сказал он Полу. – Мы не могли купить здесь ничего, так что это мое, и я хочу, чтобы его вернули мне, вы слышите?

– Ясное дело, – расплылся в улыбке Пол.

– Мы также привезли вам книги и кое-что из еды – арахисовое масло, тунец, сок и даже не знаю что еще. – Он вынул из кармана пачку конвертов. – И вашу почту.

Пол уставился на свои конверты. Там было письмо от Рути. Другой конверт был адресован «Чапанудлу». Пол улыбнулся: оно должно было быть от его друга Дэвида Бене, чей сын Томми, не в состоянии произносить «Чьяппароне», наградил Пола кличкой «Чапанудл».[16] Он положил письма в карман, чтобы прочитать их позже, и спросил:

– Как там Рути?

– Просто прекрасно. Я разговаривал с ней по телефону, – сообщил Перо. – Мы приставили к каждой из ваших жен по человеку, чтобы гарантировать, что для них будет сделано все необходимое. Рути сейчас в Далласе, живет у Джима и Кэйти Найфилер. Она покупает дом, и Том Уолтер улаживает для нее все юридические формальности.

Он повернулся к Биллу:

– Эмили отправилась навестить свою сестру в Северной Каролине. Отдых ей необходим. Ей пришлось призвать на помощь Тома Риэрдона в Вашингтоне для оказания давления на Госдеп. Она написала Розалин Картер – знаете ли, как одна жена другой, – она пробует все. На самом деле мы все испробуем любые лазейки…

* * *

Когда Перо привел длинный перечень людей, которых просили оказать помощь – от техасских конгрессменов до самого Генри Киссинджера, – Билл понял, что главной целью посещения Перо было поднять моральный дух как у него, так и у Пола. Это было нечто вроде антиклимакса. В тот момент, некоторое время назад здесь, когда он увидел Перо, шагавшего по территории с другими парнями, улыбавшегося во все лицо, Билл подумал, что прибыла спасательная команда, – наконец-то эта чертова проблема решена, и босс прибыл сообщить нам это лично. Его постигло разочарование. Но, по мере того как Перо говорил, он воспрял духом. Со всеми этими письмами из дому и коробкой подарков Перо выглядел истинным Санта-Клаусом; и его присутствие здесь, и широкая улыбка на лице символизировали грандиозный вызов Дадгару, толпам и всему тому, что им угрожало.

Билл теперь беспокоило состояние духа Эмили. Он инстинктивно знал, что происходит в уме его жены. Сам факт, что Эмили уехала в Северную Каролину, свидетельствовал о том, что все надежды покинули ее. Для нее стало слишком тяжело поддерживать притворный внешний вид нормального состояния перед детьми в доме ее родителей. По какому-то наитию Билл догадывался, что жена вновь начала курить. Это обеспокоит маленького Криса. Эмили бросила курить, когда ее положили в больницу для удаления желчного пузыря, и тогда она пообещала Крису, что больше никогда не возьмет сигарету в рот. Теперь Билл ломал голову, каким образом это началось вновь.

– Если все это закончится провалом, – говорил Перо, – мы пришлем в город другую команду, которая вытащит вас отсюда иным способом. Вы узнаете всех членов команды, за исключением одного, руководителя, более пожилого человека.

Пол полюбопытствовал:

– Для меня это представляется проблемой, Росс. Почему целая компания парней должна гробиться ради двоих?

Билл гадал, что же готовится конкретно. Перелетит ли вертолет через стену и заберет их? Пойдет ли армия США приступом на эти стены? Было трудно представить себе, но от Перо можно было ожидать чего угодно.

Кобёрн внушал Полу:

– Я хочу, чтобы вы пронаблюдали и запомнили все подробности о территории и режиме тюрьмы, как и раньше.

Билл почувствовал некоторое смущение по поводу своих усов. Он отрастил их, чтобы быть больше похожим на иранца. Руководящим сотрудникам «ЭДС» не разрешали отпускать ни усы, ни бороду, но он не ожидал увидеть Перо. Билл понимал, что это было глупо, но чувствовал себя из-за этого не в своей тарелке.

– Я прошу извинения за это, – произнес он, притронувшись к своей верхней губе. – Просто пытался не привлекать к себе внимания. Я сбрею их, как только выберусь отсюда.

– Оставьте их, – с улыбкой промолвил Перо, – пусть Эмили и дети полюбуются ими. Во всяком случае, мы собираемся изменить дресс-код. Были собраны результаты опроса служащих, и, возможно, будет разрешено ношение усов, а также цветных рубашек.

Билл бросил взгляд на Кобёрна.

– А бороды?

– Никаких бород. У Кобёрна есть особый повод.

Явились охранники, чтобы разлучить компанию. Время посещения закончилось.

Перо сказал:

– Мы не знаем, вызволим ли мы вас быстро или же это потребует времени. Внушите себе, что это будет не скоро. Если вы будете просыпаться каждое утро, думая: «Вот сегодня-то настанет этот день», – вы можете пережить сильное разочарование и падете духом. Подготовьте себя к длительному пребыванию, и вы можете пережить приятный сюрприз. Но всегда помните одно: мы вас вызволим.

Они пожали друг другу руки, Пол сказал:

– Просто не знаю, как благодарить вас за то, что вы пришли, Росс.

Перо улыбнулся:

– Просто не уходите без моего белья.

Они все покинули здание. Сотрудники «ЭДС» направились к воротам тюрьмы, а Пол, Билл и их охранники смотрели им вслед. Когда их друзья исчезли, Билла охватило желание уйти вместе с ними.

Не сегодня, твердил он себе, не сегодня.

Перо размышлял, будет ли ему дозволено уйти.

В распоряжении Рэмзея Кларка был целый час, чтобы раскрыть его тайну. Что рассказал он генералу? Будет ли ожидать его кто-то в административном здании на выходе из тюрьмы?

Когда Перо вошел в комнату ожидания, сердце его забилось быстрее. Не было никаких признаков присутствия ни Кларка, ни генерала. Никто даже не удостоил его взглядом.

Он прошел через первые двери, Кобёрн и Галлахер следовали за ним по пятам.

Никто не остановил его. Похоже, он сможет беспрепятственно улизнуть. Перо пересек небольшой дворик и подождал у больших ворот.

Маленькая дверца в одной из створок ворот открылась.

Перо покинул тюрьму.

Телевизионные камеры все еще находились там.

Чего мне только не хватало, подумал он, так это, уйдя столь далеко, заполучить показ моей личности в телепрограммах США…

Он проложил свой путь через толпу к микроавтобусу посольства и влез в него.

Кобёрн и Галлахер сели вместе с ним, но сотрудники посольства несколько задержались.

Перо сидел в автобусе, посматривая в окно. Толпа на площади, похоже, была настроена скверно. Люди что-то выкрикивали на фарси. Перо представления не имел, что они там горланили.

Ему хотелось, чтобы сотрудники посольства поторопились.

– Где эти парни? – раздраженно процедил он.

– Идут, – пожал плечами Кобёрн.

– Я полагал, что мы выйдем все вместе, сядем в автобус и уберемся отсюда.

Минутой позже дверь тюрьмы распахнулась, и появились сотрудники посольства. Они сели в автобус. Водитель запустил двигатель и поехал по площади Гаст.

Перо расслабился.

* * *

Ему не было необходимости так волноваться. Рэмзей Кларк, который находился там по приглашению иранских групп борцов за гражданские права, не отличался хорошей памятью. У него возникло ощущение, что лицо Перо было смутно знакомо ему, но он решил, что это был полковник Фрэнк Борман, президент компании «Истерн эйрлайнз».

II

Эмили Гейлорд опустила гравировальную иглу. Она делала для Билла изображение обнаженной натуры.

Эмили вернулась в дом своих родителей в Вашингтоне, и ее ожидал обычный день тихого отчаяния. Она отвезла Вики в среднюю школу, затем вернулась и отправила Джэки, Дженни и Криса в начальную. Далее Эмили заехала к своей сестре Дороти и некоторое время поболтала с ней и ее мужем Тимом Риэрдоном. Тим все еще действовал через сенатора Кеннеди и конгрессмена Типа О’Нила, чтобы оказать давление на Госдеп.

Эмили начал неотступно преследовать образ Дадгара, загадочного человека, обладавшего такой властью, чтобы заключить ее мужа в тюрьму и держать его там. Ей хотелось бы самой оказаться лицом к лицу с Дадгаром и лично спросить его, почему он так поступает по отношению к ней. Эмили даже попросила Тима сделать попытку обеспечить ее дипломатическим паспортом, чтобы она смогла полететь в Иран и постучать Дадгару в дверь. Тим сказал, что это был сумасбродный замысел, и она осознала его правоту; но была отчаянно настроена сделать что-то, что угодно, лишь бы вернуть Билла.

Теперь Эмили ожидала ежедневного звонка из Далласа. Обычно это был Росс, Т. Дж. Маркес или Джим Найфилер. После этого она забирала детей и некоторое время помогала им выполнять домашние задания. Затем ей не оставалось ничего, кроме одиночества в ночи.

Эмили только недавно сообщила родителям Билла, что тот находится в тюрьме. Билл просил ее в письме, прочитанном по телефону Кином Тейлором, не говорить им до тех пор, пока в этом не возникнет крайняя необходимость, потому что отец Билла перенес несколько инсультов и такой шок мог оказаться опасным. Но через три недели притворство стало невыносимым, и отец Билла рассердился на нее за то, что его столь долго держали в неведении. Иногда было трудно предположить, как же поступить правильно.

Телефон зазвонил, и она схватила трубку.

– Эмили? Это Джим Найфилер.

– Привет, Джим, какие новости?

– Только то, что их перевели в другую тюрьму.

Почему никогда не приходили хорошие новости?

– Беспокоиться не о чем, – заверил ее Джим. – На самом деле это хорошо. Старая тюрьма находится на юге города, где идут столкновения. Эта расположена дальше к северу и более надежна – им там безопасней.

Самообладание покинуло Эмили.

– Но, Джим, – завопила она, – ты три недели твердил мне, что они находятся в тюрьме в полной безопасности, а теперь ты говоришь, что их перевели в новую и теперь они будут в безопасности!

– Эмили…

– Прекрати, пожалуйста, не лги мне!

– Эмили…

– Просто скажи мне, как все оно есть на самом деле, и будь откровенным, ладно?

– Эмили, я не думаю, что до сих пор они были в опасности, но иранцы предприняли разумные предосторожности, ясно?

Эмили испытала стыд от того, что напустилась на него как полоумная.

– Прости меня, Джим.

– Ничего страшного.

Они поговорили еще немного, затем Эмили положила трубку и вернулась к своей работе. Я теряю самообладание, подумала она. Хожу как в трансе, отправляя детей в школу, разговаривая с Далласом, ложась в постель ночью, вставая с постели утром…

Поездка на несколько дней к сестре Вики оказалась неплохой мыслью, но на самом деле ей не нужна была смена обстановки – на самом деле ей нужен был Билл.

Очень тяжело не терять надежды. Она начала думать о том, какой может быть жизнь без Билла. У нее была тетка, работавшая в универмаге «Вуди’з» в Вашингтоне. Возможно, ей удастся устроиться туда на работу. Или стоит поговорить с отцом насчет подыскания должности секретаря. Эмили гадала, окажется ли она в состоянии влюбиться в кого-нибудь, если Билл погибнет в Тегеране. Она решила, что не будет больше способна на это чувство.

Эмили вспомнила то время, когда они только что поженились. Билл учился в колледже, у них не хватало денег, но они упорно не прекращали идти вперед и поступали так потому, что не могли больше жить порознь. Позднее, когда карьера Билла начала продвигаться, к ним пришло процветание, и супруги постепенно приобретали все лучшие автомобили, большего размера дома, более дорогую одежду… больше вещей. Эти вещи теперь потеряли всякую ценность, думала Эмили, какое значение имело теперь, богата она или бедна. Все, что она хотела, был Билл, и муж был всем, в чем она нуждалась. Его всегда будет достаточно, чтобы сделать ее счастливой.

Если только он когда-нибудь вернется обратно.

* * *

Карен Чьяппароне сказала:

– Мамочка, почему папа не звонит? Он всегда звонит, когда уезжает.

– Он звонил сегодня, – солгала Рути. – Он прекрасно себя чувствует.

– Почему папа позвонил, когда я была в школе? Я бы хотела поболтать с ним.

– Сладенькая моя, звонить из Тегерана трудно, линии так загружены, поэтому он звонит, когда может.

Карен ушла смотреть телевизор, а Рути опустилась на стул. На улице темнело. Ей становилось все труднее врать всем о Поле.

Вот почему она уехала из Чикаго и поселилась в Далласе. Жить со своими родителями и держать все в тайне от них стало невозможным. Мама все допытывалась:

– Почему тебе все время звонят Росс и ребята с «ЭДС»?

Рути с вымученной улыбкой отвечала:

– Это так мило со стороны Росса – лично звонить мне.

Здесь, в Далласе, она худо-бедно могла открыто разговаривать с сослуживцами с «ЭДС». Более того, теперь, когда проекту в Иране определенно угрожало закрытие, Пол будет базироваться в штаб-квартире «ЭДС», так что Даллас станет их домом по меньшей мере на некоторое время, а Карен и Энн-Мари должны ходить в школу.

Все они теперь проживали у Джима и Кэйти Найфилер. Кэйти проявляла особое сочувствие, поскольку ее муж значился в первоначальном списке из четырех человек, чьи паспорта затребовал Дадгар: если бы Джим в то время оказался в Иране, ныне он томился бы в заключении вместе с Полом и Биллом. Оставайся у нас, сказала ей Кэйти; возможно, это продлится всего с неделю, потом Пол вернется. Этот разговор состоялся в начале января. С тех пор Рути предлагала снять для своей семьи квартиру, но Кэйти и слышать об этом не хотела.

Именно сейчас Кэйти ушла в парикмахерскую, дети смотрели телевизор в соседней комнате, Джим еще не вернулся домой с работы, так что Рути оставалась один на один со своими думами.

С помощью Кэйти она поддерживала свою занятость и внешне бодрилась. Рути записала Карен в школу и нашла детский сад для Энн-Мари. Она ходила обедать вместе с Кэйти и другими женами сотрудников «ЭДС» – Мэри Булвэр, Лиз Кобёрн, Мэри Скалли, Марвой Дэвис и Тони Дворанчик. Рути писала беспечные оптимистичные письма Полу и выслушивала его беспечные оптимистичные ответы, зачитываемые по телефону из Тегерана. Она ходила по магазинам и посещала вечеринки.

Рути убила массу времени на поиски дома. Она не была хорошо знакома с Далласом, но помнила, как Пол имел обыкновение говорить, что Центральная скоростная магистраль была сущим кошмаром, поэтому искала жилище подальше от нее. Рути нашла такой дом и решила купить его, чтобы он стал настоящим семейным очагом при возвращении Пола. Однако возникли юридические проблемы, поскольку для подписания документов требовалось присутствие мужа. Том Уолтер старался уладить это. Внешне Рути выглядела прекрасно, но душа ее умирала.

Ночью молодая женщина редко смыкала глаза более чем на час. Она постоянно просыпалась, терзаясь, увидит ли Пола вообще когда-нибудь. Ее неотступно преследовала мысль, что же ей придется делать, если муж не вернется. Она предполагала, что сама возвратится в Чикаго и на некоторое время останется с родителями, но не желала жить с ними постоянно. Не было сомнения в том, что ей удастся найти какую-нибудь работу… Но ее мучила не практическая сторона жизни без мужчины и заботы о себе: ее терзала мысль навсегда остаться без Пола. Рути не могла представить себе, на что будет похожа ее жизнь, если в ней не будет ее мужа. Что она будет делать, о чем заботиться, чего хотеть, что сможет сделать ее счастливой? Рути поняла, что полностью зависела от Пола. Она не могла жить без него.

Рути услышала шум подъехавшего автомобиля. Это, должно быть, вернулся домой с работы Джим: возможно, он привез какие-то новости.

Он вошел в комнату через минуту.

– Привет, Рути. Кэйти нет дома?

– Она в парикмахерской. Что произошло сегодня?

– Ну…

Она поняла по выражению его лица, что Найфилер не скажет ей ничего хорошего и просто пытается найти ободряющий способ сообщить это.

– Ну, у них была запланированная встреча для обсуждения залога, но иранцы не пришли. Завтра…

– Но почему? – Рути изо всех сил тщилась сохранить спокойствие. – Почему они не приходят, когда назначают встречи?

– Знаешь ли, иногда они уходят, чтобы поучаствовать в забастовке, иногда люди просто не могут передвигаться по городу из-за… из-за демонстраций и тому подобное…

Ей показалось, что она слушает подобные отчеты уже несколько недель. Эти вечные отсрочки, задержки, разочарования…

– Но, Джим, – начала она; затем на глаза ее навернулись слезы, и женщина оказалась не в силах сдержать их. – Джим…

Горло у нее перехватило до такой степени, что Рути была не в состоянии говорить. Она подумала: все, чего я хочу, так это моего мужа! Джим стоял в комнате, вид у него был беспомощный и смущенный. Все страдания, которые молодая женщина так долго держала в себе, внезапно прорвались, и она больше не могла совладать с собой. Рути залилась слезами и выбежала из комнаты. Она бросилась в свою спальню, упала на кровать и лежала там, выплакивая страдания своего сердца.

* * *

Лиз Кобёрн мелкими глотками потягивала свой напиток. Напротив нее за столом сидела жена Пэта Скалли Мэри и еще одна жена с «ЭДС», эвакуированная из Ирана, Тони Дворанчик. Три женщины отдыхали в «Ресипиз», ресторане на авеню Гринвилль в Далласе. Они лакомились клубничными дайкири.

Муж Тони Дворанчик находился здесь, в Далласе. Лиз знала, что Пэт Скалли исчез, как и Джей, в направлении Европы. Теперь же Мэри Скалли разговаривала так, как будто Пэт отправился не просто в Европу, а в Иран.

– Пэт в Тегеране? – спросила Лиз.

– Думаю, они все в Тегеране, – промолвила Мэри.

Лиз пришла в ужас.

– Джей в Тегеране…

Ей хотелось разреветься. Джей сказал, что находится в Париже. Почему он не мог сказать правду? Пэт Скалли не стал ничего скрывать от Мэри. Но Джей был не таков. Некоторые мужчины имеют обычай играть в покер в течение нескольких часов, но Джею необходимо было играть всю ночь напролет и весь следующий день. Другие будут играть в гольф на девяти или восемнадцати лунках, но Джей на тридцати шести. У многих мужчин была изматывающая работа, но Джею надо было работать на этой каторге в «ЭДС». Даже в армии, когда они были практически еще юнцами, Джей добровольцем пошел в одну из наиболее опасных служб: пилотом вертолета. Теперь, в самый разгар революции, его понесло в Тегеран. Все то же самое, подумала Лиз: он уехал, он лжет мне, и он находится в опасности. Внезапно у нее по коже пробежал мороз, и она почти испытала шок. Джей не вернется назад, отупело подумала Лиз. Он не выйдет оттуда живым.

III

Прекрасное настроение Перо вскоре улетучилось. Он проник в тюрьму, бросив вызов Дадгару, и подбодрил Пола и Билла; но все козыри все еще были на руках у его противника. После шести дней в Тегеране он осознал, почему политическое давление, которое он оказывал через Вашингтон, было неэффективным: старый режим в Тегеране отчаянно боролся за выживание и уже не обладал властью. Даже если бы Перо уплатил залог – а до того, как это могло произойти, должно было быть решено немало проблем, – Пола и Билла будут держать в Иране. Спасательный же план Саймонса был теперь провален, погублен переводом в новую тюрьму. Казалось, все надежды рухнули.

Этой ночью Перо отправился на встречу с Саймонсом.

Для безопасности он выждал до темноты. Перо надел костюм для бега трусцой и темный плащ бизнесмена. Его отвез Кин Тейлор.

Спасательная команда переехала из дома Тейлора. Тейлор теперь встретился лицом к лицу с Дадгаром, и тот принялся проверять отчеты «ЭДС»: стало вероятным, уверял Саймонс, что Дадгар совершит налет на дом Тейлора в поисках уличающих его документов. Так что Саймонс, Кобёрн и Поше проживали в доме Тони Дворанчика, который возвратился в Даллас. Из Парижа удалось прилететь в Тегеран еще двоим, Пэту Скалли и Джиму Швибаху, не отличавшемуся высоким ростом, но убойному дуэту, который по первоначальному плану, теперь бесполезному, должен был выступить в роли защитников флангов.

По сложившимся в Тегеране обычаям, съемная квартира Дворанчика занимала первый этаж трехэтажного дома, хозяин проживал наверху. Тейлор и спасательная команда оставили Перо наедине с Саймонсом. Перо с отвращением осмотрел помещение. Несомненно, это жилище отличалось безупречной чистотой, когда там обитал Тони Дворанчик, но сейчас, будучи заселенным пятью мужчинами, ни один из которых не интересовался ведением домашнего хозяйства, оно выглядело грязным и запущенным, да к тому же пропахло сигарами Саймонса.

Мощная фигура Саймонса еле поместилась в кресле. Его седые усы были кустистыми, а волосы – длинными. Как обычно, он непрерывно курил, сильно затягиваясь своей небольшой сигарой и с наслаждением вдыхая дым.

– Итак, вы видели новую тюрьму, – приступил к делу Перо.

– Так точно, – прохрипел Саймонс.

– Что вы о ней думаете?

– Даже не стоит и говорить о замысле взять ее той лобовой атакой, которую мы задумали.

– Я так и понял.

– …что оставляет нам еще целый ряд возможностей.

«Неужели?» – мелькнуло в голове у Перо.

Саймонс продолжил:

– Первая. Насколько я понял, на тюремной территории припаркованы автомобили. Мы можем изыскать способ вывезти оттуда Пола и Билла в багажнике автомобиля. Как часть этого плана или альтернативу ему, мы сможем подкупить или шантажировать генерала, в ведении которого находится тюрьма.

– Генерала Мохари.

– Верно. Один из ваших иранских сотрудников ищет подходы к этому человеку.

– Неплохо.

– Вторая. Переговорная команда. Если бы мы могли добиться освобождения Пола и Билла под домашний арест, мы бы смогли похитить их обоих. Прикажите Тейлору и этим парням сосредоточиться на идее домашнего ареста. Согласитесь на любое условие, которое могут выставить иранцы, но вытащите их из этой тюрьмы. Действуйте на том условии, что они будут ограничены своими домами и содержаться под надзором, а мы разработаем новый план по их спасению.

Перо почувствовал себя лучше. Этот солидный человек излучал ауру уверенности. Несколько минут назад Перо ощущал свою почти полную беспомощность: на данном этапе Саймонс спокойно перечислял свежие подходы к этой проблеме, как будто перевод в новую тюрьму, сложности с залогом и крах законного правительства были незначительными загвоздками, а не окончательной катастрофой.

– Три, – продолжал Саймонс. – Здесь идет революция. Революции вполне предсказуемы. Каждый раз происходит одно и то же. Вы не можете точно сказать, когда это случится, но знаете лишь то, что это непременно случится, рано или поздно. И одним из событий, которые обязательно происходят, является штурм тюрьмы толпой, освобождающей всех заключенных.

Перо был заинтригован.

– Это действительно так?

Саймонс утвердительно кивнул головой.

– Вот наши три возможности. Безусловно, в данный момент нашей игры мы не можем выбрать одну из них: нам необходимо быть готовыми для всех трех. Какая бы из них не представилась первой, нам нужен план для вывоза всех из этой чертовой страны, как только Пол и Билл окажутся у нас в руках.

– Совершенно верно. – Перо уже беспокоил его собственный отъезд, а вывоз Пола и Билла будет еще более чреват опасностями. – Американские военные заверили меня в своей помощи…

– Наверняка, – изрек Саймонс. – Не говорю, что они неискренни, но хочу сказать, что у них имеются более высокие приоритеты, и я не готов сильно полагаться на их обещания.

– Хорошо. – Это было личное мнение Саймонса, и Перо решил оставить все на его совести. На самом деле он был готов многое оставить на совести полковника. Саймонс представлял собой, возможно, самого квалифицированного специалиста в мире для выполнения этой задачи, и Перо полностью доверился ему. – Что могу сделать лично я?

– Возвращайтесь в Штаты. С одной стороны, здесь вы в опасности, с другой, вы нужны мне именно там. Шансы таковы, что, когда в конце концов мы выберемся, вряд ли это произойдет рейсом по расписанию. Мы вообще можем не вылететь. Вам придется забирать нас где-то – возможно, в Ираке, Кувейте, Турции или Афганистане, – и вот это надо будет организовать. Возвращайтесь домой и будьте наготове.

– О’кей. – Перо поднялся. Саймонс оказал на него воздействие, которое он иногда производил на свой персонал: вдохновлял подчиненных своей силой продвинуться вперед еще на одну милю, когда игра выглядела проигранной. – Завтра я уезжаю.

* * *

Перо зарезервировал билет на рейс 200 «Бритиш эйруэйз», Тегеран – Лондон через Кувейт, с вылетом в 10.20 утра на следующий день, 20 января.

Он позвонил Марго и попросил встретить его в Лондоне. Ему хотелось провести несколько дней только в ее обществе: может быть, им больше не представится другой такой благоприятной возможности, когда начнет разворачиваться спасательная операция.

В прошлом им доводилось проводить хорошее время в Лондоне. Они останавливались в отеле «Савой». (Марго нравился «Кларидж», а Перо – нет: там слишком сильно отапливали жилые помещения, и, если он открывал окна, ему не позволял заснуть рев не смолкающего всю ночь движения по Брук-стрит.) Перо и Марго ходили на спектакли и концерты, а также посещали любимый лондонский ночной клуб Марго, «У Аннабел». В течение нескольких дней супруги будут наслаждаться жизнью.

Если ему удастся выбраться из Ирана.

Чтобы свести к минимуму количество времени, которое ему придется провести в аэропорту, Перо до последней минуты оставался в отеле. Он позвонил в аэропорт, чтобы выяснить, вылетит ли рейс вовремя, и ему ответили положительно.

Перо выехал из отеля за несколько минут до десяти часов.

Рич Галлахер, сопровождавший его в аэропорт, отправился выяснять, не планируют ли власти осложнить боссу отъезд. Галлахеру уже доводилось делать это раньше. Вместе с иранским другом, который работал на компанию «Пан Американ», он прошел через паспортный контроль, держа в руках паспорт Перо. Иранец объяснил, что летит особо важная персона, и попросил оформить прохождение паспортного контроля заранее. Служащий за стойкой угодливо заглянул в папку с непришитыми листами бумаги, содержавшими стоп-лист, и сказал, что для мистера Перо проблем не будет. Галлахер вернулся с хорошими новостями.

Тем не менее тревога Перо не проходила. Если они хотят задержать его, у них хватит ума соврать Галлахеру.

Дружелюбный Билл Гейден, президент «ЭДС Уорлд», прилетал, чтобы принять на себя руководство группой по переговорам. Гейден уже однажды улетал из Далласа в Тегеран, но возвратился в Париж, услышав о предупреждении Банни Флейшейкер относительно возможных будущих арестов. Теперь он, подобно Перо, решил рискнуть. По случайному совпадению его рейс прибывал, пока Перо еще ожидал вылета, и им представилась возможность поговорить. В своем чемодане Гейден вез восемь американских паспортов, принадлежавших руководящим сотрудникам «ЭДС», которые отдаленно смахивали на Пола или Билла.

Перо сказал:

– Я думал, мы обеспечим им поддельные паспорта. Разве вам не удалось найти лазейку?

– Конечно, мы нашли, – пустился в объяснения Гейден. – Если нужно срочно получить паспорт, вы привозите свои документы в здание суда в Далласе, они складывают все в конверт, и вы везете бумаги в Новый Орлеан, где выдают паспорт. Это всего-навсего обычный правительственный конверт, заклеенный клейкой лентой, так что можно вскрыть его на пути в Новый Орлеан, вынуть фотографии, заменить их фотографиями Пола и Билла, которые у нас имеются, вновь запечатать конверты – и привет! Вы получаете паспорта для Пола и Билла на фальшивые имена. Но это противозаконно.

– И что вы сделали вместо этого?

– Я сообщил всем эвакуированным, что мне нужны их паспорта, чтобы отгрузить их пожитки из Тегерана. Я собрал сто два паспорта и выбрал восемь самых подходящих. Я подделал письмо от кого-то в Штатах кому-то здесь в Тегеране, гласящее: «Вот паспорта, которые вы просили нас возвратить, чтобы вы могли вести дела с иммиграционной службой», – как раз для того, чтобы у меня был листок бумаги для показа, если меня спросят, за каким чертом я везу восемь паспортов.

– Если Пол и Билл используют эти паспорта для пересечения границы, они любым способом нарушают закон.

– Если нам удастся устроить это, мы пойдем на нарушение закона.

Перо кивнул:

– Разумно.

Объявили его рейс. Он попрощался с Гейденом и Тейлором, который доставил его в аэропорт и повез Гейдена в «Хайатт». Затем Перо отправился узнавать истинное положение дел в отношении стоп-листа.

Он прошел через выход «Только для пассажиров», где проверили его посадочный талон, и свернул по коридору к будке, где уплатил небольшую сумму в качестве аэродромного сбора. Затем Перо увидел справа ряд стоек для проверки паспортов.

Вот здесь-то и находится стоп-лист.

За одной из стоек стояла девушка, поглощенная чтением книжки в бумажной обложке. Перо подошел к ней. Он подал ей свой паспорт и желтый выездной бланк. Наверху бланка была написана его фамилия.

Девушка взяла желтый листок, открыла паспорт, проштамповала его, отдала обратно, даже не взглянув на владельца, и вновь погрузилась в чтение книги.

Перо пошел в зону вылета.

Рейс задерживался.

Он сел. Перо ерзал как на иголках. В любой момент девушка прервет чтение, или ей просто надоест, и начнет сверять стоп-лист с фамилиями на желтых листках. Затем, представил он, за ним придут – либо полиция, либо военные, либо следователи Дадгара – и отправят его в тюрьму, а Марго попадет в положение Рути или Эмили, не ведая, когда ей суждено вновь увидеть мужа.

Каждые несколько секунд он бросал взгляд на табло отлета, но там только красовалось слово: «ЗАДЕРЖИВАЕТСЯ».

Первый час Перо промучился на краешке стула.

Затем он стал чувствовать себя спокойнее. Если власти собираются схватить его, их органы так и поступят, и он ничего не сможет поделать. Перо принялся за чтение журнала. За следующий час он перечитал все, что у него было в «дипломате». Затем принялся разговаривать с человеком, сидевшим рядом с ним. Перо узнал, что мужчина этот был английским инженером, работавшим в Иране на проекте для большой британской компании. Собеседники поболтали некоторое время, затем обменялись журналами.

Через несколько часов, подумал Перо, я буду в прекрасном люксе отеля вместе с Марго – или в иранской тюрьме. Он выбросил эту мысль из головы.

Минуло обеденное время, потянулось послеполуденное. Ему начало казаться, что за ним не придут.

Рейс объявили наконец-то в шесть часов.

Перо встал. Если они придут за мной сейчас…

Он присоединился к толпе и приблизился к выходу. Там проверяли на безопасность. Его обыскали и жестом предложили идти дальше.

Я почти улизнул от них, подумал он, поднимаясь на борт самолета. Перо уселся между двумя толстяками в эконом-классе – это был рейс эконом-класса. Похоже, мне это удалось, мелькнуло у него в голове.

Двери закрылись, и самолет начал движение.

Он выехал на взлетную полосу и набрал скорость.

Самолет взлетел.

Ему удалось сбежать!

Он всегда был везунчиком…

Его мысли вернулись к Марго. Жена относилась к этому кризису так же, как и к приключениям кампании по освобождению военнопленных: она понимала концепцию долга своего мужа и никогда не жаловалась. Вот почему Перо мог сосредоточиться на своем деле и отмести в сторону дурные мысли, которые дали бы оправдание бездействию. Ему явно повезло с женой. Перо подумал обо всех удачных событиях, которые произошли с ним на его пути: хорошие родители, поступление в военно-морскую академию, встреча с Марго, прекрасные дети, начало создания «ЭДС», обретение хороших сотрудников, работавших на него, отважных людей – вроде добровольцев, которых он оставил в Иране…

Перо суеверно размышлял, не отпущена ли человеку в его жизни некая определенная порция удачи. Он зримо видел свое счастье как песок в песочных часах, утекавший медленно, но неуклонно. Что случится, подумалось ему, когда весь он уйдет?

Самолет снижался в направлении Кувейта. Перо покинул воздушное пространство Ирана. Он осуществил свой побег.

Во время заправки самолета Перо подошел к открытой двери и постоял там, вдыхая свежий воздух и не обращая внимания на стюардессу, которая настаивала, чтобы он вернулся на свое место. По взлетной полосе гулял свежий ветер, и было отдохновением сбежать от двух толстяков-соседей. Стюардесса в конце концов сдалась и отправилась заниматься чем-то другим. Перо понаблюдал, как садится солнце. Удача, подумал он; интересно, сколько мне еще от нее осталось?..

Глава восьмая

I

Спасательная команда в Тегеране теперь состояла из Саймонса, Кобёрна, Поше, Скалли и Швибаха. Саймонс решил, что Булвэр, Дэвис и Джэксон в Тегеран не поедут. Замысел спасти Пола и Билла посредством лобовой атаки приказал долго жить, так что ему теперь не нужна была большая команда. Он послал Гленна Джэксона в Кувейт для изучения конечного пункта дороги в южном направлении из Ирана. Булвэр и Дэвис вернулись в Штаты в ожидании дальнейших указаний.

Маджид сообщил Кобёрну, что генерала Мохари, ведавшего тюрьмой Гаср, не так легко подкупить, но что две его дочери учатся в школе в Соединенных Штатах. Команда мимоходом обсудила замысел похищения девочек и принуждения Мохари содействовать побегу Пола и Билла, но этот замысел был отвергнут. (Перо пришел в ярость, когда узнал, что у них хватило ума обсуждать подобную идею.) Замысел тайного вывоза Пола и Билла в багажнике автомобиля был на некоторое время отложен до созревания.

В течение двух или трех дней они сосредоточились на том, что будут делать, если Пола и Билла выпустят под домашний арест. Разведчики отправились взглянуть на дома, в которых заключенные проживали до ареста. Похищение не составляло труда, если только Дадгар не поместит Пола и Билла под надзор. Они решили, что команда воспользуется двумя автомобилями. Первый заберет Пола и Билла. Во втором, следующем на некотором расстоянии, будут сидеть Скалли и Швибах, на которых будет возложена ответственность за устранение любого, кто попытается сесть на хвост первому автомобилю. Убойному дуэту вновь надлежало прибегнуть к кровопролитию.

Они решили, что оба автомобиля будут поддерживать связь с помощью коротковолнового передатчика. Кобёрн позвонил Мерву Стофферу в Даллас и заказал нужное оборудование. Булвэр доставит передатчики в Лондон: Швибах и Скалли отправятся в Лондон для встречи с ним и заберут их. Во время пребывания в Лондоне, убойный дуэт попытается раздобыть хорошие карты Ирана для использования при побеге из страны, если команде придется уходить по сухопутному маршруту. (В Тегеране было невозможно найти приемлемые карты страны, как в более счастливые времена разузнал «Джип-клуб»: Гейден сказал, что персидские карты были составлены по принципу «поверни налево у дохлой лошади».)

Саймонс хотел также подготовиться и к третьему варианту – на тот случай, если Пол и Билл будут освобождены толпой, штурмующей тюрьму. Что будет делать команда, когда события примут такой оборот? Кобёрн постоянно следил за положением дел в городе, обзванивая знакомых в военной разведке США и нескольких надежных иранских сотрудников: если на тюрьму пойдут приступом, он будет об этом извещен. Что тогда? Кому-то придется искать Пола и Билла и доставить их в безопасное место. Но кучка американцев, появляющихся в гуще бунта, напрашивалась на неприятности: Пол и Билл окажутся в большей безопасности, смешавшись с толпой разбегающихся заключенных. Саймонс приказал Кобёрну поговорить с Полом об этой возможности при следующем посещении тюрьмы и проинструктировать его, чтобы они направились в отель «Хайатт».

Однако можно будет послать какого-нибудь иранца поискать Пола и Билла во время бунта. Саймонс попросил Кобёрна порекомендовать иранского сотрудника «ЭДС», который действительно хорошо знал город.

Кобёрну немедленно пришел на ум Рашид.

Он был смуглым, довольно приятной внешности двадцатитрехлетним молодым человеком из состоятельной тегеранской семьи. Рашид закончил курс обучения в «ЭДС» для системных инженеров. Он был неглуп, находчив и обладал неотразимым обаянием. Кобёрн припомнил последний раз, когда Рашид продемонстрировал свой талант к импровизации. Сотрудники Министерства здравоохранения, участвовавшие в частичной забастовке, отказались вводить данные для системы платежной ведомости, но Рашид собрал вместе все входные данные, отвез их в «Банк Омран», уговорил кого-то выполнить введение данных, затем прогнал программу на компьютере министерства. Недостаток Рашида заключался в том, что за ним был нужен глаз да глаз, потому что этот молодой человек никогда ни с кем не советовался перед претворением в жизнь своих замыслов, не укладывавшихся в рамки обыденной действительности. Введение данных таким образом, каким он провернул это дельце, означало штрейкбрехерство и могло повлечь за собой большие неприятности для «ЭДС» – действительно, когда Билл услышал об этом, он испытал больше волнения, нежели удовлетворения от улаженной проблемы. Рашид был легко возбудимым и импульсивным, по-английски говорил неважно, так что у него была сильная склонность рвануть на выполнение своих отчаянных замыслов, не сказав никому ни слова, – склонность, которая чрезвычайно нервировала его начальников. Он всегда выходил сухим из воды. Молодой человек мог любому заморочить голову по любому поводу. В аэропорту, встречая людей или провожая их, Рашид всегда ухитрялся проходить через все барьеры под вывеской «Только для пассажиров», хотя никогда не предъявлял ни посадочного талона, ни билета, ни паспорта. Кобёрн хорошо знал его и благосклонно относился к молодому человеку, несколько раз даже приглашал его к себе домой на ужин. Кобёрн также полностью доверял ему, в особенности со времен забастовки, когда Рашид являлся одним из информаторов Кобёрна среди враждебно настроенных иранских служащих.

Однако Саймонс не собирался доверять Рашиду просто на основании слов Кобёрна. Точно так же, как полковник настоял на предварительной встрече с Кином Тейлором перед раскрытием ему секрета, он равным образом хотел поговорить с Рашидом.

И Кобёрн устроил эту встречу.

* * *

Когда Рашиду было восемь лет, он хотел стать президентом Соединенных Штатов.

В двадцать три года он понял, что ему никогда не стать президентом, но он все еще хотел поехать в Америку, и его билетом должна была стать «ЭДС». Рашид знал, что обладает всеми качествами, чтобы стать крупным бизнесменом. Он изучал психологию человека, и ему понадобилось совсем немного времени, чтобы понять ментальность сотрудников «ЭДС». Им нужны были результаты, а не отговорки. Если вам давали задание, всегда лучше было сделать немного больше того, чего от вас ждут. Если по какой-либо причине задание было сложным или даже невозможным, лучше всего было не говорить об этом: в корпорации не нравилось, когда люди скулили по поводу проблем. Ни в коем случае не следовало говорить: «Я не могу сделать этого потому, что…» Надо было всегда говорить: «Пока что я сделал вот это, а над этой проблемой работаю как раз сейчас…» Получилось так, что подобный подход прекрасно устраивал Рашида. Он сделал себя полезным для «ЭДС» и знал, что компания ценит его услуги.

Самым выдающимся его достижением была установка компьютерных терминалов в офисах, где иранский персонал был настроен подозрительно и враждебно. Это сопротивление было столь велико, что Пэту Скалли удавалось устанавливать не более двух штук в месяц. Рашид же ухитрился установить оставшиеся восемнадцать за два месяца. Он планировал сыграть на этом. Рашид сочинил письмо Россу Перо, который – как он понимал – был главой «ЭДС», с просьбой разрешить ему завершить обучение в Далласе. Он был намерен просить всех менеджеров «ЭДС» в Далласе подписать это письмо. Но события опередили его: большинство менеджеров были эвакуированы, а «ЭДС» в Иране развалилась. Рашид так и не отправил это письмо. Так что он решил придумать что-нибудь еще.

Для Рашида не было ничего невозможного. Молодой человек мог добиться чего угодно. Его даже демобилизовали из армии. В то время, когда тысячи молодых иранцев из среднего класса тратили целые состояния на взятки во избежание службы в армии, Рашид, после нескольких месяцев пребывания под ружьем, убедил докторов, что он неизлечимо страдает от судорог. Его товарищи и офицеры-начальники знали, что новобранец здоров как бык, но каждый раз при виде врача у него непроизвольно начинались судороги. Он проходил медицинские комиссии, где его часами терзали судороги, – совершенно изматывающее дело, как он обнаружил. Наконец многие доктора подтвердили его заболевание, и ему выдали заключение на комиссование. Это выглядело умопомрачительно, смехотворно, невозможно, но сотворение невозможного было для Рашида обычным делом.

Так что он знал, что поедет в Америку. Ему еще не было известно, каким именно образом, но осторожное и тщательное планирование – это не про него. Рашид был человеком, действовавшим по обстоятельствам, импровизатором, хватавшимся за любую возможность, подвернувшуюся под руку. Его шанс еще улыбнется ему, и уж он его не упустит.

Мистер Саймонс заинтересовал его. Он не был похож на других менеджеров «ЭДС». Им всем было за тридцать или за сорок, а Саймонс приближался к шестидесяти. Его длинные волосы, седые усы и крупный нос выглядели более иранскими, нежели американскими. Наконец он не выкладывал напрямую то, что было у него на уме. Люди типа Скалли и Кобёрна имели обыкновение говорить:

– Положение сложилось вот таким образом, а вот это – то, что я хотел бы, чтобы вы сделали к завтрашнему утру…

Саймонс просто сказал:

«Пойдем прогуляемся».

Они бродили по улицам Тегерана. Рашид обнаружил, что говорит о своей семье, о своей работе на «ЭДС» и взглядах на психологию человеческого существа. До их слуха доносилась непрерывная стрельба, а улицы кишели маршировавшими и распевавшими людьми. Они видели повсюду следы разрушения от прошлых столкновений, перевернутые автомобили и выгоревшие здания.

– Марксисты разбивают дорогие автомобили, а мусульмане громят магазины с алкогольными напитками, – сообщил Рашид Саймонсу.

– Почему так? – полюбопытствовал Саймонс.

– Для иранцев пришло время проявить себя, воплотить свои замыслы в жизнь и завоевать свободу.

Они оказались на площади Гаср, перед тюрьмой. Рашид пояснил:

– В этих тюрьмах много иранцев просто потому, что они требовали свободы.

Саймонс указал на женщин в чадрах:

– Что они здесь делают?

– Их мужья и сыновья несправедливо содержатся в заключении, поэтому они собираются здесь, вопя истошными голосами и рыдая перед охранниками, чтобы те выпустили арестантов.

Саймонс вздохнул:

– Ну, мне кажется, я испытываю в отношении Пола и Билла те же самые чувства, что и эти женщины по поводу своих мужчин.

– Да, и я тоже, я очень беспокоюсь о Поле и Билле.

– А что ты делаешь для них? – спросил Саймонс.

Рашид был захвачен врасплох.

– Я делаю все, что могу, чтобы помочь моим американским друзьям, – сказал он. Ему пришли на ум собаки и кошки. Одной из его задач в этот момент было заботиться о всех домашних животных, которых оставили эвакуированные сотрудники «ЭДС», включая четырех собак и двенадцать кошек. У Рашида никогда не было домашних животных, и он представления не имел, как обращаться с крупными агрессивными собаками. Каждый раз, когда ему приходилось навещать квартиру, в которую для кормления собрали всех собак, он был вынужден нанимать на улице двух-трех человек, чтобы те удерживали животных. Рашид дважды вывозил их всех в аэропорт в клетках, прослышав, что вылетает рейс, который сможет принять их всех, но оба раза этот рейс отменяли. Он думал рассказать Саймонсу об этом, но каким-то образом понимал, что эта деятельность не произведет на него должного впечатления.

Саймонс что-то задумал, пронеслась мысль в голове Рашида, и это не имело отношения к бизнесу. Саймонс произвел на него впечатление умудренного опытом человека – это можно было понять, просто взглянув на его лицо. Рашид не верил в опыт. Он верил в быстрое обучение. Революция, а не эволюция. Ему нравилось срезать углы и повороты, идти напрямую, нравилось ускоренное развитие событий и нагнетатели в двигателе. Саймонс был другим. Ему было присуще терпение, и Рашид, анализируя психологию Саймонса, предположил, что это терпение проистекает от сильной воли. Когда он будет готов, подумал Рашид, он даст мне знать, чего от меня хочет.

– Знаешь ли ты что-нибудь о Французской революции? – спросил Саймонс.

– Немного.

– Это место напоминает мне Бастилию – символ угнетения.

Хорошее сравнение, подумал Рашид.

Саймонс продолжил:

– Французские революционеры взяли Бастилию штурмом и выпустили всех заключенных.

– Я думаю, что здесь произойдет то же самое. По крайней мере, это возможно.

Саймонс кивнул головой:

– Если это случится, кто-то должен быть здесь, чтобы позаботиться о Поле и Билле.

«Обязательно. Это буду я», – подумал Рашид.

Они стояли вместе на площади Гаср, глядя на высокие стены, огромные ворота и причитавших женщин в черных одеждах. Рашид вспомнил принцип: всегда делай немного больше, чем «ЭДС» от тебя требует. Что, если толпы проигнорируют тюрьму Гаср? Возможно, ему следует позаботиться о том, чтобы этого не случилось. Толпа была, собственно говоря, всего-навсего скопищем людей вроде Рашида – молодых недовольных иранцев, которые хотели изменить свою жизнь. Он мог не просто присоединиться к толпе – он мог возглавить ее. Он мог возглавить наступление на тюрьму. Он, Рашид, мог спасти Пола и Билла.

Для него не было ничего невозможного.

II

Кобёрн не знал всего, что происходило в этот момент в голове Саймонса. Он не был осведомлен о разговорах полковника с Перо и Рашидом, а Саймонс ни с кем не делился информацией. Из того, что было известно Кобёрну, – три возможности – вывоз в багажнике автомобиля, перевод под домашний арест и похищение и штурм Бастилии – все выглядело довольно-таки туманно. Более того, Саймонс не предпринимал ничего, чтобы это произошло, но, казалось, был вполне доволен сидеть в доме Дворанчика, все более детально обсуждая варианты. Однако это никоим образом не беспокоило Кобёрна. Во всяком случае, он был оптимистом и, подобно Россу Перо, считал, что не было смысла порицать крупнейшего на свете эксперта по спасению.

В то время как все три возможности потихоньку дозревали, Саймонс сосредоточился на путях выезда из Ирана – той проблеме, о которой Кобёрн думал не иначе как «улизнуть тайком».

Кобёрн искал пути организовать вылет Пола и Билла. Он совал свой нос в склады в аэропорту, обдумывая идею отправить Пола и Билла под видом груза. Он разговаривал со служащими в различных авиакомпаниях, пытаясь наладить контакты. В конце концов у него состоялось несколько встреч с начальником службы безопасности «Пан Американ», причем Кобёрн посвятил его во все, за исключением имен Пола и Билла. Они разговаривали о том, как протащить двух беглецов на рейс по расписанию в форме членов летной команды «Пан Американ». Начальник службы безопасности хотел оказать помощь, но ответственность авиакомпании в конце концов оказалась непреодолимой проблемой. Затем Кобёрн подумывал о краже вертолета. Он произвел разведку в районе вертолетной базы на юге города и пришел к выводу, что кража возможна. Но, учитывая хаос, царивший среди иранских военных, он подозревал, что за этим летательным аппаратом не было должного ухода, к тому же ни для кого не составляло секрета, что существовал дефицит запчастей. Затем, опять-таки, некоторые из летательных аппаратов могли быть заправлены загрязненным горючим.

Он довел все это до сведения Саймонса. Полковник уже испытывал недоверие к аэропортам, а подводные камни, обнаруженные Кобёрном, утвердили его в этих предубеждениях. Вокруг аэропортов всегда кишели полицейские и военные; если что-нибудь пойдет не так, скрыться не представлялось возможным – аэропорты были спроектированы таким образом, чтобы помешать проникновению людей туда, где их нахождение не предусмотрено; в аэропорту вы всегда отдавали себя в руки других. Более того, в такой ситуации вашими худшими врагами могли оказаться сами беглецы: им следовало быть чрезвычайно хладнокровными. Кобёрн считал, что Пол и Билл обладали достаточной отвагой, чтобы пройти через нечто подобное, но не было смысла говорить об этом полковнику: Саймонс всегда должен был произвести собственную оценку характера человека, а ему не доводилось встречаться с Полом или Биллом.

Итак, в конце концов, команда сосредоточилась на вывозе по автомобильной дороге.

Набралось шесть вариантов.

На севере находился СССР, отнюдь не гостеприимная страна. К востоку располагался Афганистан, равным образом негостеприимный, и Пакистан, чья граница отстояла слишком далеко – почти за тысячу миль, по большей части проходящая по пустыне. На юге находился Персидский залив с дружественным Кувейтом, всего за пятьдесят или сто миль водным путем. Это выглядело обещающе. На западе лежал недружественный Ирак; на северо-западе – дружественная Турция.

Кувейт и Турция были местами назначения, к которым они отнеслись наиболее благосклонно.

Саймонс попросил Кобёрна найти надежного иранского служащего компании, чтобы проехать до самого Персидского залива с целью разведать, является ли путь проезжим, а местность – мирной. Кобёрн обратился по этому поводу к Мотоциклисту, получившему эту кличку потому, что он носился по Тегерану на мотоцикле. Системный инженер-стажер вроде Рашида, Мотоциклист, примерно двадцати пяти лет от роду, был невысок ростом и являл собой самого настоящего лихача. Он обучался английскому языку в школе в Калифорнии и мог болтать с каким угодно местным американским выговором – южным, пуэрториканским, любым. «ЭДС» приняла его на работу, невзирая на отсутствие степени, присуждаемой по результатам обучения в колледже. Дело в том, что он набирал примечательно высокое количество баллов в тестах на проверку способностей. Когда иранские сотрудники «ЭДС» устроили забастовку, Мотоциклист удивил всех, неистово порицая своих коллег и высказываясь в пользу работодателей. Он не делал секрета из своих проамериканских настроений, однако же Кобёрн был совершенно уверен в том, что Мотоциклист связан с революционерами. Однажды он попросил у Кина Тейлора автомобиль. Тейлор предоставил таковой в его распоряжение. На следующий день он попросил еще один. Тейлор оказал ему такую любезность. Однако же Мотоциклист всегда разъезжал на своем мотоцикле. Тейлор и Кобёрн были стопроцентно уверены, что эти автомобили были взяты для революционеров. Им это было безразлично: главное, что Мотоциклист теперь оказался в долгу перед ними.

Таким образом, в оплату за оказанные в прошлом любезности Мотоциклист поехал к Персидскому заливу.

Молодой человек вернулся несколькими днями позже и сообщил, что нет ничего невозможного, если у вас есть деньги. Можно было добраться до залива и купить или арендовать катер.

Но он не имел представления о том, что произойдет, если вы высадитесь в Кувейте.

На этот вопрос ответил Гленн Джэксон.

* * *

Являясь охотником и баптистом, Гленн Джэксон был еще и ракетчиком. Сочетание первоклассных математических мозгов и способности сохранять спокойствие в стрессовой ситуации привели его в отдел контроля полетов Центра управления полетами НАСА в Хьюстоне в качестве диспетчера полетов. Его задачей было проектировать и управлять компьютерными программами, которые рассчитывают траектории для маневрирования в полете.

Невозмутимость Джэксона была самым жестким образом испытана в день Рождества 1968 года во время последнего полета, над которым он работал – облет Луны. Когда летательный аппарат вышел из-за Луны, астронавт Джим Ловелл снял показания приборов, обозначил данные, которые показывали Джэксону, насколько летательный аппарат был близок к его запланированному курсу. Джэксон перепугался: данные вышли далеко за пределы приемлемых границ погрешности. Джэксон потребовал, чтобы оператор связи космической службы попросил астронавта вновь снять эти показания для двойной проверки. Затем он заявил руководителю полета, что, если эти данные были подлинными, трем астронавтам грозила неминуемая смерть, ибо в наличии не было достаточного количества горючего для корректировки такого огромного отклонения.

Джэксон попросил Ловелла снять показания приборов в третий раз, сверхтщательно. Они оказались точно такими же. Затем Ловелл заявил:

– Ох, погодите минутку, я неправильно их снимаю…

Когда были получены настоящие показания, оказалось, что маневр был близок к идеальному.

Все это было так далеко от налета на тюрьму.

Однако дело все больше выглядело так, что Джэксону никогда не выпадет шанс совершить нападение на тюрьму. Он в течение недели несколько охладил свой пыл, когда получил от Саймонса указание отправиться в Кувейт через Даллас.

Он вылетел в Кувейт и поселился в доме Боба Янга. Янг убыл в Тегеран, чтобы оказать содействие команде по переговорам, а его жена Крис и новорожденный ребенок находились в Штатах на отдыхе. Джэксон сказал Мэллою Джонсу, который в отсутствие Янга исполнял обязанности управляющего филиалом в данной стране, что прибыл оказать помощь по первичному технико-экономическому обоснованию, подготавливаемому «ЭДС» для Центрального банка Кувейта. Он проделал кое-какую работу в подтверждение своей легенды, а затем начал осматриваться.

Джэксон провел некоторое время в аэропорту, наблюдая за чиновниками иммиграционной службы. Как ему удалось вскоре выяснить, вели они себя чрезвычайно жестко. В Кувейт прилетали сотни иранцев без паспортов: на них надевали наручники и выпроваживали обратно следующим рейсом. Джэксон сделал вывод, что Пол и Билл никоим образом не могут лететь в Кувейт.

Если предположить, что они могут приплыть на лодке, позволят ли им позднее уехать без паспортов? Джэксон пошел на встречу с американским консулом, заявив, что один из его детей потерял паспорт, и спросил, какова процедура его замены. В ходе длинной и сбивчивой беседы консул открыл ему, что у кувейтцев был способ проверки при выдаче выездной визы, въехал ли этот человек в страну на законных основаниях.

Это представляло собой проблему, но, возможно, не столь уж неразрешимую: едва оказавшись в Кувейте, Пол и Билл будут защищены от опасности со стороны Дадгара, и, определенно, посольство США вернет им их паспорта. Главный вопрос был таков: если предположить, что беглецы смогут достигнуть юга Ирана и отплыть на небольшой лодке, удастся ли им сойти незамеченными на берег Кувейта? Джэксон проехал шестьдесят миль по побережью Кувейта, от границы с Ираком на севере до границы с Саудовской Аравией на юге. Он провел много часов на пляжах, собирая зимой морские раковины. Как ему сказали, обычно патрулирование побережья было весьма поверхностным. Но исход из Ирана изменил все. Появились тысячи иранцев, которые стремились покинуть свою страну почти так же отчаянно, как Пол и Билл, и эти иранцы, подобно Саймонсу, могли взглянуть на карту и возложить свои упования на Персидский залив к югу, на границу с дружественным Кувейтом, расположенным как раз за водной преградой. Береговая охрана Кувейта прекрасно осознавала все это. Куда бы ни посмотрел Джэксон, он видел в открытом море по меньшей мере один патрульный катер. И они, похоже, останавливали все небольшие плавсредства.

Прогноз был безрадостным. Джэксон позвонил Мерву Стофферу в Даллас и сообщил, что выезд через Кувейт невозможен.

* * *

Оставалась одна Турция.

Саймонс с самого начала отдавал предпочтение Турции. Путь туда был короче, нежели в Кувейт. Более того, Саймонс знал Турцию. Он служил там в пятидесятых годах, выполняя часть программы американской военной помощи по обучению турецкой армии. Он даже немного говорил на их языке.

Так что он послал Ралфа Булвэра в Стамбул.

Ралф Булвэр вырос в барах. Его отец, Бенджамин Рассел Булвэр, был крутым и независимым чернокожим, который имел целую вереницу небольших дел: продовольственный магазин, собственный жилой дом, торговлю запрещенным к продаже товаром, но по большей части бары. Теория воспитания детей Бена Булвэра заключалась в том, что, если он знал, где находятся его отпрыски, ему было известно, чем они занимаются, так что ему приходилось держать своих сынишек под присмотром, по большей части в баре. Такое детство было не бог весть каким, и у Ралфа возникло чувство, что он всю свою жизнь был взрослым.

Он понял, что отличается от других мальчиков его возраста, когда пошел в колледж и обнаружил, что его однокашники с ума сходят по азартным играм, выпивке и женщинам. Ему уже было все известно об азартных играх, пьяницах и проститутках. Ралф бросил колледж и вступил в военно-воздушные силы.

За девять лет службы в военно-воздушных силах он никогда не нюхал пороху, и, тогда как в целом его это радовало, Булвэра не покидала мысль, обладает ли он тем, что требуется для участия в войне с боевыми действиями. Ралф счел, что спасение Пола и Билла может предоставить ему шанс узнать это, но Саймонс отправил его из Парижа обратно в Даллас. Похоже было на то, что они опять будут представлять собой наземную команду. Затем поступил новый приказ.

Он был передан через Мерва Стоффера, правой руки Перо, который теперь стал связующим звеном между Саймонсом и разбросанной спасательной командой. Стоффер отправился в магазин радиоаппаратуры и купил шесть пятиканальных дуплексных радиопередатчиков, десять зарядных устройств, запас батареек и приспособление для управления радиопередатчиками с прикуривателя для сигарет на приборной панели. Он передал это оборудование Булвэру и приказал ему встретиться со Скалли и Швибахом в Лондоне перед вылетом в Стамбул.

Стоффер также снабдил его сорока тысячами долларов наличными на расходы, взятки и общие цели.

В ночь перед отъездом Булвэра жена устроила ему головомойку по поводу денег. Он взял тысячу долларов из банка, не известив ее, перед отъездом в Париж – Ралф предпочитал пользоваться наличными, – и Мэри впоследствии обнаружила, как мало осталось на их счете. Булвэр не хотел объяснять ей, почему он взял деньги и как потратил их. Мэри настаивала, что ей нужны деньги. Булвэра это не особо волновало: она оставалась с хорошими друзьями, и ему было известно, что о ней позаботятся. Но жена не принимала его отговорки и, как это часто случалось, когда та действительно хотела настоять на своем, муж решил ублаготворить ее. Ралф пошел в спальню, где оставил коробку с радиопередатчиками и сорока тысячами долларов и отсчитал пятьсот. Мэри вошла, когда он занимался этим, и увидела, что было в коробке.

Булвэр дал ей пятьсот долларов и спросил:

– Ты продержишься с этим?

– Да, – подтвердила жена.

Она бросила взгляд на коробку, затем перевела его на своего мужа.

– Я даже не собираюсь задавать вопросы, – бросила Мэри и вышла из комнаты.

На следующий день Булвэр улетел. Он встретился в Лондоне со Скалли и Швибахом, отдал им пять из шести радиопередатчиков и вылетел в Стамбул.

Из аэропорта он прямиком направился в контору турагента, господина Фиша.

Господин Фиш встретил его в офисе без перегородок, вмещавшем, помимо него, еще три или четыре человека.

– Меня зовут Ралф Булвэр, и я работаю на «ЭДС», – начал Булвэр. – Полагаю, вы знакомы с моими дочерьми, Стейси Элейн и Кисией Николь. – Эти девочки играли с дочерьми господина Фиша во время остановки эвакуированных в Стамбуле.

Господин Фиш был не особенно приветлив.

– Мне необходимо побеседовать с вами, – заявил Булвэр.

– Прекрасно, беседуйте.

Булвэр осмотрелся вокруг.

– Мне надо поговорить с вами с глазу на глаз.

– Почему?

– Вы поймете, когда я поговорю с вами.

– Это мои партнеры. У меня нет от них секретов.

Господин Фиш ставил Булвэру палки в колеса, и тот мог предположить почему. В первую очередь после всего того, что господин Фиш сделал во время эвакуации, Дон Норсворти дал ему на чай 150 долларов, что, с точки зрения Булвэра, было смехотворным. («Я не знал, что и делать! – сокрушался Норсворти. – Он выставил счет на двадцать шесть тысяч долларов. Сколько же мне было давать ему чаевых – десять процентов?»)

Во-вторых, Пэт Скалли попытался втюхать господину Фишу явно липовую историю о провозе контрабандой компьютерных лент в Иран. По предположению Булвэра, турагент не был ни дураком, ни преступником; и, безусловно, он отказался иметь что-либо общее с махинациями Скалли.

Теперь господин Фиш явно придерживался того мнения, что сотрудники «ЭДС» были (а) крохоборы и (б) опасные правонарушители-дилетанты.

Но турок был мелким бизнесменом. Булвэр прекрасно разбирался в повадках мелких бизнесменов – его отец был таковым. Они знали только два языка: разговор начистоту и деньги наличными на бочку. Деньги наличными решат проблему (а) и проблему разговора начистоту (б).

– О’кей, давайте начнем все сначала, – не отступал Булвэр. – Когда люди с «ЭДС» были здесь, вы на самом деле помогли им, прекрасно относились к детям и вообще многое для нас сделали. Когда эвакуированные уехали, произошло недоразумение, связанное с суммой оценки ваших трудов. Мы чрезвычайно смущены тем, что это не было улажено должным образом, и я обязан урегулировать эту задолженность.

– Это несущественный вопрос.

– Мы чрезвычайно сожалеем об этом, – промолвил Булвэр и вручил господину Фишу тысячу долларов стодолларовыми банкнотами.

В помещении воцарилась гробовая тишина.

– Итак, я собираюсь поселиться в «Шератоне», – сообщил Булвэр. – Возможно, мы побеседуем попозже.

– Я поеду с вами, – засуетился господин Фиш.

Он лично помог Булвэру заселиться в отель, удостоверился, что ему выделили хороший номер, затем согласился встретиться с ним за ужином в кафе отеля тем же вечером.

Господин Фиш является высококлассным пронырой, размышлял Булвэр, распаковывая свой багаж. Человек вынужден быть ловкачом, чтобы иметь то, что с виду выглядело весьма процветающим бизнесом в этой нищей стране. История с эвакуацией продемонстрировала, что у господина Фиша было достаточно предпринимательской сметки для дел большего размаха, нежели выписка авиабилетов и бронирование номеров в отеле. Судя по тому, как он лихо протащил весь багаж через таможню, у него имелись нужные связи для смазывания колесиков бюрократической машины. Господин Фиш также помог решить проблему приемного иранского младенца без паспорта. Ошибкой «ЭДС» было разгадать в нем проныру, но пренебречь тем фактом, что он был высококлассным пройдохой, – возможно, их обманула его невзрачная внешность: турок был весьма тучен и неряшливо одет. Булвэр, учившийся на прошлых ошибках, пришел к выводу, что договориться с господином Фишем можно.

Этим вечером за ужином Булвэр поведал ему, что хочет поехать на ирано-турецкую границу, чтобы встретить кое-каких людей, пересекающих ее.

Господин Фиш пришел в ужас.

– Вы не понимаете, – воскликнул он. – Это омерзительное место. Там живут курды и азербайджанцы – горцы, они совершенно не подчиняются никаким властям. Вы знаете, чем они там промышляют? Контрабандой, грабежом и убийствами. Лично я не осмелился бы и нос туда сунуть. Если вы, американец, отправитесь в эти места, вы не вернетесь обратно. Ни за что!

Булвэр счел, что его сотрапезник, возможно, преувеличивает.

– Я вынужден ехать туда, даже если это опасно, – заявил он. – Вот что, я могу купить здесь легкий самолет?

Господин Фиш покачал головой:

– В Турции частным лицам не разрешается иметь в собственности самолеты.

– Вертолет?

– То же самое.

– Хорошо, я могу зафрахтовать самолет?

– Это возможно. Вы можете зафрахтовать его туда, куда нет маршрутных рейсов.

– А в этот приграничный район есть рейсовые маршруты?

– Нет.

– Прекрасно.

– Однако фрахтование – дело настолько необычное, что вы наверняка привлечете внимание властей…

– У нас нет планов совершать нечто противозаконное. В то же самое время нам не нужны препоны в виде расследования. Так что давайте выберем вариант с фрахтом. Справьтесь о цене и наличии самолета, но воздержитесь от бронирования. Тем временем я хочу узнать побольше о поездке туда на автомобиле. Если вы не хотите сопровождать меня, что ж, пускай, но, может быть, вы найдете кого-нибудь, кто согласится на это.

– Я посмотрю, что можно сделать.

В течение последующих дней они встречались несколько раз. Первоначальная холодность турка улетучилась, и Булвэр почувствовал, что они становятся друзьями. Господин Фиш держал ухо востро и ясно излагал свои мысли. Хотя он не имел никакой склонности к правонарушениям, турок был готов преступить закон, если размер вознаграждения оправдывал такой риск, сделал вывод Булвэр. Ралф сам в некоторой степени не противился подобному подходу – он также при определенных обстоятельствах пошел бы на нарушение закона. Природа отнюдь не обделила господина Фиша сообразительностью в отношении выведывания тайн умело поставленными вопросами, и мало-помалу Булвэр рассказал ему всю историю. У Пола и Билла, возможно, не будет паспортов, признался он, но, очутившись в Турции, оба получат новые в ближайшем американском консульстве. У обоих также могут возникнуть определенные трудности с выездом из Ирана, сообщил Ралф, и ему надо было самому подготовиться к пересечению границы, возможно, в легком летательном аппарате, чтобы вывезти сотрудников корпорации. Ничто из всего этого так не тревожило господина Фиша, как замысел путешествовать по бандитской местности.

Однако несколькими днями позже он познакомил Булвэра с человеком, у которого была родня среди горных разбойников. Господин Фиш прошептал, что этот человек – преступник, да этот тип явно и выглядел таковым со своим шрамом на лице и глазками-бусинками. Он заявил, что может гарантировать Булвэру безопасный проход к границе и обратно, а в случае необходимости его родственники могут даже перевести американца через границу в Иран.

Булвэр позвонил в Даллас и изложил этот план Мерву Стофферу. Стоффер передал эту новость Кобёрну, закодировав ее; а Кобёрн довел до сведения Саймонса. Саймонс наложил свое вето. Если этот человек является преступником, сказал полковник, нам не стоит доверять ему.

У Булвэра это вызвало раздражение. Неужели Саймонс счел, что ему было легко найти этих людей? А если вы собираетесь путешествовать по бандитской местности, кто же другой, кроме разбойника, отправится сопровождать вас? Но Саймонс был шефом, и у Булвэра не оставалось другого выбора, кроме как попросить господина Фиша начать все с самого начала.

Тем временем Скалли и Швибах прилетели в Стамбул.

Убойный дуэт вылетел в самолете рейсом из Лондона в Тегеран через Копенгаген, когда иранцы вновь закрыли свой аэропорт, так что Скалли и Швибах присоединились к Булвэру в Стамбуле. Бросив якорь в отеле, они ждали дальнейших событий, и все трое испытывали неприятные последствия длительного пребывания в ограниченном пространстве. Швибах старался войти в роль «зеленого берета» и сделал попытку заставить их поддерживать форму с помощью пробежек вверх-вниз по лестницам отеля. Булвэр отважился на это один раз, а затем отказался от подобного занятия. Они уже потеряли всякое терпение в отношении Саймонса, Кобёрна и Поше, которые просиживали штаны в Тегеране и, по всей видимости, даже пальцем не пошевелили: почему эти парни не стараются приблизить события? Затем Саймонс отправил Скалли и Швибаха обратно в Штаты. Они оставили радиопередатчики у Булвэра.

Когда господину Фишу попались на глаза радиопередатчики, у него случился припадок. Он просветил Булвэра, что иметь радиопередатчик в Турции было в высшей степени преступно. Даже обычные транзисторные радиоприемники подлежали регистрации в правительственных ведомствах – из страха, что их детали могут быть использованы для сборки аппаратуры для террористов.

– Разве вам не понятно, насколько ваше поведение бросается в глаза? – укорял он Булвэра. – Вы названиваете на пару тысяч долларов каждую неделю и платите наличными. У вас нет здесь никакого бизнеса. Горничные, безусловно, видели радиопередатчики и болтали о них. Теперь вы наверняка находитесь под наблюдением. Забудьте о своих друзьях в Иране – в тюрьме окажетесь именно вы.

Булвэр согласился отделаться от радиопередатчиков. Паршивым в явно бесконечном терпении Саймонса было то, что дальнейшее промедление создавало новые проблемы. Теперь Скалли и Швибах не могли возвратиться в Иран, однако никто все еще не был обеспечен радиопередатчиками. Тем временем Саймонс продолжал твердить «нет» и другим вариантам. Господин Фиш указал, что есть два пункта перехода из Ирана в Турцию, один – в Серо, другой – в Барзагане. Саймонс выбрал Серо. Барзаган является более крупным и цивилизованным местечком, заметил господин Фиш: все будут там находиться в большей безопасности. Саймонс настоял на своем: «нет».

Был найден новый сопровождающий для доставки Булвэра к границе. У господина Фиша был коллега по бизнесу, чей зять служил в «Милли Истихбарат Тескилати», или МИТ, – турецкий аналог ЦРУ. Имя этого тайного агента было Илсман. Его удостоверение личности обеспечит для Булвэра защиту армии в разбойничьей местности. Без такого удостоверения, заверил господин Фиш, обычный гражданин подвергался опасности не только со стороны бандитов, но и турецкой армии.

Господин Фиш испытывал чрезвычайное беспокойство. По пути на встречу с Илсманом он заставил Булвэра пройти через весь обычный ритуал приемов рыцарей плаща и шпаги со сменой автомобилей и даже пересадкой на автобус на одном отрезке пути, будто бы стараясь отделаться от хвоста. Булвэр не видел необходимости во всем этом, если они действительно собирались навестить кристально честного гражданина, которому просто выпал жизненный жребий работать в разведывательной среде. Но Булвэр был иностранцем в чужой стране, вынужденным подчиняться и доверять господину Фишу.

Они в конце концов оказались в большом запущенном многоквартирном доме в незнакомой части города. Электричество было отключено, как и в Тегеране, так что у господина Фиша ушло некоторое время на то, чтобы найти в темноте нужную квартиру. Вначале он не мог добиться никакого ответа. В этот момент его попытка соблюсти тайну провалилась, ибо ему пришлось чуть ли не полчаса барабанить в дверь, а тем временем буквально все обитатели дома имели возможность как следует поглазеть на посетителей. Булвэр стоял там с ощущением белого человека, попавшего в Гарлем. В конце концов дверь отворила женщина, и они вошли внутрь.

Это была небольшая грязная квартира, набитая старомодной мебелью и тускло освещенная парой свечей. Илсман оказался невысоким мужчиной, возрастом примерно как Булвэр – лет тридцати пяти. Он давно не видел ступней своих ног – настолько был ожиревшим. Вид этого человека воскресил в памяти Булвэра стереотипный образ тучного полицейского сержанта в кинофильмах, в слишком тесной и пропитанной потом рубашке и скрученном галстуке, обмотанном вокруг места, где должна была бы располагаться его шея, если бы он обладал таковой.

Они сели, и, по предположению Булвэра, госпожа Илсман подала чай – как это было принято в Тегеране! Булвэр изложил свою проблему, господин Фиш переводил. Илсман весь исходил подозрением. Он подверг Булвэра перекрестному допросу о двух американцах-беглецах. Как мог Булвэр быть уверен в их невиновности? Почему у них не было паспортов? Что они привезут в Турцию? В конце концов он, казалось, убедился в том, что Булвэр откровенен с ним, и предложил доставить Пола и Билла от границы в Стамбул за восемь тысяч долларов, все включено.

Булвэр ломал голову, не разыгрывает ли Илсман комедию. Контрабандный ввоз американцев в страну был забавным времяпрепровождением для агента разведки. А если Илсман действительно был таковым, кто, в таком случае, по мнению господина Фиша, мог следовать за ним и Булвэром по городу?

Возможно, Илсман действовал по собственной инициативе. Восемь тысяч долларов были для Турции огромной суммой. Возможно, Илсман даже доложит своему начальству о том, что он делает. В конце концов Илсман мог рассчитать: если история Булвэра была подлинной, нет никакого вреда в оказании помощи; если же Булвэр лжет, наилучшим способом вызнать, что же он действительно задумал, было сопровождение его к границе.

Во всяком случае, в этот момент Илсман представлял собой наилучшее, что мог раздобыть Булвэр. Ралф согласился на названную цену, и Илсман открыл бутылку виски.

* * *

В то время как прочие члены спасательной команды нервничали в различных частях света, Саймонс и Кобёрн ехали в автомобиле по дороге из Тегерана к турецкой границе.

Слово «разведка» было девизом Саймонса, и он хотел ознакомиться с каждым дюймом маршрута побега перед тем, как отправиться в путь с Полом и Биллом. Много ли вооруженных стычек происходило в этой части страны? Каково было наличие полиции? Были ли дороги проезжими зимой? Работали ли станции бензозаправки?

На самом деле к Серо, выбранному им пункту пересечения границы, вели два пути. (Полковник предпочел Серо, поскольку он представлял собой редко используемый пункт погранперехода в крошечной деревушке, так что народа там было мало и граница должна охраняться слабо, тогда как Барзаган – альтернативный вариант, настоятельно рекомендуемый господином Фишем, – был более оживленным.) Ближайшим большим городом по соседству с Серо был Резайе. Прямо на пути из Тегерана в Резайе располагалось озеро Резайе длиной сто миль: вы были вынуждены объезжать его, либо в северном, либо в южном направлении. Северное направление протянулось через большие города, и дороги там были лучше. Поэтому Саймонс предпочел южный маршрут при условии, что дороги там были приемлемыми. Полковник принял решение, что в этой разведывательной поездке они проверят оба маршрута, северный по дороге к границе и южный на обратном пути.

Он счел, что наилучшим видом машины для этой поездки является «Рейнджровер». Теперь в Тегеране не было ни действующих представительств фирмы, ни магазинов продажи подержанных автомобилей, так что Саймонс дал задание Мотоциклисту найти два «Рейнджровера». Решение Мотоциклистом этой проблемы было характерно оригинальным. Он напечатал объявление с указанием номера своего телефона, гласившее: «Если вы хотите продать свой «Рейнджровер», позвоните по этому номеру». Затем молодой человек объехал город на своем мотоцикле и поместил объявление на «дворник» лобового стекла каждого припаркованного «Рейнджровера».

Он раздобыл два автомобиля по цене 20 000 каждый, а также купил инструменты и запчасти для всех видов ремонта, за исключением самого ответственного.

Саймонс и Кобёрн прихватили с собой двух иранцев: Маджида и его двоюродного брата, который был профессором сельскохозяйственного колледжа в Резайе. Этот профессор приехал в Тегеран, чтобы отправить свою супругу-американку и детей самолетом в Штаты: отвезти его обратно в Резайе было прикрытием Саймонса для этой поездки.

Они покинули Тегеран рано утром, с одной из 55-галлоновых канистр горючего Кина Тейлора в багажнике. Первые сто миль до Казвина тянулась современная скоростная автострада. После Казвина дорога стала двусторонней с асфальтово-щебеночным покрытием. Холмы по сторонам дороги были покрыты снегом, но сама дорога оставалась чистой. Если она окажется такой на всей ее протяженности, до границы, подумал Кобёрн, то мы за день туда доберемся.

Они остановились в Зенджане, за двести миль от Тегерана и на таком же расстоянии от Резайе, и побеседовали с местным начальником полиции, родственником профессора. (Кобёрн никогда так и не смог постичь семейные связи иранцев: похоже, они использовали понятие «двоюродный брат» весьма произвольно.) Эта часть страны была мирной, сообщил начальник полиции, если они столкнутся с какими-то проблемами, это наверняка произойдет в районе Тебриза.

Всю вторую половину дня они колесили по узким, но хорошим провинциальным дорогам. Еще через сто миль автомобили въехали в Тебриз. Там проходила демонстрация, но это было ничто по сравнению с тем, к чему их приучил Тегеран, и поэтому они чувствовали себя в достаточной безопасности, чтобы пройтись по базару.

По дороге Саймонс разговаривал с Маджидом и профессором. Это выглядело случайной болтовней, но теперь Кобёрну была известна технология Саймонса, и он знал, что полковник прощупывает этих двоих, решая, можно ли им доверять. Пока что перспектива выглядела неплохой, ибо Саймонс начал делать намеки на реальную цель путешествия.

Профессор сообщил, что население местности вокруг Тебриза было настроено прошахски, поэтому перед отъездом Саймонс установил на лобовое стекло фотографию шаха.

Первые признаки беды появились за несколько миль к северу от Тебриза, где их остановил дорожный блокпост. Это было любительское сооружение, просто два древесных ствола, положенных поперек дороги таким образом, чтобы автомобили могли объехать их, но не могли проехать на скорости. Охрана состояла из жителей деревни, вооруженных топорами и палками.

Маджид и профессор заговорили с крестьянами. Профессор показал свое университетское удостоверение и объяснил, что американцы являются научными работниками, приехавшими помочь ему с научно-исследовательским проектом. Ясно, подумал Кобёрн, что спасательной команде потребуется взять с собой иранца, когда и если они отправятся в путь с Полом и Биллом, дабы улаживать подобные ситуации.

Жители деревни пропустили их.

Немного позже Маджид остановился и помахал автомобилю, двигавшемуся в противоположном направлении. Профессор несколько минут поговорил с водителем этого автомобиля, затем сообщил, что следующий город, Кой, настроен антишахски. Саймонс убрал фотографию шаха с лобового стекла и заменил ее изображением аятоллы Хомейни. Далее они регулярно останавливали встречные автомобили и меняли фотографию в соответствии с местными политическими настроениями.

На окраине Коя располагался еще один блокпост.

Подобно первому, он имел самодеятельный вид и был укомплектован гражданскими лицами; но на сей раз оборванные мужчины и подростки, стоявшие за стволами деревьев, были вооружены ружьями.

Маджид остановил автомобиль, и все они вышли.

К ужасу Кобёрна, подросток нацелил на них оружие.

Кобёрн остолбенел.

Оружие было 9-миллиметровым пистолетом системы «Llama». Подростку на вид было лет шестнадцать. Возможно, раньше ему никогда не приходилось держать в руках оружие, подумал Кобёрн. Любители с оружием были опасны. Паренек вцепился в оружие так отчаянно, что косточки пальцев у него побелели.

Кобёрн перепугался. В него множество раз стреляли во Вьетнаме, но сейчас его больше пугала вероятность, что его прикончит чертова случайность.

– Русский, – сказал паренек. – Русский.

Он думает, что я – русский, мелькнуло в голове у Кобёрна.

Возможно, он подумал так из-за его рыжей бороды и маленькой шапочки из черной шерсти.

– Нет, американец, – возразил Кобёрн.

Паренек не спускал его с мушки прицела.

Кобёрн уставился на эти побелевшие косточки пальцев и подумал: «Уповаю на то, что этот подонок не чихнет».

Крестьяне обыскали Саймонса, Маджида и профессора. Кобёрн, не спускавший глаз с паренька, услышал слова Маджида: «Они ищут оружие». Их единственным оружием был небольшой перочинный ножик, который Кобёрн держал в футляре за спиной под рубашкой.

Крестьяне принялись обыскивать Кобёрна, и наконец паренек опустил свой пистолет.

Кобёрн вновь свободно вздохнул. Затем он стал гадать, что произойдет, когда они обнаружат нож.

Обыск не был дотошным, и ножа не нашли.

Стражи поверили в историю о научно-исследовательском проекте. «Они извиняются за обыск старика», – перевел Маджид. «Стариком» был Саймонс, который выглядел почти натуральным крестьянином-иранцем преклонных лет.

– Мы можем ехать, – добавил Маджид.

Они сели обратно в машину.

За Коем они повернули на юг, петляя по побережью верхнего конца озера, и въехали по западному берегу на окраину Резайе.

Профессор направлял их в город кружными путями, и они не наткнулись ни на один блокпост. Путешествие из Тегерана заняло у них двенадцать часов, и теперь они находились в часе езды от пункта пересечения границы в Серо.

Этим вечером они все поужинали – челла кебабом, иранским блюдом из риса и ягненка, – с квартирным хозяином профессора, который оказался сотрудником таможни. Маджид осторожно выведывал у него информацию и узнал, что на пограничном участке Серо очень небольшая оживленность.

Они провели ночь в доме профессора, трехэтажной вилле на окраине города.

Утром Маджид и профессор проехали до границы и обратно. Они сообщили, что блокпостов не было, а дорога безопасна. Затем Маджид отправился в город искать источники, в которых можно было закупить огнестрельное оружие, а Саймонс и Кобёрн поехали на границу.

Они увидели там небольшой пограничный пост всего с двумя часовыми. Пост состоял из таможенного склада, весовой установки для грузовиков и здания охраны. Дорога была перегорожена низко висящей цепью, натянутой между столбом с одной стороны и стеной дома охраны с другой. За цепью простиралось около двухсот ярдов нейтральной зоны, затем виднелся другой пограничный пост, поменьше, уже на турецкой стороне.

Они вылезли из автомобиля, чтобы осмотреться. Воздух был чистым и бодряще холодным. Саймонс указал на склон горы.

– Видите колею?

Кобёрн посмотрел в направлении пальца Саймонса. В снегу, недалеко за пограничным постом, виднелась колея, где небольшой караван пересек границу в дерзостной близости к часовым.

Саймонс вновь указал пальцем, на сей раз над их головами.

– Часовых легко нейтрализовать. – Кобёрн посмотрел вверх и увидел одинокий телефонный провод, протянувшийся вниз по холму от станции. Быстрое движение ножницами для разрезания проволоки – и часовые будут изолированы.

Они вдвоем спустились вниз по горе и вышли на боковую дорогу, всего-навсего грязную колею, уходившую в горы. Через милю или около того показалась небольшая деревушка, примерно дюжина домов, построенных из дерева или глиняных кирпичей. На ломаном турецком языке Саймонс спросил старосту. Появился мужчина средних лет в мешковатых штанах, жилете и головном уборе. Кобёрн прислушивался к разговору, ничего не понимая из того, что говорил Саймонс. Наконец полковник пожал руку старосты, и они удалились.

– О чем шла речь? – полюбопытствовал Кобёрн, когда они отошли подальше.

– Я сказал ему, что хочу пересечь границу ночью верхом на лошади с несколькими друзьями.

– И что он ответил?

– Сказал, что может устроить это.

– Откуда вы знаете, что люди именно в этом районе промышляют контрабандой?

– Посмотрите по сторонам, – велел ему Саймонс.

Кобёрн посмотрел на покрытые снегом голые склоны.

– И что вы увидели?

– Ничего.

– Верно. Здесь нет ни сельского хозяйства, ни промышленности. Чем, как вы думаете, люди зарабатывают себе на жизнь? Здесь все – контрабандисты.

Они вернулись в «Рейнджровер» и поехали обратно в Резайе. Тем вечером Саймонс объяснил свой план Кобёрну.

Саймонс, Кобёрн, Поше, Пол и Билл отправятся из Тегерана в Резайе на двух автомобилях. В качестве переводчиков они возьмут с собой Маджида и профессора. В Резайе сделают остановку в доме профессора. Вилла была идеальным местом: больше там никто не жил, здание располагалось в отдалении от прочих домов, и от него вел спокойный выезд из города. Между Тегераном и Резайе они будут ехать невооруженными: судя по тому, что произошло на блокпостах, оружие только накличет на них беду. Однако в Резайе будет куплено оружие. Маджид нашел в городе человека, который продаст им автоматы 12-миллиметрового калибра системы «Браунинг» по шесть тысяч долларов за штуку. Тот же самый человек может также обеспечить их пистолетами «Llama».

Кобёрн пересечет границу на законном основании в одном из «Рейнджроверов» и состыкуется с Булвэром, который будет ожидать их в автомобиле на турецкой стороне. Саймонс, Поше, Пол и Билл пересекут границу вместе с контрабандистами верхом на лошадях. (Вот почему им нужно было оружие: на тот случай, если контрабандисты решат «потерять» их в горах.) На другой стороне их встретят Кобёрн и Булвэр. Они все отправятся в ближайшее американское консульство и получат новые паспорта для Пола и Билла. Затем вся команда вылетит в Даллас.

«Хороший план», – подумал Кобёрн и теперь осознал, что Саймонс оказался прав, настаивая на Серо как пункте пересечения границы, ибо было бы трудно проскочить через границу в Барзагане, более цивилизованном, густо населенном районе.

На следующий день они вернулись в Тегеран. Странники пустились в дорогу поздно и проделали большую часть пути ночью, чтобы наверняка прибыть утром, когда закончится комендантский час. Они поехали южным маршрутом, пролегавшим через небольшой городок Мехабад. Дорога оказалась грязной, петляла в горах, а погода выпала самая паршивая, какую только можно себе представить: снег, лед и сильный ветер. Тем не менее все дороги оказались проходимыми, и Саймонс вознамерился использовать конкретно для побега скорее этот маршрут, нежели северный.

Если только побег когда-нибудь состоится.

III

Как-то вечером Саймонс явился в «Хайатт» и сказал Кину Тейлору, что ему к завтрашнему утру требуются двадцать пять тысяч долларов в иранских риалах.

Он не сказал зачем.

Тейлор получил двадцать пять тысяч сотенными купюрами от Гейдена, затем позвонил знакомому торговцу коврами в южной части города и согласовал обменный курс.

Шофер Тейлора Али ни за что не хотел везти его в центр города, в особенности по темноте, но после некоторых уговоров согласился.

Они зашли в магазин. Тейлор сел и выпил чаю с торговцем коврами. Зашли еще два иранца: одного представили как человека, который обменяет деньги Тейлора, другой был его охранником и имел бандитский вид.

Со времени телефонного звонка Тейлора, сказал торговец коврами, курс обмена радикально изменился – в пользу торговца, естественно.

– Я оскорблен! – сердито воскликнул Тейлор. – Я не собираюсь вести дела с вашими людьми!

– Это наилучший курс обмена, который вы можете получить, – уверил его торговец коврами.

– Черта с два!

– Для вас очень опасно находиться в этой части города с такими деньгами.

– Я не один, – соврал Тейлор. – Меня ожидают шестеро.

Он допил чай и встал. Затем медленно вышел из магазина и прыгнул в машину.

– Али, давай-ка убираться отсюда, да поскорее.

Они двинулись в путь в северном направлении. Тейлор велел Али ехать к другому торговцу коврами, иранскому еврею, имеющему магазин около дворца. Тот как раз запирал магазин, когда подъехал Тейлор.

– Мне надо поменять доллары на риалы, – заявил ему Тейлор.

– Приходите завтра, – ответил торговец.

– Нет, они нужны мне сегодня вечером.

– Сколько?

– Двадцать пять тысяч долларов.

– У меня столько нет.

– Они действительно нужны мне сегодня вечером.

– Зачем?

– Это связано с Полом и Биллом.

Торговец коврами кивнул головой. Он имел дело с несколькими людьми с «ЭДС» и знал, что Пол и Билл сидят в тюрьме.

– Посмотрю, что можно сделать.

Он позвонил из задней части магазина своему брату и вызвал его. Затем торговец открыл сейф и достал свои риалы. Он и Тейлор стояли там, пересчитывая деньги: торговец считал доллары, а Тейлор – риалы. Несколькими минутами позже вошел подросток с руками, полными риалов, и вывалил их на прилавок. Мальчишка сразу ушел, не сказав ни слова. Тейлор понял, что торговец коврами соскреб по сусекам всю наличность, которую мог найти.

На мотороллере подъехал молодой человек, припарковал его на улице и вошел с сумкой, полной риалов. Пока он находился в магазине, кто-то украл мотороллер. Молодой человек швырнул сумку и понесся за вором, вопя во все горло.

Тейлор продолжал считать.

Еще один день в революционном Тегеране.

* * *

Джон Хауэлл перерождался. С каждым прошедшим днем он становился немного менее честным американским адвокатом, в частности, начал смотреть на взяточничество с другой точки зрения.

Мехди, иранский бухгалтер, который время от времени выполнял работу для «ЭДС», объяснил ему положение дел следующим образом:

– В Иране многие вещи достигаются через дружбу. Существует несколько путей стать другом Дадгара. Что касается меня, я бы сидел у его дома каждый день, пока он не заговорит со мной. Другим способом стать его другом для меня было бы дать ему двести тысяч долларов. Если вы хотите, я могу устроить нечто подобное для вас.

Хауэлл обсудил это предложение с другими членами команды переговорщиков. Они предположили, что Мехди предлагает себя в качестве посредника для подкупа, как и Прохиндей. Но на сей раз Хауэлл не так быстро отверг идею коррупционной сделки ради свободы Пола и Билла.

Участники переговоров решили подыграть Мехди. Они смогут оказаться в состоянии вывести сделку на чистую воду и дискредитировать Дадгара. Другим вариантом было прийти к выводу, что эта сделка является надежной, и заплатить. В любом случае они хотели получить недвусмысленный знак от Дадгара, что его можно подкупить.

Хауэлл и Кин Тейлор провели ряд встреч с Мехди. Бухгалтер был таким же дерганым, как Прохиндей, и не позволял сотрудникам «ЭДС» навещать его офис в течение нормальных рабочих часов: он всегда встречался с ними рано утром или поздно вечером, в своем доме или в темных переулках. Хауэлл все теребил его на предмет безошибочного сигнала: Дадгар должен был прийти на встречу в старых носках или с галстуком, повернутым на спину. Мехди предлагал двусмысленные сигналы, такие, что Дадгар на переговорах начнет напирать на американцев. Однажды Дадгар действительно начал напирать на них, как и предсказывал Мехди, но это могло бы произойти в любом случае.

Дадгар был не единственным, кто задавал Хауэллу жару. Хауэлл разговаривал с Анджелой по телефону каждые четыре или пять дней, и она хотела знать, когда он вернется домой. Муж не мог утешить ее ничем определенным. Пол и Билл, естественно, требовали от него конкретных новостей, но его продвижение было столь медленным и неясным, что он не мог назвать им какие-то реальные сроки. Хауэлла такое положение угнетало. А когда Анджела начинала терзать его вопросами на эту же самую тему, ему приходилось подавлять в себе раздражение.

Затея Мехди окончилась ничем. Бухгалтер познакомил Хауэлла с адвокатом, уверявшим, что он близок к Дадгару. Этот адвокат не хотел взятки – всего лишь нормальный адвокатский гонорар. «ЭДС» наняла его, но на следующей встрече Дадгар заявил: «Никто не состоит в близких отношениях со мной. Если кто-то попытается внушить вам нечто иное, не верьте ему».

Хауэлл уж и не знал, как расценить все это. Неужели с самого начала что-то пошло не так? Или осторожность «ЭДС» напугала Дадгара настолько, что он не решался даже намекнуть на взятку? Адвокату так и не было суждено узнать это.

30 января Дадгар заявил Хауэллу, что его интересует Абулфатах Махви, иранский партнер «ЭДС». Хауэлл начал готовить досье о сделках «ЭДС» с Махви.

Теперь Хауэлл верил, что Пол и Билл оказались самыми настоящими коммерческими заложниками. Расследование Дадгаром коррупции могло быть подлинным, но теперь-то он знал, что Пол и Билл невиновны, поэтому, должно быть, удерживал их по приказу свыше. Первоначально иранцы хотели получить либо их обещанную компьютеризированную систему социального обеспечения, либо деньги обратно. Предоставление им их системы социального обеспечения означало пересмотр условий контракта, но новое правительство не было заинтересовано в пересмотре условий и в любом случае вряд ли оно надолго останется у власти, чтобы довести сделку до конца.

Если Дадгара нельзя подкупить, убедить в невиновности Пола и Билла или если его начальство не отдаст приказ выпустить их на основании нового контракта между «ЭДС» и министерством, для Хауэлла оставался один выход: уплатить залог. Усилия доктора Хоумана уменьшить сумму залога были потрачены впустую. Хауэлл теперь сосредоточился на способах перевода тринадцати миллионов долларов из Далласа в Тегеран.

Постепенно ему стало известно, что в Тегеране находится спасательная команда «ЭДС». Он был крайне удивлен тем, что глава американской корпорации прибегает к действиям такого рода. Это также вселило в него некоторые надежды, ибо, если он мог всего лишь вызволить Пола и Билла из тюрьмы, кто-то еще окажет помощь по вывозу их из Ирана.

* * *

Волнение привело Лиз Кобёрн буквально на грань помешательства.

Она сидела в автомобиле вместе с Тони Дворанчик и мужем Тони Биллом. Троица направлялась в ресторан «Ройял Токио». Заведение находилось на Гринвил-авеню, неподалеку от «Ресипиз», места, где Лиз и Тони пили дайкири с Мэри Скалли, и Мэри сокрушила Лиз словами:

– Полагаю, они все в Тегеране.

С этого момента Лиз пребывала в постоянном неподдельном ужасе.

Джей для нее был всем. Муж был «Капитаном Америка», он был «Суперменом», он был всей ее жизнью. Лиз не представляла себе, как может прожить без него. Мысль о том, что ей суждено потерять мужа, пугала ее до смерти.

Она постоянно звонила в Тегеран, но ей никак не удавалось связаться с ним. Лиз каждодневно докучала звонками Мерву Стофферу, допытываясь: «Когда Джей вернется домой? Здоров ли он? Вернется ли он живым?» Мерв пытался успокоить ее, но не мог ничего сообщить ей, и она требовала возможности поговорить с Россом Перо. Мерв обычно говорил ей, что это невозможно. Тогда Лиз звонила своей матери, разражалась рыданиями и выплескивала все свое беспокойство, страх и подавленность по телефону.

Супруги Дворанчик были чрезвычайно добры. Они пытались отвлечь ум потрясенной женщины от ее забот.

– Что вы делали сегодня? – спросил Тони.

– Ходила за покупками, – призналась Лиз.

– И вы купили что-нибудь?

– Да. – Лиз залилась слезами. – Купила черное платье. Потому что Джей не вернется.

* * *

В течение этих дней ожидания Джей Кобёрн узнал многое о Саймонсе.

Как-то Мерв Стоффер позвонил из Далласа с известием, что на телефоне ждет сын Саймонса Гарри, сильно обеспокоенный. Он позвонил в дом отца и поговорил с Полом Уокером, который присматривал за фермой. Уокер сказал, что о местонахождении Саймонса ему ничего не известно, и посоветовал сыну полковника позвонить Мерву Стофферу на «ЭДС». По словам Стоффера, Гарри на самом деле был встревожен. Саймонс позвонил сыну из Тегерана и успокоил его.

Саймонс поведал Кобёрну, что у Гарри в прошлом были кое-какие проблемы, но в душе он был отличным малым. Полковник говорил о сыне с какой-то сдержанной любовью. (Он ни разу не упомянул Брюса, и лишь намного позже до Кобёрна дошло, что у Саймонса два сына.)

Саймонс много говорил о своей покойной жене Люсиль и о том, как счастливы они были после выхода полковника в отставку. Кобёрн понял, что супруги были чрезвычайно близки в последние несколько лет, и, похоже, Саймонс сожалел, что ему понадобилось столько времени для осознания, насколько сильно он любил жену.

– Держитесь за свою половину, – посоветовал полковник Кобёрну. – Она – самый важный человек в вашей жизни.

Парадоксальным образом этот совет Саймонса оказал на Кобёрна противоположное действие. Он завидовал тому духовному слиянию, которое существовало между Саймонсом и Люсиль и которого он желал для себя, но был настолько уверен, что никогда не сможет достигнуть его с Лиз, что задавался вопросом, сможет ли кто-либо еще стать его истинным духовным спутником.

Как-то вечером Саймонс рассмеялся и сказал:

– Знаете, я не сделал бы этого для кого-то другого.

Это было характерное таинственное замечание Саймонса. Иногда, как стало известно Кобёрну, вы получали объяснение, иногда – нет. На этот раз Кобёрн получил объяснение: Саймонс рассказал ему, почему он чувствовал себя в долгу перед Россом Перо.

Последствия налета на Сон Тей оказались для Саймонса горьким опытом. Хотя налетчики не привезли обратно ни одного из американских военнопленных, это была отважная вылазка, и Саймонс ожидал, что американская публика будет думать так же. Более того, он приводил свои доводы в пользу передачи новостей о налете в прессу на встрече за завтраком у секретаря по вопросам обороны Мелвина Лэрда. «Это – идеально законная операция, – заявил он Лэрду. – Это – американские военнопленные. Это – нечто такое, что американцы традиционно делают для американцев, бога ради, чего мы здесь боимся?»

Он вскоре узнал, чего именно все боятся. Пресса и публика сочли налет провалом и очередной промашкой разведки. Заголовок во всю ширину газетной полосы на первой странице номера «Вашингтон пост» на следующий день гласил: «НАЛЕТ США ДЛЯ СПАСЕНИЯ ВОЕННОПЛЕННЫХ ПРОВАЛИЛСЯ». Когда сенатор Роберт Доул представил резолюцию, прославлявшую этот налет, и подчеркнул: «Некоторые из этих людей томились в заключении в течение пяти лет», – сенатор Кеннеди выкрикнул: «И они все еще находятся там!»

Саймонс отправился в Белый дом для получения от президента Никсона креста «За выдающиеся заслуги» за «исключительный героизм». Остальных участников налета должен был награждать секретарь по вопросам безопасности Лэрд. Саймонс пришел в негодование, когда узнал, что более половины его людей получат не более чем «Ленту армейской благодарности». Это было немногим лучше, чем «Ленточка за примерное поведение», и такая награда была известна среди солдат под презрительной кличкой «Салага». Вне себя от гнева он схватил телефонную трубку и попросил соединить его с начальником штаба сухопутных войск генералом Уэстморлендом. Его соединили с исполняющим обязанности, генералом Палмером. Саймонс поставил Палмера в известность о «Салаге» и заявил: «Генерал, я не хочу оскорблять сухопутные силы, но один из моих людей, похоже, намерен засунуть «Ленту армейской благодарности» в задницу мистеру Лэрду». Он добился своего. Лэрд произвел награждение четырьмя крестами «За выдающиеся заслуги», пятьюдесятью «Серебряными звездами», о «Салагах» не было и помину.

От налета на Сон Тей военнопленные обрели огромный моральный подъем (об операции они услышали от новых военнопленных). Существенным побочным воздействием этого налета было то, что лагеря военнопленных, где многих заключенных постоянно держали в одиночном заключении, были закрыты, а все американцы свезены в две большие тюрьмы, где просто не было места для содержания их по отдельности. Тем не менее мир навесил на налет ярлык провала, и Саймонс чувствовал, что в отношении его людей была совершена огромная несправедливость.

Это разочарование терзало его в течение нескольких лет, пока в какой-то уик-энд Росс Перо не устроил грандиозную вечеринку в Сан-Франциско, убедил сухопутные силы собрать участников налета на Сон Тей со всего мира и представил их военнопленным, которых они пытались спасти. В тот уик-энд, почувствовал Саймонс, его ребята получили наконец-то ту благодарность, которую заслуживали. И устроил все это именно Росс Перо.

– Вот почему я здесь, – объяснил Саймонс Кобёрну. – Даже и говорить нечего, что ни для кого другого я бы не пошел на это.

Кобёрн, думая о своем сыне Скотте, совершенно точно знал, что имел в виду Саймонс.

IV

22 января сотни молодых офицеров военно-воздушных сил подняли мятеж на базах в Дезфуле, Хамадане, Исфахане и Мешхеде, объявив себя преданными сторонниками аятоллы Хомейни.

Значимость этого события не была очевидной для советника по национальной безопасности Збигнева Бжезинского, который все еще ожидал, что иранские военные сокрушат иранскую революцию; то же самое можно было сказать о премьер-министре Шахпуре Бахтияре, который твердил о противодействии революционному вызову с использованием минимума силы; и о шахе, который, вместо того чтобы уехать в Соединенные Штаты, застрял в Египте, ожидая, что его призовут спасти страну в трудный час.

Среди людей, увидевших его значимость, были посол Уильям Салливен и генерал Аббас Гарабаги, начальник штаба вооруженных сил Ирана.

Салливен проинформировал Вашингтон, что идея прошахского контрпереворота принадлежала к сфере чистой фантазии, революция была обречена на успех, и Соединенным Штатам лучше было бы начать думать о том, каким образом они собираются сосуществовать с новым порядком. Посол получил резкую отповедь от Белого дома с намеком, что проявляет нелояльность президенту. Салливен решил подать в отставку, но жена отговорила его от этого шага: он несет ответственность перед тысячами американцев, все еще остававшихся в Иране, указала супруга, и едва ли может сейчас бросить их на произвол судьбы.

Генерал Гарабаги также подумывал об отставке. Он оказался в невозможном положении. Генерал принес клятву верности не парламенту или правительству Ирана, а лично шаху, но шах сбежал. Пока что Гарабаги придерживался мнения, что военные обязаны хранить верность конституции 1906 года, но на практике это имело небольшое значение. Теоретически военным следовало поддерживать правительство Бахтияра. Гарабаги несколько недель задавался вопросом, может ли он положиться на то, чтобы его солдаты повиновались приказам и сражались за Бахтияра против революционных сил. Бунт офицеров показывал, что не может. Он понимал то, чего не понимал Бжезинский, – что армия не была машиной, которую включают и выключают по желанию, но людским коллективом, разделявшим стремления, гнев и возрождающуюся религию страны. Солдаты хотели революции точно так же, как и гражданские лица. Гарабаги сделал вывод, что он больше не может управлять своими вооруженными силами, и решил уйти в отставку.

В тот день, когда он объявил о своем намерении сослуживцам-генералам, посла Уильяма Салливена вызвали в администрацию премьер-министра Бахтияра в шесть часов вечера. Салливен ранее слышал от генерала США, «Голландца» Хайзера, о намерении Гарабаги уйти в отставку и решил, что Бахтияр желает поговорить именно об этом.

Бахтияр жестом попросил Салливена сесть, промолвив с загадочной улыбкой: «Nous sommes trois». Мы будем втроем. Бахтияр всегда говорил с Салливеном по-французски.

Несколькими минутами позже появился генерал Гарабаги. Бахтияр заговорил о трудностях, которые возникнут в случае выхода генерала в отставку. Гарабаги начал отвечать на фарси, но Бахтияр заставил его отвечать по-французски. Когда генерал говорил, его рука теребила в кармане нечто похожее на конверт. Салливен предположил, что это было его прошение об отставке.

Пока оба иранца спорили по-французски, Бахтияр не переставал обращаться к американскому послу за поддержкой. В глубине души Салливен считал, что Гарабаги был совершенно прав, подавая в отставку, но в указаниях от Белого дома ему вменялось поощрять поддержку Бахтияра военными, так что он упорно приводил доводы, противоречившие его собственным убеждениям, что Гарабаги не следует уходить в отставку. После получасового спора генерал ушел, не подав прошения об отставке. Бахтияр рассыпался в благодарностях Салливену за его помощь. Салливен знал, что ничего хорошего из этого не выйдет.

24 января Бахтияр закрыл тегеранский аэропорт, чтобы предотвратить прибытие в Иран Хомейни. Это было все равно что открыть зонтик против приливной волны. 26 января солдаты в уличных стычках в Тегеране убили пятнадцать сторонников Хомейни. Двумя днями позже Бахтияр предложил выехать в Париж на переговоры с аятоллой. Для находящегося у власти премьер-министра предложение навестить мятежника в изгнании было невиданным признанием слабости, Хомейни и расценил его как таковое: он отказался разговаривать с ним, пока Бахтияр – для начала – не уйдет в отставку. 29 января тридцать пять человек погибли в результате стычек в Тегеране и пятьдесят – по всей стране. Гарабаги, обойдя своего премьер-министра, начал переговоры с бунтовщиками в Тегеране и дал согласие на возвращение аятоллы. 30 января Салливен приказал эвакуировать не представляющий существенной важности персонал посольства и всех членов семей. 1 февраля Хомейни вернулся на родину.

Его лайнер компании «Эр-Франс» приземлился в 9.15. Два миллиона иранцев вышли встречать его. В аэропорту аятолла сделал свое первое публичное заявление. «Я прошу Бога отсечь руки всем злонамеренным иностранцам и всем их пособникам».

Саймонс посмотрел на все это по телевизору, а затем сказал Кобёрну:

– Вот это как раз то, что надо. Народ собирается сделать это вместо нас. Толпа возьмет штурмом эту тюрьму.

Глава девятая

I

В полдень 5 февраля Джон Хауэлл был на грани того, чтобы добиться освобождения Пола и Билла из тюрьмы.

Дадгар заявил, что он примет залог в одной из трех форм: наличные, банковская гарантия или залоговое право на имущество. О наличности не могло быть и речи. Во-первых, любой, кто прилетел бы в Тегеран с 12 750 000 долларов в чемодане, никогда не добрался бы до кабинета Дадгара живым. Во-вторых, Дадгар может взять деньги и все равно удерживать Пола и Билла, либо увеличив залог, либо повторно арестовав их под каким-то новым предлогом. (Том Уолтер предложил подсунуть фальшивые банкноты, но никто не знал, где их взять.) На свет должен был появиться в наличии полноправный документ, который предоставлял в распоряжение Дадгара деньги и одновременно давал Полю и Биллу свободу. В Далласе Том Уолтер наконец-то нашел банк, изъявивший желание выдать аккредитив на сумму залога, но Хауэлл и Тейлор столкнулись с трудностями по поискам иранского банка, который принял бы его и выдал гарантию, требуемую Дадгаром. Тем временем боссу Хауэлла Тому Люсу пришел на ум третий способ, залоговое право на имущество, и он выступил с дикой и сумасбродной идеей: отдать в заклад посольство США в Тегеране в качестве обеспечения освобождения Пола и Билла.

Госдеп к этому времени смягчился, но не был готов пожертвовать своим посольством в Тегеране в качестве залога. Однако он был готов дать гарантию правительства Соединенных Штатов. Это само по себе было уникальным шагом: США бер